Джоуи Грасеффа

при участии Лоры Л.Салливан

Дети Эдема

Роман

Посвящается тем, чье воображение делает мир прекрасным: никогда не оставляйте мечтаний.

И моим читателям, превращающим мои мечтания в действительность.

* * *

Joey Graceffa

Children of Eden

Печатается с разрешения издательства Atria Books, An Imprint of Simon & Schuster, Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg

Copyright © 2016 by Joey Graceffa

Cover design © Krzysztof Iwanski 2016

© А. Анастасьев, перевод на русский язык, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

1

– Еще! Давай еще! – требую я, стуча кулаком по сверкающему металлу обеденного стола под открытым небом. Над нами мерцают звезды, пробиваясь сквозь густую дымку наночастиц, которая защищает нас от губительных воздействий при разрушенной атмосфере. Напротив, по другую сторону стола, мерцают глаза моего брата Эша.

– Жрецы говорят, Рауэн, что именно так предки и погубили нашу планету. «Еще, дай еще!» – вечно требовали они до того самого дня, когда ей оказалось нечего больше дать им и она умерла. – На его лице ухмылка. Я знаю, что он просто дразнится, но все-таки всегда замечаю, как Эш всем телом невольно содрогается при мысли о Гибели Природы. Он регулярно ходит в храм, часами простаивает там на коленях и страстно кается за деяния наших предков. Толку от этого мало. Воздушная оболочка Земли как была разрушенной, так и остается, мир мертв, а мы все еще живы только благодаря чуткому попечению и заботе Экопаноптикума. Никакими молитвами на этом свете больше не вырастить ни единого дерева. Земля ушла в небытие, а мы уцелели.

Я-то в храм никогда не ходила, ни разу. Возможно, если б ходила, то не рассуждала бы так цинично. Но с другой стороны, я ведь, собственно, нигде не была за все эти шестнадцать лет. По крайней мере, формально. Потому что меня, понимаете ли, не существует.

С таким же успехом я могла бы представлять собой плод воображения своего братца-близнеца. Если бы дело так и обстояло, думаю, он давно уже пошел бы домой и улегся спать. Плод воображения все же легче «стряхнуть» с себя, но я-то не такова, и Эш это знает. Я никогда не сдаюсь. Так что многолетняя привычка – ну и, конечно, мамины напоминания – заставляют его посвящать добрый кусок каждого божьего дня ответам на мои бесконечные вопросы.

Для несуществующей девочки я та еще надоеда. Во всяком случае, так постоянно твердит Эш.

Я лукаво улыбаюсь в лицо брату и снова повторяю:

– Давай еще!

Он медлит. Тогда я, выстрелив пружиной, наскакиваю на него и с размаху валю назад. Стул опрокидывается на толстый ковер из мха, который мама так бережно хранит и лелеет. Эш делает попытку технично откатиться в сторону, но роста мы с ним одинакового, а силы у меня, к его большому смущению, побольше.

– Ну, давай же! Рассказывай, – воплю я что есть мочи, придавливаю его своим весом и начинаю щекотать. Он вертится, извивается подо мной, и вот уже оба мы почти в истерике.

Но тут с веранды доносится ласковый голос мамы:

– Хватит, хва-тит! Хотите, чтобы соседи услышали?

И мы тут же умолкаем. Очень маловероятно, чтобы наш смех и визги проникли за высокую каменную стену вокруг нашего семейного жилого комплекса, но если все-таки проникнут, будет беда. Никто не должен знать, что я здесь. Разве что маме удастся наплести, будто девчачий смех издавала какая-нибудь забредшая в гости подружка Эша. Да ведь к нам почти никто не ходит! (А когда кто-то все-таки бывает, мне приходится прятаться в одном из множества укромных закутков и наглухо отгороженных потайных комнат, устроенных родителями по всему дому.) Однако всегда остается опасность, что кто-нибудь из особо пронырливых соседей увидит данные видеокамер местного самоуправления и «сложит два плюс два». Тогда мне придет конец. В буквальном смысле.

Так что я помогаю Эшу подняться на ноги, спокойно сажусь напротив и снова приступаю к своему любимому занятию: умоляю – разве что более спокойным тоном – рассказать мне о неведомом мире за пределами нашей семейной обители. Мне не просто не хватает впечатлений от всего того, чего я лишена. Я умираю от их нехватки. С ума схожу.

– Во что сегодня Ларк переоделась после школы?

Ларк – это девочка, которая нравится моему брату, и меня она просто завораживает. Он так ее описывает, что незнакомый образ встает передо мной как живой, и мне начинает казаться, что я с ней тоже дружу. В смысле, дружу так, как если бы была настоящей. Наверняка, встреться мы с ней, сразу стали бы не разлей вода.

Каждый день, как только Эш возвращается домой, я засыпаю его вопросами. Хочу все знать в мельчайших деталях. Где он был, что делал. Для самостоятельного освоения учебной программы мне хватает видеороликов и всяких компьютерных информблоков. Но люди мне интересны куда больше. Их мельчайшие повадки, любые оттенки их поведения приводят меня в восторг.

Что, учительница по истории окружавшей среды сегодня опять заигрывала с директором? А оператор автоциклического сканирования улыбался, когда считывал радужную оболочку твоих глаз при входе в школу? А Брук снова чавкал своими пирожками с красной водорослью?

Это все его знакомые, у меня таких никогда не будет, но я их всех люблю.

Увы, иногда из Эша не вытянешь подробностей, которых я так жажду. Вот спросишь его, что было на Ларк, а он в ответ:

– Что-то такое желтое, кажется…

– Ярко-желтое? Или бледно? – нетерпеливо тереблю его я. – Или с лимонным отливом? Или с лютиковым? Или как солнце?

Ну, то есть, конечно, со времен Гибели Природы (Экологической Катастрофы) ни лимонов, ни лютиков никто не видел, но все же…

– Н-н-не знаю… Кажется, что-то такое… средне-желтое.

– Платьице?

– М-м-м…

Тут я резко и демонстративно откидываюсь на спинку стула.

– Никакого от тебя проку. Ни-ка-ко-го.

Эш, святая простота, никогда не поймет, как вся эта ерунда, в его глазах такая незначительная, может для меня быть дороже и важней всего на свете. Он старается – взаправду, изо всех сил. Но мне всегда мало, всегда недостаточно, всегда хочется еще… Вот так вот мы вдвоем и строим с горем пополам этот призрачный мир для призрачной девчонки. Должна же я быть всегда готова к тому славному дню, когда наконец явлюсь на всеобщее обозрение – вот она я! Если только такой день настанет. Мама с папой всегда уверяют – да, конечно, когда-нибудь… Но прошло уже шестнадцать лет таких уверений, а он все не настает.

Я пристально слежу за тем, как брат мучительно пытается припомнить все перипетии минувшего дня – ради меня, чтобы и я ощутила себя частичкой реальности. Он – мое зеркало, мое отражение, он почти во всем похож на меня. Такие же черные, как ночь, волосы, очертания волевого подбородка смягчены ямочкой, светло-бронзовый цвет кожи. Говорит, что ему не нравится его лицо, слишком тонкие, мол, черты для парня. А я, если бы больше знала о настоящем мире, наверное, считала бы, что у меня – слишком грубые для девушки. По-моему, главное несходство – в линиях челюсти. То есть у обоих у нас они остро и резко очерчены, но Эш, когда чем-то озабочен или взволнован, начинает двигать ею, словно пытается разгрызть возникшую проблему как орех. (Про орехи я смотрела видео по истории окружавшей среды. Представляете себе, нечто съедобное раньше росло на деревьях!)

А у меня, когда я чем-то расстроена, челюсть напрягается и замирает в неподвижности. Я просто стискиваю зубы до боли в мышцах. И, надо сказать, в последнее время частенько сжимаю.

Есть еще два очевидных различия между нами – ну, не считая пола, конечно. У Эша глаза плоские, светоотражающие, серо-голубые, как у мамы. У меня они странного изменчивого оттенка – он как будто перетекает в зависимости от освещения из зеленого в синий и даже золотистый. Внимательно глядя в зеркало, я вижу какую-то янтарную «звездную россыпь» посреди голубизны, словно крапинки и прожилки метеорами разлетаются по лазурному небу.

Вот эти-то глаза меня моментально и выдали бы с головой, если б кто-нибудь в них заглянул. Ведь всем детям вскоре после рождения вживляют специальные линзы-импланты. Глаз человека миллионами лет эволюции был приспособлен к тому, чтобы выдерживать воздействие световых волн определенной длины. Ну, а теперь, когда земная атмосфера повреждена, мы подвергаемся усиленному низкочастотному излучению ультрафиолета, для необработанных зрачков оно очень опасно. Вот от этих лучей низкого диапазона вживляемые фильтры и защищают глаза моих современников. Вред для зрения проявляется не сразу, но если не сделать такой операции, рано или поздно ослепнешь. Я пока еще никаких изменений не почувствовала, но все говорят, что годам к тридцати свет для меня начнет меркнуть.

Каждый такой глазной фильтр специально кодируется, чтобы личность каждого жителя Эдема всегда можно было проверить простым сканированием.

Естественно, мне такую процедуру сделать не могли, так что мои радужные оболочки сохранили естественный цвет. Иногда, если Эш смотрит на меня слишком долго, я замечаю, как он щурится и качает головой: видно, они его выводят из равновесия. А папа, у которого глаза матово-карие, как обои на стене, вообще едва может на меня смотреть.

Второе отличие мое от Эша не всякий смог бы распознать. Дело в том, что брат – старше. Всего лишь на десять минут, но что из того – старше же! А значит, он – «законный», он – «нормальный», «официальный», первенец! А я – стыдный для всех последыш, второй ребенок, позор семьи, которому на свет вовсе не стоило рождаться.

Эшу пора в дом, надо доделывать домашку. Мои уроки, заданные мамой в строгом соответствии с тем, что проходит брат, давно выполнены – еще за несколько часов до его возвращения из школы. Ночь сгущается, и я принимаюсь неприкаянно вышагивать туда-сюда по двору. Мы живем в одном из внутренних округов, совсем рядом с Центром, ведь родители оба работают в правительственных структурах. Дом у нас огромный, места гораздо больше, чем нам нужно. Но всякий раз, когда папа предлагает продать его или сдать по частям, мама пресекает разговор на корню. Это ее дом, доставшийся ей от ее родителей. В отличие от большинства построек во всем Эдеме, он каменный. Если приложить ладони к его стенам, кажется, будто физически ощущаешь дыхание Земли. Камень ведь в каком-то смысле живой. Во всяком случае, живее металла, цемента и солнечных батарей, из которых сложено в Эдеме почти все остальное. Думаю, эти камни побывали в грунте. В настоящей почве – с червями, корнями… с жизнью. В той естественной среде, в какой не бывал никто из нас, эдемцев.

Мох, которым покрыт наш наглухо огороженный двор, правда, живой, но это же – не настоящее растение. Почва ему не нужна. У него нет корней – только нитевидные крепления, которыми он держится за скальную породу. Питается этот мох не из почвы, а из воздуха. Его, как и весь Эдем, ничто не связывает с Землей. А все-таки он растет, существует, и когда я осторожно ступаю по его мягкой поверхности, источает свежий аромат, который поднимается к моим ноздрям. Так что если закрыть глаза, можно представить себе, что ты в густом лесу. В одном из тех, что исчезли без следа почти двести лет тому назад.

Моя мама работает в Центральном отделе актов и хроник главным архивариусом и имеет доступ к самым ценным старым документам, составленным еще до Гибели Природы (Экологической Катастрофы). На учебных информблоках есть только графические иллюстрации того, как все выглядело раньше, но мама рассказывала, что у них в секретных хранилищах остались картинки – очень ветхие, уже рассыпающиеся. Изображения настоящих тигров и овечек, пальм и лужаек с полевыми цветами. Они настолько старинные и ценные, что хранятся в специальном стерильном помещении и работать с ними можно только в перчатках.

Один такой экспонат мама достала для меня. За такое ее вполне могли посадить за решетку, но она решила, что этой фотографии, наверное, никогда не хватятся, а я заслуживаю – за годы заточения – чего-то особенного. Однажды, перебирая кипы старых документов, мама наткнулась на нигде не зарегистрированный кадр с изображением ночного звездного неба над каким-то огромным ущельем. Он был подоткнут к обратной стороне какой-то другой бумаги и помечен датой – непосредственно накануне Гибели Природы, совсем незадолго.

Знаете, звезды не похожи ни на что из виденного мной за всю жизнь. Их – тысячи и тысячи, они плавают в млечно-белесом «море», а под ними – на той фотографии – угадываются контуры деревьев, уцепившихся корнями за скалистые горы. Такой простор, такую необъятность я едва в силах себе представить. Наш Эдем большой, но автоциклическим сканированием или, проще говоря, автолупой, можно за полдня «прощупать» весь город до мельчайших подробностей. А на древней, ветхой, свернувшейся от времени в трубочку картинке, которую мама тайком умыкнула мне в подарок, – виден целый мир! Тот самый Мир, единственный и неповторимый. Самое драгоценное, самое заветное мое достояние…

Да и сама мама, поскольку ей часто приходилось рассматривать такие вещи, ценит все живое и дорожит им сильнее, чем большинство людей. По словам Эша, теперь семьи обычно обсаживают дворы веселеньким неоново-зеленым дерном и деревцами из пластика. А вот наша родительница всегда стремится добиться максимального сходства с «оригиналом», даже если в итоге выходит не особенно мило. Кроме мха у нас есть еще и фрагменты скальной породы, поросшие белым и розовым лишайником. Получается будто грязноватая плесень, или, по-научному говоря, слизевики-миксомицеты карабкаются вверх по каким-то диковинным абстрактным скульптурам. А в центре двора разбит еще и меленький пруд, где красные и зеленые водоросли вечно кружатся завитушками в искусственном потоке воды.

Да, жилище у меня роскошное, большое и удобное. Но шикарная темница все равно остается темницей, верно?

Я знаю, что мне не следует так говорить. Родной дом надо боготворить как святилище и страшиться даже подумать, что пришлось бы перенести, если бы его не было. Но все равно никак не могу пересилить это вечное чувство плена. Чувство загнанности в ловушку.

За долгие-долгие часы одиночества я научилась выстраивать жизнь по плотному графику. Если время у тебя свободно – пусто, не заполнено, – начинаешь мечтать, грезить, а грезы для человека в моем положении очень опасны. Учеба, художественные занятия, физкультура следуют своим чередом друг за другом, в неизменной последовательности, и на то, чтобы тосковать о том, что мне все равно не светит, остается не так уж много часов и минут.

Вот сейчас, например, чтобы рисовать, уже слишком темно, а все книжки в Базе данных, мне кажется, я уже прочла. Так что остается бегать.

В тусклом мерцании современных звезд лента дорожки, по которой я каждый день наматываю километры, едва видна. Мох под ногами – упругий, пружинистый, «выносливый» – именно эти качества позволили ему в числе немногих других форм растительности пережить Гибель Природы, но даже он теряет эластичность под натиском моих ног.

Я бегу, и мерный стук сердца гипнотизирует меня, словно заполняя все мое существо до краев. Чувствую, как кровь быстрее разгоняется по жилам. Я толкаю, с силой продвигаю свое тело вперед, и от этого ощущаю себя живой. Живой, в то время как почти весь окружающий мир мертв. Но что хорошего в жизни, если она проходит в заточении?

В досаде я набираю скорость и даже взбиваю ступнями бороздки мха по углам двора. Мама будет сердиться, но мне плевать. Я в бешенстве. В ярости! Какой-то дурацкий, безумный закон замуровал меня здесь, за высокими стенами, превратил в изгоя, в парию, в существо, которое безжалостно заточат в кабалу, а то и уничтожат, если только обнаружат.

Обычно движение придает мне сил, и я начинаю чувствовать себя лучше, но сегодня от него – сплошное мучение. Я так устала, так измотана вечным бегом по одному и тому же периметру, то по часовой стрелке, то против. Я срываюсь. С воплем отчаяния принимаюсь петлять туда-сюда, все ускоряя бег, перепрыгиваю через каменные уступы, покрытые лишайником, через спинки стульев, вскакиваю на стол и обратно.

Вдруг я начинаю задыхаться. Высокие стены словно смыкаются вокруг меня. Как будто собираются перемолоть меня каменными зубами гигантской пасти. Я бросаюсь то в одну сторону, то в другую, врезаюсь в эти проклятые стены, изо всех сил колочу по ним кулаками, рычу и вою от дикой, горькой безысходности. Понимаю, что срываюсь с катушек, теряю контроль над собой, но ничего не могу поделать. Обычно я такая холодно-рассудительная, спокойно-хмурая, управляемая, покорная… но вот иногда – уж почему, мне даже самой не до конца ясно – меня охватывают приступы гнева, и хочется бунтовать.

Самое странное, что больше всего меня сейчас взбесило неумение Эша описать наряд Ларк! Глупость, ерунда, пустяк, каприз, но как же тоскливо, как сосет под ложечкой оттого, что он – он, со всеми его возможностями нормального свободного человека, не удосужился сделать маленькое усилие: просто заметить, запомнить то единственное, что имело для меня значение. А почему, собственно, оно его имело? Что мне в этой мимолетной детали? Сама не понимаю. Ведь Эш старается, прямо из кожи вон лезет, и наверняка нелегко парню в его возрасте жертвовать чуть ли не всеми развлечениями, убивать львиную долю свободного времени на то, чтобы ублажать подпольную сестрицу всякими историями о жизни «за Стеной». Наверняка я его тоже иногда бешу.

Но сегодня я обиделась на него, терзаюсь из-за этого чувством вины, и в результате мне еще паршивее. Я сама себе противна. Меня тошнит от Центра с его законами и правилами, отнявшими у меня все. Даже от Экопаноптикума, благодаря которому мы все еще живы. Я просто должна вырваться из этих стен. На волю!

С каким-то животным выдохом освобождения я лезу по каменной кладке, запускаю цепкие пальцы рук в наизусть знакомые выемки, втискиваю пальцы ног в щели, где раскрошился строительный раствор. По этим стенам мне часто приходится карабкаться – мама уверяет, что это важная часть моей физподготовки. Почти каждый вечер я добираюсь до самого верха – это около десяти метров – и слегка выглядываю за край.

Но сегодня «слегка» – недостаточно. Совсем недостаточно.

Не колеблясь ни секунды, я перекидываю ногу через жесткую каменную поверхность – и вот уже сижу верхом на стене, одна половина меня – в заточении, другая – на свободе. Никто меня не увидит, никому не придет на ум задирать голову вверх. Внизу, по ту сторону стены, простирается Эдем, его концентрические круги выглядят какими-то странными, диковинными символами, вырезанными на теле земли. Я взираю на них беспечно и дерзко.

Вместо деревьев на сотни метров выше самых высоких зданий вздымаются шпили синтезаторных станций добычи белка из водорослей. Пульсирующие кольца кварталов сразу за Центром освещены биолюминисценцией[1], и обилие зелени, покрывающей город, видно в ней как нельзя лучше. Эдем в основном оснащен системой искусственного фотосинтеза, который работает почти как настоящая флора – перерабатывает углекислый газ, который мы выдыхаем, в кислород, который мы вдыхаем. Ну, а некоторую его часть производят особо выносливые мхи, плесень и декоративные водоросли, функционирующие в жидких средах, – в общем, все то же, что мама выращивает у нас во дворе. Даже в поздних сумерках заметно, какой у нас зеленый город.

Не знай я, как все обстоит на самом деле, подумала бы, что передо мной буйно цветущая экосистема, а не жалкий эрзац – островок выживания. Что не зелено – то блестит. Большинство домов, в отличие от нашего каменного, выстроены из полимеров и обшиты прозрачными либо светоотражающими фотогальваническими панелями, перерабатывающими солнечный свет в электроэнергию для нашего города. При свете дня Эдем лучится, как гигантский изумруд. Ночью он больше похож на огромный зеленый глаз, на дне которого в мрачноватом сиянии сокрыты многие тайны.

За кольцами дорогих, шикарных ближних кварталов начинаются менее фешенебельные – внешние. Здесь, прямо рядом с Центром, где живем мы, дома – отличные, добротные, просторные. Ближе к границе городских округов они мельчают, скромнеют, застройка становится плотнее. В Эдеме никто не знает голода – Экопаноптикум заботится об этом, – но мама с Эшем говорят, что там, у границы, жизнь совсем не так благоустроена, как у нас, близ Центра.

Что касается внешних рубежей всего Эдема, то даже отсюда, с такой высоты, мой взор до них не дотягивается, но из школьной программы я, конечно, знаю, чтó за ней. Всепожирающая беспощадная пустыня. А еще дальше – такое кошмарное Ничто, что оно вообще недоступно воображению.

По сравнению с нашим двором Эдем – бесконечность. Такой большой он. Такая маленькая я! Город, кишащий людьми… И я – микрочастица в этом водовороте человечества. К тому же за всю жизнь я только трех человек и знала. Мысль о встрече с кем-то еще, если честно, пугает меня сильнее, чем перспектива попасться. Любой незнакомец для меня – опасный зверь.

И все же в этом нашем мире, где жизни нет вообще, я пошла бы на риск быть разорванной на части, согласилась бы сунуть голову в самую страшную пасть, только бы минутку постоять рядом с настоящим тигром, например. И все бы отдала, все, даже эту самую жизнь, только бы увидеть и испытать то, чего я лишена.

Столько раз я думала о том, чтобы выйти наружу. Иногда целыми днями ни о чем другом и не думала, соблазн свободы поглощал все мои мысли без остатка, и нельзя было уже отвлечься ни рисованием, ни бегом, ни учебой. И вот сегодня, сейчас, сию минуту, более, чем когда-либо раньше, напряженно размышляя о том, что же сегодня надевала Ларк, о том, что Эш этого не запомнил, а я могу так и не узнать, – я чувствую зов Эдема, самый настойчивый зов, какой мне только приходилось слышать. Да, мне страшно. Но я закидываю другую ногу на стену, и внутренний восторг, буйная эйфория в душе пересиливают страх.

2

Пока я балансирую над пропастью между безопасностью и свободой и решаюсь, так сказать, низойти в неведомое, до моего слуха доносится тихий звук: приятный мелодичный перезвон из трех нот, или, иначе говоря, звонок в нашу входную дверь. Динь-динь-дон! Кто-то пришел. Я чертыхаюсь, задыхаясь, замираю, и мне кажется, что даже воздух вокруг меня сгущается и холодеет. Неужели меня кто-то заметил? И Зеленорубашечники уже явились по мою душу? Надо восстановить дыхание… Да нет, наверняка просто какая-нибудь курьерская доставка. Или за отцом прислали из госпиталя – на срочную операцию.

Тут во двор украдкой выныривает Эш. Торопливо оглядывается по сторонам, но сразу меня не замечает, поэтому осматривается еще раз, уже помедленнее. Я негромко свищу – на манер одной птички из моего учебного видео. Брат поднимает голову.

– Прячься! – тревожно шипит он. – Там человек в форме сотрудника Центра.

Теперь глаза у меня готовы выскочить из орбит, на какое-то мгновение я ощущаю себя неподвижной, беспомощной жертвой, словно прикованной к чертовой стене.

– Скорей! – повторяет Эш, и даже отсюда, сверху, я улавливаю исходящие от него волны паники.

Слава богу, что я каждый день по этой стене лазаю – только опыт позволяет мне спуститься так проворно. Но все равно в конце меня слегка отбрасывает в сторону, несколько последних метров я пролетаю в свободном падении и приземляюсь на полусогнутых, в низкую стойку.

– Так кто это? – успеваю я спросить брата на стремительном подлете к дому.

Тот только пожимает плечами, не издавая ни звука, если не считать хрипа. Даже такая короткая пробежка – ну, вместе, конечно, с нервным напряжением – дает о себе знать его легким.

– Срочно за ингалятором, – командую я, вдруг перепугавшись за него сильнее, чем за себя.

Брат замедляет шаг, качает головой и, задыхаясь, выпаливает:

– Сперва… спасаем тебя.

– Нет! – Тут я повышаю голос, пожалуй, слишком сильно. – Все со мной будет в порядке. Точнее, не будет, только если ты вырубишься. Сам по лестнице сможешь подняться?

Эш все еще дышит неровно, прерывисто. Такие приступы у него случаются нечасто – обычно от внезапной нагрузки или волнения. Но всякий раз, когда они все-таки случаются, у меня возникает страх: еще секунда – и у меня не будет брата. Лицом я, конечно, стараюсь ничего не показывать – знаю, что лишняя тревога ему в подобной ситуации только навредит.

Он просто кивает, по-прежнему опасаясь сбить дыхание речью.

– Ну, ладно. Тогда иди, а я – в укрытие за стенкой.

В нашем обширном и разветвленном жилище четыре таких специальных убежища. Лучшее из них – маленький подвальчик – закрывается специальным подъемным люком, а сверху маскируется ковром и тяжелым креслом. Второе по удобству – углубление в стене за книжным шкафом, который, на сторонний взгляд, невозможно сдвинуть с места, но на самом деле он «умеет» отъезжать в сторону на пневматических колесиках. Вот только, увы, в конструкции этого механизма есть изъян: он запускается только снаружи. Получается, что в обоих этих случаях я завишу от кого-то, кто меня замурует, а потом, соответственно, выпустит.

Так что, если я оказываюсь одна в критический момент, остается нестись либо на чердак – там просторно и уютно, но там и станут в первую очередь искать, если кому-то придет в голову этим заняться, – либо в невыносимо узкий проем между двумя стенами. Зазор там – чуть больше полуметра, раньше он предназначался для какой-то вентиляционной системы, которую потом модернизировали и перенесли в какую-то другую часть дома. Остался от нее только воздуховод, через каковой мне теперь только и остается проникать в этот жуткий угол, где торчать так тяжело, что любая пыточная в сравнении с этим покажется спа-салоном.

…Но Эш все еще задыхается. Я беру брата за руку и провожаю к подножию лестницы, ведущей в его комнату. Точнее, все-таки в нашу. У меня есть и собственная спальня, если ее можно так назвать, только вот ничего по-настоящему моего там нет. Она считается гостевой, и каждое утро мне приходится убирать все так, будто никто давным-давно и не думал там ночевать. Если кому-нибудь когда-нибудь придет в голову проинспектировать нашу семейную резиденцию, здесь он найдет лишь опрятную, чистую стандартную кровать, равнодушно ожидающую случайного посетителя.

В остальном, кроме часов собственно сна, у нас с Эшем с самого раннего детства – общая комната. В сущности, у нас все всегда было общим. Все мои вещи спрятаны между его вещами в его спальне. И все они выглядят так, что могли бы принадлежать и мальчику тоже. Ясное дело, при такой ситуации «личного имущества» у меня немного. Представьте только, что бы было, если б кто-то обнаружил здесь платьица или голографические плакаты с полуголыми поп-звездами, или еще чем-нибудь таким, что держат у себя в комнатах обычные девочки? Полное разоблачение. Даже одежда у нас с братом почти вся одна на двоих, парная.

Не хочу, не могу отпустить Эша одного. А он чувствует, как я сильнее стискиваю его локоть, как глаза у меня наполняются страхом – такое ведь полностью не скроешь. О нежданном визитере я почти забыла и думать…

– Беги прячься, – хрипло шепчет брат. – Я нормально дойду.

Не уверена, что так и будет, но времени сомневаться совсем не остается. Уже послышался тихий скрип нашей раздвижной парадной двери и сразу за ним – журчание незнакомых голосов. Бросив последний тревожный взгляд на Эша, идущего на трудный штурм лестничного марша, я резко поворачиваюсь на месте и стартую в направлении ближайшего убежища. Только бы успеть.

Через низкую вентиляционную отдушину в донельзя тесную каморку приходится проползать на животе. Причем, если лезть «по-человечески», головой вперед, самой закрыть за собой люк уже не получится. С обеих сторон от меня зазоры сантиметра в два, не больше… Едва захлопнув за собой отдушину, вдруг вспоминаю, что всего несколько минут назад пробегала по мху и карабкалась по скальным выступам во дворе. Не осталось ли на полу, прямо у входа в тайник, предательских следов? Впрочем, проверять уже поздно. Работая локтями и ступнями, я проталкиваюсь примерно на метр поглубже (сантиметра по два за один толчок, не быстрее) и наконец оказываюсь под вертикальной расщелиной, где можно встать во весь рост.

Так, конечно, получше, но ненамного. Здесь не то, что в остальных моих укромных уголках, никакого комфорта не предусмотрено: аварийное убежище на крайний случай, и ничего больше. Вообще, мы регулярно проводим «учения»: мама засекает время, а я на скорость несусь по очереди к каждому из четырех укрытий и устраиваюсь там. Но всерьез, в боевой обстановке, этим лазом мне еще пользоваться не приходилось. Последнее мое, выходит, прибежище…

Ну, стоять можно, и на том спасибо. При каждом вдохе мои грудь и спина «целуют» штукатурку на обеих стенах. Воздух тяжелый: затхло, душно. Я, конечно, давно привыкла ко всяким ограничениям в жизни, но это как-то слишком. Обзор кончается сантиметрах в восьми от глаз…

Однако я – в безопасности. Спряталась надежно. Успела… Незнакомый голос приближается и, к моему удивлению, можно четко расслышать слова – видимо, стена здесь не такая толстая, как мне казалось. На одно мгновение захотелось совершить безумную шалость – постучать в эту стену: пусть с той стороны получат тайное послание от бестелесного духа из невидимых миров. Мама часто рассказывала мне истории о привидениях, почерпнутые из записей и архивов. Раньше, в темные века невежества, люди что только не принимали за чистую монету. Я-то, конечно, этим старым сказкам не верю, но послушать их всегда любила… Однако, если Эш не ошибся, это пришел какой-то чиновник из Центра, а такие господа отнюдь не снисходительны к суевериям и вообще ко всему, что связано с образом жизни человечества до Гибели Природы. Не говоря уже, естественно, о смертельной опасности моего обнаружения.

В общем, я так и остаюсь стоять «на часах» посреди своего жалкого островка безопасности, прямо, как столб, и смирно, как новобранец-зеленорубашечник. Жду отбоя тревоги.

И понимаю через некоторое время, что сигнал этот сыграют нескоро – голоса людей, явно собравшихся удобно устроиться в нашей гостиной, звучат все четче и четче. Я горько вздыхаю, и тепло моего дыхания, отраженное близкой стеною, возвращается ко мне, согревая лицо.

Хорошенько и не знаю, чего ждала от этого неизвестного посетителя? Наверное, чего-то сжатого и сухо-официального. Скорее всего, он явился по какому-нибудь делу, которое не ждет отлагательства до нового рабочего дня. Или считается, что не ждет. Возможно, мама должна срочно утвердить решение о копировании и распространении какого-нибудь важного до-Гибельного артефакта. Или папа – так же срочно выписать какой-нибудь препарат ограниченной выдачи важной шишке из Центра? Обычно в таких случаях присылают предварительные уведомления: либо звонят по комплексной системе связи «Юником», либо шлют автоматическое сообщение, чтобы известить о своем приближении, в общем – дают мне возможность спокойно спрятаться. Что же могло у них произойти настолько экстренного, чтобы нагрянуть вот так, сюрпризом?

…Чего я уж точно не ожидала услышать, так это маминых рыданий. Похоже, она сидит прямо здесь, рядом, по ту сторону стены – уж очень громко раздается плач. Я даже невольно сделала шаг вперед и чуть ушибла палец на ноге. Интересно, они слышали звук удара? Нет, не думаю. Во всяком случае, незнакомец не прерывает своей речи. Многие слова можно разобрать.

– Через неделю, – произносит он, и я в недоумении хмурюсь.

Что такое должно случиться через неделю и почему мама из-за этого плачет?

– Так скоро? – переспрашивает она с отчаянием в голосе.

Тут вмешивается папа.

– Мы ждали без малого семнадцать лет, – говорит он угрюмо и резко. – По мне, так вышло совсем не скоро.

Без малого семнадцать лет? Значит, это как-то связано со мной? Уж наверное. Или со мной, или с Эшем.

– Сами понимаете, не обошлось без сложностей, – говорит неизвестный примирительным тоном, но я-то слышу в его интонации нотки раздражения. – Достать линзы на черном рынке – это только начало дела. Половина преступного мира в Эдеме промышляет глазными имплантами, зарегистрированными на посторонних владельцев и способными подтвердить регистрацию при сканировании обычного уровня. Настоящая проблема в том, чтобы зарегистрировать нового владельца!

– Мы достаточно вам заплатили, – обрывает его папа. – Этот вопрос следовало решить уже давным-давно.

– Прекрати, – просит мама и тяжело вздыхает. Мне ясно, что она изо всех сил старается взять себя в руки и успокоиться. – Продолжайте, мистер Хилл. Расскажите нам все до конца.

– Если он сделает все как надо, мне наплевать – как, лишь бы дело было сделано, – вполголоса бросает ей отец. Я так и вижу сейчас выражение его лица, одновременно настороженное, нетерпеливое и капризное, глаза смотрят недоверчиво, искоса. Таким он часто бывает. – Итак, вы сказали, через неделю. Почему не раньше?

Тут снова раздается дверной звонок, и в то же мгновение мама громко ахает, так что мне даже непонятно, на что она так реагирует – на него или на папины слова.

– Вы кого-то ждете? – спрашивает наш посетитель. Он явно встревожен.

Я, как вы понимаете, по-прежнему стою, зажатая в своем закутке, в тесноте и духоте, но это не мешает мне отчетливо, как сквозь стену «видеть», как мама и папа обмениваются быстрыми взглядами. Не все всегда между ними гладко, уж я-то это знаю, но навык невербального общения они не утратили. Я часто задавалась вопросом: а как другие пары, тоже владеют этим трюком – умеют быстро посылать друг другу реплики без слов, одними глазами, и так же быстро приходить к соглашению? А теперь мне еще и стало любопытно – сама я когда-нибудь научусь так общаться с кем-нибудь? Изучу кого-нибудь так же хорошо?..

За стеной происходит какое-то торопливое движение. Потом визитер вдруг издает изумленный крик, и до меня доходит, что его заталкивают наверх по лестнице, прямо к моему чердаку. Что ж. Кто бы он ни был, ему там точно будет удобнее, чем мне здесь.

Несколько мгновений спустя в комнате снова появляется мама, и по ее приглушенному, отрывистому разговору с отцом я догадываюсь, что тот еще не ходил открывать дверь.

– Они его найдут? – спрашивает она.

– Откуда же мне знать? – огрызается папа. – Я ведь даже не представляю, кто эти они и чего хотят. Может, просто на работе что-то стряслось?

Мама огорченно вздыхает. Ей бы его оптимизм.

– Ну что же это такое, почему именно сейчас?! Надо как-то вывести его из дома.

– Но ведь он – служащий Центра, разве ему нельзя у нас находиться? Может, он мой приятель, – возражает отец.

– А что, если они за ним следили? Раз он связан с черным рынком, такого знакомства позволить себе нельзя. Особенно сейчас, когда мы так близки к цели. У них это вызовет подозрения.

– У них возникнет еще больше подозрений, если мы немедленно не откроем, – вполне резонно отвечает отец.

– А где Рауэн? Успела запереться в подвале?

– Не знаю, но она достаточно благоразумная девочка, чтобы никому не показаться на глаза, пока за ней не придет кто-то из нас. Сходи пока, налей себе что-нибудь выпить и присоединяйся к нам через пару минут, как ни в чем не бывало. А то сейчас по твоему лицу кто угодно поймет, что дело неладно.

И он тяжелой поступью удаляется в направлении входной двери. В гостиной становится так тихо, что я снова слышу звук собственного дыхания. Какое-то время мне кажется, что мама тоже ушла, поскольку и ее шагов – куда более легких – не слышно. Но затем – что это? Раздается легкое поскребывание в стенку, как раз за моим укрытием. Она знает, что я здесь! По крайней мере, догадывается.

Я осторожненько скребусь в ответ – разок, затем еще. И слышу с противоположной стороны легкий ласковый вздох, и чувство любви так захлестывает меня, что я рухнула бы на пол, если б в моем убежище для этого хватило места. Папа всегда делал все от него зависящее, чтобы я была в безопасности, но мама… мама еще и давала понять, что все ее поступки, все ее «меры», все ее жертвы – это от нежности ко мне, а не просто из чувства долга, или от страха, или из-за жестокой необходимости.

Нарочно громко топая, чтоб я поняла: сейчас ее рядом нет, она выходит из гостиной. Но облако любви остается, и чувство одиночества не охватывает меня. Я не ощущаю себя запертой в ловушке. Мне спокойно.

Но проходит совсем немного времени, и это спокойствие испаряется без следа. До меня доносится топот множества сапог. Доказательств у меня нет, но я готова была поспорить бы на что угодно: это они, зеленорубашечники, наша эдемская полиция.

Эш их всегда высмеивает. Часто рассказывает, как они с ног сбиваются, выслеживая «озорников», которые взламывают городскую систему освещения и уличными огнями выкладывают неприличные слова вроде тизак[2] или кофаз[3]. Или – любвеобильных юношей, проникающих после закрытия в лишайниковые сады и обжимающихся там со своими подружками. Что ж, может, для таких вот шалунов с их ребяческими розыгрышами зеленорубашечники серьезной угрозы не представляют и даже оказывают на них воспитательное воздействие. Но мне прекрасно известно, что это – никакая не «потешная команда», а беспощадный боевой корпус, чья задача – выкорчевывать все и вся, что идет вразрез с мерами Экопаноптикума по коллективному выживанию. То есть, меня выкорчевывать, например.

Зеленорубашечники охраняют порядок на улицах и расследуют все правонарушения, происходящие в Эдеме. Больше внимания уделяется при этом внешним кварталам, где народ беднее и во всех отношениях отчаяннее. Но и у нас, во внутренних кварталах, они не дремлют. Раза два я мельком видела, выглядывая через нашу каменную ограду, как они там вышагивают в своих черных сапогах по широким дорогам. Конечно, всякий раз мгновенно «ныряла» обратно и после такого зрелища по нескольку дней не высовывалась за стену. Впрочем, саму-то меня никто никогда не замечал, ни стражи порядка, ни обычные люди. У нас на улицах никто не смотрит наверх, тем не менее, я стараюсь уложиться в часы «неверного», тусклого света – на заре и на закате.

И вот зеленорубашечники – здесь, в моем доме, в гостиной. Уж наверное это они. Пришли за мной? Неужели кто-то все же засек мою торчащую над стеной голову и заподозрил неладное? Может, Эш потерял бдительность и где-нибудь обронил неосторожное слово? Да какая разница – если мое существование раскрыто, я попалась. Мое положение безнадежно и безвыходно. Из этого укрытия – один-единственный выход, да, и им можно воспользоваться, лишь скрючившись и начав медленно извиваться. Шансов на побег – ноль. Я зажмуриваюсь и представляю себе черные сапоги, нетерпеливо переминающиеся у камина в ожидании меня. Скоро меня схватят чужие руки и потащат навстречу ужасной неизвестности…

А еще с ними там, кажется, какой-то робот. Судя по тону жужжания и писка – некрупной модели. Неужели незваные гости притащили с собой охработа, меня вынюхивать? Зачем еще он мог понадобиться? Эти боты до всего могут докопаться, от них только и жди беды.

Тут до меня доносится чей-то вкрадчивый голос. Он произносит дежурные любезности, причем безупречное, свойственное жителям Центра произношение безошибочно выдает его принадлежность к элите. К высшим кругам Эдемского общества. А еще этот голос кажется мне смутно знакомым, но чем – не могу вспомнить, пока папа не называет вслух титул его обладателя:

– Присаживайтесь, пожалуйста, господин канцлер, – произносит он тоном таким вежливым и почтительным, к какому на моей памяти никогда еще не прибегал. Все-таки отец и сам достаточно большая шишка в управленческом аппарате: главврач кабинета министров, на большинство народа в Эдеме смотрит сверху вниз.

Ну да, точно. Голос канцлера Корнуолла мне часто приходилось слышать в новостях, да и видеть его самого на экране. Причем, где бы его ни снимали, за спиной всегда – целая когорта зеленорубашечников.

Ну, и что привело к нам домой главу правительства?

Одна половинка меня все еще дрожит от ужаса, другая уже потихоньку успокаивается. Скрывать существование второго ребенка в семье – это, безусловно, серьезное, даже особо тяжкое преступление. Но личного вмешательства руководителя всего Эдема тут точно не требуется. Он послал бы группу захвата из зеленорубашечников – и все, а не маялся бы посреди нашей гостиной в ожидании, пока мой папа велит нашему домработу подать чашечку фальшчая – ароматного душистого напитка из водорослей, генетически модифицированных таким образом, чтобы получался вкус настоящего до-Гибельного напитка из листьев. Нет. Вождь мог явиться только по какой-то сверхужасной причине. Или сверхзамечательной.

Оказалось, как ни поразительно, – и то, и другое. Как посмотреть.

Канцлер Корнуолл сообщил моему отцу – я это слышала своими ушами! – что нынешний вице-канцлер собирается в отставку по состоянию здоровья.

– Буду рад оказаться полезен: осмотрю его и дам свое заключение, – вставляет отец, но высокий гость пропускает его слова мимо ушей.

– Полагаю, вы окажетесь полезнее Эдему в качестве нового вице-канцлера.

В комнате за стеной воцаряется мертвая тишина. Папа, пробившийся когда-то во Внутренний город из Внешних районов, уже и так высоко взлетел в государственной иерархии – стал главврачом. Но мне всегда представлялось, что этим он обязан своему таланту хирурга, и ничему больше. Теперь выходит, что мой отец вовлечен в серьезные политические игры гораздо глубже, чем я могла подумать. Иначе почему бы выбор канцлера остановился на нем? Ведь если смотреть со стороны, он только иногда выступает с официальными заявлениями по сугубо медицинским вопросам, следит за проведением государственной линии в области обязательной стерилизации и вакцинации, иногда лично ведет высокопоставленных больных – высших лиц государства, членов их семей – и больше ничего…

Вот так сюрприз. Причем, наверное, не только для меня, но и для самого папы. Ведь мне всегда казалось, что он изо всех сил старается держаться в тени, учитывая его положение. Под положением имеется в виду, конечно, не служебное, а «положение» со мной. Его постыдная тайна. Отец никогда без нужды не высовывается, мало общается с коллегами, как лично, так и в сети – по крайней мере, по сравнению с другими сотрудниками правящего аппарата. С таким «скелетом у себя в шкафу» – точнее, у себя в подвале, не больно-то поустраиваешь вечеринки с коктейлями, верно?

И вот ведь, все-таки каким-то образом привлек к себе внимание.

Тишина повисла надолго. Даже слишком. Наконец папа говорит:

– Для меня высокая честь служить Эдему в любом качестве.

Голос у него какой-то сдавленный – интересно, от нервного напряжения или от желания казаться скромным?

Потом они еще немного поговорили обо всем этом, а я все слушала и теперь продолжаю слушать, почти позабыв о том, первом посетителе – так мне трудно вообразить себе, что теперь будет со мной и всей моей семьей. Вероятно, папе придется переехать жить в сам Центр, подобно остальным руководителям наивысшего ранга? А нам?.. Но это невозможно. Вся моя «система безопасности» намертво связана с этим домом, и только с ним.

И тут я слышу, как по комнате прокатывается небольшой робот и останавливается как раз напротив отдушины. Неужели почуял что-то неладное, какой-то признак моего присутствия? Не знаю, что именно это за модель, но если с хорошим объемом и остротой зрения, то вполне может засечь меня сканером даже через крошечные отверстия вентиляции. Он медленно продвигается все ближе, пищит. Но неуверенно – если, конечно, робот способен испытывать неуверенность.

Тем временем канцлер заканчивает:

– Прекрасно. Не стану больше отнимать у вас время. Прошу сообщить мне о своем окончательном решении к завтрашнему утру.

Зеленорубашечная гвардия на заднем плане смыкает строй. Глава правительства щелкает пальцами, мой мучитель-робот ускользает вслед за ним. В гостиной опять тишина. У меня уже одеревенели ноги, и воздух в убежище от моего собственного дыхания стал таким спертым, что кружится голова, но я не решаюсь вылезти без четкого сигнала. А его все нет и нет – похоже, обо мне все забыли.

Выкарабкавшись все-таки наружу, вся припорошенная штукатурной пылью, я застаю в гостиной маму. Одну.

У меня столько вопросов – и о том, первом визитере из Центра, и о канцлере тоже, что я буквально не знаю, с чего начать. Но сперва все же главное – Эш.

– У него был приступ! Прошел? – Я плотно стискиваю зубы в ожидании ответа. А его все нет. Неужели меня ожидает страшная весть?

– Я только что к нему заходила, он спокойно отдыхает, – наконец говорит мама.

У меня вырывается вздох облегчения. Все остальное как-то вдруг отходит на второй план. Но лишь на полминутки, не больше…

Мама смотрит на меня долго и пристально.

– Что теперь будет? – не в силах больше ждать, выпаливаю я, подразумевая все сразу.

Ответ потрясает меня до самых глубин естества. Словно все мои мечты и все мои кошмары вдруг сбылись одновременно.

– Рауэн, тебе изготовили глазные импланты на новую личность. – Жду, что мама улыбнется, но ее лицо остается неподвижным, и я внутренне подбираюсь, напрягаюсь. – И подобрали новую семью, – продолжает мама. – Через неделю ты уезжаешь.

У меня подкашиваются ноги, и я оседаю на пол по стенке, за которой пряталась несколько мгновений назад.

3

– Не может быть, – слабым голосом стону я.

Столько лет ждала свободы – и вот, пожалуйста…

– Нет! – Я ударяюсь в крик и в исступлении стучу об стену кулаком. Горе и ярость сходятся внутри меня в смертельной схватке. На этот раз я присуждаю победу ярости.

– Ни за что! – ору я что есть силы. – Вы не можете просто вышвырнуть меня из семьи. Из моей семьи! – Я вскакиваю на ноги и… не знаю, что делать дальше: обнимать маму, снова крушить ударами стену, бежать к Эшу или падать без чувств.

Вероятность такого исхода нависала надо мной всегда. Я знала о ней уже много лет. Но верила, что найдется другая возможность.

Верила, неизменно верила, что родители меня не отдадут. Никогда, никому.

Но в нашем мире у второго ребенка в семье только два пути: жизнь в вечном заточении… или жизнь под чужим, новым именем.

Вернее, конечно, есть еще один путь – самый распространенный: уничтожение после зачатия. Или после рождения. Причем независимо от того, сколько времени с рождения минуло.

Когда двести с лишним лет назад Земля погибла, человечество – наряду со всеми остальными высшими биологическими видами – было обречено. Все, что крупнее инфузории-туфельки, разом вымерло, да и для инфузорий жизнь, если на то пошло, стала, наверное, совсем не сладка. Единственное, чем люди тут отличались от всех остальных – тем, что они свою участь заслужили. Это была их вина.

Мы – единственные животные, у которых хватило ума и способностей создать атомную энергию, разорвать планету к чертовой матери на куски, отравить океаны и извергнуть в атмосферу химикаты, которые ее и разрушили. Мы, так называемые разумные создания, доэкспериментировались с цепочками ДНК бобов сои до того, что соя стала сверхстойкой, способной пережить любые катаклизмы, накормить собой весь мир и… столь агрессивной, что «съела» все леса. Мы поработили других живых существ, чтобы поедать их, распихали их по тесным загонам и заставили тонуть там в их собственных испражнениях. А чтобы они не гибли раньше времени, пичкали их антибиотиками (и детей своих тоже ими пичкали), а потом удивлялись, когда бактерии, на которых мы таким образом «охотились», мутировали в таких же, как наша соя, суперустойчивых к любому воздействию микрочудовищ.

Мы погубили мир, и самих себя заодно. Земля стала умирать. Парниковые газы окончательно захватили своими невидимыми щупальцами солнечное тепло, и средняя температура за одно десятилетие подскочила на двадцать два градуса по Цельсию, превратив планету в одну большую раскаленную печь. Тогда одна группа ученых разработала блестящий план: исполинским «уколом» впрыснуть в эту печь некий революционный состав, который исправит дело.

Угадайте, что из этого вышло.

Нет, я ничего не говорю, Земля действительно подостыла. Но взаимодействие солнечного излучения с новой, рукотворной атмосферой вызвало химическую цепную реакцию, разом уничтожившую почти все оставшиеся формы жизни.

Вернее, все, кроме немногих из нас, людей. Вы ведь не забыли, что мы наделены умом и способностями? Так вот, лучшим их применением за всю историю человечества стало создание некоего более «умного» – и более доброго – механизма, чем мы сами. Когда стало абсолютно ясно, что Земле крышка, без вариантов, некий фантазер сконструировал Экопаноптикум, или Всевидящего хранителя природы.

Теперь Экопаноптикум – наш Бог, родитель, лекарь и царь в одном лице. Мы передали ему бразды правления над нами, ибо поняли, что самим нам доверить их нельзя. Но власть его нам не в тягость, ибо, как у родной матери перед младенцем, у Экопана перед нами – лишь один долг и одна задача: не дать погибнуть, сохранить существование.

У самих нас, брошенных на произвол судьбы в этом суровом, страшном, «сломанном» мире, во плоти и крови, в наших слабых, ненадежных, беззащитных телесных оболочках не было бы ни единого шанса выжить. Но выяснилось, что и без нашего участия созданные нами штуковины как ни в чем не бывало продолжают работать. Что именно придумал тот человек, Аарон Аль-Баз, изобретатель Экопана? Он придумал искусственный интеллект, подсоединенный к интернету, сетям связи и вообще всей электронике, оставленной нами после себя. Интеллект этот полностью поглотил, вобрал в себя все созданные ранее системы: управление электростанциями, силовыми установками, реакторами, промышленными объектами – словом, всем, что сыграло ключевую роль в Гибели Природы, и обратил их в дело спасения планеты. Экопан повелел заводам производить роботов, не забывая подключать каждого из них к его Всемирному Всевидящему Оку. Роботы, в свою очередь, создали для кучки выживших homo sapiens новое пристанище, новый дом – Эдем. Одновременно искусственный интеллект принялся за ликвидацию последствий опустошения, причиненного нами планете. К сожалению, на то, чтобы отремонтировать мир до состояния, пригодного для безопасной жизни людей, уйдут еще сотни лет. Придется до поры до времени сидеть в маленьком искусственном раю, устроенном для нас могучим Экопаном.

Конечно, как и во всяком уважающем себя раю, тут есть свои непреложные правила. Попробуй только их нарушить – сразу вылетишь из него.

Во-первых, поскольку мы – общественный организм полностью герметичный, закрытый в себе, ресурсы у нас очень жестко ограничены. Животных и растений, пригодных для еды, не осталось, приходится кормиться тем, что в биологическом аскетизме своем сумело пережить Гибель Природы: плесенью, водорослями, лишайниками, ну и еще синтезированным белком. Всё (то есть абсолютно всё – только вдумайтесь!) в городе перерабатывается и используется повторно. А что делать? Всего двести лет мы заперты в своем Эдеме, до Восстановления Земли остается еще как минимум тысяча. Необходимо соблюдать крайнюю осторожность.

Ирония судьбы: человечество вымерло почти полностью, но все равно выходит, что осталось слишком много народу. Слишком много, чтобы поддерживать существование всех и каждого в Эдеме тысячу лет подряд… Ничего не оставалось Экопану, кроме как вычислить идеальный размер жизнеспособной в таких условиях популяции, то есть точное число особей, необходимое для поддержания вида на тот момент, когда он сможет выйти за пределы Эдема. До тех же пор надо постепенно снижать это число.

Поэтому Экопан, в великой мудрости своей, постановил: на одну семью, на одну пару разнополых лиц детородного возраста – только один ребенок, пока объем популяции не совпадет с идеальным. Стоит нам нарушить данный закон, размножиться хоть немного сверх нормы – и средства к существованию иссякнут, а жалкие остатки рода человеческого исчезнут, теперь уже бесповоротно, навсегда.

Какой-нибудь более трезвомыслящий искусственный интеллект, вероятно, предпочел бы отбраковать лишнее население с самого начала, а потом – удобства ради – поддерживать уже полученное безупречное количество особей. Но я уже говорила: Экопан нас любит, как родная мать. Он решил спасать нас со всем возможным милосердием и гуманностью.

Так что все мы, вторые дети в семьях (если только такие, кроме меня, еще есть), – просто чудовища, ставящие собственный биовид под угрозу самим фактом своего существования. При одной мысли об этом я испытываю острое чувство вины. Ведь я ем, дышу воздухом, оставляю после себя отходы, и всем этим, выходит, слегка подталкиваю Эдем к краю бездны.

Я тут лишняя.

А все же я рада, что живу. И намерена цепляться за эту жизнь всеми силами своего эгоизма. Пусть Экопан или кто-то еще только попробует отнять ее у меня.

Только теперь я начинаю осознавать всю глубину последствий моего пребывания в этом мире. Мама берет меня за руку и мягко усаживает на диван. Ее прикосновение успокаивает. Помню, когда я была еще совсем маленькой и заболевала, лечил меня, конечно, отец, но лучше мне всегда становилось именно в мамином присутствии.

Тепло ее ладоней, свет любви, доброты в глазах оказывались сильнее всякого лекарства.

И теперь в моей душе воет сирена: все это мне предстоит утратить, променять на свободу. Но свобода того не стоит!

– Все дети рано или поздно вырастают, – нежно говорит мама. Ее нижняя губа чуть-чуть подрагивает. – Взрослеют и улетают из родного гнезда.

– Но не таким вот образом, – сквозь стиснутые зубы выплевываю я. – Не навсегда, без права вернуться!

Она вздыхает:

– Тебе слишком опасно здесь оставаться.

– Почему?! – запальчиво вскрикиваю я. – Почему со своими поддельными имплантами и документами я не могу стать тем человеком, что записан в этих документах, но остаться жить здесь, с вами?

– Рауэн, ты ведь вела очень уединенную жизнь под нашей защитой, – снова начинает мама, и я не могу удержаться, чтобы не прыснуть даже в такой ситуации. Преуменьшение века, никак не меньше… – Ты не отдаешь себе отчета в том, каково там… – Мама жестом показывает на стену, за которой невидимо пульсирует необъятный город. – Там за тобой всегда кто-то следит. От Зеленых Рубашек и служб Центра до безобидного крохотного уборкобота, который рыщет по улицам, убирая отходы. Все они вечно начеку, вечно высматривают – где что хоть на йоту не так, как следует. Не так, как принято. Тем более, что папа занимает такой высокий пост, а теперь вот, видимо, заберется еще выше… – Тут по ее лицу пробегает гримаса, смысл которой мне трудно разгадать. – Уж мы-то окажемся под особо жестким контролем. Ты получишь документы на имя абсолютно постороннего нам человека. Совершенно невозможно измыслить убедительную причину, по которой такой человек мог бы поселиться у нас. Начнется расследование, и все те годы, что мы тебя с таким трудом растили, пойдут насмарку.

– Но, мамочка… – пытаюсь перебить я.

– Милая, это вопрос жизни и смерти. – Мама прижимает меня к себе крепко-крепко. – Если не выйдет, если хоть что-то пойдет не так, если у кого-то возникнут хоть малейшие подозрения – это смерть. А жизнь, если все у нас получится, будет подлинная, настоящая, полноценная жизнь, жизнь для тебя – с друзьями, с интересной работой, а когда-нибудь, со временем – уже и со своей собственной семьей. – Она переходит на шепот и прижимается щекой к моей щеке. Такое ощущение, что уже навсегда прощается.

– Я не хочу расставаться с тобой и с Эшем! – печально всхлипываю я. В груди у меня все еще царит ярость, но тяжкая грусть, тоска уже подбираются к ней.

– Ты заслуживаешь лучшей доли – в нормальном мире. Доли полноценного человека, – отзывается мама, и часть меня уже готова с ней согласиться, но… Это все равно что голодающей девочке предлагать отравленную еду. Она бы и рада наброситься на угощение и проглотить его поскорее, потому что нуждается в нем каждой крупицей своего существа, но ведь знает, бедняжка, что…

– Ничего такого особенного я не «заслуживаю», – возражаю я.

– Заслуживаешь, – возражает мама. – И гораздо большего, чем думаешь.

Что-то в ее интонации привлекает мое внимание, заставляет запнуться.

– Что ты хочешь этим сказать? – настороженно спрашиваю я.

Она прикусывает губу.

– Да нет, ничего, просто так…

– Мама! Не скрывай ничего.

И она мне рассказала все. И вправду, лучше бы не рассказывала.

От подлинной истории моего появления на свет мир навсегда перевернулся для меня вверх тормашками.

Когда мама узнала, что в положении, ее только что сделали главным архивариусом, и она с головой была погружена в такую прорву важнейших дел, что ее ведущим доктором на семейном совете решили по факту назначить папу. Это позволило ей первые несколько месяцев не пропускать ни единого собрания на работе – за ее правильным питанием следил отец, прямо на дому. Он же делал ультразвуковые снимки и контролировал здоровье плода. Беременность протекала без осложнений, так что казалось – опасаться нечего, и можно передоверить заботу о маме узкому специалисту уже на более поздних сроках.

Так все и шло, хорошо и благополучно, до третьего месяца, а на третьем месяце папа «услышал» в животе у мамы два бьющихся сердца.

Что надлежало делать маме? К чему в такой ситуации обязывал ее закон Эдема? Немедленно доложить о своем состоянии в Центр и оставить судьбу обоих зародышей на его усмотрение. В большинстве подобных случаев одного из них умерщвляют немедленно. Специальная коллегия постановляет, кому умирать: иногда один из эмбрионов представляется с медицинской точки зрения очевидно сильнее, «нормальнее» другого. Иногда решение зависит от того, кто сейчас нужнее для сохранения баланса популяции: мальчик или девочка. Но в большинстве случаев это – чистая лотерея. Одно дитя получает право жить, другое истребляется еще до родов.

– Мы не смогли. Просто не смогли заставить себя это сделать, – вспоминает мама со слезами на глазах. – В тебе не было и восьми сантиметров, мы тебя еще никогда не видели в личико, но уже любили всем сердцем. И сразу решились – во что бы то ни стало спасти, сохранить вас обоих.

Она сказала «мы», но, судя по тому, как относится ко мне папа, по этому его вечно холодному взгляду, устремленному на меня, я уверена – не «они», а «она», мама одна решилась пойти на такое, а отец подчинился из любви к ней. Еще бы. Ведь на нее он никогда так не смотрит.

– Мы сумели все скрыть. И роды, конечно, тоже. Сказали, что они пошли так стремительно, что мы не успели, мол, даже добраться до больницы. А на самом деле я мучилась больше суток. Здесь, дома, в глубокой тайне. Ужасно мучилась. Но когда ты появилась на свет, Рауэн, а ты появилась первой, и я заглянула тебе в глазки, то сразу поняла – оно того стоило. Все – и режим секретности, и дрожь от страха, что нас раскроют, и те трудности, что уже пришлось пережить, и множество тех, что еще предстояли… Все на свете. Мы просто не могли не подарить тебе мир и тебя миру, мы обязаны были вырастить нашего второго ребенка.

Но ведь я родилась первой! И вот теперь гляжу словно сквозь маму в прошлое и вижу другую жизнь, жизнь, в которой я была бы настоящей, не пряталась бы от людей, ходила бы в школу и заводила друзей, имела бы свою комнату, свои игрушки, свои вещи. Смеялась бы и болтала с Ларк и остальными, ну а Эш…

Нет. Стоп. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы так было, но не за его счет. Не вместо него.

– Потом на свет появился Эш. Совсем крошечный, синюшный. Целую минуту не мог сделать первый вдох, а когда это у него наконец получилось, стало ясно, что дело плохо. Папа сразу диагностировал тяжелое врожденное заболевание легких.

Я ее понимаю, и мама видит, что я понимаю.

– Нам пришлось выдать его за первого, Рауэн. То есть за единственного. Выбора не было. Без интенсивной терапии он не прожил бы и нескольких месяцев. Если бы скрыли его, у него не осталось бы никаких шансов на жизнь.

Это безусловно так, но за этими словами, за паузами между ними, сокрыта и другая горькая истина: если б Центр узнал правду, в живых оставили бы меня, независимо от порядка рождения близнецов. Ликвидировали бы Эша. Я, сильная и здоровая, представляла ценность для Эдема. Он – нет. Наверное, ему и так-то позволили остаться только из-за высокого служебного положения родителей. У бедняков с периферии, из отдаленных кварталов города, такого младенца-доходягу забрали бы на устранение и предложили бы попытать счастья еще разок.

Я вся – как в лихорадке. Ужасные, злые, гневные мысли кружат и пляшут в моей голове. Жестокие, горькие, недостойные. Недостойные любви, заботы и защиты, окружавших меня с рождения. Но я не в силах прогнать их прочь. Меня лишили моей судьбы.

Мама рассказывает о том, что должно случиться вскоре, но я почти ее не слышу. Я отправлюсь в какой-то секретный хирургический центр. Там мне вживят вечные линзы – глазные импланты. Потом тайком доставят в новый дом, к новой семье. Я даже толком и не понимаю, как это все возможно. Если уж моим родителям недоступно сочинить легенду, по которой я могу жить с ними, то что говорить о каких-то незнакомцах?

Тут на лестнице появляется Эш. Он идет, протянув руку к стене, но не касаясь ее, словно не вполне доверяет еще своей способности нормально передвигаться. И улыбается мне слабой, какой-то жалкой улыбкой.

Я мечу быстрый взгляд на маму, она качает головой. Брат не знает.

А я хочу, чтобы он узнал, хочу выкрикнуть правду во весь голос. Ступай, прячься теперь ты в нору, второрожденный! Верни мне свободу, мою свободу по праву!

Ненавижу себя за это желание.

И не могу больше оставаться в этом доме. Ни за что.

4

Мама, наверное, думает, что мне просто нужна минутка наедине, чтобы разобраться во всем этом, осознать сказанное ею, поэтому, когда я убегаю в сад, она не идет за мной. Эш тоже остается на месте. Наверное, это она его удержала, не пустила… «Наедине», значит? Как им в голову могло прийти, что мне захочется остаться одной после того, как вся моя жизнь, по существу, протекла в этом состоянии? Мой мир состоит из трех человек, и всех их целыми днями нет дома. У них – свои дела и заботы. Я существовала и существую в режиме одиночества. «Наедине»… Вот уж последнее, в чем я нуждаюсь, – уединение.

Нуждаюсь я – тут меня внезапно осеняет – во всем том, в чем мне было с рождения отказано. Осеняет – и сразу внутри меня опять поднимаются злость, обида, отчаяние. Почти семнадцать лет моя судьба, с моего же согласия, находилась в руках родителей. Зависела от всяческих махинаций и взяток, которые они платили… чтобы избавиться от меня. Теперь пришло время взять дело в свои руки. Может, я и не настоящая, не существую в глазах остальных, полноценных граждан, выживших на Земле, но неужели за свою собственную участь, за то, что произойдет со мной, не могу отвечать я сама? Хотя бы только одной этой ночью, а?

При этом со смутной, щемящей тоской на душе я сознаю, что в конце концов придется подчиниться родительским планам. В глаза мне вставят линзы, эти линзы намертво «прикрепят» меня к чужой личности. Потом «найдется» новая семья, и ей эта личность каким-то непонятным образом подойдет. Только так. Но вот прямо сейчас я должна, просто обязана хоть попробовать на вкус все, что было недоступно мне все эти годы. Все, на что я имела законное право, о котором узнала несколько минут назад.

Я снова взбираюсь на высокую каменную ограду нашего двора. Эдем окружает меня своим блеском: зеленовато-голубое – как от цветных гирлянд – биолюминесцентное сияние модифицированных микроорганизмов, которое по ночам насквозь пронизывает город, обеспечивая его основное освещение, смешивается с электрическими вспышками, возникающими повсюду, где движутся человеческие существа. Передо мной раскрывается диорама таких вспышек, где люди как бы возникают и исчезают ежесекундно в образе резко контрастных теней. Вон там, в конце квартала, наш сосед, с которым я никогда не встречалась и не встречусь, открывает входную дверь и выходит в ночь. На долю секунды создается ощущение, что весь город сосредоточивает на нем внимание, изучает его. Затем улица словно бы сама по себе подумала-подумала и решила впустить его в себя: она зажигается у него под ногами сотнями огней. Сосед направляется в сторону района развлечений, и огни ведут его за собой, направляют его шаги, но деликатно и ненавязчиво, так, чтобы он только понимал: его не покинули, не бросили. И вот уже его собственный, индивидуальный световой сигнал на моих глазах теряется вдали – и манит меня за собой, словно блуждающий фонарик из маминых старинных детских сказок.

С моей верхотуры мне видны сигналы еще нескольких человек из нашего Жилого кольца – все они движутся к соседнему, где можно весело провести время, закатиться на вечеринку, в клубы, рестораны и Театр. Ах, если бы только и мне было куда пойти, если бы только меня кто-то где-то ждал… Я представляю себе, как прихожу в шумную компанию, и со всех сторон вдруг раздаются приветственные возгласы, все называют меня по имени, манят к себе. Чья-то рука подает мне бокал, с чьих-то губ слетает беззаботная шутка о чем-то, что всем нам вместе хорошо знакомо. Мне здесь рады. Меня ждали. Я своя.

И я снова перекидываю одну ногу через стену. Но только теперь и вправду перелезаю на ту сторону. И начинаю спуск.

У мамы есть привычка повторять: «знаю» что-нибудь там «как свои пять пальцев». Так вот, этим выражением можно определить всю мою жизнь до нынешней минуты. До того, как я, отчаянно отдуваясь и порядком выбившись из сил, начинаю медленно скользить вниз с внешней стороны нашей дворовой ограды, у дальнего ее конца.

В первые мгновения этого первого моего побега из дома меня переполняет чувство инакости. Чувство отличия. За все эти годы я, конечно, успела изучить свой мир до мельчайших деталей, до тошнотворных подробностей. Если бы вдруг ослепла, то могла бы и не обратить внимания – я и без всяких органов чувств идеально ориентируюсь в нашем крошечном «государстве». С внутренней стороной стены мы заодно – каждая выемка и каждый выступ тут помогают ногам, как ласковые ладони друга. А эта сторона словно старается оттолкнуть меня прочь.

Я держусь отчаянно, цепляюсь за все, за что только можно зацепиться, и застываю буквально в нескольких метрах от основания ограды. Усилием воли успокаиваюсь, снова ловлю равновесие и стараюсь ощутить в толще бессловесных камней многовековую память Земли. Это «упражнение» немного помогает – мне удается спуститься еще на несколько сантиметров. Дышу медленно, размеренно, и кажется, что скальная порода дышит со мной в унисон, ритмично отдаляясь и прижимаясь к моей груди. Мимолетно улыбнувшись этой мысли, я продолжаю спуск.

Но вот еще лишь два упора ступнями, два захвата руками – и один из уступов, как мне сперва показалось, устойчивый, крепкий, обрушивается подо мной. Пальцы рук лихорадочно напрягаются, потерявшая опору ступня бешено скребет по гладкой поверхности в поисках новой. Насилу успела нащупать. Носок туфли еле удерживается в крохотной выемке. И что еще хуже, руки продолжают бессильно скользить.

Понятное дело: с внутренней стороны о состоянии ограды никто особо не заботился – нужды нет. Все тамошние неровности, шероховатости, расщелины и трещинки исправно работали на меня. А тут, с фасада, товар показан лицом, поэтому строительный раствор в кладке относительно свежий, и камни отполированы глаже. Так что и «опорные отверстия для скалолаза» гораздо у́же, чем я привыкла.

Я из последних сил впиваюсь одной рукой в нечто, хоть отдаленно напоминающее углубление в стене, а пальцами другой принимаюсь инстинктивно, нервно – наподобие одного из тех давно вымерших членистоногих, которых называли пауками, – ощупывать стену в поисках еще одного отверстия, поудобнее. И, представьте, нахожу! Теперь надо подтянуться повыше, но только ни в коем случае не прижиматься к ограде слишком тесно: если это допустить, то она, ограда, наоборот, с силой отбросит мое тело от себя в сторону.

Где-то в отдалении вдруг раздаются голоса, но мне не до них: все внимание сосредоточено на том, чтобы не упасть. До земли еще метров шесть. Если упасть, то, может, конечно, и не расшибусь. Во всяком случае, я замечаю, что все это рискованное скалолазание немножко помогло: отвлекло меня от гнева, возмущения и сумятицы в голове. Трудно предаваться абстрактным эмоциям, знаете ли, когда твоя жизнь – ну, или во всяком случае сохранность конечностей висит на волоске.

В общем, мне уже удалось переместиться еще на пару метров вниз, когда я четко поняла: голоса приближаются. Очень осторожно, чтобы не потерять весьма шаткого равновесия, я верчу головой, стараясь уловить – откуда именно. Бац – есть! Самым дальним краешком бокового зрения ухитряюсь заметить: в двух перекрестках от меня – патруль зеленорубашечников. Сверху он как бы накрыт сверкающей огнями полусферой, плюс у каждого стража порядка в руках – по карманному фонарю. Фонарные лучи направлены в разные стороны от общего центра, так что картина в целом представляет собой какое-то многорукое морское чудовище. Зеленорубашечники прочесывают окрестности, отслеживая любые подозрительные проявления, – обычная история.

Если они меня заметят, то, пожалуй, примут за отморозка с Периферии Эдема. Шпана под синтетической дурью в поисках бабла на новую дозу – история не менее обычная.

Что может заинтересовать их сильнее, чем девчонка, карабкающаяся по стене частного владения в шикарном районе близ самого Центра? Разве только девчонка – второй ребенок в семье, никому не известное и нигде не зарегистрированное существо без глазных имплантов. Я ведь не простая преступница. Мне, собственно, и терять нечего – могу подчиняться правилам ровно в тех пределах, в каких захочу. Подозрение в покушении на чужую собственность для меня – пустяк. Я сама по себе являю грубейшее нарушение закона и порядка.

Однако, пожалуй, пора этому ходячему (точнее, лазающему) нарушению, этой несуществующей нелегальной девчонке и домой возвращаться. По мере того как угроза разоблачения нависает надо мной все отчетливей, недавний порыв к свободе как-то растворяется в воздухе. Они меня не видели – лучи фонарей направлены в другие стороны, – но они близко, намного ближе, чем можно было бы желать.

Я снова бросаюсь обшаривать поверхность где-то над головой в поисках уступа, но когда пальцы мои его находят, вдруг происходит нечто странное – голова кружится, обрывки мыслей словно вылетают через уши… Весь окружающий мир слегка содрогается, осколок кладки остается в моей ладони. Я слишком резко повисла на камне, и вот теперь кубарем – аж дух противно захватывает – лечу вниз, причем пытаясь хоть как-то замедлить падение, хватаясь за что ни попадя, и только обдираю кожу со всех сторон о стену. Кажется, что проходит целая вечность, хотя на самом деле я сверзилась только где-то на полметра, повисла и болтаюсь теперь на одной руке (она страшно болит при этом), а до финиша еще метра три.

Тот камень, что не выдержал моего веса, с оглушительным грохотом раскалывается где-то внизу. Теперь все зеленорубашечники точно сюда сбегутся, не сомневаюсь я – и ошибаюсь. Они – там, у себя на посту, – вообще никак не реагируют. Дышать тяжело, и хочется зареветь от собственной глупости – и как это вообще я додумалась сама, одна лезть в большой мир? У меня и снаряжения подходящего нет, я совсем не готова. Да что там, я ведь спокойно, не прячась, даже из дома выйти не могу. Да и что, собственно, я собиралась здесь делать? Пойти на вечеринку? Познакомиться с кем-нибудь? Я ведь, наверное, и на улицах сразу заблудилась бы. И разговаривать с кем-то, кроме родных, кроме тех, кого знаю с рождения, не умею!

Еще каких-то несколько мгновений назад мне адски хотелось бежать. Теперь так же безумно тянет вернуться, укрыться в тепле, в безопасности, где все надежно. Через три дня все равно предстоит уезжать. Надо лелеять каждую оставшуюся минутку и дорожить ею… Или это я просто уговариваю себя? Какая-то часть моего существа по-прежнему стремится наружу, в город; жаждет бросить вызов судьбе, всю жизнь державшей меня в заточении.

Однако, как ни извивайся, ни раскачивайся и ни тянись, а нащупать новую точку опоры повыше на стене не получается. Угодила я в ловушку, откуда вверх пути нет, только вниз.

Пытаюсь представить себе лицо мамы, когда она услышит звонок в дверь, откроет и увидит на пороге – с той стороны – меня, всю в краске стыда. Вот уж она расстроится.

Еще несколько минут уходит на то, чтобы сползти достаточно низко для мягкого приземления. Все! Отталкиваюсь от стены. Легонько спрыгиваю. И сразу замираю во внезапном изумлении.

Я упираюсь ногами в земную твердь, и эта твердь – не дома. Я – снаружи. Впервые в жизни. Смотрю вниз, раскачиваюсь взад-вперед с носка на пятку, задираю носки кверху – чтобы разглядеть под ними новизну. Собственно, ничего особенного там не оказывается. Только гладкое, ровное, чистое, блестящее, светочувствительное покрытие, каким выстлано большинство вертикальных и горизонтальных поверхностей в нашем городе, чтобы впитывать солнечную энергию. Но все равно – я ни с чем подобным раньше никогда не соприкасалась.

Я выбралась! Я на свободе!

И сама поверхность земли как будто жжет мне ноги электрическими разрядами, чтобы они двигались сами по себе, без моего хотения. Я делаю шаг… и шаг этот – не к парадному входу в наше жилище, а от него. Прочь от близкого и знакомого, от надежной и безопасной тюрьмы. Навстречу опасностям свободы.

Еще один шажок. Все тело рвется бежать, резвиться и скакать – как во время особо бурных приливов энергии еще там, во дворе. Но нельзя привлекать внимания. Третий шаг – и вот я уже на обыкновенном, общедоступном тротуаре. Между ним и проезжей частью высажен рядок искусственных деревьев. Мне известно, что выглядят они в точности как старые, настоящие, живые, когда-то покрывавшие планету, росшие привольно даже в самых больших, густонаселенных городах. Когда-то, до Гибели Природы. Но эти – все равно фальшивые, как мои новые документы. Просто древообразные маленькие заводики фотосинтеза, производящие кислород для нас, жителей Эдема – и ничего больше.

Я прикасаюсь к одному стволу. Он холоден и безжизнен.

Словно в тумане, или даже во сне я следую плавным изгибам тротуара. Иду вперед по родной улице. Она находится всего в трех жилых Кольцах от Центра, но довольно тиха и спокойна по всей своей окружности. Дома здесь низкие – в два-три этажа всего. Такими они должны быть в Ближних кольцах согласно эдемским нормативам – чтобы Центр был отовсюду виден во всей своей величавой красе. Я бросаю через плечо взгляд на эту громаду, на ее изумрудный купол, огромным многогранным глазом сияющий в сердце города. Мне иногда кажется, что это глаз самого Экопаноптикума надзирает за Эдемом, хотя я прекрасно знаю, что Центр – это просто комплекс учреждений, где работают серьезные высокопоставленные дяди и тети вроде моих родителей.

Но сегодня это – точно мыслящее существо. Вон как оно зловеще уставилось на меня из темноты!

Поспешно развернувшись к «глазу» спиной, расправляю плечи – и вперед. В глубь Эдема.

Уже ночь, но на улице еще довольно много народа: кто просто болтает с соседями, кто возвращается домой из ресторанов. Некоторых я здесь узнаю, хоть и видела их лишь на закате или на рассвете, выглядывая из своего «гнезда». Куда бы они ни сворачивали, мягкие всполохи бегут чуть впереди, освещая пространство на несколько шагов, и сразу гаснут за их спинами. А вот меня эти огоньки не сопровождают – город словно закрывает на меня глаза, исторгает из себя.

Всю жизнь я провела в уверенности: стоит выбраться за пределы двора, как все тут же сбегутся меня хватать. Но вот выбралась, и странное дело: прохожие (пусть довольно редкие) не обращают на мою персону никакого внимания. Это, конечно, приносит облегчение, но и слегка уязвляет…

Внезапно открывается какая-то дверь, и оттуда, нашаривая на ходу по карманам ключ-карту, выходит мужчина. В свете огней, льющихся от его дома, он видит мою тень, на долю секунды поднимает взгляд, наскоро улыбнувшись, кивает мне с улыбкой и поворачивается обратно – закрыть замковый механизм. Раньше, чем мужчина успевает это сделать, я уже прохожу мимо его порога. Потом выясняется, что ему в другую сторону.

А я остаюсь ликовать и дрожать. Первый контакт с незнакомцем!

Однако если забыть об осторожности, моя инакость очень скоро раскроется! Надо надвинуть кепку поглубже на нестандартные «калейдоскопические» глаза, теснее запахнуться в бледно-золотого цвета куртку и, пожалуй, еще ссутулиться немного на ходу. Какая досада, что дорожное освещение на меня не реагирует. Так-то никто, возможно, прямо в глаза мне смотреть не станет и, значит, не заметит, что линз нету, но то, что я тут единственная расхаживаю в облаке тьмы, рано или поздно вызовет интерес. Есть только два выхода: либо поскорее добраться до более людных районов, где мое «облако» растворится в свечении всех остальных, либо отправляться прямиком домой.

Естественно, лучше домой. Интересно, мама уже заметила мое отсутствие? Или, полагая, что я дуюсь себе в подушку, решила оставить меня наедине с тяжелыми думами? Во всяком случае, если она поняла, куда я делась, то теперь наверняка в панике.

Надо, надо идти домой. Но я сворачиваю в сторону ближайшего квартала развлечений.

Радиальные трассы, лучами разбегающиеся от Центра, в Эдеме, как правило, более оживленные – тут больше работают и торгуют, чем живут. Та улица, по которой топаю сейчас я, – пешеходная, но только здесь, на этом участке: посередине протекает канал, а по краям – дорожки для прогулок. Многие магазины – большей частью ювелирные, а также одежды и домашнего декора – уже закрыты, но по глади канала лодочник, отталкиваясь шестом от дна, еще катает пару сидящих в обнимку влюбленных. Водная гладь мерцает, как ртуть, серебристо и покойно – до тех пор, пока нос суденышка не рассекает ее. Тогда она вдруг вспенивается, разлетается брызгами – словно резвящимися рыбешками, которые тут же превращаются в змейки легкой ряби.

Здесь, хотя рабочий день и закончен, все еще куда больше народа, чем на нашей улице, и весь этот народ движется в одном направлении – к кварталу развлечений, расположенному на очередной кольцевой магистрали. Тут, вблизи от Центра, эти окружности коротки, так что ряды ресторанов, клубов, баров, театров и всякого такого занимают их целиком. Дальше в сторону окраины они разрастаются до огромных размеров. Слишком много места, чтобы отдать его на откуп увеселениям, да и населению тамошнему по бедности не на что расхаживать по заведениям. Впрочем, помнится, мама говорила, что и там чего-чего, а баров предостаточно.

Я сливаюсь с толпой так, что отсутствие у меня собственного света незаметно в чужом, и тут вдруг понимаю, что все это время не перестаю по-идиотски ухмыляться – от волнения и нервного возбуждения. А между тем меня по-прежнему никто не замечает. Никто не видит во мне никаких коренных отличий от себя, для всех я такая же, одна из многих – спешу по своим делам, к своим друзьям, веселиться в своей компании…

Меня окружают предметы незнакомые, виденные только украдкой и издали, с моей заветной ограды. Слева, например, – спираль одной из биоразводных станций. Башни таких станций вздымаются гораздо выше остальных, даже самых высоких зданий в Эдеме – им ведь надо «ловить солнце». Внутри там, как мне хорошо известно, по сложной системе труб и шлангов течет жидкая суспензия из генно-модифицированных водорослей – она активно питается солнечным светом и превращается в питательное вещество, которое удовлетворяет все потребности современного человека. Его развозят по производственным комплексам, где превращают в искусственную еду, ничем (так, во всяком случае, меня уверяют) не отличимую по вкусу и виду от настоящих, выращенных в грунте овощей и фруктов, которые человечество вкушало до Гибели Природы. Поэтому можно сказать, что я пробовала клубнику, хотя последняя подлинная клубничина на Земле засохла двести лет назад.

Биоразводные станции строятся сугубо ради пользы, но сегодня ночью это еще и так красиво выглядит! Лихо закрученные в спирали полузавитки внешних труб напоминают какую-то скульптуру, созданную исключительно для услады глаз. Я вдруг останавливаюсь как вкопанная и глазею, глазею в восхищении на это грандиозное сооружение – естественно, тут же кто-то на всем ходу врезается в меня сзади.

– О, привет! – жизнерадостно восклицает парень возраста примерно нашего с Эшем, и в глазах его как будто мелькает проблеск узнавания. Быстро опускаю взгляд и отворачиваюсь. Боковым зрением успеваю заметить, как он пожимает плечами и продолжает свой путь.

Это мимолетное столкновение меня пугает. Можно ли мне идти на такой контакт? Не знаю. Стоило незнакомцу поздороваться со мной, и мне захотелось бежать без оглядки. Или наброситься на него с кулаками. Или свиться в клубок. А как реагировать на «привет» правильно? Сердце отчаянно трепыхается у меня в груди, дыхание – учащенное и неглубокое. А толпа по мере приближения к кварталу развлечений все разрастается и густеет. «Пожалуйста, пожалуйста, – мысленно молю я это людское море, – только не смотрите на меня. Дайте мне на вас посмотреть, не обращайте внимания, сделайте вид, что я – часть потока». Ясно чувствую: если со мной заговорит кто-нибудь еще, я просто не выдержу. Распадусь на атомы.

Но несмотря на захлестывающую тревогу, ноги продолжают тащить меня вперед.

В моем родном районе ночные огоньки сверкают красиво и скромно, даже застенчиво, бледно-зеленым ртутным цветом, они словно кружатся в нежном танце, поддерживая в тебе ощущение покоя и безопасности. Так, наверное, и задумано в элитном жилом массиве. Здесь – не так, здесь свет создает пышные узоры, говорит, кричит сам за себя ослепительным, динамичным, пульсирующим блеском.

На домашних занятиях по экоистории мне доводилось видеть в учебных фильмах кадры с великолепными коврами полевых цветов, с лесами, которые окрашивались осенью в багряно-золотые тона, с ярко-голубыми океанами, отороченными по краям пенисто-белыми волнами. Но сияние самого шикарного развлекательного комплекса в Эдеме затмевает всё, уж поверьте мне. Художники-конструкторы нашего города создали такую панораму, такой калейдоскоп оттенков и красок, что у меня от них просто в глазах рябит и режет. Интересно, у всех остальных тоже? Наверное, нет. Наверное, они привыкли и, по большому счету, уже ничего такого не замечают.

А красиво – хотя красота эта и холодна. Заставляет снова вспомнить о естественных красотах природы, обо всем том, чего никто из живущих никогда не увидит. Пока же – вот нам всем дикий пейзаж Эдема, лучшая человеческая среда из возможных до тех пор, пока планета не исцелится.

Дикий пейзаж, и в дебрях его – я. Справа – открытый вход в какой-то клуб. Изнутри доносится странная, но завлекательная музыка, и разлетаются пульсирующие лучики всех цветов радуги. Я прохожу мимо, украдкой стараясь заглянуть внутрь, – там, подняв руки над головами, в зажигательном танце вращаются люди. Дальше – театр, заведение более чинное. Неоновая бегущая строка зазывает публику на какую-то утонченную интеллектуальную комедию. Завидев у дверей капельдинера в униформе, я невольно вздрагиваю… но нет, его мундир – ярко-зеленый с желтоватым отливом и медными пуговицами – только отдаленно напоминает форму зеленорубашечника, а на самом деле – совсем другой.

Тут прямо над ухом у меня раздается перекличка громких голосов, я едва удерживаюсь от стремительного бегства – и опять напрасно: это всего лишь компания молодежи спорит о чем-то оживленно и весело. Юнцы запальчиво кричат, но при этом улыбаются, а я опять глазею, глазею, оторваться не могу… пока не вспоминаю, какие у меня необычные радужные оболочки. Едва успеваю отвернуться…

Так. Надо взять паузу. Нужна хотя бы коротенькая передышка от всех этих внешних факторов. Нет ли тут места, откуда меня видно не будет, а я смогу продолжать осмотр?

Вот как раз между двумя зданиями открывается узкая подворотня. Эш рассказывал, что такие оставляют специально для уборкоботов и транспортоботов – вездесущих помощников человека, которые деятельно снуют по всему Эдему.

Вот как раз впереди посреди улицы перекатывается приземистый подвижный кусок металла – уборкобот. Перекатывается, втягивает особым пылесосом все, что ему попадется, от крупного мусора до мельчайших клочков волос и даже чешуек отшелушившейся человеческой кожи. Все это будет потом отправлено в пункты утилизации и тем или иным способом переработано для дальнейшего использования.

А вот – изящной формы серебристый транспортобот, гудком предупреждая гуляющих о своем приближении, стремительно поспешает куда-то с доставкой из «Смачных чапати[4] с пылу с жару» – самого популярного (по словам Эша) ресторана, торгующего навынос.

Однако в «мою» подворотню ни тот, ни другой сейчас вроде бы нырять не собирается, так что здесь я буду в безопасности. Какое-то время.

Как все-таки велик наш Эдем, как необъятен. Он подавляет, но отсюда, из кстати подвернувшегося укромного уголка, можно слегка разобрать его «по щепочкам». Так проще погрузиться в его атмосферу. Люди скользят бесконечным потоком, и за секунду, в течение которой каждый из них остается на виду, я пытаюсь подсмотреть что-нибудь из его жизни. Так, на пробу, для первого раза – вполне достаточно…

Идет пара. Мужчина и женщина, держатся за руки, голова склонена к голове. Он что-то шепчет ей на ухо. Оба исчезают из поля зрения, но смех их продолжает еще несколько мгновений звенеть у меня в ушах. Затем появляется целая группа мужчин в абсолютно одинаковых майках – наверное, игроки какой-нибудь спортивной команды. До меня доносится странный, непривычный мужской аромат их разгоряченных тел, и я даже делаю полшажка вперед, чтобы получше унюхать его, но тут же, опомнившись, прилипаю спиной обратно к стене. За мужчинами следует хихикающая стайка девчонок – и все они, конечно, наперебой обсуждают то, что видят перед собой. «Классный тизак!» – прыскает одна, плотоядно облизываясь. Другая свистит – утробно и одобрительно. В мою сторону ни одна не смотрит – я мысленно благодарна девчонкам за это. И в то же время мне становится грустно.

5

Какой толк здесь находиться, – мысленно ругаюсь я, – если все время торчать в темной подворотне? Давай, девочка, шагай туда, куда хотела, – навстречу огням и ярким краскам! Неужели ты затеяла все это, рискнула своей безопасностью, а скорее всего и жизнью, решилась на такое головокружительное приключение только затем, чтобы тут же снова забиться в тень, спрятаться от людей?

«Возможно, что и так», – отвечаю я себе на этот вопрос. Меня разрывает на части, тянет в противоположные стороны, я чувствую одновременно робость и отвагу. Отчаянно хочется вступить в общение с людьми. С одной стороны. С другой – колотит нервная дрожь, а на языке словно гири повисли. Не сомневаюсь: открой я рот – тут же сморожу какую-нибудь глупость.

И главное: ну не безумие ли с моей стороны больше бояться унижения или осмеяния от посторонних, чем поимки блюстителями порядка? Определенно что-то со мной не так.

В конце концов злость, как всегда, побеждает страх – она все еще кипит во мне из-за обиды, из-за великой несправедливости: меня, перворожденную, безжалостно обрекли на заточение! Ну же, приказываю я себе, наверстывай упущенное, ступай смело вперед.

Я вылезаю из подворотни, сворачиваю за угол… и тут же впечатываюсь прямо в широкую грудь зеленорубашечника.

Я понимаю, что реагирую на это чрезвычайное происшествие неправильно, понимаю уже в процессе реакции. Надо вести себя спокойно. Нормально. Но мне неизвестно, что значит «нормально». Как это выглядит на практике? У меня перехватывает дыхание, я в панике поднимаю голову и вперяюсь прямо в него расширенными от ужаса глазами. То есть – моментально выдаю себя с потрохами.

Но он, наверное, зеленый новобранец, – мелькает у меня в голове, – поскольку ничего не понимает и не предпринимает, просто таращится на меня в ответ. Этот парень намного выше меня и шире в плечах, но выглядит совсем молодым, лет на двадцать с хвостиком, не больше; из-под шлема выбивается челка тонких белокурых волос. На груди вышито имя: Рук. Рук делает глубокий вдох, его губы приходят в движение, словно он вот-вот начнет говорить, но никак не решится. Ясное дело: смотрит в мои глаза и не верит своим. Их ведь там к этому готовили (я буквально слышу, как шестеренки скрипят в его мозгу)… Но он наверняка и представить себе не мог, что когда-нибудь в реальной обстановке столкнется со вторым ребенком.

Рука зеленорубашечника взлетает к радиомикрофону, закрепленному на плече, но кнопку вызова он не нажимает и подкрепления не вызывает, а вместо этого просто командует:

– Ни с места! – очень низким голосом.

Ага, черта с два – «ни с места»! В неразберихе моих эмоций все еще главенствует ярость. Я устремляю на парня злой недоверчивый взгляд.

– Правда? Стоять смирненько, значит? – говорю я и обеими руками (сама от себя в шоке) отталкиваю его изо всех сил в сторону.

Представьте, он слегка пошатнулся. Я, конечно, вихрем пускаюсь наутек… только чтобы через несколько шагов опять налететь на опасность – теперь в виде охработа.

Эти конструкты совсем не похожи на маленьких, компактных и безобидных помощников человека – уборкоботов и транспортоботов. Охработы – длинные, угловатые, на шарнирах, а в их движениях и осанке проскальзывает даже что-то от приматов. То есть, не то чтобы они напоминали людей, нет – они из металла, напичканы микросхемами, у них отсутствуют кожа и выражение «лица». Но все же нечто зловеще-человеческое им свойственно. Как бы это объяснить? Словно машина задалась целью создать полноценного человека – и вот какое чудовище у нее получилось.

Такие роботы неустанно патрулируют Эдем и выискивают любые признаки нарушения приказов Экопана. Большей частью им приходится заниматься рутиной: нарушением правил обращения с отходами. Порочным поведением отдельных граждан, чреватым порчей генофонда. Уничтожением государственного имущества. Но это ничего не значит – охработы всегда начеку, всегда готовы и к более серьезным делам: к борьбе с организованной преступностью, например. Или с сектами еретиков, которые, по слухам, распространяют древние народные верования в право человека господствовать над всеми остальными существами. Ну, и со второрожденными тоже – можно не сомневаться.

Но на сей раз я действую более разумно и осмысленно: просто отскакиваю в сторону, как только охработ начинает меня сканировать. Надеюсь, у меня это получилось достаточно быстро, чтобы лишить его возможности завершить процесс. До лица моего он наверняка не успел добраться. А вот тот зеленорубашечник – точно успел. Вон он, уже приближается сзади, орет: «Стоять!», бросается наперерез и – промахивается. Я ловким кульбитом увертываюсь, Рук вместо меня хватает робота, и оба валятся на землю в каком-то безумном, фантасмагорическом слиянии горячей плоти с холодным металлом. Впрочем, мне некогда любоваться этим зрелищем или благодарить за спасение счастливую звезду – надо скорее нырять опять в толпу. Неподалеку как раз только что закончился концерт, и я с легкостью теряюсь в гуще тел, вываливающихся из театра.

Всю жизнь я чувствовала себя потенциальной добычей – это верно. Но на меня еще никто не охотился. В отсутствие опыта и развитого инстинкта самосохранения мне просто необходимо хорошенько продумать варианты спасения от погони. На первых порах все просто: ты бежишь, прорезаешь собой толпу, и она милостиво расступается перед тобой. Все ведут себя вежливо, мягко, покладисто – ведь у них нет повода думать, что ты тут – чужая. Перед моими глазами мелькают десятки улыбок, а какая-то пожилая женщина кричит вслед:

– Полегче, полегче, деточка, не волнуйся, без тебя не начнут!

Но рано или поздно – точнее, очень скоро, это вопрос секунд, – зеленорубашечник очухается, кое-как встанет на ноги и снова погонится за мной. А охработ суммирует все, что смог с меня считать. Разошлет ориентировки по всему Эдему. Вот тогда-то начнется настоящая травля зверя. И каждый из этих улыбчивых горожан превратится в моего личного врага.

Однако, кажется, я уже достаточно далеко оторвалась от преследования, чтобы слегка замедлить шаг. Стремительно бегущий человек слишком обращает на себя внимание. Лучше, очевидно, не придумаешь, чем сделать ставку на простую тактику слияния с толпой – не высовываться из нее. Половина народа здесь – примерно моих лет: чуть младше или чуть старше двадцати. Многие примерно так же, как я, одеты – в школьную форму. Это – «пробирное клеймо» и отличительный признак каждого молодого гражданина Эдема, как в стенах учебных заведений, так и за их пределами. Фасон стандартный: мешковатые брюки, аккуратные облегающие эластичные майки, ну и, если погода, как сегодня, прохладная, еще и куртки с широкими накладками на плечах, а вот цвет формы у каждой школы свой, так что можно сразу определить, из какого парень или девушка примерно района и с кем водят дружбу. В наши дни эдемские ученики – что разноцветные рыбки в аквариуме. У Эша, к примеру, форма (я как раз сейчас в ней) – красивого, даже изысканного оттенка – переливчато-золотого, как песок пустыни. Под стать самому названию школы: «Калахари». В «Макао» она бордовая, ученики «Ириса» носят яркую сине-фиолетовую, «Цветущая вишня» выбрала интенсивный лососево-розовый цвет. Хорошо, что цвет одежки Эша не из самых кричащих, в ней я не выделяюсь из потока прохожих.

С опаской, украдкой бросаю взгляд назад и к удивлению своему не замечаю ничего особенного. Никаких признаков погони, волнения или суматохи. Никто не кричит, не видно мигалок. А ведь «мой» зеленорубашечник уже должен был давно связаться со своими товарищами.

В общем, я продолжаю свой путь вдоль окружности района развлечений, торопливо, но без суеты. По-хорошему надо бы выскользнуть из него, свернуть на какую-нибудь сквозную улицу и перейти на другое кольцо. Направляться сейчас прямо домой кажется слишком опасным. Без глазных имплантов им никак не установить, кто я, собственно, такая и где моя семья. Значит, надо опасаться только одного: тупо на собственном хвосте привести неприятеля прямо к воротам своего дома.

Еще можно направить стопы в другую сторону от Центра, к Внешним кварталам. У меня было время досконально изучить карту Эдема, и я практически уверена, что не заблужусь в паутине колец и радиусов огромного города. Другое дело, что даже в этой толпе нервы у меня натянуты, как струны, – а здесь, во Внутреннем округе, заметьте, я среди людей с достатком, воспитанных, образованных и культурных. А по мере увеличения дистанции от Центра ухоженные личные особнячки на одну семью и ярко освещенные магазины все явственнее будут уступать место переполненным многоэтажкам, где обосновался средний класс, и тесным тротуарам, где задерганные работой пешеходы за милую душу растопчут тебя в спешке и ухом не поведут. Ну, так, во всяком случае, уверяет Эш, хотя он редко бывал дальше, чем за два Кольца от дома.

Ну, а за эти ужасы, на самую Периферию у границы с Бесплодной пустыней – я уж точно не посмела бы сунуться.

Вот и остается вертеться в этом бесконечном Кругу увеселений, никуда не сворачивая и как бы невзначай прибиваясь то к одной группе прохожих, то к другой – маскировки ради. Дескать, я тут в своей естественной среде. Как могло случиться, что за мной нет погони? Может, я настолько проворно отпрыгнула от охработа, что он вообще не успел меня «срисовать»? Или скан повредился в электронных мозгах, когда на него свалился зеленорубашечник? Или сам этот бедняга Рук в падении потерял сознание и потому не дал сигнал тревоги?

Короче, я очень устала – от долгой беготни, от стресса, и в особенности, думаю, от собственной злости. Ярость, как выясняется, страшно выматывает.

Впереди, у краешка плавно изгибающегося по окружности тротуара, словно по моему заказу возникает металлическая двухместная скамейка в форме тигра. Отлита она в такой позе, будто роскошный зверь с оранжевой «шкурой» в черную полоску готов покровительственно обнять каждого садящегося своим мощным туловищем и лапами. Я плюхаюсь на одно из мест, и меня сразу начинает беспокоить второе, пустующее. Надо бы сделать вид, что я кого-то очень жду. Что я вообще не одинока в этом людском океане. Улыбка у меня получается (по собственным ощущениям) явно натянутой, но я вполне правдоподобно вглядываюсь в толпу, как бы высматривая в ней кого-то конкретного. А что, если кто-нибудь примет мою игру и улыбнется в ответ? А потом еще «отколется» от своей компании – тут, похоже, почти все отрядами ходят – и захочет составить ее мне? Присядет рядом, скажет «привет», заглянет в глаза…

Я поспешно щурюсь и опускаю взгляд на свои руки, намертво зажатые между колен. Сейчас определенно неподходящий момент для новых знакомств.

Тем временем, рассматривая собственные руки и колени, я проворонила приближающуюся опасность. Впрочем, кажется, это дела не меняет. Получается даже лучше. Заметь я ее заранее, запаниковала бы, вскочила с места, понеслась прочь и этим себя бы выдала. А так – сижу спокойно и невинно, как ни в чем не бывало на скамеечке, а опасность в буквальном смысле нависает надо мной. Я ее уже в этой позиции и обнаруживаю.

По пешеходной дорожке прямо ко мне медленно направляются двое зеленорубашечников. Я снова быстро опускаю голову, но на долю мгновения все-таки пересекаюсь взглядом с одним из них. И им оказывается тот самый. Сердце мое пускается галопом вскачь, а остальные органы, наоборот, окаменевают. Я прекрасно понимаю, что сейчас произойдет. Он крикнет: «Держи ее, вот она!», оба на меня навалятся, потащат в Центр, ну а потом…

Но ничего не происходит. Ровно ничего.

Стражи порядка спокойно продолжают приближаться.

Решаюсь метнуть на них еще один молниеносный взор. Молодой, со светлой челкой, смотрит в прямо противоположную сторону. Что это значит? Он не мог меня не опознать.

Второй зеленорубашечник – постарше, с золотыми нашивками на рукавах – замедляет шаг прямо напротив моей скамьи.

– Получается, Рук, тот робот подал ложный сигнал?

– Получается так, сэр, – слышен голос молодого. – Я находился в непосредственной близости и ничего необычного не заметил.

Не верю своим ушам. Почему этот парень солгал? Почему не рассказывает, что там у нас случилось на самом деле?

– Ну, значит, это был глюк, – заключает сержант. – В памяти не сохранилось никаких данных. Вероятно, он вообще никого не сканировал. Но все равно не теряй бдительности. Всматривайся в лица. Не упускай ни единой мелочи.

Старший демонстративно впивается глазами в толпу. Они стоят ко мне так близко, что при желании я могла бы протянуть руку и стремительным движением разоружить обоих. Любые огнестрельные устройства смертельного действия запрещены еще с момента основания Эдема, но несмертельные, плазменные, в распоряжении блюстителей закона остались, и боевой мощи такого оружия вполне достаточно, чтобы лишить объект способности сопротивляться.

С уверенностью не скажу, но мне показалось, что младший зеленорубашечник опять чиркнул по мне взглядом. Еще немного – и я грохнусь в обморок. Сержант медленно, на каблуках поворачивается в мою сторону…

– Ну и ну! – вдруг восклицает Рук таким тоном, словно его поразила неожиданная мысль. – Стало быть, глюк? Но все охработы управляются непосредственно Экопаном. Неужели у Экопана случаются глюки?!

И тут же я инстинктивно ахаю, поскольку мой спаситель получает от непосредственного начальника мощный тычок в солнечное сплетение – такой силы, что сгибается пополам, как подкошенный.

– Еще раз брякнешь своим поганым ртом подобную мерзость, вылетишь из органов.

И сержант подкрепляет свою угрозу жестом, знакомым мне по учебным фильмам из курса обществоведения: кулак сжимается на уровне пояса, затем разжимается ладонью вовнутрь, и уже открытая ладонь поднимается на уровень лица. Символ зерна, прорастающего к новой жизни. Изображая его, сержант слегка наклоняет голову в знак благоговения.

– Прошу прощения, сэр, – лепечет юный зеленорубашечник и вслед за старшим направляется дальше по тротуару.

Сердце падает куда-то на дно живота. Кажется, меня сейчас стошнит. Что это было, прах побери? Почему зеленорубашечник Рук меня не выдал? Ведь зеленорубашечники призваны стоять в первых рядах защиты Эдема от любой угрозы его благополучию! Кто, как не они, славятся особой непримиримостью в этом отношении? Он обязан был наброситься на меня в ту же секунду, как заметил, повалить на землю, скрутить, заключить под стражу…

Вместо этого, когда сержант уже почти засек меня, он нарочно бросил святотатственную реплику в адрес Экопана, вызвал на себя гнев командира и тем отвлек его от близкой и легкой цели.

Еще минуту остаюсь сидеть как вкопанная – все равно ноги вряд ли станут слушаться меня прямо сейчас. Глазею на прохожих, те, словно птицы в ярких перьях, беззаботно порхают мимо меня туда-сюда. И никто не догадывается, что за птица – я. И кто я, собственно, такая, как меня зовут… Только одиночество, анонимность может защитить меня. Я всегда буду одна – до тех пор, пока не получу новые документы. Но тогда я стану уже не я.

Внезапно с левой стороны доносится какое-то жужжание. Повернув голову, вижу, как прямо на меня несется сверкающий металлом робот. Значит, все-таки натравили! Вскакиваю на ноги, чтобы бежать, но ноги еще подгибаются, и раньше, чем я успеваю, пошатываясь, хотя бы начать движение, безжалостная машина на полном ходу врезается мне в голень. Я громко взвизгиваю – сперва от боли, затем от облегчения. Какое счастье! Это не охработ, а всего-навсего крошка-транспортобот со своей доставкой еды. Он раздраженно пищит, перенастроив навигатор, объезжает меня кругом и направляется дальше по своим делам.

Роботы славятся быстротой реакции. Помню, в одной из хрестоматий Эша по обществоведению я читала: в них специально закладывали особые программы ненавязчивости – уклонения от лишних контактов с людьми, чтобы они перемещались по городу в абсолютно автономном режиме, не создавая нам при этом ни малейшего неудобства. В одном из разделов специально подчеркивалось: как быстро ни двигался бы робот, он не наедет на человека. Ни за что и никогда.

Но ведь на меня этот транспортобот именно наехал – не «задумываясь», словно в упор не видел.

И я погружаюсь в размышления о световых пятнах, которые заботливый город зажигает перед каждым своим жителем. Они сопровождают его от родного порога до самых до окраин, в любые уголки Эдема, и гаснут за его спиной, как только он пройдет, – нужно же экономить драгоценную энергию. Только передо мной ничто не зажигается и за мной ничто не гаснет. Мои пути погружены во тьму.

Неужели дело обстоит именно так – город просто меня не узнает, не улавливает?

От этой мысли внезапно сводит живот. То, что я – великая тайна, мне давно известно. Но еще и невидимка? Значит – вообще не в счет? Конечно, в нынешних обстоятельствах это мне на руку. Но почему-то обидно до боли. Во мне вдруг рождается безумное желание что есть мочи завопить: «Посмотрите же на меня!»

Кстати, кое-кто из прохожих обратил внимание на маленькое происшествие с роботом – теперь меня с любопытством разглядывает несколько пар удивленных глаз. Какая-то старушка интересуется: «Вас не ушибло, юноша?» Мне очень хочется хорошенько рассмотреть ее – первого человека из реального мира, проявившего ко мне крупицу участия. Но даже чуть приподняв голову, я не забываю опустить ресницы. Заглянув в мои «ненормальные» калейдоскопические глаза, она бы поняла, что в них нет линз. И сразу догадалась бы – перед ней второй ребенок.

Так что вместо нормального ответа я надвигаю пониже на лоб светло-золотистую форменную школярскую кепочку и бормочу что-то заведомо неразборчивое.

– Да все с ним ясно, – презрительно бросает кто-то еще из толпы. – Эти тизаки из «Калахари» пить аквавит не умеют, куда уж им.

Естественно, я в жизни не брала в рот аквавита – очень крепкого и пряного спиртного напитка с резким запахом – когда бы я успела?

Надо заставить себя снова встать на ноги и хоть украдкой взглянуть – кто это сказал. В поле моего зрения попадает группа ребят в спортивных майках – видимо, из школы, конкурирующей с нашей. Точнее, конечно, с Эшевой.

– Ладно тебе, не злобствуй, – осаживает первого оратора кто-то из друзей. – Слышь, паренек, если ищешь своих из «Калахари», то они гуляют в клубе «Тропический лес», это через улицу.

Только теперь припоминаю – Эш говорил об этой тусовке. Туда собирался весь его класс – праздновать сдачу полугодовых экзаменов. Весь класс – кроме него: во многом потому, что нашей семье вообще приходится сидеть тихо. Мой брат, конечно, не из тех, кому может грозить попадание в участок, но стоило бы ему хоть раз оказаться не в той компании, хоть чем-то привлечь к себе нездоровое внимание, или, не дай бог, дать повод для обыска в доме – и все, катастрофа…

Короче, Эш почти никогда не ходит на общие праздники. Наверное, отчасти и ради меня тоже. Чтобы мне не приходилось завидовать – вот, мол, он там веселится, а я сижу взаперти. Он не понимает, что меня приводит в ужас даже сама мысль о вечеринках. Огромная куча народа, все на тебя смотрят, заговаривают с тобой…

Однако теперь у меня нет выбора. Большинство свидетелей уже потеряло интерес к странному инциденту, на минуту нарушившему обычное течение их развеселой ночной жизни, но те, кто остался «досматривать», чем дело кончится, явно ожидают, что я теперь направлюсь к своим из «Калахари» – на гулянку. Значит, остается одно: отправляться туда, куда они меня направили, опустив голову как можно ниже. Что ж, буду идти в сторону этого «Тропического леса», пока не скроюсь из их вида, а потом – сразу домой. Лучшего способа погасить опасное внимание к своей особе теперь не придумаешь.

Иду своей дорогой, никто меня больше пока не тревожит, и вспоминаю, как меня назвала та женщина: юношей. Да, в мешковатых брюках и свободной куртке, с волосами, заправленными под кепку, я, пожалуй, схожу за парня. Собственно, в таком виде мы с моим братом-близнецом Эшем – точные копии. Это соображение придает мне уверенности. Может, я в этом мире и чужая, но он-то – свой. Прикинусь им, и сразу почувствую себя смелее. Решительнее.

Однако опасность отнюдь не миновала. Не только проклятые глаза, но еще множество мельчайших деталей выдают во мне второго ребенка. Нельзя забывать прибиваться потеснее к другим пешеходам, не то кто-нибудь заметит, что у меня нет своего светового пятна. В остальном же я в своей ненавязчиво переливающейся золотистым цветом форме этой ночью, пожалуй, мало отличаюсь с виду от прочих гуляк-школяров… Вот уже и клуб «Тропический лес» – дорога заняла всего несколько минут. Мимо него захочешь – не пройдешь: внутри оглушительно пульсирует музыка, сквозь открытую дверь видны десятки бьющихся в энергичном танце тел, а какие-то дикие крики перекрывают даже весь этот грохот. Не для меня местечко. Закусив губу, я разворачиваюсь на девяносто градусов…

И тут же вижу, как из-за угла в конце квартала выруливает зеленорубашечник. Бац! Не поразмыслив ни секунды, пикирую прямо в «Тропический лес» и мгновенно погружаюсь в толчею сверкающих огней, звуков и тел. Оформлено заведение и вправду под какой-то давно исчезнувший с лица земли участок влажных джунглей, с мощными деревьями (синтетическими), птицами, лягушками и оцелотами (механическими). Кроме того, громкую музыку пронизывают резкие нестройные шумы непонятного происхождения – вероятно, они исходят от искусственных насекомых, поющих под суррогатным небесным сводом.

Дыхание мое учащается. Я прикрываю глаза почти полностью, оставляю только щелки, чтобы видеть перед собой узкую полоску пола, и начинаю пробиваться к задней части клуба, стараясь как-то подавить смятение, охватившее сразу все органы чувств. А оно все-таки переполняет меня до краев.

Снова в кого-то врезаюсь – нельзя не заметить, что до сей поры все мои «светские связи» возникают в результате физических столкновений… Мой взгляд останавливается на данной случайной «жертве», и вид ее пугает меня. Вроде мужчина… но не совсем. Уже не совсем. Сперва мне кажется, что у него просто разрисована вся кожа, но, присмотревшись, я понимаю, что она, скорее, «вылеплена» – под нее вживлены какие-то импланты, придающие ей весьма странную текстуру. Усиливают эффект многочисленные татуировки, благодаря которым открытые участки тела (то есть почти все) поблескивают прихотливым узором змеиной чешуи. В полном замешательстве я совершаю ошибку: заглядываю ему в глаза и вижу, что они – золотистые, с вертикальными черными прорезями для зрачков. Поистине рядом с ними мои смотрятся более чем нормально! Наверное, это такие контактные линзы, что же еще?.. Незнакомец глядит на меня в ответ (моих глаз под козырьком кепки не рассмотреть) и вдруг выстреливает в меня языком. Раздвоенным, как у настоящих змей из анимационных видео по экоистории! Затем диковинный незнакомец, извиваясь, опять-таки на манер рептилии, уползает в толпу.

Я слыхала, что среди современных молодых людей есть заядлые фанаты вымерших животных, которые воспринимают свою внутреннюю связь с ними так серьезно, что чувствуют зов к превращению в них. В буквальном смысле. Эш не особо много о них рассказывал.

Во внутренних кругах это не принято. Однако же, как я слышала, люди, живущие подальше от Центра, целые состояния тратят на то, чтобы изменить свою внешность и походить на животных. Иные, по словам Эша, находят, что появились на свет не в том виде, что им следовало бы родиться не людьми, а животными. Они называют себя «бестиями».

Я никогда не думала, что смогу увидеть кого-нибудь в этом роде. Это почти то же самое, как увидеть живую змею. А сейчас я смотрю, как он танцует: руки закинуты за голову, тонкие, гибкие бедра извиваются.

В зале полно такого рода диковин. На многих молодых людях блескучая одноцветная школьная форма. На одних она отсвечивает золотом – эти из «Калахари», школы Эша. Иные несколько старше, из школьного возраста вышли, их одеяние – дань исчезнувшим видам. Какая-то женщина покрыта пластмассовым перьями, хотя ни одну из птиц, что я видела на видеороликах по Экоистории, она не напоминает. Другая нарисовала на себе пятен и начесала короткие волосы так, чтобы уши немного походили на кошачьи. Впрочем, в сравнении с мужчиной-змеем обе выглядят искусственно. Под конец представления они повыдергают перья, смоют пятна и снова сделаются людьми. А в следующий раз кто-то превратится в рыбу, кто-то в волка.

Наконец я добираюсь до дальнего конца зала. Отсюда расходятся два коридора – один, насколько можно судить по аппетитным запахам, ведет в кухню, другой – к туалетам. Этот последний я и выбираю, полагая, что так привлеку меньше внимания и в надежде на черный ход.

Есть! Я бросаюсь к двери и уже наполовину распахиваю ее, чтобы очутиться в благословенном безлюдье какого-то проулка, когда за спиной моей раздается голос:

– Эш? Это ты?

Я поворачиваюсь и вижу в тени Ларк. Эш столько раз показывал мне ее фотографии, что я заучила ее черты наизусть.

На ней платье цвета весенних, только что народившихся желто-зеленых листьев.

6

Мне показалось, будто тучи, застилавшие небо жизни моей, внезапно рассеялись и солнце устремило свои сияющие лучи прямо на меня. Чем пристальнее я вглядывалась в Ларк, тем сильнее охватывало меня какое-то странное томление. Чувство было такое, словно я знала ее всю жизнь, и вот уже между нами наладилась полная гармония. Словно я продолжаю кажущийся бесконечным бег, а она – возникшая наконец впереди финишная черта.

– Эш, ты что? – спрашивает она голосом, напоминающим аромат меда в давно вымершем улье. Никогда такой сладости ни в чьем голосе не слышала.

В коридоре полумрак, и я понимаю, что сейчас ей не увидеть, какие странные у меня глаза. При таком освещении меня не отличишь от брата-близнеца. Волосы у меня спрятаны под школьной кепкой, а куртка, скорее всего, скрывает округлости. По внешности же мы, хоть и сходны не один к одному, но в школьной форме Ларк, естественно, примет меня за Эша.

Пока я не заговорю.

Иллюзию мне разрушать не хочется, и я просто качаю головой, давая ей понять, что ничего, мол, все в порядке. Она делает шаг в мою сторону.

Надо уходить. Просто удалиться, не оглядываясь. Если она приблизится еще на шаг, увидит мои плавающие глаза. А если я открою рот, то поймет, что я – не Эш.

– У тебя приступ? – не уступает она, наклоняясь ко мне. Я ощущаю исходящий от нее приятный аромат. Не то чтобы именно сладкий, нет, скорее пряный, густой, какой бывает, когда дождь увлажняет мох у меня во дворе. – А то у меня запасной ингалятор есть, на случай, если ты свой забыл. – А я думаю, как же они должны быть близки, если она не только знает все о его здоровье, но и имеет при себе лекарства.

Нет, я не могу уйти от нее. Волосы у Ларк сиреневого цвета, глаза серые, блестящие, огромные, и из них на меня изливается участие и дружеское расположение. Видеть ее это как… как видеть какой-нибудь из исчезнувших видов, что показывают в роликах по Экоистории. Райская птица. Ягуар. Такие, как она, за всю жизнь мне почти не встречались, да, собственно, вживую я их вообще не видела. Я знаю, что это мираж, такой же, как силуэты давно исчезнувших животных в моих видеороликах и воображении. Если она узнает, кто я, тут же крикнет, призывая стражей порядка. Она Эшу приятельница, а не мне.

Но сейчас, на один короткий миг, я могу позволить себе притвориться.

Я стараюсь запомнить каждую мелочь нашего свидания, чтобы потом вполне насладиться ими. Тем, как светятся в полумраке ее волосы цветочного оттенка, ее немного растрепанными локонами. Тем, как она переступает с ноги на ногу, готовая вот-вот приблизиться ко мне, перенести тяжесть тела на выставленную вперед ногу и сделать шаг, но почему-то не решается.

Вот сейчас, в этот волшебный миг, у меня есть друг.

Это прекрасно.

И это ужасно, потому что в любой момент очарование может рассеяться.

– Эш? – вновь спрашивает она, на сей раз неуверенно.

– Все в порядке, – откликаюсь я, стараясь говорить глуше. Мне странен собственный голос. Ей, наверное, тоже, судя по тому, что она немного хмурится и между бровями у нее образуются две симпатичные морщинки. Голова у нее склоняется набок, как у птички.

Затем она внезапно опускается на низкую скамейку, тянущуюся вдоль стены всего коридора. Я осторожно сажусь на такую же, со своей стороны. Каждая из нас застолбила свою территорию с пролегающей между ними границей в виде коридора. Она не приближается. Может, мне удастся ухватить еще несколько мгновений этого сладостного рая.

– Ты… ты сегодня вроде какой-то не такой, Эш, – говорит она, и я не могу удержаться от смеха. – Ну вот, теперь совсем другое дело! – и морщинки у нее разглаживаются, словно рассвет наступил. Смех у нас с Эшем совершенно одинаковый – низкий, гортанный. – Я думала, ты нынче вечером не выберешься.

Перед тем как сказать что-то, я медленно, глубоко вдохнула.

– Да нет, я должен был выбраться. – Голос у меня звучит странно, скрипуче. – Я должен был… – запнулась я. – Я должен был увидеть тебя.

Даже в темноте я замечаю, как она вспыхнула. Коридор тут голый, неброский в сравнении с основными помещениями – с их безвкусными декорациями в виде залитых потоками воды джунглей. Но Ларк освещает их, словно тысячи фонарей вспыхивают.

– Ты это серьезно? – спрашивает она.

– Совершенно серьезно, – говорю я. – Мне кажется, что я всю жизнь ждал сегодняшнего вечера.

Какое-то время Ларк молчит. И все время вглядывается в меня. Мне хочется отвернуться, но не выходит. Остается лишь молиться матушке-Земле, что при таком освещении она не заметит странности моих глаз. Но даже если бы это помогло мне избежать смертельной угрозы, клянусь, я не смогла бы отвести взгляд.

Наконец она заговаривает:

– В твоих глазах что-то новое. – Я мгновенно опускаю голову. – Впрочем, нет, не в глазах. Глаз твоих не видно, они в тени. – Я с облегчением вновь смотрю на нее. – Выражение какое-то необычное. Что-нибудь случилось? – Какое-то время она смотрит на меня. – Все ясно. Ничто тебя не тревожит, – со вздохом говорит она. – Радуешься жизни для разнообразия. – Она улыбается, и меня омывает волна счастья. Я улыбаюсь в ответ.

– Точно, – беззвучно говорю я, думая про себя, что радоваться как раз нечему. Жизнь моя в опасности и, даже если я благополучно доберусь до дома, вот-вот перевернется так круто, что, можно сказать, вообще сломается. Но в этот момент я совершенно, безоглядно счастлива.

– Эш, мы дружим с того самого времени, как поселились в этом круге. Иногда мне кажется, что ты вообще лучший мой друг. Но между нами всегда сохраняется какая-то дистанция, и я никак не могу понять, в чем тут дело. Ты всегда вроде как сторонишься меня. И от этого мне становится не по себе. Ни с какими вопросами к тебе я, согласись, не пристаю. Просто мирюсь с тем, что какая-то часть тебя скрывается за стеной.

Я понятия не имею, каков Эш вне дома. Знаю лишь то, что он сам мне рассказывает о своей жизни на людях. Я всегда ревную к тому, что он способен сделать и делает, а я нет (хотя лишь изредка выказываю свои чувства). Но мне и в голову не приходило, что и на публике он несет бремя тайны. Мне казалось, что это только мне приходится сгибаться под этой тяжестью. А теперь мне на ум приходит, и на него она давит, да так сильно, что от Ларк это не укрывается.

– И сейчас тебе нет нужды объяснять мне что-либо, – продолжает Ларк. – Я просто рада видеть, что ты глядишь на мир как на место, где, в конечном итоге, жизнь прекрасна.

Тут она поднимается, преодолевает то крохотное расстояние, что нас разделяет, и неловко наклоняется, чтобы обнять меня. Я напрягаюсь, но тут же сбрасываю напряжение, чувствуя, как через одежду проникает тепло ее рук. Потом лицо ее приближается к моему, ее губы к моим… но внезапно ее глаза расширяются, и она немного подается назад. Но плеч моих из ладоней не выпускает, пожалуй, даже сильнее стискивает.

– О! – выдыхает она, вглядываясь в калейдоскоп моих глаз. – Теперь понимаю.

Я жду, что она закричит, взывая о помощи, устремится прочь, скажет что-нибудь ужасное. Но она прижимается ко мне сбоку, все еще не убирая одной руки с моего плеча, а другой нащупывая мою ладонь.

– Второй ребенок, – негромко говорит она. – Близнец. Я не знала. – Она издает смешок, музыкой звучащий в моих ушах. – Конечно же, я не знала. Но это многое объясняет. Как тебя зовут?

Я лишь тяжело дышу, напуганная и одновременно счастливая тем, что моя тайна наконец-то открылась и что это не повлекло за собой мгновенного приговора. И открылась кому! Ларк, подруге, о которой я мечтала долгие годы. Я пытаюсь заговорить, но нервы у меня натянуты так, что зубы начинают выбивать дробь. Мои пальцы превратились в сосульки в ее ладони, и она принимается растирать мне костяшки своим большим пальцем.

– Все хорошо, – успокаивает она меня. – Если ты сестра Эшу, то, стало быть, и мне сестра. Я прикрою тебя. Обещаю.

– Рауэн. – Я обретаю голос. – Меня зовут Рауэн.

Она улыбается мне, и возникает чувство, словно на меня кто-то смотрит впервые.

Мы болтаем, будто сто лет друг с другом знакомы. В каком-то смысле так оно и есть. Я так давно слушаю рассказы про Ларк, что она сделалась частью меня самой. А она, наверное, видит во мне так много от Эша, что ей кажется, будто и она меня знает хорошо и близко. По ходу разговора она не сводит с меня глаз, склонив голову набок, на манер своей тезки – птички[5], порой хмурясь, когда что-то в ее догадках обо мне не подтверждается, порой вдруг озаряясь улыбкой, когда какое-нибудь выражение или деталь приходятся ей по душе, совпадают с ее представлениями о том, какова я есть или должна быть. Мне кажется, будто я открыта ей и в то же время представляю собою тайну.

Я рассказываю ей о своей жизни, о бесконечных годах затворничества, которое скрашивают только Эш, мама и папа. О беге по кругу, в никуда, о том, как что ни день я карабкаюсь по стене, окружающей наш двор, и не смею перелезть через нее – так было до сегодняшнего вечера. Я рассказываю ей про одиночество, про страстное желание чего-то, про непреходящую мелкую дрожь тревоги, что трясет меня, словно какая-то неуловимая болезнь. А она только кивает и кивает, порой накрывая мою ладонь своей или поглаживая по руке. Она на моей стороне, полностью на моей стороне, в этом я убеждена.

И все же, как бы восхитительно ни было ощущение того, что вот наконец появился кто-то, с кем можно поделиться своими чувствами, я почти физически слышу, как в голове у меня звучит голос матери: «Ты – тайна, опасная тайна, которую следует сохранять любой ценой».

Я не слушаю этот воображаемый голос – слушаю, как Ларк рассказывает мне про себя, про свои думы. Эдем ей видится так, как мне раньше и в голову не приходило. В ее представлении город – такая же тюрьма, как наш дом – в моем.

– Неужели, кроме нас, никого не осталось? – Мне остается лишь рассказать ей про то, что я узнала из видеороликов по Истории. Наши предки оказались немногими счастливчиками, выжившими двести лет тому назад. За пределами Эдема людей нет. И животных тоже нет, только немногочисленные колонии лишайников, морских водорослей, бактерий и тому подобных примитивных организмов.

– Но ведь я занималась Экологией и Экоисторией, – порывисто возражает она. – Жизнь – вещь устойчивая, она умеет приспосабливаться. Да, я знаю, люди ужасны, они разрушают вокруг себя все и вся, но Земля могуча. Не представляю себе, что бы такое мы могли сделать, чтобы уничтожить ее полностью. Да, конечно, экологический коллапс. Массовое исчезновение видов, разрыв пищевой цепочки. Но я не могу вообразить, чтобы исчезло все.

И опять-таки мне остается лишь повторить то, чему меня учили, а именно: за пределами Эдема мир представляет собою бесплодную пустыню, мертвую и нагую.

Но более всего ее отвращает политика: одна семья – один ребенок.

– Человеческие существа – часть природы, – говорит она. – Мы – животные, такие же, как все те животные, что жили когда-то на Земле. А быть животным – это значит размножаться, распространяться, расти.

– Но Эдем не сможет сохраниться, если количество населения будет увеличиваться, – возражаю, хотя этот аргумент означает приговор мне лично.

– Ну, не знаю, – говорит она, упрямо сжимая губы. – Что-то тут не сходится. На школьных видео говорится, что первые обитатели Эдема – это избранники. Из этого следует, что некто – быть может, сам Аарон Аль-Баз, создатель Экопана, – отобрал некоторое количество людей. Но зачем же так много, если впоследствии придется лишь уменьшать это количество?

– Может, просто из сострадания? – предположила я. – Он хотел спасти как можно больше людей, а уж проблемой перенаселения пусть занимаются следующие поколения.

Она покачала головой.

– Он был ученый, программист, человек практический, прагматик. Думаю, для начала он должен был высчитать именно то количество людей, какое нужно. Но послушай-ка. – И хотя мы и так сидели вплотную друг к другу, плечом к плечу, она наклонилась еще ближе, так что ее сиреневые волосы коснулись моей щеки. Я вздрогнула.

– Моя мама служит в управлении по расселению людей. Однажды, когда ей пришлось работать в выходные, я пошла с ней и весь день, пока она занималась делом, проболталась в архиве. Наверное, это единственное место, где никто не подумал бы меня искать. Кому могут быть интересны старые накладные и списки продовольствия? Но ты же знаешь меня, я не могу не читать.

При последних словах она ухмыльнулась, и мы обменялись понимающим взглядом. Да, я и впрямь знаю ее. Про то, что она только что сказала, я знала за годы до нашего знакомства. Она читает так, как другие люди дышат, беспрестанно, из неодолимой потребности.

– Я принялась листать старые отчеты, напечатанные на плотной бумаге. Ничего существенного вроде того, что хранится в архивах, где работает твоя мама. Просто старые талоны на еду, расписки из фермы колоний морских водорослей, журнал потребления воды. Словом, то, до чего никому нет дела. По большей части старая рухлядь, которую просто сунули сюда за ненадобностью. Вот тоска-то, я… и вдруг мне стало интересно.

Она поведала мне, что эти рулоны машинописных отчетов относятся ко временам по меньшей мере столетней, а может, и больше, давности.

– И знаешь, что я обнаружила, листая эти наводящие тоску списки и расписки? Что количество ресурсов с годами не уменьшалось.

Надо хорошенько обдумать то, что я только что услышала.

– Ты хочешь сказать, – после некоторого молчания заговорила я, – что еды и воды, и энергии меньше не становится? А ведь именно этим оправдывается политика «одна семья – один ребенок». Количество народонаселения должно уменьшаться, иначе в Эдеме иссякнут запасы всего, и он перестанет существовать.

– И не только, – таинственно прошептала Ларк. – Из того, что я прочитала, следует, что как минимум в нашем районе запасы увеличиваются.

7

Через час я возвращаюсь домой как во сне. Ну, во сне, отчасти напоминающем кошмар. Доныне самые сильные мои переживания были замкнуты такими вещами, как скука, одиночество и временами – надежда. А сейчас я испытала не только совершенно новые чувства, но и обнаружила, что даже те из них, что, кажется, противоречат друг другу, вполне могут сосуществовать. Пробираясь домой вместе с Ларк, я одновременно испытываю страх и головокружение. У того и другого сходные симптомы: колотящееся сердце, дрожащие колени, беспокойно мечущийся взгляд.

Отправляясь в путь, я обнаруживаю, что понятия не имею, где я. Карта, которая, как я всегда считала, имеется у меня в голове, куда-то пропала. Вообще-то это все понятно, и, будь я поспокойнее, вполне сориентировалась бы. Эдем образуется концентрическими кругами, соединенными спицами, так что надо просто зафиксировать гигантский изумрудный глаз Центра и двигаться от него внутрь, пока не наткнешься на свой круг. Но я настолько потрясена всем, что случилось нынешней ночью, что внезапно чувствую, будто совершенно заблудилась.

– Сюда, – мягко говорит Ларк и тянет меня к служебному входу для ботов.

Я упираюсь, задерживаю ее властную руку.

– Уверена? – Вижу, что зеленый купол светится в противоположной стороне. – Мне казалось…

– Я смотрю, что-то нынче многовато зеленорубашечников дежурит. Больше, чем обычно в этом круге. Ты уверена, что тебя раньше никто не заметил?

– Мне кажется… нет, – говорю я. Не хочется пугать ее рассказом о моей загадочной встрече с юным зеленорубашечником.

– И все же зачем-то нынче охрана усилена. Так что лучше пойти в обход. Если обогнуть следующее кольцо, а потом вернуться внутрь по другой оси, меньше внимания привлечем.

Я нервничаю, но верю ей.

– Ты говоришь так, словно уже проделывала такое.

Она лукаво подмигивает мне.

– Пару раз смывалась на собрания, – признается она. Я вопросительно округляю брови, и она бегло поясняет: – Есть люди, которые думают, как я. Люди, которые не уверены, что в Эдеме не все так уж хорошо. Так что, естественно, чем меньше меня замечают, тем лучше. Иногда такие собрания проходят в других кругах, так что надежнее всего – глядеть в оба.

Я понимаю, что она имеет в виду: опасаться приходится не только властей, но и ищеек да стукачей, что водятся во внешних кругах. Эш никогда об этом не заговаривал. Кажется, у Ларк тоже есть своя тайная жизнь.

Я едва замечаю яркие огни, экстравагантные одеяния прохожих. Мы добрались до следующего кольца, и хотя на глаз внутри него далеко не так шикарно и нет того блеска, что в кольце развлечений, ближайшем к моему дому, жизнь кипит и здесь, и украшения, и цвета – что на людях, что на стенах домов – переливаются и пляшут в том же безумном хороводе.

– Стой! – шепчу я, заметив впереди зеленорубашечника. Но Ларк берет меня за руку и тянет в сторону. До этой минуты он нас не видел, но неожиданное движение заставляет его повернуть голову, как на шарнире. Я напрягаюсь, готовая кинуться прочь, но Ларк хохочет и наклоняется ко мне, словно готовясь поделиться каким-то секретом. На самом деле она говорит:

– Улыбайся! Он понятия не имеет, кто мы такие. Всего лишь девчонки, вышедшие вместе поразвлечься вечерком. – Я растягиваю лицо в резиновой улыбке, и зеленорубашечник отворачивается. Мы явно вне опасности.

Напряжение начинает потихоньку спадать. Рядом с Ларк я чувствую себя… не то чтобы вполне в безопасности, но как бы в надежных руках. Музыка, толпы людей больше не пугают меня. Теперь я ощущаю себя частью всего происходящего. Есть связь. Есть друг.

– Ты хоть какое-нибудь представление имеешь, где будешь жить со своей новой, приемной семьей? – спрашивает Ларк. Я отрицательно качаю головой. Я ушла ныне из дома, не успев поинтересоваться подробностями своего будущего. – Надеюсь, это где-нибудь недалеко, – продолжает Ларк, – но если нет, то ведь всегда к твоим услугам автокольцо. Теперь, когда построили скоростную воздушку, в Эдеме куда угодно можно попасть за несколько часов.

В голове у меня полная мешанина. Всего пару часов назад мне сказали, что скоро придется покинуть свой дом, свою семью. И кто знает, когда мы снова увидимся. Я буду жить с незнакомыми людьми. Я разрываюсь на части из-за всего этого, и вот… Каким-то образом блеснул луч надежды. Убегая нынче вечером из дома, я чувствовала, что мир, в котором я живу, разлетелся на куски. А теперь начинаю думать, что их можно собрать воедино. Пусть, само собой, не в том же порядке, что прежде. Но может быть – только может быть, – даже в лучшем.

Ларк ли это заставляет меня чувствовать, что все не так уж мрачно, как казалось поначалу? Теперь, когда я встретила друга, поведала ему свою тайну, все кажется возможным.

Не то чтобы теперь у меня никаких собственных забот не осталось, но почему-то все тянет в сторону, к тому, что Ларк рассказала про продовольствие, политику «одна семья – один ребенок», про свои туманные соображения касательно того, что в Эдеме не все так уж хорошо. Впрочем, какое это имеет значение? Мир таков, каков он есть – снаружи мертвый, здесь живой, – и мне предстоит устроить собственную жизнь наилучшим образом, исходя из того, что у меня есть. Что бы ни творилось в коридорах власти, или в электронном сердце Экопаноптикума, или с продовольствием, – не мое дело.

Сердцебиение немного улеглось, и теперь у меня появилась возможность хоть как-то оглядеться. Мы быстро пересекаем следующее кольцо развлечений. Обычно кольцо, ближайшее к моему дому – в районе, вплотную примыкающем к Центру, – кажется в это время суток шумным и бурливым, но сейчас я убеждаюсь, что в сравнении с тем, где я нахожусь сейчас, оно спокойно, сдержанно и степенно. У нас люди передвигаются уравновешенно, в правильном порядке, вежливо уступая дорогу друг другу. Здесь пихаются и расталкивают друг друга. Кажется, людей тут гораздо больше. Да и стражей порядка тоже. Может, Ларк напрасно пошла этой дорогой?

– У них других забот по горло, – говорит она, когда я делюсь с ней своими тревогами. – Вон туда посмотри.

Я вижу мужчину, который, взобравшись на маленький складной стул, по плечи возвышается над толпой.

– Доминион – владычество над сушей и морем, над живностью Земли и рыбами моря… Кажется, внимание на него обращают немногие. Большинство же просто проходит мимо, хотя время от времени кто-то останавливается, чтобы выругаться от души, а один прохожий даже швыряет в него промокшим куском сэндвича. Тем не менее, он продолжает ораторствовать, и глаза у него горят, как у фанатика.

– Идиот, – говорит Ларк, с отвращением глядя в его сторону. – Вот из-за таких, как он, мы в первую очередь здесь и оказались.

– А что это, собственно, такое – Доминион? – интересуюсь я. Термин этот мне слышать приходилось, но, что он обозначает, представляю я себе весьма смутно.

– Либо культ, либо политическое движение – в зависимости от того, с кем имеешь дело, – говорит Ларк. – Эти люди считают, что человеческим существам было предназначено управлять Землей, а ее уничтожение – просто часть общего замысла.

– Чьего замысла?

Она пожимает плечами.

– Ходят разговоры о книге, написанной тысячи лет назад и дающей право убивать, уничтожать и покорять все, что заблагорассудится. Иное дело, что, насколько я знаю, никто еще этой книги в глаза не видел и не читал. Так что сейчас эта публика просто разглагольствует о том, что, когда Земля окончательно исцелится, люди получат возможность восстановить свое законное право на главенствующее положение в пищевой цепочке, уничтожение животных и удобрение почвы их останками.

Я вздрагиваю. Неужели кто-то действительно может так думать? Я вспоминаю, что в учебнике по экоистории читала, как в далеком прошлом огромных животных вроде коров или овец вскармливали только для того, чтобы потом зарезать и съесть. Окажись какая-нибудь такая корова в Эдеме сейчас, любой гражданин упал бы в изумлении на колени.

Кроме членов Доминиона. Эти бы, наверное, принялись разделывать мясо на бифштексы.

– Но в одном Доминион прав, – говорит Ларк.

– И в чем же? – нервно спрашиваю я. Мне известно, что любая связь с Доминионом неизбежно влечет за собой тюремный срок.

– Люди должны обитать в мире, а не быть заключенными в города-тюрьмы.

– Но ведь благодаря Эдему мы только и существуем! – говорю я. – Как нам жить где-то еще? – Я вытягиваю руку в сторону дальней границы города.

Ларк пожимает плечами.

– Я и не говорила, что это возможно. – Только место наше – там. Мы – часть природы, а не этого искусственного рая.

Я оборачиваюсь к прозелиту.

– Почему его не арестуют?

– Арестуют, как только кто-то остановится его послушать и согласится с ним. Пока аудитории нет, он в безопасности. Без группы поддержки он просто забава для толпы глупцов. Но довольно скоро он окажется в тюрьме.

Я снова вздрагиваю. Такова и моя участь – и это в самом лучшем случае, – если меня поймают.

Ларк замечает, что мне не по себе.

– Не беспокойся, – говорит она. – Пока ты со мной, ничто тебе не угрожает. Я знаю эти улицы, как свои пять пальцев. – Эти слова заставляют меня вспомнить о маме и успокаивают. Ларк кажется такой бесстрашной, настолько уверенной в себе, что все страхи улетучиваются. Рядом с ней и я чувствую себя в безопасности.

Долгой получается круговая дорога до дома. Мы даже ее дом минуем, хотя показала она мне его, только когда он остался позади. Я вытянула шею и увидела, что в одном из окон мерцает мягкий, теплый огонек.

Оказывается, Ларк – болтушка. Это для меня новость. Эш рассказывает мне о том, как прошел день, сразу, как возвращается домой, а мама, как бы ни устала после работы, всегда садится рядом и ждет, пока я усну. И все равно: так много часов прошло у меня в молчании. Даже просто слушать, как Ларк щебечет, настолько интересно, что порой я теряю нить разговора и лишь вслушиваюсь в звучание ее голоса, радуясь тому, что она обращается ко мне. Скоро вся моя жизнь так пойдет – с разговорами, в кругу друзей. Но Ларк навсегда останется первой.

Везет мне и в том, что бремя разговора она берет на себя. Чаще всего я просто не знаю, что сказать, как ответить. Но она вроде все понимает и заполняет мои неловкие паузы беглым огнем слов. И таким образом сильно облегчает новый для меня опыт общения.

Когда мы добираемся до круга, где находится мой дом, Ларк вдруг останавливается и крепко стискивает мне руку.

– Что такое? – настораживаюсь я. Она вроде как застывает. Но уже через несколько секунд напряженность проходит, хотя руки моей она не выпускает.

– Я подумала… а впрочем, неважно.

– Нет, скажи, – настаиваю я.

Она вздыхает, потом улыбается.

– После всего того, чем ты со мной поделилась, думаю, у меня нет права что-то скрывать от тебя. У меня бывают припадки. Случаются они после того, как в голове что-то завихряется, – поясняет она. – Вроде как молния вспыхивает. Нейроны, как безумные, срываются с места. Обычно ничего страшного не происходит, но всякий раз я едва ли не ощущаю, что вот-вот что-то случится. Мир становится… другим. Плывет. Начинает немного кружиться голова. Вот мне и показалось сейчас, что момент приближается. Земля словно бы покачнулась, и мне показалось, что я теряю равновесие. А ты ничего не почувствовала?

Я качаю головой. Наверное, сердце у меня в груди бьется слишком быстро и слишком громко, чтобы ощущать что-то еще.

Она улыбается мне, и мы продолжаем путь, по-прежнему держась за руки.

Когда мы наконец добираемся до моего дома, я едва узнаю его. Раньше он мне всегда являлся изнутри. Лишь однажды я бросила на него беглый взгляд снаружи – когда убегала, да и то не обернулась назад. По сравнению с мишурным блеском остальной части города он кажется на удивление скромным. Серые камни выглядят… естественно.

Остальная часть города – чистый муляж. Красивый, яркий, но неестественный.

Вид дома, с его сухой кладкой из сцепливающихся натуральных камней, покрывающий стены слой мха сероватого оттенка – все это заставляет мое сердце сжиматься в тоскливом предчувствии расставания. Все это – мое, думаю я. Не могу я оставить дом! Не могу…

Заставляя отвлечься, Ларк кладет мне руку на плечо.

– Везет тебе, в таком доме живешь, – говорит она.

Так оно и есть, и я знаю это, но все же спрашиваю: «Почему?», ожидая дежурного ответа.

Но Ларк удивляет меня.

– Я вот, например, даже вообразить не могу, как это, должно быть, здорово – жить в доме Аарона Аль-База. Никогда не могла понять, почему на нем не установят мемориальную доску.

Я непонимающе смотрю на нее.

– Ты хочешь сказать, что создатель Экопана жил в этом доме?

– А ты не знала?

Я качаю головой.

– Мне папа говорил. Аль-Баз был единственным в Эдеме, кому было позволено построить дом из натурального камня. Все остальное – синтетика, однако он настоял на том, чтобы сохранить хоть какую-то связь с Землей. Да, но камни, говорили ему, – предметы неодушевленные, а он возражал: камни – кости Земли.

Какое-то время я перевариваю услышанное, а потом говорю:

– Выходит, я живу внутри скелета?

Она склоняет голову набок и смеется.

– Склеп – дом костей!

– Почему же я не знала про это? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– У каждого из нас есть свои секреты, – говорит она и подмигивает мне. – Тебе дома не достанется?

Честно говоря, я и сама не имею представления, что меня ожидает.

– Спасибо, что проводила, – говорю я, прикидывая, что надо бы, наверное, как-то выразить свою благодарность: поклониться, что ли, руку пожать. – Честно, ты мне нравишься… То есть… ну, наше знакомство… – запинаюсь я.

– Завтра удрать не получится? – выпаливает она.

– Запросто, – говорю я, не задумываясь. Только вот и впрямь, получится ли? После нынешней эскапады вряд ли снова удастся ускользнуть от родителей. Да и хватит ли смелости? Я смотрю прямо в горящие глаза Ларк. Да, думаю, хватит.

– Вот и хорошо, – говорит Ларк. – Буду ждать тебя завтра на этом месте. Сразу как стемнеет. И не беспокойся, Эшу я ничего про сегодняшний вечер не расскажу. – Я уже просила ее об этом. Потому что сама еще не решила, стоит ли говорить Эшу про свои приключения и встречу с Ларк. Если прикинуть со всех сторон, то, наверное, не стоит. По крайней мере, пока. Пусть до времени это останется только моим. Ни с кем не хочу делиться.

Она склоняет голову набок, чтобы получше рассмотреть стену, окружающую мой двор. По лицу у нее рассыпаются пряди сиреневых волос.

– Неужели ты и впрямь можешь взобраться сюда? – недоверчиво спрашивает она.

Вспомнив, что последние несколько футов мне пришлось буквально пролететь, я и сама начинаю сомневаться. Нервно нащупываю какой-то едва заметный выступ в стене, цепляюсь за него и напрягаю мышцы, чтобы подтянуться.

– Погоди, глупышка, – говорит Ларк и, ухватив меня за плечо, поворачивает к себе. – Ты что же, даже не попрощаешься со мной?

Скажи хоть слово, говорю я себе. Но не могу. Она смотрит на меня со странной улыбкой, так что с одной стороны лица морщинки собираются наверху, с другой внизу. «До свиданья» прозвучало бы слишком трагически.

– До завтра, – говорю я, а она смеется и крепко обнимает меня.

– До завтра, – повторяет она, и слова ее звучат волшебным заклинанием.

Вдруг у меня возникает желание произвести на Ларк впечатление. Проведя меня через весь город, не дав упасть духом, она показала свою силу. Теперь мне хочется показать, какая я сильная и ловкая. На ее глазах я карабкаюсь по стене, и лишь инстинкт позволяет мне нащупывать единственные существующие опоры. И хотя это всего лишь едва заметные, с волос толщиной трещинки, пальцы и на руках, и на ногах, кажется, липнут к стене. Без остановок, делая вид, что мне это ничего не стоит – чистая акробатика, мол, я добираюсь до середины и свешиваю голову, чтобы посмотреть на нее. Это легкомысленное движение едва не стоит мне потери равновесия… но разве не таков весь этот нынешний вечер? Разве все это время не плевала я на осторожность?

Мне приятно, что она смотрит на меня с нескрываемым изумлением. Ее сиреневые волосы красиво мерцают на фоне серой стены дома.

– Рауэн, ты – просто фантастика, – говорит она так тихо, что мне едва удается расслышать.

Воодушевленная, я одолеваю оставшуюся часть стены без сучка и задоринки. Наверху останавливаюсь и долго гляжу на нее. Затем перебрасываю ноги через стену; впереди меня ждут последние несколько дней моего тюремного заточения.

Я готова ко всему. Мама наверняка рыдает. Папа ругается. Или дома никого нет, все разыскивают меня. Но к моему удивлению, внутри все тихо и темно. Я пробираюсь в дом, сбрасываю туфли и крадусь к родительской спальне. Дверь слегка приоткрыта. Осторожно заглядывая внутрь, я вижу, что они спят: папа на спине, на одной стороне кровати, мама, свернувшись калачиком, – с противоположной стороны. Они что, и впрямь не знали, что я ушла, или просто махнули рукой?

Мама, всегда такая чуткая, наверняка решила, что мне надо побыть одной во дворе, где я скорее всего думаю про свою печальную долю. Я закрываю дверь и направляюсь к своей спаленке.

По дороге прохожу мимо Эшевой комнаты и задерживаюсь у двери.

Он тоже спит, изнутри доносится его ровное, хотя и несколько шумное дыхание. Я долго всматриваюсь в его лицо. Можно сказать, в свое лицо. И снова во мне нарастает чувство протеста. Почему ему достается все, а мне – более здоровому экземпляру из нас двоих, мне, первой по праву, – ничего?

Дыхание его сбивается и надолго затихает. Так у него во сне часто случается. Не могу даже сказать, сколько раз я останавливалась и, затаив собственное дыхание, ждала, когда же он снова задышит. Доныне так было всегда. Но настанет день, когда так больше не будет.

Я считаю: семь… восемь… девять… Наконец он прерывисто вздыхает и начинает похрапывать. С одной стороны, это раздражает, но с другой – успокаивает. Храп всегда по-своему свидетельствует, что он все еще дышит, что он все еще жив.

Я подкрадываюсь поближе и вглядываюсь в его лицо, спокойное и безмятежное во сне. Он выглядит юным, гораздо моложе, чем чувствую себя нынче ночью я. Ну так ведь, криво усмехаюсь про себя, формально я старше его.

Как я могла ревновать к нему? Я вдруг понимаю, почему маме пришлось лишить меня права и привилегий первородства и представить дело таким образом, что старший и единственный ребенок – Эш. Должно быть, она уже тогда поняла, что я смогу выдержать любые испытания, которые выпадут мне на долю. А Эш – больной, чувствительный – нет.

Я оборачиваюсь на бесконечные недели, месяцы, годы одиночества, затворничества в этом доме. Каким-то образом все это время мне удавалось находить в жизни свою радость. Или если не радость, то хотя бы удовлетворенность. Конечно, случалось, я плакала. Порой ярилась. Но так или иначе превозмогала себя. И как бы ни разрывалось у меня сейчас сердце оттого, что предстоит оставить родной дом, в глубине души я знаю, что выдержу это. Будет трудно, но я справлюсь.

Меня охватило чувство умиротворенности. Злость прошла. Может, все это оттого, что мне встретилась Ларк? Или все это идет изнутри, от способности принять и примириться, которая выручала меня все эти годы?

Как же я устала. Как устала и как счастлива. Мама права – любой ребенок оставляет родительский дом. Просто со мной это происходит раньше, чем с большинством, и при необычных обстоятельствах. Но в кого бы мне ни предстояло воплотиться, с семьей моя связь не оборвется, в этом я не сомневаюсь. Мама для этого сделает все. А пока у меня есть Ларк. Где бы в Эдеме я ни оказалась, Ларк будет рядом со мной.

Я уже вхожу к себе в комнату, когда слышу, как за спиной у меня зашевелился Эш.

– Рауэн?

Я понимаю, что окликает он меня в полусне, что никто не мешает мне пройти к себе и остаться наедине со своими мыслями о свободе, о Ларк и дружбе. Но я возвращаюсь и присаживаюсь к нему на кровать.

Почувствовав, как подалась перина, он слегка приоткрывает глаза.

– Ты где была? – сонно спрашивает он.

– Во дворе, – отвечаю я.

– Врешь…

– Я… не вру. Ты меня просто не заметил. Или, может, как раз зашла в дом, когда ты искал меня.

Он улыбается, улыбка переходит в зевок.

– Дом у нас большой, но все же не настолько. Куда ты ходила? Я заглядывал во все твои потаенные места.

Я молчу.

– Ты была в городе. – Это не вопрос, это утверждение.

– Может, и так. – Я воинственно выставляю подбородок.

Он прикрывает глаза ладонью, сильно трет их.

– О чем ты думала, Рауэн? Тебя ведь могли поймать или убить!

Меня подмывает сказать, что я очень сожалею. Но я ни о чем не сожалею, ни капельки.

– Все было прекрасно, – выпаливаю я. – М… – я осекаюсь. – Чуть было не сказала «мы», но решила не говорить Эшу про Ларк. По крайней мере, пока. Бывает, чем-то слишком дорожишь, чтобы выставлять это напоказ. Вроде как если заговоришь, все волшебство минувшего вечера рассеется. – Ничего со мной не случилось. Никто меня даже не заметил.

Но он все еще злится либо напуган.

– И как только тебе пришла в голову такая глупость? – спрашивает он. – Ты даже не подумала, что будет с нашей семьей, если тебя схватят. – Я вспыхиваю и опускаю голову. Ведь верно, я почти не подумала о возможных последствиях своей авантюры. – Ты хоть представляешь себе, что будет, если станет известно, что ты вообще существуешь на свете?

Честно говоря, нет, не вполне. В точности мне никто никогда не говорил, но, судя по намекам, последствия располагались в диапазоне от пытки и тюрьмы до передачи в рабство и смертной казни. И все равно, видит Великая Земля, один такой вечер стоит риска! Я стараюсь объяснить это Эшу, говорю ему о той радости – и страхе, – какие испытываешь, видя людей, огни, слыша звуки музыки вместе с рокотом голосов сотен прохожих.

Он кивает, понимая всю глубину моего одиночества, потребность в общении.

– Мама сказала, что скоро у тебя будут линзы, – говорит он примирительным тоном.

Судя по этим словам, мама не сказала ему, что жить в семье мне осталось всего несколько дней.

– Я так рад за тебя! – Он раскрывает мою ладонь своей. – Тебе страшно? – И не давая ответить, добавляет: – Ну конечно же нет. Ты ведь ничего не боишься.

Я грустно усмехаюсь.

– Да чего уж там бояться, когда никуда из дома не выходишь?

– И то правда, – говорит он. Какие-то новые глубины в нем открываются; похоже, говоря со мной, он вглядывается в себя. – Уже одно только то, что живешь на свете, может заставить бояться. Обладать таким сокровищем, как жизнь, которую могут в любой момент отнять… – Он с трудом сглатывает и облизывает пересохшие губы. – Правда, к тебе это не относится. Я никогда не видел тебя испуганной.

– Нынче вечером, когда я вышла из дому, – осторожно признаюсь я, – мне стало страшно. По крайней мере, на какое-то время.

Эш медленно покачивает головой.

– Не верю. Занервничала – может быть. Забеспокоилась, почувствовала неуверенность. Но только не испугалась. Я ведь тебя знаю, Рауэн. В тебе нет ни капли страха. Даже если тебя все время преследуют тоска и одиночество, все равно ты всегда встречаешь их без малейшего страха. Я точно знаю, как все будет, когда ты в конце концов выйдешь в свет. Меня-то уж ты полностью затмишь. – Он вздыхает. – Всякий раз, когда у меня что-то оборачивается не так, я думаю про тебя, про то, что ты сделала бы на моем месте. Когда я сторонюсь смеющихся людей, думая, что это они надо мной смеются. Когда стараюсь объяснить Ларк, что я чувствую…

Я вспоминаю момент, когда Ларк подумала, что я – это Эш, только с небольшим отличием. Почувствовав приближение ее губ, я вспыхнула в темноте, но не сказала ни слова.

– По сути своей, Рауэн, я трус, – признается брат. И добавляет то, от чего на глазах у меня выступают слезы: – Это ты должна была родиться первой. И ты бы пригодилась Эдему. Во всяком случае, больше, чем я.

Что мне остается сказать? Я уверяю его, что он замечательный человек, достояние общины, что все он делает правильно, разве что оступится случайно, что все его любят. А особенно – я, он – мое второе я.

И как я только буду обходиться без него? – думаю я. – А он без меня.

– Спи, Эш. Утром поговорим.

На периферии моего сознания образуется какая-то пустота, подобная угрюмой пустыне, окружающей Эдем. Но в центре его по мере того, как я соскальзываю в сон, светло, как в самом городе.

Сплю я в своей крохотной голой спаленке долго. Просыпаюсь, когда Эш уже в школе, а мама на работе. Что-то меня беспокоит. Разве не следует им быть дома, когда мне осталось провести с семьей какие-то несколько дней? Кто знает, когда нам снова доведется свидеться. Может, я даже в другом кругу жить буду, и встречаться мы сможем только раз в месяц на людях, за чашкой псевдочая и чапати.

Из кухни доносится какой-то шум. Папа дома. Я чувствую, как у меня сразу сжимаются челюсти, но заставляю себя пойти и сказать «доброе утро». Он готовит пюре из морских водорослей – чистые водоросли и вода, никаких ароматических добавок из синтетики.

За шумом блендера он меня не слышит, но, перелив свое зеленое варево в большой охлажденный стакан, поворачивается и при виде меня слегка вздрагивает. Так, словно меня здесь быть не должно.

Капля клейкой зеленой массы переползает через край стакана и образует лужицу между его большим и указательным пальцами.

– Встала, – говорит она. Я слишком мало знаю людей, чтобы судить, является ли подобного рода констатация очевидного факта обычным началом разговора, но для папы это норма.

Я вытаскиваю из хлебницы сладкую булочку и откусываю большой кусок.

– Поздравляю с назначением вице-президентом, – говорю я.

– Официального решения еще нет.

– Не волнуйся, – невнятно бормочу я, с трудом скрывая улыбку. – Никому ничего не скажу. – Да и кому говорить, по крайней мере, в ближайшие несколько дней? Разве что Ларк. Да, ей я скажу, сегодня же вечером, воинственно решаю я.

– Мне придется привести тебя в порядок до того, как все будет объявлено публично. – Он смахивает зеленые капли девственно-чистой салфеткой, затем бросает ее в мусоропровод.

– Привести в порядок? И это, выходит, все, что я для тебя представляю? Предмет обихода, гардероб, нуждающийся в чистке? – Неужели мой родной отец ненавидит меня, дивлюсь я. Хотя вообще-то это тот самый вопрос, который крутится у меня в голове с тех самых пор, как я сделалась достаточно взрослой, чтобы обращать внимание на окружающий мир.

– Все не так просто, Рауэн, – говорит он. – Ты создаешь проблемы – самим фактом своего существования.

Я чувствую, как у меня начинает дрожать губа. Хочется поговорить про это, но я лишь горько роняю:

– Скоро ты от меня избавишься. Полагаю, тебе станет легче.

Он делает еще глоток своей жижи, слегка морщится, словно только теперь ощутил ее мерзкий вкус.

– В каком-то смысле, – уклончиво говорит он.

Я смотрю на него, не отводя глаз. Самые разные чувства переполняют меня, но злость берет верх над горечью. Кажется, это входит у меня в систему.

– И вы с мамой заживете покойно и счастливо. Все эти шестнадцать лет я вам только мешала. Но скоро будет так, словно меня вообще не существовало.

Он не отвечает, только выбрасывает остатки своего завтрака и направляется к двери.

8

День как день – почти. Как и всегда за последние шестнадцать лет своей жизни, бóльшую часть светлого времени суток я провожу одна. Чтобы не свихнуться, следую заведенному распорядку: занимаюсь, рисую, бегаю, делаю упражнения, пока тело не начинает ломить от усталости, а мысли не приходят в порядок.

Но сегодня на всем, что я делаю, лежит сиреневый отпечаток.

Берясь за карандаш, обнаруживаю, что набрасываю профиль Ларк.

Бегая – бегу в ее сторону.

Раскладывая видеоматериалы, сразу начинаю думать о том, о чем мы вчера говорили с Ларк. Выискиваю сведения про Доминион, но нахожу лишь крохи. Это понятно, думаю я с некоторой долей цинизма, который успела привить мне Ларк. Власти не хотят, чтобы люди знали про этот зловредный культ, пусть даже в карикатурном виде. Любая информация может завлечь в тенета новых верующих.

Так что я обращаюсь к иным предметам, обогащая свои знания, чтобы было о чем поговорить с Ларк. Более всего меня интересует ранняя история Эдема. Хочется побольше узнать про тех, о ком говорила Ларк, – о его первопоселенцах. Как они попали в Эдем? Кто это был? Выжившие бойцы из тех, кто сражался за сохранение человеческой расы, либо специально отобранные люди? Мне надо найти ключ к загадке, отчего наше население оказалось с самого начала столь многочисленным затем лишь, чтобы впоследствии идти на убыль. Как для одной из «убывающих» этот вопрос имеет для меня личный интерес.

Но не нахожу практически ничего для себя нового. По существу, в каждом источнике, словно мантра или молитва, повторяется почти одно и то же и почти в одних и тех же словах. Остатки человеческого рода сосредоточились в Эдеме в ожидании обновления Земли. Словно люди – это какие-то бездомные животные, которых инстинкт заставляет сбиваться в стаю и погружаться в долгую зимнюю спячку. Раньше я никогда не обращала внимания на то, как скудно описывается наша история. И вопросов доныне не задавала. Просто проглатывала то, чем меня кормят.

Тогда я обращаюсь к биографии нашего отца-основателя, Аарона Аль-База. О нем-то сведений – тонны, и все в восторженных выражениях. Жизнь его более походит на легенду, чем на подлинную историю. Как и любой ребенок в Эдеме, все это я уже знала, но теперь, когда обнаружилось, что я сама пребываю в доме великого человека, все кажется ближе, живее.

Читаю про то, как в молодости Аль-База осмеивали за его безоглядную убежденность в приближающемся конце света. И хоть было у него немало последователей, большинство отмахивалось от него и находило его теорию ущербной. Глубоко униженный, он подвергался остракизму со стороны ученого сообщества, его идеи касательно убывающего, обреченного на исчезновение контакта человека с Землей разносили в пух и прах.

Затаив дыхание, я читаю про то, как он, героически посвятив свою жизнь спасению планеты, удалился в добровольное изгнание. Жил он в то время настолько уединенно, что факты почти не сохранились – одни домыслы. Он пытался удержать правительства разных стран мира от проведения политики, уничтожающей окружающую среду, – и насколько я могу судить по прочитанному, его действия не на все сто процентов были незаконны. Когда главы государств отказывались его выслушивать, он вынуждал их это делать. В том развивающемся мире цифровых технологий, когда все на планете уже достаточно далеко продвинулось по пути единения, искусный программист вполне мог заставить правительства прислушаться к себе.

Его методы называли хакерскими, его самого обвиняли в технотерроризме, в ведении партизанской кибервойны. Но ни единой душе, никому он не причинил вреда – ни человеку, ни животному, ни растению. В отличие от мировых правительств с баснословными средствами и технологиями уничтожения, имевшимися в их распоряжении, Аль-Баз лишь взламывал системы, чтобы доказать свою правоту, заставить людей увидеть, что они стали на путь саморазрушения – и предложить альтернативу. За все свои труды он подвергался многочисленным допросам, помещался под домашний арест, активы его были заморожены.

Каким-то образом ему долгие годы удавалось избегать тюрьмы. А затем наступила Гибель Природы.

Согласно учебнику по истории, который я сейчас читаю, мировые правительства вот-вот были готовы привести в действие программу по изменению атмосферы для борьбы с глобальным потеплением. Цель, сама по себе достойная всяческой похвалы, но Аль-Баз предупреждал, что разработанная программа успеха иметь не будет. Он пытался предотвратить осуществление, взломав систему, которая должна была направить частицы в атмосферу. Попытка не удалась, Аль-База бросили в тюрьму, и пока он отбывал срок, Земля погибла. К тому моменту как соратники вызволили его, времени едва хватало на то, чтобы привести в действие его давно задуманный план, дело всей жизни: Эдем. Он запустил программу, подчинившую всю мировую технологию осуществлению двух взаимосвязанных целей – возрождению планеты и спасению человечества.

Демонстрируя высокое благородство, он спас людей, предавших его лично и Землю, – во всяком случае, спас столько, сколько удалось. Он сохранил тех, кто оказался не способен уберечь от гибели собственную планету. Аль-Баз дал нам всем второй шанс, возможность покаяться в собственном эгоизме, в собственной глупости.

А я прожила в его доме всю жизнь и до вчерашнего дня не знала об этом.

Едва мама возвращается с работы – до Эша и папы, – я набрасываюсь на нее с вопросами:

– Как случилось, что мы оказались в доме Аарона Аль-База?

– Может, отложим этот разговор? – предлагает она. Под глазами у нее залегли темные круги, гладкая прическа непривычно растрепалась, из-под туго, как правило, затянутых волос выбиваются пряди. – У нас сейчас и без того есть много о чем потолковать.

– Нет, это важно, – настаиваю я. – Как так получилось, что мне ничего неизвестно?

Она пожимает плечами.

– Великое дело. Мы состоим в дальнем родстве, кажется, через его сестру. Но все это было очень давно. А ты-то как узнала?

К такому вопросу я не подготовилась, но она вроде не заметила долгой паузы, предшествующей ответу.

– Я наткнулась на упоминание об этом в старой истории Эдема. У нас тут есть что-нибудь из того, что принадлежало ему?

– Нет-нет, – поспешно отвечает она. – Давнее это дело.

– Не такое уж давнее. Двести лет – это не так много поколений.

Но она явно не хочет говорить на эту тему и сразу меняет предмет разговора:

– Твои линзы готовы, можно устанавливать.

Я порывисто обнимаю ее. Мама слегка отстраняется, и я понимаю, что она ждала другого: что я все еще подавлена перспективой расставания с домом. Это, разумеется, так, но, к стыду своему, главное, о чем я сейчас думаю, это что так мне проще будет идти по городу, когда я нынче вечером удеру на свидание с Ларк. Если глаза у меня будут как у всех других и, что еще более важно, должным образом идентифицированы, никакой зеленорубашечник мне не страшен.

– Когда идем ставить? – спрашиваю я.

– О, линзы готовы, но с операцией придется немного подождать. Как минимум дня два.

– И с этими глазами я сойду за полноправного гражданина?

Она утвердительно кивает.

– Эти линзы – совсем не то, что продают на черном рынке из-под полы. Там технология куда грязнее. Кое-что, например солнечные фильтры или идентификационные чипы, можно приспособить и к дешевым, съемным линзам, но есть слои более глубокие, до которых еще никто не добрался… пока. Нам удалось найти нечто уникальное. Обычно линзы производятся на фабрике, после чего пересылаются в Центр для последующей обработки при помощи Экопана. А мы нашли киберхирурга, который сумел пробраться в Центр и изучить точную спецификацию. Так что тебе не о чем беспокоиться. Эти линзы будут работать без малейшего сбоя. Мало кому из второродных детей так везет.

– Мало кому? – повторяю я. Я вообще впервые слышу о том, что не одна такая, второродная, что есть и другие. Поистине день открытий.

– Да, есть, хотя и немного, но они используют дешевые, съемные линзы. Мои источники, как ты сама, верно, догадываешься, много болтать не любят. Но насколько мне удалось понять, есть преступники, использующие низкокачественные поддельные линзы, бунтовщики, неверные мужья и жены…

В хорошую же я компанию попадаю. Возвращаюсь, однако, к второродным.

– Сколько их всего?

Она быстро сжимает губы.

– Немного. По словам моего источника, по улицам все еще расхаживают примерно двадцать человек.

– Ну, это… Стой, как это следует понимать – все еще?

– Да забудь ты про это, родная, все будет хорошо. Мы нашли настоящего гения-имплантолога, застраховались так, что ни с какой стороны не подкопаешься, подкупили всех, кого нужно…

– О чем это ты говоришь?

Она прикусила губу.

– Мой источник сообщает, что процент выживаемости второродных, пытающихся интегрироваться в общество, не… не так высок, как хотелось бы.

– Ты хочешь сказать, что такие, как я… что мы вымираем?

– Нет-нет… – поспешно начинает она, но осекается и поправляет себя: – Ну… кое-кто попадается. Но многие просто… исчезают.

По спине у меня пробегает холодок.

– Но ты не волнуйся, родная, с тобой такого не будет. Мы приняли все меры предосторожности. – Она трясет головой, словно отгоняя дурные мысли.

Меня преследует образ исчезнувшего второродного. Мама высказалась так, будто они просто испаряются, превращаются в туман, уплывают. Но на самом деле наверняка это дело рук Центра. Скорее всего, их погружают в ночь и мглу, и никто не знает, что с ними произошло.

Дальше мама говорить на эту тему отказывается, как я на нее ни давлю. Вскоре возвращается Эш, и мы с мамой обмениваемся быстрыми взглядами, молча соглашаясь не говорить при нем ни о чем серьезном, тем более неприятном. От стрессов ему становится хуже. Вообще-то хочется знать, с кем мне придется жить. Кто это? Бездетная пара? И как меня будут представлять – сиротой, принятой на воспитание добрыми родичами? А может даже, у меня будут брат или сестра? В таком случае понравятся ли они мне?

Если моя новая семья идет на риск принять на воспитание тайного второродного, то это должны быть добрые люди. Они окажутся щедрыми и любящими, терпеливыми и заботливыми, они помогут мне найти свое место в мире. Уверена, так оно и будет, потому что только такие люди против всего Эдема пойдут, лишь бы только подставить плечо ребенку. Да и чего зря волноваться, когда впереди у меня встреча с Ларк? Ужин тянется нестерпимо медленно. Понятно, что в преддверье перемен мне следовало бы дорожить каждым мгновением, проведенным с семьей, но мысли мои все время отвлекаются в сторону сегодняшнего вечера.

Перед сном я вглядываюсь в свои странные многоцветные глаза. Интересно, каково мне будет, когда они сделаются, как у всех остальных, плоскими и тусклыми? Я больше никогда не буду самой собою.

Хотя у всех, кого я видела в своей жизни (а это, если не считать случайного прохожего прошлой ночью, всего четверо), глаза плоские и безжизненные, мне страшно вообразить, что и я буду смотреть на мир таким же пустым взглядом. Эти плоские глаза неестественны, это неправильные глаза, только пришло мне это в голову лишь сейчас, когда дело коснулось меня лично. Свет, переливы радужной оболочки – все это уйдет. Глаза сделаются тусклыми, серо-голубыми. Я буду походить на слепую, хотя зрения у меня не убавится.

В ванную заглядывает мама, я принимаюсь мигать, чтобы смахнуть выступившие на глазах слезинки.

– Папа и я берем завтра отгул, чтобы побыть с тобой. Эш тоже остается дома. Проведем настоящий семейный день. Приготовлю все твое самое любимое. Ну и поговорим о… – она запинается, – некоторых важных вещах, которые тебе следует знать.

Не ведаю, что это за вещи, но почему о них надо говорить только в самый последний момент?

Вскоре все расходятся по своим комнатам. Я притворяюсь спящей, но под кроватью у меня сумка с одеждой, которую я собираюсь надеть нынче ночью. Я дышу медленно, спокойно, вслушиваясь в звуки и шорохи дома: вот Эш повернулся во сне на другой бок, вот раздался негромкий скрип кровли, какой всегда бывает при понижении температуры к вечеру. Убедившись, что все погружены в крепкий сон, я хватаю сумку и выскальзываю во двор.

По другую сторону стены – мир. И Ларк. Дрожащими пальцами я стягиваю с себя ночную одежду и стою в темноте почти полностью обнаженная. Высоко в небе тускло мерцают звезды, и я откидываю голову назад, подставляя тело их неяркому свету. О звездах я не знаю почти ничего – ни названий их, ни науки, которая ими занимается. Но мне нравится разглядывать их бледный рисунок, потому что они напоминают мне, что за пределами моего двора, даже за пределами всего Эдема расстилается иной мир. И еще они заставляют меня думать о самом своем драгоценном сокровище: древнем, выцветшем, потрескавшемся по краям снимке, относящемся ко временам, предшествующим Гибели Природы, который мама тайком вытащила из архива. Я взяла его с собой, чтобы показать Ларк. Она умеет хранить секреты.

О том, что надеть, я думала больше, чем о том, как выбраться из дома. Неловко признаваться, но я точно знаю, что, не думай я про Ларк и про то, как оказаться на свободе, я бы с ума сошла от происходящего.

По долгом размышлении, перерыв весь свой скудный гардероб (состоящий в основном из дубликатов школьной формы Эша и случайных предметов одежды), я остановилась на одном из немногочисленных женских костюмов. В который входила доходящая до середины бедра пышная бордовая юбка, прошитая мелкими искорками, вспыхивающими, когда на них падает свет. В остальном я остановилась на всем черном, отчасти за недостатком выбора, отчасти повинуясь инстинкту, подсказывающему, что, пойди что-нибудь не так, и может возникнуть необходимость раствориться в ночи. Я запихиваю черные легинсы в мягкие сапоги, доходящие мне до лодыжки, расправляю на плечах удобный свитер из синтетической шерсти с V-образным вырезом. Да, на фоне полыхающей фуксии, ультрамарина, канареечного цвета – всего, что так любят обитатели Эдема, я буду выглядеть жалко. Но красные всполохи юбки на бедрах – редкое для меня наслаждение. Надеюсь, Ларк оценит это.

Мне не хочется рисковать, отключая сигнализацию на входной двери, так что я лезу по стене – вспоминая, почему именно я так редко ношу юбки, – добираюсь до верха, опускаюсь на корточки, стараясь оставаться как можно более незаметной, и начинаю высматривать Ларк. На какой-то ужасный миг мне кажется, что ее здесь нет. Но вот она появляется из тени, вся отливая сиренью, и мир становится на место.

Я припоминаю расположение большинства небольших выступов, за которые можно зацепиться при спуске, и проделываю путь вниз с большой легкостью, спрыгнув за четыре фута до земли – исключительно для понта.

– Потрясающе! – восклицает Ларк, бросаясь ко мне. – Как это тебе удается? Ты прямо на белку похожа, когда спускаешься, или… на геккона![6]

– А ты похожа на цветок, – выпаливаю я.

Она на мгновение опускает голову, а когда поднимает, видно, что глаза ее блестят.

– Вот, – она протягивает мне очки. Я расправляю дужки и вижу, что линзы представляют собой фасеточный калейдоскоп, в котором господствуют розовый, небесно-голубой и сиреневый цвета. Ларк нацепляет свои очки.

– Стрекозиные, – поясняет она. – Красивые, правда? Такие многие носят, даже в вечернее время, так что никто на твои глаза никакого внимания не обратит.

Я надеваю очки. Несмотря на фацеты в линзах, видно все хорошо, ничто не искажается. Единственное отличие состоит в том, что весь мир окрашивается в розовые и пурпурные цвета. Сегодня ночью Эдем сделался розовым.

Ларк берет меня за руку.

– Вперед! Побежали! – И мы срываемся с места, мчимся по дороге, размахивая сплетенными руками, смеясь, совершенно не думая о том, что кто-то может нас услышать. Мы – просто две девчонки, радующиеся жизни. Кто будет нас разглядывать?

Вскоре Ларк начинает задыхаться, хотя я только-только разогрелась. Чувство такое, что могу бежать бесконечно.

– У меня так не получается, – с трудом выговаривает она. – Откуда у тебя столько силы и резвости?

– А что мне делать кроме как бегать, лазать по стене, заниматься растяжками и упражнениями?

Кажется, Ларк смотрит на меня с восхищением.

– Ты такая… – она обрывает себя, не договорив. – Ты даже не представляешь, на что способна с такой-то скоростью. Тебя ведь никто не догонит. Зеленорубашечники – улитки в сравнении с тобой. Да что там, бьюсь об заклад, тебя даже боты из охраны не достанут. А умение лазать вполне может пригодиться тому, кто… – Она снова осекается. – Ладно, потом договорим. Когда будем на месте.

– На каком это месте? – спрашиваю я.

Она лукаво подмигивает мне.

– Я знаю, на каком… а ты – узнаешь. – Она просовывает мне руку под локоть, и мы направляемся к ближайшей станции автолупа.

9

Едва мы проходим через турникет, как меня охватывает паника. Двигаться в уличной толпе, где каждый торопится по своим делам, – это одно. Но здесь-то в своем роде пропускной пункт, где пассажиры платят за билет. Я стараюсь податься назад, но обитая войлоком перекладина турникета упирается мне в бедра.

– Одностороннее движение, – говорит Ларк, хватая меня за руку. И повышает голос, чтобы было слышно сзади, где уже нарастает недовольный ропот. – Не беспокойся, туалет тут, рядом.

– Что, если… – начинаю было я, но, сдавливая руку, она заставляет меня замолчать.

– Все будет в порядке. Я расплачусь своим чипом. Просто веди себя нормально.

Бамс! Деньги! А я и не подумала об этом. Так много всяких мелочей, на которых легко попасться. Средств у меня, конечно, никаких нет, да и не знаю я, как расплачиваться и что сколько стоит.

Ларк идет впереди, чтобы показать мне, как это делается. Все просто. Имеется нечто похожее на зеркало при входе на платформу автолупа. Она поднимает на лоб очки, улыбается в это «зеркало», кокетливо поправляет свою цветочную прическу и весело объявляет:

– Два, пожалуйста!

«Зеркало» мгновенно затемняется и снова вспыхивает, считывая ее глазные импланты. Деньги переводятся по назначению, и из прорези под «зеркалом» выползают два клочка бумаги. Она шагает по коридору, ведущему на станционную платформу. Повсюду люди в форменной одежде. Среди них зеленорубашечник только один, он стоит, лениво прислонившись к стене и кусая ногти, в дальнем конце платформы. Но меня нервируют даже станционные смотрители в своих выглаженных форменных костюмах. На лацканах у них бычий глаз – знак Центра, – и пусть они лишь низшие служащие, все равно представляют власть, являющуюся моим естественным противником… в чье логово я стараюсь проникнуть.

Эш заблуждался на мой счет. Мне таки страшно.

Но я держу себя в руках, и даже искоса игриво улыбаюсь, вернее, вымучиваю улыбку, адресованную контролеру. Улыбку, долженствующую продемонстрировать непринужденность, но на самом деле скрывающую глаза на тот случай, если он вдруг ненароком что-нибудь заметит за стеклами моих очков. Он берет билет и пропускает меня.

Этот маленький успех приводит меня в восторг. Было страшно, но я справилась. Возможно, думаю я, вот это и значит быть храброй. Возможно, Эш был все же прав насчет меня.

Высоко, на манер любого первородного, вскинув голову, я прохожу за Ларк на платформу. Через несколько минут подходит автолуп, и мы садимся в вагон. Двери автоматически закрываются, и я непроизвольно вздрагиваю. Я в ловушке! Если что-нибудь пойдет не так, тут мне никакая резвость и ловкость не помогут. Но Ларк удобно устраивается на лимонного цвета сиденье, так что колени ее упираются в противоположное, цвета фуксии. Я усаживаюсь рядом, в точности копируя ее позу. Автолуп трогается, быстро набирает скорость, несется по монорельсу, ведущему от Центра к внешним кругам и свивающемуся в кольцо вокруг всего Эдема.

– Куда?.. – снова было пытаюсь я добиться ответа, но она не дает мне договорить.

– Просто смотри по сторонам. Ведь это твоя первая поездка по Эдему. Любопытно будет узнать, как он тебе. – Она поднимается и уступает мне свое место у окна.

Я гляжу в него, и мне открывается пейзаж более яркий, чем в блоке данных, проносящийся мимо меня так стремительно, что предметы почти сливаются один с другим. Замечая что-то любопытное – здание необычной формы, колыхающуюся зеленую массу водорослей, – я вынуждена изо всех сил вертеть головой, чтобы хоть что-то уловить и запомнить. Все проносится мимо. Мое тело, вся моя жизнь мчится со скоростью, о которой я и мечтать не решалась.

Виды за окном мелькают с неуловимой скоростью. На моих глазах слепящие огни внутренних кругов сменяются мягкими пастельными тонами, модные вечерние костюмы – неброской уличной одеждой, и я понимаю, что мы быстро приближаемся к внешним кругам.

Через некоторое – показавшееся долгим – время поезд замедляет свой безудержный полет и спускается на уровень земли. Силуэты вновь превращаются в человеческие фигуры, перестают сливаться.

Оказавшись в круге развлечений, ближайшем к моему дому, я заметила, что люди в основном ходят парами или порой случайно образовавшимися, беспорядочными группами. По виду все друг с другом знакомы и, независимо от возраста, принадлежат одному и тому же кругу. Люди перетекают из одной группы в другую. И все без исключения улыбаются, смеются – счастливые люди.

Здесь, в этом тусклом внешнем круге, люди либо идут по улице тесными рядами, либо совершенно поодиночке. Ряды выглядят как строй, сплоченный и дисциплинированный. Не то чтобы на людях была совершенно одинаковая одежда, но однообразие внутри каждого отряда явно угадывается. В одном – все в черной обтягивающей глянцевой одежде, поверх которой что-то вспыхивает металлическим блеском, трудно сказать что – то ли застежки-кнопки, то ли звенья кольчуги, то ли даже какое-то оружие. Другая группа как будто составлена из людей, похожих на фантастического человека-змею, которого я видела в клубе «Тропический лес». Подобно жителям какого-то мирного (хоть и дикого, первобытного) царства, здешний люд сбивается в удивительные стаи: птицы с кошками, волки с овцами.

А между ними бредут одиночки. Большинство из них идет, ссутулившись, полностью погрузившись в себя, тщательно избегая общения с другими.

Имеются, однако же, и редкие исключения. По мере приближения автолупа к конечной остановке я начинаю замечать отдельных мужчин (а в одном случае и женщину), которые по виду своему вполне могли принадлежать даже к группе тех, одетых в черное. У них прямая осанка, уверенный шаг, во всем облике угадывается вызывающее высокомерие. Они шествуют, как хозяева Земли.

Автолуп уже почти остановился, когда я увидела его – молодого человека, ненамного старше меня, с блестящими каштановыми волосами и резкими, твердыми чертами лица. Телосложением он не так силен, как другие одиночки, но, судя по виду, это его совершенно не волнует, он совершенно уверен в себе и готов ответить на любой вызов, какой мир бросит ему. На миг он поворачивается ко мне лицом, и я вижу, что от уголка его левого глаза через всю скулу тянется шрам в форме полумесяца. Я откидываюсь назад, чтобы он меня не заметил. Но он смотрит только на поезд. Через мгновенье мы въезжаем под дебаркадер и останавливаемся у крытого перрона.

Ларк вскакивает на ноги, вид у нее явно возбужденный.

– Пошли! – говорит она и тянет меня к двери. Вместе с нами поднимается еще только одна пара. Несколько пассажиров, направляющихся во внутренний круг, походят на туристов.

– Уверена, что это отряд «Смертоносная ночь», – манерно говорит одна дама своей роскошно одетой подруге. – Видишь вон тот шикарный образец? Это самка Ягуара. Говорят, однажды она убила за одну ночь пятерых мужчин.

– Я слышала, что там было четверо мужчин, женщина и ребенок, – возражает ее спутница, плотоядно вздрагивая. Обе негромко хихикают, прикрывая ладонью рот.

Одно дело хоть и бурная, но цивилизованная жизнь внутренних кругов, но Ларк, похоже, хочет втянуть меня в водоворот опасностей и мир странных людей?

– Ты мне доверяешь? – спрашивает Ларк, видя мои явные колебания.

Я на секунду задумываюсь, и в этот миг в сознании у меня возникает образ мамы.

– Не доверяй никому, кроме членов семьи, – сказала бы она. – На кону – твоя жизнь.

– На все сто процентов, – твердо отвечаю я.

Ларк улыбается и ведет меня в путешествие по внешним кругам.

Что сказать об этой ночи? Сказать, что ничего подобного раньше мне переживать не приходилось, не имеет никакого смысла. Мне ведь вообще ничего не приходилось переживать. Сказать, что я даже вообразить себе такое не могла? Но я слишком мало знала про мир, про людей, про то, что такое удовольствие, чтобы вообще что-то себе представлять.

– Благоразумной девушке здесь ничто не грозит, – говорит Ларк, шагая рядом со мной по тускло освещенным улицам. – Люди здесь неплохие. Просто живут бедно. Большинству и в голову не придет обидеть кого-то. То есть, пока ты не начинаешь совершать ошибки.

А я наверняка могу наделать кучу ошибок. Например, члены одного отряда, по словам Ларк, набросятся на меня, если я сплюну в их присутствии. Ну, тут мне беспокоиться не о чем. Пусть даже воспитана я не безупречно, но во рту у меня всегда сухо, даже слишком. Члены другого отряда требуют, чтобы при их виде прохожие немедленно останавливались и поворачивались спиной.

– У них считается, что смотреть им в глаза – значит не доверять, а это тяжкое оскорбление. А поворачиваясь спиной, ты тем самым выражаешь им доверие. И никто тебя не тронет.

Без нее я бы пропала. Как и в прошлый раз.

Она ведет меня в клуб – место одновременно тихое и дикое. Никто не танцует. Имеются кабинки и столы, укромные, задернутые шторами ниши. Люди пьют горький черный кофе (или, насколько можно судить, синтетический кофеин, разведенный в какой-то жидкости) и слушают оратора, произносящего с возвышения замысловатые, глубокомысленные и, на слух, подстрекательские речи. Я не вполне его понимаю, но говорит он о свободе и независимости, о бескрайних открытых пространствах так, что у меня сердце заходится. Мы садимся в кабинке и вслушиваемся в разговоры присутствующих. У каждого свое мнение. Голоса становятся громче. Напряжение нарастает. Кто-то швыряет в кого-то стулом с воплем:

– Лучше быть убитым, чем обманутым!

Мгновенно возникает потасовка, которую пресекают двое здоровенных вышибал, сплошь покрытых татуировкой в виде листьев папоротника. Они вытаскивают драчунов из клуба. И все возвращаются к спорам обо всем на свете.

Все это удивительно.

У меня по коже мурашки бегают от возбуждения, а может, от кофеина, когда Ларк расплачивается и выводит меня наружу.

– Погоди, мне здесь так нравится! – протестую я. Это как раз по мне – захватывающий спектакль, которым можно наслаждаться, не участвуя в нем напрямую. Никому нет дела до того, что я ни на кого не смотрю и не ввязываюсь в споры. Все слишком поглощены ходом собственных мыслей, слишком влюблены в звучание собственных голосов, чтобы еще и на меня обращать внимание. Для меня это как занятия в школе – урок по поведению в обществе.

– Тут много таких мест, есть и получше. Теперь, когда мы достаточно подзарядились, пора потратить энергию.

Я не понимаю, о чем она говорит, но вскоре, когда мы оказываемся в каком-то складском помещении, оформленном под джунгли, все становится ясно. Тут почти все не так, как в клубе «Тропический лес». Различия бросаются в глаза. Там – исключительно декор и стиль, производящий определенное впечатление. Здесь все настолько приближено к реальности, насколько это вообще возможно на нашей мертвой планете. Кажется, будто оформители разбили лес, где растут подлинные, до Гибели Природы существовавшие, первобытные деревья, лес, пропитанный терпкими почвенными мшистыми запахами, оплетенный лозами с острыми ядовитыми шипами, полный визжащих диких существ, хватающих тебя за щиколотки. Все это кажется захватывающе опасным – и совершенно подлинным.

Внутри темно, в небе покачивается искусственная луна во второй четверти, но я вижу людей, мечущихся в открытом пространстве, ищущих укрытия.

– Где мы? – спрашиваю я.

Ларк смотрит на меня горящими глазами.

– В первобытном мире, – говорит она и протягивает мне бутафорское ружье.

Весь следующий час мы действуем как напарники, которые, продираясь, словно семейство обезумевших обезьян, через заросли, обстреливают лазерными лучами своих противников. Это битва человека с человеком, но также человека с природой. Джунгли сохраняют нейтралитет. Искусственные змеи впиваются нам в щиколотки, бьют электричеством, на несколько минут выводят из строя наше оружие. Лишь только мы собираемся записать очко в свою пользу, как нас швыряют на землю роботы-ягуары.

Под конец Ларк выходит из игры, да и почти все остальные тоже. Я остаюсь одна против трех явно опытных игроков в одинаковой форме. Лишившись Ларк, прикрывающей меня с тыла, я взбираюсь на высокое дерево и вырубаю их огнем с расстояния в тридцать футов.

Я тяжело дышу, обливаюсь потом, выбилась из сил… и я совершенно счастлива.

– О, Ларк, – говорю я, кубарем скатившись со своего искусственного дерева, – это замечательно, просто замечательно! Спасибо тебе большое!

Она на мгновение приникает ко мне, потом отстраняется.

– Ночь еще длинная, – говорит она со своей обычной лукавой ухмылкой. А я даже вообразить не могу, что еще меня ожидает. Танцы? Скачки? Единоборства?

Все оказывается совершенно не так. Гораздо лучше.

Заброшенная башня, сплетенная из морских водорослей.

– Сюда уже много лет никто не заглядывал, – говорит Ларк. – Мой папа ремонтировал насосную систему, но закончить не успел – ремонтные работы остановили. А я стащила его электронный ключ. – Раздается щелчок, и она открывает скрипнувшую на проржавевших петлях дверь.

Внутри царит кромешная темнота. Я инстинктивно пячусь назад, но Ларк тянет меня за собой, во тьму и закрывает за собой дверь.

– Электричество давно отключили, – говорит она, – но дорогу я знаю. – Голос ее – как маяк в ночи. Я пытаюсь нашарить ее руку, но не могу дотянуться.

– Ты где? – окликаю я, и ее голос доносится откуда-то издалека.

– Иди прямо вперед, – командует Ларк. Голос отдаляется еще больше. Я не имею представления ни о размерах помещения, ни о его форме, ни о том, что здесь может находиться.

– Ты где? – повторяю я. Чувствую себя беспомощной, заблудившейся. – Подожди меня!

Она смеется, негромко, от души.

– Все в порядке, тебе не о чем волноваться. Просто иди вперед.

– Но я ничего не вижу! – А что, если споткнусь обо что-то или в расселину угожу, или зеленорубашечник в темноте затаился? Я не могу двинуться с места.

– Ты мне доверяешь? – задает Ларк старый вопрос.

Ну да, да, доверяю. Пусть людей я почти не знаю, но сердце подсказывает, что Ларк никогда не сделает мне ничего дурного. Я набираю в грудь побольше воздуха и ступаю в непроглядную тьму.

Шагаю осторожно, неуверенно, но в конце концов нащупываю вытянутыми руками пальцы Ларк, они сплетаются с моими, как виноградные лозы. Ни зги не видно, но я почти ощущаю, что она улыбается.

– А теперь наверх! – говорит она и помогает мне нащупать ступеньки какой-то лестницы.

Мы поднимаемся бесконечно долго, на сотни и сотни футов. Есть в этом подъеме что-то сюрреалистическое. Мы не говорим ни слова, но я чувствую прямо над собой ее дыхание, слышу, как скользят по металлическим ступеням ее подошвы. Когда не видишь вокруг себя решительно ничего, кажется, будто все происходит во сне. А Ларк, паря где-то наверху, увлекает меня дальше и дальше, бог весть куда.

Наконец, вечность спустя, подъем прекращается, я слышу скрежет металлического замка, и откуда-то сверху на Ларк вдруг падает слабый отблеск света. Она поднимается на последнюю ступеньку лестницы, переходит на площадку, я следую за ней, и передо мной открывается весь Эдем. Бледно-зеленые концентрические круги расходятся от мерцающего ока Центра за пределы видимости. Я ощущаю себя самим Экопаном, взирающим на то, что осталось от человечества.

– Как ты разыскала это место? – спрашиваю я и, не дождавшись ответа, добавляю: – И вообще что могло понадобиться девушке из внутреннего круга в этих трущобах?

Мы далеко от нашего домашнего круга, и хотя темнота, а особенно высота придают разбегающимся прямо под нами улицам некоторую таинственность, все равно можно различить и убожество, и захудалость строений, и оглядчивую робость в движениях пешеходов.

– Когда-то я здесь жила.

У меня челюсть отваливается от изумления. Да, я знала, что примерно в десятилетнем возрасте Ларк переехала в другой район. Когда она поступила в школу «Калахари», «поводырем» ей на новом месте назначили Эша. Он мне рассказал про нее в тот же вечер, а потом продолжал рассказ изо дня в день. Но я думала, что она просто перебралась из одного внутреннего кольца в другое, поглубже. В этом не было ничего особенно необычного. Но переезд из внешних кругов вовнутрь, да еще так глубоко, – дело неслыханное.

Вспоминаю, что ее появление в нашем элитном круге вызвало некоторое волнение. Эш говорил мне, что иные из его одноклассников не хотят приглашать ее на празднование своих дней рождения, а родителей ее всячески сторонятся. Даже мой собственный папа однажды за ужином во всеуслышание выразил сомнение, стоит ли Эшу поддерживать дружеские отношения с девушкой столь низкого, как он выразился, происхождения.

Это был не самый отдаленный внешний круг, но близкий к тому – может быть, находящийся в двух кольцах от трущоб пограничного. Я и представить себе не могла, что Ларк жила здесь.

Она бегло пересказала мне свою историю. Не знаю уж, удалось ли мне – я честно пыталась – вполне скрыть удивление, или, Боже упаси, отвращение. Она происходила из трудовой, работящей семьи, жившей в одном из многоэтажных домов этого района. Кое-как на пропитание ее родители наскребали и были счастливы. Проблемы, конечно, возникали. Порой вырубалось электричество, или вода приобретала ржавый оттенок. Бывало, зеленорубашечники уволокут кого-нибудь из соседей. Однажды Ларк даже обнаружила у своего подъезда труп.

– Но в общем ничего страшного. Знаешь, кто тебе друг, а кто нет. И все умеют хранить секреты.

Еще она рассказала мне, как однажды ее отец, ремонтируя трубопровод, пролегающий глубоко под башней, на что-то наткнулся.

– По профессии он был ремонтный рабочий, трубы укладывал, клапаны чинил. И вот в один прекрасный день он… на что-то наткнулся.

– На что? – естественно, полюбопытствовала я.

Ларк пожала плечами.

– Не хотел говорить. Никому, даже своему начальнику. Но ему удалось пробиться к кому-то из начальства в Центре, и вот там он рассказал о своей находке, и почти сразу получил работу в городском управлении по планированию, и мы переехали во внутренний круг.

– Ну и что же такого он все-таки нашел?

– Понятия не имею. Сказал ровно столько, чтобы понять, отчего наша судьба столь внезапно переломилась. И при этом ясно дал понять, что его жизнь будет зависеть от того, насколько он умеет держать язык за зубами. А потом… – Она сдвинула брови. – Года два спустя я заговорила на эту тему, и мне показалось, что он вообще начисто все забыл. Утверждал, будто получил повышение, потому что придумал какой-то новый тип клапана-автомата и на людей в Центре это произвело такое впечатление, что статус его разом переменился.

– Может, ему и впрямь хотелось в это верить, – предполагаю я. – А может, он просто защищал вас.

– Может быть, – говорит она, встряхивает головой, и ее сиреневые волосы рассыпаются по щекам. – Но хватит об этом. Я привела тебя сюда ради этого вида. Посмотри наверх.

Я настолько увлеклась расположенным внизу городом, который мечтала увидеть всю свою жизнь, что даже не взглянула на небо. Теперь я подняла голову следом за Ларк и застыла от изумления. Башня из водорослей спиралью взмывает вверх, заканчиваясь острым шпилем, а там, дальше… вселенная!

Я нащупываю в кармане принесенную с собою старинную фотографию. Звезды здесь, во внешнем круге, кажутся намного ярче. Из своего двора я вижу только неясно светящиеся на небе шляпки гвоздей. Быть может, так кажется оттого, что город сияет огнями. Пронзительный земной свет – слишком тяжелое испытание для этих далеких небесных огней.

– Фантастика, – ошеломленно выдыхаю я. Звезды образуют узоры, прежде мною не виденные. В книгах по древней истории я читала про то, что люди некогда дали созвездиям имена: Медведица, Дракон, Рак. Мне даже кажется, что я едва ли не улавливаю форму наугад разбросанных мерцающих точек.

– Это Орион, охотник, – поясняет Ларк, указывая на линию из трех, действительно образующих охотничий пояс звезд, затем кивает на его звездный меч. – А это Большая Медведица. – Она опускается на прохладную, мягкую землю и, закинув руки за голову, глядит в небо. Кажется только естественным прилечь рядом с ней, что я и делаю, чувствуя тепло ее тела.

– Мой папа любит звезды, – говорит она. – Он мне все про них рассказал – названия, формы, орбиты. Их мне больше всего не хватало, когда мы переехали во внутренний круг. Из нашего дома виден только краешек неба. Вот я и прихожу сюда при любой возможности – посмотреть на звезды, подумать, помечтать.

– И о чем же ты мечтаешь? – спрашиваю я. Ощущение такое, будто я плыву по волнам счастья. Жизнь не может быть прекраснее.

– Да мало ли о чем. О том, как выбраться из Эдема. Погулять по настоящему лесу. Жить при власти, которая не врет постоянно…

Я поворачиваюсь, и мое дыхание касается ее щеки.

– Ладно, про последние слова забудь. Об этом завтра можно поговорить. – При слове «завтра» я чувствую некоторое головокружение. Хочется, чтобы этих «завтра» была тысяча. Десять тысяч «завтра». – В этом круге я делаю кое-что вместе кое с кем. То, что позволяет обустроить местечко вроде этого, где можно укрыться. Но ты об этом сейчас не беспокойся.

Сейчас я вообще ни о чем не склонна беспокоиться.

– А ты о чем мечтаешь? – спрашивает Ларк.

– О том, чтобы найти кого-нибудь, – немедленно откликаюсь я. – Кого-нибудь, кому я смогу верить, кто до конца сделает меня самой собою. – Я прикусываю губу и вспыхиваю до корней волос. – Глупости, конечно, понимаю. Просто у меня никогда никого не было. Ни того, кого выбрала я, ни того, кто выбрал меня.

Ларк перекатывается ко мне, приподнимается на локте, глядит мне прямо в глаза и торжественно произносит:

– Я тебя выбрала.

Затем медленно наклоняется и касается меня губами. Ее сиреневые волосы рассыпаются по нашим лицам, и сквозь них я вижу сияющие звезды. О Боже, они вращаются! Они танцуют…

* * *

Дома той ночью – тем утром – я лежу в постели без сна и покоя. Не знаю, что и чувствовать, а в голове роятся сотни самых противоречивых мыслей. От восторга я перехожу к тревоге, от нее к страху и вновь – к восторгу. Перед тем как распрощаться, я отдала Ларк свое сокровище, старинное изображение звездного неба над огромной пропастью, фотографию, сделанную непосредственно перед Гибелью Природы. Вспоминаю, что, взглянув на нее, она слегка нахмурилась.

– Что-нибудь не так? – спросила ее я.

– Не знаю. Она напоминает мне… что-то. Не могу понять, что именно. Подумаю и завтра скажу.

Завтра.

Наконец я засыпаю.

Должно быть, и часа не прошло, как мама будит меня, трясет за плечи, громко шепчет прямо в ухо:

– Вставай! Надо уходить! Живо!

10

Выброс адреналина подобен разряду молнии. Я вскакиваю на ноги, даже не сообразив толком, что дело происходит не во сне, а наяву.

– Нет, – невнятно бормочу я, не переставая двигаться. – Дайте мне вернуться в мой сон о счастье.

Первая моя мысль, да что там первая – единственная в эти смутные секунды пробуждения состоит в том, что я никому и ничему не позволю помешать нашему новому свиданию с Ларк нынче ночью. Не знаю, что означал тот поцелуй для нее или для меня. Не знаю, что я должна сейчас чувствовать. Чтобы понять это, мне нужно еще какое-то время.

Не сразу я осознаю, что происходящее – не просто ускорение в реализации плана, не блик на экране радара, означающий отсрочку очередного свидания с Ларк, то есть отсрочку осуществления моих надежд. Это конец всего, что было прежде.

– О нас стало известно. О тебе, – говорит мама, швыряя мои вещи в мешок для мусора.

Я тяжело опускаюсь на кровать. Странно, но первыми словами, сорвавшимися у меня с языка, были:

– Почему мне нельзя взять чемодан?

– Придется сжечь всю твою одежду. Избавиться от всего, что так или иначе с тобою связано. Как только тебя здесь не будет, мы стерилизуем комнату, сотрем все отпечатки пальцев, уничтожим любые следы ДНК…

В голове у меня все еще мелькают неясные образы сна, а вместе с ними образ Ларк.

– Да, ма, но что же мне надеть? – Похоже, это главный вопрос, который смущает мое все еще не вполне очнувшееся от сна сознание. Ложась спать, я думала, что на мне будет, когда мы снова увидимся с Ларк, и вот…

– Да какая разница – что угодно! Просто накинь на себя что-нибудь. – Мама совершенно обезумела. Мои одежды летают по комнате, она подхватывает их, сворачивает в узел, распихивает по сумкам. – Живо! Одевайся! – Она бросает мне шафраново-оранжевую тунику с поясом и блестяще-золотистые школьные брюки Эша.

Я медленно натягиваю их и поворачиваюсь спиной, чтобы снять ночную рубашку. Туника сшита из мягкой ткани, имитирующей нежнейшую замшу. Раньше я никогда ее не надевала. Мама купила ее только неделю назад, даже ценник сохранился. Сумма – запредельная.

Я стою с задранной до головы рубашкой, и в мозгу у меня копошится какая-то мысль… пока неясная.

– Живо! – снова рявкает мама, и тут я понимаю, насколько ей страшно. Мысль, та самая, еще не сформировавшаяся, исчезает. Я затягиваю пояс на тунике, поворачиваюсь и опускаюсь на колени рядом с мамой, которая отнимает у меня сейчас всю мою жизнь.

– Мам, успокойся хоть на минуту и объясни, что происходит. – Я стараюсь говорить спокойно, миролюбиво, но и меня заражает застывший в ее глазах откровенный страх. Она делает глубокий вдох, за ним еще один, словно прикидывая, что можно рассказать, а чего мне знать не надо.

– Говори все, – настаиваю я.

– Наш друг в Центре только что передал, что там стало известно о втором ребенке. Подробностей он и сам не знает, так что понятия не имею, как им вообще удалось до этого докопаться, но в любом случае нам грозит большая беда.

О, Великая Земля! Какая же я эгоистка! Все это время я только и думала что о себе, о том, как сделаться самой собою, вырваться из заточения, начать познавать мир, сдружиться с кем-нибудь впервые в жизни. Я прилагала усилия к тому, чтобы не быть пойманной, но думала только о том, чтобы не поймали меня. На этот риск я была готова пойти – то есть себя подвергнуть риску, – ибо верила прежде всего в собственные силы и еще – в Ларк.

Но о том, чем все это может обернуться для моей семьи, я всерьез не задумывалась. Что с нею будет, если меня поймают? Где-то в дальнем уголке сознания мысль о такой возможности шевелилась, но это был сугубо логический расчет, а не подлинный, лично пережитый страх.

А теперь, глядя в безумные глаза матери, я понимаю, что могла натворить. Какие беды навлечь на нее, на Эша, на отца.

Да, но как люди в Центре узнали про меня? Если меня засек какой-нибудь сканер или бот, мне бы ни за что не ускользнуть от зеленорубашечников. Они не дали бы мне ни единого шанса добраться до дома. Если бы меня и впрямь засекли и взяли на заметку, это сразу бы стало известно мне самой. Просто потому, что реакция была бы мгновенной и беспощадной.

Остается только одна вероятность – меня кто-то выдал. Кто-то, с кем я поделилась своей тайной. Тот, кому я верила.

Я качаю головой. Нет, это не Ларк. Это не может быть Ларк. Никогда бы она не пошла на такое. Я думаю о том, как горели ее глаза, когда она рассуждала о проблемах Эдема, о неравенстве, о несправедливости. Я вспоминаю, как она смотрела на меня, нежно, с любопытством.

Нельзя даже думать о такой возможности, говорю я себе. Но и не думать – значит быть дурой.

Однако сейчас надо прежде всего успокоить маму и хоть как-то разобраться в том, что на самом деле происходит.

– Неужели действительно надо срываться с места вот так, сразу? – Я успокаивающе поглаживаю ее по руке. – Что, за мною и впрямь придут прямо сейчас, в эту самую минуту?

Дрожа всем телом, она глубоко вздыхает.

– Нет. Может быть, и нет. Друг сказал только, что в Центр поступили сведения о втором ребенке, замеченном в этом круге. – Она накрывает ладонями мою руку. – Послушай, ты же ничего такого себе не позволяла? Знаю, что иногда ты взбираешься на стену и выглядываешь наружу. Но ведь ты делаешь это незаметно, правда?

Я сконфуженно опускаю голову. Мама, мама, – хочется мне сказать, – знала бы ты, что я на самом деле себе позволяю.

– Я все думала: надо сказать тебе, что не стоит этого делать, – продолжает она. – Но ведь я понимаю, каково тебе приходилось все эти годы. Я не хотела лишать тебя этих жалких крох свободы и возможности хоть чуть-чуть прикоснуться к миру. Ведь это такая малость в сравнении с тем, чего ты заслуживаешь.

– Извини, мам… Я… Не думаю, что меня кто-то мог заметить.

Ну да, всего лишь какой-нибудь зеленорубашечник и Ларк, а может, и кто-то еще. Нет, ну как можно было быть такой дурой, такой эгоисткой?

– Вряд ли тут дело в том, что ты что-то не так сделала. Может, даже ты вообще здесь ни при чем. В Эдеме есть и другие второрожденные. Наш друг не думает, что они целят в кого-то конкретного, просто ему стало известно, что в нашем круге ищут второрожденного. И найдут, конечно, это просто вопрос времени. Но когда явятся сюда, здесь не останется ни единого следа твоего пребывания. Тебя не было и нет.

Я киваю. Все ясно. Это удар, и я понимаю, что, где бы я ни оказалась, придется на какое-то время залечь на дно, но когда охота закончится, и закончится безрезультатно, меня не найдут, появится возможность снова увидеться с семьей. И с Ларк (если только она… нет, этим путем я пойти не могу).

– Извини, все это так внезапно. Я думала, у нас будет больше времени. Есть кое-что… Ладно, об этом позже. Сейчас я везу тебя ставить импланты, а потом ты сразу отправляешься к приемным родителям. О, сколько же мне надо тебе еще сказать! – Она обвивает меня руками, и на миг я снова чувствую себя ребенком, маленьким ребенком, которому нечего бояться в материнских объятьях.

– Ничего, все нормально, – успокаиваю ее я. – Понимаю, должно пройти время, но когда я вернусь, ты сможешь…

Я немею под ее взглядом.

– Рауэн, может случиться так, что ты вообще никогда сюда не вернешься.

Возникает чувство, будто я болтаюсь в воздухе, уцепившись за верхний край стены, высокой, как гора, и пытаясь нащупать единственный ускользающий выступ. Я хватаюсь за соломинку.

– Ты хочешь сказать, что надо дождаться, когда это будет безопасно?

– Да нет, любовь моя, никогда. Может быть, ты никогда не вернешься домой. И никогда никого из нас больше не увидишь.

Пальцы мои разжимаются, и я лечу в пропасть.

Она рассказывает, как долго и упорно они с папой искали для меня приемных родителей, и вместе с ними – шанс на совершенно новую жизнь, где я буду самою собой, как все другие, смогу разгуливать по улицам Эдема как свободная личность. Я тупо вслушиваюсь в ее рассказ, как именно удалось найти мне новую семью, – то, чего я раньше не знала. Я думала, меня возьмут по любви, из готовности служить какому-то делу, из веры в то, что у всех людей есть право на жизнь. Оказывается, нет, все упирается просто в деньги.

Точно так же, как моя семья скрывала меня – лишнего ребенка, – иные семьи, в надежде на приработок, скрывают тот факт, что их единственный, законный, ребенок умер. Вместо того, чтобы сообщить об этом в Центр, они изо всех сил стараются представить дело так, что он вполне здоров и благополучен. Могут сказать, что он перебрался в другой круг, чтобы присматривать за бабушкой. Мол, она заболела и редко выходит из дома. Они держат место отсутствующего ребенка вакантным, постоянно поддерживая связь с черным рынком, где им подыщут другого ребенка, взамен умершего. Естественно, семье заплатят за него огромные деньги. Только и надо, что поместить его в совершенно новый круг, если, конечно, новым родителям достанет ума скрыть источник своего обогащения.

Нет нужды оговаривать, что скрывают смерть ребенка, из которой рассчитывают извлечь выгоду, в основном люди из внешних кругов. Мама говорит, что моя будущая новая семья живет в предпоследнем внешнем кольце. Трущобы там еще кошмарнее, чем в круге, где раньше жила Ларк.

Мне становится тошно. Получается, я стала предметом финансовой сделки.

– Мам, послушай, ведь люди в Центре даже не знают в точности, кто я и где проживаю. Разве нельзя сделать операцию и… – Я собиралась добавить: «укрыться у подруги», но про Ларк рассказать не решаюсь. Если мама узнает про то, что я сделала, это будет для нее большим ударом. И она решит, что это Ларк выдала меня. Всех нас выдала. А я не выдержу, если она скажет это вслух.

Сама с собою, в мыслях, я еще способна противостоять возможной правде, но в маминых устах она покажется неотразимой. А мне не хочется в нее верить. Не могу.

– Я могу скрыться, просто поездить в течение нескольких дней на автолупе, отыскать укромное местечко в каком-нибудь из внешних кругов. А потом, по прошествии этих нескольких дней, ну, скажем, недели, если никто здесь не появится с обыском…

Мама печально качает головой.

– Да нет, надо действовать прямо сейчас, и расстаемся мы, видно, навсегда. – Она явно старается держаться, встает, поворачивается ко мне спиной и вновь начинает бросать все мои вещи в мусорку. Меня это ранит, но потом я начинаю понимать, что она просто торопится, старается, как всегда, защитить меня. А если уступит чувству, – руки у нее опустятся, и защитить меня она не сможет.

Защитить, отдавая меня незнакомым, жадным до денег людям.

Я скриплю зубами. Вот она, моя жизнь! Двух ночей, проведенных в городе, хватило для того, чтобы обрести силу и ощущение смысла и цели жизни. Здесь и сейчас я решаю, что, хоть в данный момент мне не остается ничего, кроме как действовать по маминому плану, ни за что, ни в коем случае я не останусь ему верна до конца жизни. Я вставлю глазные импланты и растворюсь среди остальных обитателей Эдема. Мне придется пожить в семье торгашей, которым деньги моих родителей важнее меня. Но пожить, а не жить всю оставшуюся жизнь. Придет время, и я вернусь в родную семью. И снова рядом будет Ларк. Придет время – и я гордо выпрямлюсь во весь рост и буду самой собою, и стану, пусть даже второрожденная, тем, кем я хочу быть.

Сейчас это не в моих силах. Но я чувствую, что начало сражения приближается. Я решительно хватаю свою любимую мягкую игрушку – изодранную обезьянку, шимпанзе, которую я прижимала к себе еще в младенчестве, – и запихиваю ее в один из мусорных мешков.

В этот момент, протирая слипшиеся от сна глаза, входит Эш. Мама, не поворачиваясь к нему, бросает на меня острый, предупреждающий взгляд и почти неуловимо качает головой. Я сразу понимаю: не говори Эшу слишком много. Но разве это справедливо по отношению к нему? И ко мне?

– Что это тут такое происходит? – спрашивает он. – Почему ты выбрасываешь все вещи Рауэн?

Мама непринужденно принимает свой обычный вид.

– Я вовсе не выбрасываю их, дурачок, – придумывает она на ходу с обескураживающей меня легкостью. – Видишь ли, нам пришлось поменять планы: доктор, который должен сделать ей операцию, завтра сменяется, вот и выходит, что импланты нужно ставить прямо сейчас. Мы решили, что лучше всего будет, если потом она сразу отправится в свой новый дом. Так что у нас просто нет времени, чтобы все аккуратно разложить. – Она поворачивается ко мне. – Но ты ведь не против, правда, Рауэн?

Я задыхаюсь, но все же выдавливаю из себя:

– Нет, разумеется, нет. Ну, будет несколько лишних складок. Великое дело. Поглажу, как только окажусь на новом месте.

Она что, действительно не собирается говорить ему, что меня активно разыскивают? Что, вполне вероятно, я никогда не вернусь в этот дом? Я открываю рот, чтобы самой все сказать, и тут же плотно сжимаю губы. Я трусиха. Я не хочу видеть отчаяния в его глазах. Я эгоистически оставляю на долю матери посвятить его во все эти дела, выдержать бремя его печали. Вопрос, простит ли он меня, когда все узнает. Но мне просто хочется, чтобы последние наши мгновенья вместе не были омрачены слишком тяжелой тоской. Я возьму этот груз на себя. Ему и без того несладко.

На удивление, однако же, он воспринимает происходящее довольно спокойно. Мама, извинившись, выходит (я слышу, как она еще в дверях подавляет рвущиеся наружу рыдания), а Эш опорожняет мешок с мусором и начинает методически расправлять брошенную туда как попало одежду. Кажется, эти повторяющиеся, выверенные движения позволяют ему сосредоточиться, и говорит он, не переставая делать свое дело, довольно спокойно. Но – не о том, что происходит здесь и сейчас. Он рассказывает о том, как провел в школе вчерашний день, как не ответил на один из вопросов экзаменационной работы по экоистории, что новая мода требует закалывать волосы крохотной робобабочкой с радужными крыльями, что Ларк весь день выглядела необычно утомленной, однако же вполне довольной жизнью…

Все понятно. Ему до смерти хочется, чтобы все было как всегда. Чтобы образ жизни, сложившийся за последние шестнадцать лет, оставался прежним.

– Не знаю, что буду делать без тебя! – внезапно вырывается у меня. Рубашка, которую он в этот момент складывает, бесформенной массой опускается ему на колени.

Он слегка усмехается.

– Ты? Ты что будешь делать? А как насчет меня? Что мне делать без присмотра родной сестры?

– Без присмотра? Так я же была с тобой рядом только дома.

– Может быть, вне дома рядом ты и не была, но опорой служила всегда. Нужен мне совет, нужно, чтобы меня поддержали, – ты тут как тут. Всегда. Я все время думаю, какая ты храбрая, сколько сил мне придаешь. Знаешь, наверное, я все-таки сделаю предложение Ларк.

Я невольно едва заметно охнула и тут же прикусила губу.

– Что такое? – с некоторым недовольством бросил Эш. – Думаешь, не стоит? Думаешь, она откажет?

– Я… Я в этом ничего не понимаю, – искренне говорю я. – Делай, как считаешь нужным. – Поцелуй Ларк мне понравился. Но в нем не было ничего похожего на нежные чувства, как я их себе представляю.

– Ладно, забудь, – говорит Эш, стараясь звучать непринужденно. – У тебя и без того есть о чем подумать. – Я всхлипываю. – Слушай, я тоже изо всех сил стараюсь не плакать; давай лучше думать про то, как мы увидимся в следующий раз. Ведь это будет скоро, так?

В голосе его звучит такая надежда, что у меня перехватывает горло.

– Даже не сомневайся, – с трудом выдавливаю я и забрасываю ему руки за шею. Чувствую, как его слезы текут у меня по плечам. У меня тоже глаза на мокром месте. Нет, так будет несправедливо. Он должен знать.

Но мама, которая все это время явно укрывалась за дверью, влетает в комнату и говорит, что надо идти.

Эш берет меня за руку, и мы идем в гостиную.

– Это ведь совсем ненадолго, – шепчет Эш, успокаивая, мне кажется, скорее себя, чем меня. – Скоро мы снова будем вместе. – Я подавляю рыдания и обнимаю его.

– Пошли, надо торопиться, – говорит мама.

– Но ведь ты с папой еще должна попрощаться, – говорит Эш с тем обычным смущенным выражением, которое появляется у него на лице, лишь только речь так или иначе заходит о моих отношениях с отцом. Мы с мамой стараемся избегать этой темы. Сейчас мы обмениваемся быстрым взглядом.

– Ну да, конечно. – Она решительно кивает. – Он у себя. Ступай к нему, но не задерживайся.

Честно говоря, я предпочла бы уклониться, но в присутствии Эша вынуждена сделать вид, что хоть сколько-нибудь нормальные отношения между нами существуют. Я негромко стучу в дверь спальни и, не получив ответа, медленно приоткрываю ее.

На нем полосатая пижама, он сидит в напряженной позе на краю кровати.

– Ты еще здесь, – говорит он.

О, папа, папа, неужели даже под конец ты не можешь сделать вид, что хоть какие-то чувства испытываешь, пусть это даже не так? Ни тебе «удачи», ни «мне будет тебя не хватать» – вообще ничего.

Ничего. Так что я просто застываю на месте и холодно, хоть и дрожащим голосом, говорю:

– Уже ухожу.

Он кивает, глядя куда-то в пол. Я хочу прочитать в его взгляде хоть что-то – сожаление, злость, – но уловить ничего не могу. Как обычно, кажется, что он просто чего-то ждет. Все эти шестнадцать лет ждет, чтобы я избавила его от своего присутствия, и вот сейчас, стоит только выдержать еще совсем немного, его самое больше желание осуществится.

– Ну что же, папа, – с трудом произношу я. – Всего доброго.

Я жду. Ничего – лишь складка между нахмуренными бровями становится еще глубже.

Остается лишь закрыть за собой дверь. Расставание с ним – единственное, что по-настоящему радует во всей этой мерзкой истории.

11

Удивительное ощущение испытываешь, выходя на улицу как обычный человек, через парадную дверь, Мама смотрит на меня так, словно ждет, насколько я буду потрясена, впервые в жизни оказавшись за стенами дома, так что я изо всех сил стараюсь выглядеть потрясенной и таращу глаза на все, что, по ее соображениям, должно показаться мне совершенно незнакомым.

Она ведет меня к небольшому арочному строению, где стоит наш автомобильчик. Мне приходилось читать, что до Гибели Природы машины выглядели как гигантские монстры, с неимоверным аппетитом пожирающие допотопное топливо. На самом деле они жгли бензин и действовали при помощи двигателя внутреннего сгорания. Это были дикие страшилища, миллиардами колесившие по миру, словно неисчислимые безостановочные орды – порождение некой разрушительной силы.

Мы по-прежнему употребляем слово «машина», хотя те единицы, что еще остались в Эдеме (почти исключительно во внутренних кругах), совершенно не похожи на своих тезок. Наш работающий на воде автомобиль представляет собой удлиненное яйцо темно-алого цвета со скорлупой настолько тонкой, что внешний мир видится в розовой дымке. Он напоминает мне очки Ларк.

Мы удобно устраиваемся внутри «яйца», и мама переводит его на ручное управление. Обычно ты просто говоришь, куда ехать, закрываешь глаза и слушаешь музыку, покуда тебя не довезут до места. Подобно ботам, шныряющим по городу, машины в Эдеме застрахованы от дорожных аварий и, как правило, действуют в автоматическом режиме. Ручным управлением пользуются единицы. Но мама, разумеется, не хочет раскрывать нужный нам адрес.

Все это надо запомнить, думаю я, глядя на мелькающие снаружи картинки, пейзаж, который после двух проведенных в городе ночей кажется почти родным. Постепенно до меня доходит, насколько все это серьезно. Не то чтобы наступил конец всему, что я знаю. Но угроза вдруг предстает во всей своей реальности. Раньше, когда я удирала из дома, было, конечно, страшно, но всегда чувствовалось какое-то возбуждение, как, например, при лазерной охоте вместе с Ларк. Бегство – вызов, возвращение домой – приключение, а приобретенный опыт – победа.

Но сейчас-то уже не я охочусь, кто-то явно охотится за мной. Такова новая реальность.

Я поворачиваюсь к маме и накрываю ее ладонь, предоставляя ей управляться с машиной одной рукой. Она бросает на меня быстрый любящий взгляд, потом вновь сосредотачивается на дороге. Время – около трех утра, улицы совершенно пустынны. Даже боты-уборщики, и те перезаряжаются. И все же надо соблюдать осторожность. Авария означала бы настоящую катастрофу.

– Выбрались наконец, – говорит мама и, сворачивая на одну из радиально разбегающихся от зеленого мерцающего ока Центра улиц, сжимает мне ладонь. – И тебе для этого даже не пришлось бороться со стенами, – шутит она. – Я понимала, всегда, с самого начала, понимала, как трудно для тебя все это будет. Но сейчас моя сильная маленькая девочка превращается в сильную женщину. Я так горжусь тобой, Рауэн.

Она выговаривает слова настолько отчетливо, что, кажется, старается впечатать их в мою память.

– И теперь ты наконец-то обретаешь заслуженную свободу.

– Да, но какой ценой! – говорю я.

Она качает головой.

– Да я ничего не пожалею, лишь бы помочь тебе зажить нормальной жизнью. К счастью, мы можем себе это позволить.

– Я не про это.

– Знаю, – мягко говорит она. – Но платить приходится всегда, за любое решение. Я плачу, много плачу, с самого момента твоего рождения – это цена вины за тот образ жизнь, который я вынудила тебя вести. А твой отец… – Она обрывает себя на полуслове, и я впервые обращаю внимание на то, что у нее та же привычка, что и у меня, – стискивать челюсти в момент сильного волнения. По-моему, я никогда не видела ее настолько подавленной, как в последние несколько дней. Она вообще всегда выглядела такой хладнокровной, такой уравновешенной, даже счастливой… хотя сейчас мне кажется, что, может, она просто заставляла себя сохранять спокойствие ради всех нас.

– Что отец? – резко бросаю я.

– Он просто… нет, ничего.

Разумеется, по ее голосу, по тому, как губы трясутся, легко увидеть, что это вовсе не «ничего», скорее, наоборот.

– Послушай, ма, у нас осталось совсем немного времени. И ты просто обязана быть со мной честной. – Я вижу, что она слегка морщится, как от боли. – Ведь он ненавидит меня, только я не знаю, за что. За то ли просто, что я доставляю столько неудобств? Являюсь препятствием на его пути к высотам?

– Ну что ты такое говоришь, дорогая, – начинает она, и я вижу, как ей хочется меня обмануть. – Вовсе он тебя не ненавидит, Рауэн, – говорит она наконец. – Он себя ненавидит.

И срывающимся голосом он рассказывает мне про то, как несколько лет назад мой отец, сильно выпив, почувствовал такое изнеможение и слабость, такое бремя вины на него навалилось, что он уже просто не мог долее носить свою тайну в себе.

Когда стало известно, что мама беременна двойней, отец – не спрашивая ее, ни о чем ей не говоря, – решил каким-нибудь образом избавиться от одного из нас. В ходе якобы очередного гинекологического осмотра, он воспользовался собственноручно изготовленным модифицированным ультразвуковым устройством, которое должно было уничтожить одного из нас.

Выбрал ли он жертву наугад? Оставил ли на волю случая решить, кому, Эшу или мне, предстоит стать первым ребенком, единственным ребенком – а кому вообще не родиться на свет?

Нет. Он хотел сына.

Когда по поверхности планеты еще ползали миллиарды людей, к мужчинам и женщинам не всегда относились как к равным. Занимаясь вместе с Эшем древней историей, мы, бывало, смеялись над таким положением. Только вообразите: кто-то ставит женщин ниже мужчин! Я всегда считала, что здесь, в Эдеме, таких предрассудков не существует.

Добрый старый папенька – он хотел сына, созданного по его образу и подобию. Хотел мальчика – копию самого себя, мальчика, следующего его дорогой, которая приведет его к вершинам медицины или политики.

– Он направил этот ультразвуковой прибор…

– Называй вещи своими именами, мама, – горько перебила ее я. – Оружие. – Я представила себя самое, свернувшуюся вместе с Эшем в утробе матери, в покое и тепле… в то время как родной отец целится из ружья в мою голову.

– …Он целился в тебя, но что-то пошло не так. Признаваясь в грехе, он путался и глотал слова, понять его было почти невозможно, а снова на эту тему я с ним никогда не заговаривала; поняла только одно – он сказал, что в последний момент ты пошевелилась. Что оказалась совсем близко от Эша, что ты… обняла его. Ты прижала его к себе, и звуковой луч поразил не тебя, а Эша. Твой отец сразу выключил прибор, но в какой-то степени он успел сделать свое дело. Луч уперся Эшу в грудь и повредил ему легкие.

К собственному удивлению, я, какая-то едва заметная частица меня, испытывает жалость к тому монстру, который называется моим отцом. Шестнадцать лет он прожил под бременем вины за совершенное им преступление. Изо дня в день ему приходилось смотреть на своего больного сына и думать: это я виноват.

Но изо дня в день ему приходилось смотреть и на свою дочь и думать: я хотел убить ее и промахнулся.

Я чувствую, что меня тошнит.

Одного понять не могу.

– И ты простила его?

Она надолго умолкает, вписываясь в извилистый поворот рядом с башней из морских водорослей.

– Нет, – шепчет она наконец. – Но решила, что лучше все же сохранить семью. – Она глубоко вздыхает. – Рауэн, я понимаю, что тебе хочется поговорить об этом более подробно, но сейчас не время. Прошлое все равно не изменишь. Но его… нужно понять. Слушай меня внимательно. В рюкзак тебе я кое-что положила. То, что нашла дома давным-давно, вскоре после твоего рождения. И это… это переменило мой взгляд на мир. Это заставило меня поверить в… У-упс!

Впереди вспыхивают зелено-голубые огни пропускного пункта зеленорубашечников. Мы только что свернули на одну из радиально расходящихся от Центра дорог, связывающих одно кольцо с другим. Переулков тут нет, а сама дорога такая узкая, что по ней едва-едва проезжает машина вроде нашей. Можно было бы избрать кружной путь, но тогда сразу бы стало ясно, что мы избегаем проверки. За нами бы тут же бросились бы в погоню.

По лицу матери я вижу, что она лихорадочно ищет выход и больше всего ей хочется пуститься наутек. Ну, не знаю. Будь я на своих двоих и одна, наверное, бы так и поступила. Но машины здесь устроены так, что больше двадцати пяти миль в час скорость не развивают, а если бросить машину, боюсь, она за мной не угонится. К тому же ничего не стоит узнать имя владельцев машины.

Но мама все же находит решение.

– Притворись спящей. Опусти пониже шляпу и прижмись к задней двери. А я попробую их заболтать. – Она слабо улыбается. – В конце концов, я служу в Центре и у меня есть друзья – большие шишки. – Да и упоминание имени отца наверняка сыграет свою роль. Вот ирония судьбы: на этот раз он и впрямь может спасти мне жизнь.

Я верю в то, что план сработает. Я знаю, что на зеленорубашечников всегда производит впечатление удостоверение Центра. И все же, сворачиваясь калачиком в машине, я чувствую, что меня начинает трясти. Мы медленно приближаемся к пропускному пункту. Он еще так далеко, что, кажется, глупо было бы не развернуться и не поехать назад, но мне остается положиться на маму.

Сбрасывая скорость в виду барьеров и мерцающих огней, мама негромко разговаривает со мной.

– Хирургический центр расположен в угловом помещении салона модификаций, который называют Серпантином.

Я понимаю, о чем идет речь. Это место, где люди, считающие, что им следовало бы родиться животными, обзаводятся шкурами, когтями и рогами.

– Это в предпоследнем круге, в восточном крыле оранжевого здания, почти такого же цвета, что твоя туника. Оно обнесено электрической проволокой, но с трех до четырех утра в третьем отсеке слева в юго-восточном углу ток отключают. Перелезешь через забор, пойдешь к задней двери и дважды постучишься сверху, потом три раза снизу, негромко. Запомнишь?

– Да, – шепчу я в рукав, прикрывающий мне рот.

– И что бы ни случилось, держи рюкзак под рукой. С ним ничего не должно случиться.

Минуту… с ним ничего не должно случиться? Не со мной?

– Ш-ш, – останавливает она меня. – Там для тебя кое-что имеется. То, что… Пригнись! Они идут сюда. С оружием в руках. – Она ловит ртом воздух. – Неужели настоящее?

Слишком поздно спрашивать, что она имеет в виду, но меня осеняет ужасная мысль, что я и без того знаю ответ. Все зеленорубашечники вооружены пистолетами, поражающими электрическим зарядом, помещенным в плазму. Да, обычно их так и называют – пистолеты. Насколько знаю, до Гибели Природы имелось более смертоносное оружие, также именовавшееся пистолетом, из которого вылетали металлические пули, пробивавшие человеческое тело. В Эдеме они запрещены законом. Неужели мама имеет в виду?..

Я стараюсь не шевелиться, но понимаю, что, если зеленорубашечники сунут голову внутрь, прерывистое дыхание сразу выдаст мое присутствие. При всем желании у меня не получается дышать так, как во сне. Я изо всех сил вслушиваюсь в происходящее.

– Выйдите из машины, мэм, – хрипло рычит один из зеленорубашечников.

По маминому голосу можно почувствовать, что она улыбается, и я про себя аплодирую ее хладнокровию.

– Я тут по делам Центра, – говорит она, наверняка поворачиваясь к нему, чтобы легче было сканировать глаза. – Вместе с помощницей мы подбирали во внешних кругах кое-какой архивный материал, и вот вроде с пути сбились. Мы хоть куда едем-то сейчас – внутрь, вовне?

На вопрос он не отвечает, просто повторяет:

– Выйдите из машины.

Мамин голос слегка твердеет.

– Повторяю, я здесь по делам Центра. И у меня очень важные документы, которые необходимо…

– Выходите, – лаконично командует он. – Немедленно.

Я улавливаю, что в голосе ее начинает звучать страх, но он-то слышит только злость.

– Мой муж – доктор…

Я слышу скрежет открывающейся двери.

– Эй, что это вы себе позволяете? – пронзительно вскрикивает она. – Да вы знаете, кто я? Вы мешаете работе Центра.

– Тихо! – обрывает ее зеленорубашечник. – У меня есть приказ осматривать каждый автомобиль, зарегистрированный во внутренних кругах, без исключения. Пусть ваша помощница выйдет, я ее сканирую, и можете ехать.

– Она… она спит. Я вынуждена была просить ее отработать двойную смену. Не будите ее, пожалуйста. – Сейчас она жалобно лепечет, и всем своим существом я рвусь к ней на помощь. Но веду себя, как велено: полулежу, беспомощная, свернувшись калачиком, как плод в чреве, и не шевелюсь, даже когда слышу:

– Не прикасайтесь ко мне! – и затем крик боли.

Я не двигаюсь с места; так велела мама, а я верю, что она меня защитит, продолжаю верить, даже когда слышу, как кто-то дергает дверную ручку машины с моей стороны. Мгновение спустя я слегка валюсь на бок – это открывается дверь, к которой я прислоняюсь. Испуганный возглас я заставляю звучать как сонное бормотание и не открываю глаз. Слышится скрип поспешных шагов.

– Оставьте ее в покое! Это моя помощница, она ездит по моему пропуску! Вы не имеете права!

Но я чувствую под мышками чьи-то руки, меня стараются вытащить из машины. Мне хочется сопротивляться, ударить, лягнуть, бежать, кричать, но вместо всего этого у меня получается только одно: еще теснее свернуться и сильнее зажмурить глаза. Ненавижу ощущать себя беспомощной. Но мама велела…

Я тщетно всматриваюсь в темноту, глазам требуется какое-то время, чтобы привыкнуть к ней. Смутно очерчиваются две фигуры: одна стоит, другая валяется на земле. Когда зрение проясняется, вижу: стоит, тяжело дыша, мама, в руке у нее ручной сканер зеленорубашечника. И это он беспомощно лежит у ее ног, негромко постанывая. На виске у него кровь… и на сканере тоже.

Мне приходилось при падении разбивать в кровь колени, раздирать пальцы, влезая на дерево или стену. Но никогда еще я не видела, чтобы кровь текла от удара. Я застываю, пусть даже передо мною враг.

От пропускного пункта доносятся крики. К нам несутся еще трое или четверо зеленорубашечников, хотя за мамой я их едва различаю. Плечи у нее развернуты. Весь облик выдает невероятную решимость.

– Уходи! – бросает мама.

А я не могу оторвать глаз от лежащего на земле зеленорубашечника.

Она хватает меня за плечи и изо всех сил встряхивает.

– Беги что есть мочи и как можно дальше. Укройся где-нибудь в надежном месте, а завтра попробуй попасть в хирургический центр. Пообещай мне, что ни разу не оглянешься. И еще пообещай, что никогда не расстанешься вот с этим.

Она ныряет в машину и, достав рюкзак, прижимает его к моей груди.

– Я люблю тебя, – шепчет она. – Всегда помни об этом. – Затем отталкивает меня от себя с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. – Беги!

Вот так хорошие матери защищают своих детей.

Любой ценой.

Поворачиваясь, я успеваю заметить, как она, словно пантера, бросается на первого из зеленорубашечников. В предрассветной мгле что-то блеснуло. Неужели он собирается выстрелить в меня? Но мама перехватывает его руку, и пуля летит мимо. От оглушительного выстрела у меня закладывает уши. Звучит новый выстрел, вблизи что-то словно взрывается, и я слышу пронзительный свист прямо у себя над головой.

Настоящие пистолеты. Настоящее, смертоносное оружие.

Пока я, застывшая от ужаса, стою на месте, раздается еще один выстрел. Я вижу, как мама падает, словно подкошенная, и на груди у нее распускается алый цветок. Взор ее, уже угасающий, останавливается на мне, и в нем читается растерянность, и страх за меня, и вопрос: почему ты все еще здесь?

И я пускаюсь бежать. Я представляю собой чистую скорость, без единой мысли, без чувства, без боли. Устремляясь прочь от умирающей матери, я ощущаю только мышцы, только тяжелое дыхание и напряжение всего тела.

12

Я бегу, как автомат, бездумно, бесчувственно, непростительно быстро и простительно тупо. Единственное, что сейчас имеет значение, – не стоять на месте. Я даже почти не могу вспомнить почему, собственно. Одна нога впереди другой; раз-два, раз-два. Даже, когда грохот стрельбы где-то позади меня умолкает, даже когда крики, топот шагов и иные звуки погони сходят на нет, я продолжаю бежать изо всех сил. Потому что ни на что другое не способна.

Когда-то я вот так же бегала по двору, круг за кругом, впечатывая подошвы в землю, прогоняя тоску, до изнеможения, до болеутоления. Тогда я не подозревала, что учусь убивать самую тяжкую боль. Я бегу не от преследующих меня зеленорубашечников. Я бегу от взгляда, застывшего в глазах матери, когда она падала на землю. Взгляда, который говорил, что она счастлива отдать свою жизнь ради моей. Это слишком много. Я не хочу нести бремя ее жертвы.

Мне надо было остаться с ней. Умереть рядом с ней.

И все же я бегу, бегу прочь, неведомо куда. Я потеряла всякое представление о сторонах света. В любом случае, где бы ни находилась, вокруг стоит полутьма, и солнце встанет не ранее чем через два часа. Воображаю, что я бегу в пространстве, где нет ничего, в пустоте. Я даже собственное тело ощущать перестала.

Так что когда через несколько миль я споткнулась обо что-то твердое и, не удержавшись на ногах, рухнула на колени, то в первый момент ничего не почувствовала. Мгновение спустя я вскочила и снова бросилась бежать, но уже через три шага запрыгала на одной ноге. Растянула левую лодыжку.

Наплевать! Я не имею права останавливаться! Я заставляю себя двигаться, но каждый шаг отдается невыносимой болью. Я чувствую, как нога начинает пухнуть, кожа натягиваться.

Нет! Ничто меня не остановит. Потому что, если я ощущаю боль от вывиха, то и другую боль тоже смогу ощутить. Я цепляюсь за ближайшую стену и начинаю вприпрыжку двигаться вперед, останавливаясь через каждые несколько шагов, бережно придерживая на весу левую ногу и морщась от боли. Эта боль, кажется, пронизывает все тело, поднимаясь от ноги к сердцу. В каком-то темном дверном проеме я оседаю, и по щекам у меня льются слезы, я горько и неудержимо рыдаю.

Теперь, когда я перестала двигаться, у меня болит все. Все вздулось и покрылось кровоподтеками. Раньше я не могла остановиться. Теперь же пришла уверенность, что мне суждено лежать ничком на этом пороге до скончания времен. Меня засосет в эту мертвую землю, и никогда уж я не встану.

Я плачу, и постепенно начинаю задыхаться, рыдания мои превращаются в тяжелый, прерывистый хрип. И когда внутри не остается уже ничего – ни слез, ни сил, – меня охватывает удивительное чувство покоя. Из своего убежища в проеме двери я вижу, как поднимается солнце.

Когда проглядывающая в просветах между домами полоска неба начинает розоветь, я обхватываю колени руками и просто смотрю, как мир начинает просыпаться. Я знаю, боль вернется, да по-настоящему теперь никогда и не исчезнет, но сейчас, в это самое мгновенье, ощущая полное душевное и физическое изнеможение, я просто сливаюсь с миром. Интересно, думаю я, не то же ли самое испытывает животное? Любое животное, которое в каждый данный момент, без всяких сожалений и предчувствий, просто существует.

Не помню, видела ли я кого-нибудь на бегу, – все растворялось в сплошном тумане. Теперь, когда вокруг стало светлее, я начинаю замечать людей, сторожко шагающих по улицам. Выглядят они так, словно стремятся как можно быстрее незамеченными добраться куда им нужно. При свете видно, как вокруг все грязно и убого. На улицах валяется неубранный мусор, а тротуары настолько искорежены, что кажется, будто здесь случилось землетрясение. Ничего подобного я раньше не только не видела, но даже представить себе не могла. Маршрут свой восстановить я не могу, но что-то подсказывает, что я оказалась в одном из внешних кругов. Быть может даже, в самом последнем.

Я стискиваю челюсти, сжимаю губы, чтобы не дрожали. Это самое опасное место во всем Эдеме. Меня преследовали зеленорубашечники – ну и что? Я слышала, как мама шепотом, думая, что мы с Эшем спим, рассказывала про ужасы последнего кольца.

Если зеленорубашечники меня все же поймают, может повезти, и я получу пожизненное.

Но если даже половина рассказов про последнее кольцо правда, то здесь верная смерть ждет всех, кроме самых закаленных, самых сильных его обитателей.

Я стараюсь вспомнить все, что Ларк рассказывала мне про внешние круги. Тот, в котором жила она, был далеко не так безнадежен, как этот, но какое-то сходство существовать должно. В те две длинные ночи, что мы провели вместе и говорили обо всем, что происходит в подлунном мире, она рассказывала мне про различные отряды, про то, как надо ходить по улицам, чтобы на тебя никто не обратил внимания. Она даже обмолвилась про малозаметные знаки, то ли нарисованные на стене, то ли вырезанные на двери, которые указывают совсем уж обездоленным, что в этом доме можно найти работу или поесть. Другие знаки могли предупреждать о том, что от того или иного дома, или даже целого квартала, надо держаться подальше. Она рассказывала про знаки, обмениваясь которыми на ходу, люди дают понять о своей принадлежности к той или иной группе, о своих намерениях.

Но все это было сказано так, между делом. Мы развлекались, говорили о том, о сем, просто чтобы слышать голоса друг друга. Жаль, что так получилось, что она не рассказала больше и подробнее. Жаль, что я больше смотрела на изгиб ее рта, чем вслушивалась в ее слова…

А теперь надо думать о том, как уцелеть. Самое простое, конечно, – решить, что я вечно буду сидеть на этом месте, но уже сейчас чувствуется, как что-то внутри меня начинает шевелиться, протестовать против такого решения, возникает желание сделать что-то, спасти себя. Перед глазами смутно всплывает лицо матери, я вижу ее встревоженные, полные любви глаза, но отгоняю от себя этот образ. Поплáчу потом, скоро, в этом можно не сомневаться. Но сейчас надо найти место, где можно укрыться и решить, как продержаться в течение ближайшего часа.

Или минуты. Кто-то уже пересекает эту захудалую улочку, направляясь в мою сторону.

Мужчина – или, по крайней мере, так мне, судя по фигуре, кажется, – раскачиваясь из стороны в сторону, шаркая ногами, неуверенно продвигается вперед. Он представляет собой ходячее чучело, куклу, облаченную в выцветшие грязные отрепья. При каждом шаге он стучит по мостовой толстой палкой.

Что делать? Встать? Бежать? Вспоминаю, как я в какой-то книге по экоистории читала про хищников. Там говорилось, что они просто не могут не преследовать того или то, что бежит. Если не двигаться с места, то тигр, может, и не станет на тебя нападать. А если повернуться и броситься прочь, он прыгнет и вцепится тебе в загривок.

Так что я сижу в своем укрытии, наблюдая, как он неловко приближается ко мне. В какой-то момент мне становится видно, что лицо его измазано сажей. На левой щеке выделяется пятно с неровными краями – может быть, засохшая кровь, может быть, красноватая глина. Он носит очки в треснутой черной оправе и с заляпанными линзами. Трудно сказать, молод ли он, стар ли. Запах от него исходит ужасный, нечто среднее между мочой и заплесневевшим хлебом. Что-то во мне переворачивается от отвращения, а что-то вызывает желание помочь этому человеку. Но у меня ничего нет – ни денег, ни еды, только слишком бросающееся в глаза платье, да еще, пожалуй, цена, назначенная за мою голову.

Я слишком захвачена – в смысле, потрясена – отталкивающим видом и слишком поздно отдаю себе отчет в том, что буквально пялюсь на него.

У-упс! Все, мне конец. Не знаю уж, сколько заплатит Центр за информацию обо мне и последующий арест, но это явно больше того, что этот несчастный бродяга когда-либо держал в руках. Он сообщит обо мне первому же, кого увидит, представителю власти (хотя я не заметила ни единого признака присутствия зеленорубашечников либо иных должностных лиц), и на меня снова начнется охота.

Я точно знаю, что мне следует делать. Броситься на него, словно это я – хищник, швырнуть на землю, избить до беспамятства, а то и прибить, и таким образом получить шанс на спасение. Уверена, что здесь, на самом краю, нравы именно таковы.

И я на это способна. При всей усталости я чувствую в себе силы. Страх и отчаяние, вступив в союз, делают мышцы тверже, заставляют кулаки сжиматься. Я подсеку его броском под ноги, брошу на землю, сделаю все как нужно. Я чувствую в животе тупую ноющую боль…

Но не успеваю я и с места сдвинуться, как мужчина пятится на шаг назад.

– Не высовывайся и жди, – бормочет он и, превращая свою увесистую палку в орудие письма, царапает на осыпавшейся штукатурке, что ковровой дорожкой устилает землю рядом с ветхим домом, цифры: 6572. Потом выжидает буквально секунду и стирает надпись, только пыль поднимается от подошв его башмаков. Он снимает чиненые-перечиненные, покрывшиеся грязью очки – они падают на землю у моих ног – потом поворачивается, и я вижу – или мне так кажется, – что глаза его переливаются разными оттенками – ореховым, ярко-зеленым, золотым.

Еще один второрожденный ребенок! Ладно, уже далеко не ребенок. Скорее старик, хотя, насколько он стар, сказать трудно из-за сажи на лице. Но до своих лет все-таки дожил. А если он смог, то у меня-то уж точно получится.

Я смотрю, как он, по-прежнему шаркая, удаляется от меня. Хочется догнать, расспросить, умолить его ответить. И тут я задумываюсь: неужели такова и моя судьба, мое будущее? Жалкое нищенское существование на задворках общества?

Не успела я решить, что все же предпринять, как он скрылся. Я надеваю очки, чтобы не было видно глаз, и погружаюсь в раздумье. Он прав: в этом бедняцком захолустье я выгляжу белой вороной. На улице появляются несколько человек, робко оглядываясь, как обычно, они проходят мимо, не замечая меня. По бьющему в глаза контрасту с обитателями моего домашнего круга, все они носят то ли неприметно серое, то ли просто выцветшее черное, заляпанное грязью платье. Даже притом, что я и сама вся в пыли и все на мне пропотело и смялось, даже при этом одежда моя выглядит нарядной и дорогой. Я ощущаю укол совести. Никогда не задумывалась, что доныне мне жилось так легко.

Надо немедленно что-то сделать со своим внешним видом. Пусть у меня нет денег, но я легко могу представить себе, что грабители польстятся на мою одежду, разденут догола и бросят на улице.

Или не бросят, что будет гораздо хуже.

Есть ли возможность как-нибудь переодеться? Непонятно, с чего начинать. Придется просто извалять в грязи все, что на мне надето, и рассчитывать, что стильное платье после этого не будет так заметно. Происходи дело в до-Гибельные времена, все решилось бы просто: тогда имелась настоящая грязь. А сейчас, при всей запущенности, улицы загажены прежде всего строительной пылью, пищевыми отбросами, ну и какими-то непонятными пузырящимися лужицами. Я соскребаю с двери изрядный слой пыли и наношу ее на оранжево-золотистые рукава платья. Потом втираю немного в щеки, промокшие от пота и слез. Распускаю волосы и набрасываю пряди на лицо.

Я понимаю, что этого недостаточно. Теперь, потеряв вид девушки из внутреннего круга, которая заблудилась, я выгляжу как девушка из внутреннего круга, которая сошла с ума. И все же, должно сработать. Главный вопрос сейчас заключается в другом: можно ли довериться бродяге? Он одолжил мне очки, но что насчет цифр, нацарапанных им на слое пыли? Должно быть, номер дома. Или какой-нибудь код? Но к чему он мне в таком случае? Так или иначе, я не могу торчать здесь весь день. Сижу я, съежившись, в глаза не бросаюсь, но когда солнце поднимается достаточно высоко, кто-нибудь уж точно меня заметит, а постороннее внимание – это последнее, что мне нужно.

Чтобы найти надежное убежище, мне в любом случае придется сначала рискнуть и обнаружить себя.

Сделай вид, что ничего не боишься. Это говорила мне Ларк, когда я места себе не находила, оказавшись среди каких-то бедолаг, отдельных прохожих и целых отрядов в круге, где она родилась и выросла (сейчас он кажется мне вполне цивилизованным). Шагай так, словно ты у себя дома. Никому не гляди в глаза, но и не опускай глаз. Все вокруг – твое.

Итак, я собираюсь с силами и делаю первый шаг. Сейчас, когда становится все светлее, округа выглядит как зона боевых действий. Не представляю себе, как можно жить в таких условиях. Мысль, не дававшая мне покоя вот уже который день, обретает ясность. Откуда вообще нищета в Эдеме? Принцип, на котором стоит этот город выживших, всегда оставался един: самодостаточность. Меня, как и любого второрожденного, хотят убить, чтобы не нарушать контроль за рождаемостью и, стало быть, чтобы всем остальным хватало еды, воды и иных жизненных ресурсов.

Да, но в таком случае почему, о Великая Земля, у одних всего так много, а у других – почти ничего? В этом нет никакого смысла. Экзотические клубы, изысканные блюда, роскошная одежда – излишества для людей из внутреннего круга. Будь у них всего чуть поменьше, у тех, кто живет здесь, было бы чуть побольше. Вокруг себя я вижу разбитые окна, исхудавших детей с пустыми мисками в руках, протянутых за милостыней. Посреди дороги зияет настоящий кратер, как от упавшей бомбы. И никаких тебе ботов-уборщиков или ботов-охранников…

Почему Экопан не разделил все поровну?

От этих мыслей меня отвлекает группа целенаправленно шагающих куда-то людей. Было их шесть или семь человек, все одеты в белые, как бумага, только в крапинку, одежды. Выглядят на фоне окружающего убожества так опрятно, что я сразу чувствую облегчение… которое проходит, как только они приближаются: то, что я приняла за горошины, на самом деле представляет собою пятна крови, яркие и свежие.

– Заблудилась, девчонка? – с елейным участием спрашивает кто-то из них.

– Уже нашлась, – глупо подшучивает женщина, и все смеются.

Меня начинают обступать со всех сторон.

– Что это у тебя там в карманах?

– У нее нет карманов.

– Но где-то должно быть спрятано то, что может пригодиться, – с хитрой усмешкой бросает еще один шутник. – Давайте-ка поглядим.

Я ощущаю чье-то прикосновение и слышу щелчок у себя в голове. Выбрасываю вперед руку, попадаю ближайшему в нос, из которого сразу вытекает алая струйка крови, а костяшки пальцев у меня начинают ныть куда сильнее, чем я предполагала. Локтем врезаю еще одному, для меня на сей раз удар проходит почти безболезненно. Какой-то миг они никак не реагируют. Должно быть, не привыкли к тому, чтобы девушка из внутреннего круга была способна на такое. Иные даже посмеиваются над травмами своих товарищей, настолько уверены, что никакой угрозы я представлять не могу.

Да я и не могу. Но и выступать в роли куклы, над которой можно всячески измываться, тоже не собираюсь. И делаю то, что мне удается лучше всего. Бегу.

Похоже, ночь у них была бурная. Я улавливаю запах спиртного и синхроглюка. Они устраивают для вида погоню, но, даже притом что лодыжка у меня горит от боли, их скорость по сравнению с моей вскоре падает до улиточной, а через полмили я теряю их из вида.

Я чувствую, как слезы снова начинают струиться у меня по лицу, только теперь это слезы отчаяния. Неужели отныне моя жизнь будет управляться попеременно зеленорубашечниками и бандитами, пока наконец кто-нибудь из них не возьмет надо мной верх? Как же так, разве Эдем – это не почти безупречно устроенное общество, приют для всего, что осталось от человечества? Почему человеческие существа, живущие близ Центра, рады и счастливы, богаты и доброжелательны, а здесь такие же человеческие существа набрасываются друг на друга?

Кто-то приближается.

– Прочь отсюда! – кричу я и вижу, как какая-то съежившаяся фигура пятится назад. Это пожилая женщина с каким-то свертком под мышкой. Никакой угрозы для меня она представлять не может, а я обошлась с ней как с чудовищем. Да что это со мной происходит?

Надо отыскать дом, о котором говорил оборванец-второрожденный. У большинства зданий номеров нет. На некоторых они сохранились, но не полностью, на месте отдельных цифр зияют пустоты. Есть такие, на которых номера грубо намалеваны краской и наполовину заляпаны граффити – боевыми кличами того или иного отряда. Вон на том доме зеленой краской выведены цифры: 5994. Я бреду дальше и наталкиваюсь еще на один: 6003. Стало быть, двигаюсь хотя бы в верном направлении. Уже маленькая победа, и на сердце становится чуть-чуть спокойнее. Но что меня там ждет? Ловушка, устроенная еще каким-нибудь отрядом, или служащие Центра, или сам этот непонятный бездомный старик? Может, таков его способ заманивать заблудившихся девушек?..

На меня смотрят, кто с любопытством, кто враждебно, кто оценивающе, и я не отвожу взгляда. Наконец появляется указанный им дом. Небольшой, с выцветшими стенами… и кучей народа внутри. Доносится запах еды, и в животе у меня начинает урчать. Как это так получается, что само тело напоминает о важности таких вещей, как голод?

Это приют, здесь привечают нищих. Иными словами, всех тех жителей внешнего круга, которые не в состоянии сами себя прокормить. Мелькают босоногие дети с тонкими ломтиками хлеба, намазанными безвкусной, но питательной пастой из морских водорослей. А я думаю о самых разных ароматах, разливающихся в моем домашнем круге. Здесь, судя по всему, вкус не имеет значения. Дети набрасываются на хлеб с волчьей жадностью, так, словно боятся, что кто-нибудь отнимет.

И тут, где-то в стороне, именно это и происходит. Исхудавшая девочка громко плачет – какой-то парень, гораздо крупнее ее, вырывает кусок у нее из рук. С несчастным видом она рассматривает крошки, которые удалось удержать в ладони. Внезапно возникает нищий бродяга, он стремительно прокладывает себе путь через толпу, его драное рубище драматически развевается при каждом шаге. И куда делось шарканье? Он бьет своей палкой мальчишку по спине, тот роняет хлеб и убегает. Ломоть падает на пол намазанной стороной. Девочка явно хочет наклониться и, несмотря ни на что, съесть его, но оборванец берет ее за руку и мягко увлекает назад, к приюту. Со времени нашей встречи он обзавелся новыми очками. Свободной рукой он сдвигает их на нос, подмигивает мне своим блестящим золотистым глазом, и ныряет внутрь здания. Я смешиваюсь с толпой и жду его возвращения. Наверное, он сумеет мне помочь.

Я смотрю, как матери выстраиваются в очередь за бесплатной едой вместе с детьми, которые балуются и держатся за их юбки, смеются и плачут – в общем, ведут себя, как любые дети, когда им скучно и приходится чего-то ждать. И хотя материнские платья выцвели и изодрались, хотя на дне глаз самих матерей застыло отчаяние, стоит любой из них посмотреть на ребенка, как она начинает вести себя в точности так, как всякая мать. Они преисполнены любви, заботы и тревоги. Они на все готовы ради своих малышей. Двое ребятишек играют рядом со мной в салки, и я чувствую, как у меня подступают к глазам горячие слезы и першит в горле. Их мать с любопытством вглядывается в меня, но вроде ничего не имеет против. Она окликает детей и, прежде чем уйти, слегка мне улыбается, поняв, что зла от меня ждать явно не приходится, да и вообще я не имею к ней никакого отношения. Я слегка расслабляюсь…

…чего, как выясняется, делать не следует.

Толпа начинает шевелиться и словно бы смыкаться вокруг меня. Что происходит, я не понимаю, толпа движется как единое многоклеточное существо, руководимое загадочной, но устрашающей целью. Вокруг меня постепенно вырастает людская стена. Никто на меня не глядит, но я ощущаю жар тел – это человек двадцать незаметно приближаются ко мне вплотную.

Раздается голос, громкий, повелительный:

– Мы разыскиваем девушку из внутреннего круга. Кто-нибудь видел здесь не местных?

Сейчас меня загонят в западню! Во мне видят легкую добычу, деньги получить хотят! Я действую локтями, отталкиваю матерей вместе с детьми и вырываюсь из толпы.

– Вон она! – кричит зеленорубашечник, и я, сильно припадая на больную ногу, снова перехожу на полубег-полушаг. Поспешно оборачиваюсь. Позади меня люди вновь приходят в движение, словно косяк рыб или стайка скворцов, становясь между мною и двумя зеленорубашечниками. Преграда возникает совершенно незаметно, будто бы случайно, сама собой. Зеленорубашечники грубо велят людям посторониться, упорно преследуют меня. Но мне уже удалось получить приличную фору.

Тут я слышу, как где-то позади меня в стену с глухим стуком врезается пуля. Я рефлекторно останавливаюсь на ходу и смотрю на оставленный ею след. Это не электрический заряд. Это настоящая пуля из свинца, которая растерзает мою плоть.

Мне не остается ничего, кроме как продолжать бег. Я полностью на виду у зеленорубашечников. Мимо свистит еще одна пуля, она задевает по касательной мой бок. Я увертываюсь, мечусь из стороны в сторону в надежде обмануть преследователей. Нет, так просто меня не возьмешь. Бабах! Неужели некуда свернуть? Нет здесь ни переулков, ни открытых дверей.

– Прекратить огонь! – раздается чья-то команда. Голос знакомый. Я слышу топот сапог… позади, но невдалеке. Они приближаются!

Я слишком устала, чтобы бежать быстрее. А скоро вообще придется остановиться. В боку жжет, словно чей-то коготь вцепился в ребра, в распухшей лодыжке сильно пульсирует боль, я ловлю ртом воздух.

Надо где-то укрыться. Наконец я замечаю узкий проулок между двумя зданиями, стремительно бросаюсь туда и, заставляя себя бежать, с трудом пробираюсь между стенами. Но они смыкаются все теснее и теснее! Проулок оказывается тупиком, в конце которого образовалась огромная мусорная куча.

Я круто разворачиваюсь, но слишком поздно. Оба зеленорубашечника блокируют вход в проулок. Один из них прицеливается. Я вжимаюсь в стену, падаю на колени, сворачиваюсь калачиком, закрываю глаза… и молюсь, чтобы все кончилось как можно быстрее.

До меня доносится шум борьбы, звуки ударов. Я поднимаю голову и вижу, что один из зеленорубашечников стоит на ногах, а другой валяется на земле рядом с ним. У того, кто стоит, в руках пистолет, но целится он не в меня, а в лежащего без сознания напарника.

Я узнаю крепко сбитого блондина, с которым столкнулась во время моей первой партизанской вылазки в город. Грач, кажется, он, что ли? Выглядит испуганным. Меня боится? Не может быть. В таком случае уж не за меня ли?

Он подзывает меня кивком, но я не могу заставить себя тронуться с места, так и лежу подле мусорной кучи.

– Иди сюда! – громко шепчет он. – Скоро подоспеют другие.

Я медленно поднимаюсь и направляюсь к нему. У него очень молодое лицо. Оно совершенно не сочетается с его мощной фигурой и устрашающим мундиром. – Тебе есть где укрыться? – спрашивает он.

Я качаю головой. Он смотрит на дорогу, туда, откуда мы пришли.

– Да где же он, – вслух спрашивает блондин самого себя. – Слушай, мне тебя укрыть негде. Даже прикрыть будет довольно трудно. – Он указывает дулом пистолета на своего все еще не пришедшего в сознание напарника. – Так что уходи и сама найди место, где спрятаться. Но как стемнеет, возвращайся к приюту. Он найдет тебя.

– Кто он? – в полной растерянности выдавливаю я. – И почему вы мне помогаете?

– Мой младший брат. – Это ответ на оба мои вопроса.

Значит, тот второрожденный – его брат?

Не успеваю я задать новый вопрос, как он чертыхается и шипит мне в ухо:

– Беги!

Я вижу, как, образовав правильный порядок, к нам быстрым шагом приближаются зеленорубашечники. Прижимая ладонь к горящему боку, я с трудом ковыляю в сторону, тем временем Грач встает между мною и зеленорубашечниками, не давая им открыть огонь.

Сам же стреляет. И раз за разом промахивается, нарочно.

Я направляюсь к тому единственному месту, где зеленорубашечники вряд ли будут меня преследовать: в пустошь за пределами Эдема.

13

Я вполне отдаю себе отчет в том, что даже под защитой Грача я вовсе не могу считать себя в безопасности. У меня всего один союзник против всей мощи Центра, всех зеленорубашечников, ботов-охранников, которые в секунду изрубят меня в капусту, и даже против ботиков – уборщиков мусора, которые сразу поднимут на ноги весь район.

Впрочем, нет, все же нет, думаю я, хромая насколько возможно быстро. На моей стороне есть и другие. Например, брат Грача, кем бы он ни был и где бы ни находился. Пусть даже помощи от него можно ожидать только в том случае, если я продержусь сегодняшний день, а к вечеру сумею незаметно пробраться к очереди за хлебом.

Есть еще и бродяга в лохмотьях, загадочно подмигнувший мне своим блестящим карим глазом. А вспомнить людей, пришедших за кормежкой. Когда все они – по преимуществу матери с детьми – сомкнулись вокруг меня, я решила, что эти люди заодно с моими недругами, тоже участвуют в погоне. Но потом, когда меня заметили и я бросилась бежать, они, похоже, встали преградой между мной и преследователями. Или я все это напридумывала? Но если нет, ситуация предстает в другом свете. И хотя легковерной меня не назовешь, я думаю что, может, образуя круг, они хотели укрыть меня, защитить, оградить?

Но чего ради? Я – пришелица из внутреннего круга. Второрожденная, угрожающая самому существованию Эдема. С чего хоть кто-то – любой – станет помогать мне?

Та часть последнего кольца, которую я исходила до нынешнего момента, представляет собой территорию унылую, убогую, но все же пригодную для обитания. Однако по мере продвижения то, что было просто плохо, становится намного хуже.

Многие здания, кажется, лишены фундамента, распластаны на мостовых и тротуарах, валяются, напоминая пьяниц с растрепанными волосами. Улицы испещрены гигантскими ямами, похожими на воронки от бомб. Я читала про войны, которые велись до Гибели Природы. Люди уничтожали друг друга по самым ничтожным поводам: спорам вокруг тех или иных мифологических сюжетов или прав собственности на токсичные вида топлива, которыми тогда питалась мировая энергетика. Но эти-то воронки, надо полагать, появились из-за чего-то другого, верно? Искореженные водопроводные трубы, какая-то совершенно невообразимая инфраструктура. Между тем трудно себе представить, чтобы последние представители рода человеческого оказались вовлечены в нечто, хоть отдаленно напоминающее войну. Но как бы там ни было, этот последний сегмент внешнего круга подобен чужому, враждебному миру, где пейзаж представляет собой груды камней и обнаженных труб, а тени расползаются даже солнечным утром. Вокруг не видно ни единой живой души. Как на кладбище воет ветер, проносясь через этот город руин.

Но одиночество – это хорошо. Одиночество – это безопасность. Наверняка где-нибудь посреди этого разора отыщется место, где можно укрыться до наступления вечера.

И тут за спиной у меня звучат голоса:

– Вон она! Хватай ее!

Я ныряю за стену, вернее, за то, что некогда было стеной магазина одежды. Держащаяся на единственном болте выцветшая рекламная вывеска на покосившейся каменной стене приглашает по доступной цене купить платье, сшитое по последней моде. Едва я успеваю укрыться за рекламным щитом, как в стену врезается целая очередь пуль. Впечатление такое, что на сей раз промах намеренным не был.

– Возьмем ее живой! – слышу я чей-то крик, но трудно сказать, Грач это или кто другой. Тут дело не в сострадании, у Центра и зеленорубашечников есть иные причины предпочесть взять меня живой, а не прикончить прямо на улице. Пытка. Допрос. Показательный пример для жителей Эдема…

Быстро как только могу я бросаюсь из нынешнего своего укрытия к соседнему, тоже покосившемуся строению. Быстрый взгляд назад убеждает в том, что они передвигаются в уставном порядке, словно ожидая нападения. Здесь, где кончается действие закона, они, судя по всему, чувствуют себя даже менее уверенно, чем я. Я возношу хвалу фортуне и передвигаюсь так медленно, что, прибавь они хоть немного скорости, у меня не осталось бы ни малейшей надежды. Но коль скоро они шагают как предписано – осторожно, крадучись, держась начеку, – у меня получается хромать достаточно быстро, чтобы оставаться впереди.

По крайней мере, какое-то время. Пока лодыжка не подведет или я не поверну куда-нибудь не туда и окажусь в западне.

Тяжело дыша, я прислоняюсь к стене, испещренной дырочками, вроде как от пуль. Что, во имя Земли Великой, могло здесь произойти? Мышцы на ногах разом реагируют, в боку чувствуется стеснение, лодыжка распухла неимоверно, но напрягшиеся до предела нервы не дают ей, пусть хоть на какое-то время, слишком разболеться. Я знаю, что долго это не продлится, что в любой момент может начаться невыносимая боль. Остается надеяться лишь, что лодыжка выдержит мой вес.

Я знаю, что долго отдыхать нельзя, но у моего тела собственный распорядок действий, и я все никак не могу отлепиться от стены. Пуля попадает в каменную кладку прямо у меня над головой, и с убийственной медлительностью я заставляю свои ноги снова бежать.

Огибаю угол… и утыкаюсь в двадцатифутовую стену, из которой повсюду, в любом месте и на любой высоте, торчат покореженный металл, провода, острые углы железобетона. В любой момент, как только они завернут следом за мной за угол, я превращусь в открытую мишень. Стена стоит монолитно, проломов нет, а вернуться можно только тем же путем, каким я пришла сюда. То есть назад, к зеленорубашечникам. Я стараюсь карабкаться – это я умею делать лучше всего, – но ухватиться не за что, любая зацепка то ли ускользает из рук, то ли рассыпается при первом же прикосновении. Стена непроходима, непобедима и тянется куда только достигает глаз во всех направлениях.

Мне хочется плакать. На сей раз не от горя, а от жалости к самой себе. Я так устала! У меня все болит! Меня мучит жажда, я вся в синяках, терпеть боль в лодыжке уже нет сил, ладони ободраны… Все, сдаюсь. Я слышу приближающиеся шаги.

Надежды не осталось. Я дошла до конца.

Хочется просто лечь. Какое это теперь имеет значение? Я позволяю себе от всего отключиться, и испытываю чувство благословенного облегчения, сдаваясь на милость земного тяготения, – да что там, просто сдаваясь. Точка. Абзац. Это чувство настолько приятно, что мне хочется, ну, почти хочется, улечься прямо здесь, сцепить руки за головой и просто смотреть в небо в ожидании конца.

Но нет. Не могу. Нельзя, после того как мама пожертвовала ради меня жизнью, просто сдаться – обесценить ее жертву.

Если не выходит через, может, получится сквозь?

Я с трудом становлюсь на колени и начинаю ощупывать непроницаемую на вид стену из строительного мусора. И вскоре вижу тоннель. Ну, не полноценный тоннель, а нечто вроде того.

«Вперед», – командует призрак моей матери, и я ложусь на живот и начинаю ползти головой вперед.

– Стоять! – ревет кто-то, но головы моей уже не видно. Пули впиваются в стену вокруг меня, глаза застилает бетонная пыль.

– Не надо! – доносится чей-то еще голос. Голос Грача, я почти уверена в этом. По его тону понятно, что это не приказ. Это мольба. Я пролезла в отверстие уже по плечи и извиваюсь, следуя изгибам самого лаза. – Вернись! – снова слышится голос Грача. Бедра пролезают не сразу, проход слишком узок, но потом все же удается протиснуться, вызвав обвал пыли. Грач не устраивает спектакль, предназначенный для других зеленорубашечников. Что-то в его голосе подсказывает мне, что он на самом деле убежден: то, к чему я с таким трудом пробиваюсь, гораздо опаснее, чем быть схваченной его сослуживцами.

Наконец я протискиваюсь в лаз целиком, и последнее, что слышу, – слова кого-то из зеленорубашечников:

– Оставь ее. Даже если ей удастся добраться до выхода, все равно сдохнет.

Я не останавливаюсь. Если мне суждено умереть, то по крайней мере смерть себе выберу я сама.

Я пробираюсь через что-то вроде лабиринта исчезнувшей цивилизации, дивясь, каким это образом подобные обломки образовались в нашем безупречном обществе. Интересно, кто-нибудь еще про это знает? Я сама ведь потому, вероятно, недоумеваю, что всегда жила в затворничестве. Хотелось бы думать, что Эш, будь он в курсе, рассказал бы мне. И сколько еще всего я не знаю по той или иной причине!

Я пробиваюсь, проталкиваюсь, протискиваюсь, процарапываюсь вперед, и в тело мне то и дело впиваются острые обломки бетона и пластика. Почему весь этот мусор как минимум не пустили на переработку? Тут ведь, в этой стене, тонны материала, который снова можно пустить в дело. Тянется она, повторяю, в обе стороны неизвестно на сколько, я уже проползла по меньшей мере тридцать футов по этому месиву, но конца ему не видно.

Пребывая в полном изнеможении, на грани обморока, я думаю, что он и не наступит. Такое мне приходилось видеть во сне: я хочу дойти до двери, и кажется, что для этого достаточно пересечь комнату, но почему-то никак не получается. А что, если это не стена, а целый мир? Что, если Эдем окружен горами отбросов и отходов умерших человеческих цивилизаций, скверной и мусором, свезенными к самым нашим границам и заполняющими весь остальной мир?

Мне кажется, что я ползу уже целую вечность, когда передо мной наконец начинает брезжить свет. Я переползаю через какой-то старинный механизм, потом через водосточную трубу с загнутым концом и… оказываюсь в необыкновенной, прямо-таки сказочной стране.

Мама, имевшая доступ ко всем старинным, до-Гибельным архивам, пересказывала мне, бывало, истории, вычитанные из пыльных, с рассыпающимися страницами книг, сработанных из коры мертвых деревьев во времена, предшествующие хранению данных в общей базе.

Одна из таких историй полюбилась мне настолько, что я заставляла повторять ее из раза в раз – «Джек и бобовый стебель». Это сказка про мальчика, совершившего глупую на первый взгляд сделку: корову, переставшую давать молоко, он обменял на пять якобы волшебных фасолин. Мать пришла в ярость, надрала ему уши, но в конце концов мальчик оказался в выигрыше: стебель вырос до гигантских размеров, принес ему целое состояние, а также – и это было самым важным в глазах ребенка – восторг приключения.

Я вспоминаю эту сказку и… поднимаю… поднимаю… поднимаю голову. Они застилают все небо, эти растения-левиафаны пронзительно-зеленого цвета. Впрочем, нет, не растения, убеждаюсь я, вглядевшись получше. Это синтетические стебли с технологическими усиками и механическими листьями, медленно движущиеся вслед за плывущим по небу солнцем. Они напоминают искусственные фотосинтетические «растения», украшающие пейзаж Эдема, только их здесь гораздо больше, и сами они гораздо крупнее. Листья размером с дом, каждый стебель – десять футов в обхвате и втрое выше башен из морских водорослей – этих небоскребов Эдема.

И тут их тысячи и тысячи.

Они настолько велики, что, верно, видны из Центра. Однако же ни со стены своего дома, ни забравшись с Ларк на верхушку брошенной башни, я ничего подобного не видела. Просто уходящие вдаль, колеблющиеся силуэты города, а легкая мерцающая дымка, поднимающаяся на самом горизонте, представлялась зноем, исходящим из потрескавшейся поверхности голой земли.

Но даже если это не так, даже если из Центра ничего не видно, я должна была заметить этот пейзаж позже, когда гуляла по городу с Ларк или ехала с мамой, или убегала от зеленорубашечников. И уж точно не могла я не уловить этого мерцания над стеной из строительного мусора. Ведь эти «растения» заслоняют солнце! Неужели я была настолько возбуждена, настолько не в себе, что буквально ослепла?

Я снова поднимаю голову и разглядываю волнующееся поле гигантских бобовых стеблей. Нет, такое я просто не могла не заметить.

В бобовом лесу видны только деревья, и я выбираю этот путь. Вокруг неестественно тихо. Мне это кажется странным, так не должно быть. В квазилесах, где мне приходилось бывать – в клубе «Тропический лес», на фантастической арене лазеров, – порхали птички, носились с жужжанием жуки, слышались, а потом замолкали, шорохи и шелест листьев под лапами животных. В общем, там царила жизнь, пусть даже искусственная.

А здесь, в этом необъятном рукотворном лесу, не было ничего и никого – кроме меня.

Я брожу и брожу, час проходит за часом, я теряю ориентацию. Солнца почти не видно за зеленым балдахином, лучи его достигают земли в изломанном виде, тени тоже неровные, искореженные. Дважды я возвращаюсь к горе строительного мусора – стене, упирающейся в искусственные корни гигантских бобовых стеблей, вросшие в бетон. Но вот в какой-то момент стебли внезапно выстраиваются в строгий порядок, образуют плотную стену, которая расступается – и передо мной расстилается золотистое поле. Словно исполинской волной, меня окатывает жаром, я подаюсь назад, отворачиваюсь от ослепительного света, ищу укрытия в прохладной тени бобовых стеблей, давая глазам возможность привыкнуть… и вдруг понимаю – или мне кажется, что понимаю, – почему не могла разглядеть эти стебли из Эдема. И никто не может.

Они замаскированы.

Замаскированы не под что-то другое. Глядя на ближайшие ко мне стебли, я вижу их совершенно отчетливо. Но при взгляде на уходящий вдаль лесной массив, они постепенно исчезают из вида. И лишь едва заметные отклонения позволяют понять, что не все деревья скроены на один манер. Стоит перевести взгляд еще чуть дальше – и видишь, что там они едва покрыты каким-то пушком. За ними – легкое металлическое свечение. Еще немного дальше возникает, если приглядеться, странное раздвоение: ты видишь и стебли, и небо за ними.

Мне приходится напрягать зрение и мерить шагами – взад-вперед – обжигающий ступни песок, иначе не заметишь, что каждый отдельный лист, каждый стебель отбрасывает почти безупречно четкое отражение пейзажа, расстилающегося позади, каким он выглядел бы, не будь там деревьев. Как если бы каждое дерево представляло собой файл из базы данных с тем или иным изображением.

Пока я бродила по самому лесу, никаких миражей не возникало. А здесь, на опушке, я могу точно засвидетельствовать: он существует. Окажись я хоть чуть-чуть дальше, я и представления не имела бы, что здесь растут такие гигантские бобовые стебли.

Да, но как может быть, чтобы об этом не знал весь Эдем? Всю жизнь я считала себя единственной тайной, которую он скрывает. А теперь не знаю что и думать о своем «совершенном» городе.

Ну, и что дальше? Вернуться я не могу, по крайней мере, какое-время. Потом, когда стемнеет, возможно, удастся пробраться назад, туда, где выстраивается очередь за хлебом.

Убегая от жары, из-за которой кожа на теле уже начинает пузыриться, я отыскиваю тень под синтетическими деревьями. Перемена драматическая – как если из печи перебраться в холодильник. Разница в температуре между лесом и пустыней, начинающейся буквально в двух шагах отсюда, градусов сорок. А что, если этот искусственный лес не только получает и хранит энергию солнца, но и служит Эдему щитом от жара пустыни, в которую превратилась вся оставшаяся часть Земли?

Неожиданно до меня доносится звук шагов. Впрочем, может, это мне только кажется. Может, это просто колышутся искусственные стебли. Звук мягок, едва слышим, – так, какое-то невнятное шуршание. Если бы окружающий мир не был погружен в такое молчание, я бы ни за что и не расслышала его. Пока никого не видно, но гигантские деревья отстоят одно от другого на расстоянии, достаточном для того, чтобы укрыться было трудно. Через несколько секунд я увижу того или тех, кто здесь появился… а они увидят меня.

В лесу мне не укрыться. Он слишком редкий. У меня все тело болит, и я чересчур изнемогла, чтобы убежать от кого бы то ни было, будь то даже неповоротливый новобранец.

И я принимаю совершенно немыслимое решение. Убийственное решение. Сделав напоследок большой глоток прохладного, какой бывает только в глубокой тени, воздуха, я углубляюсь, прихрамывая, в пустыню, надеясь, что тому – кем бы он ни оказался, – кто меня преследует, хватит ума остановиться.

Забавно, но иногда, чтобы выжить, надо оказаться глупее своего противника.

Не проходит и нескольких секунд, как легкие у меня начинают гореть. Воздух настолько горяч, что видно, как он волнами поднимается от земли и клубится вокруг. Он высасывает из тела всю влагу и поедает капли пота. Глаза пересохли настолько, что стоит только мигнуть, как веки, словно песок, прилипают к глазному яблоку. Если дышать через нос, запекшимся губам становится легче, но это ничуть не влияет на то, что с каждым шагом температура тела поднимается все выше.

Тем не менее, я не сдаюсь, выжить почему-то кажется сейчас, вот в этот самый момент, не столь важно, как быть непойманным. Всю свою жизнь я провела за стеной. И не хочу оказаться в тюрьме снова. Даже если меня убьют в следующее мгновение после того, как схватят, это мгновенье окажется слишком долгим. Лучше умереть самой и сразу.

Хороша речь, не правда ли?

Поначалу идти нетрудно. Песок под ногами пружинит, и это для меня, привыкшей к синтетическим поверхностям, совершенно новое ощущение, я, можно сказать, наслаждаюсь им, тем более, что, когда хромаешь, песок, как воздушная подушка, облегая больную ногу, уменьшает боль.

Но через какое-то время песок становится мельче и глубже. На каждом шагу ноги проваливаются по лодыжки, и я волочусь, словно вброд перехожу реку. Я падаю, песок обжигает ладони, и все же я тащу себя вперед, пробираюсь через это безжалостное море песка.

С каждым шагом я проваливаюсь все глубже, но в своем полубредовом обезвоженном состоянии не вполне отдаю себе отчет в происходящем. Сначала ногам прохладно, и ощущение это настолько приятно, что я останавливаюсь и, перед тем как продолжить путь, секунду-другую просто наслаждаюсь им. Но при попытке вытащить ступню, песок стискивает ее и не выпускает. С гигантским усилием мне это все же удается, и я делаю еще шаг. Вытаскивая ногу, я замечаю, что песок липнет к подошве как-то необычно. Я стараюсь стряхнуть его, но он пристает и к ладони тоже. На ощупь песок кажется вроде как влажным, но когда я слегка потираю пальцы, никакой влаги не ощущаю.

Сбитая с толку, я стараюсь сделать очередной шаг, но на этой ноге больная щиколотка, и когда я вытаскиваю ее из песка, ощущение такое, будто нога сейчас просто отвалится. Я с трудом сдерживаю крик боли. Песок словно высасывает меня всю. Я в панике поворачиваюсь, но тело-то движется, а нога остается на месте, и я медленно падаю на грудь. Стараюсь удержаться при помощи рук, но опереться не на что. Ладони утопают в зыбучем песке, и я чувствую, как рот и нос мне, не давая вздохнуть и ослепляя, забивает какая-то жижа.

Как я только что сказала – лучше умереть, чем попасть в неволю? Не прошло и нескольких минут, как мне пришлось переменить свой взгляд.

Я дергаюсь, упираюсь – тщетно, только на миг удается поднять голову над зыбучими песками и сделать отчаянный благодатный глоток воздуха, а потом я снова скольжу вниз. Плавать я не умею, в водоем глубже домашней ванны никогда не погружалась. Но даже если бы умела, вряд ли это помогло бы мне в этой странной липкой песчаной массе. Она обволакивает, выпивает меня. Ощущение такое, будто меня старается проглотить какое-то живое существо.

Будто сама Земля меня поедает.

Я чувствую, как мое тело становится холоднее и мягче. Перестаю сопротивляться. На мгновенье это приносит облегчение – сдаться, очутиться в невесомости, осознать, что никуда бежать не надо и бороться тоже не надо, и просто навечно остаться в одиночестве.

Но тут меня хватают за руку и тащат наверх. Выволакивают из ямы. Кладут на раскаленный песок, и мне неважно, кто это, пусть даже зеленорубашечник с пистолетом, приставленным к моему виску. Будь у меня силы, я бы ноги ему поцеловала за возможность еще один, последний раз вздохнуть.

Чья-то рука стирает, с некоторой даже нежностью, грязь с моих губ и носа. Глаза по-прежнему забиты тем же самым месивом, открыть их я не в состоянии. Голова кружится, легкие ходят ходуном, воздуха не наберешь.

Теряя сознание, я слышу чьи-то слова:

– Да, девочка, спасать тебя – работа нелегкая.

14

Мир оживает медленно, шаг за шагом. Поначалу я не могу пошевелиться. Даже с трудом осознаю, что у меня есть тело. Может, я мертва? Звуки возвращаются раньше осязания. Прежде всего – какой-то шум, шелест в ушах. Мне представляется, что так вот шумит океан, накатывая на берег волну за волной. Этот «океан» – моя кровь, медленно пульсирующая в висках. Я лежу в темноте, практически не ощущая собственного тела.

Затем возникает неясный запах, теплый и приятный, я бы сказала, запах животного, если бы мне хоть раз встречались настоящие животные. От этого запаха мне становится едва ли не уютно… до пробуждения остальных членов. В мышцах я начинаю ощущать жар, в коже прохладу. И по-прежнему ничего не вижу, даже не могу вспомнить, как открываются глаза.

Потом приходит боль, она сваливается, как кирпич на голову, я стону – стону громко, хрипло. Болит все и по-разному. Болят мышцы, болят связки, ушибы, порезы, ожоги… и разбитое сердце.

– Открой глаза. – Не разберу, откуда доносится голос, извне или снаружи. Я чувствую, как чьи-то руки убирают с моих век комки песка. Руки большие. Добрые.

Ресницы трепещут. Темно. Неужели я целый день провела в забытьи?

Я моргаю, и мир рывком возвращается на свое место. Я прихожу в сознание.

На меня нацелены золотистые калейдоскопические глазные орбиты – гипнотическое сочетание цветов: карего, орехового и медного. Глаза второрожденного. Мне кажется, эти глаза мне знакомы. Но они на чужом лице.

Раньше они принадлежали бродяге-оборванцу. А теперь – молодому человеку примерно моего возраста, с высоким лбом, длинными, зачесанными назад каштановыми волосами и длинным, во всю левую щеку, серпообразным шрамом. Этот шрам я уже видела, только не помню…

Я озадаченно сдвигаю брови, а молодой человек посмеивается надо мной.

Меня это злит, злит его насмешливое, легкомысленное выражение – словно я не прошла через такие тяжкие страдания. К тому же он стоит слишком близко. Мне неприятно ощущать кожей исходящий от него жар. Не думая о возможных последствиях, я изо всех сил отталкиваю его и пытаюсь подняться на ноги.

Получается не очень. Тело как будто окаменело. Я перекатываюсь через рюкзак, затем делаю попытку ползти и тут же обмякаю.

Я уверена, что он меня сейчас прибьет, но он просто слегка отстраняется назад, словно играет с разбаловавшимся ребенком. И по-прежнему, черт бы его побрал, смеется! Смеется над моей болью и неспособностью постоять за себя.

– Ты кто? – Я неуклюже, ссутулившись, стою в нескольких футах от него, и на этом, пусть небольшом расстоянии, мне немного легче.

Он непринужденно садится, не переставая улыбаться.

– Наверное, надо тебе кое-что объяснить. Итак, ты хочешь знать, что я такое? – Он не сводит с меня своих широко открытых золотистых глаз, смотрит пристально, многозначительно.

Я киваю.

– Что вы такое и чем занимаетесь, я знаю. Но хотелось бы знать, кто вы такой.

– Меня зовут… Лэчлэн. – От меня не ускользает возникшая заминка. Он что, решает, говорить правду или придумать что-нибудь? Интересно, на чем он остановит свой выбор?

Я думаю про знакомые глаза и решаюсь предположить:

– …И вы сын того старого человека в рубище, с которым я виделась раньше?

В уголках его губ по-прежнему таится улыбка, но он сдерживает себя.

– Не совсем. На самом деле я и есть тот человек в рубище.

У меня отваливается челюсть.

– А что, неплохая маскировка, вам не кажется?

Все это с трудом укладывается у меня в голове. Мысленно я накладываю ему на лицо слой сажи, воображаю, что от него воняет, что его сальные волосы дико растрепаны, набрасываю на плечи рваную одежду. Если посильнее прищуриться, вполне могу увидеть его таким.

– У меня несколько масок. Бродяга, студент, бестия, женщина. Так людям вроде меня легче передвигаться по Эдему, не привлекая к себе внимания. – Он снова растягивает губы в улыбке. – В отличие от тебя, мне не всегда удается убегать от зеленорубашечников. Признаю: зрелище было впечатляющее.

– Так вы все видели?

Он снова слегка колеблется. Думаю, если бы не тот факт, что люди, такие разные и по-разному интересные и пугающие, вообще для меня внове, я бы вряд ли обратила внимание на его мимику. Что он скрывает?

– Не все. Только самый конец. А вообще-то я тебя искал.

– Так вы про меня знали? – Я пристально смотрю на него. Он кивает, и в голове у меня начинает складываться цельная картина. – Вы – брат Грача?

Лэчлэн снова кивает.

– Слышала бы ты его рассказ! Являешься из ниоткуда, второрожденная, и между тобой и камерами ботов-охранников – только его могучие плечи. Стоп, говорит он, стараясь не дать тебе оказаться в поле зрения ботов. А ты, что делаешь ты?

Я опускаю голову, вспомнив, как повела себя с Грачом. А он ведь старался мне помочь. Я-то думала: какая я храбрая! А произошло то, из-за чего меня едва не схватили. Может, именно это изначально насторожило Центр, может, именно потому там вообще прознали о моем существовании.

– Ну, словом, ему пришлось отвлечь бота в надежде на то, что тому не удастся как следует сканировать тебя. А начальник настолько разозлился на него, что в наказание на шесть недель перевел на дежурство во внешний круг. Что обернулось большой удачей.

– Да уж, если бы Грач не вырубил сегодня своего напарника, меня бы пристрелили.

– Мой брат – хороший человек. Зеленорубашечником он стал, чтобы… выручить меня. Я едва не проговариваюсь, что обратила внимание на его заминку, и вижу, что есть вещи, о которых он предпочитает умалчивать, но вовремя прикусываю язык и перевожу разговор на другую тему.

– Не могу заставить себя поверить, что и впрямь смотрю на второрожденного. Конечно, я всегда предполагала, что я – не единственная, есть и другие, но никогда не рассчитывала встретиться с кем-нибудь из них. И сколько же в городе таких, как мы?

– Не знаю. – Он пожимает плечами и, не давая мне поинтересоваться, видел ли он других второрожденных, спрашивает сам:

– Как ты забралась так далеко от дома?

Легкая тень подозрения.

– Вы что, знаете, где я живу?

– В одном из внутренних кругов, надо полагать. Именно там Грач наткнулся на тебя. Или ты на него.

Я не могу сдержать улыбки, а его ответная улыбка заставляет меня покраснеть. Не могу оторваться от его глаз. Он такой же, как я! Знакомство с Ларк – это потрясающе, но тут что-то совсем иное. Как если бы я обрела семью. Родных людей. Самое себя, в конце концов.

– Ты куда направлялась, когда зеленорубашечники засекли тебя? – настойчиво расспрашивает он.

Я открываю рот, чтобы ответить, но что-то удерживает меня от откровенности. Меня захлестывает неведомое, удивительное чувство товарищества, мне хочется ему верить, но в то же время я понимаю, что вызвано оно, это чувство, лишь тем, что он тоже – второрожденный. Или кажется им. Все случившееся сделало меня подозрительной. Я видела человека с глазами змеи. И если возможно такое, то почему бы Лэчлэну не надеть контактные линзы, делающие его похожим на второрожденного? Что, если все это – ловушка?

– Просто на разведку вышла, – уклончиво говорю я. – Села на автолуп, заблудилась, ну и… оказалась здесь.

Он кивает, но не факт, что верит мне.

– В городе таким, как мы, непросто.

– А как вам удалось продержаться так долго? – спрашиваю я. – Вы с семьей живете?

Он прикусывает губу, и от этого неожиданно становится гораздо моложе на вид.

– Нет. – В коротеньком этом слове заключена целая жизнь.

– Расскажите, – мягко прошу я.

Он начинает говорить, и к концу рассказа к глазам у меня подступают казавшиеся давно выплаканными слезы.

Он не близнец, он родился по случайности. Большинство женщин после родов стерилизуют, но если есть сомнения в том, что первенец выживет, им сохраняют способность к деторождению до тех пор, пока не решат, что опасность гибели первенца миновала, а это как минимум несколько лет. Предполагается, что контроль над рождаемостью налажен на все сто процентов, но, оказывается, ничего стопроцентного не бывает. Грач родился преждевременно и в младенчестве был очень слаб (хотя впоследствии более чем компенсировал свою физическую форму). Лэчлэн был зачат через два года после рождения Грача, и родители – средней руки предприниматели, владельцы небольшой сети продовольственных магазинов – решили сохранить его, а потом укрыть.

– В целом я жил, как, должно быть, жила и ты, – одиноким, всегда беспокойным, всегда немного чем-то недовольным, и про то, что происходит в мире, слышал только от брата, которого этот мир принял с распростертыми объятиями. Родители, насколько я могу судить, любили меня, баловали. Все было хорошо – по большей части. Но теперь-то я понимаю, как тяжело им приходилось жить в постоянном страхе перед арестом. Это были смелые люди… но недостаточно смелые. Все это время они подыскивали для меня приемную семью.

– А как же иначе, – киваю я с пониманием. – Ведь это единственный способ обеспечить второрожденному нормальную жизнь.

– До тех пор, пока мы не откажемся от того, что считается нормальным, – говорит он, и в глазах его вспыхивает искорка страстной решимости.

В общем, родной дом он оставил десяти лет от роду и переехал жить к другой семье. Даже когда тебе шестнадцать, смириться с такой перспективой совсем нелегко, а быть оторванным от семьи в нежном десятилетнем возрасте – такое и вообразить невозможно. Родители расписывали мальчику, какая замечательная жизнь ему предстоит, скрывали слезы, и маленький Лэчлэн всячески старался сделать вид, будто ему не страшно. Может, и впрямь все будет не так уж плохо, говорил он себе.

Но получилось хуже, чем можно было себе представить. Гораздо хуже.

В подробности он не вдавался. Да какая-то часть меня их и не желала знать. Но судя по тому, как он весь напрягся, упомянув об этом, жизнь оказалась тяжелее, чем я способна себе вообразить.

– Меня заставляли делать это, – бесцветным голосом сказал он. – И грозили, что, если я проговорюсь, сдадут властям. Меня и всю мою семью. И я не мог отказаться. По крайней мере, тогда, ведь мне было всего десять.

Предполагалось, что опекуны достанут ему на черном рынке линзы, чтобы он мог жить нормальной жизнью. Но не тут-то было, линз ему так и не купили. Он думает, что они просто прикарманили деньги, полученные от его родителей. Так что и новый дом оказался ловушкой, хотя ночами он часто покидал его, делая то, что его заставляли делать.

Когда ему исполнилось шестнадцать, приемный отец умер, и Лэчлэн, оставил новый дом с тем, чтобы больше сюда не вернуться. Прямо этого сказано не было, но у меня сложилось впечатление, что он как-то причастен к смерти приемного отца. Когда он говорит о нем, его мощные кулаки сжимаются и разжимаются.

Он вернулся домой, может, и не рассчитывая на то, что новая жизнь будет походить на прежнюю, но хотя бы надеясь, что родители его поддержат, укроют, что они и понятия не имели, на какую жизнь обрекли его, отдавая в новую семью. Грач встретил его смехом сквозь слезы. Он разыскивал брата с того самого момента, как тот исчез из дома. Однако же родители…

Десять лет, прожитых в постоянном страхе, оказались для них чрезмерным испытанием, а последние шесть принесли отдохновение. Они прямо заявили Лэчлэну, что ему здесь не рады. И захлопнули перед ним дверь.

– С тех пор я жил на улице, Грач делал для меня все, что только было в его силах. Я кое с кем познакомился, научился выживать. Теперь все не так уж плохо.

Я бы выказала большее сочувствие его рассказу, но говорит он ровно, сухо, и мне кажется, что слишком откровенного изъявления чувств он сейчас бы, пожалуй, и не принял. Что же касается меня, то сама мысль о том, что другие тоже страдают, вроде как немного притупляет мою собственную боль. Мне хочется рассказать о матери, снять с души тяжесть. Но я все еще не могу заставить себя довериться ему полностью.

– Хорошо иметь свой дом, людей, на которых можно положиться, – говорит он. – У тебя ведь все это есть, верно?

– Я… – Скрытность помогала мне в течение шестнадцати лет. А когда я раскрылась, жизнь моя разлетелась на мелкие осколки. Я покинула свое убежище. Я доверилась Ларк. (Нет, она-то меня ни за что не предаст. Я знаю это. Нет, чувствую.) Но инстинкт подсказывает мне, что сейчас лучше промолчать.

– Почему я должна вам верить? – спрашиваю я, глядя на него с откровенной враждебностью. Возможно, я неблагодарна. В конце концов, ведь это он спас меня. И все же никому я не могу верить. Кроме мамы и Эша. А теперь остался один Эш, и он сейчас ничем не может мне помочь. Теперь он почти так же одинок, как и я.

Кажется, моя подозрительность не удивила и не огорчила Лэчлэна.

– И не надо. Я тоже не обязан тебе верить. Ну да, мы оба второрожденные. И если нас поймают, грозят нам одинаковые кары, – и поверь, они хуже, чем тебе представляется…

– Хуже смерти? – спрашиваю я. – Но что может быть хуже смерти?

Лэчлэн с трудом втягивает в себя воздух, и я вижу, что он сдерживается, но из последних сил.

– Да не даст тебе Земля узнать это. Так вот, несмотря ни на что, я уверен: один второрожденный всегда выдаст другого в обмен на обещание протекции. Люди слабы, эгоистичны, да им просто может быть невыносимо страшно, и в результате они творят чудовищные вещи. Так что и я тебе не доверяю… пока. А вот ты мне доверять хоть немного можешь, разве не так? Ведь это я тебя спас, изрядно при этом рискуя. Нанопесок на то и рассчитан, чтобы засасывать всякое живое существо, оказавшееся в пустыне.

– То есть вы хотите сказать, что эта шутка сделана чьими-то руками? А я-то думала, это обычный натуральный зыбучий песок.

– Почти натуральный, отличие только в том, что он движется. Выискивает признаки жизни, фиксирует их, преследует и… поедает.

– Поедает?

– Да, кости и все остальное, – отвечает он. – Через какое-то время нанопесок начинает выделять кислоты, позволяющие переваривать те органические материалы, которые всосал в себя.

Я принимаюсь яростно счищать с себя ссохшуюся грязь и песок.

– Спокойно, спокойно, – говорит он, подаваясь вперед и беря меня за руку. Я застываю, а он, кажется, вдруг остро осознает, что пальцы его касаются моей кожи. Уж я-то сама осознаю это точно. Он отдергивает руку, но я по-прежнему ощущаю кожей тепло его пальцев. – Это долгая история, к тому же на воздухе песок теряет свои свойства. Тебе ничто не грозит.

Чуднó, но, глядя на него, я верю: так оно и есть.

Если подумать, он – первый в моей жизни незнакомец. Ларк – иное дело, незнакомкой ее никак не назовешь, ибо я так много о ней слышала все эти годы, что встреча с ней стала словно бы знакомством воочию с лучшей подругой. Мимолетно я сталкивалась кое-с кем еще, например с любителями лазерной охоты. Но сейчас в некотором роде первый случай, когда я так долго гляжу в глаза совершенно чужому человеку.

Ум подсказывает, что верить не надо – никому в данный момент не надо верить, независимо от того, что говорят свидетельства, – но какая-то другая часть меня, сердце, кожа, кровь твердят: на Лэчлэна можно положиться. В лице его, что ли, дело? Внушающий доверие широкий лоб, прямая твердая линия носа, широко расставленные глаза с застывшим в них серьезным выражением – да, он выглядит честным. Все в нем взывает: верь мне. Что само по себе и настораживает.

Но я настолько устала, мне так грустно и так больно, что хочется просто прислониться к нему. Довериться ему.

– И я ведь не только вытащил тебя из нанопеска, – продолжает он, и мне снова кажется, что он слегка усмехается. У меня возникает надежда на полноценную улыбку. – Помимо того, я протащил тебя через пустыню, а потом еще милю через лес. А ведь ты не перышко. – Он подмигивает мне. Мне еще никто ни разу в жизни не подмигивал. – Не говоря уж о том, что до всего этого я следовал за тобой почти по всему внешнему кругу. Словом, ради твоего спасения претерпеть пришлось немало.

Это правда. И мне сразу становится стыдно за свою подозрительность. Он брат Грача, а Грач спас меня дважды. Лэчлэн – сам второрожденный. Какие у меня основания не доверять ему? Если бы не он, меня бы сейчас медленно переваривал нанопесок.

Словом, запинаясь, я рассказываю ему про то, как мама договорилась о приемной семье для меня, о линзах-имплантах. Как всего несколько часов назад меня разбудили посреди ночи и повезли к киберхирургу, который должен был сделать операцию. Как нас остановили на пропускном пункте. Как мама пожертвовала ради меня жизнью.

Я передвигаю рюкзак на грудь и начинаю безудержно плакать, все тело содрогается от рыданий.

Я ощущаю на плече его ладонь. Напрягаюсь, потом обмякаю, потом припадаю к нему, орошая слезами его плечо.

– Как жаль твоей мамы, – говорит он.

– И вот теперь я осталась совсем одна, – тоскливо говорю я. – Домой вернуться не могу. Отец не пустит, да даже если бы пустил… зеленорубашечники узнают, кто была моя мать, и через нее доберутся до отца и брата. И что с ними будет?

– Не знаю, – мягко отвечает он. – В любом случае сейчас надо думать о том, как тебе выбраться из этой передряги. А уж потом позаботимся о них.

Как позаботимся – даже представить себе не могу. Мы вдвоем – против всей мощи Центра? И все же есть в моем новом знакомце что-то такое, что внушает надежду. Слишком уверенно он говорит, слишком много знает и умеет, чтобы бросать слова на ветер.

Или же… он просто говорит то, что мне нужно услышать именно сейчас, чтобы хоть как-то прийти в себя?

В любом случае я благодарна ему.

– Спасибо за все, что вы для меня сделали, – робко говорю я откуда-то из-под мышки Лэчлэна. Он отпускает меня, я распрямляюсь и отодвигаюсь немного в сторону. – Я… Хорошо, что вы со мной. Такой же второрожденный, как и я. Как вы думаете, нас в Эдеме только двое таких?

Он долго молчит и смотрит на меня так пристально, что я вот-вот не выдержу и отведу взгляд. Но все же справляюсь с собой, и в конце концов он шепчет:

– У меня тут целая семья второрожденных, Рауэн.

15

На момент у меня перехватывает дыхание. Как, есть и другие второрожденные? Целое семейство?

– Ты как, идти можешь, сил хватит?

Я энергично киваю. Если речь идет о знакомстве с другими второрожденными, то сил у меня на все достанет! Сон мне очень помог, боль во многих местах прошла, порезы затянулись, и даже опухоль на лодыжке немного спала. Спринтерский забег мне не выиграть, но идти могу.

– Где мы? – спрашиваю я. Судя по его смеху, вид у меня такой, словно и впрямь не терпится узнать все и сразу.

– Спокойно, – говорит он. – Ты шестнадцать лет ждала такой встречи, так что час-другой потерпеть можешь.

– Они здесь, среди этих гигантских стеблей? В пограничном круге?

Наградой мне становится еще одна лукавая загадочная улыбка.

– Второрожденные повсюду, – объясняет он. – В любом районе Эдема, совсем рядом с тобой, только ты этого не замечаешь и никогда не заметишь. – Он вскакивает на ноги и протягивает мне руку. Хоть мне сейчас гораздо лучше, чем двенадцать часов назад, я все равно признательна ему за заботу.

– Идти надо быстро, чтобы никто не заметил, – говорит он. – Что там у тебя в рюкзаке? Бросить его можешь?

Я стряхиваю песок с рюкзака и забрасываю его за плечи. Внутрь я пока даже не заглядывала, но это единственное, что у меня осталось от мамы, и никакая сила на Земле не заставит меня расстаться с ним.

– Так, с этим все ясно, – говорит он и пускается в путь. Я стараюсь не отстать, смутно догадываясь, что он мною недоволен.

– Когда вернемся в город, будешь делать все в точности, как я скажу. Ясно? Тебя активно разыскивают, и ближайшие несколько часов будут исключительно опасны. К счастью, я знаком кое с кем, кто может значительно уменьшить риск поимки. – Он замедляет шаг, давая мне возможность поравняться с ним. – Хорошо, что ты высокая. За свою можно принять.

Он знает более удобные проходы через кучи камней, нежели путь, которым шла я, так что теперь удается обойтись практически без единой царапины. Мы выходим к задней стене какого-то строения, и он заводит меня внутрь, хотя дверь, надо сказать, повернулась на петлях с большим трудом.

– Это кто, вторые? – спрашиваю я. При тусклом свете я вижу в углах помещения человеческие тела, лежащие то ли на импровизированных матрасах, то ли прямо на голом полу. Черты лиц разглядеть трудно, но по общему впечатлению все кажутся вконец изможденными. Мы быстро проходим мимо, однако я успеваю заметить молодую женщину с туго перевязанным предплечьем, по которому извиваются набухшие темно-синие вены. В локтевой сгиб воткнута игла…

Лэчлэн берет меня за локоть и тянет в сторону.

– Нет. Дойти до такого состояния мы бы второрожденным никогда не позволили. Мы никого из своих не оставляем без присмотра. Всегда готовы прийти на помощь друг другу, защитить от Центра и от самих себя – до самой смерти.

Я чувствую, как меня пробирает дрожь.

– Но разве эти люди тоже не нуждаются в помощи? Пусть даже они не второрожденные.

Кажется, я задела больное место.

– У них есть все права, предоставляемые законом, – чеканит он. – И если им не жаль самих себя, то это их проблема.

Ну, не знаю. Что-то промелькнуло в его глазах, когда он посмотрел на наркоманов, – что-то, заставляющее заподозрить, что в глубине души он так не думает.

Вскоре мы выходим из здания и попадаем в узкий переулок, который почти сразу выводит нас к другому строению. Мы пролезаем через окно, расположенное на уровне мостовой, попадаем в пустое полуподвальное помещение и идем коридорами, пока не оказываемся где-то еще, непонятно где. И так повторяется из раза в раз; мы пробираемся в основном подвалами ветхих домов, через брошенные склады и какие-то пустые конторы, выныривая на поверхность лишь изредка и всего на несколько секунд, блуждая по лабиринтам, лишь бы только не попасться кому-либо на глаза.

Вскоре я окончательно теряю ориентировку. Не поймешь, прошагали мы несколько миль в сторону Центра или движемся по кругу. Наконец из очередного подвала мы попадаем в соседнее здание. Поднимаемся по лестнице на пять пролетов и останавливаемся у запертой двери, замок которой открывается сканированием отпечатка пальца. Лэчлэн прижимает большой палец к замочной скважине и, кажется, нервно проводит им вверх-вниз.

Я озабоченно сдвигаю брови.

– А что, разве это хорошая идея оставлять отпечатки пальцев? Снимут ведь и занесут в базы.

– Правильно мыслишь, – откликается Лэчлэн. – Но видишь ли, сканер, к счастью, – это всего лишь приманка. Дверь открывается от морзянки, которую я только что отстучал. А отпечаток сканируется лишь в том случае, если этого шифра не знать. Так мы отслеживаем тех, кто пытается проникнуть сюда тайком.

Умно. В Эдеме явно существует целый набор ловушек, о которых я и не подозревала.

Внутри мы наталкиваемся на деловитую, средних лет женщину, по костюму похожую на обычную сотрудницу Центра. Я инстинктивно прячусь за спиной Лэчлэна, но он приветствует ее, назвав по имени.

– Привет, Роза, расписание дежурств на сегодня готово?

Я осторожно выглядываю из-за его плеча и всматриваюсь в ее глаза. В них ровно, тускло отсвечивают импланты. Стало быть, не второрожденная.

– Разумеется, малыш. Когда это у меня не было готово расписание дежурств?

Он треплет ее по плечу и чмокает в щеку.

– А это кто такая? – спрашивает она.

– Никто – пока. Я веду ее к остальным.

Роза округляет брови и пристально глядит на меня.

– А ее уже проверили? Потому что, если нет, уходить отсюда ей нельзя.

Лэчлэн смотрит на меня.

– Вчера она прошла точно такую же проверку, как многие другие второрожденные.

– Но не такую, как другие, – возражает Роза, сурово глядя на него. – Впрочем, если ты утверждаешь, что ей можно доверять…

– Можно.

– В таком случае пошли.

Она ведет нас в каморку и открывает шкаф, где тесно от мундиров зеленорубашечников.

– Тем, как обычно, лейтенантский, Лэчлэн?

– Ну да, чтобы чин был, а ответственности поменьше.

– А для новобранца, думаю, этот подойдет. – Она снимает с полки два мундира и один швыряет мне. – Переодевайся. Сюда. – Я становлюсь за перегородку и стягиваю с себя грязную, порванную одежду. Странно чувствуешь себя голой, находясь в одном помещении с незнакомыми людьми, особенно когда из-за перегородки видны плечи и грудь. Натянув на себя мундир, я выхожу, и Роза одергивает его на мне.

– Прямее спину, новенькая, – командует она, затягивая ремень так, чтобы пряжка совместилась с молнией.

Облаченная в одежду врага, я смотрюсь в зеркало. В глазах мелькает страх… пока Роза не протягивает мне очки с матовыми линзами. Теперь я выгляжу так же грозно, как любой зеленорубашечник. Собственное отображение немного пугает меня.

Одетые как должностные лица, мы беспрепятственно передвигаемся по Эдему. Во внешних кругах прохожие уступают нам дорогу. Ближе к Центру – в основном не замечают, хотя кое-кто приветственно кивает, давая понять, что высокое положение в обществе позволяет им ничего не бояться. Порой мы садимся на автолуп, но неизбежно снова становимся пешеходами. Чтобы как-то оправдать наличие рюкзака, который иначе показался бы явно неуместным, Роза дала мне бирку с надписью: «Вещественные доказательства». Я – всего лишь новенькая, участвующая в завершении расследования некоего дела.

В какой-то момент я узнаю улицы, по которым проходила вместе с Ларк, и ощущаю болезненный укол памяти. Я вглядываюсь в лица прохожих, надеясь увидеть ее. Впрочем, сейчас она должна быть в школе, да и в любом случае не узнала бы меня в этой форме, а я не осмелилась бы подойти, даже если бы увидела ее.

Тут Лэчлэн ускоряет шаг и ведет меня по улицам так быстро, что я снова теряю ориентировку.

– Ты мне веришь? – внезапно спрашивает он.

– Да, – немедленно, даже не задумываясь, отвечаю я. Мне все время задают этот вопрос.

– В таком случае не отставай.

Он заталкивает меня в проулок, отбрасывает ногой плохо закрепленную в асфальте колодезную решетку и указывает на чернеющую внизу бездонную – во всяком случае, так мне кажется – яму. Диаметром она не шире моих плеч. Я инстинктивно подаюсь назад.

– Ни о чем не думай. Не задавай вопросов. Просто прыгай. – Он выглядит немного настороженным, словно гадает, чего от меня ждать, разочарую я его или нет.

Я никогда не боялась подъемов. Пусть даже на горы взбираться не приходилось. Я точно знаю, что независимо от высоты, на которой окажусь, мне никогда не будет страшно. Но прыжок вниз, полная противоположность подъема, пугает меня до смерти.

А что, если это ловушка, западня? Что, если он работает на Центр и эта яма ведет на эшафот? Что может быть легче, чем избавиться от второрожденного, чем убедить его сделать шаг к смерти добровольно? Вдруг это нечто вроде скотобойни, где свалены тела…

Он толкает меня в спину.

Я цепляюсь за края, но падаю… лечу вниз… стенки сужаются. Изнутри они совершенно гладкие, уцепиться не за что, уменьшить скорость падения невозможно. Колодец становится у́же и у́же, теперь я касаюсь стенок боками. Меня здесь сплющит, заклинит, это конец…

Но вот колодец постепенно начинает превращаться в желоб, и я уже не падаю, а гладко скольжу по поверхности и, не успев даже сообразить, что к чему, мягко останавливаюсь. Теперь, когда все осталось позади и действие адреналина прекращается, мне начинает казаться, что все это скорее походило на веселое приключение. Я бы даже не прочь повторить его – уже не страшась смерти.

Я оказываюсь в каменных палатах. Камень! Булыжник! Подлинные, естественные минералы, такие же, из каких построен мой родной дом! Должно быть, тут целая система пещер. От фосфоресцирующих дорожек на полу исходит мягкое свечение, и я завороженно разглядываю углубления и утолщения на стенах, сталактиты, свисающие с потолка, как гигантские кривые зубы. Я настолько поглощена этим видом, что даже не чувствую, как Лэчлэн, спустившись следом за мной, толкает меня в спину.

– Говорил же тебе делать все как велено, – резко бросает он. – У второрожденных нет времени на колебания. Любая ошибка может оказаться последней.

Далее начинается бег с препятствиями – спусками и поворотами, за которыми я не успеваю следить. Я стараюсь определить направление – и одновременно с восхищением вглядываюсь в удивительную своей естественностью цепь пещер под Эдемом, о существовании которой даже не подозревала, но Лэчлэн увлекает меня вперед с головокружительной скоростью. В какой-то момент я сознаю – уверена, не ошибаюсь, – что он трижды проводит меня мимо одного и того же семейства сталактитов.

Нет, какой все-таки поразительный лабиринт! Мне приходит в голову, что убежища лучшего, чем эти разбегающиеся в разные стороны тоннели, не найти, оно, пожалуй, надежнее, чем любые вооруженные охранники. Даже если противник обнаружит вход, что само по себе маловероятно, в этом подземном лабиринте он все равно безнадежно заблудится.

Наконец Лэчлэн замедляет шаг и останавливается в галерее, которая ничем не отличается от всех остальных: те же арочные каменные своды, тот же тусклый свет, при котором даже собственные ноги трудно разглядеть.

– Пришли, – говорит он, с улыбкой поворачиваясь ко мне. – Ну что, готова? Сейчас увидишь своих братьев и сестер. Целое семейство второрожденных. – Он берет меня за руку и, прежде чем отпустить, крепко сжимает.

Я чувствую, как у меня учащается дыхание, и улыбаюсь в ответ. Вторые, сумевшие устроить собственную жизнь! Что это за жизнь, я пока даже представить себе не могу, но при самой мысли о том, что вот-вот увижу воочию своих спасшихся от смерти товарищей по несчастью, у меня голова кругом идет.

Лэчлэн надавливает на скрытую в конце глухой ниши панель, и стена расходится надвое. В образовавшейся расселине обнаруживается дверь, умело врезанная в камень. Она со скрипом открывается в глухую черноту.

– Заходи, – командует он с широкой и приветливой улыбкой. Ошибки, допущенной наверху, я не повторяю. Не задавая вопросов, не испытывая страха, делаю шаг в непроницаемую тьму.

Возникает какое-то движение, на голову мне опускается что-то тяжелое и влажное, я в ловушке, я задыхаюсь.

– Нет! Отпустите ее! – доносится до меня рык Лэчлэна. – Рауэн! Нет! – Я слышу шум борьбы, меня оттаскивают куда-то в сторону. Я чувствую укол в руку, и мир расплывается у меня перед глазами.

Когда я прихожу в себя, оказывается, что у меня на голове тяжелый мешок, туго завязанный на шее. В плечи тоже врезается веревка.

– Очнулась. – Я слышу плеск, меня обдают ледяной водой. Вода просачивается сквозь ткань мешка, и он облепляет мне нос и рот. Мне нечем дышать! Я бешено трясу головой, между ртом и тканью образуется небольшое пространство, что позволяет глотнуть хоть немного воздуха. Но этого явно недостаточно, я чувствую головокружение, меня снова засасывает горячий песок.

– Как тебя зовут?

Я поворачиваюсь в сторону, откуда прозвучал незнакомый голос. Чья-то рука хватается за мешок, заодно прихватив и мои волосы и рывком поворачивает мою голову назад, обнажая при этом горло. Я вся открыта, меня ничто не защищает.

– Откуда ты взяла эту форму? Что за парень с тобой? – Меня трясут с такой силой, что начинают стучать зубы. Но я молчу.

В течение какого-то безумно долгого по ощущению времени у меня выпытывают то кто я такая, то кто такой Лэчлэн, откуда я взялась и куда направляюсь. Я молчу, даже неправды не говорю. И когда меня изо всех сил бьют по лицу, рта не открываю. И когда ставят под кран, из которого – кап, кап, кап, – в рот и ноздри заливается вода, – тоже. Только судорожно втягиваю жалкие глотки воздуха через промокшую дерюгу, так что в легкие попадает больше воды, чем кислорода.

Дважды я вырубаюсь, и оба раза меня рывком ставят на ноги и срывают с головы мешок, чтобы дать хоть немного отдышаться и прийти в сознание, а затем снова надевают мешок. Не знаю, сколько времени все это длится. Кажется – много часов.

Рычащий голос доносится через ткань, откуда-то с совсем близкого расстояния, прямо в ухо:

– Смотри, ты делаешь себе только хуже. Заговоришь сейчас – потом сможешь выступить в Центре свидетелем против других. Легко отделаешься. – Голос звучит вполне рассудительно. – Этому малому на тебя наплевать. Ты всего лишь пешка в его предательских планах. Он использует тебя.

– Нет, – лепечу я. – Он спас меня. И вел в какое-то безопасное место.

– Куда? – настаивает голос.

– Не знаю. Отпустите меня, пожалуйста.

– Как его зовут?

Я стискиваю зубы.

– Как его зовут?

Я трясу головой, кто-то сдавливает мне виски.

Вопрос повторяется вновь и вновь, превращаясь в бесконечную пытку. Мне кажется, будь у меня возможность увидеть своих тюремщиков, посмотреть им в глаза, было бы легче. Но эти мускулистые руки и грубые голоса, доносящиеся до меня в удушающей тьме, – с ними справляться становится все труднее и труднее. Я не хочу им говорить ничего, ни единого слова, хотя возникает ужасное ощущение, что заговорю, если все это будет продолжаться.

Из глаз начинают литься слезы, и при каждом судорожном вздохе я ощущаю на щеках соль. И да, я таки начинаю говорить, я прошу, умоляю, клянусь, что мне ничего не известно… С каждым новым вопросом мне кажется, что в голосе своего мучителя я слышу торжество победы. Пусть я пока еще не сказала ничего конкретного, но я говорю, мне страшно, в голосе у меня звучит отчаяние. И теперь он знает, что остальное – только вопрос времени.

И тут он допускает промах. В какой-то момент, играя роль хорошего полицейского, нашептывая прямо в ухо соблазнительные посулы помилования в обмен на информацию, клянясь, что со мной все будет хорошо, если только я сообщу нужные ему сведения, он говорит то, чего говорить был не должен:

– Не для того твоя мать отдала жизнь, чтобы ты прикрывала подонков вроде того типа, с которым мы тебя поймали.

Во мне вспыхивает безудержная ярость, которая вмиг выжигает весь страх. Как он смеет говорить о моей матери! Может, это он убил ее? Он или кто-нибудь, ему подобный.

Я рычу в своем насквозь промокшем мешке. Моя мать умерла ради меня. Она умерла, чтобы я, ее дочь, получила шанс на спокойную, благополучную жизнь.

Пусть этот тип сулит что угодно. Никогда я не буду иметь дела с Центром и зеленорубашечниками. Пусть я попалась. Пусть меня бросят в тюрьму или казнят. Но если сказанное Лэчлэном правда, значит, все же есть сообщество второрожденных, живущих спокойной, счастливой жизнью, о какой мечтала для меня мама. И ради них, во имя памяти мамы, я не скажу ни слова.

Не отстраняясь ни на дюйм, мой мучитель продолжает нашептывать соблазнительные слова. Его пальцы впиваются мне в плечо.

– Убери свои лапы, ты, долбаный зеленорубашечник! – взвизгиваю я и бью его головой в нос.

Слышится треск, ласкающий слух, затем ругательство и… голос Лэчлэна:

– Все, Флинт, довольно. Полагаю, она доказала, что не расколется.

16

Мокрый мешок срывают с моей головы, и я оказываюсь в помещении без прямых углов, в чем-то вроде пещеры округлой формы. В нескольких футах от меня с суровым видом стоит Лэчлэн. Присутствует еще один мужчина – внушительного обличья господин лет сорока, с проседью в темных волосах. Глаза у него серо-голубые, почти такие же невыразительные, как импланты, но темно-синие прожилки на радужной оболочке свидетельствуют о том, что глаза – свои и, стало быть, принадлежат второрожденному. Из сломанного носа медленно капает кровь.

– Раскалываются все, только одни сразу, а другие нет, – равнодушно возражает Флинт.

Я перевожу взгляд с одного на другого и недоверчиво спрашиваю:

– Так это была проверка? Пытка понарошке?

– Совсем не понарошке, – отвечает Флинт. – Если бы тебя схватили, было бы так же, только еще страшнее. Мы должны были убедиться, что ты не запоешь. По крайней мере, сразу. Я отвечаю за каждого второрожденного и не могу рисковать ничьей безопасностью, допустив сюда слишком слабого или не внушающего доверия человека.

С одной стороны, я испытываю облегчение. Я была уверена, что этот кошмар не прекратится до тех пор, пока не станет совершенно невыносимым и не закончится моей смертью. С другой – с той, откуда последовал удар в переносицу, – бесит то, что меня обвели вокруг пальца, напугали, измучили.

Из них двоих Лэчлэн стоит ближе, в пределах досягаемости. Я наношу ему удар в челюсть, и костяшки пальцев, разбитые, когда я оборонялась от той компании во внешнем круге, снова начинают кровоточить. Но я не обращаю на это внимания, ведь и у Лэчлэна появляется синяк под глазом, рядом с длинным серпообразным шрамом. Он даже не вздрагивает, не предпринимает ни малейшей попытки дать сдачи.

Флинт обхватывает меня за плечи, без малейших усилий отрывает от пола, разворачивает и усаживает подальше от Лэчлэна. Я дрожу всем телом, стискиваю кулаки… и остаюсь на месте. Применение силы все равно не оказывает на них никакого воздействия.

– Как ты мог так поступить со мной? – Мой голос дрожит от ярости и боли. – Я ведь думала, что у вас тут братство, семья второрожденных. Я доверилась тебе, все про себя рассказала. Почему же ты мне не поверил?

Я жду извинений, но он, невозмутимо глядя на меня, отвечает лишь:

– Подполье больше одного человека, оно важнее, чем беды чьей-то одной ночи. Тебя мы почти не знаем, во всяком случае, гораздо меньше, чем других второрожденных. Про большинство из них мы узнаем, когда они еще совсем дети, даже младенцы, а то и до рождения. Наши исследовательские методы отличаются немалой тонкостью – во всяком случае, сравнительно с теми, что на вооружении у Центра. Но тебя мы упустили полностью, нашли чисто случайно, просто повезло. Большинство второрожденных появились здесь так давно, что фактически стали членами семьи. Они – люди верные. А ты…

– Мы не знаем, кому верна ты, – вставляет Флинт.

– Я всю жизнь провела в заточении из-за политики Центра! – вскипаю я. – Надо мной постоянно висела угроза тюрьмы или смерти. Власти убили мою мать! И после всего этого вы еще можете сомневаться в моей верности?

– Человек всегда загадка – даже для самого себя, – говорит Флинт. – Никогда нельзя быть уверенным, как поведешь себя в экстремальной ситуации, пока не попадешь в нее. Но на данный момент я готов принять тебя в Подполье. Отныне ты одна из нас… сестра.

Он протягивает мне руку. Я молча гляжу на него. Я понимаю, почему он повел себя так, как повел. Теоретически понимаю. Но то, что он так обошелся именно со мной, меняет дело. Между рациональной потребностью и реальным добропорядочным поведением – громадная разница. Логике не всегда дано торжествовать.

Тем не менее, рука моя сама собою тянется к его руке и крепко ее пожимает. Я чувствую, как что-то во мне переворачивается. Флинт – прирожденный лидер, это ясно. Достаточно раз посмотреть на него, и сразу становится видно, что он все держит в руках. От него исходит уверенность, я чувствую, что могу на него положиться. Сестра… Я больше не одинока.

Но когда следом за Флинтом мне протягивает руку Лэчлэн, я лишь бросаю на него холодный взгляд и демонстративно отворачиваюсь. Мы поверили друг другу свои секреты. Рассказали, как нам обоим жилось. И он не должен был допустить того, что произошло. Почему так поступил Флинт, я понимаю и прощаю его, а вот Лэчлэна почему-то простить не могу. Быть может, это и не совсем правильно, но уж как есть.

– Пошли. – Флинт легко касается моего плеча. – Представлю тебя Подполью.

Мы выходим из пыточной камеры – сейчас это просто комната – и вступаем в… не подберу нужных слов, ничего подобного я вообразить не могла.

Я – внутри какого-то драгоценного камня, многогранного, переливающегося разными цветами.

– А мы… мы все еще под Эдемом? – Я запинаюсь, не веря своим глазам.

Я оглядываю гигантскую, чуть не в полмили шириной, кристаллическую пещеру. Сверху и почти целиком по бокам она состоит из светлых, прозрачных выпуклых камней, похожих на цветной лед. Переливающиеся разными оттенками бледно-бледно-розового, аметистового, дымчато-серебристого, голубого, как морская волна, и совершенно прозрачные, как алмаз, они обступают меня со всех сторон, поглощая тусклый искусственный свет, и все это так прекрасно, что поначалу от меня ускользает еще одна, даже более удивительная вещь. В самом центре мерцающей кристаллической пещеры почти к самому потолку поднимается, раскидав вокруг себя более чем на сто футов пышную крону, дерево.

Дерево. Живое дерево.

Ствол мощный, двадцати, а то и тридцати футов в обхвате, шершавый, сучковатый. От основания ствола в разные стороны разбегаются по поверхности, чтобы затем уйти под землю, корни. Под землю? Неужели тут есть почва? Не может быть! Но пол пещеры выглядит как лесной покров, покрытый палой желтой листвой.

Мой взгляд снова падает на дерево, и впервые в жизни я делаю то, что делают в церкви. Стиснутая в кулак ладонь поднимается от живота к лицу и пальцы расходятся в разные стороны, как распускаются побеги идущего в рост дерева. Я испытываю священный ужас, хочется опуститься на колени, спрятать лицо в присутствии такой ослепительной красоты, такого совершенства, как это дерево.

А выше, над живым зеленым балдахином, занимается заря, кристаллы начинают светиться и танцевать, я молча глотаю катящиеся из глаз слезы.

– Невозможно, чтобы это было взаправду, – шепчу я. Но тут в ноздри мне ударяет острый запах пота, смешанный с чем-то влажным и сладковатым. Листья. И земля. Ничего подобного я раньше не ощущала – да и никто на протяжении многих поколений не ощущал, – и все же какая-то часть меня мгновенно угадывает эти запахи. Эта часть растворена в крови, а кровь – память о природе, и она торжествует.

По мере того как солнце медленно поднимается над невидимым горизонтом, небо из серого превращается в перламутровое, и мир омывается мягким утренним светом. Это, наверное, мираж, какая-то особая технология. Мы находимся глубоко под землей, вокруг нас – сплошной камень. И именно он каким-то образом создает безупречную иллюзию рассвета. И все же это не просто цвет или свет. Я ощущаю кожей слабое тепло, исходящее оттуда, где встает солнце. Кристаллы наверху и по бокам излучают яркий свет.

– Дерево настоящее, – доносится до меня голос стоящего рядом Лэчлэна. Я настолько потрясена, что даже не думаю отстраниться. – И земля тоже.

– Да… но деревьев больше нет. – Так нас учили. Мир мертв, почва заражена, все живое исчезло, за вычетом нескольких островков особо устойчивого лишайника, одноклеточных организмов и… некоторого количества людей.

– Выходит, есть, – говорит Лэчлэн.

– Но… как?

– Аарон Аль-Баз, конечно, – негромко, с благоговением в голосе говорит Флинт. – Тот, кто нас спас. Тот, кто спасет весь мир. Он создал совершенный Эдем, но люди его испортили. Мы хотим вернуть Эдем в то райское состояние, каким он его себе представлял.

– И что же здесь такое?

– Эдем-дублер, – поясняет Флинт. – Это место, где могли бы обитать люди в том случае, если бы Эдем не был подготовлен в срок, или почвы оказались зараженными сильнее, чем прогнозировалось. Подполье. Он держал это надежно безопасное место в тайне на тот случай, если людям снова удастся привести в негодность земную твердь. Это автономное и самовоспроизводящееся, компьютеризированное и совершенно не зависящее от Экопана пространство.

Поразительно, думаю я. Ведь нас учили, что Экопан держит под контролем каждый компьютер, каждое электронное устройство на планете.

– При этом, – продолжает Флинт, – он понимал, что человек не может жить в полном отрыве от природы, потому и сохранил, что было совсем нелегко, это дерево. Почва здесь органическая, земная, чистая, плодородная, без примесей, какой она была во времена, предшествовавшие Гибели. Корни уходят на глубину до пятидесяти футов. Помещенные внутрь кристаллов панели воспроизводят солнечный свет. Дереву кажется, что оно по-прежнему растет на поверхности Земли. Оно получает солнечный свет, воду, питательные вещества, оно знает, что такое смена времен года. И оно обеспечивает нас практически всем объемом кислорода, потребным для сохранения жизни в этом полностью замкнутом пространстве.

– Как же нужно было любить всех нас, Рауэн, чтобы сделать такой подарок, – говорит Лэчлэн. Мне не хочется смотреть на него. – Любить людей настолько, чтобы спасти их от самих себя.

– Ладно, меня дела ждут, – обрывает его Флинт. – Помоги ей тут осмотреться, Лэчлэн.

Я пытаюсь возражать, но Флинт поворачивается на пятках и уходит.

Лэчлэн тянется ко мне, но я стряхиваю его руку еще до того, как он успевает ко мне прикоснуться. Всякий раз, как я смотрю на него, возникает ощущение, будто на голову мне снова накинули мокрый мешок, и я начинаю задыхаться. Он отступает на шаг и, указывая дорогу, кивком приглашает пройти. Мне же хочется остаться, смотреть и смотреть на дерево.

– Я знаю, ты хочешь прикоснуться к нему, – говорит он.

От такого приглашения отказаться невозможно. Я бросаюсь вперед, и это единственный способ скрыть радость.

Стены здесь высокие, опоясанные на разных уровнях галереями. Повсюду внутри – комнаты-пещеры. Допросная, где я только что была, расположена четырьмя этажами выше, там, где стена загибается, окружая зал, похожий на зев пещеры. Я лечу вниз по лестнице, врезанной в камень, ловя удивленные взгляды поднимающихся навстречу людей. Ладно, к ним я еще успею присмотреться. Всего несколько дней назад люди, просто люди, были мне в диковинку. Но дерево! На какой-то миг все остальное просто перестает существовать.

Я мчусь по гладкому каменному полу и вдруг ощущаю, что под ногами у меня – земля! Я резко останавливаюсь и смотрю вниз. Сзади подходит Лэчлэн.

– Сними туфли, – командует он. Я повинуюсь и, прикасаясь голыми подошвами к подлинной, настоящей утоптанной земле, смеюсь от радости. Я трогаю ее ладонями; опускаюсь на колени. Жарко целую ее. Должно быть, выгляжу я совершенно безумной, губы мои в грязи, но мне совершенно все равно. Ведь о подобном я и мечтать не могла. Все в Эдеме, поколение за поколением, должны претерпеть опыт искусственной жизни, дабы в один прекрасный день наши наследники познали счастье жизни подлинной.

Все еще улыбаясь, я ловлю взгляд Лэчлэна… и вспоминаю пережитые мучения. Улыбка сползает с лица, я отворачиваюсь.

Передо мной светится дерево – настоящий исполин, приближаясь к которому я все больше и больше ощущаю себя карликом. Я отрываю от подошвы прилипший лист и бережно растираю его пальцами: возникает острый, бодрящий запах, растворяющийся в воздухе и позволяющий почувствовать себя такой свободной, такой живой!

А потом я прикасаюсь к дереву, сначала осторожно, как к какой-то вновь обретенной святыне, затем прижимаюсь щекой к шершавой душистой коре, обнимаю его. Слезы падают на кору, впитываются в нее и исчезают.

Обхватив раскинутыми руками могучий ствол, прижимаясь к нему подбородком, я всматриваюсь в темно-зеленый лиственный балдахин с его мириадами мерцающих огоньков. В какой-то момент с тонкой ветки слетает и медленно скользит вниз, изящно покачиваясь в воздухе, желтый лист. Можно мне взять его себе? Один-единственный листок мне дороже алмаза. И пусть меня даже повесят за это – я незаметно сую его под рубашку и прижимаю к сердцу. Это дар, преподнесенный мне деревом.

– Стой! Смотри-ка! – раздается позади меня чей-то голос, и я мгновенно оборачиваюсь, готовая к появлению зеленорубашечников, к любой другой опасности.

Любой, кроме атаки со стороны оравы крошечных человечков в перепачканной одежде.

Детей я не видела с однолетнего возраста, да и то – одного только Эша. Странное ощущение испытываешь при виде стайки визжащих, хохочущих маленьких человеческих существ, и, не имея ни малейшего представления о том, что у них может быть на уме, ничего не зная про особенности детского поведения, я инстинктивно настораживаюсь.

Но не я их интересую. Все как один, они облепляют Лэчлэна, жмутся к его ногам, вопят от радости, прикидываются воинами, готовыми напасть. А крупный, сильный мужчина, тот самый, что позволил мучить меня, оказывается на земле посреди кучи ребятишек, смеется, щекочет, разрешает им ерошить ему волосы, взбираться на него…

Кто же из них настоящий Лэчлэн? Тот, кто считал, что я должна была подвергнуться пытке? Или тот, кто вот сейчас, в этот момент, позволяет четырехлетней девочке с косичками дергать себя за волосы?

Он посылает мне беглую, едва ли не извиняющуюся улыбку как раз перед тем как какой-то малыш шлепается ему животом прямо на голову.

– Лэч! – раздается общий клич. – Ты вернулся! Мы скучали по тебе, Лэч! Что ты принес нам? С кем-нибудь дрался? Лэч, расскажи нам какую-нибудь историю про то, что там, наверху, делается!

– Ладно, ребята, довольно, – говорит пухлая, но крепкая женщина, по виду – настоящая мамаша, возникая вдруг подле этой кучи-малы. – Дайте Лэчлэну вздохнуть свободно.

Девчушка с косичками смотрит на женщину огромными невинными глазами и настойчиво повторяет:

– Но ведь он же наш любимый дядя!

Женщина кивает.

– Это я уже слышала, и не раз. – Она лукаво смотрит на поднимающегося и отряхивающего грязь с костюма Лэчлэна.

И тут, видя, с какой любовью дети смотрят на него, я понимаю, почему он это сделал. Эти малыши-второрожденные и есть причина, оправдывающая, с его точки зрения, пытку девушки, только что потерявшей мать и сделавшейся жертвой преследований на улицах города. Их следует уберечь, чего бы это ни стоило. Интересно, я бы, окажись на его месте, была бы способна на такое? Не знаю… Но, поняв, почему он так поступил, чувствую, что не могу больше злиться на него.

Женщина протягивает мне руку.

– Меня зовут Айрис, я домоправительница Подполья. Добро пожаловать. – Я представляюсь, она приглашает заходить, если возникнет нужда в одежде или каких-нибудь предметах личного туалета. – Разбойник вроде нашего Лэчлэна даже не подумает о таких благах земных, как лосьон, пилка для ногтей или что-нибудь еще в том же роде. Может, живем мы здесь, внизу, несколько примитивно, но мне хотелось бы думать, что лучших правил цивилизации держимся.

Она дружески треплет меня по плечу и уводит детей. Те вежливо здороваются на ходу, и я чувствую, что мне здесь рады. Рады все, кроме девочки с косичками. Она приветствует меня весьма холодно и говорит:

– Да, ты можешь любить Лэча, но только немного. Он говорит, что это я – его любимая девочка. Не забывай про это! – Она грозит мне пальцем и убегает. Пока она не скрылась из виду, мне удается сохранять серьезное выражение.

– Я провожу тебя в твою комнату, – говорит Лэчлэн. – Не сомневаюсь, что тебе не терпится принять душ и переодеться. Есть во что? – Он кивает на мой рюкзак.

Я и сама не знаю. Не было времени заглянуть.

– Посмотрю, что удастся раздобыть твоего размера.

– Спасибо… Лэч, – отвечаю я. Он широко улыбается и ведет меня в мое новое жилище.

17

Я остаюсь одна, и постель выглядит так соблазнительно, что хочется рухнуть на нее, свернуться калачиком под хрустящими, только что постеленными зелеными простынями и заснуть на годы. Но на мне столько грязи, что сама мысль осквернить эти простыни кажется невыносимой, и я иду в маленькую душевую кабинку, становлюсь под холодную струю и жду, пока с меня более или менее сойдет грязь.

Оказаться в этой комнате, в самом Подполье – все равно что оказаться в сердце Земли. Комнаты высечены непосредственно внутри скальной породы, все поверхности гладкие, все прилегают друг к другу плотно, без неровностей и зазубрин, типичных для домов остальной части Эдема. Я понимаю, что комнаты эти – не пещеры, они рукотворны, но, поскольку в материале, из которого они сделаны, нет абсолютно ничего искусственного, возникает ощущение, что Земля сама создала это место для них – тех, кто тут живет.

Для нас. Теперь я – часть этого мира.

Наконец, отмывшись, даже не вполне вытершись, не согревшись после душа, я укладываюсь в постель и упираюсь взглядом в потолок, ощущая нечто среднее между восторгом, печалью и опустошенностью. Рюкзак валяется на полу, рядом с кроватью. Я понимаю: скоро мне придется порыться в нем, извлечь содержимое… но понимаю и другое: стоит мне увидеть то последнее, что сделала для меня мама, как вновь охватит меня тоска, которую я покуда держу в узде. С этим горем мне придется прожить всю жизнь, но нельзя же позволить себе всю жизнь обливаться слезами.

И я начинаю размышлять об этом чудесном, загадочном месте, в котором вдруг оказалась. Лэчлэн сказал, что живут здесь около двухсот человек, от младенцев до стариков, все – второрожденные. Община существует тут, под землей, около пятидесяти лет, с тех самых пор как кто-то из второрожденных обнаружил этот тайный мир. И хотя многие из его граждан отваживаются подниматься в Эдем за провизией, он сохраняет свою автономию и развивает свою культуру.

Что здесь за образ жизни, я пока толком не разобралась, но отличия видны даже в одежде. В Эдеме мода на яркое и вызывающее, рассчитанное на то, чтобы привлекать к себе внимание. Здесь цвета несколько более приглушенные, более естественные. Крой простой, струящийся, а ткань зачастую необыкновенно красивая, пестрых расцветок, со случайно – но на удивление уместно – разбросанными по ней узорами, придающими костюму поразительную цельность. Эта пестрота воспринимается не как лоскутное одеяло, сшитое из случайных обрезков, а как продуманный замысел мастера, берущего отовсюду все лучшее и превращающего эти фрагменты в нечто еще более привлекательное.

Почти все, кто мне попадается на глаза, носят какое-нибудь украшение из кристалла. У большинства это просто осколок на нитке, надетой на шею. А у одной симпатичной девушки – алый кружок, вставленный в ободок, схватывающий вьющиеся волосы. Некий престарелый мужчина, на котором не видно никаких кристаллических украшений, остановившись поговорить со мной, лезет в карман и извлекает осколок гладко отполированного чистого кристалла.

На Лэчлэне тоже никаких кристаллов не видно, но шея у него обмотана змеевидным шнурком, сплетенным из красных и оранжевых нитей. Впрочем, может, и у него имеется какой-нибудь кристалл.

Ни с кем, кроме Айрис и детей, я пока не знакома, но отношения здесь, на первый взгляд, очень простые, непринужденные. Никто никуда не торопится, как во внутренних кругах Эдема, – ни на работу, ни на представления, никто не рыщет в поисках денег, никто не бежит от опасности – как в кругах внешних. Кажется, здесь, внизу, люди живут по иным часам – внутренним. Ощущение такое, будто никто не чувствует, что за ним охотятся, загоняют в угол, – как наверху, в Эдеме. А ведь там – это мне сейчас приходит в голову – каждый по-своему настороже, каждый ждет подвоха. Вероятно, все дело в дереве – оно успокаивает, создает ощущение близости к природе. А может, просто человек испытывает облегчение, оказавшись там, где его место.

Я и сама начинаю ощущать нечто подобное, вдыхая запах листьев, чувствуя, как кожи касается легкий ветерок пещеры. Наконец я чувствую себя готовой открыть рюкзак.

Первое, что я оттуда извлекаю, приводит меня в изумление: это моя изодранная мягкая игрушка – шимпанзе. Должно быть, мама не дала ее выбросить вместе с мусором, а упаковала вместе с другими вещами, когда я смотрела в другую сторону. Я крепко прижимаю обезьянку к груди, потом бережно откладываю в сторону.

Далее следует одна смена белья и пара туфель на мягкой подошве. Красивый гребень с инкрустацией, который мама часто носила в волосах. Новенький блокнот для рисования и набор карандашей.

И – записная книжка в плотной обложке.

Страницы ее сделаны из незнакомого мне материала, на ощупь что-то вроде пластмассы. Мы обычно используем переработанную пластмассу, но из курса экоистории я усвоила, что раньше в употреблении была пластмасса, которую переработать было не так-то легко, и она оставалась в окружающей среде навсегда. Пластмасса отравляла целые океаны, губила их обитателей. Прикасаясь к ней сейчас, я вздрагиваю… хотя не могу не признать, что ничего лучшего для книгопечатания, чем этот устойчивый материал, не найдешь. Водонепроницаемый, практически неподвластный воздействию времени, то, что на нем запечатлено – на века.

Дрожащей рукой, неровным почерком написан то ли манифест, то ли, может, признание. Иные слова написаны крупными, как в учебнике, буквами. А кое-где – вкривь и вкось, разобрать что-либо едва возможно, так, словно единственный способ, при помощи которого автор мог сохранить эти слова, было нацарапать их как можно быстрее и как можно меньше задумываясь.

Кто автор, я начинаю смутно догадываться еще до того, как переворачиваю последнюю целую страницу. Последние страницы вырезаны, вырваны, пожалуй, даже можно сказать, разодраны в клочья. Кривая подпись начертана другими чернилами на последней из сохранившихся страниц, неплотно прилегающей к корешку, болтающейся там, где некогда были недостающие страницы. Я, не отрываясь, гляжу на подпись: Аарон Аль-Баз.

Пророк, предсказавший гибель окружающей среды. Основатель Эдема. Спаситель Земли. И если написанное – это действительно его собственные слова, – слепец, обезумевший монстр.

Я читаю дневник насквозь, потом перечитываю, чтобы убедиться, что все поняла верно. Не один час уходит на то, чтобы разобрать все эти каракули по слогам, но и покончив с этим, я все никак не могу поверить в истинность рассказанной истории. Аарон Аль-Баз – герой, полубог, тот, кто не позволил, чтобы человеческие существа – все человеческие существа – вымерли, после того как мы сами вызвали глобальную катастрофу, и оставил надежду на то, что наступит день, когда жизнь вновь расцветет на Земле. Так говорится в любом учебнике. И в каждом храме Аарону Аль-Базу возносят молитвы, как божеству.

Нужно хоть кому-нибудь рассказать о прочитанном, приходит мне в голову. Как раз в этот момент раздается стук в дверь, и, не дождавшись ответа, входит Лэчлэн. Я поспешно сую дневник под простыни и выдавливаю из себя дружелюбную улыбку. Наверное, получилась она кривой, но он этого не замечает. Знает, что у меня от многого голова может кругом пойти.

Мне надо какое-то время, чтобы переварить прочитанное. Любое общество держится единой верой. Что будет, если эта вера пошатнется? Следует подумать. Тайна хранится уже более двухсот лет. Еще час-другой подождать можно.

Я безмолвно следую за Лэчлэном, который ведет меня на встречу с ведущими членами Подполья. Среди них – кухарки, портнихи, музыканты, писатели, целители и даже священники Подпольного храма. Мне всегда хотелось посетить церковную службу. Но сейчас любой ритуал покажется фальшивым.

Нет, не любой. К словам надежды, страстной потребности в воскресении природной среды и восстановлении связи с ней, к призыву любить, холить и уважать ее – это не относится.

Но касается ключевой фигуры этой молитвы, человека, стоящего за всем этим… Губы у меня непроизвольно кривятся. Я едва отдаю себе отчет в происходящем. Забываю улыбнуться, забываю имена, стою как столб.

Перед тем как представить, Лэчлэн извиняется за меня.

– Ей нужен отдых и покой, – говорит он. – Давайте дадим ей немного времени.

Всё понимающие, прекрасные, счастливые, добрые люди расходятся по своим делам. Они готовы принять меня в свой круг, пусть даже я держусь не лучшим образом.

Лэчлэн ведет меня назад, к корням дерева. Некоторые из них вьются змеями по поверхности, прежде чем уйти в землю. Приблизившись к дереву, я немного успокаиваюсь.

– Знаешь, что это за дерево? – спрашивает Лэчлэн. Здесь голос его звучит мягко, ласково.

Когда-то в мире существовали тысячи пород деревьев. О некоторых из них я читала в книгах по экоистории. Мощные дубы, тонкие серебристые березки, клены, сочащиеся сладким сиропом, елки, расточительно вырубавшиеся с тем, чтобы нарядить их к празднику.

Но какой породы это дерево, я не знаю.

– Его называют камфорным, – поясняет Лэчлэн. – Они, сама видишь, достигают гигантских размеров и живут долго, старейшему к моменту Гибели было более двух тысяч лет.

– И поэтому… создатели Подполья выбрали именно эту породу?

– Отчасти да, а отчасти из-за запаха. – Он делает глубокий вдох. – Подумай только, сколько тел здесь погребено, как многолюдно это кладбище. Мне даже вообразить трудно, какой бы тлетворный запах здесь стоял, если бы не аромат камфорных листьев.

Мне хочется сказать ему так много, избавиться от бремени своего знания. Но я прикусываю язык, и он продолжает:

– Дерево имеет и лечебные свойства. За большими урожаями мы, конечно, не гонимся, но камфорное масло помогает справиться с легочными болезнями и с некоторыми видами сердечных, только в небольших дозах. В больших оно становится ядом.

Интересно, но я все еще восхищаюсь самим фактом существования такого дерева. Хочется еще раз потрогать его, провести пальцами по листьям.

– Но это дерево, это конкретное дерево, – оно особенное. Это символ способности природы к самосохранению, независимо от того, какое зло творят люди. Помнишь, что говорится в школьном учебнике по истории про кровавый конфликт, именуемый Второй мировой войной?

Смутно припоминаю, но мне трудно отделить его от других столь же бессмысленных конфликтов, которых полно в нашей истории.

Тогда он освежает в моей памяти один из эпизодов той войны – когда одна группа лиц сбросила атомную бомбу на другую группу лиц. Сбросила даже не на поле боя, но на город с его детьми и матерями, с их садами и игровыми площадками.

Город, люди, деревья были стерты с лица земли в мгновение ока. Говорили, что спастись не мог никто и ничто, и ничто не способно вырасти потом на этом месте.

Но с приходом весны небольшое количество обугленных пеньков зазеленело новой жизнью. Природа выдержала самый страшный удар, какой ей могли нанести в то время люди.

– Это дерево проросло из черенка одного из таких сохранившихся деревьев, – говорит Лэчлэн, благоговейно прикасаясь к стволу. – Чудо-символ способности природы к самовозрождению. Аль-Баз надеялся – и мы все надеемся, – что Земля вновь будет так же милосердна. Увы, – добавляет он, – людям это несвойственно. – Голос его твердеет. – Мы ошибаемся в выборе, мы пренебрегаем нашими собратьями по роду людскому. – Он сурово смотрит на меня. – Мы – единственные из выживших! И в то же время мы превращаем часть нашего населения в изгоев. Да, я прекрасно понимаю, что, если не контролировать рост рождаемости, жизненных ресурсов на всех может не хватить, но разве цивилизованное общество может фактически убивать собственных детей, каковы бы ни были причины? Выход должен быть! – Он впечатывает кулак в ствол. Я слегка вздрагиваю, но дерево выдерживает удар. – В Эдеме многое делается неправильно, многое нуждается в исправлении. Мы слишком далеко ушли от идеалов добра и сострадательности как их понимал Аарон Аль-Баз.

Я откашливаюсь, и Лэчлэн с удивлением смотрит на меня. Надо сказать ему!

– Рауэн, мы, второрожденные, ведь не просто прячемся здесь. Не просто терпим, не просто выживаем. Мы – дети Эдема. – Он делает небольшую паузу, давая мне возможность осознать эти слова. – Мы вырабатываем план возрождения Эдема, превращения его в место, где никому нечего бояться, где все равны и все свободны. И у нас есть наверху союзники.

– Вроде твоего брата?

– Да, и он далеко не один, – кивает Лэчлэн. – Сообщество второрожденных невелико сравнительно с сообществом бедняков. Нас – несколько сотен. Обездоленных, бедных, несчастных – тысячи. Ты сама видела, что происходит во внешних кругах. Откуда вообще берутся нищета и преступность в совершенном обществе, спроектированном Аль-Базом? Его мечта растоптана людьми, обезумевшими от жажды власти. Аль-Баз ни за что не простил бы нас, увидев, во что мы дали превратиться Эдему.

Говорит он негромко, но звучно и страстно. И даже кажется, что на глазах становится выше ростом.

– Рауэн, грядет революция, и нам нужна твоя помощь.

Я настолько потрясена, что мгновенно забываю о том, что незадолго до того прочла в манифесте Аль-База.

– Чья помощь – моя? Да что же, во имя Земли, могу сделать я?

– Дать свои линзы.

Я начинаю мигать, как если бы импланты уже были у меня в глазах.

– Так у меня их еще нет.

– Но ведь ты знаешь, где их можно поставить, верно? И знаешь, как зовут киберхирурга, да? – Он напряжен и порывист, он наклоняется, словно готов сорваться с места и ринуться неизвестно куда и за чем. Или за кем.

За мной?

– Мама говорила, куда мы едем. Думаю, я смогу найти это место.

– И где же оно?

И тут, сама не знаю что, но что-то удерживает меня от откровенности. Я чувствую: если поделиться этой важной информацией прямо сейчас, нужда во мне, возможно, просто отпадет. У меня возникает ощущение чего-то вроде собственной власти, или, как минимум, козырной карты на руках. Мое описание туманно, сбивчиво, двусмысленно. Лэчлэн качает головой и говорит, что мест, отвечающих этому описанию, он не знает.

– Хотя бы в каком оно круге?

– В одном из внешних. Могу показать, – вызываюсь я. – Думаю, если окажусь в том районе, я вспомню мамино описание. Могу проводить, – повторяю я.

Лэчлэн долго не сводит с меня глаз, и я почти уверена, что он понимает: я говорю гораздо меньше, чем знаю. Но моя готовность пойти с ним убеждает его.

– Ну что ж, пошли прямо сейчас, – говорит он. – Отдохнула?

Я недоверчиво смотрю на него.

– Неужели ты считаешь, что наверху мне сейчас ничто не грозит? И… ведь сейчас дневное время, так? – Судя по свету, излучаемому панелями наверху пещеры, так оно и есть, но организм мой в этом не уверен.

– Ну да, конечно, ты права, – вздыхает Лэчлэн. – Просто мы так долго ждали такой возможности! Знаешь, сколько мы искали киберхирурга, способного изготовить хорошие, не вызывающие подозрения линзы? У нас была наводка на того человека, к которому ты идешь, но очень смутная, так что ничего не вышло, мы его так и не нашли. Говорят, есть умельцы, способные взломать саму систему Экопан, но так ли это в действительности, мы понятия не имеем. Наверняка твои родители задействовали свои связи во власти – ну и денег хватило, – чтобы найти и нанять нужного человека.

Я признаюсь, что не знала, насколько все это сложно. Со слов мамы можно было понять, что такие линзы можно купить на черном рынке. Другие второрожденные покупали.

– Случалось, – подтверждает он. – Но они недостаточно хороши. По виду, верно, кажутся глазами первенца, и иные даже могут пройти первичную проверку идентичности, но никому еще не удавалось изготовить линзы, полностью совместимые с неврологическими системами, такие линзы, которые обманут любого сотрудника Центра или бота-охранника, или сам Экопан. Если слухи верны, то твой киберхирург на это способен. Я должен его найти и заполучить линзы, которые он сделал для тебя.

К горлу мгновенно подступает тошнота. Мама жизнь отдала за то, чтобы я смогла жить как перворожденная. Мой единственный шанс на нормальную человеческую жизнь заключается в этих линзах. И вот оказывается, что кто-то действует через мою голову, что кто-то только и ждет, чтобы надуть меня? Неужели власти знают так много, чтобы сделать изначальный план неосуществимым?

Я наклоняю голову. Да нет, не может быть. К тому же теперь у меня есть Подполье. Это не то, что я задумала, но… а что я, собственно, задумала? Конечно же, я могу отказаться от этих линз.

Но тут же я начинаю понимать, что за этим стоит, и, к собственному ужасу, ощущаю недовольство.

– Ты что же, хочешь сказать, что собираешься забрать эти линзы себе? – спрашиваю я. – Сам собираешься сойти за первенца и поселиться наверху? – Невысказанными остаются слова: а я останусь здесь, внизу, снова в клетке? Вслух я бы в этом никогда не призналась, но уже сейчас в какой-то небольшой части желание жить в Подполье объясняется тем, что Лэчлэн – его гражданин. Мне не хочется, чтобы он уходил.

– Мы разработали план проникновения на верхние этажи Центра. На это ушли годы, и теперь все готово за вычетом последнего – линз. Как только я их заполучу, меня ждет место, специально подготовленное семьей из внутреннего круга, искренне сочувствующей нашему делу. Это место в Дубовой академии.

Я так и ахнула. Речь шла о самой привилегированной школе в Эдеме, предназначенной исключительно для детей работников Центра. Эш тоже ходит в хорошую, по-настоящему хорошую школу… но Дубовая академия – для избранных, для элиты Эдема.

– Поверь, на что мы только здесь, в Подполье, ни шли – на шантаж, взятки, угрозы, – лишь бы добиться своего. Флинт бесится, ведь он привык быть первым во всем. Но это долгосрочный план, для его осуществления нужен тот, кто может приблизиться к ведущим кланам Эдема, а для Флинта это нереально. Помимо того, ему слишком много лет, чтобы учиться в Академии. А когда туда со своей легендой поступлю я, то сразу окажусь в прекрасной позиции, чтобы попасть в Центр – через знакомство с сыновьями и дочерьми высокопоставленных родителей.

Резон во всем этом есть. Господин в летах, вроде Флинта, не может возникнуть просто так, из ниоткуда, а молодому человеку, представляющемуся сиротой, которого опекают родичи, легче проникнуть в эту социальную среду. К тому же, на мой взгляд, Лэчлэн обладает необходимой для этого харизмой.

Но какая-то часть меня строит воздушные замки дружеской близости здесь, в Подполье, и мне не хочется терять его так быстро. Глупо, конечно, но кажется, что сейчас, когда семьи у меня больше нет, мне проще укрепить те немногие знакомства, что завязались тут, пусть даже нашему с ним знакомству всего несколько часов. Честно говоря, он мне нравится. Он то раздражает, то влечет меня. Мне хочется узнать его ближе.

– Завтра после заката, – говорит он. – А пока можешь присмотреться, как мы тут живем, ну, и отдохнуть времени хватит.

При мысли о возвращении в Эдем мне снова становится не по себе, да и то, что я узнала про Аль-База, покоя не дает, но вскоре обнаруживается, что люди Подполья способны оказывать самое благотворное воздействие. Мне со всеми ними становится как-то легко. Я начинаю чувствовать себя как дома. Разговор перескакивает с самых простых, даже банальных предметов (меня расспрашивают про мои любимые блюда, про последние моды наверху, в Эдеме) – на жаркие споры о политике, равенстве, свободе. Самое первое время я чувствую себя скованно, с трудом заставляю себя участвовать в разговорах, но в конце концов окружающая атмосфера покоя помогает мне раскрыться.

Время от времени появляется Лэчлэн – убедиться, все ли у меня в порядке, и всякий раз, стоит мне его увидеть, как тянет отвести в сторону и рассказать, что я узнала про основателя Эдема. Но всякий же раз он исчезает еще до того, как я наберусь решимости. Страшное же дело – богохульство! Но и он, и Флинт, и вообще весь Эдем должны узнать правду.

Я останавливаюсь поговорить с каким-то старичком про глубокие каверны с крутыми стенками, которые могут быть под камфорным деревом, как вдруг раздается сигнал тревоги, от которого уши закладывает. Шум нарастает, я лихорадочно кручу головой, но никакой угрозы не вижу.

Однако же атмосфера покоя мгновенно улетучивается. Люди, еще минуту назад такие расслабленные и радостные, сразу напрягаются и сосредоточиваются. Из ниоткуда возникает оружие. Все приходит в движение, все занимают свои места, пригибаются, целятся…

– Что происходит? – Я хватаю за руку пробегающего мимо Лэчлэна.

– На землю! – вот и все, что он успевает бросить, устремляясь к нише в стене пещеры, перебрасывая через плечо длинноствольную винтовку и начиная взбираться по дереву.

Я по-прежнему не вижу вокруг никакой опасности, но прерывистый, завывающий звук сирены так и сверлит мне голову. Я не собираюсь сидеть вот так, съежившись, на полу. Куда бежать – непонятно. И я быстро решаю следовать за Лэчлэном. Инстинкт подсказывает мне – наверх.

Судя по всему, его удивляет мой порыв; удивляет, но не сердит. Жаль, что сейчас не время насладиться восторгом подъема. Это не скала, так что какое-то время приходится искать нужный ритм. Ближе к основанию дерева я поднимаюсь, цепляясь за расщелины в коре и выпуклости. Повыше приходится обхватывать руками толстые ветки и сучья, а еще выше – пускать в ход ноги и подтягиваться всем телом. От этого захватывает дух, иссякают силы.

Уже под самым лиственным балдахином, невдалеке от кристаллической крыши, Лэчлэн останавливается и цепляется за крюк. Взглядом он указывает мне на такое же крепление чуть выше, я подтягиваюсь туда, а он устраивается на ветке, тесно обхватив ее ногами, закрепляет под углом винтовку и направляет ствол в сторону главного входа. Отсюда, через просветы в листве, хорошо видна дверь, но снизу увидеть нас с Лэчлэном трудно. Он выбрал отличную снайперскую позицию.

Подполье готово к сражению, но ничего не происходит, разве что устрашающий рев сирены наконец прекращается. Лэчлэн держит позицию еще минут пять, а я в ожидании нервно кусаю губы.

Снова звучит сирена, на сей раз это повторяющиеся сигналы тоном пониже. Лэчлэн с облегчением расправляет плечи.

– Отбой, – говорит он. – Скоро тебя начнут обучать приемам обороны, но сейчас ты справилась хорошо. Ушла от угрозы, от линии огня, выбрала точку наблюдения. Молодец.

Он забрасывает винтовку за плечо и начинает спускаться. Я – следом, и спуск оказывается гораздо сложнее подъема.

– То есть ты хочешь сказать, что настоящей угрозы не было? Что это была только учебная тревога?

Он останавливается и смотрит на меня.

– Будь начеку, угроза – настоящая. Подполье находится под постоянной угрозой. – Он криво улыбается. – В конце концов, мы на войне.

18

После общего раннего ужина, простого, но вкусного, поданного детьми (старающимися, впрочем безуспешно, выглядеть в высшей степени серьезно), я сразу отправляюсь в кровать. Хотя учитывая, что завтра вечером мне придется искать киберхирурга, уснуть так рано будет непросто. Наверху-то сейчас, должно быть, глубокие сумерки, а здесь, пока я устало бреду к себе, панели на потолке воспроизводят мягкий оранжевый свет заката, проникающий сквозь листву камфорного дерева.

Я закрываю дверь – замка в ней нет, что немного беспокоит, хотя, надо полагать, в самóм Подполье опасности нет, разве что Сверху, как здесь говорят, придет. Я падаю на кровать в грустном предчувствии бессонного созерцания потолка, однако же засыпаю, скорее всего, мгновенно, потому что очнувшись, оказываюсь в совершенно другом месте.

Где-то в подсознании копошится мысль, что это сон, но легче от этого почему-то не становится. Я иду лугом, поросшим цветами и высокой травой. Их я вижу отчетливо. Сбивая на ходу головки, я ощущаю запахи зелени. Он кажется совершенно натуральным. Где-то наверху, невысоко над поверхностью земли, мелькают силуэты, я приближаюсь с улыбкой, полагая, что это животные.

Еще до того, как я успеваю оглядеться, в ноздри мне ударяет сильная вонь. Повсюду на этом красивом лугу разбросаны трупы, человеческие тела с неестественно вывернутыми конечностями, перекошенными от невыносимой боли лицами, застывшие на месте, готовые к тлению. Которое уже явно началось. Аромат цветов слабеет, становится тошнотворно-сладким и вскоре растворяется в запахе крови и гниения.

Сначала между трупами виднеется трава. Но чем дальше я продвигаюсь – а ведь это сон, и остановиться я не в силах, и заплакать или убежать тоже не в силах, – тем больше распухают распростертые тела, и в конце концов возникает ощущение, что это сама земля выталкивает их из себя.

Идти становится все труднее, я спотыкаюсь, трупы громоздятся один на другой, приходится переступать через них, потом взбираться на них и, наконец, ползком одолевать гору мертвых тел. Я цепляюсь за них, и истлевающая плоть расползается у меня в ладонях. Остановиться я по-прежнему не могу, потому что наверху этой горы мертвых кто-то стоит. Рослый, стройный мужчина с темными волосами и аккуратно подстриженной бородкой. Я знаю, что должна добраться до него.

Он сверху смотрит на меня, и глаза у него такие добрые. Непонятно, как это может быть, ведь он стоит на десятках тысяч трупов. Трупов, которые он сам сделал трупами. Потому что, конечно, мужчина этот – Аарон Аль-Баз.

Он протягивает мне руку, чтобы помочь взобраться на вершину, но я отстраняюсь. Он склоняет голову набок, с любопытством смотрит на меня и говорит:

– Смерть – явление естественное.

Но эта смерть неестественна, хочется сказать мне. Однако во сне меня сковывает немота.

– Люди достигли в своем развитии такого уровня, когда оказались способны стереть друг друга с лица Земли, – говорит он своим мягким, рассудительным голосом. – И тем оно в конце концов и закончилось бы. Вопрос только в том, сколько иных видов они унесли бы с собой. Выход, предложенный мной, был наилучшим.

Моему спящему «я» удается покачать головой.

– Сделать это было нелегко, – продолжает он, и лицо его омрачается печалью. – Но так было нужно. Ты сама в этом со временем убедишься.

Не в силах возразить, я протягиваю ему руку. Но вместо того, чтобы подтянуть меня к себе, на вершину, он грубо отталкивает меня, и, кувыркаясь, перекатываясь через тела, я лечу вниз и опускаюсь на груду трупов; меня засасывает в нее, как в зыбучий песок…

С пронзительным криком я пробуждаюсь, соскакиваю с кровати и выбегаю в коридор, даже еще не сообразив толком, сплю я все еще или бодрствую. Никто не просыпается, никто не выглядывает из своих комнат. Наверное, мощная скальная порода заглушила мой крик.

Можно было бы зайти к Флинту. Он главный, он в ответе за всех этих людей, а теперь и за меня. Я бы поделилась с ним тем, что узнала. Можно было бы зайти и к Айрис, она бы заключила меня в свои теплые материнские объятия и приласкала, как любого из своего выводка второрожденных.

Но иду я к Лэчлэну. В моменты, когда испытываешь потребность в участии, меня неудержимо тянет именно к нему.

Проводя экскурсию по Подполью, он на ходу показал мне свою комнату, но зайти не пригласил. Эта комната – одно из немногих жилых помещений в верхнем ярусе. Взбегая по лестнице, я прикидываю: если бы власти Эдема обнаружили это место и организовали атаку, Лэчлэн оказался бы первым на линии огня. Разумеется, первым же он на огонь и ответил бы. Зная его (а, как ни странно, мне кажется, что так или почти так оно и есть), могу предположить, что, выбирая жилище, он имел в виду и то, и другое. Он сделается щитом либо жертвой во имя беззащитных второрожденных, на чьей защите он стоит здесь, внизу. Он сделает все, что от него требуется.

Я барабаню кулаком в дверь. Для вежливого стука мне сейчас явно не хватает самообладания. Почти мгновенно дверь слегка приоткрывается, но появляется не его лицо, а дуло винтовки, за которым едва заметно поблескивает прищуренный глаз.

Его первыми словами были:

– Что-нибудь не так? – Он открывает дверь еще на дюйм и заглядывает мне через плечо – нет ли там какой-нибудь угрозы.

– Я… Мне приснился страшный сон, – говорю я.

Лэчлэн заметно успокаивается, а мне, судя по его виду, кажется, что я его немного разочаровала. Наверное, он подумал, что с такой ерундой я как-нибудь сама должна была справиться. Пока он не подозревает, что дело обстоит гораздо серьезнее, – страшный сон про ужасную правду.

Он со вздохом распахивает дверь.

– Заходи. Я все равно не сплю.

Не знаю почему, но я ожидаю увидеть аскетичную, почти свободную от мебели комнату: только голые стены и оружие. Но ничего подобного. Вешалки с одеждой уже сами по себе выглядят чуть ли не как украшение. Я догадываюсь, что это костюмы, которые он надевает, чтобы свободно ходить по городу. Господствуют яркие цвета, характерные для внутренних кругов; впрочем, кое-где их приглушают различные комбинезоны, какие носят, практически не привлекая к себе внимания, мусорщики, разносчики и другой трудовой люд Эдема. Успеваю даже заметить тряпье, в котором он, нацепив помимо того парик и фальшивую бороду, может сойти за бродягу.

Но более всего удивляют стены. Каждый квадратный фут занят произведением искусства. Завороженная, я подхожу поближе и приглядываюсь. Большинство картин явно нарисованы детьми – по преимуществу разноцветные карикатурные смеющиеся человечки, держащие за руку такого же карикатурного мужчину, явно долженствующего изображать Лэчлэна. Все без исключения круглоголовые Лэчлэны, нарисованные детишками, улыбаются во весь рот.

Притом что, повторяю, господствуют детские рисунки, попадаются и работы, сделанные более искусно и тонко. Одна – простой карандашный набросок пожилой женщины на кухне с раскатанным перед ней на столе тестом. Линии скупы, но точны. Я почти ощущаю запах испеченного хлеба. В одном углу картины название: НАНА. В другом – имя художника: Айрис. И сразу передо мною встает ее жизнь: девочка, воспитанная любящей бабушкой и оставшаяся одинокой и всеми покинутой после ее смерти. А вот здесь – сама бабушка с целым выводком внуков. Зачем Айрис отдала этот рисунок Лэчлэну? Чтобы напомнить, что все здесь – члены одной семьи?

А еще было несколько работ, которые иначе как мастерскими не назовешь. Они выполнены на грубом, неумело обработанном холсте и кое-как прилеплены к каменной стене… но класс исполнения – потрясающий.

В центре каждой картины – животное в непринужденной позе, явно не подозревающее, что за ним наблюдают. Вот лениво растянулся леопард во всем своем великолепии; вот белочка сидит на задних лапках, грызет зажатый передними орех; вот дельфин на мгновенье взлетает над вспененной поверхностью моря, чтобы набрать воздуха и снова, весело подмигнув глазом, погрузиться под воду.

Вокруг всех этих зверей и зверюшек – живая природа, изображенная в ярких подробнейших деталях. Леопард – в пышной зелени джунглей; поверхность моря – стихии дельфина – испещрена саргассовыми водорослями и серебристыми бликами. Но ближе к обрезу холста детали становятся все менее отчетливыми. Краски приглушаются, мир бледнеет и постепенно исчезает. В глазах животных мелькает ужасная догадка: их существование подходит к концу.

В правом нижнем углу неровными черными буквами нацарапано имя художника: Лэчлэн.

– Потрясающе, – говорю я, и сама чувствую, как неискренне звучит эта пустая лесть. Мне хотелось бы захлебнуться словами, говоря об этих картинах, о том, какие чувства они пробуждают, о ностальгии по чему-то такому, чего я в действительности никогда не испытывала, об утратах, случившихся еще до моего появления на свет. Но меня охватывает робость, слов я не нахожу.

– Так, забавляюсь в свободное время, – пожимает плечами Лэчлэн, явно не желая говорить о своих картинах. – Не то чтобы у меня было его много.

Я все же пытаюсь объяснить, чем меня задели его картины.

– В них – запечатленное ощущение уходящего и неизбежности ухода… Некогда, я уверена, подошел момент, когда люди поняли, что конец близок, что Гибель неизбежна. Тогда у них еще были машины и кондиционеры, они собирали отравленные химией урожаи, могли делать вид, будто такая жизнь способна длиться вечно, но в глубине души понимали, что по краям их мир уже рассыпается и сделать с этим ничего невозможно. – Я морщу лоб, стараясь найти другие нужные слова.

– Но нашелся человек, который это сделал, – уверенно говорит Лэчлэн. – Аарон Аль-Баз старался предотвратить рукотворную катастрофу, но его никто не желал слушать. Помешать людям разрушить мир он не мог, но мог спасти их. Нас. И наш долг – жить, храня память о нем, чтобы когда мир исцелится от язв и мы наконец вернемся в него, быть достойными возрождения.

– Он ведь в твоих глазах герой, верно? – мягко спрашиваю я.

– Он наш общий герой.

– А если нет? – Я задаю этот вопрос едва ли не помимо своей воли.

Лэчлэн возится с оружием, проделывая какие-то операции, смысл которых мне непонятен, но так или иначе они поглощают все его внимание. Судя по всему, ему кажется, что я просто выдвигаю некую гипотезу, вовлекая его в интеллектуальный спор.

– Если бы он не был героем, каким образом могли наши предки найти это последнее прибежище рода людского – Эдем? – рассеянно спрашивает он, продолжая приводить в порядок оружие.

Я придаю голосу твердость.

– Лэчлэн, я не шучу. Что станется с людьми Эдема, Подполья, с тобой, если обнаружится, что Аарон Аль-Баз – вовсе не тот праведник, каким его все представляют?

Наконец-то он сосредоточивается, вскидывает голову и напрягается, словно только что заметил опасность.

– Тот факт, что мы здесь, что мы сохранились, притом что все остальные живые существа на планете исчезли, уже является в моих глазах доказательством его праведности. – Его голос звучит агрессивно, едва ли не враждебно, и какая-то часть моего существа уже готова оставить эту тему. – А если народ Эдема обнаружит нечто, опровергающее это… – На мгновенье он теряется. Он никак не может взять в толк, чего я добиваюсь и каковы могут быть последствия моих усилий. – Тогда все обрушится. Все, во что верит каждый из нас.

– Мне кое-что попалось на глаза, – едва слышно говорю я. – Это кое-что передала мне мама, перед тем как… – Я осекаюсь. – Она нашла это у нас дома, в тайнике, за каменной стеной. В этом доме жил Аарон Аль-Баз сразу после Гибели.

Я сажусь на кровать и выкладываю все, что узнала.

Аарон был провидец, визионер, увидевший грядущую глобальную экокатастрофу задолго до всех остальных. Это был гений, поставивший себе на службу технику, долженствующую предотвратить распад, а когда выяснилось, что это невозможно, хотя бы упорядочить его. Он создал механизмы, компьютеры, программы и заставил их работать, запустив тем самым затянувшийся на время жизни нескольких поколений процесс спасения планеты. Но перед тем он решил избавиться от одной вещи, которая прежде всего отравляла и выжигала жизнь на планете.

Уничтожила большую часть рода человеческого вовсе не экокатастрофа. Ее уничтожил Аарон Аль-Баз. Он сделал это для того, чтобы спасти остатки планеты.

В каком-то болезненном, нечеловеческом смысле в этом была своя логика. Планета умирала от перенаселенности. Можно было либо попробовать справиться с ущербом, нанесенным людьми… либо уничтожить их причину. И в какой-то момент несравненный безумный гений синтезировал вирус, способный уничтожить почти сто процентов населения Земли. Его дар не знал границ; он просто создал программу, постоянно воспроизводившую патогенное вещество, и обучил своих любимчиков-роботов исполнять ее. И когда ученые в попытке предотвратить глобальное потепление запустили в атмосферу изобретенные ими частицы, он, в свою очередь, выпустил на свободу своего змия.

Разумеется, он позаботился о собственном иммунитете. Собственном, и своей семьи. Ну, а что касается остальной части человечества – это уж кому как повезет.

Естественный отбор, так он это назвал в своем манифесте.

Он сократил человеческую популяцию до малой частицы существовавших на тот момент миллиардов людей. Затем собрал выживших в одном месте и поместил в Эдем дожидаться той поры, когда люди смогут вновь населить Землю.

А как насчет тех, кто пережил чуму? Тех, кого он не взял с собой в Эдем? Их он оставил на произвол судьбы, оставил медленно умирать в умирающем мире вместе с остальными животными.

– Нет, – резко бросает Лэчлэн после того как я поведала ему то, что сама недавно узнала. Это первое слово, сказанное им на протяжении всего моего рассказа. Все остальное время он сидел на кровати молча и неподвижно, с почти окаменевшим лицом, разве что изредка слегка сдвигал брови.

– Но у меня есть доказательства, – настаиваю я, думая, что он просто мне не поверил. – Собственноручное признание Аарона Аль-База. Могу показать. – Я приподнимаюсь, но он тянет меня назад.

– Нет, – повторяет Лэчлэн, негромко, но твердо.

– Но…

Он удерживает меня за руку, хотя я больше не пытаюсь встать. Я смотрю на костяшки его пальцев, на белые шрамы – бесчисленные следы мучительных терзаний. Так много ударов, так много борьбы. И это его жизнь. Но сейчас он спокоен. Спокоен до неправдоподобия. Единственное свидетельство его волнения – то, как он нервно, не переставая, постукивает большим пальцем по моей ладони, по одному и тому же месту.

– Кому-нибудь еще ты про это говорила? – спрашивает он. Я отрицательно качаю головой. – И не надо. Пожалуйста, – добавляет он, и я по глазам вижу, что обеспокоен он не на шутку.

– Разве люди не заслуживают того, чтобы знать правду?

Какое-то время он не отводит глаз от моей ладони. Интересно, что он там вычитывает про меня? Короткие ногти, с неровными краями, хотя и чистые после душа. Стертые кончики пальцев, что и неудивительно: изо дня в день вверх-вниз по стене. Костяшки, разбитые, испещренные алыми полосками. Мои первые боевые шрамы. Первые из многих предстоящих? Чувство такое, словно я на пути к чему-то большому, опасному, возвышенному.

– Аарон Аль-Баз – это не просто мой герой, – говорит Лэчлэн. – Это святой покровитель Эдема. То, что мы собираемся осуществить – революция, которая принесет всем гражданам Эдема свободу и равенство, – будет освящено именем Аль-База. Он – наш краеугольный камень, наш вдохновитель.

– Но ведь он чудовище!

– Только этого никто не знает, – возражает Лэчлэн. – И никто не узнает. Потому что иначе – хаос. А это – последнее, что нам нужно. Центр творит страшные вещи, но по крайней мере в Эдеме все спокойно и благополучно. Воды текут, люди сыты, а царящая снаружи мертвенная среда надежно отделена от нас. Наша цель – постепенный переход к новому.

– Но ты же сам сказал, что идет война, – вскидываюсь я.

– Да, – кивает он, – но война незримая. Внутренняя и, насколько это возможно, бескровная. Помнишь, ты видела во внешних кругах воронки?

Я помню.

– Они остались со времен последнего вспыхнувшего там бунта. Это воронки от бомб.

Я потрясена – едва ли не больше, чем открывшейся мне правдой про Аль-База.

– О чем это ты? Ведь не было никаких бунтов! Никто внутри Эдема бомб не сбрасывал. Об этом нет ни в одной из книг по истории.

– А что в них, в этих книгах, есть? – резко бросает он. – Рассказ о древних, предшествовавших Гибели событиях? Хроника жизни Аль-База? История окружающей среды? Но что в этих книгах говорится о жизни поколений, живших и живущих уже в Эдеме?

Я задумываюсь. Есть книги о гражданском праве Эдема. Книги об устройстве органов власти. Поименные перечни прежних канцлеров и членов правительства. Но где там история? Где рассказ о годах, прожитых людьми в самом Эдеме? Его нет. Я всегда считала: это потому, что и рассказывать особо не о чем. Мы просто жили в ожидании времени, когда можно будет вернуться в прежний мир. А то, что история может твориться в самом Эдеме, мне и в голову не приходило.

– В книгах про это нет, и перворожденные… – Он обрывает себя и морщит лоб. – Вроде как никто из них ничего не помнит. Я пытался заговорить об этом с иными из них – нашими союзниками, и это либо приводило их в смущение, либо они принимались смеяться, либо решительно отрицать что-либо подобное. Воронки? Так это просто от воды, хлынувшей из проржавевших цистерн, в которых под землей хранится вода. А вот второрожденные помнят. По крайней мере, старейшие из них, от которых и мы все узнали. Это было семьдесят лет назад. Бедняки из внешних кругов, вооружившись камнями, дрекольем, ну и небольшим – увы, совсем небольшим – количеством винтовок, предприняли попытку отвоевать больше прав, чем у них было. Центр ответил. Ответил самым беспощадным образом.

– А почему об этом не помнят перворожденные?

– Не знаю, – говорит Лэчлэм. – Что-нибудь вроде промывки мозгов? Общее согласие не задевать теневых сторон жизни? Не имею ни малейшего понятия. Но существенно то, что мы не умеем противостоять Центру силой оружия и прямой борьбой. Мы проиграем, люди погибнут, а побежденным станет еще хуже, чем было. Кому-то надо проникнуть в Центр, в самое его сердце. И уже там, используя полученные возможности – шантаж, да, а порой и насилие, – заниматься подрывной деятельностью, ведущей к переменам. В конце концов на нашу сторону должен стать весь Эдем, богатые и бедные, перворожденные и второрожденные, все вместе. Именно поэтому жизненно важно, чтобы имя Аарона Аль-База оставалось незапятнанным. За мною все не пойдут, да за Флинтом тоже. Но в Аль-База верят все как один. Нам нужно привлечь людей на свою сторону, но главный сдвиг произойдет внутри. Власть имущие вынуждены будут с ним примириться и отдадут бразды правления народу.

– С чего бы это? Звучит фантастично.

– А мы не оставим им выбора. – В голосе Лэчлэна звучит металл, и я вся напрягаюсь. Он держит меня за руку и чувствует мое напряжение. – Не бойся, ты останешься в стороне, за этим я прослежу лично. То есть после того, что произойдет завтра. Отведешь меня к киберхирургу – и можешь ни о чем не тревожиться, впервые в жизни наслаждаться положением полноправного члена общества, с радостью тебя принимающего.

Он откидывается на спинку кровати, все еще не выпуская моей руки и улыбаясь мне.

Но по-моему, это не очень-то справедливо.

– А что, если и мне хочется быть чем-то полезной? – говорю я. – Ведь должна же я хоть на что-то пригодиться.

Похоже, ему приятно слышать эти слова, и я чувствую, как внутри меня разливается тепло. Но говорит он нечто совсем иное:

– Тебе и так слишком досталось.

– Не больше, чем тебе, – гну свое я.

– Но это неправильно, никому не должны выпадать на долю такие испытания. И если мы победим, то так больше не будет. Мир, безопасность, преуспеяние – для каждого жителя Эдема!

Он лежит на кровати, усталый и взволнованный, я смотрю на него, и меня вдруг охватывает удивительное чувство. Я вспоминаю, как в такой же вот миг мы с Ларк поцеловались, и меня этот поцелуй долго еще преследовал, смущал, не давал покоя. Интересно, думаю я, если поцеловать Лэчлэна, будет так же?

Он вдруг поднимается, словно осознав свою мимолетную беззащитность.

– У меня тут есть кое-что для тебя. – Он роется в кармане и достает какой-то предмет. Держит его в зажатой ладони. Мне виден только конец шнурка, намотанного на его пальцы.

Я протягиваю руку, он накрывает ее своей и перед тем, как распрямить пальцы, слегка сжимает. Я чувствую, как что-то опускается мне на ладонь, и, приглядевшись, вижу потрясающе красивый бледно-розовый хрусталик длиною в два дюйма, с гладко отполированными шестью гранями.

Господи, до чего же он прозрачный! Я поднимаю и смотрю сквозь него на Лэчлэна. Его лицо окрашивается в мягкие розовые тона.

– Здесь у каждого второрожденного есть свой кристалл. Он символизирует наше единство. Теперь ты одна из нас.

– Какой красивый, – говорю я, любовно поглаживая прохладный камень. – Само совершенство.

Зачарованная подарком – а еще больше тем, что за ним стоит, – я тянусь к нему, собираясь чмокнуть в щеку. В последний момент он поворачивает голову, совсем чуть-чуть, и мои губы касаются его губ. Едва ощутимое прикосновение. Я не отстраняюсь. Наши глаза встречаются, глаза двух второрожденных, я парю в воздухе, вдыхаю его дыхание, жду, что он сделает дальше. Что я сделаю. Накатывает воспоминание о поцелуе Ларк, и тут же, при взгляде на Лэчлэна, отступает. Я и сама не знаю, чего хочу. Но Лэчлэн знает.

Ладонь его вдруг зарывается мне в волосы, он притягивает меня к себе и целует, и поцелуй его страстен, сладок, безумен. Я ощущаю жар во всем теле… тянусь, чтобы обхватить его лицо ладонями, но его пальцы сплетаются у меня в волосах, и он не дает мне приблизиться. Я судорожно ловлю ртом воздух.

– Тебе надо немного поспать перед завтрашним, – твердо говорит он, хотя я вижу, что и у него дыхание участилось, а зрачки расширились и блестят.

Мне ясно, что он имеет в виду, но я делаю вид, что не понимаю. Мне не хочется оставаться одной.

– Хорошая мысль, – говорю я и устраиваюсь на кровати рядом с ним, зарываясь головой ему под мышку. Я слышу, как дыхание его становится еще чаще.

Он больше не отсылает меня к себе.

Хоть так лежать мне и удобно, я тоже слишком напряжена, чтобы сразу уснуть. В голове шумит, мысли мечутся, перескакивают от того, что я узнала про героя Эдема, к поцелую, к Ларк и обратно.

Я вслушиваюсь в его теперь ровное, нежное дыхание, и в голове у меня проясняется, напряжение спадает, я погружаюсь в сон…

19

Я просыпаюсь как от удара, мне кажется, будто кто-то старается сорвать дверь с петель. Ничего не понятно – во-первых, отчего это я не у себя, в собственной постели, во-вторых, и это смущает еще больше, каким образом рядом со мной спит Лэчлэн. Во сне я закинула ему руку за голову, и вот теперь он сбрасывает ее, перекатывается через меня и вскакивает на ноги. В руках у него винтовка.

– Что-то не так? – бросает он, открывая дверь. Теми же словами он раньше откликнулся на мой стук. Наверное, всегда начеку, в ожидании худшего.

Я откидываюсь на подушку и только теперь соображаю, что лежу-то я в кровати Лэчлэна и сейчас глубокая ночь. Лежу, положим, полностью одетая, но что подумает тот, кто сейчас там, за дверью?..

– Никак не можем найти Рауэн. – Это голос Флинта, в нем слышится злость. – Ее нет у себя в комнате и в общих помещениях тоже не видно. Ты сказал, что ей можно доверять. А если она выбралась отсюда и готова предать нас?..

С загадочной улыбкой на губах Лэчлэн распахивает настежь дверь, и я предстаю неловко сидящей на его кровати.

– Ага. – Флинт округляет брови и смотрит на Лэчлэна.

– Это не… – говорим мы в один голос с Лэчлэном, но Флинт перебивает нас обоих:

– Вставай, Рауэн. Ты мне нужна. Живо. – Он делает шаг в мою сторону.

– Да в чем дело-то? – спрашивает Лэчлэн, и я замечаю, что он слегка заступает Флинту дорогу. Я невыразимо тронута этим импульсивным жестом.

– Мы захватили шпиона, пробравшегося в тоннель.

– Ну, а Рауэн-то зачем понадобилась? – спрашивает Лэчлэн, оглядываясь на меня.

– Пошли, сам увидишь.

Совершенно сбитая с толку, я приглаживаю растрепавшиеся волосы и следую за ним. Лэчлэн шагает бок о бок со мной. В какой-то момент кажется, что он протягивает мне руку, но, похоже, передумывает на полпути. Тем не менее, хорошо, что он рядом.

Флинт быстро ведет нас по галерее, затем спускается по каменным ступеням вниз, на два пролета. Поняв, куда мы направляемся, я застываю как вкопанная: допросная. Я буквально физически ощущаю, будто начинаю задыхаться в мокром мешке, приходится наклониться и обхватить себя обеими руками, чтобы набрать в легкие побольше воздуха.

Лэчлэн обнимает меня за плечи, наклоняется ко мне.

– Вдыхай носом. Потом ртом. Не торопись. Спокойно. Все будет хорошо. – Проходит не менее минуты, но в конце концов дышать становится легче. Я выпрямляюсь, стараюсь принять достойную позу, хотя это нелегко, потому что в памяти стоит перенесенная в этом помещении пытка.

Флинт входит первым, за ним Лэчлэн. Из-за его плеч немного увидишь, но двоих в комнате я все же различаю. У одной, женщины – я мельком видела ее у камфорного дерева, – в руках что-то, напоминающее по виду небольшой мешок, набитый песком.

Другая, или другой, привязан к спинке стула с мешком на голове. Я снова начинаю задыхаться, хотя и стараюсь держать себя в руках. Видны обнаженные руки, все в кровоподтеках, и на моих глазах женщина из Подполья – Флора, вот как ее зовут – размахивается и бьет пленника, то ли пленницу, в плечо.

Тот (та) стонет.

– Пожалуйста… – Стон скрадывается влажной дерюгой, но голос я узнаю, как узнаю и прядь золотистых волос, рассыпавшихся по окровавленным рукам.

– Ларк! – кричу я и бросаюсь к ней. Флинт грубо хватает меня и отшвыривает в сторону.

Скрытая мешковиной голова поворачивается в мою сторону. Я вижу, как вдруг напрягается все ее тело, туго схваченное веревками, и стараюсь вырваться из рук Флинта. Но он меня не пускает. Ларк начинает трясти. Голова ее болтается взад-вперед, тело в какой-то момент застывает, затем обмякает.

– С ней случаются припадки! – выкрикиваю я, бессильно лягая Флинта в лодыжки. – Дайте мне помочь ей!

– Это ты навела ее на нас? – рычит Флинт, не обращая внимания на мои потуги, и я вспоминаю, что именно этот человек пытал меня. Правда, потом он стал весьма любезен и даже сердечен. Но сейчас я помню только его следовательский голос и стараюсь освободиться. Однако он держит меня железной хваткой и изо всех сил встряхивает.

– Как ты с ней связалась? Кто это? На кого работает?

– Отпусти ее, – говорит Лэчлэн, и хоть голос его звучит мягко, о намерениях того же не скажешь: кулаки сжаты, челюсть окаменела, и мне кажется, что он готов броситься на вожака Подполья. Флора удивленно оборачивается, и Флинт грубо отталкивает меня. Двое мужчин сверлят друг друга враждебными взглядами. В какой-то момент Флинт отступает на шаг.

– Ты знаешь эту девушку? – спрашивает он, держась теперь на более приличном расстоянии от меня… и от Лэчлэна.

– Это моя подруга, – говорю я. Голова Ларк поворачивается ко мне. Хочется сорвать с нее мешок, приласкать, но я не отваживаюсь сделать ни шага.

– Ты же вроде говорил, что она всю жизнь не выходила из дома, – бросает Флинт Лэчлэну.

– Так оно и было до самого недавнего времени. Но этой девушки я не знаю.

– Это лучшая подруга моего брата, – поясняю я. – Мы познакомились, когда я тайком выбралась из дома. Она знает, что я – второрожденная, но никому и ничего не скажет – никогда! Она девушка из внешнего круга и она… помогает людям. – Честно говоря, я не знаю, чем именно занимается Ларк, но уверена, что каким-то образом она противостоит Центру.

– Ну, а от нас ей что понадобилось, какого черта она рыскает вокруг? – настаивает Флинт.

– Почему бы вам у нее не спросить, неужели обязательно мучить? – говорю я, не мигая глядя на Флинта. Затем проскальзываю между двумя мужчинами. Ни один из них не пытается остановить меня, когда я начинаю возиться с веревками, перехватывающими горловину мешка, наброшенного на голову Ларк. Но из-за влажности узлы набухли, и у меня ничего не получается.

– Погоди, дай мне, – говорит Лэчлэн и вытаскивает из кармана складной нож с закругленным лезвием. Он аккуратно разрезает веревки, мне даже в голову не приходит испугаться за подругу, хотя остро наточенное лезвие находится в непосредственной близости от шеи Ларк.

Я стаскиваю с нее мешок, и, странное дело, первым, кого она видит, оказывается Лэчлэн. Те оба, кого я целовала, встречаются лицом к лицу в необычных, прямо скажем, обстоятельствах. Потом она поворачивается ко мне, и весь вид ее выражает истинное облегчение.

– Ты жива! – выдыхает она.

Я насухо вытираю лицо подолом юбки.

– А ты-то что здесь делаешь, Ларк? – шепчу я, наклоняясь к ее уху так близко, что это можно принять за поцелуй.

– Тебя разыскиваю. Всех товарищей из Крайних на ноги подняла.

– Так ты с Крайними? – перебивает ее Лэчлэн.

– Компания любителей, – ухмыляется Флинт. – Идеалисты-добротворцы.

Лэчлэн бросает на него презрительный взгляд.

– Они хоть что-то пытаются делать. И что дурного в том, чтобы творить добро? Нечто лучше, чем ничего.

– Ну да, но только до тех пор, пока они не перейдут нам дорогу, либо не раскроют, что мы есть, либо не побудят Центр совать свой нос, куда не надо.

– Кто такие Крайние? – спрашиваю я.

– Это оппозиция Центру, – поясняет Ларк. – Мы стараемся сплотить людей, всех, независимо от того, кто в каком круге живет, сколько зарабатывает и какое образование получил.

– Светский клуб, – фыркает Флинт.

Ларк сердито смотрит на него, ее, все еще связанную, трясет от ярости, и я от души восхищаюсь ее мужеством, силой ее духа.

– Мы делаем все, что в наших силах. Мы раскрываем людям из внутренних кругов глаза на то, как живут люди в кругах внешних. Мы собираем деньги, мы стараемся подставить плечо бедным. Мы укрываем повстанцев. Мы помогаем второрожденным.

– Да? И каким же это второрожденным вы помогли? – Флинт недоверчиво смотрит на нее.

– Рауэн, конечно. Она первая, с кем я познакомилась. И с того самого момента Крайние не спускают глаз с ее дома, по пятам следуют, чтобы убедиться, что ей ничто не угрожает.

Я чувствую, как у меня сердце уходит в пятки. Мы с Лэчлэном обмениваемся взглядами.

– Погоди, выходит, ты кому-то рассказала обо мне?

– Только самым доверенным людям из числа Крайних. Я уже много лет их знаю. Это совершенно надежные люди.

– Идиотка! – взрывается Лэчлэн. Он подается к ней с видом настолько угрожающим, что мне на мгновенье становится страшно за нее. Но тут же я убеждаюсь, что он становится между Флинтом и его потенциальной жертвой. Лэчлэн тоже зол, но именно при взгляде на Флинта меня охватывает дрожь. Он не просто зол, он свиреп. Мне кажется, не прегради ему Лэчлэн дорогу, он бы задушил Ларк голыми руками.

– Ларк, – мягко говорю я, – ну как же ты могла так со мной поступить?

Она опускает голову.

– Я… Я хотела сделать лучше для тебя. Я доверяю им.

– Получается, в данном случае ты доверилась предателю, – рычит Флинт. – Из чего следует, что ты сама тоже предательница. – Он тычет в меня указательным пальцем. – Этой девушке ничто не угрожало, пока ты не рассказала о ее существовании одному из своих «доверенных друзей». А теперь ее мать мертва – из-за тебя. И за ней охотится Центр – по твоей милости.

– Но я вовсе не хотела этого!

– А что, если ты и сюда привела кого-нибудь из своих друзей – Крайних? И они, может, уже подняли на ноги Центр?

Она трясет головой и жалобно смотрит на меня.

Я растеряна, отворачиваюсь, хотя при взгляде на бегущие по щекам Ларк слезы мне больше всего хочется утешить ее. По правде говоря, я ни минуты не думала, что она способна выдать меня. А то, что случилось… Ну, случилось, она, я уверена, не хотела этого, хотя что верно, то верно: это по ее вине маму застрелили прямо на улице. Я ведь доверилась ей.

– Рауэн, прости меня, пожалуйста! – рыдает Ларк, и с такой силой вцепляется в веревки, от которых ее все еще не освободили, что кажется: будь она свободна, бросилась бы мне на шею. Я отступаю на шаг… и останавливаюсь.

– Она совершила ошибку, – твердо говорю я Флинту и Лэчлэну. – Хотела сделать как лучше, помочь мне. И уж точно не подставляла нарочно. Не предавала. – Я смотрю на милое опечаленное лицо Ларк и без тени сомнений заканчиваю: – Я ей доверяю.

– Доверяешь, – с отвращением сплевывает Флинт, но немного успокаивается и пожимает плечами. – Что двигало этой девушкой, значения не имеет. Она здесь, и что сделано, то сделано. Флора, пошли людей наверх, пусть осмотрятся, что там и как вокруг, и объяви общую тревогу. До особого распоряжения у всех старше двенадцати лет должно быть при себе оружие.

Флора коротко кивает и отправляется выполнять приказ.

– Тебе, Рауэн, тоже лучше уйти отсюда, – говорит Флинт, и теплота в его тоне, сколь неожиданная, столь и нарочитая, настораживает меня.

– Никуда я не пойду, – упрямо говорю я.

– Не надо тебе этого видеть. Ты и без того изрядно натерпелась.

Я непонимающе смотрю на Лэчлэна.

– Неужели это так уж необходимо? – спрашивает он вожака.

– Она оказалась в Подполье, и она – не второрожденная. Какой тут может быть выбор? – Флинт снова поворачивается ко мне. – Иди, Рауэн. – Он подкатывает к себе тележку, выдвигает ящик и достает шприц.

До Ларк происходящее доходит раньше, чем до меня.

– Нет! Пожалуйста! – вскрикивает она. – Клянусь, я никому ничего не скажу! Скажу всем, что про Рауэн я все выдумала, никакая она не второрожденная. И от Крайних уйду. Навсегда. Нет! Как вы можете?! – Она извивается в своих путах, стараясь как можно дальше отодвинуться от Флинта. – Рауэн, прошу тебя! Ты ведь не дашь им убить меня!

Не веря глазам своим, я смотрю на Лэчлэна.

– Да, конечно, – говорит Флинт, – тебе трудно это понять, но мы не можем позволить, чтобы про нас стало известно. Во всяком случае, сегодня, да и завтра тоже. Нам до сих пор удавалось сохранить это место в тайне, и я не могу поставить всех и вся – семьи, детей, дерево – под удар из-за какой-то глупой девчонки. Да, вполне возможно, она просто ошиблась по глупости. Но ее дурость может для нас обернуться гибелью, а мы не имеем права рисковать. Девушка должна умереть.

Я бросаюсь к Ларк и прикрываю ее своим телом.

– Лэчлэн… – умоляюще шепчу я.

Вид у него совершенно потерянный.

– Флинт, – говорит он, – поверь, я ценю все, что ты делаешь для нашей безопасности, но… она ведь совсем еще девочка, не зеленорубашечница, не работник Центра. Нужно что-то придумать. Ты ведь пока даже не знаешь, как ей удалось отыскать Подполье.

– Не знаю, – признается Флинт. – По словам Флоры, ей не удалось ничего из нее выудить. – К Рауэн она относится с чем-то похожим на уважение. И допрос выдержала хорошо.

– Ну, так и давай для начала во всем разберемся. Как она здесь оказалась – и зачем? И мучить ее больше не надо. А после, когда все мы успокоимся, решим, что с ней делать.

– Ты просто откладываешь неизбежное, продлеваешь страдания Рауэн, да и этой девушки тоже, – говорит Флинт. – Выбора у нас все равно нет.

– Выбор есть всегда, – настаивает Лэчлэн.

Флинт уступает, хотя и с явной неохотой. Я беру Ларк за руку, и допрос начинается.

Крайние – те, кому было поручено незаметно наблюдать за моим домом, – сопровождали нас с мамой, когда мы отправились за линзами. Они видели все – дорожный патруль, убийство мамы, – но сделать ничего не могли, иначе выдали бы себя. Они сообщили Ларк, где видели меня в последний раз, и она отправилась на поиски вместе с теми из Крайних, кто был посвящен в тайну моего существования. Но меня и след простыл.

В полном отчаянии Ларк направилась в свою великолепную звездную башню, туда, где я познала свой первый, смутивший меня поцелуй. Перегнулась через перила, посмотрела на сверкающий внизу огнями город и по странному стечению обстоятельств увидела меня.

Поначалу она решила, что это обман зрения. Учитывая, сколько народу живет в Эдеме, это вообще кажется невозможным – засечь именно того, кого разыскиваешь. В первый момент она даже с места не двинулась, думая, что выдает желаемое за действительное, но потом бросилась вниз по лестнице. На какое-то, довольно долгое, время она нас потеряла, но в конце концов увидела, как мы с Лэчлэном соскальзываем в колодец, ведущий в Подполье.

Как она умудрилась, гадаю я, разглядеть меня с такой высоты? Я ведь была там, наверху. Правда, то было ночью, но сомнительно, чтобы и при свете дня мне удалось различить кого-нибудь на таком расстоянии. Неужели она говорит правду? Хотелось бы верить.

– Про это никто ничего знает, – клянется Ларк. – Только я, да и то это было чистое везение.

– А с чего это тебе так захотелось увидеть Рауэн? – спрашивает Лэчлэн.

– Не просто захотелось. Я должна была ее отыскать!

– Она тебе так близка? – настаивает Лэчлэн, наполовину уважительно, а наполовину, как мне кажется, с подозрением.

– Вот именно, – сквозь слезы говорит Ларк. – К тому же мне надо было кое-что сообщить ей.

– О чем ты? – Я подхожу поближе.

– О твоем брате, Рауэн. Его взяли.

Мое сердце с глухим стуком ухает куда-то вниз.

– Кто? – спрашиваю я, слишком хорошо зная ответ заранее.

– За ним пришли зеленорубашечники, когда тебя объявили в розыск. Взяли прямо во время уроков.

Я отказываюсь верить. Только не Эш! Не бедный, слабый, невинный, любвеобильный Эш!

Я прикрываю ладонью рот. Но ведь он же не сделал ничего дурного! Сдерживая рыдания, я заставляю себя заговорить:

– А отец? Его тоже арестовали?

– Ах, Рауэн, – откликается Ларк с такой тоской, что можно подумать, будто это меня бросили в пыточную камеру и это я жду смерти. – Твой отец его и выдал.

20

– Развяжите ее, – говорю я, и, видя, что никто не желает и пальцем пошевелить, воплю: – Отпустите ее наконец! – Ощущение такое, будто у меня почва из-под ног уходит. Нет, только не Эш! Не славный, добрый Эш…

– Рауэн, по-моему, тебе стоит… – начинает Флинт.

– Нет! – обрываю я его и сама удивляюсь, как это мне хватает храбрости противостоять двум мужчинам. Но если речь идет об Эше, я способна на все.

– Сейчас вы ее освободите, и она поможет мне вызволить Эша. – Я не мигая смотрю на Лэчлэна. – А ты поможешь нам обеим.

– Исключено, – не дает ему ответить Флинт. – Даже если мы оставим ее в живых, в чем я до сих пор не уверен, Подполье она не покинет ни при каких обстоятельствах. Рисковать мы не имеем права. Мне очень жаль твоего брата, но нам попросту нечем ему помочь. И ты ничего не сумеешь для него сделать.

– Вы не можете помешать мне хотя бы попробовать спасти брата! – У меня вырывается какой-то яростный горловой звук.

– Еще как можем. Радости это нам не доставит, но мы можем тебя запереть, накачать наркотиками… что угодно, лишь бы сохранить в тайне существование Подполья.

– Выходит, это тюрьма? А я-то думала – свободное общество, где второрожденные могут жить нормальной жизнью.

– Понятия «нормальная жизнь» нигде на Земле больше не существует, – вклинивается Лэчлэн.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Разве вы здесь не для того, чтобы оберегать второрожденных? В таком случае послушайте: мои мать и брат оберегали одного такого, вернее, одну такую второрожденную в течение шестнадцати лет. Моя мама жизнь за нее отдала! А брата арестовали за то, что он так долго прикрывал ее. Вы должны ему помочь.

– Рауэн, – ласково, очень ласково говорит Лэчлэн, – твой брат – в тюрьме Центра. Мне очень жаль его, и тебя тоже. Разом потерять всех, кто тебе дорог… – Он осекается, и я вижу, что в глазах его застыли слезы. Он быстро смаргивает их ресницами. – Но мы бессильны что-либо предпринять. Никому из нас в тюрьму Центра не проникнуть.

– Я могу провести вас, – говорит Ларк.

Мы выслушиваем ее предложение. В принципе оно выполнимо, но…

– Нет, все же не сработает, – говорит Лэчлэн. – Войти-то мы войдем, но ведь, едва оказавшись внутри, должны будем как-то передвигаться по зданию. Понадобятся пропуска, разрешения. Нашим людям в учреждениях Центра достать их не под силу. Надо иметь кого-то на самом верху, чтобы заполучить коды, добыть пропуска.

Я задумываюсь на мгновенье.

– Кого-нибудь уровня вице-канцлера?

Все удивленно взирают на меня.

– Дело в том, – поясняю я, – что нынешний канцлер предложил моему отцу пост своего заместителя.

– Так ведь отец ни за что не станет тебе помогать, – возражает Лэчлэн. – Если, конечно, Ларк сказала правду. – Он поворачивается к ней: – Все так и было? Отец действительно сдал родного сына?

Она утвердительно кивает.

– Мой отец случайно услышал, как об этом говорил кто-то из официальных лиц Центра, хотя не думаю, чтобы это было известно за его пределами. Не знаю уж, как ему самому удалось удержаться, но ни положению твоего отца, ни ему самому, ничто не угрожает. А собственному сыну он сам подписал смертный приговор.

Я слышу, как у Лэчлэна перехватывает дыхание, ощущаю рукой его прикосновение, но сбрасываю его ладонь.

– Я не нуждаюсь в жалости – мне помощь твоя нужна. Я понимаю, отец мой – злой человек, он на все готов, лишь бы самому спастись. – Хотя, пожалуй, такого – что он способен предать Эша, казалось бы, любимого своего сына, – я даже вообразить себе не могла. Я – дело иное, меня он всегда готов был подставить, сдать, тут сомневаться не приходится, и останавливало его только то, что в таком случае пострадали бы не только я, но и мама с Эшем. Но Эша! Нет, такого я не ожидала даже от него.

– Мы ничем не можем тебе помочь, – повторяет Лэчлэн, с исключительной теплотой в голосе. – Миссия невыполнима. Это означало бы самоубийство. Мы не можем рисковать всем, что у нас есть, своими планами на будущее. – Я вижу, что он весь дрожит от волнения, разрывается между двумя противоположностями, за каждой из которых – и он это понимает – своя правда. Он хочет спасти Эша – и ради меня, и потому что Эш помогал второрожденной, и еще, мне кажется, потому, что Лэчлэн убежден: выручать людей из беды – его долг. Но в то же самое время он бесконечно предан Подполью, готов оберегать его любой ценой. Жизнь во имя Подполья отдать. И не только свою, но и жизнь Эша.

А мою? – мелькает у меня в голове.

– Не не можете, – поправляю его я, – а не хотите. – Я смотрю на него, не отводя взгляда, – пусть поймет, что я не шучу. – И если ты не поможешь мне, я не стану помогать тебе.

Какое-то мгновенье он, не находя что возразить, беззвучно шевелит губами. Но судя по искорке в его глазах – или это мне только почудилось? – он теперь на моей стороне. Согласиться не может, но если я не оставлю ему выбора…

Флинт хватает меня за плечо и круто разворачивает. На этот раз Лэчлэн не вмешивается. И мне кажется, я понимаю почему.

– Это еще что означает?

Я меряю его холодным взглядом.

– Да всего лишь одно: если вы не поможете мне вызволить брата, я не помогу вам получить столь нужные вам импланты.

Флинт взрывается:

– Но это же подлость! Мы открываем тебе двери, когда тебе не к кому обратиться и некуда идти. Ты полностью зависишь от нас. Если бы не мы, ты, да и каждый второй второрожденный были бы мертвы. И ты позволяешь себе шантажировать нас?!

– Вы меня слышали, – спокойно отвечаю я.

– Глупая девчонка, неужели ты думаешь, что мы не можем заставить тебя выложить все, что нам надо?

Я слегка округляю брови, хотя, по правде говоря, у меня уже начинает сосать под ложечкой.

– Вы уже пробовали. – Я стараюсь вложить в свои слова максимум презрения. – И кажется, не очень-то у вас получилось, а? Насколько помнится, ничего нужного вы от меня не узнали, даже когда я принимала вас за человека из Центра. Так что неужели вы думаете, что я открою рот сейчас, узнав, что имею дело всего лишь с несчастным второрожденным, ютящимся в своем подпольном схроне… в то время как на кону стоит жизнь моего брата? – Изъясняюсь я куда более храбро, нежели чувствую себя.

– Все равно сломаешься, – цедит Флинт, хотя уверенности в его голосе не слышно.

– Сломается, – подтверждает, к моему удивлению, Лэчлэн. – Только когда? А линзы нам требуются срочно. Особенно если есть риск того, что предатель, затесавшийся в ряды Крайних, прознал о нашем существовании. Действовать надо быстро, а замысел наш может сработать только в том случае, если удастся заполучить линзы. Ну да, в конце концов ты ее сломаешь. Но что, если на это уйдет не один день? И что, если она умрет под пыткой?

Я прекрасно понимаю, что он делает, но вида не подаю. Флинт явно колеблется, и это его злит. Я не особо разбираюсь в науке управления, но вряд ли горячность – такое уж достоинство лидера.

– Вы хотите спасти то, что вам дорого, – гну я свою линию, – и я тоже.

– Выйдем отсюда, – бросает Флинт Лэчлэну и круто разворачивается на каблуках. Лэчлэн следует за ним, подмигнув мне по дороге.

Теперь, когда мы остались одни, я обнимаю Ларк и крепко прижимаю ее к себе. Я чувствую, как она дрожит всем телом, и не отпускаю, пока дрожь не начинает утихать.

– Где мы? – спрашивает она.

Может, говорить ничего не надо. То, что ей уже известно – и о чем она, возможно, сама догадалась, – и так едва не стоило ей жизни. Но она моя подруга и должна знать. Один раз, вызнав тайну, она уже промахнулась. Теперь будет глядеть в оба.

– Это место называется Подпольем. Когда-то оно было подготовлено как город-двойник Эдема, на тот случай, если что-нибудь пойдет не так. А сейчас это тайное убежище второрожденных.

Ее лицо озаряется улыбкой, словно и недавние мучения, и неопределенное будущее перестали иметь для нее значение.

– Выходит, у тебя есть дом! Это же как раз твое место! Я за тебя так рада! Но… – Улыбка гаснет, и я буквально физически ощущаю, как она что-то вычисляет в уме. – Выходит, мы не сможем с тобой видеться. Тебе нельзя отсюда уходить, а мне навещать тебя здесь.

– Ларк, я и сама пока мало что понимаю. Не знаю уж, чем заняты Крайние, но Подполье – организация серьезная. От нее, от секретности ее существования, зависят тысячи и тысячи жизней.

Она хмурится, но потом встряхивает головой, и ее сиреневые волосы рассыпаются по лицу.

– Ничего, ты выберешься, – уверенно заявляет она с лукавой улыбкой. – А я буду тебя ждать. И дождусь, можешь не сомневаться.

И даже в этой атмосфере угрозы и неопределенности я ощущаю исходящую от нее уверенность и понимаю, что, независимо ни от чего, неважно, сколь рискованно это будет, я постараюсь с ней встретиться.

Входит Лэчлэн и, увидев, как мы обнимаемся, как безотрывно глядим друг на друга, как у Ларк блестят глаза, резко останавливается.

Я неловко отстраняюсь от Ларк, зацепившись пальцем за локон ее растрепавшихся волос. Не знаю даже, на кого из них и смотреть. Ведь я обоим столь многим обязана. И испытываю – применительно опять-таки к обоим – не просто признательность, но и чувство долга. Тревожно от каких-то новых, незнакомых переживаний, и сейчас я могу делать только одно: не обращать внимания. Это как если застываешь, потрясенная величием горного пика, испытываешь страх перед предстоящим подъемом… и при этом все равно решительно пересекаешь вброд ревущую реку. Пик, вернее, пики – Лэчлэн и Ларк, память об их поцелуях – сверкают, неудержимо манят к себе. Но это все – не сейчас, и мне приходится отвлечься.

– Итак? – спрашиваю я, упираясь ладонями в бедра, что помогает изобразить более агрессивную позицию.

– Флинт согласился, – по выражению его лица я заключаю, что вернее было бы сказать: вынужден был согласиться, – чтобы я помог тебе вызволить Эша из тюрьмы.

Со вздохом облегчения я тянусь к нему… и останавливаюсь.

– На определенных условиях, – добавляет он. – Для начала Ларк придется вколоть наркотик. Она вырубится, а когда придет в сознание, вряд ли вспомнит многое из того, что с ней произошло за последние двадцать четыре часа. Возражений нет?

Я смотрю на Ларк, она согласно кивает.

– Не то чтобы мы тебе не доверяли, но, – он прищуривается и переводит взгляд на Ларк, – людям свойственно совершать ошибки. – Она опускает голову, съеживается. – Когда придешь в себя, я зайду за тобой, ты проведешь меня в Центр, и с этого момента забудешь про существование Подполья. И не будешь пытаться увидеться с Рауэн.

– Но… – выдыхаем мы с Ларк разом.

– Никаких «но». Если тебя хоть раз увидят где-нибудь неподалеку от нас или в обществе Рауэн, – тебе конец. Второго шанса у тебя не будет.

– Но она моя подруга, – вскидываюсь я.

Ларк молчит, просто берет меня за руку и бросает предостерегающий взгляд: мол, не спорь пока.

Я уходила из дома, я ведь уже рисковала, встречаясь с ней. Так что… впрочем, мало ли что может случиться потом. Пока главное для меня – Эш. И, стало быть, Ларк должна в целости и сохранности покинуть Подполье. Сначала – ревущая река. А уж потом – горные пики.

Тут я задумываюсь: а от кого, собственно, исходит это условие – чтобы я больше не встречалась с Ларк – от Флинта… или от Лэчлэна?

Входит симпатичный молодой человек с бутылочного цвета глазами второрожденного и шприцем в руках. Ларк послушно закатывает рукав.

– Увидимся по ту сторону, – говорит она, и только тогда, когда в ее вену уже вливается прозрачная жидкость, я в ужасе спохватываюсь и бросаюсь к Лэчлэну.

– Это ведь только чтобы усыпить ее, так? Не смертельный яд?

– Рауэн, за кого ты меня принимаешь? – Кажется, он действительно оскорблен.

– Поклянись! – кричу я, хватая его за воротник.

– Клянусь. Верь мне, Рауэн. – Он берет меня за руки.

И почему это все твердят мне одно и то же?

Засыпает Ларк довольно быстро. Веки ее тяжелеют, я целую ее в щеку. Краем глаза улавливаю, что Лэчлэн отводит глаза. Немного погодя появляется крупный мужчина, поднимает Ларк на руки, словно безвольную куклу, и куда-то уносит. В желудке у меня возникает сосущая пустота.

– Он доставит ее домой. К тому времени она должна оклематься. Вернется к себе, и, надо надеяться, забудет о своем маленьком приключении в Подполье.

– Но не забудет о том, что должна помочь нам.

Он пристально смотрит на меня.

– Мне кажется, эта девушка что угодно для тебя сделает.

Не зная, что сказать, я прикусываю губу.

– Как тебе удалось уговорить Флинта? – Я меняю тему, надеясь, что это не слишком бросится в глаза.

Лэчлэн смеется, и мне это приятно. Люблю видеть Лэчлэна улыбающимся, шутящим. От этого на душе легче становится, чувствуешь себя… счастливой. А как вести себя с другим Лэчлэном – воином, лидером… мужчиной… я не знаю.

Лэчлэн заговорщически понижает голос:

– Думаю, главное для него – весьма большая вероятность того, что в ходе предстоящего предприятия меня просто прикончат. Мы то и дело бодаемся, и знаешь, мне кажется, он сам хочет раздобыть импланты и поменять весь наш план. Вот и разрешает мне помочь тебе. Мне, в одиночку. Ход его рассуждений таков: попытка освобождения Эша заканчивается неудачей, я не возвращаюсь, мы с ним в расчете, и теперь тебе придется отвести к киберхирургу его.

Ну и тип этот Флинт, оказывается, совершенно безжалостный. Борьба за спасение второрожденных не должна становиться борьбой за власть между двумя харизматичными лидерами.

– Не будет ему никаких линз, если… не будет тебя.

Он кладет мне ладонь на плечо, но тут же спохватывается и отдергивает руку.

– До этого момента ты была на высоте, но не надо иллюзий – он способен заставить тебя заговорить. Его методы это… не мои методы. Я не считаю, что причинение боли может способствовать построению лучшего общества. Смерть, при определенных обстоятельствах, – вероятно. Но в мире и без того слишком много страданий и жестокости. Не хотелось бы без крайней надобности умножать их.

Я ощущаю сейчас такую близость к нему! Тепло переполняет грудь, разливается по жилам, доходит до кончиков пальцев. Откуда это? Откуда этот отклик плоти? И почему он направлен на двух совершенно разных людей? В том ли дело, что раньше я просто никого не знала, жила сама по себе? Может, меня очаровывает сама идея человечности?..

– Неужели нет ничего, совсем ничего, что могло бы сделать Флинта добрее? – спрашиваю я.

– Почему нет? Есть. Девушка, во всем похожая на меня, – подмигивает мне Лэчлэн. Я чувствую, что заливаюсь краской. – Нет, встать на твою сторону – да если уж на то пошло, то и на мою тоже – Флинта не убедишь. Но выход, конечно, найти можно – с твоей помощью. – Он наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо: – Итак, если ты не против, мы попробуем побить Флинта его же оружием. Нынче ночью мы идем к киберхирургу за линзами.

У меня мелькает тень подозрения. А что, если я встану на его сторону, а после он откажется помочь мне вызволить Эша?

Но нет. Я ему доверяю.

– И тогда Флинту поздно будет охотиться за линзами, да и не только в этом дело: я сделаюсь настолько нужным Подполью, что он не рискнет отпустить меня в Центр одного. Придется дать мне несколько человек в подкрепление. Ну, и шансы на успех, естественно, увеличатся.

Прекрасный замысел, я готова аплодировать Лэчлэну. И все же имеется одна неточность.

– Не тебе дать подкрепление. Нам. Я иду с тобой.

И хоть он долго отговаривает меня, ничто не помогает. Не дам я ему одному идти на это опасное дело.

21

Так много всего происходит и так стремительно. Шестнадцать лет не происходило ничего, и вот целая жизнь, полная опасностей, бед, удивительных приключений и переживаний, спрессовалась в несколько дней.

Вскоре мы отправляемся, идем другим проходом, не тем, каким я проникла сюда. Минуем целый лабиринт змеевидных тоннелей, переходящих один в другой. В какой-то момент вроде как упираемся в тупик, но Лэчлэн сдвигает камень, за которым скрывается скользящая на полозьях низкая каменная дверь. Она бесшумно отъезжает в сторону. Какое-то время приходится ползти, затем мы добираемся до места, где снова можно распрямиться. Я потеряла всякое представление о направлении, но Лэчлэн точно знает, куда идти.

Считается, что я сейчас мирно почиваю, пока Лэчлэн сильно рискует ради меня. Я не вполне верю, будто Флинт надеялся (пусть не до конца), что у Лэчлэна ничего не выйдет. Сам же Лэчлэн, выводя меня из Подполья кривыми, постепенно все круче поднимающимися вверх коридорами, кажется совершенно уверенным в себе. Более того, бодрым и веселым.

– Ты даже не представляешь себе, насколько это для нас важно, – в десятый, наверное, раз повторяет он. – Если удастся заполучить настоящие линзы, все переменится.

Хотелось бы знать, почему именно, да поточнее, но всякий раз, как я задаю этот вопрос, он бормочет что-то невнятное либо меняет тему. Я знаю, что он хочет проникнуть в высшие круги под маской слушателя элитной академии, но что еще? Что дальше? Я начинаю беспокоиться. Сколько уж раз я доверялась ему – и историю жизни Ларк рассказала, и про линзы тоже. Я отдаю себе отчет в том, как опасно делиться секретами, – взять хотя бы Ларк, дорого заплатившую за то, что рассказала обо мне людям, которым привыкла верить, – но когда от тебя самой что-то скрывают, становится не по себе.

– Предпоследний круг, – четко говорю я, едва мы ступаем в черноту. Эдем Лэчлэну так же чужд, как и мне, земля под ногами остается невидимой.

Он смотрит на меня с явной насмешкой.

– Что, вспомнила?

Не знаю, имеет ли смысл притворяться и дальше, так что я просто искоса смотрю на него.

– Вспоминаю потихоньку.

Он смеется, и от его улыбки становится легче.

– Пока ты на моей стороне, можешь не торопиться. Поверь, я все понимаю.

Удивительно, но прогулка по Эдему кажется сейчас делом почти естественным. Да, мы сторонимся случайных прохожих, отступаем в сторону, укрываемся в тени, но само пребывание снаружи, само ощущение себя частью города, кажется совершенно нормальным делом. Опасность существует… но, странное дело, и она почему-то тоже кажется естественной. Всем своим существом я ощущаю какой-то подъем, чуть не дрожу от возбуждения. Я чувствую себя готовой.

Мы вышли на поверхность совсем недалеко от места назначения и вскоре пересекаем границу кольца, идем направо, в восточном направлении.

– Тут где-то должен быть салон модификаций. Его называют Серпантином. – Мамины слова так и горят в моей памяти.

– Знаю я это место, – говорит Лэчлэн. – Оно очень популярно среди Бестий. Однако же понятия не имел, какие здесь, оказывается, делишки творятся. Не скажу, что это такой уж шикарный район, но народ живет, в общем, приличный. Слушай, скажи ты мне сразу, что это Серпантин, лежала бы сейчас в мягкой кровати и видела сладкие сны о лучшем мире.

– От снов толку не будет, – говорю я, с трудом поспевая за ним. – Я хочу сотворить лучший мир. Даже если в моих силах не так-то много.

– Ты жертвуешь своими линзами. – Он останавливается посреди темной улицы и поворачивается ко мне. Лицо его выражает уважение и, может быть, в какой-то степени восхищение. – Ты отказываешься от своего шанса стать частью того мира, о котором мечтала, должно быть, всю жизнь. Ты вполне могла уйти из Подполья, от меня, от всех нас, и, обретя новые глаза, а может даже, добрую семью, которую нашла для тебя мама, начать новую жизнь в Эдеме.

Я скептически смотрю на него.

– У меня сложилось впечатление, что Флинт не склонен предоставлять мне право выбора.

Лицо его на мгновенье отвердевает, но тут же расплывается в улыбке. Он вообще старается по возможности не осложнять ситуации.

– Полагаю, ты уже поняла, что мы с Флинтом несколько расходимся во взглядах. Твои линзы вполне способны спасти Подполье и навеки изменить весь Эдем. Но я верю в свободу воли и самоопределение. Именно они лежат в основе всего того, за что мы боремся. И если бы ты решила, что линзы отдавать не надо, я бы ни за что не стал давить на тебя. – Лицо его снова отвердевает, по нему пробегает тень. – А если бы это попытался делать Флинт, я бы нашел способ остановить его.

Интересно, думаю, когда конфликт между Лэчлэном и вожаком Подполья перейдет в полномасштабную войну и какие это будет иметь последствия для тайного мира второрожденных?

Но сейчас не до этого, как и не до много чего другого, что теснится у меня в голове. Мы дошли до Серпантина.

Как мама и описывала, это здание ярко-оранжевого цвета. В отличие от большинства других строений в этом, в общем, убогом, предпоследнем кольце Эдема, Серпантин, хотя и не ярко, но освещен, и золотистый этот свет несколько рассеивает окружающую тьму.

Там, внутри, я сделаюсь нормальным человеком. Там, внутри, я обрету подлинную жизнь, но… вдали от семьи, вдали от моей первой подруги. Да, конечно, жизнь, только жизнь в форме лжи, хотя и другой, – снова поиски укрытия, хотя и другого.

Нет, твердо и окончательно решаю я. Не нужны мне линзы. Не хочу я быть частью общества, которое во мне не нуждается. И поскольку будущее мое не предполагает иного сценария, кроме как быть гонимой, парией, то лучше полностью принять нынешнее мое существование – существование второрожденной в кругу других второрожденных.

Я испытываю целительное чувство облегчения. Раньше я от души желала отдать линзы Лэчлэну и его делу, но это было рациональное, взвешенное решение. А сейчас – еще и эмоциональный, внутренний выбор. Я буду гораздо счастливее, оставшись сама собою, с блестящими глазами второрожденной, чем превратившись во что-то иное, порабощенное Центром, растворенное в атмосфере, которая, как я только сейчас начинаю понимать, мне совершенно чужда.

От огораживающей модификационный центр проволоки, через которую пропущен электрический ток, исходит низкий угрожающий гул. Услышав его, Лэчлэн вскидывает голову.

– Что же ты раньше не сказала мне про электричество? Чтобы отключить его, понадобится время, а не хотелось бы оставаться здесь дольше, чем необходимо.

– Я тебя и так проведу, – говорю я и повторяю указания, данные мне мамой: – В третьей панели слева на юго-восточной стороне электричество отключено. – Я вдруг осекаюсь. – Или с юго-западной?

Он криво усмехается.

– А ты отдаешь себе отчет в том, что скорее всего ток здесь пропущен под напряжением, вызывающим мгновенную смерть?

– Да нет, с юго-востока, точно. Почти точно. Его отключают между тремя и четырьмя утра.

Он смотрит на часы и кивает.

– Похоже, здесь поддерживают связь кое-с кем, живущим по ту сторону закона. Хорошая идея: открыть им черный ход. – Он ведет меня вокруг тыльной стороны здания, и мы отсчитываем слева три соединенные цепью сверхчувствительные панели.

Я наклоняю голову к проволоке и стараюсь уловить нечто необычное, но гул везде одинаковый, так что не скажешь, отключена эта панель или нет. Я оглядываюсь в поисках, какого-нибудь прута или железки, с помощью которой это можно было бы проверить. Может, если прикоснуться чем-нибудь металлическим к забору, вспыхнет искра? Не знаю точно, как это делается.

– Ну, что… – неуверенно произношу я, но Лэчлэн в своем стиле, который я только начинаю осваивать, бросается к забору и… не поджаривается, как на сковородке. Он с ухмылкой оборачивается ко мне.

– Пошли?

Мне трудно удержаться от смеха. А дальше… мне трудно удержаться от того, чтобы не броситься следом за ним, и хоть начал он первым, я раньше касаюсь верхнего ряда проволочного заграждения. Я чувствую себя сильной, уверенной.

Не знаю уж, кого я ожидала увидеть – средних лет ученого, строгого врача в белом халате? Так или иначе, встречает нас молодая женщина с гладко зачесанными назад рыжими волосами и густо накрашенными черной тушью ресницами на бледном как полотно лице. Эту бледность еще больше подчеркивает белизна одежды. Облачена она не в традиционный, какой я привыкла видеть на отце, халат, а скорее в сшитое на скорую руку платье, на котором выделяются блестящие металлические застежки. На фоне его пронзительной белизны волосы ее выглядят ниспадающей лавой, а глаза сверкают, как горящие угольки.

Какое-то время она пристально глядит – нет, вглядывается – в меня, затем глаза ее немного расширяются.

– Черт! Ты где так долго пропадала? – шипит она. – А это кто такой? – Она косится на Лэчлэна своими блестящими глазами.

– Я… – начинает он, но ей явно недостает терпения дождаться ответа. Она хватает нас обоих за руки и рывком втаскивает внутрь.

– Да неважно мне, кто вы такой. А вот Рауэн я хорошо знаю. По крайней мере, по описаниям матери и физическим характеристикам. Меня зовут Флейм[7]. – Имя подходит ей наилучшим образом. – Почему вчера не явилась? – требовательно спрашивает она.

Твердым по возможности голосом я рассказываю про патруль, про гибель мамы.

– Да, она говорила, что кто-то напал на твой след, – задумчиво роняет киберхирург. – Черт! – снова выпаливает она, резко отступая в сторону. Мы повторяем ее маневр. – Мне следовало бы уничтожить линзы в тот самый момент, как только возник малейший намек на опасность.

– Но ведь вы этого не сделали? – говорит Лэчлэн, и Флейм вперяет в него пронзительный взгляд.

– А вам-то какое до этого дело? Ладно, неважно. – Она поворачивается ко мне. – Готова? Операция продлится около часа, но еще какое-то время тебе придется понаблюдаться у нас. А дальше – будем встречаться в течение двенадцати недель. В общей сложности понадобится минимум полгода, чтобы линзы полностью совместились с нейронами. Чтобы убедиться в этом, будет необходимо провести специальное обследование. Если снять их либо попытаться что-то исправить до этого, придется начинать все сначала. Если же все пойдет как надо, они станут неотъемлемой частью твоего организма. Так что будь осторожна, ибо ко всему прочему это единственная пара, которая у меня получилась, и, по правде говоря, после того как поставлю ее тебе, я в эти игры больше не играю. Мне не нужны неприятности. Деньги – это хорошо, но не рисковать же ради них жизнью.

На протяжении всего этого монолога я пытаюсь вставить хоть слово, но, покуда она не выпускает весь пар, мне это не удается. В конце концов я выдавливаю:

– Не нужны мне эти линзы. Пусть Лэч… мой друг их возьмет. – Кажется, спохватилась я вовремя – имени его называть нельзя.

Она не останавливается и бросает на ходу:

– Забудь. Этого не будет.

Я стараюсь не отставать.

– Но, повторяю, они мне не нужны. А ему нужны.

Она театрально зажимает уши.

– Даже слушать ничего не хочу. Мне и без того немалого труда стоило сдвинуть внутрь три из колец Серпантина, но этим мои общественно полезные деяния исчерпываются. Можешь сражаться с Центром или превратиться в черепаху, или окормлять голодных и нищих – мне все равно. Об одном только прошу: мне ничего говорить не надо.

– Да вам ничего и не нужно знать, – пытаюсь убедить ее я. – Просто отдайте линзы не мне, а ему.

– Девочка, неужели ты не понимаешь? Это твои линзы. Твои и ничьи другие.

– Я знаю, мама вам заплатила, но…

– Да не в деньгах тут дело. – Она грустно усмехается. – То, что я сейчас скажу, будет в первый и последний раз. Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что никому в Центре доныне не удавалось изготовить линзы, которые подходили бы кому-то персонально? Которые – так, как эти, – знаменовали бы прорыв в общей системе Экопана? Это шедевр! Мой шедевр. Раньше, при всей моей квалификации, при всех моих ученых степенях, я ставила заурядные импланты Бестиям – рога, чешую, – но вот впервые в жизни мне удалось создать нечто исключительное. Это ведь не просто линзы. Твоя мама снабдила меня всем необходимым – сканом глаз, мозга, температурным графиком, метаболическими данными, обрисовала личностные особенности… Эти линзы изготовлены исключительно для тебя. Любому другому ставить их бессмысленно.

Я потрясена. Не знаю, что и думать. Раньше я тосковала по нормальной жизни, но, убедившись в ее невозможности, решила, что линзы мне совершенно не нужны. Я хочу остаться самой собой. Со своими глазами, своей индивидуальностью, пусть даже всю жизнь придется таиться. Пусть даже умереть придется ради этого.

У меня уже готово сорваться с губ: забудьте вы про эти линзы, уничтожьте их, мы уходим… когда Лэчлэн стискивает мне плечо. Вряд ли он этого хотел, но получилось больно.

– Ты должна получить эти линзы, – говорит он сквозь зубы. – Ты станешь на мое место.

Я трясу головой.

– Нет… – начинаю я, но он тянет меня в сторону, бросая на ходу: извините нас. Киберхирург пожимает плечами и раздраженно машет рукой – ступайте, мол, куда хотите.

– Это наш единственный шанс, – шипит Лэчлэн, едва мы остаемся вдвоем. Он так тесно прижимает меня к себе, что мне становится неловко. – Зазор очень узок. В том числе и возрастной. В школу, в семьи внутреннего круга должен проникнуть кто-то нашего с тобой возраста, иначе вся операция пойдет насмарку.

– Я… я не такая, как ты. К тому же вообще почти ничего не знаю про то, что вы задумали!

– Ты на меня похожа больше, чем думаешь. Вижу, что у тебя есть чувство справедливости. Вижу, что ты радеешь о второрожденных, да и обо всех детях Эдема.

– И все равно я не могу! Ты…

– Что я? Что я могу сделать такого, чего не можешь сделать, или хотя бы чему не можешь научиться ты? Ничего особенного во мне нет. Парень, которого все, кому не лень, пинали, унижали – пока он не решил восстать и бороться. Ты тоже боец, Рауэн. – Он касается щеки в том месте, куда я в свое время угодила ему кулаком. Но ведь то было иное дело.

Я трясу головой.

– Я – это просто я.

– Только не надо думать, что сказать «просто я» – достаточно. Выслушай меня, Рауэн! Сейчас на кону – все! Я все подготовил, всему научился, ни о чем другом не думал весь прошедший год.

– Ты – да, но я-то нет! Я даже не знаю, что надо делать. И я не хочу… – Тут он меня обрывает, думая, должно быть, что я собираюсь сказать нечто высокопарное, вроде: я не хочу подвести тебя. Однако – ничего подобного. Я только-только начала привыкать к идее мира и покоя. К Подполью. К обществу, к ощущению безопасности. К новой семье.

– Я помогу тебе. Я все время буду рядом – или, по крайней мере, так близко, как только смогу. Я буду твоим поводырем. – Он сплетает свои пальцы с моими. Я ощущаю странное сочетание душевного подъема и страха. Поводырем? Я что – кукла, которую он будет дергать за ниточки?

– Ничего сложного. Для начала тебе просто придется ходить в школу, заводить друзей, вести себя как все.

– И это ты называешь ничего сложного? – безудержно хохочу я. – Всего несколько дней назад я знала лишь трех людей, двоим – всего двоим! – из которых нравилась. Заводить друзей? Вести себя как все? Да стоит мне только попробовать вести себя как все – и весь твой замысел пойдет прахом в первые же пять минут.

Он мягко улыбается и сжимает мне пальцы.

– Ты куда более привлекательна, чем думаешь, – негромко говорит он. – Я верю в тебя, Рауэн. Верь и ты в себя, и все получится. Я бы не стал просить, если б не думал, что ты справишься. Дело слишком важное, чтобы доверять его какому-нибудь неумехе. – Он прижимает ноготь большого пальца к костяшке моего указательного. – Да и жизнь твоя слишком важна для меня, чтобы рисковать ею, повторяю, я бы не стал просить тебя, не будь уверен в успехе.

– С чего бы это? – Я не напрашиваюсь на комплименты, не из тщеславия спрашиваю. Мне на самом деле хочется знать, почему он так ценит мою жизнь.

Он вспыхивает, заливается румянцем. Переводит взгляд на наши сплетенные пальцы.

– Вот только одна причина, – говорит он, вновь поднимая на меня глаза, но не выпуская рук. Кажется, что в маленьком помещении становится жарко. – Ты не равнодушна к людям, ты грудью за них стать готова. Как за Ларк, когда та оказалась в беде. Как за брата. Ты о себе забываешь напрочь, думаешь только о тех, кого любишь. Вот почему ты такая необыкновенная. – Он вздыхает, и глубокая грусть ощущается в этом прерывистом вздохе. – Мне только мечтать остается, чтобы кто-нибудь вот так за меня сражался.

У меня остается к нему только один вопрос:

– Если я скажу нет, ты мне все равно поможешь вызволить Эша?

– Да, – без малейших колебаний отвечает он.

И тогда я тоже говорю – да.

Уже через несколько минут я оказываюсь в ярко освещенном помещении, меня готовят к операции. Два-три вдоха – и я проваливаюсь в черноту…

22

…И просыпаюсь под грохот ружейной канонады. Только на самом деле не просыпаюсь, ибо, хотя глаза у меня и открыты, я все еще вижу смутные обрывки сна. Под веками щиплет, и это даже не просто ощущение, но какое-то движение, безостановочная дрожь, которая не дает прийти в себя. Я вижу… даже не знаю что. Людей в хромированном помещении, в котором рассеян какой-то болезненно-зеленый свет, исходящий как будто оттуда-то сверху. Зверьки, безволосые, с шкурками розового оттенка, беспомощные в своих клетках. Провода, тянущиеся из ванн, в которых пузырится пена. И то, и другое, и третье смешивается, превращается в калейдоскоп, но трудно сказать, вижу ли я все это своими глазами или мне просто кажется. Еще раздается какой-то шум, потом – грохот. Очередной выстрел? Подлинный или воображаемый?

Нет, это звук падения моего собственного тела. Все кости трещат. Кроме черепа. Голову придерживает чья-то рука, не давая ей удариться об пол. Я ощущаю теплое прикосновение, приносящее чувство удивительной надежности.

Наконец предметы перестают двоиться, и я вижу Лэчлэна. Он прижимает меня к себе, бережно укладывает на пол. Я улыбаюсь. Не знаю уж, что тут взаправду, а что мне только представляется, но ощущение на редкость приятное.

– Надо вытаскивать тебя отсюда, – говорит Лэчлэн. – Сильно ударилась при падении?

Телом я ощущаю прикосновение его свободной руки, той, что не придерживает мою голову. Щекотно, я хихикаю. При этом он как-то странно смотрит на меня, и это возвращает меня к действительности.

Выстрелы. Линзы-импланты. На нас напали.

Лежа, я начинаю бешено вертеть головой. Фактически я лежу прямо под операционным столом. Странно, но скальпели и всякие другие инструменты разбросаны по полу. Я пытаюсь подняться, но Лэчлэн удерживает меня.

– Они у входа. Двое, может, трое зеленорубашечников. К счастью, твой талантливый киберхирург еще и умелый хакер; кажется, ей удалось взломать базу и модифицировать пару ботов-охранников так, что они выполняют ее команды и держат зеленорубашечников под контролем. Подняться можешь?

– Да я уж пробовала, – раздраженно говорю я; отпечатавшиеся на внутренней поверхности век, меня преследуют видения этой необычной комнаты.

– Флейм нигде не видно. – В руке у Лэчлэна винтовка. Я и понятия не имела, что она у него с собой, ничего похожего на футляр при нем не было.

– Надо выбираться отсюда. – Он как-то странно смотрит на меня, и моя рука невольно тянется к глазам. Хотелось бы взглянуть на них, но вряд ли сейчас время искать зеркало. На ощупь они выпуклые и нежные, но мир в них отражается как обычно. А то, что мелькало, – все эти зверки, – должно быть, последствия анестезии.

– Стреляют у главного входа, – шепчу я, стараясь по беглым впечатлениям, что успели осесть в памяти, восстановить расположение помещений в Серпантине. – Может, через черный удастся выйти?

– Может быть. Но через забор снова пропущен ток.

В плену нас держит та самая сила, что была предназначена удерживать нас на расстоянии.

– А отключить его никак не нельзя?

– Тут где-то должна быть трансформаторная коробка, но…

Я следую за ним взглядом.

– …Скорее всего у входа, – обреченно заканчиваю я. – Что же нам делать?

– Нам? Ты – остаешься здесь. Я – немного помогу этим нашим союзникам – ботам-охранникам.

– Но…

Он бросает на меня гневный взгляд.

– Ты что, даже в такой момент собираешься спорить со мной? – Я набираю в грудь воздуха для следующего аргумента, но он прижимает мне палец к губам. – Тихо. Сиди на месте.

Страшась стать у него на пути (да и вообще страшась), я не шевелюсь, а он тем временем, вскинув ружье на изготовку, пригибается и слегка отворяет дверь. Стрельба прекратилась, не слышно ни звука. Как это понять? То ли зеленорубашечники отброшены, то ли боты-охранники выведены из строя? Если первое, надо бы радоваться. Но тут я представляю себе Грача в его форме, распластавшегося на земле и истекающего кровью. Мне не хочется новых смертей, пусть даже жертвой станет тот, кто хочет меня убить.

Лэчлэн смотрит сквозь щель в двери, сосредоточенно вслушивается. Он не двигается с места, все мышцы его напряжены, он весь – сгусток силы и энергии. Видна ему только небольшая часть соседнего помещения, но чувствуется, что он готов встретить любую угрозу. Через какое-то время, однако, он слегка расслабляется.

Поворачивается ко мне с успокаивающей улыбкой.

– Вроде все чисто. И все же оставайся на месте, не шевелись.

Что он ошибается, я убеждаюсь не сразу, хотя все происходит с молниеносной быстротой. Он бросается к двери буквально за мгновение до того, как отвернуть от меня свое улыбающееся лицо, но это мгновение становится фатальным. Неужели это моя вина? Неужели это я задержала его своим взглядом, отпустив слишком поздно?

Лишь на миг он ослабил бдительность. Но пришелся этот миг не ко времени. Грохочет выстрел, оглушительно, совсем рядом, и его отбрасывает назад. Я вижу зависшую в воздухе струю крови, но раны не различаю. Он цепляется за низкую табуретку и падает на пол, однако, ему еще хватает присутствия духа, чтобы при падении попытаться захлопнуть дверь.

Какой-то миг я сохраняю надежду… но в дверную щель вклинивается черный ботинок, и дверь снова распахивается. На пороге возникает зеленорубашечник и направляет длинный, очень длинный ствол – это винтовка – на Лэчлэна. Не знаю, имеют ли в таких делах значение размеры, но оружие Лэчлэна в этот момент кажется всего лишь игрушкой.

Меня зеленорубашечник не видит – ему мешает операционный стол. Пока не видит.

– Поднимайся, – рычит он Лэчлэну.

Лэчлэн стонет и переворачивается на раненый бок. Зеленорубашечник пинает его, и мне стоит огромных усилий не закричать при виде того, как Лэчлэн вздрагивает и обхватывает голову руками. Трудно сказать, сколько крови он потерял, насколько серьезно ранен. Может, дело обстоит хуже, чем мне показалось. Похоже, его ранило в руку – в чем тоже нет ничего хорошего, – но прошла ли пуля и через грудь, обездвижила ли его? Почему он не сопротивляется? Просто лежит, не движется. Приходится зажать ладонью рот, чтобы не выдать себя.

Зеленорубашечник снова грубо велит Лэчлэну подняться, затем, осклабясь и сердито бормоча что-то, закидывает винтовку за плечо, снимает с пояса пару наручников и опускается на колени рядом с потерявшим, судя по всему, сознание Лэчлэном.

Ну же, Лэчлэн, сделай хоть что-нибудь, мысленно умоляю его я. Но он не шевелится. Зеленорубашечник надевает наручники; раздается щелчок, эхом отдающийся от стен операционной.

Лэчлэн разом оживает, начинает действовать здоровой, скованной в запястье рукой, стараясь притянуть зеленорубашечника к себе. Тот явно этого не ожидал, не успевает вовремя отпустить наручники и растягивается на полу. Лэчлэн опирается на раненую руку, издает громкий стон, но ни на секунду не прекращает борьбы. Он вырывает наручники у зеленорубашечника, подтягивает здоровой рукой к костяшкам пальцев свободно болтающийся конец и, как кастетом, изо всех сил бьет зеленорубашечника в висок – раз, другой…

Но зеленорубашечник меняет точку опоры и хватает Лэчлэна за руку. О, Земля Великая, сколько же крови! Соперники только что не плавают в ней, пытаясь найти твердое место на скользком полу. Лэчлэн перекатывается через зеленорубашечника и на мгновение оказывается наверху. Но тот выворачивается и хищно тянется сплетенными пальцами к пулевому отверстию в руке Лэчлэна. Тот смертельно бледнеет и, кажется, вот-вот потеряет сознание. Зеленорубашечник встряхивает его, бьет в скулу и наконец вспоминает про винтовку.

Он с обеих сторон стискивает Лэчлэна коленями и пригвождает к полу. Теперь зеленорубашечнику торопиться некуда. Он уверен, что взял верх. Лениво, словно ничего особенного не происходит, он снимает винтовку с плеча и направляет дуло прямо в лицо Лэчлэну.

– Так-так, второрожденный? – Действуя стволом, как рукояткой, он поворачивает голову Лэчлэна и вглядывается ему в глаза. Ствол слишком длинный, ему неудобно и приходится откинуться немного назад. – Ты хоть представляешь себе, что с тобой сделают в Центре? – Он издает гнусный смешок. – Да я милость бы тебе оказал, застрелив прямо на месте. – Он вдавливает дуло в лоб Лэчлэну, а я изо всех сил зажмуриваюсь. Лэчлэн, ну пожалуйста, сделай хоть что-нибудь!

Но в следующий момент я широко раскрываю глаза. Чего я жду, почему Лэчлэн сам должен действовать?

Зеленорубашечник не подозревает, что я здесь. А прямо рядом со мной валяется скальпель. Он упал, когда Лэчлэн швырнул меня на пол, чтобы защитить. Лезвие короткое, но убийственно острое.

Зеленорубашечник продолжает разглагольствовать, злорадствует насчет ужасов, которые ожидают Лэчлэна. От его слов у меня внутри все переворачивается, но и сил прибавляется, и решимость укрепляется. Я осторожно переворачиваюсь на бок и подбираю скальпель. Он очень мягко, почти нежно ложится мне в ладонь – слишком тонкий инструмент для насилия.

Но и достаточно острый, чтобы угроза насилия была реальной.

Изощряясь в насмешках, зеленорубашечник не слышит, как я подползаю к нему сзади, чтобы приставить скальпель к горлу. Я уже приготовила команду: оружие на пол, встать медленно – иначе вену перережу. Мы свяжем его. А потом скроемся.

Но в тот момент, когда лезвие прикасается к горлу зеленорубашечника, Лэчлэна словно подбрасывает, и скальпель, не встречая сопротивления, входит внутрь, как будто шея у зеленорубашечника не кожей обтянута, а тончайшим шелком.

Я отстраняюсь, откидываюсь, но – слишком поздно. Из его горла бьет струя крови, толчками, в ритм биению сердца. Лэчлэн вырывает у него из рук винтовку и отбрасывает в сторону, а зеленорубашечник поворачивает ко мне удивленный взгляд, и он разрывает мне сердце. Глаза у него большие, вид такой, будто он что-то собирается сказать… и тяжело, но в то же время едва ли не с некоторым изяществом оседает. Кровь из перерезанного горла теперь течет медленнее, постепенно образуя на полу рядом с ним красную лужу. Опять. А потом и сам зеленорубашечник, и его кровь застывают.

Лэчлэн освобождается от его тяжести и с трудом встает на ноги. Я не могу оторвать взгляда от мертвого зеленорубашечника. Это моих рук дело. Я забрала у него жизнь…

На моих ладонях даже нет крови.

Лэчлэн тянет меня за руку.

– Пошли, надо уходить!

Но я не могу двинуться с места.

– Надо уходить отсюда, найти тебе какое-нибудь безопасное убежище. – Он заставляет меня закинуть ему руку на плечо и буквально волочит к двери. А ведь должно быть все наоборот. Это мне следует его поддерживать. Но ноги отказывают мне. Подгибаются.

– Не могу… – начинаю я. Но знаю, что должна.

Вокруг все плывет, края стираются. Картинки вроде тех, что мелькали, когда я только-только очнулась, складываются вновь – то ли перед глазами, то ли в сознании. Фигуры в белых халатах. Прибор, измеряющий чей-то пульс и другие жизненно важные показания. Возникает и еще одно видение, которое мне, на удивление, вовсе не хочется отгонять, – видение леса, настолько реальное, что я ощущаю запах влажной земли. И все-таки я гоню эти образы, и передо мной в проеме двери возникает Флейм. Она подзывает меня к себе. Лэчлэн направляет на нее отобранную у зеленорубашечника винтовку, но она не обращает на это ни малейшего внимания.

– Спасибо большое, чтоб всех вас! – взрывается она. – Жила, никого не трогала, работала изо всех сил здесь, в Серпантине, чтобы перебраться в другое кольцо, поприличнее этого, и нате вам пожалуйста! – Она косится на меня, всматривается в глаза. – А тебе нельзя было вставать.

– Как будто у нее был выбор, – говорит Лэчлэн сквозь стиснутые зубы. – А вы где пропадали?

– Надо было срочно проверить систему защиты ботов-охранников. Показалось, что надо принять срочные меры. Но ничего, мои боты сами со всем разобрались. Черт! черт! черт! – Она трет лоб и мерит шагами комнату. – Ну что мне придумать, чтобы хоть как-то прикрыть свою задницу? Конечно, можно растворить тела. Избавиться от биоматериалов. – Не останавливаясь ни на секунду, она продолжает рассуждать сама с собою, горячо и настойчиво, и у меня возникает на редкость странное ощущение, что, как бы она там ни ругалась, случившаяся беда для нее – всего лишь задержка в постановке научного эксперимента. Она поднимает голову, и на губах ее появляется легкая и тоже очень странная улыбка.

– Слушайте, ребята, вам есть куда пойти?

Лэчлэн кивает.

– А вам?

– Неужели вы думаете, что, балансируя всю жизнь на границе черного рынка, я не озаботилась парой-другой тайных лежбищ? Ладно, шагайте. А со всем этим я как-нибудь разберусь. – Она хмуро смотрит на мертвого зеленорубашечника. – По крайней мере, надеюсь. – Она пожимает плечами и шуточно грозит Лэчлэну пальцем, явно давая понять, что все недоразумения забыты. Мне начинает казаться, что Флейм слегка не в себе. – Отыщи ей место, где она могла бы отдохнуть, хотя бы денек. Ей надо полежать, чтобы глазное давление не выросло. Мы же не хотим, чтобы глаза – бах! – и вылетели наружу, не так ли? Понадобится какое-то время, чтобы ее нейронная система пришла в порядок. В конце концов, теперь она встроена – более или менее – в общую систему Экопана.

Я моргаю, глаза мои горят. Столько нового навалилось.

– Я подсоединила тебя к источнику, который твой приятель обеспечил. Ничего не скажешь, связи у этого малого имеются! – В ее голосе звучит уважение. – Тот, что предлагала твоя мать, явно раскрыт, иначе тебя бы не выследили. – Но у парня есть другие ходы. – Она многозначительно смотрит на Лэчлэна. – Ощущение такое, будто он долго, очень долго готовился к этой операции. Мельчайшие детали надо было предусмотреть. Например, гендерные. Но теперь Экопан официально зарегистрирует тебя под именем Ярроу[8]. Правда, какое-то время потребуется на адаптацию, так что несколько месяцев у тебя будут глюки. Может, не всякому боту удастся проверить тебя. И во всяком случае, просто чтобы не рисковать, держись подальше от тех, про которых Центру лучше не знать.

Я с трудом ловлю ртом воздух. Выходит, мне нельзя вернуться в Подполье? Куда же идти? Домой нельзя. Меня охватывает паника. Я теперь одинока, бездомна, беспомощна, словно плывущий по течению бумажный кораблик.

И тут перед глазами – как те, прежние видения, только ярче – вспыхивает еще одно: кисть сирени.

– Ларк, – решительно говорю я. – Ларк пустит меня к себе.

23

Она показала мне свой дом в один из тех вечеров, когда мы гуляли по городу. Помню, я жадно рассматривала это небольшое удобное жилище. Большинство домов в Эдеме соединены друг с другом, жилища примыкают одно к другому по периметру двора или, в торговых районах, образуют ряд помещений на верхнем этаже, но ее дом от соседних был отделен и походил на наш. Правда, гораздо меньше, но когда мы стояли снаружи, прижавшись друг к другу плечами так, что ее сиреневые волосы сплетались с моими темными локонами, казалось, что выглядит он очень приветливо, очень уютно. Даже в тот поздний час одно окно было ярко освещено – там, по словам Ларк, работал глубоко за полночь ее отец.

Вот сюда-то мы с Лэчлэном и отправились, выскользнув из Серпантина.

– А ты уверена, что сможешь остаться? – спрашивает он. – Что она пустит тебя и никому ничего не скажет?

– Сто процентов, – говорю я. – А вот ты сможешь заставить Флинта больше не настаивать, чтобы мы никогда не встречались?

– Конечно. Правда, мне и самому не очень-то нравится…

– А что, у нас есть выбор? Непохоже, чтобы у меня было много друзей среди перворожденных.

– Возьми на всякий случай. – Он подтягивает рубашку и вытаскивает из-под пояса пистолет.

Я делаю шаг назад.

– Зачем? Нет, я не могу, – запинаюсь я. – Мама…

– Да все я понимаю, – ласково говорит он, откидывая прядь волос с моей щеки. – Но если дело до края дойдет, может, это поможет тебе избежать ее судьбы.

Я крепко зажмуриваюсь… и тянусь за пистолетом.

– Только я не знаю, как с ним обращаться, – говорю я, прикидывая эту незнакомую штуку на вес. Небольшая, но тяжелая.

Он показывает мне, как вытаскивать пистолет из сделанной точно по его размеру кобуры (я настолько не разбираюсь в этих вещах, что сначала она показалась мне частью самого оружия) и где расположен спусковой крючок. – Нажимай на курок медленно, потом стреляй, вот так. – Он показывает, как именно, накрывая мою ладонь своей и кладя свой указательный палец на мой.

– Вряд ли мне удастся воспользоваться им, – сопротивляюсь я, но он качает головой.

– Ты еще сама не знаешь, на что способна. Да и никто из нас не знает, пока не прижмет. Но ты столько всего испытала за последнее время – и выдержала испытание блестяще. Как в Серпантине, когда этот зеленорубашечник собирался прикончить меня, а ты…

– Не надо! – резко бросаю я. Мне все еще чудится запах крови. Думаю, это уже навсегда. Мне не хочется вспоминать то, что я сделала. Я стараюсь убедить себя, что в том нет моей вины, что я хотела только припугнуть зеленорубашечника, а умер он лишь потому, что Лэчлэн заставил его подняться. Случайность. Можно простить.

Но в глубине души знаю: если бы он отказался бросить оружие, если бы я на самом деле считала, что он может наплевать на мои угрозы и сейчас убьет Лэчлэна, я бы воткнула ему нож в горло вполне сознательно, без колебаний.

И это знание страшит меня. Как и то, что я даже не пытаюсь заставить Лэчлэна забрать пистолет, а сую его под рубашку, где он, холодный и твердый, вдавливается мне в живот.

Есть во мне что-то такое, чего я сама не понимаю. То, что мне не нравится.

Но, увы, все это может пойти на пользу, позволит мне и людям, мне не безразличным, остаться в живых.

Он собирается уходить, и меня мгновенно охватывает паника.

– Останься.

Он качает головой.

– С родителями Ларк у тебя проблем не будет. Ведь у тебя теперь новые глаза. – И он подмигивает мне своими – глазами второрожденного.

– Но ведь я их еще даже не видела, – говорю я. – Искать зеркало, находясь под прицелом, времени особенно не было.

– Что это за люди?

Я жду, что он скажет: на вид славные, может даже, назовет их красивыми. Назовет меня красивой. Но он вздергивает подбородок и долго раздумывает, слишком долго, чтобы сказать что-то приятное.

– Они… не такие, как ты.

Я чувствую, что лечу в пропасть. Не нужны мне эти дурацкие линзы. Я просто хочу быть самой собой, счастливой и благополучной. Я опускаю голову, чтобы спрятать от него глаза.

Лэчлэн берет меня за подбородок, заставляет поднять голову и посмотреть на него.

– Рауэн, она внутри. Ты ведь что-то совсем другое, вовсе не все это. – Он обводит меня рукой от макушки до пят и обратно. – Ты – вот это. – Его ладонь ложится мне на сердце. Я слышу, как оно бешено колотится о нее.

Он притягивает меня к себе… но целует только в лоб.

– Скоро рассвет. Заходи. Я вернусь за тобой, как стемнеет.

Не говоря более ни слова, он решительно отходит и через мгновение теряется в готовой вот-вот рассеяться ночной мгле.

Я тянусь к двери и, не успев еще постучаться, вижу, что в одной из комнат, приглушенный занавеской, горит свет. Это не то окно, что я видела освещенным раньше. Окно в комнате отца Ларк. Занавеска сдвигается, за ней смутно мелькает чье-то лицо. Кто это, Ларк? Может, она видела, как Лэчлэн прикасается ко мне, целует?

Я стучу и жду ответа. Жду.

Дверь открывается. На пороге стоит не Ларк, а женщина лет сорока с немного опухшим от сна лицом, длинными светлыми волосами, наспех собранными в пучок на затылке.

– Да? – В голосе слышится скорее любопытство, нежели участие.

– Я… я подруга Ларк, – с трудом выдавливаю я.

Хотя по дороге сюда я тщательно привела себя в порядок в общественном туалете, на меня накатывает неудержимое желание убедиться, не осталось ли на лице предательских пятен засохшей крови либо просто грязи. Я заставляю себя посмотреть на нее, принять дружелюбный, нормальный вид.

– Странное время для дружеских визитов. – В ее голосе слышится некоторая гнусавость, характерная для обитателей внешних кругов. У Ларк я ее никогда не замечала, но ведь она учится в здешней школе. – Слишком рано или слишком поздно?

– Что? – я ничего не могу понять.

– Встала слишком рано для завтрашней контрольной или возвращаешься слишком поздно с ночной гулянки?

– Я? Слишком рано?

– Все ясно, – гнусавит она. – Не бойся, я ни с кем из родителей не общаюсь и, уверена, твои родители тоже. Так что не проговорюсь. Как погуляли? – Мне в голову ничего не приходит, и она смеется, отступая в сторону и пропуская меня в дом. – Выкладывай, потом легче будет с родителями объясняться.

Едва зайдя внутрь, я ощущаю сильную резь в глазах. Сейчас заплáчу. Но я больше не могу позволить себе этого. Если заплачу, никогда уже не остановлюсь.

Просто… Да, конечно, видела я в этой жизни немного. Может, здесь – как везде. Но жилье Ларк как-то очень уж напоминает дом. Тут тепло, пахнем вчерашней едой. Тут есть ощущение чего-то такого, что я не могу определить. Аура любви, безопасности, семьи.

– У нас тут тесновато, – начинает мама Ларк тоном едва ли не извиняющимся.

– У вас… у вас бесподобно, – выпаливаю я с такой страстью, что она не может удержаться от смеха.

– Сейчас посмотрим, проснулась ли Ларк. Скорее всего, да – как и все жаворонки. Лично у меня такое чувство, что первые три года своей жизни она вообще не спала. С жаворонками поднималась. Ларк! – кричит она. – К тебе подруга пришла!

Пронзительный голос заставляет меня вздрогнуть.

– А вы так папу ее не разбудите?

– Нет, он в ночной смене, на водонасосной станции. Вода, говорит, и при солнце, и при луне течет. – Она закатывает глаза, но при этом весело улыбается. Я на что угодно готова поспорить, что они с мужем любят друг друга, дурачатся, оставаясь наедине, что они абсолютно и безраздельно счастливы. Хорошо бы увидеть их вместе.

Выходит Ларк, свежая и выспавшаяся. О выпавших на ее долю вчерашних испытаниях свидетельствует только платье с длинными рукавами. Наверняка она надела его, чтобы скрыть синяки и ссадины, полученные во время допроса.

– Я и забыла, что мы собирались…

– Позаниматься, – заканчиваю я за нее и, не давая ей времени представить меня матери под старым именем, протягиваю руку.

– Ярроу.

– Ривер[9].

– Мне можно называть вас по имени? – с удивлением спрашиваю я. Меня всегда учили вежливости, готовя к дню, когда я смогу наконец выйти в свет, и подобной фамильярности я не ожидала.

Мать Ларк слегка пожимает плечами.

– У нас, во внешних кругах, не так уж строго следуют правилам вежливости. – В ее голосе слышится вызов. Она явно напоминает мне, что они с Ларк – не аристократия из внутренних кругов.

Это в очередной раз заставляет меня задуматься, отчего есть бедные и богатые, откуда взялись внешние и внутренние круги, отчего у кого-то есть все, что душе угодно, и даже больше, а иные буквально с голоду умирают. Эдем ведь замышлялся не просто как место, где можно укрыться от претерпевшего катастрофу мира, где люди всего лишь выживают, «перезимовывают». Он замышлялся как утопия. Тут не должно быть неравенства.

Но Ларк увлекает меня к себе в комнату, и эти вопросы повисают в воздухе.

Едва дверь закрывается, как она заключает меня в объятия, уткнувшись головой куда-то между шеей и плечом.

– Я помню, – говорит она. – Те люди говорили, что все забудется, и в самом деле поначалу перед глазами вроде как пелена маячила, но потом она рассеялась, и я вспомнила все. – Она слегка поворачивает голову и прижимается губами к моему горлу. – Ты такая храбрая. Такая сильная. Ты спасла мне жизнь.

Она отстраняется, заглядывает мне в глаза, судорожно вздыхает.

– Твои глаза! Они…

Ларк осекается, но видно, что она разочарована. Неужели я была для нее лишь каким-то экзотическим существом, второрожденной с необычными глазами? А что? Это сейчас она перебралась во внутренние круги, а раньше жила среди бедняков, Бестий, чудаков… И я была для нее тоже такой вот чудачкой, рядом с которой чувствуешь себя особенной.

А сейчас, когда могу сойти за перворожденную, я сделалась похожей на всех остальных?

Кажется, Ларк читает мои мысли.

– Одним только могу тебя приободрить. Глаза у тебя немного утратили прежний цвет, стало быть, надо добавить его в каком-нибудь другом месте!

Она усаживает меня на кровать и достает что-то из туалетного столика.

– Раньше я все время меняла цвет волос. Теперь вот более или менее остановилась на этом. – Она накручивает на палец локон своих сиреневых волос. – Но иногда все же добавляю что-нибудь новенькое. – Она пересаживает меня на пол, а сама устраивается на кровати, обхватив с обеих сторон коленями мои плечи, чтобы легче было управляться с волосами. – Ну что, сама выберешь или мне доверишься?

Я застываю на месте. Не надо задавать таких вопросов, про себя умоляю я ее. Но стоит ее ладоням прикоснуться к моим волосам, как я мягко откидываюсь ей на грудь. Она принимает это за знак согласия. – Так. Думаю, попробуем ультрамарин и добавим немного бирюзы и жадеита. Ничего вызывающего, и только – ближе к корням волос. А в основном пусть остается твой естественный темный цвет. – Она проводит чем-то по прядям моих волос, расчесывает их пальцами. Хочется, чтобы это длилось и длилось, чтобы голова моя вечно покоилась на ее коленях. Но всему приходит конец.

– Ну вот! – восклицает она и вскакивает, чтобы принести мне ручное зеркальце. Поначалу никакой разницы я не улавливаю.

– Потряси головой, – велит она. Я повинуюсь и вдруг вижу, как в волосах появляются яркие прожилки.

– Здорово, – искренне восхищаюсь я. Но взглядом снова и снова возвращаюсь к своим новым тусклым, бесцветным, безжизненным глазам. Утраченного волосы не компенсируют. Однако Ларк я этого говорить не хочу, ведь она так старалась.

Впрочем, она тоже, должно быть, разглядывает в зеркальном отражении мои глаза, иначе откуда бы этот вопрос:

– Как ты их заполучила?

– Я… Знаешь, лучше, наверное, особо не распространяться. Чем больше будешь знать, тем опаснее станешь в глазах этих людей из Подполья.

– А что, они убьют меня, если узнают, что мы встречаемся?

– Нет. Лэчлэн не даст.

– Лэчлэн. – Она произносит это имя, словно что-то горькое на язык попало. – Откуда он вообще взялся? Ты его хорошо знаешь?

– Он спас мне жизнь.

– Но ведь меня ты знаешь лучше, чем его, верно? – Сейчас она говорит, как маленькая девочка, голосок тонкий, слабый, не похожий на ее обычный звонкий, уверенный голос. – Ты ему доверяешь?

Мне не нравятся эти расспросы.

– Это не из-за него в Центре узнали про мою мать, – выпаливаю я, не успев прикусить язык. – Он все сделал для того, чтобы уберечь меня от беды. Ты то же самое можешь про себя сказать?

– Как ты смеешь! – вспыхивает она, делая шаг назад. – Я приглашаю тебя к себе в дом. Я подвергаю отца – всю семью – страшному риску, сама рискую, помогая тебе! Да, я напрасно доверилась другим людям, и слов нет, чтобы выразить, как сожалею об этом. Но хотела я только добра. Больше никогда и никому верить не буду. Кроме тебя.

Тон ее постепенно смягчается, злость проходит.

Она подается ко мне, но на сей раз отступаю я. Опасно доверять кому бы то ни было.

– Лэчлэну тоже можешь верить, – говорю я.

– Да ну? Скажи в таком случае, что тебе пришлось сделать, чтобы заполучить эти линзы?

– Ничего! О чем ты?

– Я видела тебя из окна. Он смотрел на тебя так, будто ты – его собственность. А ты выглядела так, будто ничего не имеешь против. Это не та Рауэн, которую я знала.

– Так вот, оказывается, в чем дело! Все это из-за нас с Лэчлэном?

Мне не хочется ссориться. Я устала, я бесконечно устала, настолько, что даже понять не могу толком, чего она злится. Если уж кому злиться, так это мне. Но вот она я, здесь, потому что Ларк нужна мне, чтобы помочь Лэчлэну и мне спасти Эша.

– Да, я не та Рауэн, которую ты знала. Я вообще больше не Рауэн. Я – Ярроу. И я хочу спать.

Не успевает она и слова сказать, как я отбрасываю плотные, сливового цвета простыни, которыми покрыта ее кровать, ныряю под них, решительно закрываюсь с головы до ног и поворачиваюсь к стене.

– Встретимся с Лэчлэном, как стемнеет, – говорю я напоследок. – Готовься, будем выполнять твой план.

– Рауэн, я давно уже хочу сказать тебе кое-что. Все удобный случай не подворачивается.

О чем это она? Извиниться хочет? Поделиться чувствами? В любом случае сейчас я ничего слышать не хочу.

Я прикидываюсь спящей. Что она там делает, как переходит с места на место, я не слышу, и в конце концов действительно засыпаю. Точно засыпаю, потому что в какой-то момент меня будит шорох – кто-то ныряет под простыню и ложится рядом со мной. Она не обнимает меня, даже не прикасается. Но она здесь, кровать полна теплом ее тела.

А в живот мне упирается дуло пистолета, холодного, как смерть.

24

Я сплю весь день, а вечером веду Ларк туда, где мы условились встретиться с Лэчлэном, – обыкновенное местечко, где торгуют едой навынос и движение достаточно плотное, чтобы на нас никто не обращал внимания. Но когда мы появляемся, Лэчлэна там нет.

Время от времени я с завистью поглядываю на кафетерий, откуда доносятся божественные запахи кебаба с солью и синтетическим жиром, которого я уже сколько времени не пробовала. Меня не оставляет неприятное чувство, что даже здесь мы можем в любой момент броситься в глаза, – слишком долго стоим, ничего не покупая. Ясно, что нетерпеливо ждем кого-то.

– Мне кажется, ты говорила, что ему можно доверять, – взрывается Ларк.

– Говорила, – подтверждаю я. – Может… – Но перечень этих «может быть» слишком пространен и по большей части слишком грозен, чтобы его оглашать. Может, его схватили. Может, Флинт выступил против него.

Может, теперь, узнав, что Флейм способна делать линзы, которые не отличишь от настоящих глаз, он решил, что не стоит рисковать жизнью ради спасения Эша. Может, он надеется убедить ее помочь второрожденным. Да мало ли что может быть.

– Все, больше ждать нельзя, – говорю я наконец, с большой неохотой ухожу с места несостоявшегося свидания и направляюсь к себе домой.

Я знаю, что сердце всего лишь перегоняет кровь, – инструмент, не более того. Это не хранилище чувств, не вместилище любви, надежды и счастья. И тем не менее, стоя у окружающей двор стены, в укромном месте, где никто меня не увидит, глядя на стены дома, укрывавшие меня всю жизнь, на стены, укрывавшие все, что я знала и любила, клянусь, именно сердце у меня и болит. Грудь разрывается от боли, почти физической.

Дом.

На самом-то деле без мамы и Эша это не более чем пустая скорлупа. И все же это моя скорлупа.

– Дай мне минут десять, – поворачиваюсь я к Ларк. – От силы пятнадцать. Если повезет, его не окажется дома. Раньше он всегда работал допоздна, но как сейчас – не знаю. Я впущу тебя через входную дверь.

– А что, если окажется? – спрашивает Ларк.

– Тогда не знаю.

– А я знаю, – говорит Ларк, и я поражаюсь звучащей в ее голосе ярости. – Его следует наказать за то, что он сотворил с Эшем… и с тобой.

Отец, ненавидящий меня, выдавший Центру собственного сына, заслуживает наказания. Если бы Лэчлэн, такой решительный и отважный, исполненный такой неукротимой силы, которая угадывается за его непринужденными с виду манерами, если бы он был здесь, то с готовностью вынес бы приговор. Но способна ли на это Ларк? Или я?

Получается, мне даже хотелось, чтобы его не было дома. Не потому, что я не выдержала бы вида того, как Ларк превращает его физиономию в кровавое месиво, но… потому, что как раз выдержала бы. И даже получила бы удовольствие. Это пугает меня. В кого я превращаюсь?

– Ладно, дома он или нет, войти я могу так, что никто не услышит. Я всю жизнь это проделывала. Потом я открою тебе дверь, и мы отыщем его пропуск. С ним мы сможем беспрепятственно передвигаться повсюду внутри Центра.

Когда я цепляюсь пальцами за первый же выступ, в груди вновь вспыхивает сильная боль, но я делаю глубокий вдох – превращающийся во вздох, – и начинаю подъем. Я чувствую на себе взгляд Ларк, но не решаюсь посмотреть вниз. Я едва держусь, чтобы не сорваться. В буквальном смысле.

Внешняя сторона стены со всеми ее шероховатостями не так плотно укоренена в моей памяти, в кончиках пальцев, как внутренняя. И все же это тоже часть моей жизни, с нею связаны лучшие ее моменты, она отдает горькой сладостью моих тайных ночных свиданий с Ларк. Особенно если иметь в виду последствия нашего знакомства. Каждое прикосновение к каждому новому выступу в стене словно порождает новую вспышку памяти. Ларк, показывающая мне с крыши своего старого дома звездное небо. Поцелуй Ларк.

Быть может, это наше последнее свидание. В новом обличье я буду полностью поглощена своим делом. Наверное, оно и к лучшему. Я не могу смотреть на нее, не думая о том, что ее безрассудная доверчивость стоила жизни моей матери, а в конечном итоге и смертного приговора Эшу. Да, она этого не хотела, это рвет ей душу почти так же сильно, как и мне. И все же лучше, чтобы наши дороги разошлись.

По крайней мере, у меня останется Лэчлэн, он поможет мне справиться со своей миссией.

Не плачь, твердо говорю я себе. Все слезы уже выплаканы. Настало время силы.

Мои ноги касаются мшистой поверхности двора, и я мгновенно вновь ощущаю себя в клетке. Допустим, я никогда не выбиралась из этой семейной тюрьмы. Что изменилось бы? Нашла ли я путь к счастью? Я с трудом шагаю по весеннему мху, за которым мама ухаживала с такой любовью. Ни одна соленая слезинка не выкатывается у меня из глаз. Да, конечно, тяжесть в них ощущается, и влажность тоже, но это просто последствия операции.

Я вхожу в дом. Ничего тут не изменилось, словно я никуда и не уходила отсюда. Я вроде как смутно ожидала, что тут врéзали новые замки, целый полк зеленорубашечников внутри разместили. По меньшей мере, следы обыска увидеть предполагала. Разбитые безделушки, перевернутые стулья. Немытую посуду, брошенную на кухне в момент то ли отчаяния, то ли просто отключки. Слой пыли.

Но все на месте. Как если бы здесь по-прежнему была мама, столь замечательно повелевавшая нашей семьей.

Я брожу по тихому дому, прикасаюсь к вещам, вдыхаю запах дивана с маминой стороны, там, где покоился конский хвост ее волос, когда она устало садилась отдохнуть после долгого рабочего дня. И вслушиваюсь – дома ли отец? Но все тихо.

Я осторожно подхожу к родительской спальне. Вот тут, наконец, различимы некие признаки беспорядка. Разбросано постельное белье. Он что, преследуемый чувством вины, забыл застелить кровать? Или просто не знает, как это делается, ведь обычно этим мама занималась? Или не может спать в супружеской постели после ее смерти? Не знаю, но, по крайней мере, в доме хоть что-то изменилось.

Не будь он сделан из камня, право, я с наслаждением сожгла бы его до основания.

Спальня пуста, остальные комнаты тоже. Отца дома нет. Может, на работе, может, строит планы, как еще с кем-нибудь расправиться. А может, если только хоть капелька совести осталась, пьет и собирается с силами, чтобы прыгнуть с крыши самого высокого здания в Эдеме? На душе становится горько, жжет ненависть, и бороться с ней я не в силах.

Я впускаю в дом Ларк.

– Мы одни, – говорю я и веду ее в отцовский кабинет. Мы ищем его пропуск. Остается надеяться лишь, что он не на работе допоздна засиделся, а пребывает где-нибудь еще. Потому что если на работе, то пропуск при нем. И тогда совершенно непонятно, что делать. А ведь могут понадобиться и еще какие-нибудь коды, без которых в Центр не проникнешь. Лэчлэну все это должно быть известно досконально, а вот в себе я совершенно не уверена. Где же Лэчлэн?

Я начинаю копаться в отцовских бумагах.

– Что, никак не найдешь? – спрашивает Ларк, беспокойно глядя в сторону входной двери, прислушиваясь, не приближается ли кто к дому. Я уже и сама близка к панике. А что, если пропуск действительно при нем? Придется дожидаться отца и отнимать нужное силой?

Наконец все же нахожу. Пропуск валяется среди других бумаг в ящике так, словно отец в спешке пытался от него избавиться.

– Есть! – победно кричу я, поднимая находку над головой. – Думаю, больше нам ничего не нужно. Похоже, отец не особо заботится о мерах безопасности.

– Тогда пошли, – нетерпеливо говорит она. – Он может каждую минуту вернуться.

– Погоди, посмотрю все же, вдруг еще что-нибудь полезное найду. Почем знать, что нам может понадобиться, когда в Центре окажемся. – А еще, думаю, вдруг наткнусь на что-нибудь, бросающее на него тень, то, что можно при случае использовать против отца как инструмент давления. Или что-то полезное для Подполья. Я быстро просматриваю каждый лист, каждый клочок бумаги.

– Ну же, живее! – нервно говорит Ларк, переминаясь с ноги на ногу.

Поздно. Я слышу, как поворачивается дверная ручка. Неверной походкой отец тяжело шагает по коридору.

Я сую руку под блузу и нащупываю на поясе пистолет.

– Нет, – говорю я мягко-мягко, напоминая себе, что я хорошая девочка, хороший человек. По крайней мере, лучше отца. Если он не войдет в кабинет, отправится прямо в спальню, можно будет выйти из дома незаметно.

Слышится его голос. Он что, не один пришел? Я подхожу ближе к закрытой (но неплотно) двери и вслушиваюсь.

– Я не виноват. – Голос звучит жалко, умоляюще. Никогда не слышала, чтобы он так говорил. – Так не должно было случиться.

Я выжидаю, но никто не откликается. Он один, сам с собою разговаривает.

– Сюда, живо, – бросаю я и тяну на себя закрепленную на хорошо смазанных пневматических петлях дверь, замаскированную под книжный шкаф. Ларк ступает в скрывающуюся за ним нишу, и я закрываю дверь. Но не до конца, потому что иначе открыть ее можно будет только снаружи. А мне не хочется, чтобы Ларк оказалась в ловушке, если что-то пойдет не так. Выхожу на цыпочках. Знаю, что веду себя глупо, но чувствую, что должна увидеть отца. Правда, не знаю, хочет ли он со мной увидеться.

– Я должен был стать хорошим примером, человеком, который создал Эдем в собственной семье. Неподкупным, ничем не запятнанным вожаком. – Я слышу глухой звук: удар, еще один. Осторожно выходя из-за угла и заглядывая в кухню, вижу, как он колотит себя обеими руками по голове.

– О, Эш, что же я наделал? Но ведь эти люди мне обещали!

Он изо всех сил бьется головой о кухонную стойку, а когда с трудом распрямляется, на лбу у него проступает глубокая рана.

Что ж, думаю, к крови я начинаю привыкать.

Но с другой стороны, мне его жалко. Как бы там ни было, он любил маму. И Эша тоже, мысленно добавляю я.

Я захожу в кухню.

– И что же такое они тебе обещали?

Он круто разворачивается, и в ноздри мне бьет сильный запах алкоголя. На мгновение кажется, что он вне себя от радости. Он подается ко мне, раскидывает руки. Я тут же застываю на месте, а он, похоже, вспоминает, как относился ко мне всю жизнь. Резко останавливается.

– Выходит, ты жива.

– Ты тоже, – бросаю я в ответ; голос мой низок и ровен. Это особо следует отметить, имея в виду, что творится у меня внутри. – Хотя так не должно быть. Ты пожертвовал Эшем ради спасения собственной жизни.

– Н-нет, – запинается он, покачиваясь на месте. – Не так это было. Центру нужна стабильность, иначе круги утратят опору. Так мне сказали. И еще сказали, что нужен пример. Хороший пример. Я думал, они имеют в виду меня.

Он говорит и говорит, запинаясь, временами глотая слова. Оказывается, канцлер сказал ему, что если сейчас исключить его из числа претендентов на пост вице-канцлера, это будет означать катастрофу. Всем известно, что назначение практически состоялось, и если сейчас от него отказаться, если он окажется замешанным в диком скандале, Центр в глазах людей обнаружит свою слабость. Потому было решено сделать из отца героя Эдема, беззаветного лидера, готового пожертвовать собственной любимой семьей во имя правого дела, закона и сохранения нашего драгоценного заповедника.

– Твою маму представили какой-то активисткой. – Он с презрением выплюнул это слово. – Что ты наша дочь, не знает никто. В Центре считают, что твоя мать была просто одним из членов подпольной организации помощи второрожденным. Твоя мама и Эш. Уверяют всех, что это я ее разоблачил. Они… – Обессиленный, он падает на колени. Хочет прощения у меня попросить? – …называют меня героем, – с трудом, сквозь слезы выговаривает он. – Подлинным героем Эдема. Вторым Аль-Базом.

Какая ирония, какая точная перекличка – отца уподобляют этому монстру.

– А что с Эшем? – холодно спрашиваю я.

– Мне сказали, что нужен пример. О, Земля благословенная, да я вообще никаких вопросов не задавал! Просто подписал бумагу, которую положили передо мной. Мне было так страшно. Меня могли казнить за то, что все это время мы скрывали тебя.

– А теперь вместо тебя казнят твоего сына, а ты займешь вторую по важности должность в Эдеме. Всегда о себе думаешь, не так ли? – Рука автоматически, словно сама по себе тянется к поясу, пальцы скользят по подолу рубашки. Я ощущаю под одеждой холодную тяжесть оружия. Отец его не видит. Пока не видит.

– Так не должно было быть! – стонет он, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед. – Его должны были подержать в тюрьме, пока все не рассосется, и освободить где-нибудь подальше от Центра.

– Ах, значит, ты хотел сломать ему жизнь, отправить куда-нибудь во внешние круги, где люди голодают? Конечно, лучше, чем казнь, но ненамного. – Я медленно качаю головой. – Ты всегда был ужасным отцом. Даже для того, которого любил. Ты нанес ему рану, когда он был еще во чреве матери, а теперь заканчиваешь начатое, добиваешь.

Он смотрит на меня потрясенно.

– Ты знала?

– Недавно узнала. Мама успела сказать перед тем, как зеленорубашечники ее застрелили. – Голос мой звучит ровно и холодно. Вроде как это уже и не мой голос. Отец вздрагивает, съеживается, словно сморщивается даже изнутри.

– Что мне делать? – Он беспомощно вздымает руки. В них нет никакой силы. И делать ему нечего, кроме как…

Я вытаскиваю из-под пояса пистолет и целюсь ему в голову.

Жду, что он закричит, разрыдается, будет умолять, на коленях ползать. Но он просто поднимает на меня взгляд, не говоря ни слова.

Взмолись он, я бы его пристрелила. Но поднять руку на этого сломленного человека, смиренно ожидающего конца…

Взгляд мой так безраздельно прикован к отцу, что Ларк, внезапно возникшая за его спиной, кажется мне просто тенью. В руках у нее тяжелая лампа, та, что маме никогда не нравилась, но мы ее не выбрасывали, потому что она досталась нам от ее матери.

Захрипев от напряжения, Ларк сильно бьет отца в висок. Он без сознания валится на кафельный пол.

– Почему ты не дала мне застрелить его? – спрашиваю я. Ларк пока не догадывается, что я уже взяла себя в руки.

– Нынче вечером тебе нужна ясная голова, – говорит она, весело подмигивая, что заставляет меня вспомнить Лэчлэна. – Неужели ты думаешь, что сохранишь ее, если прикончишь собственного отца?

Она права, конечно. Она понимает меня.

– Пошли, – говорю я и веду ее к выходу.

Снаружи, в тени искусственных пальм, высаженных неподалеку от входной двери, стоит Лэчлэн.

– Ты где был? – неприветливо бросаю я, заглушая его вопрос:

– Ты почему меня не дождалась?

Тут мы оба замечаем, что я все еще сжимаю в руке пистолет. Мне приходит в голову, что я даже не знаю, заряжен он или дан мне просто так, кого-нибудь попугать. Стиснув зубы, засовываю его обратно за пояс.

– Можно хоть узнать, что здесь произошло? – спрашивает Лэчлэн.

Я отрицательно качаю головой.

– А можно хоть узнать, почему ты не появился в назначенном месте? – спрашиваю я в свою очередь.

– Вряд ли. – Он криво усмехается. – Так, повоевать немного пришлось.

– Мне тоже, – сдержанно говорю я.

Он провожает глазами пистолет.

– Других преступлений не было?

– Нет, – говорю я и, запнувшись на секунду, добавляю: – Даже убить этого человека значило бы совершить преступление.

– Не ожесточайся, Рауэн, – шепчет он, мягко касаясь моей ладони кончиками пальцев. – Если мир требует жестокости… обратись ко мне. Я – человек конченый.

25

– Нет, – говорю я, увидев, какой маршрут выбрала Ларк, чтобы проникнуть в Центр. Чувствую, как внутри у меня все переворачивается. – Ни за что. Даже ради Эша я не пойду на это.

– Не верю, – говорит Ларк.

– Голове моей и сердцу можешь не верить, а носу и кишкам – вполне. – Я сжимаю губы (жаль, что то же самое, не слишком привлекая к себе внимание, нельзя сделать с носом) и стоически вглядываюсь в гигантский подземный резервуар, всасывающий в себя, кажется, все отходы Эдема.

Мы находимся под землей, добравшись сюда по трубам, по которым текут сточные воды Эдема. Сначала это были серые, по определению Ларк, воды – те, что используются для душа, мытья посуды, чистки зубов. Особо чистыми их не назовешь, но и отвращения они не вызывают. Но потом начинается все то, что попадает сюда из туалетов в домах внутреннего круга.

– Что ж, такова жизнь, – философски замечает Ларк. – Особенно когда живешь кучно. Богачи, бедняки – вонь от испражнений у всех одинакова.

Лэчлэн в преддверии перехода на эту территорию выглядит так же спокойно, как стараюсь выглядеть и я, но сразу же, в своем обычном ироническом стиле, высказывает собственные соображения:

– Если все пойдет хорошо, можно надеяться, что за все время пребывания здесь мы вообще ни с кем не столкнемся. Но мой опыт подсказывает, что так получается редко. То есть обычно ситуация складывается не так, как хотелось бы. И в таком случае есть другая надежда: имея на руках пропуск отца Рауэн, мы можем – если не вглядываться слишком пристально – сойти за сотрудников Центра либо курьеров. – Он втягивает ноздрями воздух. – Но неужели ты хоть на минуту думаешь, что кто-то поверит нашей легенде, если в самом важном, самом охраняемом месте Эдема от нас будет нести нечистотами и все мы будем вымазаны в дерьме?

Ларк бросает на него презрительный взгляд.

– Смотрю, ты не слишком высокого мнения о моих организационных способностях? Ну да, конечно, мы, Крайние – всего лишь жалкие мягкотелые дилетанты. – Она нажимает какую-то невидимую кнопку в стене, и перед нами распахивается дверь. За ней обнаруживаются полные комплекты защитной одежды и одноразовые маски, прикрывающие все лицо.

Я смотрю на все это обмундирование с недоверием. Водонепроницаемым оно не кажется.

– Не волнуйся, костюмы сами подгоняются по размеру, а как наденешь их, автоматически включается биопредохранитель. Имеется еще и встроенный очиститель воздуха, рассчитанный как минимум на час работы. Так что обеспечена полная защита. По крайней мере, защита от того, что здесь плавает. А когда выберешься на ту сторону, можно все это скинуть и куда-нибудь выбросить.

– А если придется выбираться обратно этим же путем, не через главный вход? – спрашивает Лэчлэн.

– Там есть все то же самое. Такие костюмы везде имеются. Всякий раз, когда что-нибудь идет не так, засор случается или что еще, кому-то приходится лезть в эту жижу. В общем-то, система надежная, работает исправно. Просто человеческое достоинство в расчет не принимает. Раньше, до повышения, мой отец здесь работал. А потом решил: пусть кто-нибудь другой попробует.

– И мы что, окажемся прямо под Центром?

– Прямо внутри Центра, – поправляет его Ларк. – Там есть входной люк. Как-то отец устроил мне целую экскурсию по Эдему. Так что теперь я куда хочешь могу пройти, и никто не заметит – разве что запачкаться немного придется. Но большинство тоннелей не так уж и отвратительны.

– Жаль, что я только сейчас про все это узнаю`, – говорит Лэчлэн. – У нас есть своя система, проходы, оставшиеся с тех времен, когда Подполье было только-только сформировано, но о водоканале и коллекторах мы ничего не знали. Когда покончим со всем этим, покажешь нам карты?

– Конечно. Если уцелеем.

Я стараюсь делать вид, что не услышала ее последнего замечания, и говорю:

– Ты не идешь с нами.

– Но…

– Нет, – обрываем мы ее с Лэчлэном в один голос. – Ты свое дело сделала, – повторяю я. – И без того ради нас слишком многим рискнула.

– Нет, не слишком. Слишком много никогда не бывает. – Ларк пристально смотрит на меня. – Эш – мой друг. – Она поворачивается к Лэчлэну. – И Рауэн тоже. Нет, она больше, чем друг.

При этих словах Лэчлэн вскидывает брови, но на меня, к счастью, не смотрит. Мало мне всего остального, так я еще и заливаюсь краской во все лицо.

– У Рауэн пойти есть право, – говорит Лэчлэн. – Эш ее брат. А ты… ты просто посторонняя, можешь нас ненароком выдать, что-нибудь не так сделать, и сама пострадаешь… В общем, нечего тебе там делать. – Он замолкает, давая ей возможность осознать сказанное. В его глазах она – расходный материал. Если у него появилась возможность выручить кого-то, то это буду я, а не она. А она пусть сама о себе позаботится.

Ларк вздыхает, но видит, что возразить нечего. Она молча помогает нам надеть биокостюмы.

Я с отвращением смотрю на вонючую жижу.

– Ты уверена, что здесь можно плыть?

– Так мерзко – только на поверхности, – ухмыляется она, – ну, не больше, чем на четыре фута в глубину. А дальше – плыви себе, ничто не мешает.

Мне вдруг приходит в голову, что существует еще одно препятствие, о котором я раньше не задумывалась. Прежде я погружалась только в ванну – вот и все мое знакомство с водой.

– Я не умею плавать.

– А тебе, к счастью, и не нужно, – отзывается Лэчлэн. – То есть не нужно по-настоящему. Если не считать, конечно, что время от времени придется поднимать голову над поверхностью, чтобы набрать в легкие воздуха. От тебя только одно требуется – не паниковать. Но ведь на это-то ты способна?

Я вспоминаю, как в свое время на меня, забивая ноздри, рот, проникая в легкие, обрушился нанопесок. Что, плавание – нечто в том же роде? Плавание, может, и нет, однако, если тонешь, то – да.

Но, конечно же, я энергично киваю. Надеюсь, я не подведу Лэчлэна. Надеюсь, оба мы не подведем Эша.

– Если… если у меня ничего не получится, ты попробуешь и один справиться, не бросишь Эша? – Я прикусываю губу изо всех сил. Если меня – с моими линзами-имплантами, с моим особым тайным предназначением, не будет – какое ему дело до Эша?

Но я снова его недооцениваю. А впрочем, что я знаю о людях?

– Я не позволю, чтобы у тебя ничего не получилось, – говорит он, непринужденно подмигивая мне. – Ну а уж если что, брата твоего я вытащу… или погибну, спасая.

Он нарочно придает своим словам насмешливо-мелодраматическую интонацию, но я-то понимаю, что говорит он всерьез.

Ларк помогает нам облачиться в костюмы, и, еще не успев ступить в нечистоты, я чувствую, что задыхаюсь. Костюм сделан из какой-то биопленки, части которой бесшовно соединяются в местах схождения закодированных краев. Ощущение такое, будто тебя помещают в камеру смертника. Когда же за костюмом следует маска, я вообще едва не впадаю в панику. В тот момент, как я начинаю отчаянно хватать ртом воздух и стекла затуманиваются так, что вообще ничего не видно, Лэчлэн и Ларк одновременно хватают меня за руки, одна за одну, другой за другую, словно соревнуются, кто первый придет на выручку. Это соревнование хотя бы немного отвлекает, заставляя перестать думать о том, что еще мгновение – и этот костюм просто прикончит меня. Я прикрываю вентиль подачи воздуха, и это помогает: оказывается, внутри этой пластиковой тюрьмы кое-как дышать все-таки можно.

– Готова? – спрашивает Лэчлэн.

– Нет, – отвечаю, – совершенно не готова.

Думая, что я шучу, он смеется и ныряет головой прямо в вонючее болото, уверенный, что я последую за ним. А как иначе, думаю, когда все считают тебя такой отважной? Вот так храбрецы и действуют? Совершат один отважный поступок, а потом оказываются вынуждены всегда так поступать, чтобы не подмочить репутацию? В таком случае куда проще слыть трусом. Но труднее оставаться верной самой себе.

Оставшись одна, я поворачиваюсь к Ларк. Что-то не дает мне покоя.

– Ты вроде говорила, что должна сказать мне что-то. О чем речь? – Мой голос с трудом пробивается сквозь биомаску.

На лбу у нее, между золотистыми бровями, появляются и тут же разглаживаются две морщинки.

– Я… неважно. Ничего срочного. – Она ослепительно улыбается мне и похлопывает по плечу. – После скажу. Обещаю. Не тревожься. Я тоже буду за тобой присматривать.

– Это как следует понимать?

Какое-то мгновение она колеблется, сдерживает улыбку.

– Ну, как? Буду ждать тебя здесь, разумеется, помогу, если придется уходить этим путем. – Она прикасается к моему лицу, но из-за маски прикосновения не чувствуется.

Лэчлэн энергично машет мне рукой.

Я неловко погружаюсь следом за ним в ужасное месиво.

Устрашающая тьма тянет меня вниз, обволакивает липкими нечистотами, и хоть кожи моей они не касаются, и я знаю, что коснуться не могут, все равно остается ощущение облепившей тебя отравы.

А потом… потом – удивительная легкость. Чистая, омытая, я попадаю в кристально невесомый мир. Резервуар для водосброса огромен, но свет от настенных фонарей устремлен внутрь, и он создает иллюзию звездного неба. Этот заплыв, это чистое, ласкающее прохладой парение прогоняет, кажется, все тревоги. Хорошо бы можно было сбросить этот костюм-панцирь и ощутить воду кожей.

Я пытаюсь шевелить руками и ногами, но начинаю понимать, что мир этот – чужой. Выживаю я здесь, внизу, только благодаря технике. Что такое плавание, абстрактно я, конечно, понимаю. И ролики, изображающие плавающих людей, видела. Я определенным образом отталкиваюсь от воды ногами. Теоретически все это представляется разумным.

Первый гребок приводит к тому, что я начинаю кружиться на месте. Я лягаюсь, кувыркаюсь, стараюсь придать себе горизонтальное положение. В этом мне помогает Лэчлэн, он хватает меня и одной рукой надавливает на поясницу, другую просовывает под мышку. Я задерживаю дыхание, и меня тянет наверх. Лэчлэн не дает мне подняться, показывает правильные движения руками и ногами. Я стараюсь следовать его указаниям, но получается у меня нечто вроде комического подражания кролю, нечто, напоминающее подъем по странной, податливой, как резина, стене. И все же продвигаться вперед – пусть кое-как – удается, и мы приближаемся ко входу в какой-то тоннель.

Оказавшись внутри, я жмусь к стенам, отталкиваюсь от них. Это похоже на анимационное изображение неуклюжего галопа с отталкиванием всеми четырьмя конечностями, и, если забыть о цели нашего путешествия, то все это, наверное, выглядело бы весьма забавно.

При дыхании от очистителя воздуха, встроенного в маску, исходит легкий гул. Мы находимся под водой уже довольно долго. А что, если снаряжение выйдет из строя? Даже если представить себе, что я научусь плавать и сумею не втягивать воду носом, все равно свежему воздуху проникнуть сюда неоткуда.

Но вот в конце тоннеля начинает брезжить свет, и вскоре нас выносит наверх.

Вода здесь бежит мощным потоком, собираясь из всех источников в Центре, устремляясь вниз и вливаясь в центральную городскую систему. К счастью, для экскрементов выделен специальный отвод, отходящий от того места, через которое мы попали сюда. Ларк предупреждала, что снаружи течение будет таким сильным, что против него не проплыть. Но ночью, когда Центр обслуживают роботы, сливами почти никто не пользуется, и плыть, оказывается, все-таки можно.

Это хорошо – меньше вероятность с кем-нибудь столкнуться.

Тоннель сужается, распадается на рукава, но мы, как было велено, держимся главного направления и в какой-то момент попадаем в помещение, имеющее форму луковицы, с множеством тянущихся сюда труб. В центре – люк.

Внизу мы находимся уже слишком долго. Дышать приходится спертым воздухом, и я впадаю в странное гипнотическое состояние, при котором все вокруг словно пульсирует – то расширяется, то сокращается. Перед глазами пляшут огоньки. Где-то рядом течет вода, но это не та, другая вода. Ничего не понятно. Есть вода мутноватая, та, по которой я плыву (если те странные телодвижения, которые я проделываю, можно назвать плаванием), а параллельно ей – нет, над ней – другая вода, почище, попрозрачнее, и течет она иначе, кругами.

Все вокруг начинает расплываться, и теперь я вижу только эту, другую, воду. Свет отражается от нее под углом, и тени каких-то предметов словно разрезают поверхность воды. Предметы эти размером с мою ладонь, бесцветные, лишенные сколько-нибудь законченной формы, но тени их движутся настолько согласованно, что, скорее всего, управляет ими какая-то одна механическая сила. Я щурюсь в растерянности, стараясь яснее разглядеть происходящее. Где я? В своем ли уме?

Я тяну Лэчлэна за руку, отвлекая его от попыток открыть люк. Указываю на загадочные предметы, но он меня явно не понимает. Думает, я имею в виду люк, и поднимает палец: сейчас, мол, потерпи еще минуту. Он не видит того, что вижу я.

В конце концов он откидывает крышку люка, сверху внезапно обрушивается сноп света, и теперь все становится ясно. Предметы – это рыбы, они движутся единым косяком, и расцветка у них такая же причудливая, как на платьях у дам внутреннего круга, собравшихся на вечерний раут. Я вижу рыб всего лишь мгновение, они тут же исчезают, и остается один лишь стоящий у открытого люка Лэчлэн.

Да что это со мной происходит?

Ничего, на свежем воздухе все пройдет. Жду – не дождусь, когда можно будет выбросить этот чертов очиститель воздуха. Пока же приходится бороться за каждый вдох, и тяжесть в легких все нарастает и нарастает.

Но не успеваю я поднять голову над поверхностью, как Лэчлэн тянет меня назад и с трудом, преодолевая сопротивление воды, возвращает крышку люка на место. Он делает какие-то движения руками, и далеко не сразу моя голова, которая и без того идет кругом, улавливает их смысл: он показывает мне, что наверху кто-то есть. Выходить пока нельзя.

Но надо! С моим очистителем воздуха что-то не так. Я задыхаюсь. Сколько мы здесь – час? В голове все мешается. Я не отдаю себе отчета в происходящем. Знаю только одно: мне отчаянно не хватает воздуха, а эта штуковина перекрывает ему доступ. Я вцепляюсь в нее, сначала изо всех сил просто отчаянно тяну от себя, потом стараюсь просунуть пальцы между прилегающими один к другому слоями. Что-то мне смутно подсказывает, что этого делать ни в коем случае нельзя, но остановиться я не могу.

Лэчлэн старается вмешаться, но я отбиваюсь от него с такой яростью, будто он хочет утопить меня. Ощущение, по крайней мере, именно такое. Часть меркнущего сознания позволяет увидеть его безумные глаза, скрытые за такой же маской, как у меня, но вообще все, что не дает сорвать с лица эту удушающую пленку, воспринимается как враждебная сила.

В конце концов я ее все же срываю… ощущаю напор воды, и это приводит меня в чувство. Единственное, что я могу сообразить, так это то, что не надо стараться набрать в грудь много воздуха. Я открываю глаза и вижу расплывающееся перед ними лицо Лэчлэна в нескольких дюймах от меня. Он что-то делает… срывает маску. Приближается. Прижимается губами к моим губам.

Он делится со мной воздухом. Последними его глотками. Не дает мне отключиться. На какой-то миг мне становится легче, но тут же мелькает смутная мысль, что теперь воздуха уж точно не останется – для меня… или для Лэчлэна.

Я хочу что-то сказать ему. Но изо рта вырываются одни лишь пузыри, слова тонут в воде.

Затем он рывком отодвигает крышку люка и выталкивает меня наверх. Я хватаюсь за обод, поднимаю голову и жадно дышу – первый благословенный вдох острой болью отдается в легких. Затем еще и еще, пока в голове не проясняется, и я вспоминаю про Лэчлэна. Выталкивая меня на поверхность, сам он погрузился еще глубже, чем был. Я собираюсь нырнуть, вытащить его – понимая при этом, что, скорее, только хуже сделаю, – но без очистителя воздуха начинаю тонуть, едва опускаю голову в воду. Не могу!

Я опускаюсь на колени и заглядываю в люк. Чтобы спасти меня, Лэчлэн израсходовал последние запасы воздуха и остаток сил. Я вижу его, но неясно, где-то глубоко под поверхностью воды. Шевелит ли он руками? Старается ли выплыть? Один раз он уже спас меня – когда меня затягивал нанопесок.

– Лэчлэн! – отчаянно кричу я и беспомощно опускаю ладони в воду. Я ничего не могу сделать. Он – лишь смутная тень в глубине, погружающаяся с каждым мигом все глубже.

Вдруг рядом с ним возникает еще одна тень. Она извивается, сливается с ним, с его тенью. Обе начинают увеличиваться в размерах – поднимаются! Внизу есть кто-то еще, и этот кто-то выталкивает Лэчлэна на поверхность.

Когда он приближается, я наклоняюсь и стараюсь за что-нибудь ухватиться – за одежду, за руки, хоть за волосы, нащупываю все, за что можно зацепиться, и тяну его наверх. Его спаситель – оказывается, это спасительница – подталкивает его снизу и сама рывками поднимается наверх, срывая в последний момент маску и стряхивая с себя капли воды.

– Ларк! – выдыхаю я. – Ты ведь должна была оставаться на месте!

Она мягко улыбается.

– Неужели ты думаешь, что я бы тебя одну отпустила на такое дело?

Я смотрю на сидящего подле нас задыхающегося Лэчлэна и собираюсь сказать, что я была не одна. Но молчу. Ларк же добавляет, довольно спокойно:

– Твою мать убили по моей вине. И по моей вине взяли Эша. Это я напрасно доверилась кое-кому. И теперь хочу вернуть твое доверие.

– О Ларк, – выдыхаю я, но закончить не успеваю. Лэчлэну удалось встать на колени. Он смотрит на Ларк со смесью благодарности и враждебности.

– Тебя здесь не должно было быть, – говорит он. Видно, что в роли спасенного ему явно не по себе. Он привык быть бойцом, сильным.

Ларк просто пожимает плечами.

– Но я здесь. И ничего плохого в этом нет.

– Но внутрь ты с нами все равно не пойдешь, – гнет свое Лэчлэн. – У нас свой план.

– А у меня, к счастью, свой, – небрежно бросает она.

Дальняя стена представляет собой несколько рядов шкафчиков для одежды. Ларк извлекает из одного запечатанный пакет, вскрывает его и облачается в голубовато-зеленый халат. Сиреневые волосы она прячет под шапочкой и помахивает пропуском.

– Необходимые инструменты и вообще все, что может понадобиться, я найду в другом ящичке и буду ждать вас в конце коридора, в который выходят камеры с заключенными. Ближе мне не подобраться, но в принципе я готова ко всему.

– Ты не можешь… – начинает Лэчлэн, но я не даю ему договорить. Знаю: на эту тему с ней спорить бессмысленно. Единственное, что можно сделать, – убедиться, что она выбрала правильную позицию. Надежную.

– Нельзя становиться так близко, это слишком большой риск для тебя. Жди нас где-нибудь около вестибюля. Там ты можешь нам понадобиться. – Если все пойдет по плану, мы сможем обойтись и без ее помощи. Я от души надеюсь больше не вовлекать Ларк ни во что. После того как Лэчлэн, Эш и я выберемся отсюда, она последует за нами, избавится от своего маскарада и вернется домой. Я хочу, чтобы ей ничто не угрожало. Вряд ли мне удастся справиться со всем тем, что меня ожидает, если я не буду представлять Ларк в ее спальне, лежащей на своей кровати из красного дерева, в тишине и покое.

Я мечтаю о будущем, стараясь не думать о настоящем. В конце концов, мы только что пробрались внутрь, едва не погибнув при этом.

– Да не волнуйтесь вы, – говорит Ларк. – У меня есть еще пара фокусов в рукаве. Если у вас что-то пойдет не так, наткнетесь на кого-нибудь, например, я знаю, как отвлечь охрану.

Представляю себе, как она начинает кричать или даже брыкаться.

– Не смей привлекать к себе внимание, – настаиваю я.

Ларк еще ниже надвигает шапочку.

– Никто меня даже не заметит, – с полной уверенностью заявляет она. На вид Ларк ничем не отличается от обыкновенного ремонтника, поэтому, вполне возможно, так оно и будет.

Благодаря автоматическому устройству, которое включается сразу, как только снимешь маску, и позволяет защитному костюму максимально плотно облегать тело изнутри, одежда у меня высохла. Волосы тоже – почти. Стоит мне сорвать маску, как капюшон мгновенно облепляет мою шею по нижней границе волос. На мгновение меня охватывает восхищение человеческим разумом, способным на создание таких чудес техники. Как это нам удалось сделаться такими могучими, обрести такую силу разрушения? Такие умные, мы что, не способны были различить грань, за которой одно переходит в другое?

Готовясь к выполнению своей миссии, мы надели серые костюмы, какие обычно носят сотрудники Центра. Зауженные книзу брюки стального цвета со встроченными в них едва заметными полосками цвета ржавого железа, френчи с высоким, облегающим шею воротом, чуть-чуть темнее брюк, а под ними у него – темная рубаха, у меня – радужная с серебристо-перламутровым отливом блуза.

Про себя не скажу, но он выглядит точь-в-точь как молодой сотрудник Центра, каких во множестве видишь в новостных программах. Единственное отличие – шрам на лице. И он может вызвать подозрения. Шрам и неизменно вызывающий взгляд второрожденного. Он прикрывает глаза очками с матовыми линзами, какие, по его словам, обычно носят много мнящие о себе молодые бюрократы-карьеристы.

– Надо бы тебе посерьезнее выглядеть, – наставительно говорю я, на деловой манер собирая в узел волосы на затылке. Макияжа, который навела Ларк, в общем не видно, а с такой прической, полагаю, мне можно дать как минимум на несколько лет больше.

Лэчлэн мгновенно принимает нарочито подобострастное выражение.

– Так лучше?

Я не могу удержаться от легкой усмешки – мой обычный способ самозащиты в отношениях с Лэчлэном в любых самых страшных обстоятельствах. Пусть мы только что чудом избежали смерти, пусть впереди маячит вполне реальная перспектива плена (быть может, более горького, чем смерть) – и все же ему, непонятно каким образом, всегда удается заставить меня улыбаться. Или все люди таковы? Не думаю. Так как же у него получается, что даже в самые суровые минуты он умеет заставить меня радоваться жизни?

Я вижу, что Ларк наблюдает за нашей пантомимой, и, покраснев, опускаю голову. Но тут же сердито вскидываю ее. Что дурного в том, чтобы иметь двух друзей? И почему оба не могут заставлять меня радоваться жизни? Я очень долго была лишена практически всего. И думаю, заслужила право на дружбу как Ларк, так и Лэчлэна без того, чтобы они косились друг на друга всякий раз, как я уделяю слишком, с их точки зрения, много внимания либо одному, либо другому.

Но сейчас не время задумываться об этом. Я одергиваю себя – этому искусству я обучиться успела, – и мы с Лэчлэном первым делом направляемся по широким узким ступеням, ведущим в цокольные служебные помещения. Там Ларк отделяется, чтобы запастись всем, что необходимо для ее миссии прикрытия, после чего идет ожидать нас в главном вестибюле. На прощанье она чмокает меня в щеку. Я вижу, как Лэчлэн старается скрыть недовольство. Далее мы, поднимаясь наверх, минуем помещения с базами данных и наконец достигаем первого этажа, где расположены штабные учреждения охраны Центра.

Досюда мы добрались беспрепятственно. Отцовский пропуск, попискивая, позволяет нам миновать все барьеры, встречные практически не обращают на нас внимания. Судя по всему, внизу большинство людей просто заканчивают работу, занявшую больше времени, чем предполагалось, и им не терпится уйти домой. Это ремонтники, а также низший технический персонал, которому редко приходится сталкиваться с людьми нашего – по виду – ранга: с растущими молодыми бюрократами. Те, от кого можно ждать неприятностей, все время нагружают их разной дополнительной работой, всячески ругают. Вот они и опускают при встрече глаза, делают вид, что нас нет, и надеются, что мы ответим им той же монетой.

Но здесь, на первом этаже, ситуация осложняется. Мы должны сделать так, чтобы наша легенда выглядела безупречной.

26

Мы столько раз повторяли ее, что теперь я точно знаю, как вести себя. Лэчлэн – сама уверенность в успехе – сразу разъяснил мне, что, хоть Центр и считается самым тайным и самым защищенным местом в Эдеме, надежность его зиждется больше на технологиях, чем на живых людях.

– Если твой пропуск считывается – все в порядке, – сказал он. – Здесь верят в Экопан. И если Экопан считает человека своим, никому не придет в голову подвергать это сомнению. Благодаря пропуску твоего отца меня сочтут одним из высших руководителей Центра, который либо просто обходит территорию, либо занят каким-нибудь секретным делом. На этом уровне никого не подвергают двойной проверке, не сканируют. Никто не станет присматриваться и, стало быть, не заметит, что я на тридцать фунтов легче и на тридцать лет моложе обладателя этого пропуска.

У главных входов находилось множество разного рода сканов и иных контрольных устройств – биометрических приборов, детекторов и так далее, но мы-то попали сюда через коллектор, так что всю эту технику благополучно миновали. Стоит человеку оказаться внутри здания – все, он вне подозрений. Считается, что Экопан сделал свою работу. Любой попавший внутрь – лицо привилегированное, элита. Так что, по словам Лэчлэна, даже если лиц наших никто не знает, это не препятствие, мы – свои. Подумают, что мы либо из другой смены, либо новички, либо дети персоны настолько важной, что и спросить никто ни о чем не осмелится. Учащиеся – дети высокопоставленных чиновников – часто проходят здесь практику либо сразу по окончании учебного заведения получают хорошие должности, так что наш юный возраст никого, в общем, не удивит.

– Люди недооценивают силу ожиданий, – шепчет Лэчлэн, когда мы уже почти подходим к тюремному отсеку этажа, где находятся службы безопасности. – Нам нет нужды доказывать, что мы – свои. Это просто наша работа – находиться здесь. – По какой-то непонятной круговой логике наше присутствие само по себе является доказательством нашего на него права.

Мы поднимаемся по спиральной лестнице на второй этаж. Архитектура здесь на удивление красива, линии плавные, как на двустворчатой морской раковине. Вестибюль пронизывают мощные лучи света, все вокруг ярко, светло, там и тут голубые и зеленоватые прожилки, как на море. Прямо рядом со спиральной лестницей со второго этажа на первый низвергаются нереальные в своей прозрачности каскады воды. Три крохотных робота-уборщика снуют вокруг бассейна, стирая капли, попавшие на пол.

Пока все в порядке.

Когда последний завиток спирали приводит нас в охранное отделение Центра, пляжная яркость мигом исчезает. Тут все голо. Я бы даже сказала, песком посыпано, не будь пол вылизан до мертвенной белизны. Весь вид другой. Что у самого помещения, что у людей. Я опускаю взгляд и вижу в вестибюле какого-то неприметного ремонтного рабочего, толкающего перед собой в сторону атриума тележку, до краев набитую инструментами и ведрами. Лишь хрупкое телосложение подсказывает мне, что это Ларк. Хорошо бы она подняла голову, ободряюще улыбнулась мне. Но нет, для этого она слишком благоразумна, да и я быстро отвожу от нее взгляд.

Мы минуем пропускной пункт – Лэчлэн на ходу бросает всего лишь слово, и в ответ ему машут рукой: проходите. С видом строгим и серьезным, мы идем коридорами, схему расположения которых Лэчлэн получил от разведки Подполья и уточнил по чертежам системы водоснабжения, полученным от Ларк.

Мы оказываемся в широком коридоре, упирающемся в какое-то большое помещение. До меня доносятся звуки человеческого страдания, приглушенные, но безошибочные. Чем-то – не могу определить, чем именно – пахнет, запах неуловимый, но острый, от него мурашки по коже бегут. Быть может, это запах страха?

Я останавливаюсь на ходу. Повсюду вокруг – тюремные камеры.

– Не забывай, кто ты есть, – негромко говорит Лэчлэн. Он имеет в виду: не забывай, в каком качестве ты явилась сюда. В качестве студентки, изучающей психологию, которая в сопровождении работника Центра пришла поговорить с отступником Эшем, расспросить, что заставило его предать свою семью, свой род. Полученные от отца сведения, касающиеся деятельности медицинских учреждений Центра, позволят мне ответить хотя бы на основные вопросы, какие мне могут задать.

– Полагаю, даже в этом случае тому моему я, каким оно хочет себя представить, все здесь покажется необычным.

Я видела жестокую сторону Эдема, но не видела, как действуют его учреждения.

Стены и решетки. Пальцы, впивающиеся в иные из них. Чего жаждут эти люди? Помощи? Пищи? Свободы?

В пропагандистских роликах всегда говорится о том, как низок уровень преступности в Эдеме. Кто захочет воровать либо убивать, если воровать – это значит лишать пищи весь род человеческий, а убивать – добивать и без того, по статистике, убывающее население? Наверное, в сравнении с его общей численностью количество узников в тюрьме действительно невелико: я насчитываю примерно сто камер, расположенных по периметру уходящего ввысь обширного помещения прямоугольной формы. И все же для общества, объявляющего себя утопией, их слишком много. Интересно, много ли людей, обычных людей, вообще знает о существовании этого места?

У входа сидят двое дородных охранников. Вопреки моим ожиданиям, оружия при них нет.

– Нам к заключенному номер восемьдесят девять, – отрывисто бросает Лэчлэн, предусмотрительно вертя в пальцах ручку. Другая, такая же, заложена у него за ухом.

– Вас нет в списке, – не поднимаясь с места, говорит один из охранников.

– Запрос должен был поступить, пока мы шли сюда. – Судя по тону, объясняться Лэчлэну невероятно скучно, а для убедительности он еще и зевает во весь рот. – Давно секретаря надо было уволить. – Он пожимает плечами и указывает на меня пальцем через плечо. – Велено опекать эту особу, чтобы боссу потрафить. – Он заговорщически понижает голос. – Его любимица. – Лэчлэн подмигивает, и я делаю вид, что смущена. Учитывая обстоятельства, не такая уж трудная роль.

– Из камеры его выводить надо? – спрашивает охранник.

Лэчлэн поворачивается ко мне. Наступает мой черед.

– Нарушенную психику нельзя сколько-нибудь серьезно изучать через тюремную решетку, – менторским тоном говорю я, вертя в ладони блокнот, вынимая и вновь возвращая на место вставленную в него ручку. – Важно понять, что лежит в основе антиобщественного поведения, дабы подавить его проявления в зародыше. – Хотелось бы верить, что я изъясняюсь как и положено студенту-гуманитарию, озабоченному только одним – понравиться своему научному руководителю. Я долго репетировала эту роль.

Лэчлэн демонстративно закатывает глаза.

– Вылечить, наверное, его хочет.

– Этого уже не вылечишь, – бросаю я, – но возможно, удастся другим помочь, пока не сбились с пути.

Лэчлэн впечатывает кулак в ладонь другой руки.

– Таких только одним способом исправишь, – говорит он. – Кулаком, если захватить болезнь вовремя, и более кардинально, если кулак не сработает.

Видя в молодом чиновнике, роль которого усердно играет Лэчлэн, единомышленника, охранник смеется, кивает напарнику, тот проверяет при помощи какого-то электронного устройства, нет ли у нас при себе оружия. Я предлагала взять его с собой, но Лэчлэн сказал: нет. Ношение оружия в зоне безопасности запрещено, даже охранникам. По словам Лэчлэна, это облегчает нашу задачу. Когда есть оружие, люди умирают… и среди этих людей можем оказаться и мы.

У нас одна забота – вытащить Эша из тюрьмы.

Охранник сопровождает нас до камеры, в которой нет ничего, кроме двух стульев, стола с вделанными в него кольцами-наручниками и окна с матовым стеклом, через которое ничего не видно.

– Ожидайте здесь, – говорит он. – Сейчас приведу заключенного.

– Лэчлэн, – шепчу я, – оттуда, наверное, ведется наблюдение. – Я киваю в сторону окна. – И если он будет прикован к столу…

– Ш-ш-ш, – останавливает он меня. – Если так, то это значит лишь, что действовать надо быстро. – По первоначальному плану, мы должны были делать вид, будто допрашиваем Эша, пока не убедимся, что охранники вернулись на свои места. Я думала, у меня будет какое-то время, чтобы взять себя в руки, сделать несколько глубоких вдохов. К такому я не готова!

Но придется.

– Придется заняться им снаружи, в общем зале, – говорит Лэчлэн, и следом за ним я выхожу из допросной.

– Эй! – доносится из соседней с ней камеры. Лэчлэн качает головой. Не вмешивайся. Сосредоточься на деле, безмолвно взывает он. Но я не могу не посмотреть в ту сторону.

Это незнакомый мне невысокий дородный мужчина. Он одет в серую тюремную робу, на открытых участках кожи – на лице и на руках – видны отметины, похожие на ожоги. Он подкрадывается поближе и говорит самую страшную вещь из того, что можно было сейчас услышать:

– Я знаю, кто ты.

Я в ужасе округляю глаза. Сейчас он говорит негромко, но никто не мешает ему повысить голос, позвать охранника, тогда нам конец.

– Что вам надо? – шиплю я.

– Извини, – едва ли не в голос рыдает он, заставляя меня вздрогнуть. – Я не собираюсь никому ничего говорить, клянусь.

Видно, он действительно меня знает, но я его – нет.

– Кто вы?

Он называет имя, которое мне ничего не говорит:

– Клейтон Хилл. – И добавляет: – Ты очень похожа на свою мать. И на брата. Мне ужасно жаль, что с ней все так вышло. И это я во всем виноват. – По его мясистым щекам текут слезы. – Я даже не очень-то долго и держался. Они… они… – Он поднимает руки, показывая мне ожоги. – А потом сказали, что она мертва. И это было хуже всякой пытки. Она ведь была такая чудесная женщина. Такое большое, доброе сердце.

Неужели это возможно?

– Так вы… вы тот сотрудник Центра, который помогал ей?

Он тянет ко мне руки сквозь ячейки решетки, на сей раз в мольбе.

– Извини меня, пожалуйста. Извини за то, что не хватило сил.

Выходит, это не Ларк. Не ее это вина. Испаряется горечь, которая охватила меня и не отпускала при мысли, будто она, пусть невольно, стала виновницей маминой смерти.

Мне приходится заставить себя отвернуться, потому что охранник уже выводит Эша из камеры. Руки у него связаны за спиной, выглядит он растерянным и бледным, все лицо в синяках. Идет, спотыкаясь, охранник вынужден поддерживать его. Наркотиками накачали? Взгляд его блуждает, какое-то время он вообще ничего не видит. Затем вроде приходит в себя, и в один страшный миг – я не успеваю остеречь его взглядом или жестом, да он и сам не успевает сообразить, что к чему, – Эш выпаливает:

– Рауэн?! А ты что здесь делаешь?

Ч-черт! Охранник, сопровождающий Эша, явно ничего не понимает. Можно было бы, конечно, попробовать заиграть ситуацию, сказать, что Эша накачали какой-то гадостью, все у него в голове смешалось, а может, это какая-то уловка с его стороны, потому что на самом деле видит он меня впервые. Но раз возникшее сомнение рассеять уже сложно, и у нас остается один-единственный шанс.

Был план. Хороший план. Но если я чему за последние несколько дней и научилась, так это тому, что планы почти всегда меняются.

Лэчлэн сдвигает на нос свои сверхмодные очки с затемненными, зеленоватого цвета линзами и поверх оправы смотрит на меня своими красивыми глазами второрожденного.

– Готова? – беззвучно спрашивает он. Я тянусь к жемчужным бусинам у себя на шее и едва успеваю кивнуть.

Словно не каких-то несколько часов потратили мы на разговоры, а целыми неделями репетировали эту сцену, Лэчлэн бросается к Эшу, направляя на него, как копье, ручку, которую все это время вертел в пальцах. Охранники, полагая, вероятно, что он намеревается прикончить их подопечного, встают у него на пути… и неожиданно выясняется, что это больше не ручка.

В тот же миг я крепко захватываю в ладонь горсть бусин, срываю с шеи ожерелье и бросаю на твердый пол. Жемчужинки подпрыгивают и раскатываются по всему тюремному помещению. Иные катятся к входу, где на страже стоят другие охранники. Я вижу, как мужчины и женщины в форменной одежде с любопытством вглядываются в эти невинные на вид жемчужины… но неожиданно выясняется, что это больше не жемчужины.

Я вытаскиваю свою ручку – другую, не ручку из блокнота – и прижимаю ее к лицу, из нее выползает клейкая биопленка, которая, прилипая к коже, превращается в маску, похожую на ту, что недавно была на мне, она прикрывает глаза, ноздри, рот, оставляя лишь небольшие просветы, чтобы можно было видеть и дышать. Химическая реакция обеспечит меня воздухом на десять минут, чего должно вполне хватить. Через пленку я смутно вижу, что и Лэчлэн натягивает маску на себя и Эша.

В этот момент, слегка подпрыгивая, жемчужины детонируют и выпускают струи токсичного газа.

Я чувствую его кожей, становится холодно так, будто я попала в морозильную камеру. Но само зелье в организм через кожу не проникает, только через легкие и глаза. Охранники начинают убеждаться в этом на себе.

Я помню этот запах настолько остро, что почти желаю еще раз вдохнуть его. Заполучив новые глаза, осуществляя новую миссию, я, быть может, уже никогда не увижу великолепного камфорного дерева, дарящего второрожденным детям Подполья надежду, радость… и в то же время, путем несложной химической реакции, позволяющего производить растительный яд, способный умертвить десятки или даже сотни людей.

Природа дарует жизнь, природа дарует смерть. А что мы, особи человеческие, являем собой, как не часть природы?

Все вроде идет как по маслу. Лэчлэн был убежден, что нам удастся контрабандой проникнуть в закоулки умной техники, и оказался прав. Он не сомневался, что зелье, основанное на камфоре, выведет из строя любого, в чей организм оно попадет, и оказался прав. Охранники задыхаются, их рвет, они теряют сознание. Лэчлэн говорил, что в конце концов люди оправятся, но, глядя, как быстро охранники из здоровых людей превращаются в инвалидов, а затем и вовсе застывают в неподвижности, я начинаю думать, что сказал он мне это только для того, чтобы не обременять мою совесть новыми смертями.

В течение каких-то секунд все охранники в поле нашего зрения повалились на пол. Вот он, наш час. Надо бежать как можно быстрее вниз, затем наружу, через главный вход – трое до смерти перепуганных работников, бегущих от террористов. Дальше мы сядем в машину, которую люди Лэчлэна должны угнать и оставить где-нибудь рядом с Центром, чтобы мы могли по возможности быстро скрыться. И уже через час Эш окажется в Подполье, в безопасности.

Но есть одна вещь, которую я в своем плане не предусмотрела. Избиения, наркотики, стресс, насилие… Эш и в лучшей-то своей форме особой силой не отличается. А тут… Через пленку мне видно, как в глазах его мелькает страх – вестник приближающегося припадка. Дыхание его становится прерывистым, тяжелым, со свистом. Он бросает на меня мимолетный виноватый взгляд… и колени его подгибаются.

Весь наш план основывался на быстроте передвижения. А теперь один из трех на нее явно не способен.

Лэчлэн не колеблется ни секунды. Он срывает с одного из лежащих на полу охранников куртку и набрасывает ее на Эша, скрывая его закованные в наручники кисти так, чтобы с первого взгляда он выглядел как охранник, но отнюдь не заключенный.

– Вперед! – командует Лэчлэн и, схватив Эша за плечи, поднимает его на руки, словно весит он не больше пушинки.

Мы бежим мимо лежащих охранников в сторону спиральной лестницы. От камфорной эссенции щиплет открытые участки кожи. Перегнувшись через перила, я вижу внизу, на первом этаже, людей, с тревогой взирающих на нас.

– На помощь! – кричу я, указывая куда-то себе за спину и стараясь, чтобы голос мой звучал как можно более натурально. – На нас напали! Там все мертвы!

Я скатываюсь вниз по ступеням и бегу к главному подъезду. Людей сейчас поменьше, чем в дневное время, но все же достаточно, чтобы образовалась охваченная паникой толпа, большая часть которой устремляется к выходу, а несколько человек вверх по лестнице, в эпицентр хаоса.

Меня, кажется, никто не замечает. Выгляжу, наверное, как все – растерянной и напуганной. Но на Лэчлэна, который, перекинув Эша через плечи, поспешает за мной, кое-кто посматривает с подозрением. Я вижу, как какая-то женщина, указывая на него, переговаривается со стоящим рядом мужчиной. Они оглядываются по сторонам. И женщина энергично подзывает кого-то – кого именно, мне не видно.

Из-за Эша Лэчлэн быстро бежать не может, пока он спустился только до половины лестницы. Мы находимся довольно далеко друг от друга, так что вряд ли кто заподозрит, что между нами есть какая-то связь. Хочется посмотреть на него, окликнуть: «Живее!» Но я боюсь привлечь к себе внимание. Я замедляю шаг, иду через просторный вестибюль к главному входу, передвигаюсь едва ли не боком, делая вид, что не отрываю, как и все остальные, глаз от происходящего на втором этаже.

И тут я вижу, кого подзывала та женщина. Появляется зеленорубашечник. Он направляется в ее сторону, одновременно внимательно осматривая вестибюль и слушая, что ему говорят. На поясе у него болтается пистолет; непонятно, правда, чем он заряжен – настоящими пулями или резиновыми.

Но это не имеет значения. Убьют нас, просто ли обездвижат – все равно нам конец.

Судя по всему, услышанное убеждает зеленорубашечника. Он крупно шагает через вестибюль к лестнице, где Лэчлэн мучается со своим грузом.

– Стоять!

Лэчлэн делает вид, что не слышит, и зеленорубашечник бегом бросается к нему.

Я пребываю в растерянности. Делаю шаг в их сторону, еще не решив, что делать: бежать на помощь Лэчлэну и Эшу или попробовать перехватить зеленорубашечника. Слишком долго я колеблюсь. Становится ясно, что в любом случае я не поспеваю. Лэчлэн почти внизу. Зеленорубашечник совсем рядом. Его рука тянется к оружию.

И тут я замечаю кого-то в одеянии ремонтного рабочего, скатывающегося – скатывающуюся! – со второго на первый этаж. Она поднимает голову и бросает на меня быстрый, взволнованный, любящий взгляд, напоминающий мне почему-то о маме. Сердце уходит в пятки, я чувствую слабость. Этот взгляд мне знаком. Такой же был у мамы перед тем, как она пожертвовала ради меня жизнью.

– Нет! – восклицаю я, ничуть не сомневаясь, что Ларк собирается совершить что-то безумно, смертельно, благородно героическое, лишь бы спасти нас.

Так оно и есть. Только я недооценила ее изобретательность. Одним стремительным движением она выхватывает из тележки с инструментами тяжелый гаечный ключ, цепляет его за какую-то гайку на приборной доске, закрепленной на дальней стене, за фонтаном, и с огромным усилием начинает поворачивать его против часовой стрелки.

В течение короткого, но мучительного мгновения ничего не происходит.

А затем где-то у меня над головой раздается грохот, и на первый этаж низвергается мощный пенный поток. Он заливает вестибюль, сбивает с ног зеленорубашечника, как куклу, волочит его назад. С ног валятся и другие, человек десять остаются стоять по колено в воде, но их мотает из стороны в сторону. Я нахожусь довольно далеко, до меня только брызги долетают.

Лэчлэн по-прежнему стоит на лестнице, держа Эша на руках и с явным любопытством наблюдая за неловкими телодвижениями зеленорубашечника. Затем переводит взгляд на Ларк и ухмыляется во весь рот. Лицо ее скрыто под козырьком кепи, видны только изгибающиеся в улыбке губы. Я замечаю это за мгновение до того, как она опускается на колени и делает вид, будто устраняет какую-то неисправность.

Не знаю почему, но от этого перемигивания мне становится легче на душе. Не привлекая больше ничьего внимания, мы направляемся к двери. Все заняты газовой атакой и потопом. Раздается сигнал тревоги, но никто не понимает, что, собственно, происходит. Я вижу спускающегося с лестницы охранника. Ч-черт! Это тот, что впустил нас внутрь. Он задыхается, откашливается, прикладывает ладонь к горлу, но стоит на ногах. Наверное, оказался не в самом центре зоны поражения камфорным токсином. С трудом переставляя ноги, крепко держась за перила, он, тем не менее, начинает преследовать нас.

Единственное, что облегчает сейчас наше положение, так это то, что надзиратели не вооружены. Иначе они бы уже давно нас пристрелили.

Лэчлэн нагоняет меня, но несколько драгоценных секунд мы потеряли.

– Что с машиной? – спрашиваю я.

Ее нигде не видно.

И тут мы сталкиваемся с новой проблемой.

– Лэчлэн, мне кажется, Эш не дышит!

Может, на самом деле это не так. Под этим необычным углом, когда тело его перекинуто через плечи Лэчлэна, трудно что-либо разглядеть, но я не вижу, чтобы поднималась и опадала его грудь. Я срываю с него маску, затем освобождаюсь от своей, тяжело дышу и продолжаю вместе с Лэчлэном отчаянно оглядываться по сторонам в поисках машины. Глаза Эша закрыты, он бледен. Я бью его по щеке, но он никак реагирует. Если Эш и дышит, то очень слабо, практически незаметно.

– Ему нужен врач! – Я знаю, что у Лэчлэна есть связи. Наверняка ему есть где спрятать Эша. Даже Флейм могла бы ему помочь. Даже…

– Отец ему поможет! – говорю я.

– Нет, будем действовать по плану, – ловя ртом воздух, отмахивается он. – Подполье.

– Но помощь ему требуется срочно! Без нее он не выживет!

– Они слишком близко. Нам надо как можно быстрее спуститься под землю. Если оставаться наверху, они заметят машину и перехватят нас.

– Если он умрет, я не стану тебе помогать! – в отчаянье выкрикиваю я.

Лэчлэн молча скрежещет зубами.

Мы находимся сбоку от Центра, никого поблизости не видно. Все скопились перед главным входом, мечутся, разбегаются кто куда.

– Вон она! – кричит Лэчлэн и, сгибаясь под тяжестью тела Эша, пробирается к ожидающей нас машине. Я слышу сзади топот шагов охранника, но не решаюсь потратить лишнюю секунду, чтобы обернуться и посмотреть, далеко ли он. Лэчлэн запихивает Эша в машину и сам запрыгивает внутрь, на водительское место. Ожидая, что я последую за ним, и не оборачиваясь, он нащупывает рычаг переключения скоростей.

Все правильно. Охранник уже совсем рядом, вот-вот нагонит. Даже если не сможет остановить машину, он передаст ее описание, и в погоню за нами пустится весь Эдем. Эш так и не получит врачебной помощи. Не выручат ни тайные связи Лэчлэна, ни Флейм, ни отец. Прежде всего надо увезти Эша подальше от этого охранника, пока он не успел известить весь город, кого искать.

– Ты здесь? – окликает меня Лэчлэн, не оборачиваясь и включая двигатель.

– Здесь! – откликаюсь.

Он слышит, как захлопывается дверь, и давит на газ.

Но в машине меня нет.

Я изо всех сил несусь в сторону охранника. Мы врезаемся друг в друга.

Это здоровенный тип, мощный, как ствол камфорного дерева, и в любой иной ситуации я отлетела бы от него, как мячик. Но он надышался, пусть даже в небольшой степени ядовитыми испарениями, ослаб и плохо держится на ногах. Мы оба валимся на землю. На мгновение он оказывается сверху, такой тяжелый. Мелькает мысль, что мне конец. Его пальцы, холодные от камфоры, смыкаются на моем горле, я опускаю подбородок и тщетно пытаюсь освободиться. Но тут его охватывает такой приступ кашля, что он сам ослабляет хватку. Мне удается сбросить его с себя и встать на ноги.

Может, он потеряет сознание. Может, мне не придется больше никому делать больно.

Но жизнь не настолько милосердна. Приступ кашля проходит. Он заставляет себя встать на колени, тянется ко мне.

– Извини, – шепчу я и изо всех сил бью его ногой в висок. Звук удара отвратителен.

Он плашмя рушится на землю. Трудно сказать, жив он или мертв. Важно одно – вынуждена говорить я себе, – он не сможет дать описание машины. А это позволит Лэчлэну скрыться. Это позволит Эшу получить врачебную помощь.

Мне удалось это сделать. Я спасла брата.

Интересно, думаю, заметил ли Лэчлэн, что меня нет в машине, или целиком сосредоточился на дороге.

Я испытываю странное чувство освобождения – словно сделала что-то такое, чего от меня все ждали, и теперь, наконец, могу отдохнуть. Более того, я испытываю едва ли не облегчение – и уж этого-то я точно не предполагала – оттого, что Лэчлэн уехал, а Ларк наверняка уже сумела выбраться наружу, и я теперь снова одна. Для меня быть одной – это нормально. Статус-кво. Раньше я всегда надеялась на то, что когда-нибудь мое одиночество закончится, но минувшие несколько дней, проведенные в кругу людей, совершенно измотали меня. И вот нет рядом Ларк, нет Эша, нет Лэчлэна, нет никого, кто играет хоть какую-то роль в моей жизни.

Я одна, и я чувствую себя сильной.

Но в одиночестве я остаюсь недолго. На углу появляются пятеро или шестеро зеленорубашечников и, заметив меня и лежащего на земле охранника, открывают огонь.

И, как всегда, я бросаюсь бежать.

Слышу грохот, мир вокруг меня, кажется, начинает содрогаться. Я не обращаю на это внимания. Столько за последнее время разных удивительных вещей проходило у меня перед глазами, что было бы нелепо останавливаться именно на этой. Может, и впрямь содрогается, а может, и нет. Не имеет значения. Значение имеет только то, что я убегаю.

27

В Центре царит изрядная суматоха, поэтому мне удается быстро скрыться и, не дав себя поймать, раствориться в темноте. После чего я столь же быстро удаляюсь в сторону внешних кругов. Как попасть в Подполье я не знаю, да и не уверена, что сейчас следует туда идти. Пока преследователей не видно, но в конечном итоге меня настигнут, это ясно. И я не могу рисковать судьбами скрывающихся там второрожденных, наведя на их след зеленорубашечников. Быть может, имеет смысл направиться в Серпантин? Нет, это место уже засвечено. Тогда в благотворительную столовую? Точно, это лучший вариант. Если удастся продержаться ближайшую ночь, можно будет затеряться в тамошней очереди, где наверняка найдутся люди, связанные с Подпольем.

Только вот добраться туда шансы мои ничтожны.

Нынешней ночью я погибну. В этом я почти уверена. Наступившая тишина и отсутствие погони меня не вводят в заблуждение. Сколько уж раз я обманывала судьбу, носясь, как сумасшедшая, по Эдему. Когда-то же удача должна изменить, и произойдет это сегодня ночью. Но это не страшно, говорю я себе. Я спасла Эша, и какая-то часть меня будет жить в брате. Пусть ни от меня, ни от моих линз Лэчлэну пользы больше не будет, но человек он изобретательный и преданный делу. Он всегда найдет способ сохранить покой и безопасность второрожденных.

Готовность принять смерть целительна. Я начинаю рисковать.

Если уж я все равно обречена, почему не поберечь ноги и не поехать автолупом? Глаза у меня теперь подходящие. Испытывая чувство свободы, я скатываюсь по ступеням на станцию и прохожу через рамку. Сканер мигает – путь свободен. Кем бы я ни была, кем бы меня ни пожелали счесть, деньги на счету имеются. Меня готовы принять.

Я улыбаюсь спутникам, смело смотрю им в глаза. Кажется, их эта смелость не смущает. Им и в голову не приходит, что рядом с ними самозванка. Я доезжаю до второго внешнего круга и выхожу с чувством удивительной легкости. Тяжесть, тревога – все это для людей, чья судьба не определена.

Занимается заря, на востоке светлеет, я оглядываюсь по сторонам, наслаждаясь окружающей красотой. Да, красотой, а ведь, пребывай я в любом ином душевном состоянии, я бы никогда ее и не заметила. В прошлый раз, оказавшись здесь и испытывая острый страх за свою жизнь, я различала только нищету и убожество. Теперь вижу, как розоватые полоски света касаются крыш домов, ощущаю, как нарастающий ветерок сдувает пыль, закручивая ее словно бы водяными воронками. Мир теперь, когда я готова вот-вот покинуть его, кажется прекрасным. От этого должно бы быть грустно, не так ли? Но мне радостно – просто радостно быть его частицей. Пусть даже малой, пусть совсем ненадолго.

Я уже почти дошла до благотворительной столовой, но замечаю, что рядом болтается какой-то подозрительный субъект. Может, просто голодный, ждущий кормежки, но может, и переодетый служащий Центра. Так что я даже не смотрю в сторону столовой и прохожу мимо. За мной никто не следует. Хорошо. Потому что на самом-то деле я не хочу умирать, или как там это называется. Я надеюсь добраться до безопасного места, снова увидеться с Лэчлэном, повстречаться с братом, пуститься в долгие разговоры с Ларк, вернуться к своей исследовательской деятельности. Просто надеюсь, вопреки безнадежности.

Я подумываю, не вернуться ли к столовой. Может, все же удастся остаться незамеченной? Но скоро совсем рассветет, и я утрачу былое преимущество темноты и предрассветных сумерек. Тут мне приходит в голову более удачная мысль. Я вообще исчезну из Эдема. Почему бы не провести весь день в синтетическом лесу? Там укромно и прохладно. Может даже, Лэчлэн догадается, что я отправилась именно туда. Может, отыщет меня там.

Я угадываю их приближение еще до того, как вижу или слышу. Каким образом? Да просто у меня в голове раздается легкий щелчок. Вроде как я вижу происходящее прежде всех остальных, скажем, на виртуальном телеэкране. Близко, но далеко. Вижу самое себя, только очень маленькой. Вижу, как, медленно поворачивая свои ручные сканеры, меня засекают зеленорубашечники. Словно с высокой точки наблюдая, вижу, как все они определяют мое местоположение и начинают двигаться в мою сторону.

Чистая паранойя, говорю я себе. Как, интересно, их можно увидеть, если у тебя нет глаза бота или камеры слежения?

Наверняка мне все это только кажется… но все же я принимаюсь бежать. Передо мной возникает настоящая гора мусора, потом еще одна; в ней можно спрятаться – или лучше бежать дальше? Я узнаю место, где в прошлый раз мне удалось проползти, и уже падаю на землю и начинаю извиваться змеей, когда раздается крик преследователей:

– Она здесь, в том же месте!

– Ты ее видишь?

– Судя по сканеру, она в ста ярдах от нас или даже меньше.

Разумеется, теперь им сканировать меня несложно. На мне линзы, настоящие линзы, соединенные с Экопаном. Что я – Рауэн, им неизвестно, но они наверняка сканировали меня еще в Центре, и теперь им ничего не стоит направить по моему следу всех ботов и все камеры, подключенные к Экопану. Сделавшись перворожденной, я утратила свою анонимность.

– Вот она! – кричит один из зеленорубашечников за мгновение до того, как мои ноги исчезают в плотной груде мусора. Скольжу я так быстро, как только могу, но на сей раз, видно, немного не в ту сторону, потому что натыкаюсь на непреодолимое препятствие. Разворачиваюсь, но зеленорубашечники уже ползут следом за мной.

До меня доносится какой-то шум, но шумит, видно, в голове, а это еще один дурной симптом. Или это линзы жужжат, посылая мне видения?

Я все ползу и ползу, пробираясь сквозь кучу мусора, эти отходы цивилизации. Сзади доносятся невнятные звуки, но я по-прежнему не теряю надежды. Может, они заблудятся в этом лабиринте отбросов? Может, окажутся в ловушке?

Но ведь и я могу в нее попасться. Я потеряла всякое представление о направлении. Знаю только одно – ускользаю от погони. А больше мне сейчас ничего и не нужно.

Раздаются какие-то новые звуки, на сей раз со всех сторон. Меня что, окружили? Но как, каким образом?

Наконец, впереди показывается проход, и я ныряю в него. Если удастся выбраться наружу раньше преследователей и убежать…

Тут почва начинает подо мной колебаться. Это нельзя не заметить, нельзя отрицать. Вся Земля вздымается, словно издает тяжелый вздох, утомленная вторжением ползущих по ней человеческих существ.

Поначалу эти колебания даже убаюкивают.

Это последнее приятное ощущение за очень долгое время.

Страшным рывком, сопровождаемым пронзительным скрипом, Земля как будто подбрасывает меня над всей этой кучей, затем швыряет назад, вниз. В голове у меня все мешается.

Судя по грохоту и воплям, доносящимся сзади, зеленорубашечникам повезло меньше. Чей-то крик резко обрывается. Кто-то отчаянно зовет некоего Вулфа, но ответа не получает.

Кто-то в последней надежде взывает к матери.

Я вылезаю по пояс из горы мусора, и в этот момент еще один грозный могучий вздох Земли подбрасывает меня, как и все вокруг, высоко в воздух, а затем с грохотом швыряет вниз. Сверху доносится ужасный скрип, я рывками продвигаюсь вперед, не смея даже поднять головы. Еще один оглушительный удар – и в ногу мне врезается огромная балка.

Я вскрикиваю от боли, и крик мой сливается с воплями зеленорубашечников, тоже отчаянно старающихся уцелеть. Сначала мне кажется, что нога сломана, чуть ли не оторвана, настолько больно. Но я осторожно подтягиваюсь, и выясняется, что она всего лишь крепко зажата где-то в области бедра. Правда, от этого ненамного легче. Даже если зеленорубашечники не настигнут меня, я все равно умру от обезвоживания организма…

В голове проясняется. Прямо передо мной – бобовый лес, его мощные, похожие на деревья, стебли покачиваются на ветру.

Нет, это не ветер. Некоторые из деревьев-гигантов словно отрываются от собственных корней. Почва коробится, прямо вокруг меня образуется какая-то масса. И я с ужасом начинаю понимать, что происходит. Неторопливо вокруг меня начинают шевелиться три механических бегемота, потом они с пронзительным скрежетом заваливаются… прямо на меня.

Я снова вскрикиваю, молю о помощи, которая, я знаю, никогда не придет, стараюсь изо всех сил хоть чуть-чуть продвинуться вперед, но нога моя по-прежнему придавлена балкой. Скривив губы в первобытном рыке, в котором смешались страх и ярость, вызванная приближающимся концом, я вижу, что три бобовых дерева готовы обрушиться на меня. Два из них сталкиваются и затем расходятся в разных направлениях. Но третье неотвратимо надвигается на меня.

Мне хочется встретить судьбу прямо, мужественно или как минимум гневно, но, к стыду своему, я в последний момент закрываю лицо руками. Раздается оглушительный грохот, и сам этот звук настолько болезнен, что мне кажется, будто меня раздавили. Однако же каким-то чудесным образом обездвижившая меня тяжесть улетучивается, и я инстинктивно подаюсь вперед. Лишь после того, как я, судорожно глотая воздух, отползаю на несколько шагов в сторону, становится видно, что бобовое дерево упало на край балки так, что противоположный ее край взлетел вверх – как у качелей.

Но это еще не конец. Далеко не конец. Вокруг меня валятся деревья. Я рывком поднимаюсь и стараюсь бежать, но почва подо мной продолжает колебаться, ускользает из-под ног, и приходится ползти.

Земля выплевывает из своих недр искусственные деревья, вырывает из груди фальшивки и расшвыривает их вокруг. Под почвой обнаруживаются кабели и провода – в них теперь нет смысла перед лицом мощи самой Земли, мощи, внушающей благоговейный ужас. Зачарованная, в молитвенной позе, я стою на коленях и смотрю, как все вокруг рушится.

Рушится все ближе и ближе, а я отчаянно стараюсь удержать хоть какое-то равновесие на колеблющейся почве. Пытаюсь стать на четвереньки и хоть так отпрыгнуть в сторону, но поверхность Земли словно превратилась в жидкость, такую же опасную, как нанопесок в пустыне. Я плюхаюсь в нее и беспомощно молочу руками, пытаясь увернуться от падающего на меня огромного искривленного ствола, но свободы движений у меня нет. Я сворачиваюсь клубком и обхватываю голову ладонями. Я была готова умереть этой ночью, но не так. Я ощущаю дуновение ветерка и слышу грохот настолько мощный, что на какое-то время вообще лишаюсь слуха, – это буквально в нескольких футах от меня одно дерево сталкивается с другим. Очередной промах! Я использую гигантские листья и как укрытие от бунта тяжело дышащей, всепоглощающей Земли, и как точку опоры. Колебания уменьшились, но почва под ногами подобна поверхности моря, а деревья все падают и падают. Я бегу, натыкаясь на большие сучковатые стволы уже упавших деревьев, увертываюсь от падающих.

Когда в лицо мне ударяет зной пустыни, я оглядываюсь, и передо мной встает лик разрухи. По меньшей мере половина бобовых деревьев валяется на земле. Я не хочу даже задумываться над тем, что это может значить для Эдема. Башни из морских водорослей и фотосинтетические материалы, имеющиеся во всех домах, вырабатывают кислород, но достаточно ли этого? Не задохнется ли Эдем без этих бобовых растений?

Я улавливаю какое-то движение в дальнем углу обширного бурелома. Двоим зеленорубашечникам удалось пролезть сквозь брешь в стене, и теперь они пытаются выбраться из завала стволов и ветвей. Не знаю уж, радоваться этому или огорчаться. Я думаю о том парне, что взывал к своей матери, и меня тянет броситься к тем, кто уцелел, убедиться, что с ними все в порядке, посмотреть, не могу ли я помочь выручить их товарищей.

Но я остаюсь на месте. Потому что мир устроен иначе, и люди тоже мыслят иначе. Мы не альтруисты. Человеческие особи сражаются, убивают, выполняют приказы, и единственный способ уцелеть – быть таким же, как другие, только хуже. Никто не просит о помощи, и никого не интересует, все ли со мной в порядке. Мы не находим общего языка перед лицом этого страшного землетрясения. Мы просто продолжаем сражаться, убегать, бить, убивать.

По мне открывают огонь, и я бросаюсь в пустыню. Больше податься некуда.

Сколько помнится, пустыня – это ад. Жар ударяет мне в лицо, словно от взрыва. Каждый вздох опаляет легкие, но я упорно продвигаюсь вперед, потому что зеленорубашечники все стреляют и стреляют. Не понимаю, почему они думают о долге в такой момент, когда земля в буквальном смысле уходит из-под ног. Может, упрямство объясняется тем, что они думают, будто я виновна в гибели их товарищей? И все равно не надо им преследовать меня и стрелять. Ведь это не я принуждаю их к этому. Неужели они не понимают, что можно просто остановиться?

Они могут, но я – нет. Мне приходится бежать, все глубже погружаясь в жерло этой раскаленной печи, потому что они изо всех сил стремятся покончить со мной, по причинам, никому из нас до конца не понятным.

И вот приближается зона нанопеска.

Теперь, когда я знаю, как они выглядят, мне нетрудно их различить. Легкое мерцание позволяет отделить их от желтого цвета песка обычного. Вот пятно позади меня, еще одно – слева. Кажется, и впереди тоже, хотя точно сказать трудно. Эти пятна передвигаются со скоростью человека, идущего быстрым шагом, скользя по морю песка прямо в моем направлении. Колебания почвы на миг утихают, что дает возможность идти быстрее, обгоняя «лужицы» нанопеска. Но теперь их больше, две надвигаются справа, и становится понятно, что, как ни старайся, жар скоро заставит замедлить шаг. И тогда они окружат меня, и поглотят.

Кожа горит, краснеет, жара такая, что даже пот не проступает. Я спотыкаюсь, падаю на колено, снова с трудом поднимаюсь. Бросаю беглый взгляд на двух зеленорубашечников, остановившихся у самой кромки песка. Дальше они не отваживаются преследовать меня. Сметливые ребята.

Может, стоит просто пойти в их сторону? Вопрос в том, откроют ли они огонь, как только я окажусь в пределах досягаемости? Или скажут: не смешно ли, что мы, трое из тех немногих существ человеческих, что выжили на этой планете, хотим перестрелять друг друга? Нанопесок неотступно подползает все ближе.

Я неуверенно машу рукой в сторону, где вдалеке, на опушке поваленного бобового леса, виднеются две фигурки. Одна из них тоже медленно поднимает руку. Чтобы просто поприветствовать? Подозвать? Или снова к оружию тянется?

Не успеваю я прийти к какому-либо выводу, как Земля решает за меня. Я слышу чудовищный, скрежещущий, оглушительный, как взрыв, звук, и, страшно задрожав, почва вздымается по меньшей мере на десять футов, меня подбрасывает в воздух и тут же швыряет оземь, на живот. С этого ракурса мне кажется, что земля улыбается, вернее, злобно ухмыляется, скаля острые, твердые, как камень, зубы. Что это, снова мираж, порожденный линзами? Нет, Земля на самом деле раскалывается, в ней возникает щель в пятьдесят футов шириной. На моих глазах эта щель распространяется, уходит от пустыни в сторону Эдема, устремляется, как стрела, к Центру. В сердце Эдема возникает фантастическая зеленая вспышка, настолько яркая, что она прожигает сетчатку глаз, оставляя застывший образ.

И мир мгновенно преображается.

Каким-то чудесным образом рассеивается обжигающий зной. Ослепительно-белое сияние переходит в розоватый свет ласкового утреннего солнца. Почва снова вздрагивает и успокаивается, я вижу, как беспощадная пустыня превращается всего лишь в безобидную полосу песка. Он прохладен на ощупь. Я смотрю на свои ладони, которые всего мгновение назад были покрыты волдырями от ожогов, вызванных всего лишь мгновенным прикосновением к песку. Откуда-то из-за пустыни начинает задувать мягкий ветерок, охлаждающий кожу.

Я оглядываюсь по сторонам. Светящийся нанопесок исчез.

Возникает какой-то запах, резкий, незнакомый и настойчивый, его приносит ветер. Чем-то он слегка напоминает запах камфорного дерева, острый и легкий одновременно. Я жадно принюхиваюсь. В этой внезапно наступившей тишине кошмар землетрясения, бегства, погони – все разом забылось.

Далеко, у горизонта, там, где я раньше видела только дрожание жаркого пустынного воздуха, проступает зеленое пятно.

Я делаю шаг в ту сторону. Еще один.

Затем перехожу на бег, бегу – впервые в жизни не от чего-то, но к чему-то. Что-то внутри меня, что-то спрятанное глубоко-глубоко, надеется – нет, знает, – к чему именно. Но разум еще не способен осознать это. Он подсказывает только одно – останавливаться нельзя.

Откуда-то сзади доносятся невнятные крики. Меня преследуют зеленорубашечники, сейчас, когда песок остыл и отвердел, жара прошла, почва успокоилась, в воздухе посвежело, передвигаются они быстро. Но мне нет до них дела. Мне надо добраться до горизонта. Что-то изначальное, атавистическое во мне берет верх над всем остальным.

Сам песок под ногами делается иным. Это уже не большие колеблющиеся дюны пустыни, но блестящий налет, покрывающий что-то другое. Я расшвыриваю его на бегу. Земля! Чернозем, какого никто и никогда не видел в Эдеме. Настоящий, природный чернозем. Заливаясь смехом, я продолжаю бежать, и мне хочется зарыться в него, измазать ладони, попробовать на вкус.

Но зеленое пятно, маячащее впереди, постепенно превращается в нечто удивительное и чудесное.

Сколько я уже пробежала – милю, две? – по земле, которая совсем недавно еще была пустыней. Теперь-то я понимаю, что это была мнимая пустыня, такая же фальшивка, как многое другое в Эдеме. В местах, где ветер сдувает песок, я вижу решетки, которые не могут быть ничем иным, кроме как обогревателями, к настоящему времени давно остывшими и вышедшими из строя. Скорее всего, они предназначались для того, чтобы регулировать температуру, создавать климат пустыни, где никто не живет и ничего не существует.

Чтобы удерживать людей от проникновения на эту мертвую, выжженную землю, не дать вкусить тот яд, которым мы отравили собственный мир.

Но так я бы подумала до того, как увидела лес.

По сравнению с ним бобовые деревья теперь кажутся мне пародией. Когда-то, при первом взгляде, они показались мне на редкость красивыми, но это потому лишь, что у меня не было с чем сравнивать. Даже камфорное дерево, при всей его огромности, всем великолепии, неправдоподобности, даже оно бледнеет на фоне того, что сейчас открывается передо мной. Камфора – это дерево не на своем месте, оно загнано в ловушку, так же, как всю свою жизнь пребывала в ловушке и я. Люди сотворили чудо, сохранив его в целости, более того, поддерживая в нем жизнь и цвет, но как может дерево считаться подлинным, если оно заключено в подземную тюрьму?

Я стою в траве высотой мне по колени, посреди множества цветов и шершавых маковых головок. Раздается низкое жужжание, и поначалу я думаю, что это земля вновь начинает содрогаться, но оказывается – нет, это всего лишь пчела, сонно перелетающая с цветка на цветок.

Дальше, за этим небольшим лугом, внезапно вырастает лес, густой и темный. С ветки на ветку перелетают птицы. Сбоку доносится шорох. Появляется, осторожно ступая своими маленькими острыми копытцами и поводя черным носом, какой-то зверь, с меня ростом, изящный, с красивой осанкой. Покачиваются оленьи рога. Он обнюхивает меня, но, кажется, не узнает. Я стою, застыв на месте. Судя по всему, существа, мне подобного, он в жизни не видел.

Все, про что я читала, что видела на картинках в базах данных, в анимации, в видеороликах… все это, оказывается, существует, я вижу это собственными глазами. И это не мираж. Не трюк.

Трюком было сокрытие этого мира.

Выходит, все это время он не выздоравливал, а жил полной жизнью? Тогда почему нам об этом не говорили? Может, никто не знал?

Мне хотелось, чтобы Лэчлэн видел эту картину, и Ларк тоже. Ну, и мама, конечно же, мама! Чего бы я ни отдала, чтобы она сейчас стояла рядом и смотрела на то, что мы считали безвозвратно утраченным. Сколько раз Эш ходил в храм, чтобы покаяться от имени человечества за тот ужасный ущерб, что мы нанесли планете, животному миру, самой Земле. Какими виноватыми чувствовали мы себя в том, что разрушили собственный дом, уничтожили практически все живое, кроме самих себя. Мне хотелось бы, чтобы люди, которых я люблю, были сейчас со мной и поняли, что от этого чувства вины они теперь избавлены, что всю вину уносит этот ласковый ветерок.

Быть может, мы и впрямь нанесли этому миру ущерб. Быть может, мы даже разрушили его.

Но вот он ожил.

Я вздыхаю, и при этом звуке олень поводит своими великолепными рогами, надолго останавливает на мне взгляд, поднимает испытанное в гоне копыто, затем поворачивается – по крупу пробегает мускульная дрожь – и бросается прочь. Мне жаль, что его больше нет рядом. Впрочем, неважно. Мир – вот он, и это живой мир!

Я улыбаюсь, улыбка сменяется смехом. Кружится голова, я оглядываюсь, стараясь найти глазами зеленорубашечников. Вон они, все там же, сзади, но ведь наверняка что-то видят. Я размахиваю руками, хохочу, как сумасшедшая. Погодите, то ли еще будет! То ли еще вы увидите, когда подойдете поближе. Обо всем забудете. Погодите, пока все граждане Эдема увидят то, что сейчас вижу я. И богатые, и бедные. Политика, нищета, второрожденные – все это покажется таким ничтожным, как только люди узнают, что мир возродился к жизни.

– Смотрите! – весело кричу я зеленорубашечникам. – Неужели такое возможно? Смотрите! – Я бегу к ним. Хочется обнять их, в пляс с ними пуститься. И они тоже потрясены этим невероятным открытием. Больше мы не враги.

Я легко скольжу по траве, потом по песку, назад, к искусственной пустыне.

– Идите сюда! – зову я их.

И в этот самый момент с оглушительным бабах на меня со всех сторон обрушиваются порывы ветра, меня обволакивает убийственный зной, слепит яркий свет. Я замечаю, как из почти невидимых решеток поднимается жар. Что бы там землетрясение ни разрушило, оно вновь пришло в действие.

Неважно. Мы уйдем отсюда вместе с зеленорубашечниками. Как-нибудь выберемся, чтобы донести до всех чудесную весть. Начальство в Центре уничтожит эту обжигающе горячую стену-пустыню, которая так долго держала нас в неведении относительно окружающего мира. И мы начнем жить заново.

Мы заживем в этом прекрасном зеленом мире, с его птицами, оленями, с его деревьями и богатой плодородной землей.

Я оборачиваюсь… и не вижу леса. Он исчез.

Увидеть можно только колеблющуюся серебристую волну жара, поднимающегося от песка пустыни.

С губ моих срывается вопль, слов я выговорить не в состоянии, это всего лишь крик пронзительной, невыносимой боли.

Исчез?

Да был ли он?

Да. Был! Я это точно знаю. Я видела его, вдыхала его запах, осязала его ступнями ног.

Это было на самом деле.

Это есть на самом деле.

Я пытаюсь бежать туда, где он был, но натыкаюсь на стену такого невероятного жара, что вынуждена остановиться. При попытке протянуть руку, пробить эту стену, пальцы тотчас покрываются волдырями.

Но ведь зеленорубашечники теперь тоже знают все. Они видели. Мы можем вместе вернуться в Центр и…

Они налетают сзади, наваливаются на меня всей массой двух своих тел, вдавливают мое лицо в песок так, что дышать невозможно и видеть тоже. Я хочу воззвать к ним, сказать, что чудесный поросший деревьями живой мир, который мы обнаружили, гораздо важнее, чем кара, которой, по их понятиям, заслуживает второрожденная. Но слова мои глохнут в песке.

Один из зеленорубашечников бьет меня в затылок, и через мгновение я проваливаюсь в черноту.

Но за мгновение до этого я прозреваю. Центру известно все. Центр сознательно утаивает от всех в Эдеме, что Земля уже давно исцелилась. А возможно, с ней вообще ничего и не случалось. Но по неведомым причинам Центр продолжает держать всех оставшихся в живых людей в гигантской клетке.

Я просыпаюсь в приятной прохладе. Лежу в кровати, одетая во что-то легкое и чистое. Убийственная пустыня исчезла. Я открываю глаза и вижу серые стены. Дверь с маленьким окошком, забранным решеткой.

Кто-то глядит на меня сквозь нее. Женщина с гривой темных вьющихся волос и добрыми карими глазами. Она улыбается мне.

– Вот и хорошо. Наша подруга наконец очнулась.

– Где я? – Голос мой звучит хрипло, в горле пересохло.

– Там, где тебе ничто не грозит, – отвечает она.

Выходит, в Подполье? Я принюхиваюсь, но не улавливаю ничего похожего на острый, освежающий запах камфоры.

– Лес… – начинаю я, но она не дает мне договорить.

– Потом, потом, во время сеанса. – Сеанса? Что за сеанс? – Сначала надо поесть. – Она слегка приоткрывает дверь и проталкивает поднос в образовавшуюся внизу щель.

– Где я? – повторяю я свой вопрос и, не дождавшись ответа, неловко поднимаюсь на ноги, лишь в этот момент замечая, что лодыжки мои скованы. Запястья тоже.

– Ты в тюрьме Центра, Рауэн. Но это совсем ненадолго. – Голос у нее мягкий и убаюкивающий. – Мы подобрали тебе жилье. Надежное место, где ты вполне придешь в себя. Мы знаем, что ты прошла через тяжкие испытания. Тебя лишили законного положения перворожденной. Но теперь – после недолгого лечения – ты вернешься в общество и займешь положенное тебе место в Эдеме.

Она склоняет голову набок, и лицо ее пересекают по диагонали тени от перекладин решетки.

– Рауэн, твое возвращение для нас большая радость. Ни о чем не тревожься. Мы в два счета поставим тебя на ноги. Не успеешь заметить, как все страхи исчезнут.

– Ничего не понимаю, – говорю я. – Как долго я пробыла без сознания? – Голова идет кругом, в глазах рябит от новых линз.

– Мы знаем, что на самом деле перворожденная – ты, а брат занял твое законное место. Тебя всю жизнь обманывали. Мы знаем, что тебя пытали члены опасного повстанческого движения, промывали мозги, накачивали наркотиками, вербовали, вдалбливали в голову какие-то совершенно невероятные идеи. Несколько дней ты провела в бреду. Говорила о подземных деревьях, о чем-то еще похуже.

– Похуже?

Она негромко смеется.

– Да не смущайся ты. Ты тут вообще ни при чем. Тебя накачали каким-то непонятным психотропным лекарством. Скорее всего, через ингалятор. Запах держался несколько дней, через кожу, можно сказать, проступал, сколько мы ни скребли ее. Ты все время говорила про лес по ту сторону пустыни. Про пчел, птиц и зверей. Точно описывала их. Словно это не галлюцинация, а нечто совершенно реальное. Но сейчас тебе уже гораздо лучше. Еще несколько сеансов – и все страшные воспоминания о том, как с тобой обращались, рассеются.

Нет. Все это неправда. Никто меня в Подполье не пытал. То есть что-то такое было, но – по-другому. Или все же нет? В памяти все плывет. Промывание мозгов? Нет, Лэчлэн просто разговаривал со мной, объяснял, что к чему. Наркотики? Я помню острый сладкий запах камфорного дерева. Лэчлэн говорил, что камфорную эссенцию можно превратить в яд. Так меня что, отравили?

Нет! Я знаю, что было в действительности, а чего не было. Эта женщина, с ее мягким убаюкивающим голосом и успокоительными речами, просто лжет.

– Земля не погибла, – твердо заявляю я, подаваясь к зарешеченной двери.

– Слушай, Рауэн, будь благоразумна…

– Земля не погибла! – чуть ли не кричу я. – Я видела все это – лес, животных!.. Просто все это там, за пустыней! – Я бросаюсь к решетке, хватаюсь за перекладины, трясу их изо всех сил. – Пустыня – это обман. Все обман! – Голос переходит в визг, я сама себя не узнаю. Слова словно кто-то вырывает из пересохшего горла. – Отсюда надо бежать! – Я трясусь в истерике. – В лес бежать! Он живой! Мир жив! А вот Эдем мертв!

Женщина печально качает головой.

– Я думала, ты ближе к выздоровлению. – Она пожимает плечами. – Ну что ж, времени нам не занимать.

Она поворачивается и уходит. Сквозь решетку мне видна тюрьма, откуда мы вызволили Эша… Когда это было?.. Длинный коридор с зарешеченными камерами по обе стороны.

Я прижимаюсь губами к решетке.

– Эй, меня кто-нибудь слышит? – Я отбрасываю ударом ноги в сторону серебряный поднос с едой и колочу по стенам кулаками до ссадин на коже, до крови. – Они вам лгут! Они лгут всем нам!

Но никто не отвечает. Ни один человек.

Потом – сколько прошло, не знаю, минута, час? – я падаю на колени, голос слабеет. В стороне валяется серебряный поднос, жидкая пища растеклась по голому полу. Я в отчаянии опускаю голову… и ловлю собственное отражение в блестящей поверхности подноса. Распрямляюсь, с шеи соскальзывает розовое кварцевое ожерелье, бусины, подпрыгивая, рассыпаются по полу.

Я поднимаю поднос и вглядываюсь в лицо. В незнакомые глаза.

Я смотрю на себя. Глаза серые, не выпуклые, с почти таким же серебристо-стальным отливом, как поднос. Это не мои глаза. И это не я.

Но я борюсь с охватывающим меня чувством бессилия. Я не дам себя победить. Я вырвусь отсюда и всем расскажу об Эдеме и о лесе. Пусть делают что хотят, проводят какие угодно «сеансы», я никому не позволю заставить меня забыть. Я буду цепляться за правду и как-нибудь, когда-нибудь поделюсь ею с другими.

Держись самой себя, – говорю я своему отражению, судорожно сжимая в ладони драгоценный кристалл из Подполья. – Даже если эти глаза – не твои глаза, все равно внутри ты остаешься самой собою, Рауэн, что бы с тобой ни делали. Держись правды – держись Лэчлэна, Ларк, Подполья, камфорного дерева и леса.

Я заключаю пакт сама с собою. Каждый день я будут смотреть в свое отражение. Я буду впитывать себя самое, запоминать себя, и все, что я узнала. Этого Центр у меня отнять не сможет.

Я вглядываюсь в себя. Вслух, хотя и едва слышно, потому что на большее сейчас не способна, я говорю своему отражению:

– Рауэн, я вижу тебя.

И откуда-то, похоже, не совсем изнутри меня, доносится другой голос, холодный, жестяной, механический, он говорит:

– Я тоже вижу тебя, Рауэн.

Благодарности

Благодарю вас, мои читатели, всегда остающиеся лучшими друзьями, о каких можно только мечтать. Благодарю вас, Лора Салливан, за помощь в открытии Эдема и пробуждение моих сил. Благодарю тебя, Ракеш Сатьял, за то, что не оставлял меня в покое и исправлял ошибки. Благодарю всех в UTA[10] and Addition[11] за неизменную поддержку и помощь в осуществлении моих мечтаний. Спасибо тебе, Уитни, за то, что никогда не давал заснуть моему воображению. И спасибо тебе, друг мой Дэниел, – без твоей любви и поддержки я бы совсем пропал. Я неизменно тебя люблю.

Примечания

1

Биолюминисценция – способность живых организмов светиться, достигаемая самостоятельно или с помощью симбионтов. – Здесь и далее прим. перев.

2

الحمار – «тизак» – араб. «задница». Видимо, в будущем мире языки смешались.

3

Словосочетание не имеет смысла ни в одном языке, существующем сегодня.

4

Лепешка из пресного теста, популярное блюдо индийской кухни.

5

Lark (англ.) – жаворонок.

6

Гекконы – семейство ящериц.

7

Flame (англ.) – пламя.

8

Yarrow (англ.) – тысячелистник.

9

River (англ.) – река.

10

Литературное агентство.

11

Компания, которая оказывает поддержку талантам в сфере шоу-бизнеса.

Content

Джоуи Грасеффа
при участии Лоры Л.Салливан
Дети Эдема
Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Благодарности

Примечания