Ананта Мурти

САМСКАРА

Sam-s-Kara.

1. Изготовлять что-либо хорошо, тщательно, искать совершенства, совершенствовать: обработка, отделка, окончательная выделка, завершенность, совершенство

2 Создание образа в мыслях, концепция, идея, представление способность помнить, память, восстановление восприятия былых существований

3. Подготовка, приготовление, приготовление пищи и проч., стряпня, одевание

4 Освящение, посвящение, посвящение в религиозный сан, коронация.

5. Очищение, чистота

6. Освящающий или очищающий обряд или ритуал (обязательный для трех высших каст)

7. Любой обряд или ритуал

8. Обряд, совершаемый при похоронах.

Из «Каннада-английского словаря», составленного преподобным Киттелем, Мангалор, 1894, с 1479

Часть первая

I

Он омыл тело Бхагирати, сморщенное, как подсохший стручок, обернул жену чистым сари, потом, как всегда по утрам, разложил еду и цветы перед изображениями богов, воткнул цветок в волосы Бхагирати, подал ей воды. Только после этого он принес из кухни мисочку пшеничной каши.

— Позавтракал бы сначала сам, — прошелестела Бхагирати.

— Сначала ты.

Уже двадцать лет эти слова были частью утреннего ритуала.

Жизнь начиналась на заре-омовение, молитва в предутренней мгле, завтрак, лекарство для жены. Потом — в храм Марути на другом берегу. Заведенный порядок никогда не нарушался.

Ко времени его возвращения в аграхару брахмины тоже успевали позавтракать и начинали сходиться к его дому-послушать древние притчи, вечно новые, неизменно дорогие и его и их сердцам Вечером он опять совершит омовение, прочитает молитвы в вечерней мгле, приготовит ужин, накормит жену, поест сам. На веранде опять соберутся брахмины и опять будут слушать священные притчи.

Иногда Бхагирати говорила:

— Нет радости тебе в семейной жизни. Что за дом без ребенка? Почему ты не возьмешь вторую жену?

— Куда мне, старику! — отшучивался Пранешачария.

— Какой же ты старик? Тебе еще и сорока нет. За тебя с охотой выдадут любую девушку, а ее отец благословит вас водой из Ганга. Ты известный человек, учил санскрит в Бенаресе… Семья тогда семья, когда в ней есть ребенок, а твой дом пуст.

Пранешачария не отвечал; он придерживал жену за плечи, если она пыталась приподняться, уговаривал ее лежать спокойно. Разве не сказал бог Кришна: делай что должно, не ожидая награды за сделанное? Бог явно желал испытать его, удостовериться, готов ли он к освобождению от новых рождений и смертей, — поэтому бог дал ему родиться на этот раз брахмином и послал ему бесплодную калеку в жены.

Ачария исполнялся ощущением своего избранничества, сладким, как нектар из пяти медов, предлагаемый богам и раздаваемый в храме по праздникам; Ачария исполнялся сострадания к больной жене и со скромной гордостью думал: женатый на калеке, я зрею для освобождения из круговорота жизни и смерти.

Прежде чем усесться за еду, он сложил на широкий банановый лист корм для коровы и понес его Гаури, которая пощипывала травку на заднем дворе. Он благоговейно поглаживал коровий бок, чувствуя, как Гаури млеет от удовольствия. Ачария с почтением коснулся собственных глаз рукой, ласкавшей священное животное.

Едва он переступил порог, во дворе раздался женский голос:

— Ачария! Ачария!

Ему показалось, что зовет Чандри, любовница Наранаппы. Разговор с такой женщиной осквернит его: придется еще раз совершать омовение, перед тем как коснуться еды. Но кусок ведь в горло не полезет, пока он не спросит, что случилось.

Ачария снова вышел во двор. Чандри поспешно закрыла лицо краем сари и пугливо подалась назад.

— В чем дело?

— Он… он…

Чандри била дрожь; она не могла выговорить ни слова, только судорожно хваталась за столбик калитки.

— Кто-он? Наранаппа? Что с ним?

— Умер…

Чандри закрыла лицо руками.

— Великий боже. Нараяна, Нараяна! Когда?

— Только что…

Чандри зарыдала в голос.

Когда она попробовала говорить, Пранешачария насилу разобрал слова.

— Приехал из Шивамоги… слег… лихорадка… четыре дня в лихорадке… и все… на боку волдырь вскочил. болел сильно… как от лихорадки бывает…

— О Нараяна! О боже!

Пранешачария как был, не сняв обрядовый шарф, бросился через улицу к дому Гаруды.

— Гаруда! Гаруда! — звал он, направляясь прямо на кухню.

Покойный Наранаппа приходился Гаруде родней: бабка прадеда Наранаппы и бабка прадеда Гаруды были сестрами.

Потный, запыхавшийся Пранешачария шагнул через кухонный порог в тот миг, когда Гаруда подносил ко рту катышек риса, обмакнутый в горячий соус.

— Не ешь! — выдохнул Пранешачария. — Не ешь, Гаруда. Наранаппа умер.

Гаруда в ужасе отшвырнул рис на банановый лист, расстеленный перед ним, быстро ополоснул рот и поднялся на ноги. Хотя Гаруда давно рассорился с Наранаппой, не поддерживал с ним никаких отношений и даже родственником отказывался признавать, ему нельзя было принимать пищу. Жена Гаруды, Ситадеви, застыла как изваяние, крепко стиснув ручку половника.

— Детям можно, — сказал ей Гаруда. — Только детям можно есть. А нам, взрослым, нельзя, пока не похороним.

Он поспешил из дому вместе с Пранешачарией, торопясь оповестить аграхару о смерти, чтоб кто-нибудь не принялся по неведению за еду.

Они побежали из дома в дом: Пранешачария — к Лакшману, Гаруда — к полоумной Лакшмидевамме, оттуда — к Дургабхатте, в самый конец улицы.

Новость пожаром распространилась по всем десяти домам аграхары.

В домах позакрывали окна и двери, заперли детей. Слава богу, ни один брахмин не дотронулся до пищи. Никто-даже женщины и дети-не жалел умершего Наранаппу, но в сердце каждого вошел смутный страх, опасение оскверниться. Живой Наранаппа отравлял им жизнь, мертвый-он оставил их голодными, и даже труп его неизбежно должен был стать источником тревоги. Скоро все мужчины аграхары столпились перед домом Ачарии. Жены успели шепнуть мужьям на ухо:

— Не торопись. Пускай Ачария решает. Не спеши браться за похороны — а вдруг сделаешь не то? А потом гуру рассердится и запретит тебе отправлять обряды!

Брахмины собрались, как собирались каждый день слушать чтение священных книг, тесно сгрудившись на веранде Но сейчас они выглядели обеспокоенными. Пранешачария потрогал кончиками пальцев четки, свисавшие с шеи, и заговорил, будто размышляя вслух:

— Нужно похоронить Наранаппу — это первое Деюй у него нет, хоронить придется кому-то из нас — это второе.

Чандри прильнула к дальнему столбу веранды, напряженно ожидая решения брахминов. Брахминские жены, не в силах совладать с любопытством, одна за другой проскользнули через заднюю дверь и заполнили среднюю комнату. Каждая опасалась, как бы ее муж не сделал опрометчивого шага.

Гаруда потер ладонями пухлые плечи и по привычке протяжно поддакнул:

— Верно… святые слова…

— Никто не коснется пищи, пока тело не будет предано огню, — сказал Дасачария, брахмин победнее, тощий, похожий на хилого телка.

— Верно… справедливые слова, — отозвался Лакшман, гладя себя по животу, подергивая шеей и часто моргая. Вздутый от малярии живот нелепо торчал из-под обтянутых кожей ребер. Впалые щеки, пожелтелые белки, да еще сухая нога-Лакшман не ходил, а ковылял, отклячив худые ягодицы, и брахмины из Париджатапуры любили передразнивать его походку.

Никто не говорил о деле.

— Нужно решить, кто совершит обряд, — напомнил Пранешачария. — В Книгах сказано: любой родственник. Если нет родственников-любой брахмин.

При слове «родственник» все взгляды обратились к Гаруде и Лакшману. Лакшман закрыл глаза, давая понять, что его это не касается. Гаруда же, которому много раз доводилось судиться на своем веку, понимал, что необходимо что-то сказать.

Он поднес к носу щепотку табаку, прочистил горло и начал:

— Истинно было сказано, что поступать должно по древнему закону. По Книгам. Ачария-ученейший из всех нас, и слово его как слово Вед. Пусть он решит, а мы исполним. Верно, мы с Наранаппой считаемся родней, но, как известно всем вам, отец Наранаппы и я поссорились из-за этой делянки. До суда дошло. После кончины отца Наранаппы я воззвал к мудрости гуру из Дхармастхалы, и гуру решил дело в мою пользу. А Наранаппа ослушался-ну что тут говорить, если и божье слово ему не указ? Тогда мы дали обет, что ни мы сами, ни дети, ни внуки наши никогда не будем поддерживать с ним никаких отношений. Никаких-ни обрядов, ни пищи, ни приюта. Раз мы такой обет дали, ну что тут говорить?

Чуть гнусавый голос Гаруды, все время повторяющий ечо любимое присловье «ну что тут говорить?», вдруг смолк. Гаруда понюхал табаку, потом продолжил. Он заметил Чандри и заговорил увереннее:

— И гуру тоже нас поддержит-ну что тут говорить? Не в том дело, мне ли совершать обряд, оставим это. Дело в другом: можно ли считать Наранаппу брахмином? Ну что тут говорить? Наранаппа жил с женщиной из низкой касты…

Аграхару населяли брахмины из секты мадхва, считавшие Вишну превыше других богов. Один только Дургабхатта был смарта по секте-он молился богине Дурге и весьма подозрительно относился к благочестию других, постоянно проверяя их. Сейчас он покосился на Чандри и тихонько хихикнул:

— Уж очень ты торопишься, сосед. Зачем так говорить? Брахмин не теряет касту оттого, что берет в дом низкорожденную проститутку. Наши предки родом с Севера-Пранешачарию спроси, если не веришь, — и мы знаем из истории, что они сожительствовали с южанками. Что же, выходит, и они касту потеряли? А как же брахмины, которые ходят в публичные дома в Басруре?

Гаруда разозлился-не может без подковырок!

— Сам не торопись, Дургабхатта! Тут дело не просто в плотском желании. А великому нашему Пранешачарии подсказывать не надо. Он все знает, с кем можно сожительствовать, с кем нельзя, он все это в Бенаресе изучал, он все священные книги назубок знает, звание получил-Алмаз Учености. Что тут говорить? С самыми учеными пандитами состязался наш Ачария-и твоей секты пандитами, и нашей-и всякий раз победителем выходил. Где только ученые люди ни собирались, по всей Южной Индии, — всюду нашему Ачарии оказывали почести, он пятнадцать шелковых шарфов имеет, блюда из серебра… Все Ачарии за ученость подносили, нашему Ачарии… что тут говорить!

Обескураженный тем, что обсуждение насущного дела обращается славословием ему, Пранешачария спросил:

— А ты что скажешь, Лакшман? Наранаппа ведь был женат на сестре твоей жены.

Лакшман опять зажмурился:

— Твое слово, Ачария, твоя власть. Что мы знаем об истинном благочестии? Сказал вот Гаруда, что Наранаппа связался с низкородной… — Лакшман открыл глаза, вытер нос краем накидки и выпалил:-Если бы просто спал с ней' А он даже пииту ел, ее руками приготовленную!

Падманабха, живший в доме напротив Наранаппы, добавил:

— И вино пил.

— Не только. Мясо употреблял.

Гаруда повернулся к Дургабхатте.

— Может, для вашей секты такие мелочи не имеют значения. Санкара, великий учитель ваш, так сильно хотел все в жизни испробовать, что вместо мертвого раджи переспал с его женой. Не так, что ли?

Кто стал бы спорить? Всякому известно, что Санкара блюл обет безбрачия, пока повздорившая с ним женщина не обвинила его в том, что лишь с одной стороны знает он жизнь. Тогда призвал Санкара на помощь высшие силы, вошел в тело только что умершего раджи, познал его жену, вернул себе прежний облик и посрамил крикунью.

Но уместно ли было припоминать сейчас эту историю?

Пранешачария почувствовал, что разговор опять уходит в сторону, и поднял руку.

— Гаруда, помолчи немного.

Но тут забубнил Лакшман, опять зажмуривший глаза:

— Законную жену оставил, с дурными женщинами связался-это тоже ничего? Жены моей сестра так убивалась, что умерла от горя, а Наранаппа даже на похоронах не был. Ну хорошо, пусть и это не имеет значения; а что он годовщины смерти отца и матери не соблюдал? Ничего я не хочу скрывать, потому что Наранаппа мне близкой родней доводился-сын дяди моей жены. Мы, сколько могли, терпели, хотелось, чтобы все в семье осталось. А он чем отплатил нам? На глазах у всех брахминов подошел к реке, взял священный камень, которому со стародавних времен вся аграхара поклонялась, и-раз! В воду бросил! Да еще плюнул вслед! — Лакшман перевел дух. — Конечно, все можно простить, но он же средь бела дня приводил в дом мусульман, они и мясо ели, и вино пили-прямо на веранде, у всех на виду! А заговоришь с ним о благочестии, он тебя такими словами обложит! Пока жил, мы все в страхе от него хоронились!

Жена Лакшмана, Анасуйя, с гордостью слушала из соседней комнаты, как ее муж выкладывает всю правду. Анасуйя посматривала на Чандри, съежившуюся у столба, и праведный гнев закипал в ее сердце: чтоб ее тигр в полночь схватил, чтоб ее змеи искусали, шлюху, совратительницу, ведьму! Не опои она Наранаппу приворотным зельем, разве бы он, сын ее собственного дяди с материнской стороны, — разве бросил бы он женщину своей же касты, стал бы срамить ее, что она уродка, промотал бы все имущество, надел бы фамильные украшения на грязную тварь? Анасуйя видела золотую цепочку, четыре раза обвитую вокруг шеи Чандри, видела широкий золотой браслет на ее запястье и чувствовала, что готова сойти с ума. Слезы — гак и полились из ее глаз. Была бы жива ее сестра, цепочка была бы на сестриной шее; и уж не лежало бы не погребенным тело кровного родственника. И всему виной эта паскуда мерзкая-да что же никто глаза ей не выцарапает?!

Анасуйя зарыдала в голос.

Единственным пропитанием Дасачарии были обрядовые угощения на похоронах и годовщинах смерти. Дасачария мог десять миль протопать ради такого случая.

— Мы все знаем, — пожаловался он, — что целых два года нас никуда не приглашали из-за того, что в нашей аграхаре такой Наранаппа. Если мы, хорошенько все не обдумав, совершим похоронный обряд по отступнику, так, может, нас вообще больше никогда не будут приглашать. И несожженный труп оставлять тоже нельзя: сколько ж можно просидеть не евши? Как же нам быть теперь? Пранешачария пускай решает. Против его слов кто пойдет? Из нашей секты никто.

Дургабхатта слушал его вполуха-он был занят тем, что разглядывал Чандри. В первый раз глазу ценителя женских прелестей открылась эта дорогая забава, обычно прятавшаяся в доме, редкостная штучка, которую Нара- наппа привез себе из Кундапуры. Удивительная красави- ца, все у нее точно, как описано Ватсайяной в древнем «Трактате о любви». Подумать только-большие пальцы ног короче других, как и должно быть по «Кама-сутре». А груди, груди! О такой женщине мужчина только мечтать может. Глаза у нее должны играть, это просто сейчас они затуманены слезами, а впрочем, ее даже слезы не портят. Похожа на рыбачку Матсьяганди с литографии Рави Вармы, которая висит у Дургабхатты в спальне, и, как на той картине, груди так и торчат из-под тонкого сари. Глаза, нос-все прямо с картины, ничего удивительного, что ради такой Наранаппа и священный камень в реку сбросил, и запретное мясо ел, и вино пил. Восхищаться нужно его отвагой. Да что тут, разве один Наранаппа не устоял! Можно вспомнить и Джаганнатха, поэта- брахмина, который мусульманку в жены взял и уж так воспел груди иноверки! Не было бы тут Пранешачарии, не лежал бы рядом мертвый Наранаппа, с каким бы наслаждением процитировал Дургабхатта эти стихи, как истолковал бы их тайный смысл, чтоб даже эти евнухи злосчастные поняли! Истинно ведь сказано о подобных Наранаппе: невольник страсти свободен от стыда и страха…

Дургабхатта спохватился-брахмины молча смотрели на него-и заговорил:

— Мы уже сказали все, что сказать нам надлежало. Нет пользы перебирать пороки покойного. Пусть скажет слово Пранешачария. Он для меня такой же гуру, как для вас, что бы Гаруда ни говорил в ослеплении чувств. Послушаем Пранешачарию.

Пранешачария заговорил медленно, с расстановкой, взвешивая каждое слово, ибо от него одного зависело теперь благополучие аграхары:

— Гаруда напомнил нам, что дал обет и отрекся от Наранаппы. Закон, однако, допускает освобождение от обета: обрядом очищения, приношением коровы или паломничеством к святым местам. Каждый из путей стоит немало денег, и я не вправе никого вводить в расход. Что же до того, о чем сказали здесь Лакшман и Дасачария: не так жил Наранаппа, как подобает брахмину, позорил он доброе имя аграхары, — это вопрос непростой, я не знаю, как на него ответить. Даже если он сам отрекся от своего брахминства, значит ли это, что он утратил касту и перестал быть брахмином? Из касты он не был изгнан, умер в касте, а не вне ее, следовательно, он умер брахмином. А мы все знаем: только брахмину позволено коснуться мертвого тела другого брахмина. Допустив к его телу других, мы сами осквернимся. И все-таки сомнения не оставляют меня. Я не смею объявить вам: Закон предписывает совершить сожжение. Я в сомнении, ибо мы все видели, как он жил. Как поступить нам? Чего требует от нас истинное благочестие, есть ли искупление для тех, кто так попирал Закон?..

Вдруг Чандри решительно шагнула вперед и встала перед оцепеневшими брахминами. Они не могли поверить собственным глазам: Чандри сняла с шеи золотую цепь, сорвала браслеты с рук и сложила все к ногам Пранешачарии. Невнятно пробормотав что-то о плате за похороны, она скользнула обратно к столбу.

Женщины мгновенно сосчитали-украшения должны были стоить не меньше двух тысяч. Каждая впилась взглядом в лицо своего мужа. Брахмины, как по команде, низко опустили головы в страхе, чтобы корыстолюбие, жажда золота не омрачили чистоту их помыслов. А в душе каждого из них мелькнуло одно и то же видение: другой соглашается совершить последний обряд по Наранаппе и жена этого другого надевает золотые украшения на себя. У Гаруды и Лакшмана появилась еще одна причина для завистливой ненависти друг к другу.

«А что, если он заграбастает все золото, отделается приношением полудохлой коровки-и чистоту соблюдет, и при деньгах останется»- думал каждый из них.

«Если эти мерзаыцы не устоят перед искушением и сожгут Наранаппу по обряду, то я их на всю округу ославлю, всем буду рассказывать, что они за брахмины!» — пообещал себе Дургабхатта.

Брахмины победнее, такие, как Дасачария, чуть не плакали, глотая слюни, — разве Гаруда или Лакшман дадут им совершить обряд?

Пранешачария не мог совладать с тревогой. Зачем Чандри вмешалась? Хотела помочь делу, а получилось, что все испортила.

Брахмины шумели, все говорили разом, никто никого не слушал. Боясь, что вот-вот кто-то из них может дать согласие на обряд, они наперебой припоминали ужасные выходки Наранаппы-каждый рассказывал о бедах, которые причинил Наранаппа не ему, другому.

— А кто сманил сына Гаруды из дому и уговорил мальчишку уйти в армию? Наранаппа, кто еще! Пранешачария читал с мальчиком Веды, учил его, а Наранаппе стоило только пальцем поманить… Он вообще развращал молодежь…

— Смотрите, что стало с зятем Лакшмана! Лакшман подбирает сироту, кормит его, поит, растит, дочку свою выдает за него, потом является Наранаппа, морочит парню голову, и пожалуйста: парень в аграхаре появляется, может, в месяц один раз!

— А рыбы, рыбы из храмового пруда? Они же с давних времен были священными-собственность бога Ганеши. Старики говорили: кто выловит хоть одну священную рыбу-кровавой рвотой изойдет. Так этому поганцу, отступнику этому-ему же было на все наплевать! Явился с целой бандой мусульман и давай божью рыбу динамитом глушить' А теперь что? Теперь люди низких каст ходят рыбу удить в пруду. Ему, негодяю, что нужно было-чтобы никто с брахминами не считался. Мало ему было, что он нашу аграхару сгубил, он и в Париджатапуре молодых брахминов развратил, научил их по представлениям разным таскаться!

— Изгнать его из касты нужно было, что тут говорить!

— Как его было изгнать, Гаруда? Он же все время грозился в ислам перейти! Ты что, забыл? В одиннадцатый день луны, когда вся аграхара постилась, он целую толпу мусульман к нам привел, гулянку устроил. И еще орал: «Давайте изгоняйте меня, а я в мусульмане подамся! Вот одного за одним свяжем каждого брахмина и в рот говядину запихнем! А я посмотрю, что тогда от вашей брахминской святости останется!» Говорил он это? Говорил! А принял бы ислам, нам бы власти не позволили выселить его из аграхары. Самим пришлось бы убираться отсюда. Пранешачария и тот молчал, понимал, что это не выход.

Дасачария опять повернул на свое. Ему сильно хотелось есть-жена сварила рис с манго, а он и попробовать не успел.

— Как умер отец Наранаппы, ни одному брахмину ни единого плода не досталось с хлебного дерева на его заднем дворе, а фрукты были сладкие, прямо мед!

Женщины, которые глаз не сводили с горки золота, были все как одна недовольны поведением своих мужей. Жена Гаруды, Ситадеви, пришла в ярость, когда Лакшман равшумелся насчет того, что сын ее ушел в армию. Да по какому праву он обсуждает чужого сына? Жену Лакшмана, Анасуйю, возмутило, что Гаруда начал рассказывать, как сбили с пути ее зятя, — какое Гаруде дело до их семьи?

Пранешачария начал опасаться, что брахмины могут зайти слишком далеко.

— Где же все-таки выход? — воззвал он. — Мы не можем сидеть сложа руки, когда в аграхаре покойник. По Закону, пока мертвое тело не удалено должным образом, нельзя ни молиться, ни мыться, ни принимать пищу, ничего нельзя. А поскольку Наранаппа не был изгнан из касты, только брахмину позволено касаться его тела.

— Выгнали бы его вовремя, не было бы такой мороки сейчас, — мрачно сказал Гаруда, годами требовавший изгнания Наранаппы, а теперь жаждущий мести. — Я вам говорил, а вы меня не слушали.

Брахмины как один ополчились против него:

— Ну да, а принял бы он ислам, как грозился, так нам пришлось бы ноги уносить из оскверненной аграхары! Это был не выход.

Дасачарию, которого мучила мысль о том, что придется и весь завтрашний день ходить голодным, вдруг осенило-он даже привскочил:

— А я слышал, Наранаппа с париджатапурскими брахминами дружбу водил-и ел с ними, и кров делил. Так, может, их попросить? Они и благочестие блюдут меньше нашего.

В Париджатапуре жили брахмины из секты смарта, с которыми не совсем все было ладно, потому что ходили слухи, будто кровь в той аграхаре подпорчена. Будто в давние времена какой-то распутник соблазнил тамошнюю вдову, она понесла, а вся аграхара старалась замять скандал. Будто слухи все-таки дошли до гуру из Шрингери и тот объявил париджатапурцев оскверненными. Как бы там ни было на самом деле, но брахмины эти не отказывали себе в мирских удовольствиях, не забывая и о благочестии, конечно. Они выращивали арековые пальмы, продавали орехи и жили зажиточно. Дургабхатте нравилась жизнь Париджатапуры, тем более что и сам он был из этой секты. Он втайне ел их рисовые лепешки, пил с ними кофе. Открыто делить с ними трапезу Дургабхатта не решался, а когда не было посторонних…

Дургабхатта заглядывался и на вдовушек из Париджатапуры, которых после смерти их мужей не обривали наголо, а позволяли ходить с длинными волосами. Им даже позволяли жевать бетель и подкрашивать губы.

Поэтому предложение Дасачарии разозлило Дургабхатту- голодранец, позавтракать не на что, а умничает!

— Вот что, — сказал он вслух, — это вы уже гадости говорите. Вы их можете считать ниже себя, сомневаться в чистоте их крови, но они сами так ведь не думают. Если вас осквернит прикосновение к вашему покойнику, значит, других это еще больше осквернит. У кого хватит наглости, тот пускай и обратится к ним с просьбой, и выслушает все, что они скажут в ответ. Вам известно, что у одного только Манджайи из Париджатапуры хватит денег, чтобы купить всех ваших сыновей?

Пранешачария попытался утихомирить Дургабхатту:

— Ты верные слова сказал. Не должно брахмину перекладывать на чужие плечи то, что не делает он сам. Но и узы дружбы прочны, как узы крови, так ведь? Если Наранаппа дружил с брахминами из Париджатапуры, так разве не следует их известить о его кончине?

— Не спорю, Ачария, — согласился Дургабхатта. — В твоих руках благочестие всей общины, и бремя твое велико. Кто посмел бы пойти против того, что решишь ты?

Дургабхатта уже высказал все, что ему хотелось, и теперь мог помолчать.

Между тем брахмины опять вспомнили о золотых украшениях. Если париджатапурцы согласятся совершить обряд, выходит, золото уплывет в их руки?

Мысль, что драгоценности, законно принадлежавшие ее сестре, могут оказаться в другой деревне, у каких-то полукровок-брахминов, была непереносима для Анасуйи. Она и так долго сдерживалась, но тут вдруг брякнула:

— При чем здесь эта шлюха? Украшения моя сестра должна была б носить! — и разрыдалась.

Лакшман не сомневался в правоте жены, но своей выходкой она прилюдно унизила его, главу семьи.

Лакшман рявкнул:

— Заткнулась бы! Мужчины говорят, а ты чего рот открываешь?

Гаруда вышел из себя:

— Да что это вообще за разговор? Гуру из Дхармастхалы решил спор в мою пользу, значит, и украшения мои!

Пранешачария устало поднял руку.

— Терпение. Нам должно думать о мертвом, который ожидает сожжения. А золото… я решу, как поступить с ним. Пусть прежде всего сходят в Париджатапуру с известием о смерти Наранаппы. Если тамошние брахмины возьмутся совершить обряд, так и будет.

Пранешачария поднялся с места.

— Теперь вы можете идти. Я посмотрю, что сказано в законах Ману, в других священных текстах, и, может быть, найдется выход.

Чандри бросила умоляющий взгляд на Ачарию из-под края сари, с подобающей скромностью опущенного на ее лицо.

II

На полках, куда ставили горшки с простоквашей, водились тараканы, в кладовках жили жирные крысы. Через среднюю комнату была протянута веревка, на нее вешали чистые сари, постиранную одежду. Веранды застилали циновками, на них сушились свежие лепешки из рисовой муки, хрупкие, как горячая бумага, прожаренные овощи, маринованный красный перец. За каждым домом росло священное растение тулси. Дома в аграхаре были все на один лад и разнились только цветами в садиках: у Бхимачарии росла париджата, у Падманабхачарии — огромный куст жасмина, у Лакшмана — ярко- желтый чампак, у Гаруды-алая рандела, у Даси- белая мандара. Дургабхатта еще посадил у себя билву, листья этого дерева считались священными-их клали перед изображениями Шивы. Брахмины ходили по утрам друг к другу за цветами для молебствий, справлялись друг у друга о здоровье.

А цветы, росшие у дома Наранаппы, предназначались только для волос Чандри и для большой вазы в спальне. И будто мало было этого вызова, брошенного всей деревне, Наранаппа посадил перед самым домом куст «ночной красавицы», любимицы змей, цветка, непригодного для приношения ни одному из богов. В ночной темноте раскрывались цветы, усыпавшие куст, наполняли аграхару густым, томным запахом, вызывавшим мысли о необузданных страстях… Обитатели аграхары ерзали во сне, извивались, как змеи под властью заклинаний. Люди с тонким обонянием жаловались на головные боли, проходя мимо «ночной красавицы», затыкали носы подолами рубах. Кое-кто даже говорил, будто Наранаппа вырастил куст, чтобы змеи помогали ему охранять золото, которого в доме полным-полно. Добродетельные брахминские жены с куцыми, жиденькими косичками, с личиками сморщенными и увядшими украшали себя жасмином и мандарой. Чандри сворачивала черные волосы толстенной змеей на зачылке и вкалывала в них ярко-желтый чампак или одуряюще душистый панданус. Дневные запахи были нежными, чуть заметными-пахло сандаловой пастой от брахминов, пахли мелкие цветочки париджаты. Но счоило стемнеть, как в аграхаре воцарялся дух «ночной красавицы».

Хлебное дерево и манго, которые росли у каждого дома, давали разные по вкусу плоды. И цветами, и фруктами было принято делиться, ибо сказано же: раздели плоды, чтобы все ели, раздели цветы, чтобы все носили. Один только Лакшман потихоньку вывозил половину урожая и продавал перекупщикам из Гоа. Но он и славился как скупердяй. Когда к ним приезжала погостить родня жены, он, как беркут, следил за каждым движением жениных рук-кто ее знает, что она вздумает послать в дом своей матери. В жару в каждом доме готовили салат-косамбари, делали фруктовые напитки и посылали угощение соседям. Соседи ходили друг к Другу в гости. Наранаппа опять-таки жил сам по себе. Десять домов было в аграхаре; дом Наранаппы, самый большой, стоял в конце улицы. Задние дворы домов по одну сторону улицы выходили на речку Тунгу, к речке вели ступени, давным-давно сложенные какой-то благочестивой душой. В сезон дождей вода в речке поднималась и несколько дней угрожающе ворчала, делая вид, будто готова залить аграхару; дети томились на берегу, смотрели на кипение волн, слушали их рокот, но потом вода спадала. К середине лета речка пересыхала, от нее оставались три тоненькие струйки, еле слышно шуршавшие по дну. Брахмины выращивали в речном русле зеленые и желтые огурцы, полосатые арбузы. Потом чуть не весь год огурцы, обернутые сухими листьями бананов, будут свисать с потолочных балок. В сезон дождей огурцы ели во всех видах-готовили кари с огурцами, тушили их, из семян получался суп. Объевшись пресными огурцами, брахмины с нетерпением беременных женщин ожидали возможности попробовать острые зеленые манго. Жизнь брахминов текла размеренно: их приглашали на обрядовые угощения по случаю похорон, свадеб и других событий. По большим праздникам, как, например, ежегодный храмовой праздник или годовщина смерти святого Тикачарии, устраивались большие угощения для брахминов в монастыре милях в тридцати от аграхары.

Аграхара звалась Дурвасапура. Посреди речки Тунги торчал островок, на котором росло с полдесятка деревьев. Брахмины верили, что там по сей день живет мудрец Дурваса. Во времена, когда еще и «Махабхараты» не было, пятеро братьев, пандавов, поселились ненадолго в Каимаре, милях в десяти отсюда. Однажды царица Драупади пожелала искупаться в реке. Бхима, всегда готовый исполнить любую прихоть жены, запрудил Тунгу. Наутро, когда мудрецу потребовалась вода для омовения и молитвы, он спустился к реке и увидел сухое русло. Мудрец разгневался. Но Дхармараджа, старший из братьев, наделенный даром всевидения, поспешил сказать Бхиме, что и Дурвасе нужна вода. Бхима бросился к запруде и впопыхах проломил ее в трех местах, вот почему река в засуху начинает течь тремя тоненькими струйками. Брахмины Дурвасапуры рассказывают жителям соседних аграхар, что ранним утром двенадцатого дня луны всякий подлинно благочестивый человек может услышать, как мудрец Дурваса дует в молитвенную раковину. Но брахмины никогда не опускались до утверждений, будто сами слышали звуки раковины.

В десяти концах света прославлена была аграхара- и легендой о мудреце, и тем, что жил в ней великий аскет, Алмаз Учености Пранешачария, и, уж конечно, делами поганца Наранаппы. По большим праздникам, таким, как рождение Рамы, толпы народу стекались в аграхару послушать повествование Пранешачарии о жизни Рамы. И пусть никто не мог сладить с Наранаппой, зато был Ачария, который заботливо ухаживал за калекой женой во славу милосердия бога, терпел выходки Наранаппы, разгонял понемногу тьму в брахминских головах, набитых молитвами, смысла которых они не понимали. Ачария исполнял свой долг, и долг его в этом мире день ото дня становился все сладостней и благоуханней, как сандал, растираемый о камень.

Улица аграхары накалилась так, что кукурузу можно было поджаривать. По улице брели ослабевшие от голода брахмины, прикрывая головы от солнца краем одежды. Они перебрались через три ручейка в речном русле, всзупили в тенистую рощу, откуда час ходьбы до Париджатапуры. Зелень арековой рощи вздымала земную прохладу к жарким небесам. Пальмовые ветви замерли в безветрии. Горячая пыль жгла брахминам ноги.

С именем бога Нараяны на устах переступали брахмины порог дома Манджайи, куда никогда раньше не входил ни один из них. Богатый человек Манджайя, понаторевший в мирских делах, приводил в порядок счета. При виде гостей он встал и громким голосом почтительно приветствовал брахминов:

— Какая честь, все брахмины пожаловали к нам, входите, входите, позвольте усадить вас, отдохните, может быть, пожелаете ноги омыть? Жена, подай гостям бананов!

Жена Манджайи выскочила со спелыми бананами на блюде, низко поклонилась.

Брахмины вежливо поблагодарили женщину.

Гаруда глубоко вздохнул и сообщил о смерти Наранаппы.

— О боже! Что же случилось? Он был тут по делам дней восемь, может, девять назад. Сказал, что едет в Шивамогу. Спрашивал, не нужно ли мне там чего. Я еще попросил узнать, почем идут арековые орехи в городе… Шива, Шива. Говорил, к четвергу вернется. Он что, болел? Чем болел?

— Четыре дня был в горячке. И волдырь какой-то вспух, — ответил Дасачария.

— Шива, Шива, — заохал Манджайя, прикрывая глаза и обмахиваясь веером.

Он поддерживал постоянные связи с городом… Вдруг он вспомнил разговор о городе и короткое название страшной болезни, которое было произнесено, такой страшной болезни, что Манджайя даже про себя не смел повторить это слово.

— Шива, Шива! — бормотал он. Очень скоро сомнительных кровей брахмины Париджатапуры столпились перед домом.

— Вам известно, — обратился к ним Гаруда, как самый обходительный, — что люди нашей аграхары поссорились с Наранаппой, мы даже воду и рис не делили с ним А с вами он дружил, что тут говорить. Теперь он умер, и нужно совершить похоронный обряд. Нужно. Что тут говорить?

Париджатапурцы опечалились, узнав о смерти друга, но обрадовались возможности принять участие в похоронах высокорожденного брахмина. К тому же Наранаппа не брезговал есть вместе с ними и вообще кастовую гордыню никогда не проявлял.

Первым заговорил Санкарайя, париджатапурский жрец:

— Истинно считают брахмины: и змея рождается дважды. Ибо вначале появляется яйцо, а из него-змея. Поэтому наткнувшийся на мертвую змею должен схоронить ее по обряду, до завершения которого нельзя принимать пищу. А раз так, то непозволительно сидеть сложив ладони вместе, когда умер дваждырожденный брахмин. Разве не прав я?

Больше всего Санкарайе хотелось блеснуть знанием священных книг, показать этим заносчивым мадхвам, что в Париджатапуре люди ничем не хуже, чем они.

Дургабхатта забеспокоился.

«Глупому брахмину только дай поговорить! — думал он. — Навлечет бесчестье на всю аграхару!»

Вслух же он повел речь ловко и тонко:

— Истинные слова, понятные всем. Именно так подошел к делу и Пранешачария. Вопрос в другом. Наранаппа пил вино и ел мясо. Наранаппа сбросил в реку священный камень. Так брахмин он или не брахмин? Скажите мне, кто из вас пойдет на риск осквернения? Но я совершенно согласен с тем, что непозволительно оставлять без сожжения тело умершего брахмина.

Санкарайя переменился в лице. Их и без того считают не совсем брахминами, кому же хочется пасть еще ниже, совершив нечто для брахмина недопустимое?

— Если так обстоит дело, — произнес он, — то нам не должно проявлять поспешность. Вся Южная Индия знает и чтит вашего Пранешачарию. Пусть же он подумает и решит, как следует поступить. Он может рассудить, где добро и где зло.

А Манджайя добавил:

— И не беспокойтесь о расходах Разве Наранаппа не был мне другом? Я позабочусь обо всем.

Это был выпад в сторону мадхвов, славившихся скупостью.

III

Отправив брахминов в Париджаэапуру, Пранешачария велел Чандри ждать, а сам пошел к больной жене. Он подробно рассказал ей о том. как чиста сердцем Чандри, как сложила она к его ногам золотые украшения и как ее щедрость осложнила дело.

Потом он разложил перед собой связки пальмовых листьев со священными текстами и стал перебирать их в поисках верного решения.

Сколько Пранешачария помнил себя, Наранаппа вечно мешал всем жить. И даже не в самом Наранаппе была беда, а в том, чья возьмет в аграхаре: его, Пранешачарии, праведный образ жизни и приверженность обычаям старины или разнузданность Наранаппы. Пранешачария силился понять, что толкнуло Наранаппу на этот путь, молился за него, прося бога послать ему прозрение.

Дважды в неделю Ачария постился во искупление вины Наранаппы. Пранешачария мучился и мыслью об обещании, которое он дал умирающей матери Наранаппы. Ачария сказал тогда ей в утешение: «Я не брошу гвоего сына, верну его на путь благочестия, не тревожься так за него!»

Но по пути благочестия Наранаппа идти отказался и ничьих добрых советов выслушивать не пожелал.

Он еще и другим показал пример: буквально из-под носа Пранешачарии увел и Шьяма, сына Гаруды, и Шрипати, зятя Лакшмана, которых Ачария учил санскриту. Шьяма Наранаппа подбил бросить дом и уйти в армию.

Устав от жалоб на Наранаппу, Ачария решился наконец поговорить с ним. Когда он вошел в дом, Наранаппа валялся на мягком матрасе. Уважение он проявил, поднявшись на ноги, но слушать Ачарию так и не стал. Хуже того-не постеснялся сказать без всяких обиняков, что он думает о брахминах и об их долге.

— Ваши священные Книги, ваши обряды-никому они больше не нужны. Национальный конгресс забирает власть, и скоро вас заставят открыть двери храмов для неприкасаемых, — богохульствовал Наранаппа.

— Остановись! — вынужден был прервать его Ачария. — Произнося злые слова, ты собственной душе ущерб причиняешь… И не отвращай Шрипати от его жены.

Громкий хохот был ему ответом.

— О Ачария, ну кому же охота спать с женщиной, не доставляющей удовольствия! Разве что брахмину, который все равно не знает, что с женщиной делают! Ах вы, брахмины, святоши иссохшие, вы и меня хотели бы на цепь посадить при какой-нибудь кликуше-лишь бы из моей касты была! Да захлебнуться бы вам всем в вашем благочестии; одна жизнь у человека, одна, ясно? Все остальное-сказки! Правильно говорил в древние времена Чарвака: мир материален, жизнь одна, ей нужно радоваться и жить в свое удовольствие. Хоть в долг, а жить!

— Живи как хочешь, твое право, — взмолился Ачария, — но об одном прошу: молодежь не развращай!

Наранаппа только фыркнул.

— Ты знаешь, кто молодежь развращает? Вы сами! Гаруда слывет благочестивым брахмином, так ведь? А Гаруда грабит бритоголовых вдов, Гаруда с деревенскими колдунами якшается-хорош брахмин! Ладно, Ачария. Жизнь покажет, кто прав: я или ты. Увидим, долго ли еще продержатся все эти брахминские штучки. Высшая каста, дваждырожденные, всеми почитаемые — да я с радостью все это отдам за часик с горячей девкой в постели! И уходи, Ачария. Говорить нам не о чем, а обижать тебя я не хочу.

И Ачария ушел ни с чем.

Почему же он все-таки противился изгнанию отступника из касты? Из-за чего-из страха или из жалости? А может быть, из упрямства, из-за того, что очень уж хотелось сломить Наранаппу? Что бы там ни было, но сейчас мертвый Наранаппа бросает вызов благочестию Ачарии, как делал это при жизни.

В последний раз Ачария виделся с Наранаппой три месяца назад. Вечером четырнадцатого дня луны Гаруда ворвался к нему с криками, требуя, чтобы он что-то предпринял; утром того дня Наранаппа с целой компанией мусульман явился к храмовому пруду, у всех на глазах выловил священных рыб и унес. Громадные откормленные рыбины сами подплывали к берегу и брали рис из рук; любой, кто вздумал бы их тронуть, должен бы захаркать кровью и умереть. Во всяком случае, брахмины в этом не сомневались. А Наранаппа презрел запрет — и хоть бы что.

Ачарию напугал не сам поступок Наранаппы — плохой пример людям. Если рухнут запреты, на чем будут держаться благочестие и справедливый порядок вещей? В эти черные времена, когда все приходит в упадок, один лишь страх направляет простолюдинов по правильному пути; не будет страха-какие силы помогут нам удержать мир от гибели?

Пранешачария не мог не вмещаться.

Он быстрым шагом подошел к дому Наранаппы и на веранде увидел его самого.

Наранаппа был явно пьян: глаза налиты кровью, волосы растрепаны. Но, как бы пьян он ни был, разве не прикрыл он поспешно рот краем дхоти, едва завидев Ачарию?

Жест почтения и страха внушил Ачарии некоторую надежду; Ачарии часто казалось, что душа Наранаппы — запутанный лабиринт, в который ему никак не удается проникнуть. А в этом жесте Пранешачарии увиделась щелка, трещинка в демонической гордыне заблудшего- может быть, кончик путеводной нити.

Ачария ощутил прилив сил от собственной добродетели. Он понимал, что словами здесь ничего не сделать. Он понимал, что Наранаппа откроется, только если в него рекой хлынет добродетель Ачарии. Но в самом Ачарии закипало острое желание-могучее, как похоть, желание орлом святости налететь на Наранаппу, вцепиться в него и когтить его душу до тех пор, пока не прольется она божественной сутью, родник которой таится в каждом из людей.

Ачария вперил гневный взгляд в Наранаппу. Простой отступник пал бы ниц и извивался в ужасе под этим взглядом. Две покаянные слезинки, и больше ничего не нужно; он бы, как брата, заключил отступника в объятия — Ачария желал этого всем существом, он старался заглянуть в самую душу Наранаппы.

Наранаппа повесил голову; казалось, будто хищная птица святости и впрямь упала на него с небес и ухватила его когтями; будто он чувствует себя ничтожным червяком; будто внезапно распахнулась дверь во мрак его души и свет истины слепит его.

Но Наранаппа отвел руку от лица, отбросил на циновку тряпицу, в которую уткнулся было, и выкрикнул со смехом:

— Чандри! Где бутылка? Сам Ачария явился! Поднесем Ачарии нашей святой воды!

— Закрой рот!

Пранешачарию затрясло от ярости-Наранаппа не дался ему в руки, увернулся, и Пранешачария чувствовал себя как человек, который, спускаясь с лестницы, промахнул ступеньку.

— Ого! Ачария тоже умеет сердиться! А я думал, только обыкновенные люди, как мы, поддаются страстям и гневу. Хотя не зря же говорится: кто подавляет в себе страсти, у того злоба до самого носа достает! Дурваса, Парашара, Бхригу, Брихаспати, Кашьяпа-все великие мудрецы были людьми горячими. Чандри, бутылка где, я тебя спрашиваю? Так верно говорю или нет, Ачария? Великие мудрецы-святые люди, примеру которых нам должно стремиться следовать. Блудливая была компания! Как этого звали, который прямо в лодке повалил рыбачку, когда она его через реку перевозила, и, чтоб от нее рыбой не перло, даровал ее телу вечное благоухание, а? Умели жить! А теперь? Что сталось с жалкими брахминами, потомками таких мужей!

— Закрой рот, Наранаппа!

Озлившись на медлительность Чандри, Наранаппа сам шумно затопал наверх за бутылкой, возвратился и наполнил стакан. Чандри, выскочив из кухни, пыталась удержать его. Но Наранаппа ее оттолкнул.

Пранешачария закрыл глаза. Опять ничего не вышло. Нужно было уходить.

— Постой, не уходи, Ачария! — потребовал Наранаппа.

Пранешачария остановился: если сейчас уйти, Наранаппа решит, что он струсил.

Его мутило от запаха спиртного.

— Слушай меня, — властно сказал Наранаппа. Он глотнул из стакана и со смехом замотал головой. — Посмотрим, кто победит: ты или я. Я ненавижу брахминство и изведу вас, не сомневайся. Беда в том, что здесь и воевать-то не с кем, один ты здесь настоящий. Гаруда, Лакшман, Дургабхатта-да какие они брахмины! Был бы я, как раньше, брахмином, Гаруда бы меня на завтрак скушал и святой водичкой запил бы. А Лакшман так деньги любит, что медяк с кучи дерьма языком слизнет. Этот бы мне свою очередную дряблую свояченицу в жены подсунул, чтоб наследство после меня получить. А я бы ходил с длинным клоком на макушке-как положено, а как же? — рожу пеплом бы натирал и сидел бы у тебя на веранде, слушал бы святые байки.

Наранаппа сделал еще глоток и рыгнул. Чандри, затаившись в сторонке, испуганно следила за всем происходящим. Она умоляюще сложила руки и взглядом показала, что Ачарии лучше уйти.

Пранешачария повернулся к выходу-что с пьяным разговаривать?

— Стой, Ачария, слушай меня! Откуда такое высокомерие, почему вся аграхара должна всегда одного тебя слушать? Послушай разок, что я тебе скажу. Я тоже знаю святые байки, вот слушай: жил да был в одной аграхаре один ужасно святой Ачария. Жена его вечно болела, и он не знал, что это такое — спать с женщиной. Зато слава об учености его всю страну осияла. Другие брахмины из этой аграхары погрязли в мерзости, прямо-таки купались во всем, что оскверняет брахминскую душу: в чревоугодии, корыстолюбии, в безграничной любви к золоту. Но неслыханные добродетели Ачарии покрывали их мерзости, поэтому они спокойно пакостили дальше. Ачария все укреплялся в добродетели, а аграхара-в скверне. Пока в один прекрасный день не приключилась странная вещь. Ты меня слушаешь, достопочтенный Ачария? В моем рассказе есть урок: всякий поступок имеет своим последствием не желаемое, а обратное тому, чего хотелось достичь. Выслушай историю, Ачария, и тебе будет что рассказывать твоим брахминам.

Так что же приключилось? Жил в той же аграхаре молодой здоровый парень. Ни разу он не переспал толком со своей законной супругой, потому что она не желала спать с ним-ей мамаша ее не велела. Молодой брахмин исправно приходил по вечерам к дому этого Ачарии и слушал святые легенды — ни одного вечера не пропускал. Были у него на то причины. Верно, Ачарии был неизвестен вкус любви, и жизни он не знал, зато в знании любовной поэзии ему не было равных. Как-то раз Ачария у-ж очень подробно описывал прекрасную Шакунталу из пьесы Калидасы. Он говорил, а парень слушал. Молодому брахмину уже вконец опротивела его жена, дура жаловалась своей матери, что муж пытался ущипнуть ее в постели. Описания Ачарии огнем жгли тело молодого человека, он прямо-таки чувствовал женскую плоть-ты понимаешь, о чем я говорю, Ачария? Огонь так палил, что молодой брахмин не смог совладать с собой- сорвался с веранды и помчался сам не зная куда. Ему хотелось одного-остудить этот жар в холодной речной воде. На его счастье, в реке под лунным светом купалась неприкасаемая девушка. Опять-таки на его счастье, на ней было мало что надето, и луна освещала все те выпуклости, которых так жаждал бедняга. Красотка была соблазнительна, не хуже той рыбачки, которая святого распалила. Молодой брахмин возьми и вообрази себе, что она и есть Шакунтала, которую живописал Ачария. Благочестивый юноша тут же с ней и совокупился — одна луна видела. Теперь разъясни мне, достопочтеннейший Ачария, не сам ли добродетельный ученый подорвал брахминские устои аграхары? Он это сделал или не он? Вот почему старики всегда внушали, читай Веды, читай Пураны, но старайся не вникать. Достопочтеннейший Ачария, ты в самом Бенаресе учился, ответь на мой вопрос: кто подорвал устои нравственности в благочестивой аграхаре?

Пранешачария оцепенел в безмолвии.

Он молча слушал Наранаппу, и его душу охватывало сомнение: что это, пьяная болтовня или действительно он сам и был причиной, породившей порок?

— Порок красноречив, — сказал он со вздохом, — добродетель безмолвна. Пусть будет бог милосерд к тебе — вот все, что я могу сказать.

— Ты прочитал все Пураны, все описания любовной страсти, а проповедуешь воздержание. А в моих словах нет потайного смысла. Когда я говорю: «Спи с женщиной», это значит: спи с женщиной. «Ешь рыбу» означает: ешь рыбу. Можно я дам совет вам, брахминам, Ачария? Соберите ваших иссохших жен и утопите их в реке. Живите, как жили ваши святые, — со здоровыми красивыми рыбачками, пускай они вам варят рыбу, а потом спят с вами в обнимку. И если, проснувшись, вы не познаете бога — не Наранаппа мое имя.

Он подмигнул Ачарии, допил, что оставалось в стакаие, и громко, с наслаждением рыгнул.

Больней всего задели Ачарию издевки над его женой, калекой. Он отчитал Наранаппу, назвал его низкорожденным негодяем и ушел.

В тот вечер, готовясь к молитвам, он никак не мог «утишить волны мысли».

Что же это? — спрашивал он себя в недоумении и тоске.

С того дня Ачария перестал повествовать по вечерам истории о любовных похождениях богов и святых и перешел на рассказы о нравственном совершенствовании. И что же? Он почувствовал, как меркнет, как гаснет и его интерес к Пуранам. Перестали ходить на веранду молодые брахмины, которые раньше радовали его сердце горящими глазами и прерывающимся дыханием. Теперь Ачарию больше слушали женщины, желающие приобрести заслугу для следующей жизни, посреди повествования они начинали скрывать зевки бормотанием имени бога; слушали старики, то задремывая, то пробуждаясь…

Пранешачария все перебирал пальмовые листья старых рукописей, когда в соседней комнате застонала жена. Он вспомнил, что не дал ей вовремя лекарство. Налил отвар в чашечку и, поддерживая голову жены у своей груди, осторожно поднес лекарство к ее рту.

— А теперь поспи, — посоветовал он.

Пранешачария вернулся к чтению, упрямо бормоча себе под нос:

— Как может быть, чтобы в Книгах не нашлось ответа?

И снова принялся искать.

IV

Брахмины возвращались из Париджатапуры, со стоном выдыхая имя бога: «Харе… Харе… Харе…»

Голодные, плелись они по жаре, мечтая о послеполуденном отдыхе. Но жены, особенно жена Гаруды с женой Лакшмана, ждали их на суд.

В аграхаре разное болтали о том, почему убежал из дому и ушел в армию Шьям — единственный сын и наследник Гаруды. Недруги Гаруды утверждали, что сын не вынес побоев отца, недруги Наранаппы не сомневались, что это он подговорил дурачка. Лакшман, тот вообще считал, что против Гаруды обратилось колдовство, к которому тот когда-то прибег, чтоб извести отца Наранаппы. А иначе с чего было Шьяму сбиться с пути и удрать из дому, когда его сам Пранешачария пестовал? Известно ведь: кто ввяжется в колдовство, уподобит себя демону Бхашмасуре. Бог Шива даровал демону свойство испепелять всякого, чью голову он накроет своей ладонью. Обнаглевший демон попытался самого Шиву обратить в пепел. Тогда боги наказали Бхашмасуру, подстроили так, что он простер ладонь над собственной же головой — и рассыпался прахом. Всякий знает, чем кончаются такие дела.

Анасуйя, жена Лакшмана, ненавидя Наранаппу за то, что он опозорил семью ее матери, винила во всем Гаруду: не обратился бы Гаруда к колдовству, так Наранаппа, сын достойных родителей, никогда не преступил бы кастовые запреты.

Ситадеви, жена Гаруды, не ела, не пила, чахла на глазах, после того как мерзавец Наранаппа сманил ее сына из дому. Три месяца проплакала она, день и ночь ожидая возвращения сына, а потом пришло письмо от Шьяма-он в Пуне, служит в армии. Поставил подпись на государственной бумаге, так что теперь его не отпустят, разве только если за него внесут шесть сотен рупий неустойки.

Ситадеви прямо на улице набросилась на Наранаппу, бранилась и рыдала, волосы рвала на себе. Письмо сыну продиктовала: «Мяса не касайся, омовения совершай и не пропускай вечерние молитвы». Ситадеви постилась по пятницам, чтоб чистота и добро вошли в сердце ее сына.

Гаруда ярился, как разгневанный Дурваса, метался, будто его красные муравьи заели, и вопил на всю аграхару:

— Нет у меня сына! Умер! Больше его нет! Пусть только попробует домой сунуться, я ему голову проломлю!

Ситадеви дала обет богине, умоляла ее:

— Ниспошли мир душе моего мужа, сохрани его любовь к сыну!

Ради этого Ситадеви начала и по субботам тоже блюсти пост.

Дургабхатта из ненависти ко всем мадхвам подливал масла в бушевавший огонь.

— Смирись, — нашептывал он Гаруде. — Теперь уж делать нечего. Сын в армии, какие там молитвы, какие омовения, а мясо он наверняка каждый день ест.

Сейчас Ситадеви почувствовала себя почти счастливой: попади им в руки украшения этой Чандри, может, и впрямь удастся выкупить Шьяма из армии… В какой-нибудь священной Книге уж конечно написано, что ее муж имеет право совершить обряд по Наранаппе. Но на душе у нее кошки скребли. А вдруг Лакшман опередит ее мужа и возьмется за обряд? Или людишки эти из Париджатапуры? Они и не подумают бояться осквернения, им что чисто, что нечисто-все равно. Ситадеви поклялась отнести фрукты и кокосы в храм Марути.

— Вишну, — молилась она, — сделай так, чтобы моему мужу вышло совершить обряд, помоги, всевышний!

Теперь и мясоедение Наранаппы не казалось ей таким уж преступным. Вернется ее сын из армии-что будут говорить о нем беспощадные языки аграхары? Начнут вопить, что солдаты мясо едят, что его тоже нужно лишить касты? Ситадеви громче всех поносила Пранешачарию, когда он колебался и не изгонял Наранаппу. Сейчас она почти молитвенно думала о Пранешачарии: воистину душа, исполненная любви и доброты, нет сомнения, Пранешачария поможет ее сыну искупить отступничество, защитит его от поношения, обязательно защитив.

Едва Гаруда переступил порог и приготовился опуститься на циновку, как Ситадеви с плачем взялась за него.

— Он умер для меня! — рявкнул Гаруда. — Я слышать не хочу об этом негодяе!

Однако идея Ситадеви клещом впилась в его мозг. Пусть все сгорит, пусть сын сгорит, он не намерен терять касту. Вот если бы сам Пранешачария сказал «да», тогда другое дело. Тогда он вне опасности. Тогда он даже мог бы выкупить из армии своего единственного сына и наследника. Кто, как не сын, упокоит душу отца после его смерти?

— Замолчи, не будет этого, — огрызнулся он на приставания жены, но снова вышел на жару и воровски прокрался в дом Пранешачарии.

Стараясь не замечать Чандри, сидевшей у столба веранды, Гаруда прошел к Пранешачарии.

— Садись, Гаруда. Говорят, брахмины Париджатапуры решили поступить в согласии с Законом. Они, бесспорно, правы.

Пранешачария снова углубился в чтение.

Гаруда почтительно откашлялся.

— Что гласят законы Ману, Ачария? — спросил он. Пранешачария только качнул головой. — Светоч мудрости, разве может отыскаться в Книгах то, что неизвестно было бы тебе? Об этом даже спрашивать не нужно. Я слышал, как ты спорил с великими пандитами, что тут говорить? Я же помню тот день и пандитов из Вьясарайя и помню, как они растерялись, когда ты попросил их истолковать слова: «Ты есть подлинность, я есть отражение». Что тут говорить? В тот день брахминов кормили не меньше четырех часов. Так что ты не пойми меня неправильно-не с тем я пришел к тебе, чтобы помочь. Рядом с тобой я ничтожнейший, неотесаннейший из невежд.

Ачария ощутил, как поднимается в нем отвращение к Гаруде с его льстивостью и заискиваниями. Этого человека совсем не занимало, что сказано в священных Книгах, как идти по пути праведности. Он хотел услышать только одно: «Ты можешь совершить обряд». Сейчас Гаруда до небес возносит его, Ачарию, ради короткого «да», потому что «да» обезопасит его от обвинений в нечистоте помыслов. А помысел его-золото. Нужно поступать, как велит долг, не ожидать плодов поступка, иначе желаемое может обернуться своей противоположностью. Именно так говорил и Наранаппа. Великодушие тоже может породить зло. Ачария не должен позволить себе размягчиться от жалости, ему следует проявить твердость, свериться с Законом и поступить согласно.

— Что тут говорить, мудрецам древности было открыто прошлое, настоящее и будущее. Разве может такое быть, чтоб не подумали они о случае, подобном нашему, а? — Пранешачария не отрывался от чтения. — Достопочтенный наш Ачария, ты однажды объяснил, что наша философия называется веданта, что «вед»-это знание, а «анта»- конец, предел. Предел возможности познать, ты говорил. Раз это окончательное знание, как же можно думать, будто не найдется в Книгах ответа на наш вопрос? Сейчас-что тут говорить? — тело умершего брахмина лежит в аграхаре, и никто из нас не может исправлять свои повседневные обязанности. Что тут говорить? Поесть не можем, пока здесь труп. Не в этом дело, конечно…

Пранешачария не отвечал. Он сам учил их всех веданте, Пуранам, логике, а теперь Гаруда пускал в ход все это-во имя чего? Золото, золото. Скорбна жизнь человеческая.

— И больше того, ты сам, Ачария, сказал слово истины. Наранаппа отверг брахминство, но перестал ли он быть брахмином? Мы ж не изгнали его! Что тут говорить? Если бы мы его изгнали, а он бы перешел в ислам, так нам пришлось бы бросить оскверненную аграхару, верно?

Пранешачария поднял глаза.

— Гаруда, я уже решил, я поступлю в согласии с Законом.

Он придвинул к себе новую связку пальмовых листьев, надеясь, что теперь Гаруда оставит его в покое.

— Ну ладно, допустим, что нет в Книгах ничего на этот случай. Я не хочу сказать, что вообще нет. Ну предположим, что мы так ничего и не нашли. Ты сам же говорил, что бывают случаи, когда нужно действовать в Духе высшего Закона. Вот один раз ты рассказывал, я же помню, ты рассказывал, что можно даже накормить человека говядиной, если от этого зависит, жить ему или умереть. Что тут говорить? И ты нам говорил про великого святого Вишвамитру, что, когда на всей земле был страшный голод, святой не выдержал и съел собачье мясо, потому что высший Закон предписывает сохранять жизнь. Так что тут говорить?

— Я понимаю, Гаруда. Почему ты прямо не скажешь, что у тебя на уме? — спросил Пранешачария, утомленно складывая рукопись.

— Нет у меня на уме ничего потаенного, — пробормотал Гаруда, уставившись в пол. Неожиданно он простерся у ног Ачарии, потом поднялся и спросил: — Кто вызволит моего Шьяма из армии, достопочтенный Ачария? И скажи мне, кто, как не сын, должен совершать обряд по мне, когда я умру? Так если ты позволил бы, я…

И в этот самый миг в комнату вошел Лакшман и стал рядом с Гарудой.

Жена Лакшмана, Анасуйя, вернулась в этот день домой в слезах: украшения ее родной сестры теперь в чужих руках, сестра и погибла из-за этой проклятой шлюхи Чандри. Она оплакивала и Наранаппу-он же, в конце концов, был сыном ее дяди по матери. Был бы жив дядя, была бы жива сестра, не навел бы Гаруда колдовство на Наранаппу, от которого он, бедный, ума лишился, — да разве он бы выбросил на ветер такие деньги? И не умер бы он как бездомный бродяга, нет! А сейчас лежит без погребения и некому совершить обряд. От этих мыслей Анасуйя зарыдала в голос:

— Великий боже, что бы ни натворил он при жизни, как можем уничтожить мы узы крови между нами?

Но тут она заметила Лилавати, свою дочь, коротконогую толстуху с золотым кольцом в ноздре и жирным красным кружком на лбу. Сердце Анасуйи сразу отвердело.

— Шрипати сказал, когда вернется? — в десятый раз вопросила она дочь.

— Я не знаю, — тупо пробурчала Лилавати.

Анасуйя пристроила дочь замуж за сироту Шрипати, а кровный родственничек Наранаппа сбил зятя с толку, развратил его. Как змея, что пожирает свои же яйца. И что он там напел в уши ее зятю? Шрипати вообще перестал появляться в аграхаре, в месяц раза два домой заглянет, и все. Таскается из города в город за труппой бродячих актеров, водит дружбу с юнцами из Париджатапуры. А тут Анасуйя узнала через жену Дургабхатты, что он еще с проститутками связался. Анасуйя давно говорила, что Шрипати добром не кончит, а когда она вызнала, что он потихоньку к Наранаппе бегает, стало ясно: по плохому пути пошел. Кто знает, какие ужасные вещи ему давали есть и пить в том доме? И кто может устоять перед Чандри, перед атой сучкой? И Анасуйя решила, что дочери пора проучить блудного зятя.

— Когда он захочет-ты ему не разрешай, — внушала она Лилавати, — завяжи сари потуже между ног, вот так, к спи в сторонке, так он быстрее поймет, что к чему.

Лилавати во всем послушалась матери.

Когда муж ночью обнимал ее, она поднимала крик на весь дом, бежала к матери жаловаться, что он укусил или ущипнул ее, а потом вообще перешла спать в материнскую комнату.

Шрипати не понял, что к чему. Приемы Анасуйи на него не подействовали, хотя в свое время она с успехом применила их к собственному мужу и обломала его.

Шрипати срезал с макушки ритуальный брахминскии клок длинных волос и коротко остригся, как Наранаппа. Накопил денег, купил карманный фонарик. Завел при- вычку шататься ночами вокруг аграхары, насвистывая что-то неприлично веселенькое.

Лакшман вернулся домой и сразу повалился на постель, изнеможенный голодом и жарой. Он выглядел вконец замученным: тощее тело, истрепанное малярией, ввалившиеся глаза-человек, дни которого сочтены.

Анасуйя не дала ему даже отдышаться:

— Разве Наранаппа не сын моего дяди по матери? Пускай он отступник. Но если до его мертвого тела дотронется человек низкой касты, я этого позора не переживу. У Пранешачарии чересчур уж доброе сердце. А Гаруда способен всю аграхару слопать, он всех перехитрит, он не такая тряпка, как ты. Получит разрешение на похоронный обряд и все драгоценности захапает. Сита их носить будет, она и сейчас ходит с задранным носом. Бог уже один раз покарал их за корыстолюбие; а иначе почему бы это их Шьям удрал из дому и в армию пошел? И эти люди еще поносят Наранаппу, моего родственника, сына дяди моего; э откуда известно, что их собственный сынок не потерял касту в этих казармах, а? Пока ты тут лежишь, Гаруда сбегает к Пранешачарии и уговорит его. Ты должен пойти к Пранешачарии тоже. Вот валяешься как бревно, а этот пролаза уже там; я ли не знаю?

Анасуйя подозрительно оглядела веранду и задний Двор дома Гаруды и вытолкнула мужа на улицу.

Гаруда приплел в неописуемую ярость при виде тощей фигуры, неожиданно появившейся рядом с ним, нелепой, как дикий медведь, влезающий в храм, когда идет богослужение Шиве. Лакшман, задыхаясь, плюхнулся на пол. Одной рукой он прижимал свой торчащий живот, другой упирался в пол, чтоб не свалиться. Гаруда смотрел на него уничтожающим взглядом. Побирушка из, побирушек, из скупердяев скупердяй, собственную мать обворует, не моргнув, слизняк ненавистный, но Гаруда молчал — перед ним сидел Пранешачария. Скупей Лакшмана нет брахмина в аграхаре, кулак каменеет, если в нем медяк зажат, ложку масла не купит волосы смазать. Кто ж этого не знает? Когда жена доймет его вконец, он встает пораньше и топает четыре мили в лавку к Камату-гоанцу.

— Что, Камат, свежее масло из сезама есть у тебя? Ничего масло? Почем? А не прогорклое оно? Дай-ка попробовать!

За болтовней он сложит руки лодочкой, зачерпнет масла, делает вид, будто нюхает, и говорит:

— Масло ничего, да вот очищено неважно. Ты дай мне знать, когда получишь свежее, нам банку масла нужно в дом.

А сам мажет маслом голову.

Потом запускает свои лапы в мешок с красным перцем, спрашивает цену, а потихоньку целую пригоршню в сумку пересыпает.

От Камата целую милю тащится в лавку к Шеною. Там он начинает ругать Каматовы товары и тоже прихватывает немножко масла, чуть-чуть того, чуть-чуть сего. Или рыщет по чужим садам, подбирает банановые листья, дома сушит их и плетет корзиночки на продажу, на пару медяков продаст-и доволен. Угощения выжидает, как стервятник, и все боится что-то прозевать. Теперь он, конечно, только и думает что о золоте. Ну, как дело ни повернется, а золота Лакшману не видать.

— Нараяна, Нараяна, — отдувался Лакшман.

Он обтер потную грудь и брякнул без долгих приготовлений:

— Ачария, почтеннейший. Если это не против Закона, я тоже не против. Наранаппа был женат на сестре моей жены, верно? Значит, по праву я и должен совершать обряд. И никто другой.

Лакшман закрыл глаза.

Гаруда просто ошалел от неожиданности. Что ж ему-то делать?

— Если в том вопрос, кто вправе совершать обряд, — что ж тут говорить? Ты и совершай. Для того мы рождаемся брахминами, чтобы брать на себя скверну других. А вот золото-золото придется передать в суд. Или, как решено в Дхармастхале, мне вручить.

Пранешачария встревожился. Значит, если даже решится дело с похоронами Наранаппы, возникнет новое осложнение-золотые украшения, с которыми все будет куда хуже. Пранешачария чувствовал, как с каждой минутой все тяжелеет бремя его ответственности. Вызов, брошенный ему Наранаппой, раскрывался перед ним в нарастающей огромности. Тривикрама, подумалось ему, Тривикрама…

Бог Вишну некогда явился в обличье карлика Ваманы к надменному демону Бали со скромной просьбой — даровать ему три шажка земли. Демон согласился, но карлик стал на его глазах расти и одним шагом перемахнул всю землю, другим-всю твердь небесную, а третьим столкнул демона Бали в мир мертвых. Тривикрама — три шага; куда и к чему они могут привести?

На веранде послышались шаги, и в комнату толпой ввалились бедные брахмины.

Первым вошел Дасачария. Он погладил себя по животу с нежностью, с которой мать ласкает младенца, и заговорил:

— Ачария, ты знаешь, я человек больной. Я умереть могу, если буду долго поститься. Ты должен найти выход. Тут положение особое, а может быть, и правила особые на этот счет. Разреши нам принимать пищу до похорон. Мертвое тело все лежит в аграхаре, а через денек начнет разлагаться. Запах будет. А я живу совсем рядом. Да и другим плохо придется. Решай, Ачария. Пускай Гаруда или Лакшман берутся за обряд…

Он смолк и огляделся. Для Дасачарии голод был тем же, что похоть для Наранаппы. Сейчас голод делал его великодушным…

— Тебе стоит лишь сказать слово, Ачария. Твое слово для нас-как Веды. Не нужно нам никакого золота. Скажи слово. Четверка брахминов сейчас же перенесет тело, и мы сожжем его. А золото возьми себе, отдай отлить корону из него и возложи на статую бога Марути. От нас от всех.

Доброе чувство вдруг согрело Ачарию. Но у Гаруды и Лакшмана сразу вытянулись лица. Гаруда лихорадочно искал, чем бы возразить; но чем возразишь против благочестивого предложения-пожертвовать золото Марути?

— Пусть наш Ачария поступает, как Закон ему предписывает. Кое-кому это не нравится. Когда достопочтенный наш Ачария найдет решение, что тут говорить? Сам гуру будет на нашей стороне. А иначе нас знаешь что ждет? Мы должны и доброе имя нашего Ачарии беречь. Что тут говорить? Не можем мы уподобляться людям из Париджатапуры, которые и брахминами зваться неизвестно имеют ли право…

Гаруда говорил с улыбкой и будто во всем соглашался с Дасачарией. Так показалось даже Лакшману, который не умел плести словесные узоры.

— Идите все, — устало произнес Пранешачария. — Я найду ответ, даже если мне придется заново перечитать все Книги. Я буду бодрствовать всю ночь.

Совсем стемнело. Пранешачария еще не молился и ничего не ел. Он неспокойно расхаживал по дому, выходил на веранду, возвращался в комнаты. Увидев на веранде съежившуюся Чандри, он велел ей войти в дом. Обеими руками, как ребенка, поднял жену, вынес ее на задний дворик, чтобы она помочилась, снова уложил, дал ей лекарство на ночь.

Теперь он мог зажечь керосиновую лампу и засесть за чтение.

V

Вечером предшествовавшего дня Шрипати ходил в Шринали смотреть «Женитьбу Джамбавати», которую играли актеры из Келура. _ Шрипати ничего не знал о возвращении Наранаппы из Шивамоги, не знал о его болезни и смерти. Если бы знал, он был бы убит горем — Наранаппа был его единственным другом во всей аграхаре, да и эту дружбу приходилось хранить в тайне.

Но Шрипати ничего не знал. Он уже неделю не был дома-свел знакомство с актером из Келура, который выступал рассказчиком во время представлений. Шрипати был с ним неразлучен. Он проводил с актерами все время, ел вместе с ними, не пропускал ни единого представления, ложился спать под утро, а днем отсыпался или мотался по окрестным деревням, договаривался о представлениях. Это была неделя счастья-новые знакомства, увлекательные беседы, наполненная жизнь.

Сейчас он шел в аграхару, посвечивая себе карманным фонариком, и громко распевал в страшноватой темноте леса. Давно не стриженные волосы Шрипати были зачесаны назад, он не стригся, потому что его новый приятель посоветовал отращивать волосы, пообещав ему женскую роль в новом представлении. Не напрасно давал ему Пранешачария уроки элоквенции — актер восхищался прекрасным голосом Шрипати и четкостью его выговора. Занятия с Ачарией обогатили Шрипати достаточным знанием санскрита и старинных эпических сказаний, так что он мог свободно играть в классических пьесах. Получить бы только роль, и он избавится навеки от тягучего брахминского житья, от вечных похоронных угощений и поминального риса, от выклянчивания подношений.

Надежды наполняли Шрипати ликованием и теснили страхи перед ночным лесом. К тому же он выпил пальмового вина, которое сразу стало забирать его, а пение заглушало пугающее лесное безмолвие. Пара бутылок «тодди», фонарик, который, к изумлению деревенских жителей, вспыхивал ярчайшим светом от легкого нажатия на кнопку, — какие духи, какие призраки посмеют напасть на путника, вооружившегося так?

Шрипати приближался к Дурвасапуре, и тело его горячилось от предвкушаемого наслаждения. Пускай жена строит из себя невесть что-ему-то что? У него есть Белли. Белли из неприкасаемых; какая разница? Как Наранаппа говорит, что богиня, что наголо обритая идова-какая разница? А Белли… Кто из брахминских девиц-чахлых, безгрудых, изо рта чечевицей несет — может сравниться с Белли! У Белли такие округлые бедра, и, когда она с ним, такая горячая, страстная, извивается как змея. Она, наверно, нагрела воду в глиняном горшке перед своей хижиной, старательно вымылась с головы до ног, глотнула «тодди» из отцовской бутылки и теперь ждет-горячая, готовая, как разогретый тамбурин. Белли не очень черная, но и не светлая, у нее кожа цвета земли, плодородной земли, облитой ранним солнцем и ждущей семени. Шрипати так хорошо представил себе Белли, что даже остановился. Он несколько раз с удовольствием нажал кнопку, включая и выключая фонарик, повернулся кругом, освещая лес, попробовал протанцевать, как актеры, игравшие демонов, низко приседая, как они, но ушиб коленку и распрямился.

Лес был пуст, только птицы, разбуженные светом, хлопали крыльями, устраиваясь поудобней. Шрипати еще больше опьянел. Он крикнул, спугивая птиц. Как настоящий актер, стал он одно за другим разыгрывать десять состояний души, которые искусство должно вызывать в зрителе: ярость, отвращение, ужас, нежность, любовь и прочее.

Шрипати воображал себя в разных ролях. Вот он играет богиню Лакшми; рано утром она пробуждает нежной песней бога Вишну, спящего в кольцах огромного змея:

О, пробудись, Нараяна.

Проснись, мой повелитель.

Уж утро засияло…

Глаза Шрипати пощипывало от нежных слез. А вот приближается божественная птица Гаруда, на которой летает Вишну, и тоже призывает бога пробудиться:

Нараяня, проснись, проснись…

Появляется мудрец Нарада, перебирая струны, он поет:

Пора вставать, о повелитель Лакшми.

Ему отвечает хор птиц, зверей и небожителей:

Уже сияет утро…

Шрипати перешел на танец, стараясь подобрать дхоти на манер женского сари. Голову он кокетливо склонил набок. Отличная штука пальмовое вино! Прямо ударяет в голову! Можно заглянуть к Наранаппе и еще с ним выпить. Шрипати стал вспоминать, в каких пьесах есть хорошие женские роли… Во всех, и что ни пьеса, то святой, который поддается женским чарам. Сколько есть прекрасных женских ролей! Менака-соблазнительница, которая помешала покаянию святого Вишвамитры. Вот, наверно, хороша была! Может быть, даже лучше Чандри. Как это никто не разглядел Белли, глаз на нее не положил; она повсюду ходит оборванкой, собирает навоз. Кто на нее смотрит? А с другой стороны, кто здесь мог разглядеть ее красоту, если брахминский глаз ничего, кроме даровой еды, не видит!

Пранешачария, когда описывает женские чары, вдалбливает им, как малым детям: «Святой был потрясен красотой богини зари, и бог вложил в его уста слова: взошла, как бедра расцветшей женщины, свежей после месячного очищения… Какая смелость воображения, какая красота слога, вслушайтесь!» Но для отупелых брахминов это был просто набор санскритских слов, которые можно ввернуть в проповедь при удобном случае. А Нагаппа из Кундапуры, актер, играющий королей, — с какой силой и страстью умеет он произносить такие слова! Как он говорит: «Гудением пчел, благоуханием жасмина полон этот сад… О кто же ты, красавица, гуляющая в одиночестве, со взором, долу опущенным? Ты точно тайною печалью тяготишься, о кто же ты?»

Шрипати шагал, улыбаясь во тьме.

Только два человека во всей аграхаре понимают, что такое красота: Наранаппа и Чандри. Чандри сама так прекрасна, ее не с кем сравнить. Пусть кто-нибудь найдет вторую такую красавицу хоть за сто миль, и я скажу, что он мужчина. Дургабхатта знает в этом толк, но он до того труслив, что может только решиться смазливую мусорщицу полапать. Конечно, настоящий ценитель красоты- это Пранешачария, вот он действительно один на миллион. Когда он читает по вечерам Пураны или разъясняет смысл отдельных стихов, самый лучший актер может умереть от зависти к изяществу его речи и звучности голоса. Пранешачария прекрасно говорит и сам бывает так красив в эти минуты. Ему все идет: и длинная прядь волос на макушке, и кастовый знак на лбу-кружок и черточка. Никто не может так элегантно набросить на себя золототканый шарф, как он. Говорят, у него их пятнадцать штук, преподнесенных в награду за победы в ученых спорах с самыми искушенными пандитами Южной Индии. Но сам он никогда не выставляет свою ученость напоказ. Бедняга, жена у него калека, у них не может быть детей. Пранешачария с такой любовью описывает героинь Калидасы-что же он сам-то чувствует при этом? Сам-то он знает, что такое желание? Ведь Шрипати в первый раз приник к Белли на берегу реки, когда он наслушался стихов Ачарии, и в нем вся кровь вскипела. Белли шла с кувшином воды на голове, ее отрепья распахнулись, и в лунном свете упруго подрагивали груди цвета земли. Белли показалась ему Шакунталой, и плоть Шрипати отозвалась на поэзию Ачарии.

Шрипати свернул на тропинку, сокращавшую путь, и вышел прямо к хижинам неприкасаемых под склоном холма. В безлунной ночи пылал огонь-горела одна из хижин. Огонь освещал движения чернильно-черных фигур. Шрипати остановился поодаль, прислушался. Все было тихо, никто не причитал и не старался потушить пожар. Шрипати скрылся за толстым стволом и в недоумении смотрел, что происходит. Бамбуковые подпорки, крытые циновками и пальмовыми листьями, ярко пылали в безветренной духоте летней ночи и очень скоро сгорели дотла. Черные фигуры разбрелись, все успокоилось. Шрипати подкрался поближе к жилищу Белли и негромко хлопнул в ладоши. Белли вышла в одной набедренной повязке, с голой грудью, с распущенными свежевымытыми волосами, закрывавшими лицо и плечи, и скользнула в кусты. Шрипати огляделся по сторонам, убедился, что поблизости нет никого, и пробрался к Белли. Он пощелкал кнопкой фонарика и обнял Белли.

— Нет, пожалуйста, нет. Сегодня не надо.

Белли никогда раньше так не говорила, и Шрипати изумился, но молча сдернул с нее набедренную повязку.

— Не знаю, что это: Пелла и его женщина умерли. Их, может, злые духи извели, а может, что другое…

Шрипати не вслушивался в слова Белли. Она была голая, и он потянул ее на землю.

— Оба умерли, так и не открыли глаз. Какая-то лихорадка. Мы все испугались, оставили их в хижине и подожгли ее.

Шрипати сгорал от нетерпения. Белли что-то там болтала, она была не с ним. Он шел к ней с таким желанием, а она вздумала рассказывать про покойников, про лихорадку. Раньше она молчала в эти минуты, трепетала, как налитой колос под хлещущим дождем.

Потом Белли затянула узлом свою набедренную повязку и опять заговорила:

— Я хочу тебе рассказать. Я такого никогда еще не видела. С чего это мышам и крысам бегать по нашим хижинам? У нас не бывает еды. Это же не брахминские дома. Крысы являются, как родственники в гости. Ужас! Падают с крыш, кружатся, кружатся на месте и подыхают. А другие мчатся в лес, прямо как люди от пожара. Я никогда такого не видела. Наши говорят, нужно привести колдуна, который с духами якшается, чтоб духов спросил. С чего это крысы прибегают к неприкасаемым и подыхают? Раз-и сдохла! Раз-и нет! Будто сучок сломали… Духи должны знать…

Шрипати расправил дхоти, надел рубашку, достал из кармашка гребенку, причесался и зашагал домой, светя себе фонариком. Спать с Белли хорошо, а говорить с ней не о чем. Как раскроет рот, так сразу злые духи, демоны, колдуны.

Скорее к Нараналпе. Шрипати подобрал дхоти до колен и побежал вниз по склону. Хотелось пить. Попьет воды у Наранаппы, заночует у него, а утром отправится в Париджатапуру к Нагарадже. Перед домом Наранаппы Шрипати перевел дух. Легонько толкнул дверь. Она открылась. «Не спит еще», — обрадовался Шрипати и весело защелкал фонариком.

— Наранаппа!

Тишина. В доме невыносимо воняло дохлятиной. Шрипати решил подняться наверх и постучаться в комнату Наранаппы. Не зажигая фонарика, он ощупью стал двигаться к хорошо знакомой лестнице и уже обогнул угол, как вдруг наступил босой ступней на что-то мягкое и холодное. Отпрянув, он включил фонарик. Дохлая крыса. Лежит на спине, задрав лапки. Спугнутые мухи зажужжали в луче света. Шрипати бросился вверх по лестнице, ступеньки трещали под его ногами. Почему Наранаппа спит на полу, закрывшись с головой? Упился, наверно, так, что из ушей закапало. Шрипати усмехнул- ся, откинул одеяло, потряс Наранаппу за плечо. Плечо было холодным, как крыса. Шрипати отдернул руку и зажег фонарик. Открытые незрячие глаза, навеки устремленные вверх. Копошение мелких насекомых в углах глазниц.

И зловоние.

VI

Лакшмидевамма, которой шестьдесят исполнилось добрый десяток лет назад, самая старая обитательница аграхары, с громким стоном толкнула дверь и звучно икнула. Она выбралась на улицу, постояла, налегая на палку, и снова звучно икнула. Когда ее одолевала бессонница или когда ее разум бывал помутнен, она выходила по ночам из дому и тащилась по улице сначала вверх, потом вниз, вверх, вниз. В конце концов она останавливалась перед домом Гаруды, кляла его предков и потомков, осыпала проклятиями его самого, призывала богов и богинь в свидетели своей правоты. Дойдя до изнеможения, Лакшмидевамма ковыляла обратно, с душераздирающим скрипом закрывала дощатую дверь и засыпала. Припадки безумия усиливались в новолуние и полнолуние, и тогда вся аграхара слышала ночами скрип ее двери, икание и проклятия. Лакшмидевамма была известна всей округе. Она овдовела еще маленькой девочкой и получила за это кличку Лакшми Беда. Она замахивалась палкой на мальчишек, носившихся по улице, и громко ругалась на них и взрослых брахминов, которые, завидев Лакшми, всегда пятились, чтобы избежать сглаза. Но вообще-то никто не обращал внимания на ее выходки. У нее были и другие прозвища: Икотка и Полудурь Лакшми.

О ее судьбе книгу можно было написать. В восемь лет ее выдали замуж, в десять она овдовела. Ей было пятнадцать, когда в один год умерли и свекор, и свекровь. Аграхара зашушукалась: Лакшми всем несла беду. Ей не исполнилось и двадцати, когда умерли ее родители. И тогда отец Гаруды взял на себя опеку над ее небольшим имуществом. Он поселил Лакшми в своем доме-это было похоже на него. Точно так же он распоряжался имуществом отца Наранаппы, да еще рассказывал всем, что дурачку не справиться без его помощи. Двадцать пять лет прожила Лакшмидевамма под крышей этого дома-после смерти отца Гаруды ее опекуном стал сам Гаруда. Жена Гаруды, всю семью державшая впроголодь, меньше всего желала тратиться на Лакшми. Женщины беспрестанно ссорились, доходило даже до драк. Кончилось тем, что Лакшми выгнали вон, и она ютилась в развалившемся доме покойного мужа. Жила она совсем одна. Ходила с жалобой к Пранешачарии; тот призвал Гаруду и сделал ему внушение. Гаруда объявил, что будет выдавать Лакшми деньги на пропитание, и бросал ей рупию в месяц. Лакшми этого не могла стерпеть. Время от времени Пранешачария обходил брахминские дома, собирал доброхотные даяния для Лакшми. Она старела, и ненависть к людям ядом пропитывала все ее существо.

Сейчас она стояла перед домом Гаруды, громко икала и сыпала проклятиями:

— Чтоб твой дом злые духи одолели, чтоб у тебя бельма на глазах выросли. Кровосос, вдову обобрал, на отца Наранаппы колдовством порчу напустил. Выйди, выйди, если ты мужчина, докажи, что я вру! Сожрал деньги нищей обритой вдовы, старуху обездолил; думаешь, тебе краденое впрок пойдет? Не надейся, не пойдет, подавишься ты моим добром! С того света буду являться, детей твоих терзать, я такая, я смогу, вот увидишь!

Лакшми не хватало воздуха, она икнула и снова взялась за свое:

— Как еще земля тебя носит, из злодеев ты злодей! Наранаппа, золотой человек, касту из-за тебя презрел, с базарной шлюхой слюбился! Брахминами себя зовете, а сами попрятались по домам, и каждый боится покойника схоронить! Какие вы брахмины, вы и не люди даже! Сдохнете сами, в низший из адов попадете вместе с неприкасаемыми, и не выйти вам оттуда! Да я, сколько на свете живу, не видела, чтобы почтенные люди мертвое тело на ночь оставляли! Где же это так делается? Рама, о Рама, последние времена настали, нет больше брахминов! Что ж вы себе головы не побреете, в мусульмане не кинетесь, что ж вы брахминов из себя строите!

— У-уу! — Шрипати с воем вылетел из дома Наранаппы, одним прыжком перемахнул веранду и помчался по улице.

— Дух! — взвизгнула Лакшмидевамма. — Наранаппы дух! Дух!

Полудурь Лакшми заковыляла от дома к дому, изо всех сил лупя клюкой по дверям.

Шрипати с размаху сиганул в речку, переплыл на другой берег и со всех ног побежал в Париджатапуру.

Чандри прикорнула на полу веранды Пранешачарии. Одна она опознала в бегущем Шрипати. Чандри не спалось от голода. К посту она не была приучена ни в этой, ни в прошлых своих жизнях, да и спать одной ей было непривычно. С того самого дня, как Чандри уехала ни Кундапуры с Наранаппой, она всегда спала на мягком матрасе, зажигала в своей комнате пахучие курительные палочки. Когда голод вконец донял Чандри, она встала и пробралась задним двором к банановым деревьям. Нащупав гроздь бананов, оставленную дозревать на дереве, Чандри с удовольствием поела, потом спустилась к речке и запила бананы водой. Идти домой она боялась- в жизни своей не видела покойника. Если бы тело Наранаппы сожгли, как положено, Чандри изошла бы слезами, оплакивая свою любовь. А так она не испытывала ничего, кроме страха. Страх и тревога-вот и все. Если Наранаппу не похоронят по обряду, он превратится в злого духа и вполне может начать ее преследовать. Чандри так хорошо прожила с ним целых десять лет, ну как она может допустить, что его не схоронили подобающим образом? Все ее естество противилось этой мысли. Все правда-Наранаппа отказался от своей высокой касты. С мусульманами трапезу делил. И Чандри тоже ела с ними. Но ей-то это не могло повредить. Рожденная проституткой, она была свободной от кастовых запретов-всегда благословенная, вечно новобрачная, не знающая вдовства. Разве может пристать грязь к проточной воде? Проточная вода всегда желанна для жаждущего, сладостна для нуждающегося в омовении, пригодна для погружения в нее статуй богов, вода всему говорит «да», не зная слова «нет». Так и Чандри. Не высыхает, не устает. Не высыхает, не устает река Тунга.

Эти брахминки, едва успев родить второго ребенка, уже ходят с запавшими глазами, ввалившимися щеками, обвисшими грудями. Чандри совсем другая. Вечная Тунга, неиссушимая, неутомимая река. Наранаппа припадал к ее телу, как набегавшийся мальчишка, всасывался, как медведь в медвяные соты, выпрыгивал, как полосатый тигр из джунглей. А теперь он ждет достойных похорон. После обряда она сможет уехать в Кундапуру и там оплакать его. Только брахминские руки имеют право касаться его тела. Наранаппа, конечно, плевать хотел на брахминские обряды, но они все равно полагаются ему. Сильный человек, горячий, своевольный, прыгал себе, кувыркался как хотел, кричал: «В ислам перейду, если они меня изгонят!» — а кто знает, что у него на уме было. Чандри не знает. Чего бы он себе ни позволял, а Пранешачарию никогда не трогал. Хоть и шумел он, хоть и мог всякое наговорить под горячую руку, но в глубине его души жил страх. И отходчивым он был-не во всем, правда. Она знала, что такое его ревность, но силу его ненависти ей было не уразуметь. Когда они только начали жить вместе, как она умоляла его:

— Не ешь, до чего мои руки дотронулись, не ешь мясо, не ешь, что вам, брахминам, есть запрещено! Давай лучше и я от мяса откажусь, а если уж станет невтерпеж, поем в городе, а в аграхаре не буду!

Даже слушать не захотел. Разве он кого-нибудь слушал? Упрямый как черт был! Жена его плаксивая, конечно, не могла с ним сладить-перебралась к матери и там проклинала Наранаппу, пока на тот свет не отправилась. А теперь Наранаппа тоже умер, и все так трудно. Кому нужны эти трудности? Скорей бы все уладилось, Чандри низко поклонилась бы аграхаре и уехала бы к себе.

Но пока что на душе у Чандри было неспокойно. Странно как! Наранаппа, который ни перед одним богом не склонялся, говорил такие странные вещи в бреду, все бормотал: «Рама, Рама! Боже, Рамачандра милостивый, Нараяна!» Или выкрикивал: «Рама! Рама!» Святые имена. Разве может произносить их человек, для которого нет ни богов, ни каст? Непонятно, что там творилось в его душе… Если не будет он — погребен, как требуется по Закону, обязательно станет злым духом. А она, Чандри, ела его соль…

Теперь все зависит от Пранешачарии. Добрый, милосердный человек. Прямо как бог Кришна из той пьесы, где Драупади призвала его с верой, и-пожалуйста! — улыбающийся бог предстал перед ней. Сидит сейчас Пранешачария и хмурит лоб. Бедный он, бедный, так, наверно, и живет, не зная, что такое наслаждение, жена его лежит гнилым бревном. Добрая тоже женщина. А он так терпеливо ухаживает за женой-что значит чистая душа. На Чандри даже не взглянул ни разу, хоть бы глаз поднял-нет. Мать всегда говорила Чандри: большое счастье для проститутки понести от святого человека. Ачария и есть святой человек: и красивый, и добродетельный, весь так и светится. Но чтобы благословение Ачарии получить, нужна удача.

Чандри наелась бананов, и теперь ей хотелось спать. Веки отяжелели, сон то смаривал ее, то отпускал. Сквозь дремоту Чандри слышала звуки шагов: Пранешачария не спал, он ходил взад-вперед по комнате, иногда вслух читая свои мантры. Как она может спать, если Ачария бодрствует? Чандри попыталась отогнать сон.

Погруженная в тревожные думы, Чандри лежала на веранде, подложив руку под голову, застенчиво подогнув колени к животу, свернувшись изящным клубочком. Потом она уснула, натянув на голову сари.

Перевернут последний пальмовый лист. Все просмотрено, от начала до конца. А выхода нет, нет выхода, который не мучил бы совесть Пранешачарии. Ему было страшновато убедиться, что бывают обстоятельства, не предусмотренные нигде во всем Законе. И еще пугала его мысль, а вдруг другие знатоки Закона пренебрежительно удивятся: и это все, чему ты выучился? Как он должен держаться, если они выставят его на смех, если скажут: учился-учился, и вот все, что он знает? Ответа не нашел! «Страшнее всех утрат утрата доброго имени, ибо она невосполнима», — подумал Пранешачария и устыдился поворота своих мыслей. Неужели даже в такую минуту он способен тревожиться о своей славе! Как бы хотел он огнем выжечь эту сосредоточенность на самом себе. Он прочитал про себя мантру, снова взялся за рукопись и, закрыв глаза, ткнул наугад пальцем. Прочитал. Нет. Не помогло. Снова закрыл глаза, вынул другую. Прочитал. Опять не то. За стеной застонала жена. Пранешачария поднялся, пошел к жене и, приподняв ее голову, влил ей в рот немного лимонного сока.

— Почему Наранаппа умер, а не я? — заплакала жена. — Почему меня смерть не берет? Умерла бы как добродетельная жена.

Пранешачария заставил ее взять эти слова обратно, заставил ее произнести: «Пускай все будет хорошо», чтобы снялось проклятие, невольно вырвавшееся у нее, успокоил жену и вернулся к чтению. Он долго сидел перед зажженной лампой, не зная, как поступить. Раз в священных Книгах нет ответа, значит, воистину Наранаппа победил, а он, Ачария, потерпел поражение. Но изначальный вопрос заключается в другом: почему он все эти годы противился изгнанию Наранаппы? Потому что Наранаппа грозился перейти в ислам. Сама эта угроза была поношением священных Книг. В былые времена брахмины налагали на себя строгое покаяние за малейшее отступление от пути добродетелей, и так сильны они Делались духом, что дух брахмина мог властвовать над миром. В те времена брахмин бы не испугался угрозы. Пришли плохие времена, и это видно из того, над чем задумываются брахмины… Так что же, он, Ачария, не соглашался изгнать Наранаппу только потому, что боялся его угроз и осквернения аграхары? Нет. Не только. Было еще сострадание. Безмерная сострадательность его сердца.

Нет! Нет! — спохватился Пранешачария. Неправда. Я обманываю себя. Себя хочу перехитрить. Под жалостью пряталось упрямство.

Он из упрямства не мог уступить Наранаппе. Он же говорил себе: «Я любой ценой должен вернуть его на истинный путь. Я добьюсь своего-силой моей добродетели, суровостью моего покаяния, двумя постами в неделю. Я наставлю его. Заставлю его».

Упрямство взяло верх надо всем.

И упрямство одолело его, повлекло за собой. Он принял решение действовать любовью, состраданием, изнурять себя постом и молитвами, чтобы вынудить Наранаппу ни на шаг не отступать от предписанного пути. Что было от доброты, а что от упрямства в этом решении? Ему всегда казалось, что он добрый по природе человек. Когда наступает старость, иссушая тело, желание покидает его, а способность к состраданию остается. Значит, эта способность глубже сидит в человеке, чем страсть. Он, конечно же, умеет сострадать. Если бы не было это так, где взял бы он силы годами безропотно ходить за калекой женой, ни разу не пожелав другую женщину? Нет, нет, одна лишь сострадательность помогла ему быть человеком и брахмином.

Сострадание, праведный образ жизни, человечность — брахминство. Они переплетаются, перепутываются, запутываются в узлы, и это терзает его. Изначальный вопрос заключался вот в чем: почему все-таки Наранаппа свернул с пути, что наполнило его такой ненавистью? В Книгах сказано: лишь прожив великое множество жизней и приобретя множество заслуг в каждой жизни, может человек родиться брахмином. Так как же мог Наранаппа собственными руками выбросить свое брахминство на помойку? Удивительно, как от начала до самого конца довлеет над человеком его природа… Пранешачария вспомнил историю из Ригведы…

Жил когда-то брахмин, и был он неисправимым игроком. Сколько ни старался, а преодолеть свою природу не мог. Благочестивые брахмины запретили игроку появляться в местах жертвоприношений, отовсюду прогоняли его, как собаку. Бедняга вопрошал богов и небожителей:

— Зачем вы сотворили меня игроком? Зачем вложили вы в меня неодолимую тягу к пороку? Ответьте мне! Ответьте, хранители восьми сторон света! Индра, повели- тель дождей! Яма, бог смерти! Варуна, властитель морей! Спускайтесь на землю и дайте мне ответ!

Другие брахмины приносили богам жертвы и молили Индру, Яму, Варуну оказать милость, принять.

Но боги не снизошли до их жертв, а приняли дерзкий вызов игрока, и пришлось брахминам, смирив свою брахминскую гордыню, идти на поклон к недостойному. Трудно понять, в чем истинный смысл праведности. Жил человек недостойно, неправедно, а последним дыханием восславил бога-и все, сразу достиг освобождения от цепи рождений и смертей. Спросил однажды всевышний своих привратников Джаю и Виджаю, что бы они предпочли: соединиться с ним через семь жизней покорности его воле или через три спора с небесами. Оба выбрали второй путь. Значит, противоборство быстрей приводит к освобождению. Таким, как мы, кто каждодневными молитвами и обрядами очищает свою карму от накопившегося зла, будто кусок сандала оттирает, нужно прожить множество жизней, чтобы освободиться. Невозможно проникнуть в истинный смысл праведности. Кто знает, какие бури бушевали в душе Наранаппы? Играло, бушевало в нем пламя жизни, потом угасло.

Если бы умудрил его господь, дал бы ему силу понять! Неожиданная мысль пронзила Пранешачарию, как знамение свыше, и он затрепетал: завтра на рассвете после омовения он отправится в храм Марути и спросит бога, как же ему быть.

— О сын бога ветра, — скажет он, — укажи мне правильный путь!

Пранешачария встал с легким сердцем и прошелся по комнате.

— Как же так? — вдруг вспомнилось ему. — Эта молодая женщина спит на голом полу, даже без циновки!

Пранешачария сложил циновку, одеяло и подушку. Вышел на веранду.

— Чандри!

Чандри, раздумывавшая над тем, что ей когда-то говорила мать, вздрогнула и торопливо покрыла волосы.

Пранешачария почувствовал неловкость оттого, что подошел в темноте к лежащей женщине.

— Возьми постель, — коротко сказал он и ушел в дом.

Чандри будто дара речи лишилась.

Пранешачария остановился на пороге. Свет из комнаты падал на женскую фигуру, замершую в неловкой позе, сжавшуюся от смущения, как бутон.

Пранешачария шагнул было в комнату, но тут еще одна мысль пришла ему в голову. Он подобрал украшения, которые Чандри сорвала с себя, и снова вышел на веранду.

— Чандри.

Чандри быстро, ожидающе приподнялась с циновки.

— Послушай, Чандри. Твоя щедрость только запутала дело. Брахмин должен следовать истинному пути, назначенному Законом. Возьми украшения обратно. Наранаппа умер. А тебе еще жить.

Пранешачария стоял рядом с Чандри, высоко подняв Лампу. Он склонился к ней, сочувственно заглянув в ее огромные черные глаза, робко встретившие его взгляд, и опустил украшения в подставленные ладони. Потом вернулся в дом и закрыл дверь.

VII

Дасачария изнывал от голода. Он ворочался с боку на бок, мял ладонями живот, громко вздыха: «Нараяна, Нараяна…»

Проснулся его сынишка и разбудил его мать.

— Воняет, мамочка, воняет! — жаловался он.

Истерзанный муками глода, Дасачария не чуял никаких запахов, но жена принюхалась и сказала:

— И впрямь откуда-то воняет…

Она потормошила мужа.

— Послушай, — зашептала женщина, — Запах этот… Сейчас жарко, это мертвец гниет… По всей аграхаре вонь…

И в этот же самый миг с улицы донессы вопль помешанной Лакшми:

— Дух! Дух Наранаппы!

Жена Дасачарии пронзительно завизжала и забилась в судорогах — по аграхаре бродил мертвец, распространяя зловоние!

Белли тоже не спалось. Она привстала с циновки. В хижине стояла кромешная тьма. Белли выбралась на воздух. Лачуга, в которой умерли муж и жена, сгорела дотла. Ветерок, налетая, ворошил пепел, выдувая из него последние искорки. В лесу мерцали светлячки. Белли потихоньку подошла к деревьям, сняла с себ набедренную повязку, с наслаждением подставив голое тело теплому ветру. Белли наловила светлячков, собирая их в тряпку, снятую с бедер. Прибежав домой со светлячками, она высыпала их на пол. Они летали по хижине, неровно освещая ее своим то разгорающимся, то меркнущим светом. Белли шарила по полу.

— Что там творится? — сос стоном спросил спросоня ее отец, когда Белли неосторожным движением коснулась его.

— Крысы! — вскрикнула Белли, наткнувшись рукой на леденяще холодную шкурку. — Дохлая крыса! Вот откуда вонь!

Она ухватила крысу за хвост и вышвырнула ее.

— Откуда они только берутся, проклятые! — злилась Белли. — Прибегают и сдыхают одна за другой, конца и краю нет!

Белли обернулась куском ткани, устроилась поудобней на циновке и заснула.

Голод колотил в животы, как в барабаны, отгоняя сон, заставляя брахминов бродить словно тени, с налитыми кровью глазами.

Они встали утром, ополоснули лица и потянулись на деревенскую площадь, понося Наранаппу за то, что он натворил в аграхаре. Дети выскакивали на веранды и во дворы, потому что в домах нечем было дышать. Женщины боялись, как бы дух Наранаппы, разгуливая по улицам, не тронул их детей, и загоняли их обратно в комнаты. Дети ревели, им раздавали шлепки и подзатыльники, затаскивали домой и запирали на ключ. Впервые деревенские двери запирались среди бела дня. Не выкладывались узоры из крашеных рисинок перед порогами, не сбрызгивались кизячной водой дворы. Казалось, будто в аграхару так и не пришел день. Все выглядело опустелым и заброшенным-как если бы в каждом доме в темном чулане было спрятано по трупу. Брахмины сидели на площади, опустив головы, не зная, что им дальше делать.

Только шкодливые дети Венкатарамана удрали из-под присмотра матери и торчали за домом, считая крыс, которые выбирались из кладовки во двор. Дети хлопали в ладоши и притопывали в такт счету, а считали они крыс, как взрослые считают мерки риса:

Раз-и-раз,

два-и-два,

три-и-три,

че-е-ты-ре,

пять — и — пять,

шесть — и — шесть,

и еще…

Мать отыскала их за домом и, размахивая метелкой, велела сейчас же идти на веранду, но дети вошли в раж.

— Смотри, мама, смотри! Восемь! Девять, десять! Десять крыс, смотри, мама!

— Налопались с утра, когда все вокруг от голода умирают, и теперь с ума сходите! Что это еще за выдумки-поганых крыс считать! А ну домой, пока до синяков не излупила! Домой, кому говорят! Считают крыс! Они кишмя кишат в кладовке, что рис, что чечевица — везде полно крысиного помета!

Ругаясь на чем свет стоит, мать прогнала детей в дом и заперла дверь. Но и в доме откуда ни возьмись вдруг появилась здоровенная крыса, завертелась на месте, будто ловя собственный хвост, и упала замертво, опрокинувшись на спину. Дети радостно заверещали.

Брахмины, зажимая носы, медленно продвигались к веранде дома Пранешачарии. Дургабхатта останавливал одного, другого, допытываясь:

— Это же неправда, что чокнутая бабка болтает? Враки, верно же?

Не желая выказывать гложущий их страх, брахмины отвечали:

— Поживем-увидим.

И медленно приближались к дому Наранаппы. Вид большой, широко распахнутой двери заставил их замереть в ужасе: покойник, несомненно, обратился в призрак и шатается по аграхаре… Если не совершить соответствующие обряды, он станет демоном, и уж тогда здесь никому не жить.

Дасачария плачущим голосом укорял всех остальных:

— Жадностью своей вы всех нас погубили! Не говорил ли я? Брахмин ведь умер, брахмин. А без обряда он станет демоном! Но кто послушает бедного человека? Разве не ясно, что в такую жару труп начнет разлагаться и мы все подохнем от вони? И сколько можно поститься и не умереть с голоду? Хватит с нас и одного покойника…

Его поддержал сильно оголодавший Дургабхатта:

— Мадхвы называется! Что же это у вас за вера, если вы не можете найти выход из тупика!

— Я не против, — примирительно заявил Гаруда, — если только Пранешачария скажет «да». Что тут говорить! Забудем о золоте, об украшениях этих. Верно говорю? Покойника нужно перенести к месту сожжения. Что тут говорить! Пускай только Пранешачария подтвердит, что мы касты не лишимся.

После этих слов все решительно направились к Пранешачарии и смиренно выстроились в передней комнате.

Пранешачария на руках вынес жену на задний двор, помог ей привести себя в порядок, подал ей лекарство и только потом вышел в переднюю комнату, где ждали брахмины.

Пранешачария объявил о решении, которое он принял ночью. Брахмины вежливо помолчали, Раруда за всех ответил:

— Наше доброе имя в твоих руках. Ты должен уберечь нас от осуждения и от дурной славы- А осудить нас могут и за то, что сожжем мы труп, и за то, что откажемся. Что тут говорить! Будем ждать веления свыше.

— Вы все знаете, что детей можно накормить, это не запрещено, — напомнил Ачария.

Пранешачария наполнил плетеную корзинку свежесорванными цветами белого и желтого жасмина. Он набрал и листьев священного растения тулси. Совершив омовение в реке, он обернулся мокрой набедренной повязкой и сменил брахминский шнур на себе, готовясь к встрече с богом.

Он перебрался на другой берег и вышел через лес к храму Марути, осененному неподвижными древесными кронами.

Пранешачария достал воды из храмового колодца и вылил на себя целых два кувшина, чтобы очиститься от грязи, которая могла случайно пристать к его телу. Третий кувшин он отнес к большой, в человеческий рост, статуе Марути. Не спеша обобрав со статуи высохшие цветочные лепестки и увядшие листья тулси, он старательно вымыл ее. Он сел перед Марути в позу лотоса и целый час читал мантры, потом потер сандаловую щепку о грубую поверхность мокрого камня и приготовил сандаловую пасту. Сначала он смазал пастой изображение бога, затем убрал статую свежими цветами и листьями тулси. Погрузившись в транс, он безмолвно посвятил Марути в суть дела.

— Если ты согласен, даруй мне цветок справа. Если не желаешь ты совершения обряда, урони цветок слева. Я не в силах понять, как быть. Я жду твоего решения, о Марути.

Пранешачария замер, исполненный трепетной веры, не сводя глаз с бога-обезьяны, озаренного огоньком масляного светильника. Еще не было десяти, а день уже разгорелся, и жара делалась невыносимой. Даже в затененном храме нечем было дышать. Пранешачария исходил потом. Он вылил на себя еще кувшин воды и, не вытираясь, опять сел в позу лотоса.

— Не встану, пока не дашь мне ответ, — проговорил он.

…После ухода Пранешачарии Чаядри стало страшно оставаться одной на веранде под взглядами осатанелых брахминов, и она тихонько пробралась за банановые деревья. Старательно вымывшись в реке, Чандри набрала спелых бананов в край сари и пошла в лес. Блестящие распущенные волосы сохли под ветерком, влажное сари приятно холодило тело. Она расположилась под деревом недалеко от храма Марути, слушала колокольчики, в которые звонил Ачария, начиная новую молитву. Звон храмовых колокольчиков вызывал мысли о странном ночном совпадении. Стоило ей вспомнить слова матери, и тут же к ней вышел Ачария с циновкой и подушкой. Лампа в его руке рассеяла темноту. Он позвал: «Чандри!», так нежно позвал. Вдруг Чандри пожалела, что ей уже за тридцать. Десять лет прожила она с Наранаппой, а детей у них не было. Родился бы сын, он мог бы стать великим музыкантом, а была бы девочка, Чандри научила бы ее танцевать, и не простые, а классические танцы. А так что же? У нее все есть и ничего нет.

Чандри сидела под деревом, наблюдая, как с ветки на ветку перепархивают птицы.

VIII

Дасачарии казалось, что он умрет, если не поест немедленно. А тут еще запахи еды, которую готовили детям. Нюхать дразнящие запахи, когда умираешь с голоду! Как масло в огонь. Он сплюнул, но слюна опять наполнила рот, и он сглотнул ее. Не в силах вытерпеть голодную муку, он спустился с веранды и побрел. Никто не обратил на него внимания. Дасачария спустился к Тунге, искупался под палящим солнцем и зашагал в сторону Париджатапуры. Скоро он уже стоял под соломенным навесом дома Манджайи. Но не может же он прямо попросить, чтоб его накормили! Он ни разу в жизни воды не выпил в домах этих брахминов нечистой крови. Он привык питаться обрядовой едой. Будет беда, если дознаются, что Дасачария преступает запреты. Однако ноги перенесли его быстрее мысли к Манджайе, который как раз принимался за горячий, пряный рис.

— О, о, о, входите, почтеннейший! Что вас привело в такую даль? Принял Пранешачария решение? Нет еще? Ну что ты будешь делать! Вам же нельзя даже поесть, пока лежит покойник, так ведь? Садитесь, садитесь, пожалуйста, отдохните! Эй, кто там! Подушку для гостя!

Манджайя рассыпался в любезностях, а Дасачария стоял как завороженный, неотрывно глядя на дымящийся рис. Манджайя понимающе всмотрелся в него и спросил:

— Вам нездоровится, почтенный? Закружилась голова? Может, фруктового сока выпьете?

Дасачария опустился на низкий табурет, так и не сказав ни слова. Язык не поворачивался попросить. А Манджайя снова взялся за еду. Тогда Дасачария решился, но начал издалека:

— Не понравилось мне, как наши брахмины вчера с вами разговаривали, Манджайя.

— Зачем так говорить… — возразил Манджайя из вежливости.

— Нет, если хорошенько подумать — ну сколько настоящих брахминов осталось в наш черный век?

— Не спорю, почтеннейший, не спорю. Истинно, последние настали времена.

— Взять, например, тебя, Манджайя. Чем ты хуже других брахминов по благочестию, по соблюдению Закона? Вы все вчера согласились совершить обряд, и без всяких денег. А Гаруда и Лакшман из нашей аграхары, как вороны, дерутся из-за золотой цепочки!

— Да что вы говорите? — невинно удивился Манджайя, который не любил ни с кем портить отношения.

— Скажу тебе, Манджайя, между нами: все говорят, что Гаруда колдовством извел отца Наранаппы, но, нидишь, не остался безнаказанным-собственный сын сбежал из дома в армию. А как он несчастную вдову обобрал: и деньги, и украшения-все отнял!

Манджайя, довольный, промолчал.

— Я тебя спрашиваю: где они, настоящие брахмины, сегодня? Я ведь ничего не имею против Гаруды. Но неужели, если гуру раз в год совершает над нами обряд очищения, сгорают в огне все наши дурные поступки? Мне не понравилось, как наши брахмины старались на вас спихнуть то, что сами сделать боялись. Что ни говори, Манджайя, а у нас только один настоящий брахмин — Пранешачария. Какой достойный человек, какой аскет! — Дасачария прищелкнул языком.

— Истинно, истинно! — поддакнул Манджайя и неожиданно спросил:- Вы совершили омовение, почтеннейший?

— Конечно. Я только что искупался в реке.

— Тогда откушайте с нами, почтеннейший.

— Я лично не возражаю против еды из твоего дома, но узнают об этом негодяи из нашей аграхары — и перестанут звать меня на совершение обрядов. Что ж я тогда делать буду?

Жалобный тон Дасачарии привел Манджайю в тайный восторг — еще один не брезгует есть с ним!

— Зачем же, почтеннейший, я стану рассказывать, что вы у нас ели? — тихо сказал он, подходя почти вплотную к Дасачарии. — Вставайте, мойте руки и ноги… Эй, подайте нам уппиту, пока горячий!

В животе Дасачарии заурчало от слова «уппиту», но взять в рот пищу, сваренную на этой кухне, в доме брахмина из секты смарта, было страшновато.

— Нет-нет, я уппиту не ем, просто немножко рису, можно с молоком, и сахару фруктового. Мне достаточно.

Манджайя понял, почему он отказывается, и посмеялся про себя. Он подал Дасачарии воды для омовения, а потом, будто бы тайком, провел его на кухню, сел рядом с гостем и уговорил его съесть рис с молоком и сахаром, и парочку-другую бананов, и даже горячего уппиту.

— Одну ложку, что тут такого? — убеждал он. Жена Манджайи с торжествуюицей улыбкой подала не ложку, а целую горку уппиту на свежем банановом листе. Дасачария погладил себя по животу, произнес имена бога и не сказал «нет». Он только благовоспитанно растопыривал пальцы над банановым листом и приговаривал:

— Довольно, довольно, ну что же это я один все съем!

IX

В тот день подбирать коровьи лепешки явилась Чинни вместо Белли.

— У Белли и отец и мать слегли, — объяснила Чинни. Никто ее не слушал, у брахминок из аграхары своих хлопот был полон рот. Но, Чинни и не волновало, слушают ее или нет. Она собирала навоз в плетенку и болтала без умолку:

— И Чауда помер, и его женщина тоже. Подожгли мы их жилье, так что ничего теперь не осталось от них… Кто его знает, демон на нас прогневался, кто же его знает…

Жена Гаруды Ситадеви стояла, бессильно повесив руки, погруженная в нескончаемые тревожные мысли о сыне: а вдруг в армии что-то с ним случится, как жить тогда?..

Чинни остановилась поодаль и заканючила:

— Матушка, хоть кусочек подай, в рот чего-нибудь положить, матушка…

Ситадеви вынесла из дому листья бетеля, орех, комок жевательного табаку, бросила Чинни и опять ушла в себя.

Чинни проворно подобрала бетель и табак и, запихивая их в свои лохмотья, стала рассказывать дальше:

— А крыс, крыс сколько, матушка! Бегут и бегут, полно их, прямо как крысиная свадьба! И кто их знает, чего это они так?

Чинни поставила плетенку с навозом на голову и отправилась дальше.

Дома Чинни решила поделиться табаком с Белли и пошла к ней. Из хижины Белли слышались стоны.

— Отец Белли! — догадалась Чинни. — Значит, и до него добрался демон!

Она позвала Белли, заглянула в дверь.

Белли сидела, низко опустив голову, зажимая руками уши. Чинни хотела было рассказать, что аграхара тоже кишмя кишит крысами, но передумала, отщипнула табаку и сунула Белли.

— Бери, Ситадеви дала.

Белли растерла табак между ладонями и положила в рот.

— Мне страшно, Чинни. Может быть, сегодня Пилла сможет поговорить с духами, тогда узнаем, что же такое делается… Никогда не было, чтобы крысы целым войском к нам лезли. Чауда с женой раз! — и нет их! Прямо сразу! А теперь папу с мамой демон топчет… Надо же узнать, в чем дело…

— Помолчи ты, дурочка, — пробормотала Чинни.

Часам к двум разъяренное солнце повисло высоко в небе и жгло, как гневный третий глаз Шивы, лишая последних сил полумертвых от голода брахминов. Призрачные кони колесницы солнца, играя, переступали перед их глазами в подрагивающем мареве улицы — брахмины дожидались Пранешачарию. Жестокий страх и жестокий голод раздирали их внутренности. Брахминские души, истаявшие ужасом, как летучие мыши, витали вокруг Пранешачарии, молившего бога о вразумлении. Последняя малая надежда — вдруг все-таки не придется и эту ночь провести в бдении, вблизи мертвого тела Наранаппы.

Ситадеви обнаружила дохлую крысу в горшке с рисом в собственной кладовке. Зажав нос, она ухватила крысу за хвост, швырнула ее с крыльца, и в тот же миг с высоты скользнул вниз огромный гриф и плавно взмыл на крышу.

— Айоо! — взвизгнула Ситадеви и залилась слезами: гриф на крыше был вестником смерти.

Гаруда услышал вопль жены, бросил взгляд на дом и все сразу понял.

— Сын мой! Мой сын! Сынок, что с тобой случилось? — причитала Ситадеви.

Гаруда сразу сообразил, за что кара-за то, что воспротивился он в душе предложению Дасачарии отдать золото богу Марути. Он схватился в страхе за руку жены, вошел в молельню, возложил приношение на домашний алтарь и простерся перед ним.

— Плохо поступил я, — обратился Гаруда к богу. — Пусть твоим будет это золото, пусть оно отойдет тебе. Прости меня, прости. Кыш! — замахал он на грифа.

Гриф успел подобрать дохлую крысу, вышвырнутую Ситадеви, и расклевывал добычу на крыше. Стервятник выглядел невозмутимым и уверенным, как нахальный родственник.

Гаруда поднял голову и всмотрелся в слепящую раскаленную синеву: грифы, грифы, грифы кружились, парили, скользили в небе, описывая все сужающиеся, устремленные к земле круги.

— Ты посмотри! — ахнул Гаруда.

Ситадеви выскочила на крыльцо.

Затенив глаза ладонью, она запрокинула голову и судорожно вздохнула.

Гриф на крыше выгнул шею, будто в танце, взмахнул крыльями и шумно слетел на землю, прямо перед крыльцом, за другой крысой, которая как раз шмыгнула из кладовки. С крысой в когтях он снова уселся на крыше.

Супруги от неожиданности плюхнулись наземь и никак не могли прийти в себя.

Еще один гриф плавно спланировал прямо на крышу дома Наранаппы, громко захлопал демоническими крыльями и застыл, зорко оглядывая аграхару.

Теперь грифы начали опускаться друг за другом и попарно размещались на крышах, точно действовали по заранее разработанному плану. Время от времени один из грифов срывался с места, бросался на очередную крысу и, утащив ее на крышу, принимался не спеша расклевывать.

Хищные птицы покинули места сожжения трупов и слетелись в аграхару, будто знали, что ей конец. Жители аграхары высыпали на улицу и только прижимали ладони ко ртам при виде этого зрелища. У Ситадеви отлегло от сердца, когда она убедилась, что вестники смерти расселись по всем крышам; значит, дурное знамение касается не ее сына.

Первым опомнился Дургабхатта.

— Хо-о! Хо-о! — заорал он, пытаясь спугнуть грифов. Напрасно.

— Хо-о! Хо-о! — загалдела толпа.

Грифы не обращали на людей никакого внимания.

Тогда осенило Дасачарию, который вернулся в аграхару сытый и довольный.

— Надо вынести на улицу молитвенные гонги и ударить в них!

Брахмины обрадованно бросились по домам — взять из молелен бронзовые гонги и священные раковины.

Тяжкая послеполуденная тишина взорвалась неистовым лязгом и дикими завываниями; это было как грохот битвы и как праздничное моление, когда пылает белый камфориый огонь и ухает храмовой колокол.

Грифы с некоторым удивлением посмотрели по сторонам, раскрыли крылья и снялись с мест, унося в клювах растерзанных крыс. Скоро огромные птицы стали черными точками в синем мареве.

Брахмины в изнеможении разбредались по домам, бормоча благословенное имя Нараяны, зажимая носы и отирая пот.

Ситадеви и Анасуйя со слезами взялись за своих мужей:

— Да пропади это золото! Разве нужно нам чужое? Чужое нам не нужно! Скорей уносите покойника на костер, ведь это же Наранаппа на нас грифов насылает!

Над аграхарой висела духота-ни ветерка, ни дуновения, в домах тяжкая вонь застыла бесплотным призраком, от которого никому не было покоя. Благочестивые брахмины, замученные жарой, голодом и страхом, совсем сникли — им казалось, что уже ничто в жизни не очистит их от скверны этого дня.

Раскаленное солнце все выше поднималось по небосводу. Чандри устала сидеть под деревом. Нащупывая бананы в подоле, она думала о Пранешачарии, который так ничего и не ел, а все только молится и молится. Когда со стороны аграхары донеслись звуки гонгов и раковин, Чандри удивилась. Она огляделась по сторонам — ничего не происходило. Деревья замерли в безветрии, листва их была неподвижна, и только высоко над верхушками в чистом синем небе парили грифы.

Чандри увидела, как Пранешачария опорожнил на себя еще один кувшин воды.

— И виновата во всем я, — уныло сказала себе Чандри.

Она даже не заметила, как очистила и откусила банан.

— В конце концов это меня не касается, — утешила она себя.

Настырные грифы снова и снова слетались в аграхару и рассаживались по крышам. Брахминам снова и снова приходилось дуть в раковины и колотить в гонги. Уже вечерело, а битва все шла, и Пранешачария все не возвращался.

Надвигалась ночь. О ней было страшно подумать.

Наступила темнота, и грифы улетели.

X

Пранешачария отчаянно вымаливал божью милость, молил бога открыть ему, в чем истина.

— О Марути, труп уже разлагается, а мы не можем предать его огню без обряда; что нам делать, сколько еще мучиться? — вопрошал Пранешачария. — Дай знак цветком слева, если нельзя выполнить обряд, — умолял Пранешачария.

Пранешачария уговаривал бога. Пел ему любовные песнопения — бог был в них ребенком, возлюбленной, матерью. Потом припомнил иные песнопения-в них говорилось о недостатках бога.

Марути, бог-обезьяна в человеческий рост, оставался недвижим, вечно держа на раскрытой ладони гору, поросшую корнями жизни, которую он доставил смертельно раненному Лакшману, брату Рамы, во времена «Рамаяны».

Пранешачария простерся перед статуей, прильнув к земле всем телом.

Быстро темнело. Наступила ночь.

Разубранный цветами Марути не шелохнулся в колеблющемся свете масляных ламп. Ни знака цветком слева, ни цветком справа.

— Я не нашел ответа в Книгах, я не получил ответа здесь; значит ли это, что я, недостоин? — сомневался Пранешачария. — Как же я вернусь к людям, которые верят мне? — терзался Пранешачария. — Ты нарочно, нарочно мучишь меня! — попрекал он бога.

Мрак совсем сгустился-непроглядный мрак новолуния.

— Марути! — снова обратился Пранешачария к богу. — Сколько же будешь ты испытывать меня? Ты не забывай — там же мертвое тело лежит, и оно уже разлагается…

Неподвижный, неумолимый Марути неотрывно рассматривал гору на своей ладони. Пранешачария вдруг вспомнил, что пора давать жене лекарство. Он встал на занемевшие ноги и медленно вышел из храма.

Едва он отошел, как ему в лесной темноте послышались шаги. Он остановился.

— Кто там? — Пранешачария замер в ожидании. Звякнул невидимый браслет.

— Это я… — смущенно прошептала Чандри.

Пранешачария тоже смутился: он-и вдруг наедине с женщиной, в ночном лесу… Не зная, что сказать, снедаемый чувством стыда за бесплодность своих стараний, он пробормотал:

— Марути… Марути…

Сердце Чандри переполнилось жалостью от этого негромкого грустного голоса. Бедный, бедный. Измучился, изголодался, целый день не выходил из храма-и все это из-за нее! Бедный брахмин! Чандри захотелось припасть к его ногам в знак благодарности.

И в следующий миг она скользнула к его ногам. Было темно, непроглядно темно, Чандри прижалась не к земле у ног брахмина, а с силой уткнулась грудью в колени Пранешачарии. От резкого движения на ней лопнула ее тугая блузка. Заливаясь горячими слезами сострадания к нему, никогда, наверно, не знавшему радостей женского тела, слабея от мысли, что и у нее нет никого во всей аграхаре, кроме этого вот человека, Чандри обвила руками ноги Ачарии.

Пранешачария дрогнул от непривычного ощущения упругой наготы, но, растроганный порывом Чандри, протянул к ней руки в благословляющем жесте. Отыскивая в темноте голову женщины, он скользнул ладонями по пылающему, мокрому от слез лицу, запутался в густых шелковистых прядях, и санскритские слова застряли в его горле, сжавшемся от наслаждения. Чандри стиснула его ласкающие руки и, не отпуская, поднялась с земли. Она провела его руками по своему лицу, по шее, прижала к оголенной груди.

Впервые в жизни легли ладони Пранешачарии на нежную женскую грудь с твердеющими сосками. Пранешачария почти лишился чувств. Он сжал их как во сне и пошатнулся. Чандри тесно прильнула к нему всем телом и потянула на землю. Голод, муки которого Пранешачария не замечал до тех пор, вспыхнул пожаром.

— Мама! — по-детски жалобно простонал он.

Чандри притянула его к себе, достала банан, завязанный в краешек сари, сорвала кожуру и сунула банан ему в рот. Потом она сняла сари, расстелила его на земле и легла, обнимая Пранешачарию и заливаясь слезами.

Часть вторая

I

Ачария очнулся за полночь. Его голова лежала на животе Чандри, пальцы Чандри ласкали его лицо, уши, перебирали волосы.

Он раскрыл глаза, ощутил свое тело, как будто ставшее чужим, и стал расспрашивать себя: кто я, где я, как я здесь очутился, почему темно, что за лес и кто эта женщина?

Ему казалось, что время пошло в обратном направлении, что он опять малыш, что он набегался и заснул рядом с мамой. Он в изумлении озирался по сторонам. Как развернутый хвост павлина, простиралось над ним небо в немеркнувших звездах. Созвездие Семи Мудрецов, похожее на ковш. Рядом со звездой премудрого Агастьи застенчиво мерцала Арундати-символ женской преданности.

От земли тянуло травянистым запахом и сыростью, пахли небесно-синие цветы лесной вишнукранти и дикой сарсапарилы, плыл крепкий дух женского пота. Ночь, звезды, неподвижные очертания древесных крон. Может, снится? Он протер глаза и в тревоге подумал, что совсем не помнит, как попал в лес и куда ему нужно было идти.

— Чандри, — произнес он.

Все сразу встало на свои места. Тихий лес и темнота наполнились таинственными перешептываниями. Донесся шорох из-за куста, внезапно ставшего похожим на колесницу, роем закружились светлячки. Он всматривался, вслушивался, пока его глаза не наполнились красками, а уши звуками.

Роились светлячки.

— Чандри! — позвал он, коснулся ее живота и сел.

Чандри было страшно от мысли, что Пранешачария может отругать ее, может выказать презрение к ней. А с другой стороны, она надеялась, что плоть брахмина заставит ее тело плодоносить. Чандри была благодарна судьбе — а вдруг она приобрела таким образом заслуги для следующей жизни?

Пранешачария долго молчал. Потом встал на ноги.

— Поднимайся, Чандри, — сказал он. — Пойдем. Утром соберутся брахмины, и мы расскажем обо всем. Ты им все скажешь. Ну а что касается моего права принять решение о похоронах… — Пранешачария замялся. — Нет у меня больше права. Если завтра мне не хватит смелости объясниться с брахминами, придется тебе это сделать. Сам я готов совершить похоронный обряд. Сказать, чтоб кто-нибудь другой за это взялся, не имею права. Вот и все.

Пранешачарии стало как будто чуть легче от собственных слов.

Они вместе перебрались через речку. На другом берегу Чандри смущенно пропустила Ачарию вперед, а сама поотстала.

«Отчего со мной все так выходит? — напряженно размышляла Чандри. — Отдала я украшения, чтобы сделать как лучше, а вышла одна беда… А теперь вот Ачария. Он так старался насчет обряда, а я все испортила…»

Но Чандри была человеком открытым, умела радоваться жизни и долго корить себя была не в силах. Идя темной улицей, она вспоминала лесную темень, себя у его ног, его руки на себе… движения… и наполнялась ощущением правильности всего, что произошло, и это чувство распускалось в ней, как цветок. Бедный Ачария, он-то, наверно, чувствует совсем другое… Не стоит ей возвращаться на его веранду.

А ей, Чандри, здорово повезло! Какая неожиданная удача! Конечно, рассказать об этом она не сможет — среди бела дня заморенным этим брахминам, которые сразу набросятся на Ачарию; как она сможет им рассказать, пускай даже сам Ачария попросит ее. Ну ладно, а что же ей все-таки делать теперь? Возвращаться в дом Ачарии не хочется, идти в дом Наранаппы- жуть берет. Так куда же ей деваться?

С другой стороны, они столько лет прожили вместе, стала подбадривать себя Чандри; пойти в дом Наранаппы и попробовать заснуть на веранде.

«Если будет очень страшно, побегу к Ачарии! — окончательно решилась Чандри. — На крайний случай есть и этот выход!»

Продолжая уговаривать себя, Чандри отправилась в свой бывший дом. У веранды она остановилась, вслушалась в темноту. Собаки передаивались, как всегда. Чандри поднялась по ступенькам, наткнулась вытянутой рукой на открытую дверь.

«О боже, хоть бы лисицы или собаки не добрались до мертвеца», — подумала она.

Чандри так расстроилась от этой мысли, что перестала бояться. Быстро пройдя на кухню, она уверенно нашарила спички в стенной нише и засветила фонарь. Воняло непереносимо. На полу валялись дохлые крысы. У Чандри сжалось сердце-как она могла бросить тело человека, любившего ее, восстановившего всю аграхару против себя из-за нее, бросить его на произвол судьбы, без всякого присмотра!

Она побежала наверх.

«Надо бы хоть ароматные палочки зажечь, чтобы так не пахло!» — думала она.

От трупа исходил густой смрад. Живот вздулся огромным шаром, лицо изменилось до неузнаваемости.

Чандри вскрикнула и выскочила вон.

Нет, нет и нет, кричало все ее естество, нет, то, что там наверху, — это не мужчина, который ее любил, нет, нет, между Наранаппой и тем вообще нет связи!

Чандри бежала как одержимая, бежала, размахивая фонарем, бежала вон из аграхары, туда, где жили не брахмины, а простые крестьяне. Она опознала дом Шешаппы, который занимался извозом и по утрам доставлял им свежие яйца, — перед домом Шешаппы была привязана пара хорошо знакомых ей белых быков. Потревоженные быки поднялись на ноги, шумно задыша- ли, загремела цепь, залились лаем собаки. Из двери выглянул Шешаппа. Чандри, задыхаясь, кинулась к нему, несвязно объясняя, зачем она прибежала.

— Запрягай быков, — требовала Чандри, — отвезем его, где сжигают мертвых. У нас полно дров, возьмем дрова, сожжем его сами!

Шешаппа, крепко выпивший перед сном, никак не мог сообразить, что Чандри надо, а придя в себя и поняв, в чем дело, испугался.

— Чандри, слушай, Чандри, ты что? Хочешь, чтоб я в аду горел? Как я могу дотронуться до трупа брахмина? Да и за все восемь благ мира не соглашусь, ты что? Я бедный человек, но, если тебе страшно, можешь переночевать у нас, а утром пойдешь себе…

Чандри молча повернулась и снова выбежала на улицу. Что делать? Куда толкнуться? Одна мысль жгла ее: оно гниет, то, что лежит там в доме, гниет, смердит, раздувается. Это не Наранаппа, с которым она спала. Не брахмин. Никто. Труп. Гниющий, смрадный труп.

Чандри пошла к мусульманам. Сказала, что хорошо заплатит. Она отыскала рыбного торговца Ахмада Бари — когда он сидел без денег, Наранаппа дал ему в долг на покупку быков. Ахмад Бари ничего не забыл. Он без звука запряг быков, сложил на подводу и мертвое тело, и дрова, свез на место, где сжигают, развел огонь и подождал, пока костер не прогорел дотла.

Потом он ушел со своей подводой, накручивая быкам хвосты и поторапливая их короткими вскриками.

Чандри вернулась в свой бывший дом, уложила шелковые сари, вынула деньги из шкатулки, взяла украшения, возвращенные ей Ачарией. Ей очень хотелось зайти к Ачарии и поклониться ему напоследок, но этого она делать не стала, а, в надежде захватить утренний автобус на Кундапуру, заторопилась с узлом по лесной тропинке к остановке.

II

А в Париджатапуре на поместительной веранде богатея Манджайи собрались молодые брахмины из нескольких окрестных аграхар. Они пришли репетировать пьесу, тут были и Шрипати, и Ганеша, и Ганганна, и Мандмунатха, и еще много народу. На середине веранды стояла фисгармония, подаренная труппе Наранаппой. Наранаппа всегда приходил на все театральные представления; если бы не он, париджатапурской театральной труппы на свете бы не было. Наранаппа был душой театра — он помогал деньгами, когда молодежи не удавалось достаточно выручить, он заказал им в Шивамоге задники и необходимый реквизит, он советовал, что играть и как играть. У него единственного во всей округе был патефон, а к нему он собрал все пластинки знаменитого Хиранайи. Наранаппа заводил патефон и ставил пластинки для своих молодых друзей. Когда кругом заговорили о Национальном конгрессе, он первым начал ходить в просторной рубахе и шапочке из домоткани, которые Ганди ввел в обиход. Молодежь горевала о его кончине, но вслух об этом говорить никто не решался из страха перед старшими.

Репетиция не ладилась. Актеры закрыли окна и двери, чтоб уличный шум не мешал, закурили покупные сигареты, но не шло дело — и все. Шрипати роли не досталось, он явился просто так-не мог устоять перед соблазном. Актерам прислали поднос горячего риса и большой полный кофейник, они ели, почти не переговариваясь. Все думали о Наранаппе. Около полуночи Нагараджа незаметно подмигнул Ганеше. Ганеша подтолкнул Мандмунатху, игравшего женские роли, а тот — Ганганну. Ганганна потихоньку дернул Шрипати за край дхоти. Когда тайный знак обошел весь круг посвященных, было объявлено, что репетиция закончена. Лишние ушли, тогда Нагараджа запер дверь на задвижку, с важным видом откинул крышку сундука и, напевая развеселую песенку, которую любил Наранаппа, извлек из него две бутылки. Бутылки были уложены в мешок вместе со старательно упакованными стаканами и остатками риса, завернутыми в банановый лист.

— Все готовы? — спросил Нагараджа.

— Готовы!

Они друг за другом тихонько спустились по ступенькам.

— Минуту! — возгласил Мандмунатха, подражая автобусному кондуктору, и ловко опустил в карман нарезанный лимон.

Молодые люди вышли за калитку и отправились на реку. Шрипати посвечивал своим фонариком.

— Ох, Наранаппа! — вздохнул Нагараджа. — Наранаппа, гуру наш! Вот кто мог целую бутылку выпить, а потом час играть на барабане-и ни разу не сбиться!

Теперь можно вообразить, что в мире нет никого, кроме их пятерых и еще звезд в небе, которые будут наблюдать, как с помощью спиртного молодые люди из робких карликов вырастут в могучих гигантов.

Паузы в беседе заполнялись бормотанием реки, убеждавшим друзей в их отъединенности от мира.

Когда алкоголь начал действовать, Шрипати сказал прерывающимся голосом:

— Нет у нас больше друга. Умер.

— Умер, — подтвердил Нагараджа, подбирая рис с листа. — Душа нашей компании. Во всей округеникто так барабаном не владел.

Мандмунатха высосал лимон, но язык его все равно плохо ворочался, и он только повторял:

— Чандри… Чандри… Чандри…

— Чандри! — восторженно подхватил Шрипати. — Кто бы что ни говорил, что бы ни квакали там брахмины, слово даю, на сто миль другую такую не найти — и красавица, и умница, и сердце золотое. Слово даю: нашлась бы вторая Чандри, я б ради нее от касты отказался! Ну и что-проститутка! Эта проститутка такой женой Наранаппе была-лучше не надо!

Теперь разговор пошел о женщинах вообще — знатоки тщательно оценивали и сравнивали достоинства всех низкокастовых женщин округа. Шрипати спокойно слушал — один только Наранаппа знал про Белли, другие и не подозревали ни о чем. Хорошо, что они не знают.

Шрипати принялся раскупоривать вторую бутылку.

— Лучший наш друг умер и лежит без обряда, никто не решается похоронить его по-человечески… А мы сидим тут развлекаемся…

Из глаз Шрипати покатились слезы. Другие тоже захлюпали носами.

— Ну, — спросил Шрипати, — так кто мужчина среди нас?

— Я! — хором отозвалось четыре голоса.

Нагараджа посмотрел на девичье лицо Мандмунатхи.

— А ты-то куда? Ты же у нас девица, ты наша Садарама, Шакунтала наша. — Он изобразил, будто целует Мандмунатху.

— Если вы и впрямь мужчины, — не унимался Шрипати, — так я скажу, что надо делать. Не будет у нас больше такого друга, как Наранаппа, ясно? Окажем ему последнюю услугу, сейчас все вместе встанем, пойдем за телом и потихоньку сами сожжем его. Ну что, пошли?

Все шумно допили стаканы и гурьбой повалили через речку, предводительствуемые карманным фонариком Шрипати.

Аграхара не подавала признаков жизни. Пьяные брахмины, ничего не боясь, подошли к дому Наранаппы и толкнули дверь. Смрад так и ударил им в нос, но пьяный запал погнал их вверх по лестнице. Шрипати повел лучом по комнате. Пусто. Где тело? Где? Тело Наранаппы исчезло. Леденящий страх объял всех пятерых.

— Наранаппа призраком стал, — пролепетал Нагаряджа. — И ушел.

Пальцы его разжались, и мешок с бутылками грохнул- ся об пол.

Когда безумная Лакшмидевамма распахнула свою бессонную громогласную дверь и вывалилась с проклятиями за порог, по улице скачками мчались тени.

— Демоны!!! — завизжала она.

III

Проторчав на улице до глубокой ночи и отчаявшись дождаться Пранешачарию, брахмины разошлись по домам, накрепко закрыли окна и двери и улеглись спать, стараясь неглубоко вдыхать омерзительную вонь, от которой выворачивало внутренности.

Брахмины ворочались на холодном полу, одолеваемые голодом и страхом. Будто из иного мира донеслись до них шаги на улице, скрип колес, дикий визг безумной Лакшми, собачий вой.

Брахминам казалось, будто душа вот-вот расстанется с телом, будто аграхара вдруг оказалась в глухом лесу, будто боги бросили их на произвол судьбы. В домах дети жались к родителям, семья превращалась в нелепый комок тел, трясущихся во мраке. Когда ночь наконец прошла и солнечные лучи, пробившись сквозь щели, зажгли в домах блики надежды, двери стали открываться и выпускать на улицу людей. Но, оглядевшись, брахмины снова увидели грифов, целые тучи громадных хищных птиц. Грифы разогнали воронье и прочно расположились на крышах. На грифов кричали, бросали в них чем попало-они не двигались с места. Тогда брахмины снова начали колотить в гонги и дуть в раковины.

Благословенные звуки разбудили Пранешачарию, который ничего не мог понять-гонгами и раковинами полагалось встречать только двенадцатый день лунного месяца… Но тут он все вспомнил, и смятение охватило его душу. Он мерно вышагивал по дому, прищелкивал пальцами, тупо спрашивал себя:

— Как мне поступить? Как же мне поступить?

Когда он подавал жене ее утреннее лекарство, руки его дрожали. Поднося чашку к губам Бхагирати, он заглянул в ее запавшие глаза, беспомощные, тусклые глаза калеки-символа его самоотречения во имя долга главы семьи, — колени его дрогнули и подогнулись, как бывает во сне, когда неотвратимо проваливаешься в бездну. Больше двадцати лет шел он привычной тропой, относился к жене, как врач к больной, исполняясь нежности и сострадания, — и вдруг очутился на краю пропасти. Пранешачария вздрогнул от неожиданного приступа отвращения, почувствовал разом все мерзкие запахи, которые всегда испускало пораженное болезнью тело.

Словно обезьяний детеныш, цеплявшийся за шерсть матери, перелетавшей с ветки на ветку, и вдруг упустивший ее, Пранешачария чувствовал, как утрачивают смысл привычные действия и обряды, за которые он держался всю жизнь, и он падает, падает, падает.

Держался ли он за свой долг, свою дхарму, ухаживая за бессильным телом этой женщины, жалким, нищенским телом жены, или, может быть, долг держал его, вел его за руку этой тропой через поступки и убеждения всей его жизни?

Когда они поженились, ему было шестнадцать лет, а ей двенадцать. Он тогда задумывался над тем, не уйти ли ему вообще в отшельники. Отшельничество чуть не с самого детства было его идеалом, испытанием, которым ему хотелось проверить свои силы. Он сознательно взял себе в жены калеку. Потом он оставил жену у ее осчастливленных родителей, а сам уехал в Бенарес учиться. Выучившись, вернулся за 'женой-достигший вершин учености, постигший глубины веданты. Он видел в жене испытание, которое назначил ему бог, чтобы проверить, достанет ли у него сил жить самоотречением, — для этой цели бог и послал ему в жены калеку. Пранешачария ухаживал за Бхагирати, упиваясь сознанием своего особого предназначения. Он готовил ей пищу, кормил ее с ложечки, тщательнейшим образом выполнял ежедневные молитвенные обряды, читал и толковал для брахминов священные Книги — непрестанно накапливая добродетели с тем же пылом, с каким скупец копит деньги. В этот месяц было прочитано сто тысяч мантр, и все они сосчитаны, в следующий месяц еще сто тысяч плюс сотня в пост, на одиннадцатый день лунного месяца. Он умножал свое достояние-миллионы миллионов покаяний, отсчитанных на душистых шариках четок.

Как-то в диспуте ученый брахмин задал ему вопрос:

— Известно, что все живое содержит в себе три качества-самоуглубленность, действенность, леность — и что люди различаются тем, какое из качеств преобладает в них. Так думаете ли вы, что освобождения от череды рождений и смертей может достичь лишь тот, кто созерцателен? Не означает ли это обреченность людей иного склада? Что остается от надежды, если известно, что желаемое не может быть достигнуто?

— В человеке вялой души, в котором преобладает тьма, — отвечал он, — нет устремленности к освобождению — это главное, что следует помнить. А если так, то что способен испытать человек вялой души, не достигая того, чего и не желал он? Нельзя сказать: я желаю быть самоуглубленным по природе, можно сказать: я углублен в себя по природе. Только душа, углубленная в себя, жаждет единения с богом.

Пранешачария давно сказал себе: «Я углублен в себя по природе. Я родился таким. Жена-калека есть алтарь, на который я приношу в жертву все-ради того, чтобы растить в себе добро».

С этими мыслями он ступил на путь, цель которого — освобождение. И Наранаппу он рассматривал как испытание своей добродетели. И вдруг, так неожиданно, все пошло прахом, и он опять оказался на том же месте, откуда начинал в шестнадцать лет. Где же сбился он с пути? И где путь, который не ведет на край пропасти?

Пранешачария поднял жену на руки и, как каждое утро, понес ее купать, хоть не терпелось выйти из дому и узнать, по какому поводу звенят гонги и завывают раковины. Обливая жену водой из кувшина, он с омерзением видел ее отвисшую грудь, рыхлый нос, куцую, скользкую косичку. Оглушительный грохот лез в уши, и он еле сдерживался, чтобы не завопить: хоть вы уймитесь!

Впервые различал его глаз уродство и красоту. Он сам ни разу не возжелал прекрасных женщин, описанных в священных Книгах. Все запахи земли казались ему благоуханием единого цветка, предназначенного, чтобы украшать собою кудри бога. Женское очарование было лишь отблеском прелести богини Лакшми, повелительницы и рабыни бога Вишну. Один только бог Кришна мог познать истину в радости любовных игр — мог утащить одежду купающихся пастушек и оставить их в реке нагими.

О, теперь Пранешачария хотел все это испытать и сам познать.

Он вытер жену полотенцем, перестелил ей постель, уложил ее и вышел на крыльцо.

Гонги и раковины так неожиданно смолкли, что Пранешачарии почудилось, будто он с головой окунулся в глубокую воду.

Зачем я вышел? Увидеть Чандри? Но Чандри нет.

А вдруг они бросят его обе — и та калека в постели, и другая, положившая его ладони на свою грудь? Впервые в жизни всем существом ощутил он холод и сиротство одиночества.

Брахмины, разогнав наконец грифов, стадом полезли на его веранду, вопрошающе запрокинули трупно осунувшиеся лица.

Брахминские души стиснул страх при виде Ачарии — растерянного и не отвечающего на их немой вопрос.

Ачария видел глаза брахминов, сиротские, ждущие глаза, — они на его плечи переложили долг, к которому их обязывала каста.

Они ждали.

Всматриваясь в эти глаза, Ачария испытал укор совести, но вместе с ним и странную легкость от мысли о том, что теперь он свободен: он освободился от необходимости направлять поступки других, от тягот власти над ними.

«Что я за человек? Такой же, как вы, душа, понукаемая похотью и злобой. Не это ли мой первый урок уничижения? Скорей, Чандри, расскажи им, пускай не думают, что я их гуру».

Он осмотрелся. Чандри не было. Чандри нигде не было. Урваси, прекраснейшая небожительница, красота которой внушала стремление к святости, Урваси, приговоренная жить на земле, неожиданно исчезла, совсем как Чандри. А сам Пранешачария боялся признаться. Боялся открыто и прямо объявить, что и он вкусил от наслаждений Наранаппы.

Его ладони взмокли и похолодели.

Впервые в жизни у него возникло желание, такое знакомое простым смертным, соврать, не выдать себя, позаботиться о собственном благе. Не в силах он был найти в себе отвагу и одним махом погубить уважение и веру всех этих людей.

Что это, что? Жалость, своекорыстие, привычка, вялость души, обыкновенное ханжество? В голове вертелась санскритская пропись, затверженная с детства и повторяемая каждый день: «Я есть порок, дела мои порочны, душа моя порок. Я рожден пороком».

Нет. Нет, еще одна ложь. Надо забыть все заученные слова, дать сердцу говорить свободно, как в младенчестве. Ведь, когда он ласкал Чандри, ему не вспоминалось, что он порочен? А сию минуту он счастлив тем, что Чандри нет и он не опозорен. Мысли пробудившегося человека отличны от тех, что не осознавались им. Он осознал себя и понял, что вел двойную жизнь. И вот последствия — теперь его по-настоящему закрутило в колесе кармы. Есть одно избавление от муки-вернуться в неосознанность, опять обнять Чандри, опять пробудиться к мукам, опять вернуться к ней за отпущением. Колесо. Колесо кармы. Вот она-жизнь, полная страстей. Он отрекся от желаний, но желания остались в нем.

Смятенные мысли не воплощались в слова — Пранешачария резко повернулся и молча ушел в дом.

Брахмины продолжали ждать.

Пранешачария ступил в молельню. Привычно возглашая одно за другим имена бога, он следовал течению своих мыслей.

…Если ничего не рассказать, если тайна будет обжигать, как угли, схваченные голыми руками, он больше никогда не сможет взглянуть в лицо богу Марути, не сможет с чистым сердцем ухаживать за беспомощной калекой…

— О боже, вразуми… а вдруг там появилась Чандри! Возьмет и все им выложит?

Он в страхе выскочил на веранду. Брахмины сидели в тех же позах, грифы возвратились на крыши. Ачария закрыл глаза, набрал полную грудь воздуха, но губы его выговорили совсем другое:

— Я в сомнении. Я не смог вымолить у Марути ответ. Я ничего не знаю. Поступайте, как велит вам сердце.

Брахмины разом охнули.

— Да как же это может быть! — воскликнул Гаруда.

Дасачария, днем раньше плотно поевший, сегодня был полон сил.

— Пошли в Каимару, посоветуемся с пандитом Суббанначарией! — предложил он. — Я не к тому это говорю, что он знает, а наш Ачария- нет. Но что-то надо делать! Ну а если и каимарский пандит не поможет-пойдем к самому свами. Сколько же торчать нам в аграхаре не евши, в вонище этой! Заодно и гуру поклонимся. А в тринадцатый день у свами в монастыре должно быть большое моление. Тамошние брахмины и накормят нас. Где лежит покойник, там есть не положено, а в Каимаре почему нельзя? Так как, пошли?

— Пошли! — согласились брахмины.

Лакшман припомнил, что Венкан из Каимары собирался купить у него сотню плетенок и тысячу банановых листьев. Можно прихватить с собой товар.

У Гаруды были дела с гуру.

Пранешачария облегченно вздохнул — с него сняли тяжкий груз.

Довольный, что его послушались, Дасачария заговорил опять:

— У нас дня три уйдет, не меньше, а оставить женщин и детей нам не на кого, так давайте отправим семьи к родне!

Брахмины согласились и с этим.

IV

Дургабхатта до самого дома не переставал ругаться- ну брахмины, ну выродки, такие с собственной вдовой мамашей переспят, ну и попал же он в компанию! С руганью он вывел буйволов, запряг их в повозку, забрал все семейство и покатил в деревню к тестю-подальше от аграхары этой оскверненной! Лакшман упаковал банановые листья и плетенки. Дасачария запасся на дорогу рисом, быстренько помог собраться жене и детям, да еще и безумную Лакшмидевамму снарядил к родне Лакшмана! Но когда брахмины, готовые в путь, зашли за Пранешачарией, выяснилось, что жена его вступила в дни, когда женщина нечиста.

— Я с вами не могу идти, — сказал Ачария. — Не на кого оставить жену.

Брахмины не стали уговаривать его. Повернулись и торопливо зашагали по каимарской дороге, больше не обращая внимания ни на каких грифов.

Дневная жара начала спадать, когда они добрались до Каимары. Брахмины вымылись, повязали чистые обрядовые шнуры, нарисовали на лбах кастовые знаки сандаловой пастой и предстали перед Суббанначарией.

— Прежде всего вам следует принять пищу, — изрек пандит.

Изголодавшиеся брахмины так и набросились на дымящийся рис с круто наперченной подливкой и безостановочно ели до тех пор, пока пища не дошла до Высшего Начала в их желудках.

Ослабевшие, осоловевшие от сытости, брахмины приготовились внимать словам Суббанначарии.

Астрологу Суббанначарии требовалось прежде всего уточнить, в благоприятный ли миг испустил Наранаппа дух или в неблагоприятный, а уж в зависимости от этого решить, какие обряды нужны для похорон. Он вздел на нос очки, разостлал перед собой карты звездного неба и таблицы; закончив расчеты, он бросил горсть морских ракушек и что-то проверил по ним.

— Неблагоприятно, — заключил он.

Неодобрительно покачивая головой, Суббанначария оглядел брахминов и вопросил:

— Как вы можете ждать решения от меня, если сам Пранешачария не знает, что делать?

Дасачария возликовал в душе: значит, есть надобность идти в монастырь, а там большое моление — и брахминов щедро угостят.

— Ночь на дворе, — сказали каимарские брахмины. — Переночуйте у нас, а утром пойдете дальше.

Предложение было принято с радостью.

Однако наутро Дасачария не смог подняться. Он весь горел и едва ворочал языком.

— Должно быть, переел вчера, — сказал Гаруда. — Должно быть, с животом неладно у него.

Брахмины победнее пожалели, что бедному человеку не достанется монастырского угощения.

Дасачарию оставили в Каимаре, а остальные позавтракали холодным рисом и простоквашей и вышли в путь в другую аграхару, за двадцать миль. Там они поели и заночевали, а наутро встать не смог Падманабхачария. В дороге измотался, решили брахмины и заспешили дальше — до монастыря было миль десять, не меньше. Подходя к монастырю, они заслышали уханье большого барабана, возвещавшего начало полуденного моления.

V

В аграхаре не осталось никого, кроме Пранешачарии, его беспомощной жены, ворон и грифов. Пранешачария чувствовал себя потерянным. Исчезли привычные звуки. Тишина давила. Убийственный смрад лез в ноздри с каждым вдохом, не давая забыть, что рядом гниют человеческие останки, а стервятники, заполонившие крыши, терзали душу предзнаменованием новых бед-Пранешачария вошел в молельню и передернулся от омерзения: на середину комнаты выскочила крыса, завертелась на месте, да еще против часовой стрелки, что не к добру, и тут же сдохла. Пранешачария брезгливо поднял крысу за кончик хвоста и швырнул грифам. Воронье разоралось так, что ему пришлось выйти и разогнать птиц. Солнце ослепляюще жгло полуденное безмолвие.

Пранешачария не мог дольше терпеть мук голода. Он нарвал бананов, искупался в реке, перебрался на другой берег и, усевшись в тени, съел их. Голод утих. Пранешачария вспомнил темноту, Чандри, бананы из ее рук.

Может быть, сострадание подтолкнуло его к Чандри? Вряд ли. Звериная похоть его тела, затаившаяся под личиной жалости и сострадания, долго усмирявшаяся добродетельным житьем, — это она, как голодный тигр, вырвалась на волю… Едва Чандри приникла к нему, дикий зверь мгновенно стал собой и ощерил клыки. Что говорил Наранаппа: «Поживем-увидим, чья возьмет… переспишь еще с рыбачкой, от которой несет рыбой». И еще говорил ему Наранаппа о том, как все плоды наших поступков оборачиваются противоположностью нашим намерениям. Нет, не из-за Наранаппы, а из-за него само го-из-за его гордыни, из-за его поступков-все пошло кувырком в аграхаре.

Ему же рассказывали про молодого брахмина, который наслушался описаний красавицы Шакунталы и прямо на берегу реки переспал с неприкасаемой девчонкой.

Воображение Ачарии сразу выстроило перед ним всех неприкасаемых девушек, существования которых он до сих пор и не замечал. Теперь он каждую раздевал и разглядывал одну за другой. Которая же из них? Которая из них так распалила молодого брахмина? Белли, да наверняка же Белли! Ачария представил себе юную смуглую грудь Белли, и его обдало жаром.

Какой стыд! Как Наранаппа насмехался над ним: хочешь быть хорошим брахмином, зубри Веды и легенды о святых, но не вчитывайся, не отзывайся на давние страсти.

Его ученость, его привычка вызывать в себе сострадание таили опаснейшую искру, которая не угрожала тупицам. Усмиренный было тигр вырвался на волю и с рычанием обнажал клыки…

Белли. Руки его жаждали заполниться ее грудями, все его существо рвалось к новым ощущениям. Он и не жил даже до сих пор, он просто делал то, что считал назначенным себе, бубнил одну и ту же нудную мантру, а жизни и не знал… Жизнь-это риск, рывок. Столкновение с неизведанным, слияние в лесной непроглядности. Он думал, что жизнь — исполнение поставленной себе цели, а оказалось, что она невиданное, неожиданное, входящее, как грудь в ладонь. Может быть, как непрошенно коснулась его женщина во мгле, так Наранаппы бог коснулся? Твердое семя тихонько напитывается дождевой влагой, пробуждается от нежного нажатия почвы и выбрасывает из себя росток. Если бы семя упорствовало, оно бы просто иссохло.

…До Чандри и я был сухим семенем. Наранаппа упорствовал, а я старался переупорствовать его. Но раз желания моей плоти естественно движут мной, даже когда я верю, будто от них отказался, почему же не может вот так же коснуться меня бог, сам, без моего стремления к нему?..

Куда девалась Чандри? Сидит в доме и сторожит труп? Как же она выдерживает смрад? — забеспокоился он. Пранешачария прыгнул в реку и поплыл. Плыть бы так без конца, мечтал он, просто вечно плыть в прохладной воде. Он припомнил, как мальчишкой удирал от матери на речку. Подумать жб, столько лет прошло, а в нем еще живы мальчишечьи желания. Чтобы мать не догадалась, накупавшись, он долго обсыхал на горячем песке, а потом мчался домой. Что может быть лучше этого-наплаваться и поваляться на песке? Не хотелось возвращаться в аграхару. Он выбрался на берег и растянулся на солнце. Он сразу высох под полуденными лучами и почувствовал, как начинает припекать спину.

Он вскочил на ноги и, как животное, нюхом находящее дорогу, вошел в лес, где вчера был с Чандри. В лесу и в полдень было прохладно и сумрачно, кусты уходили в гудящий от насекомых полумрак. Пранешачария остановился там, где вчера переменилась вся его жизнь. Зеленая трава еще хранила форму их тел. Он присел на корточки, он, как дурак, выдергивал травинки, обнюхивал их. Пранешачария выбрался из смертного смрада аграхары — запах травы, влажной земли на корнях привел его в исступление. Его руки тянулись ко всему, что можно выдернуть из земли и понюхать. Он наполнялся земными запахами. Сидение под деревом, в тени, тоже стало свершением, заслугой. Быть, просто быть. Быть во всю мочь. Горячие солнечные лучи, прохлада от травы, зелень, цветы. Острая полнота ощущений-тепло, прохлада. Ни желаний, ни добродетелей. Не карабкаться, не тянуться, не рваться. Принимать с благодарностью. Зеленый усик торкнулся в его руку. Он потянул, но длинная, плотная лиана не поддавалась. В отличие от травы лиана цепко держалась корнями за твердую землю. Пранешачария уселся поплотней и стал тянуть обеими руками, половину лианы оборвал, но все-таки выдрал корень и глубоко втянул в себя его запах. От корня пахло всем: жарой, прохладой, земной влагой и небесным простором. Он отбросил корень, полной грудью вобрал в себя дыхание леса и застыл… Снова прыгнул в воду, поплыл против течения до глубокого места, где вода была ему под подбородок, и встал там на ноги. Он стоял, а рыбешки щекотно тыкались то ему под мышки, то в ребра, то между ног.

— Ах-ха-ха, — по-мальчишечьи хихикнул Ачария и поплыл к берегу.

Выбравшись на песок, он снова лег на солнце, но вспомнил, что подходит время кормить жену, и заторопился в аграхару.

Вид аграхары, ворон и грифов был как удар в лицо.

Жена не открыла глаза, когда он вошел. Лицо ее пылало. Что с ней? Лихорадка? Но он же не может прикоснуться к женщине в ее нечистые дни… Ах, да что тут! — спохватился он, негодуя на себя за колебания.

Он положил ладонь на ее лоб — лоб горел. Он испугался. Намочил тряпку, положил жене на голову, откинул одеяло и внимательно осмотрел ее. На левой стороне живота вспух черный волдырь. От этого у нее жар? А Наранаппа не от этой болезни умер?

Пранешачария поспешно истолок лекарственные травы, залил кипятком, остудил и, раскрыв жене губы, пытался влить лекарство, но оно вытекало обратно.

Что с ней? Что делать? — думал он, вышагивая по комнате.

Вороны и грифы подняли невообразимый гам, тяжкий смрад не давал собраться с мыслями.

Пранешачария выбежал на задний двор и остановился, в беспамятстве глядя перед собой. Он перестал замечать ход времени. Завечерело, когда он понемногу начал приходить в себя. Птицы улетели, стало полегче, и он с отчаянием вспомнил, что все это время жена пролежала одна, в горячке. Он зажег фонарь и окликнул ее. Жена не ответила. Казалось, будто тишина сгущается. Внезапно ее разорвал пронзительный крик. Он оцепенел. Долгий, душераздирающий, горестный крик впивался ему в душу. Потом-тишина, как темнота после вспышки молнии.

Он не выдержал. Не разбирая дороги, он бежал к дому Наранаппы и звал Чандри:

— Чандри! Чандри!

Ответа не было. Он ворвался в дом. Темно. На кухню. Никого. На лестницу-и тут вспомнил; наверху труп. Его охватил необоримый страх, как в детстве, когда он боялся войти в темную комнату.

Он убежал домой.

Коснулся рукой лба жены — лоб был холодным.

…Пранешачария добрался до Каимары глубокой ночью. Подходя к дому Суббанначарии, он столкнулся с четырьмя местными брахминами. Их головы были покрыты мокрыми дхоти-они совершили омовение и вымыли свои одежды, предав огню тело Дасачарии.

Пранешачария привел брахминов в аграхару, и с их помощью еще до зари был зажжен погребальный костер его жены и совершен обряд.

— В аграхаре есть еще одно мертвое тело, — сказал он брахминам, — но его судьбу решит сам гуру. Так что вам лучше сейчас отправляться обратно. Они ушли, а Пранешачария остался у костра, в котором догорало тело Бхагирати. Комочек плоти, избранный им, чтобы стать испытанием всей его жизни, рассыпался пеплом. Пранешачария не сдерживал слезы. Он плакал до изнеможения.

VI

Прибывшие в монастырь брахмины не решились нарушить святость большого моления рассказом о делах аграхары. Не говоря ни слова, они приняли святую воду в подставленные ладони и уселись за обрядовую трапезу. После трапезы гуру оделил всех дарами: поднес каждому брахмину по медной ане. Лакшман едва сумел скрыть разочарование-пряча монетку в пояс, он костерил про себя благочестивого скупердяя:

— Ни семьи, ни детей, а как деньги любит! Дары…

Брахминов усадили на прохладном цементном полу монастырского дворика, для гуру поставили низкий табурет. Гуру сидел среди брахминов, завернувшись в одежды шафранного цвета, в руках-душистые четки, на лбу — кастовый знак, выведенный свежей сандаловой пастой. Пухлощекий, как младенец, спокойный и довольный, поглаживая коротенькие свои ножки, гуру задавал вежливые вопросы:

— А что же не явился Пранешачария? В добром ли он здравии? Неужели он не извещен о большом молении?

Гаруда прочистил горло и стал подробно рассказывать о событиях в аграхаре.

Гуру внимательно выслушал и твердо сказал:

— Родившийся брахмином-брахмином умирает. Наранаппа все равно дваждырожденный. Долг ваш — совершить подобающим образом обряд по умершему. А в очищение от скверны все имущество покойного, серебро его и золото должно быть пожертвовано богу Кришне. Монастырю.

Гаруда поспешно отер краем дхоти вдруг вспотевшее лицо.

— Наставник, вам известно, ссора вышла между покойным и моим отцом. Участок в три сотни бетелевых пальм-мой он по справедливости…

— Наставник, — вмешался Лакшман, — кто здесь о справедливости заговорил? Вы же знаете, что жена Наранаппы моей жене сестрой приходилась…

Округлое лицо гуру порозовело от гнева.

— Нечестивцы! — Голос напоминал отдаленные раскаты грома. — Только богу может служить имущество, оставшееся без владельца. Задолго до нас так было, так будет всегда. Помните об этом! А если монастырь не благословит вас на совершение заупокойного обряда, придется всем вам выселяться из аграхары…

Гаруда и Лакшман повинились перед гуру и простерлись у его ног. Собравшись уходить, брахмины хватились Гундачарии. Гундачарию нашли на монастырском чердаке — он метался в лихорадке, бредил; но брахмины никак не могли оставаться с ним: они спешили совершить обряд по Наранаппе.

Оставив больного Гундачарию, брахмины снарядились в обратный путь.

Ачария даже не зашел в аграхару после похорон жены. И ни о чем не вспомнил: ни о шкатулке с пятнадцатью золототкаными шарфами, ни о двух сотнях рупий, ни о четках, оправленных в золото, монастырском даре.

Решив идти куда глаза глядят, он зашагал на восток.

Часть третья

I

Утреннее солнце пронизало лес золотыми узорами.

Пранешачария все шел, волоча усталые ноги, но не останавливался и не задумывался над тем, где находится и куда движется. Кольнул укор: он не дождался, пока костер прогорит до конца, не опустил, как положено, в реку обгорелые кости жены; он с ужасом представил себе, как собаки и лисицы растаскивают останки Бхагирати, но решительно отогнал от себя эти мысли. Я все бросил, внушал он себе. Я свободный человек-никому ничего не должен. Никому не обязан. Я сказал себе, что уйду куда глаза глядят, вот я и иду.

Смута в его душе не утихала, и, пытаясь взять себя в руки, он привычно забормотал имена бога Вишну:

— Ачьюта, Ананта, Говинда…

Раньше, всякий раз, когда он чувствовал, что разум его возбужден, он сосредоточенно повторял имена бога, и мысли начинали течь в одном направлении. Он помнил первую заповедь йоги' надо утишить бурные волны разума.

Нет. нет, твердо сказал он себе. Я должен стоять на собственных ногах. Без опоры на привычки, на притчи, на повторение святых имен Пусть станет моя душа как это сплетение света и тени, которое возникло оттого, что лучи пробились сквозь листву Светлое небо, тень под деревьями, солнечные узоры. А если, на счастье, брызнет дождем-радуга. Быть как солнечный свет Сознавать, что живешь, восторгаться и плыть, плавно и бесцельно плыть, как воздушный змей в синеве О, быть вне желаний! Тогда распахивается душа. А от подавленных желаний душа иссыхает, покрывается коркой, вера превращается в таблицу умножения, вызубренную на всю жизнь. Канака, неученый мудрец, простодушный святой, — вот кто жил с распахнутой душой, вот кто осознавал себя живым. Поэтому пришел он к богу с вопросом: «Ты хочешь, чтоб я съел банан, которого нет. Куда мне идти? Где это возможно? Бог всюду, так зачем его искать?» А мой бог стал набором выученных слов. Не состоянием духа, как для Канаки. Значит, нет у меня больше бога.

Но если я отказываюсь от бога, я должен бросить все, перечеркнуть долг по отношению к предкам, к наставникам, к обрядам, уйти от общения с людьми. Я принял верное решение: идти куда ноги несут, идти по лесу без дороги.

А голод? А жажда? А усталость? — резко оборвалось течение мыслей Пранешачарии. Так. Значит, он забрел еще в одну пещеру самообмана. Если уж он шел куда ноги несли, почему же ноги не уносили его за предел слышимости бамбуковых бубенцов на коровьих шеях, бамбуковых пастушьих дудок? Он принимал решения, а ноги носили его поблизости от человеческого жилья. Значит, вот она, граница его мира, предел его свободы, — не может он обойтись без людей. Прямо как в притче про отшельника, который тоже решил удалиться от мира. Поставил себе шалаш в лесу, а в шалаше завелись мыши. Пришлось взять кошку; кошке нужно молоко — купил корову, за коровой надо ходить-нанял женщину. Потом женился на ней-и конец отшельничеству. Пранешачария опустился на землю под хлебным деревом.

…Мне обязательно нужно додумать все до конца. Дальше я хочу жить совсем по-другому, без малейшей лжи. Почему я, схоронив жену, покинул аграхару? Ну да, стояла эта страшная вонь, я просто не мог туда вернуться. Удушающая вонь, чувство, будто ты весь в какой-то мерзости, страх осквернения, да, да. А потом что? Почему я не хотел встречаться с брахминами, которые ждали от меня помощи? Тут в чем было дело?..

Пранешачария вытянул мучительно ноющие ноги. Он хотел стряхнуть с себя усталость, она мешала сосредоточиться.

Из лесу вышел теленок; не замеченный Пранешачарией, совсем близко подобрался к человеку, вытянул шею и нюхнул его. Пранешачария вздрогнул от горячего дыхания Оглянулся На него смотрели ласковые, жалостливые коровьи глаза. Сердце Пранешачарии наполнилось нежностью. Он провел рукой по гладкой спине. Теленок обрадовался, притиснулся совсем близко, подставляясь под ласкающую руку, вывалил язык и стал жарко, шершаво, щекотно лизать лицо и уши Пранешачарии. Пранешачария вскочил, не вытерпев щекотки.

— Уппу-пу… — приговаривал он и почесывал теленка.

Теленок совсем разыгрался: скакнул на Пранешачарию, брыкнул задними ногами и боком-боком ускакал за деревья.

…О чем же я думал? — старался припомнить Пранешачария. Да, я спрашивал себя, почему мне так не хотелось встречаться с брахминами.

Но мысли его разбегались. Сильно хотелось есть.

Нужно найти деревню, там дадут еды. Он зашагал, отыскивая путь по коровьим лепешкам и следам прошедшего стада. Примерно через час он наткнулся на храм Мари — черной богини смерти. Было ясно, что в деревне, построившей храм этой богине, живут не брахмины. Пранешачария сел под дерево на виду у деревни.

Солнце высоко поднялось в небе и припекало даже в тени. Мучила жажда Скорей бы его заметил кто-нибудь из крестьян-сразу побегут за фруктами, за молоком.

…Крестьянин подвел буйволов к деревенскому пруду, повернул голову, вгляделся из-под руки и заторопился в сторону Пранешачарии. Он остановился перед брахмином — рослый, пышноусый, на голове навернут клетчатый тюрбан, во рту бетель. Скорей всего, староста, подумал Пранешачария. Хорошо, что не наткнулся на знакомого.

Староста поднял подбородок, чтобы не капнул бетелевый сок, и что-то промычал, не разжимая губ. По жестам и выражению его лица легко было догадаться, что он желает узнать, откуда путник. Знай староста, что перед ним сам Пранешачария, он бы не посмел размахивать руками и мычать с полным ртом. Но если человек зачеркивает свое прошлое, свою историю, то мир и воспринимает его просто как еще одного человека. Вот староста и видел перед собой обыкновенного прохожего брахмина. Эта мысль чуть-чуть встревожила Пранешачарию. Не получив ответа, староста деликатно выплюнул бетель, утерся концом тюрбана и с приличествующей обращению к брахмину униженностью спросил:

— Куда держит путь ученый господин?

Пранешачария воспрянул духом от почтительного тона Староста знал, что брахмина не положено спрашивать «куда идешь». Но что ответить?

— Да вот куда — неопределенно повел он рукой и вытер пот.

Слава богу, крестьянин не знает его в лицо.

— Господин поднялся из долины? — Любопытство так и жгло старосту.

— М-мм…

Пранешачария не привык говорить неправду.

— Господин даяния, наверное, собирает?

Пранешачарии захотелось провалиться сквозь землю. Деревенщина принимает его за бродячего брахмина! А впрочем, чем он не бродячий брахмин, собирающий себе на пропитание, в глазах старосты, который понятия не имеет о его великой учености, о его прославленном благочестии! Надо учиться скромности. Опусти голову, склонись пониже, приказал он себе.

Значит, посторонним он может казаться не тем, кто он есть на самом деле? Это раздвигает границы его свободы.

— У нас тут нигде поблизости нет брахминов, — сообщил староста.

— Да? — без интереса отозвался Пранешачария.

— Миль отсюда за десять, двенадцать даже, ближайшая аграхара.

— Правда?

— Может, и дальше, если проселком ехать. Но и ближняя дорога есть, прямиком.

— Хорошо.

— У нас вот здесь колодец. Я вам кувшин принесу, зачерпнете себе на омовение воды. Рису вам сейчас доставлю, чечевицы. Прямо тут огонь разложим, и приготовите себе поесть… Устали вы, господин, сразу видно. А если в аграхару путь держите, так тут как раз Шешаппа такой, на подводе приехал родню навестить. А сам он около аграхары живет, и подвода его обратно порожняком идет. Только он такое рассказал про аграхару, уж и не знаю, надо ли вам ехать туда. Говорит, там четвертые сутки мертвое тело без сожжения лежит. Говорит, брахмин мертвый; вот дела! Шешаппа что рассказывает — жуть! Среди ночи, представляете, врывается к нему женщина — жил с ней покойный — и кричит: помоги тело сжечь! Вроде как никто этого покойника не желает сжигать. Как такое с брахмином может быть, а? Утром Шешаппа проезжал мимо аграхары, так, говорит, грифы по крышам сидят, ну?

Староста присел на корточки, разминая в ладонях табак.

У Пранешачарии оборвалось сердце — Шешаппа здесь! Нельзя ему в таком виде попасться на глаза Шешаппе. И вообще опасно задерживаться в этой деревне. Он поднял глаза на старосту.

— Принеси мне молока. И парочку бананов.

— Бегу, ученый господин, бегу. Нам ведь нельзя есть, пока не предложим пищу брахмину, я потому про рис и сказал, я думал, рису желаете, а нет, так я бегу…

Староста затопал к домам.

Пранешачарии казалось, будто под ним не трава, а колючки. Что, в конце концов, случится, если Шешаппа увидит его? Он испуганно осмотрелся, чувствуя, как съеживается от страха. Чего я боюсь, если я решил все бросить? — спрашивал он себя, растревоженный собственным страхом и неспособностью совладать с ним.

Староста вернулся с плошкой молока и с гроздью спелых бананов, сложил все у ног Ачарии и заискивающе начал:

— Благословен час, когда в деревню заходит брахмин. Вовремя пришли вы. Вы мне будущее предсказать не можете? А то я как раз невесту сыну привел, полторы сотни рупий выложил, а она забилась в угол и молчит. Может, злой дух, а? Дали бы мантру какую-нибудь полезную…

Пранешачария испытал на себе всю власть привычки-он уже приготовился повести себя как должно брахмину и лишь в последний миг сдержался. Что из того, что я отказался от прошлого, если прошлое не отказывается от меня? От меня ожидают выполнения брахминского долга. Я брахмин, и от этого мне некуда деваться. Что сказать этому крестьянину, который с такой готовностью принес молока и бананов совершенно чужому человеку? Сказать ему, что я утратил все накопленные добродетели? Что я никакой не брахмин? Или взять и просто рассказать всю правду?

— Я родственницу хоронил… совсем недавно… еще обряд очищения не прошел… пока не пройду, мне нельзядавать талисманы…

И сам обрадовался тому, как удачно выкрутился.

Он допил молоко, завязал в узелок бананы и поднялся на ноги.

— Пойдете вот этой дорогой, миль через десять будет Мелиге. Там храмовой праздник сегодня, завтра и послезавтра. Хорошие даяния соберете, — посоветовал староста и вразвалку пошел к своим буйволам, на ходу набивая рот свежим бетелем.

Пранешачария проводил его глазами, пока он не скрылся из виду, и зашагал по лесной тропке. Все оказывалось гораздо труднее, чем он думал…Никогда в жизни так не боялся. Боязнь выдать себя, боязнь быть разоблаченном. Боязнь такая, что ее и не скроешь от других. Значит, жизни без страха тоже конец. Почему? В чем дело? Я и в аграхару из страха не вернулся. Испугался, что не смогу жить открыто среди всех этих брахминов. Я действительно не умею жить во лжи.

Молчание леса понемногу успокаивало. Он замедлил шаг, развязал узелок, съел банан. Надо разобраться. Итак, вначале было нечто — и это нечто требовалось сжечь. Нечто было Наранаппой, который жил как хотел, плюя на свое брахминство. Нечто ожидало сожжения, с сожжения и следовало начинать. Он же подумал, что самое главное-не нарушить закон, стал копаться в текстах, потом бросился молиться, но в лесной темноте…

Он остановился. Бешено стучало сердце-оно мешало додумать до конца.

Когда стараешься оживить в памяти подробности события, это похоже на попытку вспомнить сон.

…Она так неожиданно прижалась грудью. Я дрогнул. Потом она дала мне бананы, я их съел. Голод, усталость, отчаяние — оттого, что Марути так и не дал ответа. Вот причина. Без моего желания, будто богом посланный, настал этот миг, и в нем причина. Святой был миг. До него-ничего, после него-опять ничего. Не существовавшее ранее осуществилось в этот миг и прекратило существование вместе с ним. Не существовало, перестало существовать. А в промежутке-миг, осуществление. А это значит, что я не несу никакой ответственности за то, что было в этот миг. Однако он изменил меня. Почему? Я несу теперь ответственность за изменившегося себя, а это меня пугает. Миг стал памятью? И, вспоминая, я желаю опять прожить его. Вот я снова наклоняюсь обнять Чандри…

Тело Ачарии напряглось желанием, перед глазами поплыла дымка. Пойти в Кундапуру, разыскать Чандри, пришло ему в голову. Привычная нерушимая последовательность наблюдения за собой почему-то разрушалась. Волны рассыпались брызгами.

…Если бы я сейчас нашел ее, вся ответственность за мои действия была бы целиком на мне, не так ли? И тогда я освободился бы от мучительного сознания, что внезапная перемена произошла помимо моей воли. Это я, я сам, творю новую истину, я делаю себя новым человеком. Значит, я могу и богу смотреть прямо в лицо. Я, существовавший раньше, стал бесплотен, я новый — еще не воплощен; я кик плод, демонической силой преждевременно исторгнутый из утробы. Но я должен набраться храбрости и заглянуть в себя: а это правда, что миг наступил неожиданно и помимо моей воли? Правда, что он наступил неожиданно. Я не ждал, не искал его… Протянулись руки, встретились с женской грудью, вспыхнуло желание… Вот, вот в чем разгадка. Настал миг, решавший, куда повернуть, миг все решал… Нет, не так: настал миг, когда я мог решить, куда повернуть. Суть не в том, что мое тело согласилось, а в том, что никогда в жизни я не рвался к праведности с такой страстью, с какой в ту дочь мои руки рвались к Чандри. В тот миг, когда мне нужно было выбирать, я выбрал Чандри. Даже если я потерял голову, иначе все было бы просто. Мы сами творим себя тем, что выбираем, мы сами придаем форму и очертания этому нечто, которое зовем собой. Наранаппа сам выбрал, кем ему быть. Я выбрал другое и жил по своему выбору. Вдруг-поворот. Я повернул. Я несвободен, пока не отдаю себе отчет в том, что поворот — мой поступок, мне за него отвечать. Что же произошло, когда я повернул? Жизнь так и захлестнуло противоречиями, у всего открылась и другая сторона. Я раздвоился, я повис между двумя истинами, как Тришанку между небом и землей, когда мудрец Вишвамитра пожелал отправить его на небеса, а бог Индра не пустил. А что мудрецы далеких времен испытывали в таких случаях? Не мучились от раздвоенности, не путались в противоречиях? Едва ли. Премудрый Парашара переправлялся в лодке через реку, не устоял перед соблазном, рыбачка Матсьяганди понесла от него, и родился мудрец Вьяса, написавший «Махабхарату». И что же, сам Парашара метался, как я сейчас? А Вишвамитра был царем, стал святым и святость свою погубил из-за женщины… А может быть, они жили, отказываясь от жизни, жили близостью к богу, проникая в единство любых двойственностей, в гармонию любых противоречий, приемля любые недолговечные обличья, порождаемые земным бытием, чтобы в конце концов, как реки в океан, влиться в то, что не имеет облика? Но для меня слияние с богом так и не стало страстной потребностью. Уж если у кого была такая потребность, так, наверно, у Махабалы. Мы с самого детства дружили, но для него тяга к духовности была вроде голода. И в Бенарес мы вместе уехали. Махабала… Блистательный ум, и внешность тоже: высокий, стройный, светлокожий. Ему все было по плечу. Когда гуру растолковывал нам первый шаг по праведному пути, Махабала уже понимал, каким будет следующий. Никого я так бешено не ревновал, никого так не любил, как Махабалу. Мы были привязаны друг к другу, несмотря на то что принадлежали к соперничающим сектам: я шел по стопам Мадхвы, который учил, что мир дуалистичен, что душа существует отдельно от бога.

Махабала был смарта-последователь Санкары, утверждавшего единство мира, слиянность души с богом. Я ломал себе голову над философией Мадхвы, а Махабала жаждал одного-чувства единения с богом, ничто другое не имело для него значения. Я с ним спорил, я говорил:

— Разве ты можешь обойтись без пути к постижению бога? Без преодоления расстояния между человеческой душой и богом?

— Какой путь? — недоумевал он. — Можно подумать, бог живет в городе или в деревне далекой, а ты туда дорогу ищешь! Бог там, где ты.

Он любил музыку. Она была для него выше всех логик и философий. Когда он пел гимны Кришне, могло и вправду почудиться, что ты в саду божьем.

«Южный ветер летит с гор, поросших сандалом, и под лаской его чуть трепещет листва…»

Что же случилось с Махабалой потом? Мы еще жили в Бенаресе, когда я почувствовал, что он понемногу отдаляется, не раскрывается больше передо мной. Я никак не мог понять, что это значит, и тосковал невыносимо. Я остыл к учебе, все мои мысли были только об одном: почему уходит из моей жизни человек, с которым мы все делили пополам? Что произошло? Меня тянуло к Махабале, как никогда ни к кому потом больше не тянуло. Я вел себя как влюбленный-иногда целыми днями так и видел перед собой его грустноватое лицо, родинку под левым глазом. Я не выдерживал, бежал к нему, а он старательно уклонялся от встреч со мной. И вдруг он исчез. Перестал ходить на занятия. Я с ног сбился в поисках, в ужасе думал, что его могли убить, на ум приходили разговоры о человеческих жертвоприношениях. А потом я его увидел-он сидел на веранде ветхого домишка и курил кальян. Я не поверил собственным глазам, кинулся к нему, схватил за руку. Он медленно поднял глаза:

— Иди своей дорогой, Пранеша.

И все.

Я потянул его к себе, он сердито встал:

— Хочешь правду? Я бросил занятия. Хочешь знать, чем я теперь живу? Пошли. Я покажу тебе.

Он втолкнул меня в комнату-на матрасе сладко спала молодая женщина. Она вольно раскинула руки и чуть посапывала во сне.

По ее одежде, но размалеванному лицу было ясно, из каких она. Меня затрясло от отвращения.

— Теперь ты все видел, Пранеша, — сказал Махабала. — Уходи. За меня не тревожься.

Я не нашелся что ответить. Ушел как в дурмане. Когда я опомнился, мое сердце закаменело. Я дал обет: я не пойду путем, который привел Махабалу к падению. Все сделаю иначе. И я уехал в аграхару. Всякий раз, встречаясь с Наранаппой, я вспоминал Махабалу, хотя они отличались один от другого, как козел от слона.

А теперь я хотел бы отыскать Махабалу и спросить у него: «Ты сам изменил направление своей жизни? Какое испытание, озарение, влечение подтолкнуло тебя? А мне ты что бы посоветовал? Дала ли тебе женская плоть то, чего искал ты? Сумела она успокоить искания твоего утонченного духа?»

Ах вот в чем дело! Я понял!..

Пранешачария вскочил и зашагал по лесу.

…Вот в чем первопричина. Я разочаровался в себе после истории с Махабалой, а запомнил ощущение бессилия. Я безотчетно видел Махабалу в Наранаппе. Я изо всех сил старался одолеть Наранаппу и отыграться за то поражение. Но я опять проиграл, проиграл — хлопнулся лицом о землю. Все, против чего я бился, теперь во мне самом. Как это могло произойти? Где я проиграл, когда? Чем больше я стараюсь понять, тем сильнее запутываюсь. Боже, как связано все в жизни. От Махабалы к Наранаппе, от Наранаппы к моему высокомерию, к любовным стихам, которые я вслух читал, к тому, что я ими натворил, и, наконец, к моим собственным похотливым видениям голой Белли. Облик, в который я сейчас воплощаюсь, — как давно он начал складываться тайно, незаметно для меня! Теперь я совсем не уверен, что миг, когда я слился с Чандри, наступил сам по себе. Нет, просто пришла пора всему, что во мне таилось, обнаружить себя-как крысы, выпрыгивающие из кладовки. Аграхара. Аграхара все время приходит на ум и воскрешает тошнотное чувство. Аграхара стоит как воплощение того, что творится во мне. Ясно только одно: бежать надо. Может, к Чандри. Как Махабала — проложить себе ясный путь. Перестать болтаться, как Тришанку. Пора уносить ноги, пока меня никто не увидел, не узнал.

Он прибавил шагу и тут же услышал шаги за собой. Чей-то взгляд сверлил ему спину. Он распрямил плечи. И хотелось оглянуться, и страшно было. Сзади хрустнуло. Он резко обернулся. К нему быстро приближался молодой парень. Пранешачария пошел быстрей. И тот быстрей. Пранешачария почти бежал, но преследователь не отставал. Он был моложе, он легче двигался. А что, если парень знает его? Парень поравнялся с ним и зашагал нога в ногу, тяжело переводя дух. Пранешачария покосился-незнакомое лицо.

— Я Путта. Из касты малера. На храмовой праздник иду. В Мелиге. А вы далеко ли? — начал разговор незнакомец.

Пранешачария не знал, как ответить, и молча разглядывал неожиданного попутчика. Очень смуглое, суховатое лицо, все в капельках испарины. Длинный нос придает ему решительное выражение, а близко сдвинутые к переносице глаза делают взгляд неприятно пронизывающим. Коротко подстрижен, поверх дхоти рубашка. Похоже, горожанин.

— Я вас увидел со спины, как вы идете, и подумал: знакомый. Походка у вас похожая. А сейчас смотрю- вроде и впрямь я ваше лицо видел…

Хотя так, или примерно так, обыкновенно начинают знакомство в деревнях, Пранешачария поежился.

— Из долины иду. Собираю даяния, — коротко ответил он, всей душой надеясь закончить на этом разговор.

— Надо же! А я в долине много кого знаю. Тесть у меня там живет, так я у него гощу часто. Какое место в долине?

— Кундапура.

— А, Кундапура. Случайно такого Шинаппайю там не знаете?

— Не знаю.

Пранешачария прибавил шагу, но Путта только-только начинал беседу и не собирался останавливаться.

— Шинаппайя, про кого я говорю, он нам как свой. Тестя моего друг. Его средний сын с моей жены младшей сестрой сговорен.

— Угу.

Пранешачария шагал все быстрей, но Путта не думал отставать. Тогда Пранешачария решил, что, если он присядет под деревом, изобразив усталость, тот, может, пойдет дальше по своим делам. Но Путта с довольным кряхтеньем плюхнулся рядом, вынул из кармана спички, бири и предложил Пранешачарии.

— Не курю.

Путта с наслаждением закурил.

Пранешачария встал, но он и шагу не успел сделать, как вскочил и Путта.

— Когда вдвоем, так за разговором и, дорогу не замечаешь. Взять меня, например, я люблю поговорить. — Путта сиял доброжелательством и заглядывал Пранешачарии в лицо.

II

Жители Париджатапуры все узнали часа через два после того, как Ачария предал огню тело жены и принял решение уйти. Не знали только одного — что мусульманин похоронил Наранаппу. Молодые брахмины, которые в приливе отваги вознамерились воздать последний долг своему другу, но удрали в смертном страхе, ходили набрав в рот воды. Как им было рассказывать о том, что они видели?

Богатей Манджайя испугался, установив, что смерти следовали одна за другой: сначала Наранаппа, потом Дасачария, потом жена Пранешачарии. Причина могла быть одна — мор. Будучи человеком искушенным, он втайне посмеивался над рассуждениями других брахминов. Те как один сходились на том, что корень беды в скоропостижной смерти отступника и в несоблюдении предписанных обрядов. Манджайя качал головой и скорбно говорил:

— Подумать только, умер Дасачария. Позавчера толь- ко он был в моем доме, обедал с нами…

Но на душе у него кошки скребли — был в доме, потом умер… Когда выяснилось, что Наранаппа умер от горячки с черными волдырями по телу, а перед тем ездил в Шивамогу, Манджайя подумал о страшной болезни, название которой он не смел произнести даже про себя, чтоб не усугубить несчастье… Подозрение превратилось в уверенность от рассказов о крысах, бегущих из аграхары и подыхающих на бегу, о стервятниках, слетевшихся со всей округи Манджайя уже все знал, когда принесли газету недельной давности с сообщением. «Чума в Шивамоге». Наранаппа занес заразу в аграхару, и она пошла гулять, как пожар по лесу. А эти болваны толклись на месте, бубнили о никому не нужных обрядах и не хоронили чумной труп! Недоумки! И он дурак!

Манджайя стремглав вылетел на веранду и приказал домашним:

— Собирайтесь в дорогу!

Ни минуты нельзя терять-чума перемахнет речку и начнет косить на этом берегу. Стервятник уронит чумную крысу — и конец!

Манджайя вышел на улицу и объявил во всеуслышание:

— Никто не должен ходить в Дурвасапуру, пока я не вернусь из города!

Повозка с буйволами уже ждала. Манджайя подмостил подушку под себя и приказал погонщику побыстрей гнать в Тиртхахалли. Он уже все продумал: первое- сообщить муниципальным властям, что нужно сжечь чумной труп; затем известить докторов, пускай возьмутся за прививки; вызвать дезинфекторов с их ядами и насосами — крыс вывести. Ну а если потребуется, эвакуировать всю аграхару.

Буйволы споро тащили повозку по дороге на Тиртхахалли, а Манджайя все повторял как заклинание:

— Болваны, болваны, болваны!

Гаруда, Лакшман и другие покидали монастырь с чувством горького разочарования, но с благочестивым бормотанием: «Харе! Харе!»

Падманабхачарии стало худо, он никого не узнавал. Один из брахминов отправился в соседнюю аграхару известить жену больного, которая гостила там у родственников. Другой побежал за доктором. Гаруде стало страшно: в монастыре свалился Гундачария, в Каимаре остался захворавший Дасачария, а тут горит в жару еще один. Беда в аграхаре. Лакшман прилюдно ругал Гаруду за то, что он не дал совершить обряд по Наранаппе. Его слушали вполуха — нашел время перебраниваться, когда надо скорей покончить с мертвым телом и пожертвовать богу имущество покойного во искупление того, что они натворили. Брахмины с тяжелым сердцем расстались с больным и вышли в путь…

— Захватите с собой доктора из монастыря и лекарство захватите для Гундачарии, — жалобно просил Гаруда.

По дороге никто не решился вымолвить ни слова.

Гаруда молился про себя:

— Прости меня и помилуй, Марути, я все отдам тебе… Подавленные брахмины добрались до Каимары — и что же? Им рассказали о смерти Дасачарии и что у Пранешачарии умерла жена Брахмины не могли прийти в себя. Привычный, прочный мир рассыпался на их глазах, как в страшном сне.

Астролог Суббанначария попытался вдохнуть в них надежду, но его почти не слушали.

— А крысы по-прежнему дохнут? — слабым голосом спросил Гаруда невпопад.

— Какие крысы? — изумился астролог. — О чем ты?

— Просто так. На наших крышах сидели грифы, — ответил Гаруда.

— Надо совершить обряд, и все будет хорошо, — уверил его Суббанначария.

— Я в аграхару не пойду, — пробормотал Гйруда.

Его поддержали:

— Совершать обряд… тело… сгнило все…

— Никаких дров не хватит… не сгорит…

— Пошли! — вмешался Лакшман.

— Сил нет, — отказался Гаруда. — Пускай другие…

— Какие другие, если вы боитесь! — возмутился Суббанначария.

— Да не могу я! — стонал Гаруда.

— Вставай, вставай, — тормошил его Лакшман. — В аграхаре ни души — кто за коровами, за телятами присмотрит? Недоены, неухожены, вставай, пошли!

— Верно, верно, — загомонили брахмины, — все пропадет…

— Харе! Харе! — твердя имя бога, шли брахмины обратно в аграхару.

Семейство Белли принесло петуха в жертву демонам и пообещало овцу зарезать в день новолуния, но мать и отец умерли в ту же ночь, что жена Пранешачарии. Крики Белли разбудили всех неприкасаемых. Из хижин высыпали черные тени и окружили Белли со всех сторон. С полчаса длилось безмолвное слезное бдение вокруг хижины, которую посетила смерть, потом сухие пальмовые листья запылали с четырех концов. Огонь сразу взялся, и его языки стали лизать тела матери Белли и ее отца. Белли в ужасе отступила в темноту и бросилась бежать неизвестно куда, как бежали крысы.

…Путта из касты малера пристал к Пранешачарии, как дурное деяние, совершенное в прошлом.

Остановись-он остановится, присядь-и он садится. Иди быстрей-он за тобой, замедли шаг-он тоже.

Пранешачария не знал, куда деваться от него. Пранешачарии хотелось быть одному, сидеть с закрытыми глазами и думать, думать. Путта болтал, не умолкая ни на миг. Ачария не отвечал, но Путту это не смущало. Откуда ему знать, что с ним сам Пранешачария, светоч мудрости, ученый среди ученых, вместилище добродетели и прочее; он считал, что встретился с заурядным бродячим брахмином, который вышел на дорогу за пропитанием. И босиком к тому же. Путта уже объяснил Ачарии, что глупо ходить босиком в такую даль.

— За три рупии в Тиртхахалли можно купить очень приличные сандалии ручной работы, — практично заметил он. И назидательно вопросил:- Что дороже-деньги или здоровье? Посмотрите на мои сандалии-скоро год ношу, а все как новенькие. — Он снял сандалии, показал подошвы, даже ногтем поскреб. — Люблю хороший разговор! — признался он. — Загадку загадаю вам-хотите? Попробуйте отгадать! Навряд ли, конечно. — Пранешачария еле сдерживался. — Представляете — река, лодка, человек. У него с собой сена охапка, корова и тигр. Надо переправляться, а зараз можно одного кого-нибудь взять в лодку. И чтоб корова не съела сено, а тигр не съел корову. Как быть? Ну-ну, давайте посмотрим, соображаете вы или нет!

Путта закурил в ожидании ответа.

Пранешачария поймал себя на том, что, несмотря на раздражение, загадка занимает его.

Путта весело вышагивал рядом и приставал:

— Ну как? Дошло? Отгадали?

Он понял, в чем отгадка, но не знал, что сказать Путте. Сказать «отгадал»-значит протянуть руку дружбы, не сказать- Путта сочтет его тупицей. Согласиться выглядеть тупицей в глазах Путты? Опять выбор.

— Ну? — подтолкнул его Путта, выпуская дым.

Пранешачария отрицательно качнул головой.

— Хо-хо! — возликовал Путта и сообщил отгадку. Его прямо распирало от расположения к славному, хотя и глуповатому, брахмину. — Давайте еще одну загадаю!

— Нет-нет! — заспешил Пранешачария.

— Ну ладно. Тогда вы мне. Загадайте такое, чтоб я не мог отгадать, и будем квиты.

— Я не знаю загадок.

«Бедняга!» — подумал Путта и стал искать, о чем бы поговорить.

— А вы слышали, что Шьяма помер? Шьяма, актер из Кундапуры.

— Несчастный. Я не знал.

— Так вы, наверно, уже давно из города, — догадался Путта.

Пранешачария увидел, что тропинка впереди раздваивается, и с облегчением вздохнул.

— Вам в какую сторону? — спросил он, остановившись.

— Мне сюда.

— А мне- туда!

— Так обе тропки на Мелиге! Вашей тропкой дальше выходит, но у меня есть время, я с вами пойду.

Путта достал из узелка жженый сахар, кусочки кокоса.

— Угощайтесь!

Пранешачарии сильно хотелось есть, и он с удовольствием принял угощение.

Куда ни пойди, всюду около тебя люди, подумал он. Так и липнут, как заслуги, обретенные в прошлой жизни.

Грызя сахар, Пут-га перешел на привычные темы:

— У вас жена, конечно, есть? А у кого нет- спрашиваю как дурак. А детей сколько? Нету детей? Ну, это не дело. У меня двое. Я вам говорил, не помню, моя жена из Кундапуры. Все у нас с ней путем, одна вещь только. Даже не знаю-радоваться или плакать: родителей своих любит без памяти. Как месяц пройдет, от силы два, так начинается: поеду и поеду к маме. А времена сами знаете какие-каждый раз две рупии на автобус, это ж деньги, верно? Жена слышать ничего не желает, двое детей и сама как ребенок. Правда, жену я взял молоденькую. Теща с характером, зато тесть-человек! Ничего не могу сказать. И что к чему, понимает Теща иногда заводится-по какому праву он нашу дочку лупит, то да се. А тесть-ни слова, никогда слова не скажет. Ну, жену мою бей не бей, до нее ничего не доходит. В колодце, говорит, утоплюсь, если к маме ездить не буду. А я что должен делать? Хозяйка она хорошая, все как надо-вот одна беда. А так-обед ли сготовить, за домом смотреть-все у нее хорошо выходит. Говорю, одно только мешает. Ну что вы скажете?

Пранешачария посмеялся, не зная, что сказать. Засмеялся и Путта.

— Старые люди говорят, от женщин толку добиться-все равно что рыбий след в воде найти! Старые люди знают. — заключил Путта.

— Истинно, — поддакнул Пранешачария.

У Путты иссяк поток слов-должно быть, думал, что словами не описать сложность натуры его жены, предположил Пранешачария. А вот моя загадка, я раньше не понимал всего ее смысла.

…Решающий миг моей жизни, в котором как бы сошлись все связи с миром, с Наранаппой, с Махабалой, с моей женой, с другими брахминами, даже с законом благочестия, за который я цеплялся, — этот миг настал сам. Я ничего для этого не сделал. Я вышел другим человеком из лесной темноты. Но мой выбор, мое решение не остались только моими-они затронули всю аграхару. И в этом источник общих бед, мучений, трудностей, поступок одного связан с жизнями других. Когда понадобилось решить, можно ли хоронить Наранаппу по обряду, я даже не попытался самостоятельно подумать. Нет, я положился на бога и на священные Книги. Не для этого ли мы завели Книги? Потому что всегда есть связь между решениями, принимаемыми нами, и общиной, в которой живем. Любое действие затрагивает наших праотцов, наших гуру, наших богов, людей вокруг нас. Отсюда и раздвоенность. А было у меня ощущение раздвоенности, пока я с Чандри лежал? Я что, все обдумал, взвесил, проверил и потом сделал выбор? Опять я все запутываю… Тот выбор, тот поступок отлучили меня от привычного мира, от мира брахминов, от жизни жены, от самой моей веры. И вот следствие- меня треплет, как веревочку на ветру Есть ли выход из этого состояния?

— Почтннейший!

— Что?

— Желаете еще кокоса с сахаром?

— Дай немножко.

— В дороге время не идет, а тянется, — засмеялся Путта, подавая накрошенный кокос, — скажете, нет? Ничего, сейчас я вас опять развеселю. Еще вот есть такая загадка: кто играет, кто бежит, кто стоит и глядит? Попробуйте хоть эту отгадать.

Путта снова закурил.

…Первопричина в том, что с Чандри все произошло будто во сне. Вот почему я, как Тришанку, болтаюсь между небом и землей. И выйти из этого состояния я могу только через осознанное, свободное действие, через поступок, на который я самостоятельно решусь. Не сумею — буду как облако, от ветра изменяющее форму. Осознанное действие опять сделает меня человеком. Я буду отвечать за себя А это значит… Что это значит?. Значит, я не должен говорить себе: «Пойду куда глаза глядят». Я сажусь в автобус, еду в Кундапуру, живу с Чандри. Конец метаниям Я стану другим человеком, и сделаю это сознательно.

— Опять заело? — хихикнул Путта.

— Играет рыба, бежит вода, стоит, глядит на все- скала.

— Здорово! — восхитился Путта. — Отгадал! А меня, между прочим, с детства Угадайкой звали. Путта Угадайка! Я загадок этих знаю!.. На всю дорогу хватит, вот посмотрите.

И Путта далеко отбросил окурок.

Гаруда, Лакшман и другие шли целый день по жаре и только к закату добрались до Дурвасапуры. Чем меньше оставалось до аграхары, тем медленней они двигались, но, увидев, что на крышах нет грифов, облегченно прибавили шагу.

— Сбегаю взгляну, как там скотина, — пробормотал Лакшман. — Я вас догоню.

— Сначала обрядом нужно заняться, а домашними делами после, — сурово одернул его Гаруда.

Лакшман не посмел возразить.

Брахмины приблизились к дому Пранешачарии, приготовляя в уме слова соболезнования.

Около дома валялись дохлые крысы.

Из дома никто не откликнулся.

Переступить порог ни один не решился — в собственные дома тоже было страшно войти. Брахмины тихонько пошли обратно. Аграхара выглядела какой-то ненастоящей, оцепенело замершей. Брахмины сгрудились в кучку, не зная, что дальше делать.

— Обряд… — раздался чей-то голос.

Никто не шелохнулся. Каждый представлял себе дом Наранаппы, разложившийся труп.

— Пранешачария у речки, наверно, — нашелся Гаруда. — Подождем его.

— Нет времени, — возразил Лакшман. — Давайте пока приготовимся к похоронам.

— Дрова! — сказал один.

— Придется манговое дерево спилить! — откликнулся другой.

— Гореть плохо будет… — усомнился третий.

— У Наранаппы во дворе наверняка дрова есть, — сообразил Лакшман. — Может, хватит…

— А не хватит, так с твоего двора возьмем, — поддел его Гаруда.

Дров у Наранаппы оказалось маловато.

— Чандри! Чандри! — заголосили брахмины.

Никто не отозвался.

— Да она наверняка удрала в Кундапуру. Погубила всю деревню и смылась, потаскушка!

— Ладно. Делать нечего. Несите каждый по вязанке дров, — распорядился Гаруда. — Каждый. Ясно?

Брахмины один за другим потянулись цепочкой по тропе к месту сожжения с вязанками дров на головах. Все было готово, а Пранешачария так и не возвращался.

— Вынесем тело? — робко спросил один.

— Пускай сначала Пранешачария вернется, — предложил Гаруда.

— Верно, — поддержал Лакшман.

Брахмины старались не смотреть на двери дома Наранаппы.

— Не надо спешить, — решил Гаруда. — Придет Пранешачария и скажет, как и что делать.

— Подождем, — согласились брахмины.

Они развели огонь в большом глиняном кувшине, притащили бамбук и занялись приготовлением носилок. Ждали Пранешачарию.

Часам к трем Пранешачария и Путта вошли в Мелиге и направились к пруду. Лесная тропка вывела их на разбитую проселочную дорогу, и в Мелиге они явились густо покрытые красной пылью. Путта сразу влез в пруд, умылся, вымыл ноги и с удивлением заявил:

— Что ж такое? Говорили-говорили, а я вам так ничего про себя и не рассказал.

Умываясь, Пранешачария вдруг подумал, что в Мелиге его легко могут узнать! Он рассердился на себя за то, что опять боится. Одно хорошо, думал он, здешние брахмины — из секты смарта, то есть не свои. Скорей всего, его вообще не заметят в праздничной суматохе. Но все-таки если он действительно решил сделаться другим человеком, то откуда опять страх? Страх сам по себе-чувство естественное, когда есть причина бояться. А тут что? Нужно обязательно докопаться до корня и вырвать этот корень. С каким царственным бесстрашием Наранаппа жил с Чандри на глазах у всей аграхары! А он? Будет жить с Чандри и прятать от людей лицо? Хорошо получится, ничего не скажешь!

— А вы вот, конечно, думаете себе: и что он все время болтает, ну и зануда, думаете. Я объясню. Вы все больше молчите, а сами без людей все равно не можете. И вам поговорить с кем-то надо. Человек вы тихий, но вам достается, — Путта бодро утирался, — сами скажите, правильно я угадал или нет. Я по лицу вижу — правильно. Вы не подумайте, я не из низких. Каста наша, малера, вам известно, что за народ: отец брахмин, ну а мать, сами знаете, кастой пониже. Мой отец- чистый брахмин, а с матерью жил лучше, чем другие с законными женами живут. Меня брахмином воспитывал, даже обряд с надеванием шнура устроил. Пожалуйста, смотрите.

Путта вытянул из-под рубашки шнур, без которого брахмин не брахмин, и удовлетворенно объявил:

— Потому все мои друзья брахмины. Так, нам пора. Он перепрыгнул через плотинку на улице и засмеялся:

— Они меня правильно зовут: Путта Говорун. Два прозвища у меня — Угадайка и Говорун. А что? Я с людьми люблю.

Мелиге выглядела вполне празднично. На площади стояла колесница, верх которой украшали знаки зодиака. Вдоль дороги на земле лежали два толстенных каната, за которые верующие вытащили колесницу. Теперь ее поставили перед храмом, ожидая приношения цветов и плодов. Молодой брахмин поднимался с кокосом в руках в колесницу, где уже сидел настоятель храма. Вокруг толпились в ожидании своей очереди люди с приношениями. Пранешачария тревожно обежал глазами лица — удостовериться, что нет знакомых. Нет, никого нет, кто мог бы его опознать.

Правда, толпа стояла так плотно, что если подбросить над ней горсть сезама, так ни зернышка бы на землю не упало. Путту это не обескуражило, и, ухватив Пранешачарию за руку, он стал протискиваться к лавке за кокосами и бананами для приношения.

— Пусть народ немного схлынет, — сказал он, отдуваясь, — тогда подойдем к колеснице. А пока пошли посмотрим. Пошли, Ачария.

За углом их оглушили переливы тростниковых свистулек. Дети выклянчивали у родителей монетки, мчались к прилавку и сразу начинали переливчато свистеть. Густо пахло горящей камфорой и курительными палочками, пахло новенькой, необношенной одеждой. Продавец воздушных шаров во всю глотку нахваливал свой товар. На углу народ сгрудился около «бомбейского ящика», получив монетку, его владелец бил в тамбурин, приплясывал и нараспев давал пояснения к картинкам в ящике:

«Город Дели, красивый город Дели! Восемнадцать двор- цов один краше другого! Бангалорский базар, самый лучший базар! Махараджа Майсора, где еще увидишь махараджу Майсора! А вот махараджа на дворцовом приеме, смотрите на махараджу на дворцовом приеме! Святой храм в Тирупати, смотрите, какой храм в Тирупа- ти. Смотрите, смотрите-веселые девушки из Бомбея! Вот какие бывают девушки в Бомбее!»

Грохот и звон тамбурина, топотание босых ног.

— Ах, какие девушки в «бомбейском ящике»! Одна ана, всего одна ана, недорого, чтоб все увидеть!

Путта не выдержал:

— Я взгляну, что у него там в ящике!

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Пранешачария.

— Вы только не уходите! Без меня не уходите, подождите меня. — Путта нырнул под черный лоскут и припал к окулярам.

…Самое время повернуться и уйти. Некрасиво, что и говорить, ничего плохого ему этот Путта не сделал, но просто необходимо побыть одному, а с ним даже помолчать не удается. Пранешачария успел сделать всего несколько шагов, как прямо над его ухом раздался знакомый голос:

— Так я и думал-уйдет, и я его не найду. Хорошо, хозяин ящика показал, в какую сторону вы двинулись. Ну вот, мы вместе. Можно идти.

Пранешачария готов был завыть от досады. Сказать, чтоб отвязался? Но как можно обижать человека, когда он протягивает руку дружбы, пускай даже его никто не просит? Надо быть терпеливым, укорял он себя.

— Вот это да? — завопил Путта.

Выступали акробаты. Девушка, гибкая, как змейка, широко раскинув руки и ноги, животом балансировала на бамбуковом шесте. Здоровенный цыган упоенно лупил по барабану. Секунда-девушка скользнула вниз и затанцевала, собирая монетки, улыбаясь, кланяясь. Путта бросил ей медяк.

Чем ближе они подходили к храму, тем больше нищих встречалось в толпе. Человеческие обрубки, извиваясь, ползли по пыльной улочке-нищие без рук, нищие без ног, нищие с провалами на месте носов, слепые, дергающиеся, выставляющие напоказ невероятные уродства. Путта выбирал самых страшных и важно подавал им милостыню. Он задержался у тележки с длинным тентом, сплошь увешанным разноцветными лентами, купил жене ярд красной ленты.

— Она их любит, — объяснил он.

Взял еще парочку свистулек детям, дунул в них для проверки и распорядился:

— Пошли.

Пранешачария насилу сдержался, он чувствовал себя вещью, которую кто хочет, тот подберет.

Путта углядел лавчонку с ярко окрашенными напитками в бутылках.

— Выпьем «фанты»! — решил Путта.

— Я такие вещи не пью, — отказался Пранешачария.

Путта надолго застрял перед лавчонкой, крытой соломой, наконец, выбрав бутылку с чем-то малиновым, бросил монетку:

— Мне это!

В лавчонке было полно народу. Крестьянки застенчиво утирались после шипучей воды, поили сладкой водичкой вымытых детей с намасленными головенками. Женщины были все в новеньких сари, с цветами в волосах. Мужчины похрустывали рубахами, надетыми впервые Звякали отлетающие пробки, шипела и булькала разноцветная жидкость, причмокивали губы, сжимаясь перед восхитительной отрыжкой. Лавчонка была вся ожидание, наслаждение, удовлетворенность-одно из самых больших удовольствий храмового праздника. К таким праздникам окрестные деревни готовятся загодя, откладывая деньги на многочисленные радости, которые не часто перепадают крестьянам.

Пранешачария стоял в стороне от мира незамысловатых удовольствий и наблюдал толпу. Путта допил шипучку, громко рыгнул, даже порозовев от приятных ощущений, и затормошил Пранешачарию:

— Ну все, все, нам пора! Так вы ничего и не выпили.

Пранешачария следовал за Путтой как в полусне, одурманенный толчеей и торговлей, свистульками и барабанами, плывущими накатами храмовых колоколов, кричащими красками лавок и одежд.

Он был окружен глазами-взгляды искали, устремлялись к цели. У него единственного взгляд блуждал бесцельно, потому что он был не в силах соотнести себя ни с чем.

Выходило, что Путта был прав.

…Даже моя с ним встреча, наверно, была предопределена. Желая следовать своему выбору, я должен вначале перенять его вовлеченность в жизнь. Чандри тоже живет в этом мире. Я же нигде не живу-ни здесь, ни там. Мир распался на противоположности, и меня зажало между.

В нос ударил крепкий запах кофе и свежих пирожков.

Путта остановился.

Ачария тоже.

— По чашке кофе?

— Я не буду.

— Так это же брахминская харчевня. Хозяин все привез из Тиртхахалли специально на праздник, готовят тут по обряду, для брахминов особые места отведены. Не осквернитесь, не бойтесь.

— Я кофе не хочу.

— Нет, так не пойдет. Я должен угостить вас кофе!

Путта за руку втащил его в харчевню. Пранешачария осторожно присел на грязноватую табуретку, пугливо огляделся. Что будет, если увидят его, ученого, благочестивого брахмина, человека с такой репутацией, в ярмарочной харчевне за чашкой подозрительного кофе? Тьфу! — по-базарному отплюнулся Пранешачария, когда же я выкину эти мысли из головы?

Из уважения к брахминству Ачарии Путта устроился чуть поодаль.

— Два особых! — заказал он.

Заплатив две аны, он отхлебнул обжигающего кофе и сморщился.

— Гадость, а не кофе! Всегда как праздник, так жулят!

Пранешачария выпил свой кофе медленно и с удовольствием. Ему кофе понравился. К тому же он почувствовал прилив сил. И с неожиданной бодростью последовал за Путтой.

— А поесть вы могли бы в храме. Там до шести вечера будет подаваться угощение для брахминов.

Праношачария уже который день не ел горячего и, представив себе дымящийся рис с душистой подливкой, проглотил слюну, но сразу вспомнил, что есть ему пока нельзя — он совсем недавно похоронил жену. Тем более в храме: если он примет пищу в храме, храм будет осквернен и, согласно поверью, колесницу не удастся даже стронуть с места. А с другой стороны, как же Наранаппа? Сожрал всю рыбу из храмового пруда — и что? Нет, недостает ему сил преступить бесчисленные ограничения брахминской жизни, он не Наранаппа. Так как же? — издевался он над собой. Чем я готов уплатить за счастье уйти к Чандри и жить с ней? Если уж уходить, так не оглядываясь, если уж решился, так уходить. Нет иного способа осознать призрачность игры противоречий, избавиться от страхов. Как Махабала: захотел — и сделал.

— Гляньте-ка! — Путта указывал на пригорок, где плотным кружком стояла толпа, судя по одежде — крестьяне низких каст. — Подойдем поближе, там, наверно, петушиный бой.

Пранешачарию передернуло, но он безропотно поплелся за Путтой со странным предчувствием встречи с судьбой. От толпы так несло дешевым пальмовым вином, что Пранешачария не смог приблизиться вплотную. Стоявшие сзади поднимались на цыпочки и тянули шеи, передние сидели на корточках. Толпу сковывало напряженное внимание, лица были обращены в круг, а в кругу, подпрыгивая, расхаживали два петуха. Никогда в жизни не сталкивался Пранешачария с таким накалом жестокости и острого возбуждения. Ему казалось, что вся жизненная энергия этих сидящих на корточках людей сосредоточена в их глазах. А петухи! Треск крыльев, четыре крыла, четыре шпоры. Кокк, кокк, кокк, кокк. Сорок, пятьдесят пар глаз вокруг. Кроваво-красные гребни, блестящие стальные шпоры. Луч солнца — искрой! Искры. Как от удара о кремень. Промельк! Удар, удар. Удар! Один петух на другом. Долбит его.

Неодолимый ужас стиснул Пранешачарию. Он точно провалился в мир демонов. Бессильно опускаясь наземь, он думал, что если в этом аду, где он задумал поселиться с Чандри, если в этой беспросветности, в этом подземелье жестокость загорается счастьем в глазах завороженных созданий, то такому вот, как он, не выжить в этом мире.

Владельцы петухов подбадривали бойцов странными горловыми звуками, которые едва ли могли исходить из человеческой гортани.

Он все отчетливее понимал, что нет в нем качеств, необходимых для жизни в мире страстей и жестокости.

Его опять сковала трусость, такая же, как в тот день, когда Наранаппа дал ему отпор, когда он сник, обмяк, столкнувшись с силой гордыни.

Владельцы петухов насилу растащили их, промыли раны и снова вытолкнули в круг.

Возбужденный Путта рвался сделать ставку.

— Ставлю! — теребил он совершенно незнакомого человека. — Вот на этого ставлю! Две аны, если победит!

— Четыре, если победит вон тот! — загорелся незнакомец.

— Восемь, если мой!

— Десять! — влез еще один.

— Двенадцать! — кричал Путта.

— Идет.

Пранешачария замер в ожидании исхода-что будет, если простоватый Путта останется без денег? К его немалому изумлению, Путта выиграл.

— Давай еще разок! — предложил проигравший.

— Нет, — бросил Путта.

— Как это «нет»? — пьяно вознегодовал проигравший и замахнулся на Путту.

Пранешачария властно протянул руку между ними. Увидев брахмина, пьяный отшатнулся и сделал шаг назад, но со всех сторон напирали разгоряченные любопытствующие люди.

— Что такое?

— Что там?

Пранешачария с усилием вырвал Путту из круга и почти бегом поволок за собой.

Путта, видимо, не испугался и вообще был доволен- двенадцать ан выиграл. Он улыбнулся во весь рот. Пранешачария взглянул на его веселое лицо и испытал нечто вроде отцовского чувства.

Был бы у меня сын, я бы воспитывал его с любовью, подумал он.

Вслух он сдержанно сказал:

— Ну все, Путта. Теперь я пойду своей дорогой, ты-своей.

У Путты мгновенно вытянулось лицо.

— А куда вы идете?

— Сам еще не решил, — ответил Ачария, настороженно стараясь уразуметь, зачем Путта так липнет к нему.

— Я еще немножко побуду с вами, — умолял Путта. — А после вы можете поесть в храме.

Пранешачария чувствовал, что иссякают остатки его терпения.

— Мне нужно к золотых дел мастеру, — объявил он.

— Зачем?

— Золотую вещь ему показать.

— Зачем? Если у вас нет с собой денег, я вам дам двенадцать ан. В долг. После как-нибудь отдадите.

Пранешачария просто не знал, как выпутаться. Дружелюбие этого человека, как лиана, оплетало ноги.

— Нет, Путта. Мне много денег понадобится. На билет до Кундапуры. На другие расходы.

— Тогда давайте я вам покажу хорошую лавку. Я знаю где. Вы что собираетесь продать?

— Кольцо с брахминского шнура, — сдался Пранешачария.

— Покажите, — протянул руку Путта.

Пранешачария снял со шнура кольцо. Путта внимательно осмотрел кольцо и посоветовал:

— Не меньше пятнадцати рупий. Меньше не берите.

Узенький проход вывел их к дому золотых дел мастера. Мастер сидел перед опрятным деревянным ящичком с напильником в руках. Он поднял на лоб очки в серебряной оправе и деловито спросил:

— С чем пожаловали?

Всмотревшись, он узнал Путту и сменил тон:

— Так что же могло произойти, что ноги Путты привели его к моему порогу, а?

Получив кольцо, он не спеша взвесил его, сосчитал красные зернышки, служившие ему гирьками, потер кольцо, подумал и определил:

— Десять рупий.

— Пятнадцать, — твердо возразил Путта. — А нет, так и разговора нет.

Пранешачария не знал, куда деться от неловкости.

— Нынче золото не в цене, — объяснил ювелир.

— В цене или не в цене, только меньше пятнадцати не возьмем. Пятнадцать, ладно?

Путта подмигнул Ачарии, приглашая его полюбоваться, как он умело торгуется, но Пранешачария мечтал лишь об одном — скорей уйти из лавки.

— Десять так десять, — сказал он. — Мне хватит.

Путта ахнул от неожиданности, а хозяин лавки, расплывшись в улыбке, ловко отсчитал десять рупий, сложил ладони и низко склонил голову.

— Спасибо, — сказал Пранешачария, выходя из лавки.

Едва переступив порог, Путта набросился на Пранешачарию не хуже законной жены:

— Да что же это такое? Я, можно сказать, стараюсь как лучше, а вы меня же подводите? Я в каком теперь положении? Он же теперь мое слово в грош не поставит!

Мог бы и не вмешиваться, деньги ваши, не мои, выбросили пятерку на ветер-ваше дело! Я из-за чего: в наше время нельзя всякому доверяться — и живым остаться. Вы же не знаете, какой это народ, кто золотом занимается! Родную сестру надуют!

— Мне очень нужны были деньги, и я поторопился. Извини.

Пранешачарии не хотелось обижать Путту. Путта немедленно смягчился:

— Я, как вас увидел, сразу понял, что вы за человек. Простая душа. И как вы один в дорогу вышли? Вам одному нельзя никак. Вот я вас в автобус посажу, а после займусь своими делами. А пока что вы меня держитесь. Мне тут кое-кого повидать нужно, вместе сходим, а оттуда вы-в храм. Времени полно, до самого вечера угощения будут подавать. Переночевать нам лучше здесь, утром пойти в Тиртхахалли-всего-то пять миль, оттуда автобусом до Агумбе, там, если на такси спуститься в долину, успеем поймать кундапурский автобус.

— Хорошо, — согласился Ачария, пряча деньги в пояс.

— Аккуратней-деньги все-таки, — строго заметил Путта.

…Проще всего отделаться от него в храме, туда он не войдет со мной… Путта… Без всякой корысти взваливает на себя чужие хлопоты… Кто знает, какие он выплачивает долги из своих прошлых жизней? А я никак не могу отвязаться от него. Лиана, за ноги цепляющаяся. Можно ли считать, что человек сам распоряжается своей судьбой?..

— Сюда, сюда! — подтолкнул его Путта.

С запруженной людьми дороги к храму они свернули в проулок. Шли, пока не очутились перед пустырем. Обмелевший ручей, бамбуковый мостик через него. Дальше изгородь. Густая грязь рисового поля. Пробираясь обочиной поля, Пранешачария опять вспомнил петушиный бой. Как долбил один петух другого, как били крылья, летели перья. Петух впивался в противника, рвал, терзал, глубже, глубже в горячую плоть Кровь. Острый отблеск стали. И эти глаза вокруг. Запах перегара. Петухов растащили, обмывают, они колотятся от ярости-кокк! кокк! — и рвутся в драку. Мир жгучей страсти, мстительности, алчности.

…Я стоял там как бесплотный дух, лишний. Обездвиженный ужасом. Хотел своей волей изменить судьбу, войти в этот мир. Где акробатка на бамбуковом шесте изгибает тело в тугой одежде. Все выпуклости обрисованы. Скользнула с неба вниз, танцует по кругу. Бутылки с шипучкой Желание, наслаждение, насыщение. Глаза, нацеленные на вещи. Среди пестроты лент, шаров, вокруг храмовой колесницы-везде глаза, передо мной, за мной, со всех сторон. Глаза. Крылья. Шпоры. Клювы. Когти. Погружение в мир. Единство всего сущего. Совместность. Слиянность желания и удовлетворения. Как в Книгах: «То есть ты». Все есть ты.

Мне страшно. Страшно превратиться в демона, бесплотного духа.

Путта закурил и спросил, лукаво посмеиваясь:

— Не догадываетесь, куда мы идем? — Пранешачария пожал плечами. — Нравитесь вы мне, святой человек. Идете, куда ведут, ничего не спрашиваете. Похожи мы с вами. Я помню, один раз вот точно так же я с дружком до самой Шивамоги дотопал. Тесть про меня говорит: это же наш Путта. Отпусти его, говорит, потом не сыщешь, а сыщешь, он уж тебя не оставит.

— Ты сказал, что хочешь с кем-то встретиться.

— Сказал.

— Ну и хорошо.

— Сад видите? Во-он там. Там живет одна женщина, а этот сад она арендует. Смелая женщина, живет совсем одна, ничего не боится. Красивая, между прочим. И такая чистюля-руки с мылом надо мыть, если хочешь дотронуться. Она мне дальней родней доводится. А уж как к брахминам относится-сами увидите. На минутку зайдем, я только поздороваюсь. А то начнет после говорить: вот, Путта, мне сказали, ты был, а ко мне не заглянул, не узнал, как я, жива или, может, умерла. Важный очень стал, да, Путта? И пойдут обиды. А я не люблю обижать людей. Жизнь наша-она что? Сейчас мы тут, а через минуту нет нас. Зачем же обижать? Вот потому мне что ни скажи, я отвечаю «да». Одно только плохо — с женой плохо. Раз в месяц ей обязательно нужно к маме. Сначала я сказал «да». Потом сказал «нет». Даже бью ее. Побью, а сам жалею. Знаете песню такую-по деревням ее поют:

Жену колотит —

сам в сердце плачет,

прощенья просит,

нет-нет да спросит.

кого ж ты любишь,

кто в твоем сердце,

муж или мама

и мамин дом?

Вот и со мной так… Ладно. Мы пришли.

Их глазам открылся дом под черепичной крышей.

— Дома она или нет? Могла на ярмарку уйти, — пробормотал Путта. — Падмавати! — позвал он.

Пранешачария присел на глинобитное зозвышение, застеленное циновкой.

— Иду-у! — откликнулся приятный женский голос.

Красивый голос. Теплый, звучный.

Он немного испугался. Кто она такая, эта женщина? Зачем Путта привел меня сюда?

— Ах вот кто пришел! — сказал обрадованно голос — Пранешачария повернул голову.

Женщина стояла в дверях, касаясь косяка поднятой рукой. Перехватив его взгляд, она оправила сари на груди.

— Видишь, кто твой гость? Святой человек, Ачария, — важничал Путта.

— Вы издалека, должно быть. — Женщина скромно опустила глаза. — Подать святой воды из Ганга? Вы устали, я принесу вам молока и фруктов.

Пранешачария покрылся потом с головы до ног. Женщина, без сомнения, из касты малера. Живет одна. Зачем Путта привел меня сюда? И молчит, как в рот воды набрал. Трещал, не умолкая, всю дорогу, а тут замолк. Пранешачарии вдруг показалось, будто он чувствует затылком чей-то взгляд. Два глаза уставились в спину. Я ничем не защищен от пристальных, заглядывающих в меня глаз. Он сдержал сильное желание оглянуться. Кто знает, что скажут ему эти глаза? Кто знает, что произойдет, когда две пары глаз взглянут одна в другую? Удлиненные темные глаза. Коса, черной змеей скользящая через грудь. Девушка, гнущаяся на бамбуковом шесте. Шпоры. Крылья. Клювы. Перья. Приношение налитой груди в лесной темноте. Белли. Груди цвета земли. Немигающий взгляд, который все увидит, перед которым он обнажен. Взгляд в затылок. Сзади. Птица застывает под взглядом черной змеи. От ужаса.

Пранешачария оглянулся. Так. Темные глаза украдкой смотрели на него. Руки держали тарелку. Она стояла на пороге. Шаг назад, и полумрак дома скрыл ее. Прозвенели браслеты-она снова появилась на свету. Все успокоилось. Ожидание ворохнулось в его теле, прокладывая себе путь. Она наклонилась, ставя перед ним тарелку. Сари сползло с груди. Грудь, туго обтянутая блузкой. Просящий взгляд из-под тяжелых век. Живой огонь в его груди, но уже без ощущения обнаженности под взглядом. Теперь он сам весь превратился в эти глаза, «То есть ты». Все есть ты.

— Откуда господин пожаловал? — спросила женщина.

И перевела взгляд на Ачарию. На его пылающую сущность.

— Он сам из Кундапуры, — не дал ему ответить Путта. — С Шинаппой знаком, — приврал он- Делами храма занимается.

Еще вранье.

— На храм приехал собирать.

Еще.

Путта делал из него совсем другого человека. Встреча с незнакомыми всегда приводит к появлению нового облика, иной личности.

…Я столькими людьми перебывал за один день, что сам перестал понимать, кто я. Что же, пусть все идет своим чередом…

Пранешачария сидел и ждал.

…Заклеванный петух Клюющий петух. Шпоры. Сталь на ногах. Вопль Бхагирати. Будто сама жизнь вопила. Потом она упала на спину, совершенно неподвижная. Мертвая. Погребальный костер, в нем горит Бхагирати, алтарь моего избранничества. Не стало Бхагирати, и я оказался между мирами. Заблудшая душа. Принимаю облик, который мне придают чужие взгляды. Теперь душа льнет к одному из миров, и я перестаю быть бесплотным духом. Кажется…

Стараясь не смотреть ему в лицо, Падмавати отошла и села на приступку у дверей.

Пранешачарию снова томило чувство обнаженности — теперь она уселась так, что может вволю разглядывать его. Набравшись храбрости, он поднял голову. Сердце болезненно стучало.

Падмавати вскочила на ноги, вынесла поднос с бетелем. Путта приготовил себе бетель, заложил за щеку и заговорил с полным ртом:

— Я встретил Ачарию на дороге. Разговорились, он мне и говорит: я в Кундапуру. А я сразу сказал: куда спешить? Здесь заночуем, а утром отправимся прямо в Тиртхахалли и поймаем автобус. Так лучше, верно ведь?

— Конечно, — с некоторым смущением поддержала Падмавати. — Переночуете у меня, а завтра пойдете дальше.

Пранешачария от слов женщины весь сразу обмяк. В ушах загудело, ладони покрылись липким потом.

…Только не сегодня. Завтра. Сегодня я еще не готов. Откуда я мог знать, что придется принимать решение сегодня? И вообще мне нельзя, мне ничего нельзя. Только что жену схоронил, еще не прошел очищение. Мертвым телом Наранаппы еще не занялся. Я им все сейчас расскажу. Нужно рассказать всю правду. Нужно встать и уйти. Исчезнуть.

И не двинулся с места. Сидел. Неподвижный предмет под изучающим взглядом Падмавати.

— Значит, договорились, — заключил Путта. — А пока пускай сходит в храм и поест как следует. Он целый день не ел — Он повернулся к Падмавати. — Сегодня представление будет. Пойдешь смотреть?

— Да нет. Схожу вечером в храм и сразу же вернусь. Буду вас дома ждать.

Пранешачария молча сидел между Путтой и Падмавати и ничем, совсем ничем не выказывал своего отношения к происходящему.

— Тогда пошли, — сказал Путта.

Ачария поднялся на ноги и посмотрел на Падмавати.

Длинные волосы; видно, она недавно их вымыла, даже маслом еще не успела смазать. Крутые бедра, полная грудь. Высокая. Глаза искрятся Ожидает. Спокойная, свежая после купания. Дышит ровно и глубоко — грудь поднимается и опускается. Соски сразу отвердеют, если дотронуться до них в темноте. Запах раздавленной травы. Летучие колесницы светлячков. Огни. Огонь. Языки огня лижут хворост, дотрагиваются до мертвых рук, до мертвых ног. Костер шипит, брызгает искрами. Огонь все выше. Тело Наранаппы в ожидании огня. Несожженное тело. Как он сидел в тот день на веранде, кальяном булькал. Тело на бамбуковых носилках, прогнувшихся вниз под его тяжестью. Мудрый Яджнавалкья спрашивал: «Любовь, к кому любовь? Любовь к жене есть любовь к себе. И любовь к богу есть любовь к себе». Докопаться до корня. Все равно найти. Все равно выстоять.

Он посмотрел на женщину. Она была прекрасна, и он восхитился ее красотой.

А мудрый Вьяса, который написал потом «Махабхарату», родился в глиняном горшке. Сразу и родился святым аскетом с горшком для подаяния.

Ачария сделал шаг.

— Так вечером я жду вас, — сказала женщина.

… Бог Марути ушел от ответа. Друг Махабала бросил меня. Недруг Наранаппа одержал надо мной верх. Брахмины обезумели при виде золота. Чандри дождалась меня в темноте, получила что хотела, пошла своей дорогой. Бхагирати дико закричала и умерла.

Путта положил руку на его плечо и придержал на обочине мокрого поля.

— Ну, что скажете? — спросил он- Как задумал, так и вышло Вы только в голову не берите. Она же не шлюха какая-нибудь. Низкорожденного близко к себе не подпустит Брахмина и то не всякого примет. Деньги тут ни при чем. Что ей деньги? Видели, какой у нее сад? О таких женщинах в старину мудрые люди стихи сочиняли. А я-то, я-то струсил, что вы меня выдадите! Ну, когда я привирать начал Понравилась она вам, верно? Путта такой человек — для друга все сделает. На все ради дружбы пойдет.

Он потрепал Ачарию по плечу.

Мимо мокрого поля, через изгородь, по хлипкому бамбуковому мостику, переулком-обратно в гудение и кипение ярмарки Густая толпа окружала храмовую колесницу, и такая же толпа толклась у лавки с разноцветной шипучкой. Народ сбегался посмотреть на человека с ученой обезьянкой, на разносчика детских игрушек, на торговцев воздушными шариками. Внезапно над праздничным гомоном поднялся демонический голос, резкий голос злого духа. Деревенский глашатай. Глашатай выкрикивал под барабанную дробь:

— Чума! Чума! Чума! В Шивамоге чума! Страшная болезнь черной богини Мари. Кому в Шивамогу- делайте прививки в Тиртхахалли! Приказ! Приказ! Приказ! Приказ для всех! Прививки! Чума!

Люди с любопытством слушали глашатая и пили шипучку. Хохотали над ужимками ученой обезьянки. Бородатый лекарь бойко торговал пилюлями, нахваливая их силу на всех языках:

— Одна ана, одна ана, одна ана! От живота, от головы, от ушей, от артрита, радикулита, от чесотки, от парши! Для беременных, для детей, от тифа, диабета! Одна ана, одна ана! Пилюли из Кералы, освященные в храме!

Его перебивал владелец «бомбейского ящика»:

— Веселые девушки из Бомбея! Смотрите, девушки из Бомбея!

Акробат съехал по веревке, протянутой от высокого дерева к колышку в земле, стукнул босыми пятками и поклонился Мужчина дал подзатыльник мальчишке, клянчившему воздушный шарик Мальчишка громко разревелся. В кофейне завели музыку. В мусульманской лавке выставляли новые подносы ядовито окрашенных сластей. Протяжный говор крестьян и их жен, неумолчное чтение санскритских двустиший у колесницы, пререкания брахминов.

И среди всего этого он должен сделать выбор. Здесь Сейчас. Какой выбор? Зачеркнуть четверть века жизни, полной суровых ограничений, и стать жителем вот этого мира? Нет, нет. Прежде всего похороны Наранаппы. Все другие решения — потом. Сегодня Гаруда, Лакшман и другие брахмины должны уже вернуться в аграхару после беседы с гуру. Ну а если гуру сказал «нет»! Что тогда делать? Опять метания, опять все сначала.

Пранешачария остановился у храма. Слепой нищий монотонно тянул гимн: «Как мне служить тебе, создатель? Чем угождать тебе, создатель?»

Путта бросил медяк в тарелочку перед слепцом, и в тот же миг к ним быстро пополз другой нищий, безрукий и безногий, жалобно вопя:

— Ни рук, ни ног, как я наказан! Ни рук, ни ног! Прокаженный с воем простерся перед ними, беспомощно дергая остатками конечностей, показывая теместа, где были пальцы, отгрызенные проказой. Полусгнившее тело прокаженного вызвало в мыслях Пранешачарии образ разлагающегося без сожжения тела Наранаппы. Путта подал прокаженному милостыню, но к ним со всех сторон сползлись новые нищие, изуродованные, искалеченные.

— Пойдем отсюда, — выдохнул Ачария.

— Идите в храм, вам давно пора поесть, — напомнил Путта.

— Пойдем вместе, — позвал Ачария.

Его внезапно охватил ужас при мысли о том, как он войдет в трапезную и брахмины, сидящие длинными рядами, увидят, что он пришел один, никем не сопровождаемый. Ни разу в жизни он так не боялся быть один.

Я не могу без Путты, подумал он растерянно.

— Да что это вы? Как это-вместе? Я же не брахмин, я малера.

— Какая разница, пойдем.

— Шутки шутите? — изумился Путта. — Да у меня тут полно знакомых. А так я бы рискнул. Подумаешь! Вы тоже, наверно, слышали про мальчишку из касты ювелиров, который всем мозги задурил и жил себе в монастыре? А я малера, мы даже священные шнуры носим, как у брахминов. Ну вообще-то это я так, болтаю. На самом деле кишка у меня тонка с брахминами есть. Нет уж, вы идите себе, а я вас где-нибудь здесь подожду.

Нищие вопили что было сил, и Пранешачария чувствовал, как сдают его нервы. Он повернулся и будто через туман пошел в храм.

Все четыре веранды, окружавшие храм, были превращены в трапезные с длинными рядами аккуратно разложенных свежих банановых листьев. Перед каждым листом сидел жаждущий угощения брахмин. У Пранешачарии заныло сердце. А вдруг меня опознают? — тосковал он. Бежать отсюда. Бежать. Только ноги почему-то словно прилипли к полу.

Что я делаю? — думал Пранешачария. Какую низость готовлюсь совершить? Я осквернен прикосновением к мертвому телу. Я еще не совершил обряд очищения и, зная это, собираюсь разделить трапезу с брахминами? Я нечист и собираюсь осквернить других?

Все они убеждены, что скверна не даст колеснице стронуться с места. Разделив с ними трапезу, я сделаю вещь не менее мерзкую, чем Наранаппа, съевший священных рыб, чтобы подорвать устои брахминства. Меня могут узнать… Какой будет скандал: Пранешачария не успел предать огню тело жены, а уже явился на храмовой праздник. Колесница не двинется, праздник не состоится. Тысячи глаз уставятся на меня!

— Сюда, сюда, здесь есть место! — позвал чей-то голос.

Пранешачария вздрогнул. Вгляделся.

Незнакомый брахмин, сидевший с краю, указывал на свободное место рядом с собой. Что делать? Великий боже, что мне делать?

— Вы что, не слышите?

Брахмин засмеялся и потянул Пранешачарию за руку.

— Вот же место. Я его для вас и занял. Видите, даже стакан на лист поставил. А то пришлось бы вам ждать, пока следующую группу не усадят.

Ачария сел на указанное место. Его голова шла кругом.

Стараясь взять себя в руки и успокоиться, он начал сосредоточенно размышлять.

…Создатель, в чем причина моих страхов? Может быть, это я перерождаюсь в муках, становлюсь другим? Может быть, страх отпустит, если я этой ночью лягу в постель с Падмавати? Может быть, я осмелею, если уйду к Чандри? Чего же стоят решения, которые я поминутно меняю? Или я не в силах стать другим и обречен на призрачную жизнь в вечной нерешительности? Ах, как жаль, что рядом нет Путты! Встать и уйти? А что подумает сидящий рядом брахмин?

Храмовой служка пошел вдоль рядов, окропляя святой водой каждый лист. За ним следовал другой-он зачерпывал половником рис, сваренный в молоке, и раскладывал его по листьям. Замыкали шествие два плотных брахмина. Покрикивая: «Дорогу, дорогу!», они раздавали пряный рис, чечевицу, огурцы.

Появление каждого нового человека вызывало новый приступ страха. А вдруг этот меня узнает? Или вон тот? Что мне тогда делать?

Брахмин, занявший место для Пранешачарии, рослый, очень смуглый, выглядел довольно свирепо. Смарта — судя по горизонтальным сандаловым мазкам на лбу. Он сразу внушил робость Ачарии, которая усилилась, когда сосед начал расспрашивать его:

— Откуда сами будете?

— Я здешний.

— А откуда именно? Не с гор?

— Кундапура.

— Из вишнуитов?

— Вишнуит.

— Приятно встретиться. Счастливый случай. У нас молоденькая девушка, и мы ей ищем жениха. Год- другой-и девушка достигнет зрелости. Мы люди неиспорченные и девушкам заранее подыскиваем пару. Жених нам нужен. Может, есть кто на примете среди ваших? Великую услугу отцу окажете, если поможете пристроить дочь! Пойдемте после трапезы к нам. Посмотрите на гороскоп невесты. У нас и заночуете.

Пранешачария подставил служке мисочку для соуса, и ему показалось, будто служка всматривается в его лицо.

Чуть-чуть помедлив, тот двинулся дальше вдоль ряда.

— Согласен, — сказал Пранешачария, чтобы закончить разговор.

Узнал его служка или не узнал? Угольный кастовый знак на лбу-он мадхва, так что очень может быть, он видел где-нибудь Пранешачарию… Встать и уйти теперь поздно, он уже наполнил ладони водой из Ганга и проглотил ее во имя бога.

Пранешачария смешал соус с дымящимся рисом. Сколько дней он не ел горячего?

…Всеведущий боже, пронеси эту беду! Сделай так, чтобы никто меня сегодня не узнал. Я не могу решиться и сказать себе: вот это и есть мой собственный выбор! Что бы я ни делал, каждый мой поступок затрагивает других. После того, что случилось, я должен был сам предать огню тело Наранаппы. Но разве мог я схоронить его в одиночку? Мне нужны были еще трое, хотя бы для того, чтоб вынести покойника. Значит, нужно было позвать еще трех брахминов. Значит, еще три человека были бы вовлечены в решение, которое принял я один. Вот что терзает меня. Я, я целовал Чандри, никто об этом не подозревает, но мой поступок повлиял на ход жизни всей аграхары…

Снова приблизился служка, возглашая:

— Соус, кому добавить соуса…

Он остановился рядом с Ачарией.

— Еще соуса?

Ачария пугливо поднял глаза.

— Я вас вроде где-то видел, — пробормотал служка.

— Возможно.

Слава богу, служку окликнули из другого ряда, и он заторопился на зов. Но все равно его глаза вспоминают меня, посылают мой образ в мозг, мозг старается соединить образ с именем. Пускай я даже ушел бы к Чандри, в любую минуту меня могут остановить и спросить: ты кто такой, откуда родом, какая секта? Пока я не отделаюсь от своего брахминства, мне не избавиться от пут. Но, перестав быть брахмином, я стану обитателем чужого мне жестокого мира, где дерутся петухи. Куда мне деться? Как выйти из призрачного существования между мирами?

Сидевший рядом брахмин разворчался:

— У них на этот раз не соус, а водичка… Да не ешьте вы его! Еще много перемен подадут.

Вернулся давешний служка, таща горшок овощного кари.

— Не вспомню, где вас видел, — сказал он, останавли- ваясь перед Пранешачарией. — Не в монастыре? Меня по праздникам приглашают на кухне помогать, и в дни больших молений тоже. Наша аграхара за рекой. Я как раз позавчера работал в монастыре и прямо оттуда-в этот храм.

Служка спохватился и заспешил дальше, покрикивая:

— Кари, кари, кари!

Теперь было просто необходимо встать и уйти, но ноги не слушались Ачарию. Брахмин снова заговорил с ним:

— Кстати, наша девочка прекрасно готовит. И очень послушная. Так хотелось бы выдать ее замуж в достойную семью, где живы родители, где хозяйством заправляет свекровь.

…Один у меня способ избавиться от страха- совершить обряд по Наранаппе. Я обязан предстать перед глазами брахминов той самой аграхары, в которой я вырос и стал уважаемым человеком. Я обязан призвать Гаруду и Лакшмана и открыто объявить: «Вот что произошло. И вот что я решил. Я отказываюсь от уважения, которым вы меня окружили. Я вернулся, чтобы все вам рассказать…» Пока я это не сделаю, страх, как собака, будет преследовать меня. Я не смогу освободиться. Ну а что потом?.. Жизнь аграхары пошла кувырком, когда Наранаппа выловил храмовых рыб. А после моих признаний кувырком пойдет жизнь каждого брахмина. Какое уж тут благочестие! Значит, что я им скажу? «Я прелюбодействовал с Чандри. Я испытал отвращение к собственной жене. Я пил кофе в базарной кофейне. Я ходил на петушиный бой. Я вожделел Падмавати. Ос- кверненный прикосновением к мертвому телу, я пересту- пил порог храма и разделил трапезу с брахминами. Я даже звал с собою человека из другой касты. Вот что я делал. Это истина. Не откровенное признание проступ- ков, не раскаяние. Не покаяние. Просто истина. Моя истина. Истина моей души. А раз так, я должен сделать выбор. Я ухожу от вас».

— Если потребуется, мы и хорошее приданое дадим. Сами знаете, какие нынче времена: если девушка не светленькая, очень трудно подыскать ей жениха. Зайдете к нам, посмотрите девушку. Смуглая она, это верно, но зато какие глазки, носик! И отменный гороскоп-во всем будет удача и ей самой, и семье, в которую она войдет.

Брахмин говорил, не переставая есть.

…Но пока я не расскажу всю правду аграхаре и пока не схороню Наранаппу, не отступится страх от меня. Если я решусь тайком жить с Чандри, это не будет настоящим выбором, а всего лишь решением, подсказанным страхом. Я должен сделать окончательный выбор. Никакой половинчатости. Но какая это мука-выбирать! Уйти потихоньку-значит всю жизнь бояться разоблачения, прятаться от посторонних глаз. Все рассказать значит искалечить чужие жизни, жизни тех, чья вера в меня укрепляла мое благочестие. Вправе ли я делать выбор, который касается не только меня? Как мне больно и как страшно! Великий боже, освободи меня от муки выбора! Пусть все решится само собой, помимо моей воли, как тогда, в лесу! И пусть решится сразу — закрыть глаза и открыть их уже другим человеком… Наранаппа, и ты прошел через эти терзания? Махабала, и ты через них прошел?

Служка, разносивший соус, опять явился, теперь с корзиной фруктов.

Сидящий рядом брахмин не дал ему положить фрукты на банановый лист, а взял их левой рукой и отложил в сторону. Служка остановился перед Пранешачарией.

— Что с моей памятью! Вы же Пранешачария из Дурвасапуры, теперь я вас узнал. Как же так, великий пандит — и сидит за такой скромной трапезой? В доме ростовщика сейчас большое угощение, туда отдельно пригласили всех больших людей. Вы без кастового знака, я потому сначала не узнал вас. А вы сами даже слова не сказали. Побегу скажу, что вы здесь, а то попадет мне, что я ученого человека с краю усадил! Я сейчас, вы подождите!

Служка убежал, бросив свою корзину.

Пранешачария поспешно налил на ладонь святой воды, запил трапезу, как требовал обряд, и встал.

— Куда же вы? — крикнул вслед ему сосед. — Сейчас сладкий рис подадут!

Он не оглянулся. Выбежал из храма, даже не вымыв руки. Скорей, скорей, подальше от людских глаз!

— Святой человек! — раздался сзади голос Путты.

Пранешачария не остановился, но Путта легко нагнал его.

— Что с вами! Зову-зову, а вы бежите, как будто вам по-большому приспичило. — Путта засмеялся.

Пранешачария придержал шаг и с отвращением посмотрел на перепачканные едой пальцы.

— Ну! Значит, и впрямь схватило, раз вы даже руки не помыли! — удивился Путта. — Со мной тоже так бывало… Пошли за пруд, там и сделаете свои дела.

По дороге к пруду Путта объявил:

— Я, значит, что решил: поеду с вами в Кундапуру. Я раньше не хотел вам говорить: жена забрала детей, и они все уже с месяц у ее родителей живут. Ни разу мне не написала. Надо мне потолковать с ней и увезти их домой. Вы уважаемый человек, вы должны сделать мне доброе дело. Объясните вы моей жене, что к чему, вас она послушается. Вы… Такой вы человек, что я за один день на всю жизнь подружился с вами. И еще хочу сказать, святой человек. Я не болтун. Матерью клянусь, я никому не проболтаюсь, что вы у Падмавати на ночь оставались. А что смеялся я сейчас, так не обижайтесь. Я стою смотрю, как обезьянки пляшут, а тут вы бежите. Ну смешно мне стало. А вообще, за обедом живот схватит, еще не так побежишь. Я подумал, вам приспичило, вот и засмеялся.

Пранешачария спустился к воде и тщательно вымыл руки. Путта стоял поодаль, повернувшись спиной к нему. Когда Пранешачария вернулся, Путта спросил:

— Уже? Так быстро?

— Послушай, Путта…

Пранешачария поднял голову. Долгий вечер летнего дня. Багрянец западного горизонта. Белые птицы длинными чередами возвращаются к гнездам. Внизу у самой кромки воды похлопывает крыльями аист. Подходит время зажигать лампы. Сколько миновало дней с той поры, как зажигали лампы в аграхаре, мычало стадо, пыля с выгона… Коров и телят разбирали по дворам… Доили… Ставили немножко парного молока перед изображениями богов… Дымка заволакивает отчетливые контуры холмов на западе, будто мир растворяется во сне. Быстро меркнут краски, пустеет небо. Летний день сменяется ночью новолуния. Скоро покажется краешек луны, как край серебряной чаши, наклоненной над статуей бога, когда омывают ее освященной водой в начале моления. Долины между холмов заполнит тишина. Пройдет вечернее моление, погаснут факелы у храма, смолкнет ярмарочный шум. Потом застучат барабаны, созывая зрителей на театральное представление.

…Если я прямо сейчас выйду в дорогу, то в полночь буду в аграхаре, далеко от этого мира. Меня встретят глаза перепуганных брахминов, я буду стоять как голый под их взглядами; и я, старейшина аграхары, в полночь стану новым человеком. Может быть, когда языки пламени запляшут вокруг мертвого тела Наранаппы, мне станет чуть полегче? А когда я начну рассказывать о том, что произошло со мной, в моих словах не должно быть ни грусти, ни раскаяния. Иначе мне не избавиться от раздвоенности, не отыскать единства в противоречиях. И нужно будет найти Махабалу. Я скажу ему: только то, что мы лепим в себе своей собственной свободной волей, принадлежит бесспорно нам. Еще я спрошу у него: если это так, то неужели в тебе больше не осталось стремления к совершенствованию?..

«Южный ветер летит с гор, поросших сандалом, и под лаской его чуть трепещет листва», — снова запело в его душе, и она переполнилась нежностью.

Пранешачария положил руку на плечо Путты и слегка привлек его к себе.

— Что я собирался тебе сказать?

— Ачария! — Путта не помнил себя от радости. — Ачария, когда я встретил вас, вы так сурово отвечали мне, что я думал, нам никогда не сдружиться!

— Послушай меня, Путта. Ты знаешь, почему я так выбежал из храма? Мне нужно сию минуту отправляться в Дурвасапуру.

— Как можно, Ачария? Вас же Падмавати там ожидает! Она уже, наверно, постель помягче постелила, курительные палочки зажгла, в волосы цветы воткнула. Что я ей скажу, если вернусь без вас? Я понимаю, срочные дела, но можно ведь переночевать здесь, а все остальное — завтра. Падмавати меня проклянет, если один приду!

Путта так тянул Пранешачарию за собой, что Пранешачария испугался: он не уверен в твердости решения, он может дрогнуть, поддаться. Нужно поскорей отделаться от Путты.

— Нельзя, Путта. Ну хочешь, я скажу тебе всю правду? Я не говорил тебе, чтобы ты не огорчился…

Пранешачария чуть-чуть заколебался, прежде чем соврать.

— Брат у меня при смерти. В Дурвасапуре. Я только сейчас узнал об этом, в храме. В любую минуту он может…

— Ну, раз такое дело, — разочарованно вздохнул Путта.

— Когда теперь приведется встретиться, Путта? А Падмавати передай — я к ней зайду на обратном пути в Кундапуру. Вот и все. Так я пойду?

Путта что-то обдумывал.

— Путта!

— Как я могу отпустить вас одного? Вам ночью через лес идти. Я с вами.

Пранешачария был озадачен — он не мог избавиться от Путты никаким способом.

— Но мне неудобно, ты все время меняешь свои планы из-за меня, — слабо воспротивился он.

Путта стоял на своем.

— Что тут неудобного! У меня свои дела в Дурвасапуре есть. В Париджатапуре мой двоюродный брат живет. В Париджатапуре я с одним человеком познакомился, может, знаете — Наранаппа такой. Подружился с ним не хуже, чем вот с вами. Видите, хорошо, что вспомнил! Ну, Наранаппу каждый знает. Он же все имущество спустил из-за женщин. Прямо погибель для него женщины эти. Не может устоять, и все! Бывают такие люди. Но это все между нами, Ачария, ладно? Если вы с ним знакомы, вы ему лучше про Падмавати, как она вас приглашала, вы это ему ничего не рассказывайте. Дело вот какое — что мне от вас таиться, верно? Я когда с Наранаппой встретился, он прямо как пиявка прилип: познакомь его с Падмавати, и все! Я такими вещами не занимаюсь, я человек серьезный. Но сами понимаете, раз просит брахмин, что поделаешь? А Падмавати он не понравился, она мне потом сказала, что пьет он сильно. Больше его не приводи, сказала. Но это я все так, к слову. Вы уж никому не проговоритесь. А начал я совсем о другом. Я сам из деревни за Тиртхахалли, я уже говорил вам, нет? У Наранаппы там есть участок. Сейчас там ничего нет, никто за участком не присматривал, вот он и пришел в запустение. Уж и не знаю, когда Наранаппа в последний раз хоть что-то с этого участка получил. Раз мы с ним в хороших отношениях, он вряд ли мне откажет, верно? Я хочу ему предложить: пускай сдаст мне участок, я на нем поработаю, все приведу в порядок, а Наранаппа с участка деньги начнет получать. Поэтому я предлагаю, Ачария, давайте с вами пойду. И вы не в одиночку ночью через лес пойдете, и я дело сделаю.

Сердце Пранешачарии громко стучало.

…Сказать, что Наранаппа умер? Сказать правду о моей раздвоенности?

Но как не хотелось бы поднять ураган в этой бесхитростной душе! А если он действительно пойдет в Дурвасапуру, тогда нельзя будет не сказать. К тому же Пранешачарии вдруг стало жалко расставаться с Путтой.

Как я предстану один перед брахминами? Сначала попробую открыться Путте, негаданному ближайшему другу на сегодня. Смогу я ему в глаза посмотреть или нет? Так, может, легче будет…

Небо совсем опустело, ни облачка не осталось на нем От храма плыли звуки гонгов и молитвенных раковин. Пора.

— Тогда пошли, — обратился он к Путте.

В эту самую минуту рядом с ними загремела по дороге крытая фура.

— Эй! Эй! — завопил Путта, бросаясь наперерез.

Фура заскрипела и остановилась. Выглянул человек в золотом тюрбане со знаком секты смарта на лбу.

— Чего надо?

— Не через Агумбе поедете? — спросил Путта.

— Х-ха, — качнулся тюрбан.

— Нас двоих не захватите? Нам в Дурвасапуру.

— Только одного могу подвезти.

— Садитесь вы, святой человек! — заспешил Путта.

— Нет, нет! Пешком пойдем, но вместе.

— Да что вы, в такую даль пешком пойдете! Садитесь, а я к вам завтра подойду.

Человек в тюрбане проявлял признаки нетерпения:

— Едете или нет? Одного беру. Почти до самой Дурвасапуры довезу. Побыстрей решайте!

Путта почти втолкнул Пранешачарию в фуру.

Пранешачарии осталось только подчиниться.

Фура двинулась.

— До завтра! — крикнул Путта.

— Хорошо, — ответил Пранешачария.

Четыре-пять часов в пути.

Что потом?

Небо густо осыпано звездами. Краешком чашилуна. Ярко сияют Семь Мудрецов. Неожиданный взрыв барабанного боя. Мелькают факельные огни. Шумно дышат буйволы, поднимаясь на взгорок, тренькают бубенцы на их шеях.

Он проведет еще несколько часов в пути.

А потом?

Пранешачария замер в напряженном ожидании.

Content

Ананта Мурти
САМСКАРА

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

Часть третья

I

II