Елена Ларина

Талант и поклонники, или История Марианны Коварской, родившейся под знаком Козерога

Женщины стали так образованны,

что их уже ничто не удивляет — кроме

счастливого брака.

О. Уайльд

ПРОЛОГ

Православное Рождество я никогда не справляла. Новый год — это праздник, а Рождество — наше, странное, на две недели позже католического — для меня непонятный день. Но праздников много не бывает. Меня отпустили проветриться — дома все налажено, все на местах, и надо время от времени отдыхать друг от друга — чтобы возвратиться потом с новыми силами и впечатлениями.

Машину водить я так и не научилась — но зачем мучиться, следить за дорогой, судорожно нажимать на тормоза, если есть другие способы решить эту проблему? Машина была найдена в Петербурге, с шофером — когда все кончится, мне надо будет просто позвонить, за мной вернутся. А до того — поездка в СВ и полдня прогулки по городу: по Невскому, по Фонтанке, по занесенному снегом Летнему саду, мимо Медного всадника… В Петропавловку, которую я так люблю, я в этот раз не пошла, холодно было слишком, полюбовалась на нее издали.

Я еду неизвестно куда — и, в сущности, неизвестно к кому. Я — заезжая московская гостья, меня вызвонила Ева, встретившаяся мне случайно в Москве полтора года назад. Я, конечно, помню всех, но довольно смутно. Слишком все это было давно и недолго. Но поездка в Питер и посещение виллы меня привлекли — почему нет? Тем более что это будет девичник, и есть шанс посмотреть, в кого превратились те далекие девочки, с которыми я когда-то познакомилась в Петербурге.

К тому же предполагался неизбежный «сеанс черной и белой магии с последующим ее разоблачением» — то есть женские истории. Хороший материал, богатый материал, может потом пригодиться…

Темнеет рано, и подъезжаем мы уже в полной тьме. На крыльце в легком платье, несмотря на мороз, меня встречает Ева.

Я прохожу в гостиную, ставлю сумки с подарками, снимаю шубу. Со второго этажа доносятся голоса, смех. Слышен шум мотора, Ева, извиняясь, бросается на улицу. И возвращается — с кем, неужели с… с Милой?

— Машка?

— Мила!

Ева хлопает в ладоши, кто-то сверху что-то кричит и бежит к нам. А я-то думала, и что всех забыла и что меня уж точно никто не помнит! Не тут-то было! Мы обнимаемся, целуемся, веселье, неразбериха, и уже все чудесно.

Уже почти все приехали — ждем двух человек. Я узнала по именам, как ни странно, всех — и Надю, и Мэри, и Танюшу Никитину, и Свету Чернову!

На кухне в духовке сидит рождественский гусь, по углам стоят гномы — все традиции, отечественные и европейские, перемешались в эклектическом восторге. Елка почти до потолка — у нас дома тоже сейчас стоит такая. Новые времена, большие дома, роскошные серебристые ели — совсем как в тех книгах, которые мы читали в детстве, где клеили цепи из бумаги, сами золотили орехи, развешивали конфеты и пряники, водили вокруг елки хороводы и устраивали балы в больших залах.

Десять лет прошло, и мы сидит за столом все вместе. Юность ушла, но молодость еще не кончилась, мы в полном расцвете и, что называется, нашли себя — затем и собрались, хвастаться успехами и объяснять, как тернист был путь. Каждая расскажет, как ей в жизни досталось, как она всего добилась, семья, дети — что может быть слаще рассказа о самой себе? И мне тоже придется говорить — а пока я готовлюсь и слушаю чужие рассказы.

Истории идут под запись — теперь у всех есть видеокамеры, можно снимать, чтобы пересматривать потом, в старости, когда все это уже забудется и подробности сотрутся. Ободранные стены той комнаты в старом ДК, где мы исправно собирались на наши астрологические занятия, вряд ли могли представить себе таких роскошных дам! Видела бы сейчас нас Эльга Карловна, какие теперь мы стали!

Я оттягиваю свою очередь как могу — но вот доходит и до меня, не отвертеться. Откровенность за откровенность, и отчего-то немного страшно. В принципе, сейчас это уже превратилось в мою профессию — но рассказывать придется, не скрываясь под маской, оттого и страшно.

Но начинать придется, с чего начинать? Наверное, с имени. С имени все начиналось…

РЕДКОЕ ИМЯ

Марианной меня хотел назвать отец. Он был старше мамы, «шестидесятник» — «Звездный билет», «Июльский дождь», «Мне двадцать лет» и так далее и тому подобное. Он был влюблен в Марианну Вертинскую, старшую дочь Вертинского — она тоже была актрисой, хотя ее и затмила младшая, Анастасия, со своими «Алыми парусами» и морскими дьяволами. Тогда в Марианну влюблялись многие.

Говорят, что мужчина тяжелее переживает измену физическую, а женщина — измену духовную: вроде и не было ничего, а все-таки. Маме история про юношескую любовь к Марианне Вертинской не нравилась. Она не то чтобы скрывалась, нет — но не афишировалась. Не знаю уж, как отцу удалось уговорить маму согласиться на это пресловутое имя — может быть, у нее не было сил сопротивляться после родов, а может быть, она благоразумно решила, что нельзя ссориться с молодым мужем, когда ребенок на руках… Предположение, что ей было все равно, я отметаю — не следует так глубоко вдаваться в бездны, можно додуматься до такого, о чем и знать не захочешь. В общем, она согласилась. Официальная версия гласила, что я была названа в честь Марианны — символа Франции. Тем более что отец был переводчик с французского, закончил Иняз, язык знал блестяще, несколько раз бывал даже за границей — любить Францию ему было положено.

Имя свое я не то чтобы не любила — мне было все равно, но досадно. Дома меня звали Машей — мама настояла, отец не возражал — тут уже проявилось его благоразумие, понимание того, что не следует ссориться с женой по пустякам. Марианной называли меня учителя, да и то не все — классная, например, математичка Марина Афанасьевна Машу освоила довольно быстро. Для друзей я была Маша и Машка — и только иногда — язвительно — Марианночка.

Я была тихо сердита на отца за дурацкий символ лет до двенадцати — пока меня не отпустили с ним на дачу, где должна была состояться дружеская встреча друзей. Что это оказалась обычная попойка, я поняла уже потом, но отец вообще-то не пил, ну так чтобы всерьез, пару рюмок по праздникам — он вообще был положительный и образцово-показательный муж, разве что не чинил все в доме и не возился с машиной, а вечно сидел со словарями и делал свои переводы. Но деньги зарабатывал, все в дом, и на сторону не гулял — это я тоже осознала уже потом.

Зачем еще меня отпустили тогда с ним на дачу, я поняла почти сразу — из разговоров, которые мужчины вели при мне, почти не стесняясь. Им, слегка уже пьяным и счастливым своей свободой от жен и собственных детей казалось, что я не слышу ничего и не понимаю. Отпустили как раз затем, чтобы они этой свободой всерьез не воспользовались — чтобы не было соблазна привезти с собой женщин. Может быть, у мамы были основания что-то подозревать — а может, это была перестраховка — я так никогда и не узнала, была ли у отца другая женщина. Наверное, была. Как же мужчине без женщин? Но это я сейчас такая умная — тогда я вряд ли спокойно смогла бы переварить подобную информацию. Тогда я была озабочена другим вопросом, связанным с собственным именем.

У них уже была баня, и пиво, и шашлык, уже наступил вечер и они давно перешли на водку — мне пора было спать, но никто не гнал, вообще не замечал, и я оставалась, благо дачные сумерки так легко заползают в комнаты, обступают абажур в столовой, погружают во тьму углы и дают возможность незамеченной просачиваться на улицу и обратно. Они пили под лампой, и когда я в очередной раз прошла с террасы в кабинет, где мне разрешили читать и рисовать по случаю всеобщего безобразия, отец поймал меня за руку и предъявил гостям как маленькую: вот, это моя Марианна. Предъявлять не было необходимости — все и так знали. Это были старые друзья, не слишком старые, не со студенческих времен — но отфильтрованные годами работ и приработков. Сборная команда, тертые мужики, вечно подобранные, интеллигенты среднего звена, позволявшие себе иногда снять галстук и слегка расслабиться. Я потом часто думала про их случайные служебные романы. Я ничего не знала о них — но ведь были же наверняка, не могло не быть. Спасительные поездки на конференции, тесные номера, гостиничные покрывала и не слишком чистый ковер с чужим рисунком, на который тупо смотришь потом. Мало, на самом деле, интересного было в этих романах — мне этого никогда не хотелось и, насколько я помню своих институтских подруг, им не хотелось тоже. Бедность и убожество, до поры удачно прикрытые костюмом и галстуком.

Мы хотели иначе — роскошный номер с видом на море, с прогулкой по набережной, и не по крымской, разумеется. Крым отдавал детством, санаторием, перезревшими фруктами и хозяйками с «фрикативным гэ», сдававшими койку, или уж собственная семейная квартирка, пусть пока маленькая, пусть даже съемная — но мир и покой, совместные походы в кино, иногда в ресторан, а все чаще и чаще в семейные гости, и пусть даже ужин у телевизора, с взятой напрокат кассетой — никаких служебных романов.

«Вот, это моя Марианна». «А почему Марианна?» — спросил кто-то. И тогда отец рассказал историю про старшую дочь Вертинского, которую он видел, разумеется, только в кино. История была сентиментальна и смешна, как и полагается таким историям — но они не смеялись. Я стояла и слушала в темноте у притолоки — они давно обо мне забыли. Отец говорил со страстью, восторженно и нежно — я никогда не слышала, чтобы он о чем-нибудь так говорил, ни до, ни после. Он вообще был человек сдержанный.

Я потребовала, чтобы мне разрешили перенести видик к себе в комнату, нашла замысловатый прокат, где можно было заказывать старые фильмы — и вдоволь налюбовалась на Марианну Вертинскую. В принципе она мне понравилась. Лицо чуть широковато да и вообще — простовато несколько, и чуть кукольно — но сойдет. Влюбиться я не влюбилась, подражать ей не стала — но эта версия устраивала меня все-таки больше, чем версия с символом Франции.

Я хотела обсудить историю про Марианну с отцом — но как-то не сложилось, он все время работал, мне полагалось учить уроки — отношения были хорошие, ровные, но не близкие. Конечно, я его любила — но, по большому счету, я ничего не успела. Отец умер, когда мне было пятнадцать, я училась в девятом классе — от инфаркта. От него остались словари — большие хорошие словари, самые разные. Но книг вообще-то было не очень много — отец не был прирожденным гуманитарием, а мама и подавно. Мама работала техником-инженером на телефонной станции — у нее было высшее образование, ответственная работа, которую она, пожалуй, любила. В прихожей над телефоном висела со знанием дела прикрепленная картинка «Болтун — находка для шпиона!» — но кроме работы у нее была уборка, готовка и телевизор, ничего более. За мое образование отвечал отец — он должен был решать, куда я пойду учиться и что буду делать. Но когда пришло время решать, его уже не было. Более-менее блестящая карьера переводчика, обещанная мне по праву рождения, не состоялась — денег на репетиторов не было, от университета и Иняза мать отказалась сразу — я пошла в пед. И даже не на французский — в школе я вообще учила английский, французский знала с пятого на десятое, казалось, что он-то уж точно от меня не убежит — а на русский и литературу, так было проще. Хорошо хоть работать не пришлось — мать тянула за двоих, обеспечивала мою учебу — но что делать дальше, как зарабатывать деньги, я представляла себе плохо. Одно было в принципе ясно — надо выходить замуж. А замуж на филфаке, как известно, выходить не за кого. «Будь поактивней! — учили меня все. — Знакомься! В библиотеке, на перемене, на остановке».

Вот на остановке я с Сергеем и познакомилась. Хотя вообще-то я не знакомлюсь на улице.

МОЙ МУЖ

— Суп будешь?

— Нет, я на работе обедал. А что у тебя еще есть?

— Мясо тушеное. С черносливом.

— Это давай. Погоди, я только переоденусь.

В руку мне вложили бутылку вина — французское — портфель шлепнулся на полку с обувью — почти свалился, но я поймала. Время — десять вечера, самое оно — ужинать, пить и спать. Кино, конечно, можно посмотреть какое-нибудь — я закупила штук десять кассет, еще во вторник, когда ездила на Горбушку за новым утюгом — ничего не смотрела, ждала его. Но кино скорее всего придется оставить на воскресенье — раньше десяти по будням Сергей в последние годы практически никогда не приходит — я привыкла, ничего не поделаешь, но тогда уж лучше телевизор — на работу ему все равно вставать рано, он досмотрит до середины и потребует выключить, а я так не могу — и ему не позволяю. Должны же быть у меня свои правила — ну не хочу я бросать на полдороге, мне надо чтобы от начала и до конца!

— Что у тебя сегодня там было?

— Как всегда, ничего интересного, ты же знаешь.

— Ничего я не знаю, никогда ничего не рассказываешь.

— А нечего. Бумажки, начальство, клиенты.

— Клиенты — это интересно. В конце концов, у тебя самое интересное должно быть — это клиенты. Ну, кроме суда, конечно.

— Ты путаешь мелких проворовавшихся чиновников с уголовкой. Материалу тебе надо? Опять писать хочешь? Брось, не забивай голову — я же говорил, ничего у тебя не выйдет.

— Ну, не сердись. Не надо мне от тебя никакого «материалу». Я же не пишу детективы.

— Я бы сказал, что ты зря изводишь бумагу — но бог с этим, все равно в компьютере. Детективы люди пишут, чтобы заработать денег. Романы пишут писатели. Ты не писатель, а деньги у тебя есть. Кончай дурью маяться.

— Сереж, ну не начинай. Вина мне налей еще, пожалуйста.

— Да ты же сама начинаешь. Пойми ты — это в уголовке адвокат видит страсти всякие — муж убил жену, дочка зарезала внучку, жена отравила любовницу из мести — доктор Фрейд отдыхает. Если очень хочется — читай «Московский комсомолец» и смотри «Дорожный патруль». Мои клиенты — скучные мужики в хороших костюмах. Никакой достоевщины там нет.

— Ну нет так нет, ничего там нет, ладно. Я просто спросила, что у тебя было на работе? Спросить нельзя?

— Я сейчас залью рубашку, ты ее не отстираешь, и придется ее выбросить. Все, что у меня на работе — это коммерческая тайна, ее нельзя разглашать. Ты бы лучше поваренную книгу написала, советы молодым хозяйкам — как выводить пятна с ковра и… Ну вот, облил, черт!

— Облил — значит, выбросим. Все равно старая. Что у нас, денег на новую нет? И потом, кому я что могу разгласить? На работу я не хожу, подруг у меня нет…

— Старая — но любимая.

— Я?

— Да не ты, рубашка. Ты тоже любимая. Машка, ну что ты делаешь, в конце концов? Ты еще и порвать ее хочешь? Все, пуговица — с мясом… Теперь выбрасывай. Нет — так заведи.

— Выброшу, выброшу. Работу завести?

— Подруг. Читателям разгласишь.

— Так нет же у меня читателей.

— Ну вдруг будут, кто его знает. Машка! Стул рухнет!

— Тогда мы рухнем вместе со стулом.

— Пошли уже в комнату, пошли, пошли — я устал, на руках тебя сегодня не понесу.

— Бедненький. А посуда?

— Посуда завтра. Кино смотреть будем?

— Завтра еще и посуду… А что ты хочешь?

— А что у нас есть?

— Ну вот «Долгая помолвка» есть, с Одри Тату.

— Это которая Амели? Не, в другой раз. Там про что хоть?

— Про войну.

— Абсурд. Такая женщина не для войны.

— Какая такая?

— Такая. Женщина для мужчины. Если бы не выпендривалась.

— Разве я выпендриваюсь?

— Учишь тебя, учишь — все бестолку!

Хороший супружеский секс — это то, что надо. Если, конечно, нет ничего другого.

Я — Козерог. Классе в восьмом моя подруга, дочь папиного сослуживца, соседа по даче — притащила мне кучу отцовских книг с гороскопами. Там были в основном восточные — у нее отец тоже был переводчик-китаист, он этим увлекался, а потом и зарабатывать стал, сочиняя гороскопы для Тигров, Крыс и Быков. Год Белой лошади! Год Красного дракона! Год Синего тигра! Тогда все это было в новинку и шло нарасхват.

На волне увлечения быками и драконами я прочитала роман Ефремова «Час быка» — роман мне понравился, но был совсем про другое, про медных людей и коммунистическое будущее, и отважных звездолетчиков, убитых на вражеской планете лазером. В общем, «Час быка» стал финальным аккордом в моем увлечении Востоком — вернувшись к настоящим быкам, я поняла, что все эти животные меня не привлекают. Но сама по себе идея предначертанности осталась — я перебирала ворохи каких-то дешевых изданий, которые во множестве валялись на каждом лотке, и в конце концов пришла к выводу, что мне ближе простой западный вариант — знаки Зодиака. От дешевых попыталась перейти к более дорогим и сложным книгам, но зашла в тупик, поняв, что настоящие гороскопы составляться должны в сугубо индивидуальном порядке. Не просто день — а место и час, минута рождения.

Впрочем, может быть, и не совсем минута — минута зачатия, наверное, все определяет. Но вот спрашивать маму, когда, где и как меня зачинали, я все-таки не могла. Родительская спальня — закрытая территория. Меня вырастили «в старых правилах» — казалось, что в этой родительской спальне никогда ничего не происходило, и мое воображение на эту тему работать отказывалось. Кто угодно — но не мои отец и мать. Слишком положительные, слишком правильные, настоящие советские люди. А когда отца не стало — думать об этом казалось совсем уж неуместным. Короче, я оставила мысли о времени зачатия и об индивидуальных гороскопах, по привычке довольствовалась общедоступными — для всех. Для всех рогатых Козерогов с сильными ногами, прочными копытами и плотной, длинной и теплой шкурой.

Мне всегда казалось, что на Козерогов больше всего влияет близость новогодних праздников — нет у них нормального дня рождения, все смазывается в предвкушении Нового года — или в переживании его последствий. Если бы я была хоть январская! Но я декабрьская — 30 декабря. Хуже должно быть только тем, кто родился 31 декабря — а может, и лучше. 31-го все-таки уже у всех праздник. 30-го все бегают по магазинам, убирают квартиру, наряжают елку, начинают делать заготовки к завтрашнему дню не до дня рождения, если честно.

Одно время мама пыталась приглашать ко мне друзей прямо 30 декабря — но желающих оторваться от предновогодних хлопот постепенно становилось все меньше и меньше. В старших классах и в институте я уже действовала сама — и шла по пути наименьшего сопротивления. Заранее мирилась с тем, что 30-го никто не придет, и обзванивала друзей, узнавая их постновогодние планы: «Нет, ну, первого, понятно, все будут спать. — Второго у меня визит в бабушке. Третье или четвертое? Понимаешь, я уже договорилась. А седьмого у нас теперь семейное — предки в религию ударились, рождество стали отмечать — а что, лишний праздник, жалко, что ли? Мама у меня такую курицу обалденную готовит… Нет, с оливками и с лимоном… Нет, много лимонов и петрушка — я тебе рецепт потом дам. Короче, давай шестого! Только Ленка салат не будет жрать — она же постится. Ладно, все, договорились — девятого. И уже без никаких!» Да, в институте мне иногда везло — бывало, что на 30 декабря приходился последний зачет, тогда мы пили что-нибудь из пластиковых стаканчиков прямо в аудитории, спихнув только что очередной потенциальный «хвост».

Но институтское время закончилось, а к родственным визитам добавились поездки на курорты — праздники-то длинные. И я решила проблему радикально — просто перестала всех обзванивать, согласовывать и приглашать. Тем более что тогда у меня уже был Сережа, и мы праздновали вдвоем, 30-го, и я готовила все сама, и некому было на меня сердиться.

По моим сугубо субъективным ощущениям — Козерогам живется несладко. Они всегда должны защищаться. И скрывать это. Потому что вроде бы никто и не ждет от них такой реакции, этой защиты — праздники же, повезло тебе, в праздники родилась и т. д. Или это мне так кажется — потому что я всю жизнь выстраиваю эту ровную линию защиты. Скрытую. На всякий случай. Мало ли какой случай может быть, в самом деле. И вообще в декабре холодно. И темно. Нужна теплая шуба и прочный дом — круг света от абажура. Мне все-таки повезло — я встретила Сережу и получила все это, в прямом и переносном смысле.

ХОББИ

— Ну и что ты дальше думаешь делать?

— А что дальше? В каком смысле дальше?

— Ну нельзя же так сидеть сиднем!

Светка — та самая моя подруга, которая притащила мне когда-то первые гороскопы — всегда была двигателем прогресса. Она вечно в движении — городская олимпиада, медаль, первый роман, второй роман, поступление, работа, еще пять новых романов, защита диплома, еще пять новых работ, диссертация, замужество, развод, еще работа, еще замужество, квартира, машина, новый проект, новая должность… Она и меня все время пытается поставить на дыбы — надо бежать, действовать, что-то делать, что-то менять.

В ее представлении я должна делать карьеру, ловить мужиков, рожать детей, зарабатывать деньги, писать романы, ходить на модные выставки — и так далее и тому подобное. Ее бескорыстные усилия по вытаскиванию меня из спячки могли бы сдвинуть с места слона, Магомета и его гору — но не меня. Я сопротивлялась всю жизнь — тихо, но стойко. Тем не менее она моя самая близкая подруга — и единственная, по большому счету. Старых подруг я растеряла, новых — не обрела, негде было. А Светка хоть раз в месяц да приедет обязательно пожаловаться на жизнь, мужиков и работу — и закончит тем, что будет «строить» меня. Я ей очень благодарна за это, хоть и понимаю, что приезжает она ради себя самой — но мне достается часть этой ее энергии, я заряжаюсь от нее, хотя бы за счет сопротивления.

— Ты понимаешь, что жизнь уйдет? Тебе скоро тридцать будет! У тебя же ничего нет своего! Все Сережа и Сережа! А вдруг не будет этого прекрасного твоего Сережи?

— Ну что ты говоришь?! Почему не будет?

— Мало ли. Я же не говорю, что ты во всем должна полагаться на себя, в конце-то концов. Но иметь что-то про запас, на всякий случай — не торчать дома, не окукливаться, найти что-то интересное.

— Светка, кончай загонять меня в рай насильно. Мне хорошо.

— Ну ладно, ладно — как знаешь. Сейчас тебе хорошо — а завтра что? Ни профессии, ни квартиры своей, ни интересов! Ты бы хоть на квартиру заработала, если уж деньги не нужны. Все-таки независимость. Мало ли — захочешь выгнать его взашей…

— Да не хочу я его выгонять!

— Ну, не хочешь — как хочешь. Было бы предложено.

— Светка, я его люблю — и он меня любит. И не надо нам ничего — так живем. А что я с тобой летом в Испанию не поехала — так ведь не потому, что не было денег, просто Сережа не смог тогда, из-за работы.

— Все, все — бесполезно с тобой разговаривать. Давай сменим тему.

— Давай. Ты куда сейчас едешь?

— В Берлин. На кинофестиваль. А потом, может, еще там задержусь…

— А что, у тебя там что-то новое?

— Да не хочу пока говорить.

— В личном плане — или работа?

— В личном, в личном. Погоди, я сама еще не разобралась.

— Ну все, Светка, давай, колись!

— Да нечего мне рассказывать. Ты же вот не поехала со мной в Испанию!

— Ах эта Испания!.. И что было в Испании? Ты же мне тогда говорила — скучно все, пляж, море, аниматоры дурные, и вообще как в пионерском лагере — то же, что в Турции.

— Кроме Кордовы.

— Кроме Кордовы, да. Так это ты в Кордове?

— В Кордове, будь она неладна.

— И?

— И ничего. Нас же там много было. Туристы. Американцы — жлобы, ненавижу, идиоты, нет, ты не представляешь, какие они идиоты!

— Да почему, представляю.

— Недостаточно представляешь. Ты их мало видела. На их фоне любой европеец покажется прекрасным принцем.

— Так уж и любой?

— Ну, не любой, конечно. Но многие.

— И откуда он?

— Из Германии.

— Берлин?

— Кёльн. Там, где собор. Европа…

— Ты же когда-то хотела в Китай — Восток, Восток…

— Ну, когда это было… Где тот Китай… Зачем он мне нужен? Нет в этом современном Китае ничего интересного. А за экзотикой можно и на Таиланд съездить — дешево и сердито.

— А сколько ему лет?

— Сорок. Лучший мужской возраст. По-английски говорит лучше меня, разумеется.

— А ты?

— А я теперь немецкий учу.

— То есть настолько все серьезно?

— Не знаю. Просто хочу говорить на одном языке. Понимать. Когда человек говорит на родном языке — он раскрывается. А на чужом — пойди пойми, что у него внутри.

— И как его зовут?

— Фриц. Это как из фильмов про войну — «фрицы».

— Или Фриц Ланг.

— Вот именно. Я тоже про Фрица Ланга вспомнила — потому что вспомнить больше нечего. Только я его даже не видела, этого Фрица Ланга.

— Я тоже не видела. «Мы все учились понемногу» называется. Ничего страшного же — или он тебя стыдил, что ты не видела Фрица Ланга?

— Да нет, он его, наверное, тоже не видел. Он вообще бизнесмен.

— Крупный?

— Средний. Но у них там хорошие средние бизнесмены. Не бензоколонка все-таки.

— И что у вас было?

— Ой, я даже этого не могу сказать — что у нас было. Непонятно. Там и было-то немного — но мы вот уже полгода с ним переписываемся, по интернету.

— По-немецки?

— Нет, что ты — по-английски пока. Вот поеду, погляжу — может, пойму.

— То есть ты все-таки к нему в Берлин едешь?

— Ну как тебе сказать? Я изнасиловала свое начальство — и они меня посылают. Это вроде как ни к чему не обязывает — я на работе, он заедет в Берлин на пару дней, сходим в кино… Там посмотрим.

— Ну и? Он тебе нравится?

— Нравится.

— Очень?

— Очень. Очень, очень, очень. Сказать стыдно.

— А как же?..

— Не знаю. Ничего я не знаю. Я хочу туда к нему. Мне постыло здесь уже все. И Вадим опостылел. Нельзя так говорить, я понимаю — но что я тебе… Врать, что ли… На него смотрю — и о том думаю. Хорошо еще,

что он на работе, я на работе — и не видимся почти. И не надо ведь нам друг от друга уже ничего. Я бы, может, если бы не эта Испания — вернулась бы и сама бы от Вадима ушла. Закрутила бы роман какой-нибудь. Послала всех к чертовой матери. А теперь вот сижу — и жду письма из Кёльна, как дура. А это мне не свойственно — ждать. Мне надо действовать. Вот я и поеду — и подействую. А потом, может, вернусь и брошусь на грудь родному мужу, кто знает.

— Ты только скоропалительных решений не принимай.

— Да какие скоропалительные. Я же практик. Я трезво смотрю на вещи и твердо стою на ногах. Не то, что ты.

— У меня все хорошо, не переживай.

— Вот погоди — я приеду и за тебя возьмусь!

Я выпроводила Светку — она заказала такси и уехала в свое Свиблово, где ждал ее нелюбимый муж. Специально приехала сегодня без машины — пьянствовать. Но пили мы по-дамски — «Мартини», потому что пива не хотелось, вина тоже, а про водку я не подумала — и зря, вероятно, история про Кёльн требовала водки. Но водку я не люблю, если честно.

Я пошла мыть посуду, убирать со стола, включать компьютер — Сережа должен был приехать сегодня очень поздно, совсем поздно — у них был корпоративный праздник, за городом.

Светку мне было жалко — но я ей отчасти завидовала, конечно. Потому что это была та самая бурная жизнь — настоящая, о которой пишут в книгах. У меня была тихая гавань, никакой бурной жизни. И никогда не было. В школе не было, в институте не было — а на последнем курсе появился Сережа, и все вопросы отпали. Мне с ним очень хорошо — спокойно, надежно. Никаких других экстремальных вариантов представить я не могу — поэтому и писать у меня, конечно, никогда не получится. Ну что такое роман? Роман — это бурная жизнь. Я делала зарисовки, пыталась писать рассказы — но не выходило ничего. Не из газет же мне, правда, было брать истории. И не Светку же описывать — это нечестно. Надо пережить что-то самой, чтобы писать.

Писать вообще-то меня именно Светка и заставила — и вот тут я поддалась, согласилась — потому что сама хотела. Я как горная коза — и как кошка, которая гуляет сама по себе. Если я не хочу — меня не заставишь. Если хочу… Впрочем, писать-то я пишу, но роман так и не написала еще, рано радоваться. Я не думала никогда, что буду заниматься литературой — ну в школе преподавать, ну редактором быть — хотя в школе я отработала только практику и осталась не в восторге, а редактором так и не попробовала. Начала искать работу после диплома, но тут вдруг Сережа приступил к решительным действиям — выслушивал мои рассказы о поисках, разбирал предложения, находил в них какие-то изъяны, проще говоря, объяснял мне, неопытной дуре, что ничего хорошего в той или иной конторе нет, завалят работой, а денег не заплатят, а когда наконец нашелся вариант вроде бы достойный, сказал: «Знаешь что — не ходи-ка ты туда». «А что на этот раз?» «На этот раз ничего. Выходи за меня замуж».

Мы и знакомы тогда были меньше полугода. Замуж я за него хотела, это правда — но не думала, что все будет так скоро, и события не подстегивала. Я просто радовалась — вот, теперь у меня есть «бой-френд». Замечательный «бой-френд». Отличный «бой-френд». Честно говоря, Сережа был мой первый бой-френд — и пока последний. Мы пять лет женаты. Я когда от института на фольклорную практику ездила в Архангельскую область — видела там одну старуху. Старуха была злая. И противная, хоть там это редкость. Так вот она кричала про свою семейную жизнь: «Я пятьдесят лет с мужем жила! Я чужого тела не знала!» Это я запомнила, про тело. И вот сейчас я тоже могу сказать про себя: «Я чужого тела не знала». Не знала и не переживаю — мне хорошо с Сережей.

И романы не пишу. Я же не Эмма Бовари.

Работать я так и не пошла. Когда Сережа сделал предложение, ломаться я не стала. Случилась небольшая пауза, потом он меня поцеловал, и я сразу согласилась. На следующий день Сережа сказал: «Я хочу дом, семью. Не хочу, чтобы ты работала. Хочу, чтобы ждала с ужином. Будешь ждать с ужином?» Конечно, буду. И я стала ждать его с ужином, в собственной квартире, сразу — у него тогда как раз бабушка умерла, оставила ему квартиру, которую он сдавал до поры, еще у кого-то занял, кажется, — и к свадьбе купил новую, в очень неплохом районе, двухкомнатную.

На свадьбу я позвала несколько однокурсниц — они обзавидовались. Мне повезло дважды, нет, трижды — любимый муж, хороший муж, надежный муж. Молодой, но уже самостоятельный — юрист, адвокат, член коллегии, деньги зарабатывает. Не богач, дачи на Рублевском шоссе нет — но и не бедняк. Отказывать себе ни в чем необходимости не было. Отдыхать ездили за границу, в основном в Египет — раз в год, чаще не получалось, потому что работы у него много — лишнего часа нет. Выходной — воскресенье, с утра — в суд, офис — до позднего вечера, плюс командировки. Машину только вот не купили — Сережа ездит на такси, говорит, что так проще — голова свободна, можно заниматься делами. А мне машина и не нужна. Но если понадобится — будет, не сомневаюсь. Только вряд ли понадобится.

Вся беда в том, что детей нет. Не получается. Ну не получается у меня пока — хотя я хожу к врачам, лечусь — и все они говорят мне, что переживать не из-за чего, образуется. И я даже не переживаю. Почти. Но дома, того самого дома с детьми, который «полная чаша» и есть зачем жить — такого дома нет, и, следовательно, дома мне сидеть незачем. А Сережа ни о какой работе по-прежнему слышать не хочет. Да и, честно говоря, я сама не рвусь. Страшно, непривычно, не знаю я, на что это будет похоже и хочу ли я этого на самом деле. «Я не работал ни разу в жизни», — говорит Тузенбах (что-что, а русскую классику нам в головы вбили на нашем русслите). Вот и я как Тузенбах. Домохозяйка.

Классическая. Образцовая. «Киндер, кюхе, кирхе». Только без «киндер». И без «кирхе» — с «кирхе» у меня как-то не сложились отношения, мне она не нужна — Сереже, к счастью, тоже. Остается «кюхен» — но на одной «кюхен» долго не протянешь. Первый год я обустраивала квартиру, вила гнездо, училась готовить. Кое-чему научилась — но проводить у плиты всю жизнь не хотелось, и кулинарные способности мои не безграничны. Я научилась вкусно кормить любимого мужа, я хорошая хозяйка, у меня даже «Молоховец» есть — репринт начала девяностых, в букинисте купила — пару раз поэкспериментировала с рецептами оттуда и бросила. Я могу готовить, мне нравится — но это не смысл жизни и даже не важная часть ее.

В общем, на третий год супружества я начала «загнивать». Я уже все умела и все успевала — ездила к маме регулярно, ходила в гости к Сережиным друзьям раз в месяц, на корпоративные пикники — несколько раз в год, иногда в кино — без Сережи, потому что ему некогда. И буквально не знала, куда себя деть. Ссорилась с Сережей. Плакала. Уходила гулять на целый день — не помогало. Смотрела телевизор — противно и скучно. Пыталась найти себе «хобби» — чуть ли не кружок макраме — не мое. Наконец в очереди к врачу в женском центре какая-то словоохотливая дама развела меня на откровенность и, выслушав, посоветовала завести любовника. Я даже некоторое время думала над этим вопросом. Приглядывалась, приценивалась, я бы сказала, и все больше в общедоступных местах — в магазинах. Смотришь на мужчину как на товар, только что не продается — ну, понятно, выставочный образец. Мне даже пофлиртовать было толком не с кем — не с Сережиными же друзьями! И пришла в конце концов к выводу, что это я сделать не могу — и этого мне не надо.

Спасать меня, как всегда, бросилась Светка. Она размахивала у меня под носом какой-то газетой, где было написано, что неработающая женщина — это бомба, убеждала учить язык, заняться переводами, предлагала потихоньку от Сережи делать редактуру, обещала помочь что-нибудь найти, убеждала поставить Сережу перед фактом и устроиться в какую-нибудь контору на полный рабочий день — а еду ему оставлять на плите и в холодильнике. Я была ей благодарна, но все это как-то ко мне не шло, если так можно выразиться. Бороться за жизнь мне не хотелось — я уже была избалована, да и повода не было никакого.

Мы просто болтали, рассказывали друг другу какие-то истории про ситуации и про людей, которых встречали на улице, смеялись. И тут ее осенило. «Пиши, — сказала Светка. — Пиши, ты же можешь! Ну ты хоть попробуй!» И тогда я сказала Сереже, что хочу компьютер. Это было наименьшее из всех возможных зол — он согласился.

Так в доме появился ноутбук, а у меня появилось занятие. Пока ничего более — всего лишь занятие. И я из какого-то спортивного интереса принялась писать и шлифовать тексты. Сережа еще время от времени ворчит — но и он уже признал мои права — сидеть и страдать всякой фигней «в компьютерном варианте». Ну да, я не Толстой и не Некрасов — но, может быть, из меня получится хотя бы Панаева?

КАССЕТЫ

По понедельникам я мою полы. Завела сама себе жесткую дисциплину — в какой день что. Если времени много, кажется, что его на все хватит — и в результате ничего не делается. Надо структурировать — или все в один день, аврал, или хотя бы точно знать, что по понедельникам у тебя полы, по вторникам — плита и сантехника, по средам — стирка, по четвергам магазины, по пятницам… и так далее. Аврал хорошо, когда времени нет — а я вроде привыкла вторым способом, «землю попашет, попишет стихи». С утра, как примерная жена, встаю раньше мужа и готовлю ему завтрак. Потом провожу на работу, посижу немножко, выпью еще чаю, открываю все окна и принимаюсь за уборку. Потом с чувством выполненного долга привожу себя в порядок и сажусь за компьютер. Потом готовлю еду, обедаю, опять сажусь за компьютер — и так до бесконечности. Два раза в неделю хожу в бассейн. Иногда прошвырнусь за покупками — за новой майкой для себя, за новой рубашкой мужу, за косметикой — хотя вообще-то я не большой спец и не большой любитель, но меня вовремя научили, что так полагается, за новой книжкой.

За едой, помучившись какое-то время с рынками, я теперь езжу в «Ашан», опять же раз в неделю — наберу полную телегу и качу в выходу. Впрочем, теперь уже даже и сама не качу, теперь там есть специальные мальчики, они помогают складывать все в пакеты, отвозить до машины, грузить — и у меня уже есть собственный персональный мальчик, который ко мне всегда подходит, здоровается, улыбается, все делает — и получает на чай, конечно. Я леди, я как большая, замужняя женщина, я научилась давать на чай. А потом домой на такси.

Правда, первое время я все равно переживала — другие ездят по субботам с мужьями, оставляют их сторожить вещи, сдают в специальные комнаты, как детей — курить и играть в шахматы (у нас в Москве не знаю, есть ли такие, но во французском фильме видела), отчитывают и поучают, что лучше, что хуже, что дешевле, заставляют катать себя на колясках, валяют дурака — а я все время одна. Но, с другой стороны, это же тоже обязанность жены — ждать и терпеть, пока муж где-то там убивает мамонта. И я несу свое одиночество с достоинством — как само собой разумеющееся.

А вот полы я мыть не люблю. Лучше приготовить десять обедов, чем один раз вымыть пол. Пылесосить, гонять пыль тряпками, наливать ведро, доставать, отжимать, полоскать, сворачивать ковер, залезать под шкаф, пытаться пробраться под плинтус… Но приходится, ничего не поделаешь. Надо, Федя, надо. Хотя все равно через день на всем слой пыли. Хорошо хоть, теперь есть пылесосы. А то мама мне рассказывала когда-то, как у бабушки ее, когда она еще была маленькая, в деревне, мыли в доме полы — раз в две недели. Мыли, застилали весь дом суровым полотном, через неделю снимали — и полы опять чистые.

Интересно, что сказал бы Сережа, если бы я заставила его ходить по полотну? С пылесосом, с горячей водой, конечно, проще. Но все равно каждый раз приходится сжимать зубы. А теперь вот как раз понедельник, деваться некуда. Я повязала голову платком, надела рабочую майку, старые тапочки, поставила ведро под кран и поволокла пылесос в комнату. Просто «Тимур и его команда» — «а прохожие с улицы удивленно поглядывали на босоногую девчонку в красном сарафане, которая, стоя на подоконнике третьего этажа, смело протирала стекла распахнутых окон».

Управилась часа за два, все практически вылизала и села отдыхать — а потом еще несколько рубашек погладить и можно к компьютеру. Устала. Вчера поздно вернулись — ездили в гости, к Борису. Борька хороший, он из всех Сережиных друзей больше других мне нравится. Они вместе учились в институте и работают теперь вместе; Сережа его к себе позвал, когда место освободилось. У них в конторе уже все практически женатые, один Борька холостой остался — и вечеринки у него холостяцкие, веселые, даже если только мы вдвоем приезжаем. Но обычно бывает еще кто-то, два-три человека — вчера вот была девушка Оля. Оля мне понравилась — и поскольку никого, кроме Оли, Борька не приглашал, и поскольку он был явно в ударе, что называется, и совершенно без пошлости, хотя надо сказать, за ним вообще этого не водится, но вчера он был просто как-то совершенно идеален — весь светился и летел вперед, — по совокупности мне показалось, что намечается что-то серьезное.

Я только рада буду — хотя из эгоистических соображений мне жаль потерять Борьку. Кто знает, как все переменится, если у него будет жена, какие порядки она заведет, в кого его превратит. Я, хоть и мало людей видела, объективно мало, все-таки успела заметить, как все меняются, когда жена или муж берут их в оборот. Ну, наличие мужа, может быть, влияет и не так сильно — это я по себе сужу да по Светке, но по Светке судить нельзя, она сильная личность, а себя я не вижу со стороны, а вот наличие жены совершенно точно меняет мужчину.

Опять же, сужу не по себе — у нас в семье сильная личность муж, куда мне до Сергея, переделывать его жизнь, но исподволь — исподволь женщина, конечно же, влияет. Она покупает занавески, покупает рубашки, накрывает на стол, выбирает обои — конструирует мужской мир. И через двадцать лет оказывается, что никакого его мира там нет — там мир его жены. Потому, наверное, и держатся все эти семьи, где любовь давно уже прошла, но живут — мужчина не может снять с себя женщину, как кожу. И потому, наверно, свекровь не может пережить сам факт существования невестки — она видит, как меняется ее сын.

Со свекровью мне, кстати, тоже повезло — но не за счет какой-то большой близости, а скорее удаленности: она очень спокойно перенесла Сережину женитьбу, даже, пожалуй, холодно, и никогда ни во что не вмешивалась. У меня такое ощущение, что ей все равно. Я не представляю, что было бы, например, будь у нас дети — не представляю ее в роли бабушки. Вероятно, она была бы из тех, что пишут внукам открытки и дарят подарки на Рождество — западный вариант. Сейчас я ее вижу два, от силы — три раза в год. Сережа, конечно, чаще — он ездит к родителям регулярно, но без меня. И я тоже обычно к маме одна езжу. Хотя моя-то, конечно, совсем другая. Ну, не совсем, но почти. Но моя была бы настоящей, классической бабушкой.

А теперь надо потянуться, напрячь все тело, а потом резко расслабиться, сбросить усталость — тоже научили когда-то — и идти гладить. Вот только еще пакет остался — выворотила из-за шкафа, стоял в углу, на полу за Сережиным рабочим столом, и успел уже тоже покрыться пылью — я туда в прошлый понедельник не залезала, лень было. Пыль стереть — и назад, наверное, поставить. Хотя назад, пожалуй, не надо — убрать к Сереже в ящик, чтобы пыль больше не собирал. Любовь к порядку, приобретенная за годы супружества, меня когда-нибудь погубит.

Есть такая сказка — про Синюю бороду. У одного герцога было семь жен, и все они умирали загадочной смертью, и каждой новой жене он давал ключи от всех комнат и просил не открывать одну, только одну. Любопытная жена, разумеется, открывала дверь в эту комнату — и тогда уже ничего не оставалось делать, приходилось убивать жену. Что там было внутри — те самые любопытные жены или еще что-то, я не помню.

Я была наказана за свое любопытство. Черт знает на самом деле, за что я была наказана. Может быть, за то, что когда-то познакомилась с Сережей на остановке. Может быть, за то, что так быстро согласилась выйти за него замуж. Может быть, за то, что приняла условия игры и не пошла работать. Я наказана за то, что хотела выйти замуж и вышла — вот за что. Говорят же, что Бог наказывает людей тем, что исполняет их желания.

Я стерла пыль с этого несчастного пакета и попыталась упихать его в ящик. Ящики в Сережином столе никогда не запирались, из верхнего я сама часто брала то карандаш, то ручку, то бумагу, если нужно — там лежал Сережин диплом, старые пропуска, загранпаспорт, фотографии, мои документы — там не было ничего секретного, я сто раз туда лазила по его же просьбе и там было много свободного места. А пакет был не очень большой. Но когда я попыталась ящик закрыть это мне все-таки не удалось. И тогда я полезла внутрь, в пакет, чтобы распределить там все как-нибудь по-другому, чтоб он стал плоским — там было что-то прямоугольное, книги, наверное.

Внутри были кассеты. Фирменные, в ярких обложках. Какие-то боевики, три штуки, и один нормальный фильм — «Почтальон всегда звонит дважды», с Джеком Николсоном. Столько слышала, но никогда не видела. С Сережиной стороны это, конечно, свинство — мог бы сказать, что принес, он же знает, что я люблю хорошее кино. Принести принес, а сказать забыл. А может, это вообще не его, может, оставил у него кто-нибудь, тем более что в наборе с боевиками Николсон смотрелся странно — и не надо было мне лезть внутрь. Но раз уж я его нашла — грех было не посмотреть. Я всегда стараюсь смотреть фильмы с Сережей — ну, один раз можно, один раз прощу себе. Рубашки подождут, компьютер тоже подождет — мне просто не очень хотелось возвращаться к компьютеру, ничего хорошего там меня не ждало, ничего не вытанцовывалось, нужны были свежие впечатления.

Пойду, получу порцию свежих впечатлений — тихо, чисто, пусто, все убрано, можно лечь прямо на ковре, прислониться к дивану, и в холодильнике есть пиво, и почему бы не позволить себе пива после трудов? Дети не плачут, суп не выкипает, муж с работы придет еще очень не скоро. Сколько можно себя дисциплинировать, в конце концов?

До ковра я дойти не успела — опустилась на диван, да так и сидела там. В руке у меня была бутылка с пивом, открытая, пиво в какой-то момент пролилось, я автоматически посмотрела — куда, автоматически вспомнила сцену из «Красоты по-американски», когда она кричит мужу: «Ты испортишь кушетку!» Хороший фильм. То, что я увидела, было гораздо хуже.

Никакого Николсона на этой кассете не было. Я включила — и сразу пошло действие, без титров. Это было порно. Это было домашнее порно. Это было порно с Сережей.

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Я досмотрела первую кассету до конца молча, не двигаясь. Потом встала, перемотала на начало, посмотрела еще пять минут, выключила и пошла в душ. Потом вернулась и посмотрела все остальные.

Это была какая-то незнакомая квартира, на всех кассетах одна и та же, большая комната с очень большим диваном, огромным, покрытым голубыми простынями квадратом — то, что раньше называлось «сексодром». Кроме дивана, почти ничего не было видно — камера стояла на одной точке. На стенах какие-то картинки, небольшие, маленькие корзиночки с засушенными цветами в паре мест — кто-то постарался, задекорировал (это Сережа так говорит: «задекорировал»; когда я услышала от него это слово первый раз, резануло — потом привыкла). И мощная лампа в углу — чтобы кровать было хорошо видно, и еще, судя по всему, есть лампы. А больше ничего не разглядеть, разве что край занавески.

Дверь, в которую входят и выходят, находилась где-то за камерой — в какой-то момент Сережа там, на пленке, встал и пошел явно к двери, прямо на камеру, голый. Член стал надвигаться на меня, во весь экран, я поняла, что меня сейчас стошнит, и закрыла глаза. Ощущение было, что он меня изнасиловал. Потом наконец я заставила себя посмотреть на экран снова — Сергея там не было, женщина лежала на кровати одна и, кажется, плакала. А может, это плакала я.

Комната на всех кассетах была одна и та же. Женщины были разные.

Я все время старалась найти объяснение. Оправдание. Понять — значит простить. Самое абсурдное объяснение, в какой-то момент пришедшее мне в голову — что это действительно было порно, заказной фильм. Что Сережа так деньги зарабатывал. Для меня.

Крайняя степень бреда. Этого быть не могло — но вот даже до этого я додумалась, настолько мне хотелось оправдать. Во что бы то ни стало. Мне было нужно оправдание — потому что, как ни смешно, я не хотела думать о нем плохо. Я это когда-то поняла, еще давно: думаешь о человеке плохо — он становится плохим, думаешь хорошо — становится хорошим. Даже если на самом деле он сколько угодно плох — но, пока ты думаешь о нем хорошо, пока ты сам пытаешься найти в нем хорошее, все что угодно — тебе легче. А тебе-то ведь в сущности ничего больше и не надо, ты ищешь комфорта. Любой ценой.

Я думала, конечно, о том, что у него могут быть любовницы. Ну не девочка же я, в конце концов. То есть я думала, что я должна быть готова к этому, так скажем. Иногда думала. Это прозвучит очень цинично, но мне не хотелось, чтобы меня застали врасплох. И вот, все равно застали — потому что не удалось мне приучить себя к этой мысли, не очень-то видно я старалась.

Мы живем вместе уже пять лет, у нас нет детей, есть женщины красивее меня, он все время на работе, почти меня не видит — а там множество людей, ездит в командировки, ходит по офисам, пьет на этих чертовых корпоративных вечеринках, которые я не люблю и не таскаюсь туда за ним хвостом, да и не принято всегда таскаться.

Я не ревнива. Черт знает, почему я не ревнива — я его любила, я радовалась тому, что есть, я знала, что все можно разрушить одним движением, что нельзя следить, нельзя не доверять — проще доверять, опять же. Наверное, именно потому, что я заранее была готова что-то простить — не знала что, но что-то, что-нибудь — наверное, от этого мне казалось, что ничего не было.

Мужчина не может не смотреть на женщин, иначе он не мужчина, это нормально — не хотела же я быть замужем за человеком в футляре! Сергей никогда не выглядел бабником, никогда не вел себя как бабник, никогда не говорил как бабник, хотя, конечно, он оценивал женщин, спокойно говорил мне иногда о чьих-то достоинствах. Редко, но говорил.

И у него на первом месте была работа — он работал с утра до ночи, приезжал вымотанный, я понимала, что он занят мужским делом, я радовалась, что он цельный, целеустремленный, что не жалуется и не говорит «пропади все пропадом», что его занятие дает ему стержень, необходимый для жизни — мне так казалось. И мне казалось, что он меня любит и что никого, кроме меня, у него нет. Дура, конечно.

Случайную измену я бы простила. Мне кажется, что простила бы, я почти уверена, что простила бы. Любовницу — даже любовницу я бы простила — я же сама думала, не завести ли мне любовника? Я не знаю, что бы я делала, как бы себя вела, как реагировала — но подсознательно, на уровне подкорки я понимала, что это возможно. Если бы я узнала, что у него связь с какой-то женщиной, я бы переживала, я лезла бы на стену — но я бы вспомнила свои собственные мысли, подумала бы, что сама была не далека от этого.

В конце концов, мало ли что может случиться. Это я поняла еще тогда, в двенадцать лет, на даче, когда слушала разговоры отцовских друзей. Я хотела быть хорошей женой — в обязанности хорошей жены входит понимать. Я очень хотела быть хорошей женой.

Я не знаю, что бы я делала, если бы он сказал мне, что любит другую женщину — наверное, ушла бы. Когда нет детей, когда не надо потом всю жизнь оправдываться — зачем мучить и мучиться? Я думала так всегда. Да нет, вранье, ничего я не думала, это все теория — просто мне в голову не приходило, что Сережа, сдержанный, очень сдержанный в изъявлениях чувств, может кого-то безумно полюбить. Хотя меня же он полюбил. Я всегда считала, что он полюбил меня и женился на мне, потому что любит меня, и живет со мной, потому что со мной ему хорошо. И мне хорошо с ним. И я люблю его.

Если бы он полюбил другую женщину. Если бы он завел любовницу. Если бы у него была случайная пьяная ночь с его сотрудницей, случайный роман в командировке, случайная поездка на такси с кем-то — черт знает, как это бывает на самом деле. Сейчас мне кажется, что все было бы лучше, что я все бы пережила. Потому что то, что я видела, не укладывалось у меня в голове. У меня не укладывалась в голове эта комната, эта съемка, эти женщины, которых было много, которых он снимал, снимал, как он их трахает, как он их имеет, как он…

У меня не было ощущения, что он их любит, вот в чем дело. Если бы я увидела страсть, счастье, нежность — я рыдала бы, каталась бы по полу, разбила бы телевизор, выскочила из дому и бежала куда глаза глядят или выбросилась бы из окна — но не сидела бы тупо, не смотрела бы почти спокойно на все это. Он имел их грубо, скучно, деловито, как будто это была работа, как будто это была случка скота, как животное.

Я смотрела и думала — а у нас с ним тоже так было? Вот так, вот так и вот так… Так же? Если так же, то мне надо пойти и немедленно себя уничтожить, потому что такой скотиной, такой свиньей, таким куском мяса, которое скучно валяет по постели этот человек, я быть не хотела. Мне казалось, что у нас было не так.

Я на несколько секунд представила, что эта камера стоит в нашей спальне, что там такая же лампа, такая же кровать, что я лежу там голая и пытаюсь прикрыться простыней, как прикрывалась одна из женщин — наверное, она видела камеру, камеру никто не прятал — и приходит Сережа, откидывает простыню, берет меня в руки, поворачивает, закидывает ногу… Тут меня чуть не стошнило еще раз, я встала и пошла в спальню, проверять. Конечно, никакой камеры там не было.

Последняя зацепка, которая у меня оставалась — сексуальные фантазии. Мы живем в просвещенный век, нас научили, нам объяснили все, нам сказали, что не надо бояться, что это очень важно — и правда, важно, и правда, не надо бояться, правда… Может быть, ему это было надо, он не мог без этого, он не мог позволить себе быть собой со мной, с которой он прожил — нет, не всю жизнь, не то, он не прожил со мной всю жизнь, это я с ним прожила всю жизнь, это я не могла позволить себе, не важно, не об этом сейчас, не обо мне — и я же смотрела «Горькую луну», в конце концов! Я должна была позаботиться об этом сама, подумать об этом сама. Хотя почему должна? Ничего я никому не должна.

Вариант с сексуальными фантазиями отпал сам собой. Может быть, таковы его сексуальные фантазии. Очень может быть. Но если это и есть то, чего он хочет — то я этого не хочу. И он прав — этого я не могла бы ему дать. Я ничего не хочу, мне не нужно ничего от него и я не могу дать ему ничего. После всего того, что я увидела, мысль о том, что он может дотронуться до меня, была мне отвратительна. Меня передергивало в самом буквальном смысле, стоило подумать об этом. И дело было не в женщинах. На женщин, по большому счету, мне было наплевать. Тем более что они были какие-то — невыразительные. И несчастные. Дело было в Сереже. И это было что-то чудовищное, и слов к этому не находилось. Никаких.

Я перебрала все варианты и поняла, что одного только, только одного не могу понять: зачем он снимал все это? Этого именно я не понимаю и никогда не пойму.

Я не была хорошей женой. Я ничего не знала о своем муже, и меня это устраивало.

СЕРЕЖА

Он позвонил в дверь в половине десятого. Часы висели у нас в гостиной на стене, я всегда смотрела на часы, когда он звонил, и сейчас посмотрела — он вернулся даже довольно рано, бывало и позже. Он всегда звонил, хотя у него были ключи — хотел, чтобы я сама ему открывала. Надо было вставать — я сидела на полу уже несколько часов, в темноте, только красная лампочка горела на панели телевизора — у меня затекли ноги, и я не могла сдвинуться с места.

— Ты чего так долго не открывала? Уснула, что ли? Я уже собирался по телефону звонить.

А вот что говорить сейчас, я не знала. Взяла у него портфель, поставила на пол. Он стал снимать куртку.

— Ты спишь, что ли? Чего молчишь? А чего в темноте сидела?

Он прошел на кухню, зажег там свет. Я пошла за ним. Села у стола. Ну не знаю я, что говорят в таких случаях.

— Да что с тобой такое? Заболела?

— Нет.

— Слушай, я голодный страшно — я вообще не обедал сегодня. Давай поедим, ты мне потом расскажешь, что случилось. Давай ставь, что у тебя есть — а я пойду хоть пиджак сниму.

— Я ничего не готовила.

— О господи, все не слава богу. Ну давай — может, из морозилки что-нибудь поджарить быстренько. Или пельмени, или что. Ну, что-нибудь у нас есть? Я правда умираю.

— Сережа, подожди.

— С Ниной Петровной что-нибудь?

Нина Петровна это моя мама.

— Нет, все в порядке.

— С моими? А почему на работу не позвонила?!

— Нет. Сережа, сядь, пожалуйста. Я ничего не буду говорить, пока ты дергаешься. И не трогай меня.

— Ладно, сел. Что случилось?

— Я посмотрела твои кассеты.

— Какие кассеты?

— Те, которые были в пакете, за шкафом.

— Так…

Пауза была не слишком длинная.

— Ну, излишне говорить, что тебя никто не просил их трогать.

— Я знаю. Но я их нашла и посмотрела. Ничего уже не поделаешь.

— И что? Ты их посмотрела — положим, я сам виноват, нечего было оставлять — дальше что?

Я не думала о том, что будет дальше. Изначально я хотела задать только один вопрос «почему?» — но сейчас уже и не нужно было этого вопроса. Надо было вставать и куда-то уходить. Тут я вспомнила, что Светка в Германии, и мне стало плохо — потому что к маме я не хотела ехать ни в коем случае. А сидеть с ним на кухне и разговаривать, оставаться вдвоем, ложиться спать, вместе… У меня не было сил двигаться, но на все остальное сил не было тем более.

— Сережа, я сейчас пойду — а потом мы поговорим, если хочешь.

— Куда это ты пойдешь?

— Я разберусь.

— Никуда ты не пойдешь.

Я встала — и, как в каком-нибудь очень плохом фильме, он взял меня с силой за руку, надавил и посадил на место.

— Никуда ты не пойдешь, идти тебе некуда, сейчас десять часов вечера.

— Сережа, пусти меня, пожалуйста.

Наверное, надо было орать, рыдать, бить его по лицу и перестать называть Сережей — но не получалось. Как всегда называла, так и сейчас.

— Не пущу. Не валяй дурака. Я прекрасно знаю, что ты думаешь, что должна сейчас все это сказать, встать и уйти в ночь — гордо. Не надо этих спектаклей — можешь считать, что ты это все уже сделала. Я забыл эти кассеты, ты встала и ушла. Проехали. Каждый сделал все, что мог. Чего ты от меня сейчас хочешь?

— Я хочу уйти. Пусти, пожалуйста. Сережа, руку убери.

— Руку я уберу. А ты никуда не пойдешь. Давай разговаривать как взрослые люди.

Это тоже было из какого-то плохого фильма. Вообще, в такие минуты ты понимаешь, что ты персонаж — персонаж какой-то пьесы, и все слова за тебя написаны.

— Ты живешь в идеалистическом мире. В этом, как его, в кукольном доме! Ты понимаешь, что в жизни бывает много всего, что не вмещается в эту квартиру? Это-то ты хоть понимаешь?!

— Я понимаю. И я не хочу, чтобы ты мне сейчас что-то объяснял. Не надо. Мне сегодня хватит того, что я уже видела.

— И что же ты думаешь, ты видела? Ты ничего не понимаешь вообще, ты не знаешь мужчин и не знаешь жизни, я же знаю, что ни черта ты не понимаешь в мужчинах, в сексе, в…

— Сережа, у меня никого не было, кроме тебя, и все, что я знаю, я от тебя и по тебе знаю.

— Слушай, давай серьезно. Ты живешь за мной как за каменной стеной, я все обеспечиваю, за все плачу, я выполняю все твои желания, я работаю ради этого и я не собираюсь терять все это из-за того, что…

— Из-за чего? Что ты говоришь такое… Ты хочешь сказать, что я у тебя на содержании? Правда, на содержании. Просто я не хочу тебя видеть и жить с тобой не хочу. Какое это имеет отношение к содержанию?

— Самое прямое. Водка у нас есть?

— Нет.

— Тогда коньяк.

Достал из шкафа коньяк, налил себе и мне, выпил как водку, залпом — я пить не стала.

— Что ты сейчас хочешь доказать? Что ты вся в белом, а я в дерьме? Надо, чтоб я повалялся в ногах положенное время, просил прощенья, подарил букет роз, кольцо с брильянтом? Будет тебе букет роз, можешь не сомневаться. А прощения я просить не буду, потому что не за что. Я тебя не обижал, правил не нарушал, и ничего такого не делал, чтобы тебя затронуло — а то, что ты видела, это мое дело и тебя это не касается. Это моя жизнь, о которой ты ничего не знаешь.

— А моя? Это же и моя жизнь. У меня нет никакой другой жизни.

— Ну и сама виновата.

— А вот в этом ты прав.

И хотя я не пила коньяку, от разговора мне все-таки стало легче.

Действие, действие, прежде всего действие. Выпрямиться, оторваться и пойти к двери. На сей раз он поймал меня уже только в прихожей, когда я снимала с вешалки пальто. Зима, чертова зима, шесть месяцев зима, без сапог не убежишь.

— Ты не видела ничего, не знаешь ничего, в тебе все спит! Потому и детей не можешь родить, что спит! Тебе надо вставить по горло, чтоб ты завизжала, чтоб проняло тебя наконец, чтоб ты поняла, что это такое, по-настоящему, а не супружеский секс в теплой постельке! Выпороть бы тебя плетью как следует, чтобы знала, как это бывает и что такое мужчина!

— Сережа, пусти меня!!!

— А, заорала-таки наконец! Ты знаешь, кто тут главный? Ах, не знаешь? Ну что ты кусаешься, что? Все равно же ничего сделать не сможешь. Пошли в спальню, пошли. Отдеру тебя хорошенько, и будешь ты довольна и счастлива, и будешь примерной покорной женой, как и полагается, и не будешь задавать дурацких вопросов. И еще спасибо скажу, что завела меня — будет тебе подарочек, и не с одним брильянтом. В спальню не хочешь, на полу хочешь? На полу еще лучше, чтоб ты знала. И джинсы, джинсы еще никого не спасали, поняла?

Я выскочила в последний момент — вывернулась из-под него, бросилась к двери и стала открывать. Он поднялся, спокойно сделал четыре шага, очень спокойно и коротко ударил меня по лицу, два раза, тыльной стороной ладони, по обеим щекам. Я остановилась.

— Правильно. Стой где стоишь. Здесь не надо, туда поедем — там хорошо, там тебе понравится, без кастрюль и сковородок. Стой, стой, все равно не уйдешь.

Надел ботинки, куртку, проверил, лежит ли бумажник в кармане, взял шапку.

— Одевайся. Не хочешь — как хочешь, поедешь голая. Вот тебе твое пальто, держи — а сапоги не понадобятся, на руках понесу. Ну?

Сгреб в охапку, и действительно поднял, и уже перекинул через плечо, как мешок — но я обмякла и вывалилась, просто свалилась на пол, даже не специально, без усилии. Ударилась спиной о край тумбочки и осталась лежать, сжимая в руках пальто. Он постоял, посмотрел на меня еще какое-то время, потом подобрал свой портфель, положил в карман ключи, сказал «дура» и вышел.

ОТРЕ3ВЛЕНИЕ

Спала я на диване в гостиной — в спальню не пошла, осталась там, где просидела весь день — на то, что там был видик, телевизор, кассеты, мне было уже наплевать. То, что произошло, перекрыло все прежние впечатления. Бог с ними, с этими кассетами, я про них и не вспомнила. Выпила весь коньяк, который был в доме, из разных бутылок, выкурила сигарету из пачки, которую держали для гостей, даже радио включила, где кто-то кому-то рассказывал про тонкости семейных отношений — и выключила.

Проснулась рано — и поняла, что меня трясет и что у меня самое настоящее похмелье. Это было хорошо — когда не знаешь, что Делать со своим телом, ни о чем больше думать не можешь. Меня мутило, я несколько раз, шатаясь, прошла из комнаты в кухню, кухни в комнату, поставила чайник, налила себе чаю, немедленно вытошнила его и пошла набирать ванну.

Как хорошо, что у нас есть ванна. Как могут люди жить только с душем. Легла на дно, поджала ноги, стала ждать, когда вода доберется до лица, дождалась, дернулась, передвинулась выше, потом набрала воздуху и сползла вниз — пять, десять, пятнадцать — на восемнадцати не выдержала, выскочила. Все повторить. Продержалась до двадцати пяти. Еще раз. Нет, еще раз, кажется, не надо, хватит — больше я не могу. К этому я пока еще не готова.

Вылезла и пошла в спальню — полы теплые, окна заклеены, шторы задернуты, хоть всю жизнь голой ходи. Халат надела свой любимый, пушистый, как в праздник — я его по воскресеньям надеваю, когда Сережа дома. Кофе сварила настоящий, хотя я кофе практически не пью, только чай, фасоль зеленую достала из морозилки, поджарила, бекон поджарила — жаль, хлеба не было, хлеб еще позавчера кончился, а так бы был настоящий «континентальный» завтрак. Ела, пила, опять радио включила — там уже сводки происшествий, все ничего — выпить хотела, но не осталось, сделала еще чаю, достала варенья. Вроде и ничего не сделала — уже одиннадцать. Посуду вымыла, вытерла каждую чашку, расставила — прощалась.

Теперь надо собирать вещи. Хорошо, что собаку не завели — одно время я хотела. А так — руки развязаны, и никто не будет переживать.

Собрать я ничего почти не успела — только косметику, шампуни, гель для душа, щетки для волос и прочую бабскую муть сложила в сумку — это как-то проще было сметать с полок. Сергей позвонил на домашний — очень сухо поздоровался, очень сухо сказал, что квартиру я, разумеется, могу оставить себе, что на развод я могу подавать сама, если хочу, а ему некогда этим заниматься, он потом все подпишет.

— Но при одном условии. Кассеты ты отдашь мне — и не вздумай переписывать или говорить, что ты их сожгла или выбросила в мусоропровод — не поверю. Иначе — никакой квартиры, разведусь сам, как сочту нужным. Тебе это ничего не даст, а мне не нужны неприятности. И не надо звонить мне на работу и рассказывать всем, что у нас произошло — это никого не касается. Моим друзьям тоже звонить не надо, и вообще видеться с ними не надо — я сам все объясню. Денег от меня больше не жди — я не миллионер, квартира стоит достаточно. Я приеду завтра после работы — уложи мои костюмы, все галстуки, рубашки и обувь — больше ничего не нужно.

Значит, до завтра, по крайней мере, я остаюсь здесь.

Козероги настолько сдержанны, что их часто упрекают в равнодушии. Все подобрано, все на месте, дежурная улыбка, строгость и доброжелательность — робот, а не человек. Я так сдержанно, так неэмоционально реагирую — может быть, я действительно равнодушна, может быть, я на самом деле просто абсолютно холодна и мне все равно? Не знаю. Кто читал хоть самую популярную астрологическую книжечку, скажет, что под маской сдержанного Козерога всегда — буря страстей, скрытые желания, подавленные порывы. Да, пожалуй, даже и не подавленные. Нет, чтобы разбить, например, чашку — никто же не запрещает. Но даже сама с собой, в полном одиночестве, чашку я не разобью. А все остальное я подавляю еще сильнее.

Я привыкла ждать — вечера, утра, Сережиного возвращения с работы, воскресенья, поездки в Египет, похода в магазин. Сейчас я жду завтрашнего вечера.

Надо было бы кому-нибудь позвонить. Рассказать. Но некому. Светки нет, Боре звонить нельзя, я обещала, маме не хочу — в общем, у меня нет причин на нее за что-либо обижаться, но я понимаю, что ничего хорошего в данном случае ожидать не придется. Я почему-то почти уверена в том, что она скажет. Она скажет: «Ты сама виновата». И найдет тысячи причин. И будет права. И я вынуждена буду это признать — но только не сегодня. Ладно, в конце концов я привыкла никому не жаловаться — и сейчас не будем жаловаться. Не будем.

Можно пойти погулять. Можно почитать книжку. Можно посмотреть телевизор — нет, телевизор отставить. Книжку тоже отставить — не лезет. Можно сходить в бассейн, сегодня как раз мой день.

Бассейн — это тоже все-таки слишком, слишком много людей, я не железная. Остается заниматься делами. И до вечера я точно по списку упаковывала Сережины вещи. Два чемодана — аккуратно сложить, чтобы ничего не помялось, три сумки. Вечером оделась и пошла в магазин за хлебом. Долго думала что еще купить — коньяк, вино или водку. Купила водку — вино мы обычно пили по вечерам с Сережей, коньяк я пила вчера, и вкус его всегда будет напоминать об этой ночи — а водка продукт нейтральный, ее можно пить всегда и со всеми.

Рядом со мной какая-то женщина точно так же долго стояла у прилавка — думала. И чем дольше она думала, тем больше я склонялась к тому, чтобы набрать в грудь воздуху и сказать: «Пойдемте выпьем ко мне!» Это абсурдно — но казалось, что сейчас требуется именно абсурд. Позвать незнакомого человека к себе домой, пить с ним водку, рассказать все, как рассказывают людям, с которыми больше никогда не встретятся, или наоборот, найти столь необходимого сейчас собеседника, советчика, и, может быть, не на один вечер.

Но прежде чем думать об этом и планировать, нужно прежде понять, пойдет ли она? Ведь наверняка не пойдет, какой нормальный человек пойдет в гости к бабе, которую встретил в магазине у винно-водочного отдела? Мужик бы пошел, но женщине-то зачем — не бомжиха и не алкоголичка. А так хотелось, чтобы она вдруг сразу согласилась! Из области невозможного. Возможнее всего было выставить себя в дурацком свете — это тебя примут за алкоголичку, не сомневайся. Чуть старше меня, одета очень скромно, идет наверняка с работы — а детей, скорее всего, нет — мне кажется, женщины с детьми несут больше сумок с едой и не задерживаются так надолго в винно-водочном отделе. Замужем она или нет? Я совсем уже было настроилась на нее. Я постаралась стать Шерлоком Холмсом и попытаться все понять заранее — но тут она наконец выбрала.

Если бы она взяла водку, я бы к ней подошла. Но она взяла вино, полусладкое. И на этом все кончилось. Полусладкое — другой жанр. Нет, не сейчас, не в том дело — вообще. Полусладкое я бы по собственной инициативе пить никогда не стала. И закончим на этом, эксперимент провалился.

Дома я все-таки попыталась позвонить Светке. Вдруг она не уехала в свой Берлин, вдруг задержалась, вернулась? Тридцать секунд международного роуминга — она меня простит. «Свет, это я. Ты в Берлине?» — «Да. Что случилось?» Светка всегда прежде всего спрашивает: «Что случилось?» Атомная война, пожар, болезни, изнасилования, голодная смерть — от чего бежать спасать. Вот сейчас как раз пригодилась бы эта ее всегдашняя готовность спасать — но Берлин слишком далеко. «Ничего не случилось, все в порядке, я просто проверить хотела. Все, пока». — «Погоди, правда все в порядке?» — «Правда, правда, не трать деньги». — «Я тебе позвоню завтра, обязательно!» — «Да не надо, не надо, все хорошо. Все, отбой». И даже не спросила, как там она-то сама, все ли у нее… Я свинья.

Выпила немного водки, зажевала оливками, попыталась еще покурить — не лезет, недаром я все-таки не курю — послушала радио, приняла две таблетки чего-то снотворного, случайно завалявшегося — знаю, что с водкой плохо, но что поделать, так уснуть не получится, а напиваться я уже не хочу — и легла спать.

А утром заставила себя сделать недоделанную уборку, вымыла ванную, туалет, плиту, холодильник, вынесла мусор, все перетрясла и отправилась все-таки гулять. Холодно было, мороз, ветер, даром что конец февраля — но поняла, что если дома останусь, чашки, может, бить и не буду, а вот дверь в кухню, например, совершенно свободно головой пробью. И пошла, дрожа, в самое неподходящее место — на Болотную площадь, к «Ударнику» — откуда ни идти, все через мост.

В парке Репина все ветром выметено, даже снега нет, и ни одной лавочки, на мостике ступени обледенели, под мостиком скамьи каменные, в лед бутылки вмерзли, вороны бродят, каркают, жрать хотят, в переулке перед Третьяковкой как в трубе свищет, в литераторском доме на углу, где Маргарита стекла била, в подворотне подростки курят что-то подозрительное, мусорные баки зияют, компьютерный клуб кажет открытую черную пасть своего подвала — пусто, холодно, хорошо, что еще не темнеет, все-таки весна скоро.

Зашла в Третьяковку. Походила по вестибюлю, подошла к кассе, посмотрела в сторону гардероба — и ушла. Не захотела раздеваться, «надевать лицо», ходить мимо картин, сторониться людей. Согрелась чуть-чуть, и ладно. Во двор завернула, в компьютерный клуб спустилась — никогда не бывала в таких местах, но тут вот вспомнила, что ведь есть интернет, там нет людей, там ни с кем не надо разговаривать и «лицо» тоже особенно не потребуется — это тебе не интернет-кафе в Камергерском.

Заплатила двадцать рублей за полчаса прошла в дальний угол, шарахаясь от столов — всюду дети, в игры играют, перекрикиваются через весь зал, от компьютера к компьютеру: «Ну, ты, давай! Не тормози! Я же тебя сейчас!.. Иди налево!!!» Села, включила, еле-еле разобралась, где у них что — а куда теперь идти, не знаю. Полезла посмотреть, кто куда ходил: пара почтовых программ — но у меня даже электронного адреса своего до сих пор нет, полковнику никто не пишет — а дальше сплошь порносайты, интернет-магазины и чаты. Зашла в какой-то чат, хотела зарегистрироваться, но долго не могла придумать ник и пароль — плюнула. Нажала куда-то, попала на рекламный баннер с голыми телами — и закрыла разом все окна. Все, и тут не могу больше.

Домой добралась к восьми. Бежала уже почти — вдруг он приехал рано, решил, что я специально ушла, чтобы его не дожидаться. Впрочем, это, может быть, как раз было правильно. Это было бы правильно, но это мне в голову заранее не пришло, а теперь уже поздно переигрывать. Прибежала, Сережи, к счастью, еще не было, и поняла, что если я сейчас не поем — умру, со вчерашнего утра ничего не было, кроме водки. Поставила чайник, колбасу нарезала, сыр, чтоб ничего не готовить, чаю быстро выпила и пошла собирать последнее — документы.

Сложила в большой конверт все, что было в верхнем ящике, свои только оставила. Не удержалась — все посмотрела. Вот это и есть мой муж. Вот его послужной список, его продвижение по служебной лестнице, учеба, работы, фотографии. Одну, маленькую, три на четыре, от тех времен, когда мы с ним только познакомились, — оставила себе, на память. Потом из прихожей принесла свою сумочку, достала оттуда банковскую карточку — и положила сверху.

Он пришел как всегда, в десять, как будто ничего не случилось. Дверь только открыл своим ключом, не звонил. Наверное, тоже думал, что меня нет. Наверное, так и следовало сделать. Ведь не думает же он, что я собираюсь мириться или торговаться.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Все собрала?

— Все.

Прошел в спальню, посмотрел на чемоданы, открыл сумки одну за другой, с презрением оттолкнул ту, в которой было белье: «Это не нужно». Потом в гостиную, к столу, к ящикам — документов там уже не было, я отдала ему заготовленный конверт. Проглядел бегло, заметил карточку.

— Благородная. Как всегда. Ну что ж…

Вынул из кармана ключи, протянул мне — как компенсация, что ли? Ты мне деньги, я тебе квартиру. Или в знак того, что беспокоить больше не будет? Все правильно.

— Кассеты верни.

Собственно, мог бы не спрашивать, пакет на столе лежал. Полез проверять — и, кажется, хотел даже вставить в кассетник и посмотреть, то ли там, что было раньше — но не стал. Просмотрел только внимательно обложки.

— Небось Николсона решила смотреть?

— Николсона.

— Ясно…

Кассеты он убрал в портфель, чемоданы вынес в прихожую.

— Сумки возьми, я все не унесу. Внизу машина ждет. Да не бойся, что ты так смотришь, не трону я тебя.

Я стала надевать сапоги. Все как тогда.

— Пальто возьми, там холодно. Не бойся, не бойся, сказал. Силой не повезу. Очень надо.

В лифте уже спросил:

— Что так смотришь?

Сказать ему, что я его любила, и, может быть, и сейчас еще люблю, я не смогла. Вместо этого сказала совсем другое.

— Почему ты меня ударил? Как ты мог.

— Ты была моим самым большим проектом. Самым большим вложением капитала, если угодно. Я думал, что могу рассчитывать на тебя. Ты меня предала. Впрочем, все равно детей нет, так что и говорить не о чем. Были бы дети, я бы тебя так просто не отпустил. И хватит об этом.

Я его предала. Вот оно, значит, как.

МАМА

— Ты сама виновата.

Она сказала именно это. Слово в слово. Как я и ожидала.

Я рассказала все маме на следующий же день. Потому что больше действительно было некому, а от нее все равно не скроешь. Приехала вечером, она сама только что с работы пришла, помогла ей приготовить ужин, вымыла посуду — ну а потом уж все рассказала.

Перед этим сделала два дела — пересчитала деньги и отвезла оставшиеся Сережины вещи. Денег было мало — собственно, это были те деньги, которые обычно оставались у меня «на повседневные расходы», карманные. С учетом того, что я привыкла уже много где расплачиваться карточкой — совсем мало.

Жить на эти деньги было нельзя. Хорошо хоть за квартиру заплачено за месяц вперед. Бассейн — до конца месяца (нужен ли мне бассейн?). К врачу идти только на следующей неделе (это тоже деньги, и не маленькие — но нужно ли мне теперь лечиться от бесплодия?). В холодильнике кое-что осталось — но на этом долго не протянешь. По совокупности, в режиме строгой экономии, можно дотянуть до зарплаты. Если она будет. Значит, надо искать работу. Немедленно.

Сумку с вещами, которые он брать не стал, и еще что-то, по мелочи, к нему имеющее отношение и мне не нужное — и даже категорически не нужное, неуместное сейчас, он ведь забрал все, что хотел, он сюда больше не вернется, так зачем мне каждый день видеть его старые ботинки, его тапочки, его кепку — я решила отдать куда-нибудь в церковь. Благотворительные фонды искать еще надо, да и нечего отдавать-то, так, ерунда — а в любой церкви, как мне казалось, возьмут. Так что я взяла сумки и поехала — в центр, туда, где, знала, есть церковь недалеко от метро — обычная какая-то церковь. По дороге купила два журнала — «Работа для вас» и «Работа и зарплата». Разбираться буду дома — тем более что непонятно, что искать. Редактором?

В церкви было полутемно, как и полагается, как во всех фильмах, во всех романах, когда заблудшая душа решает зайти в церковь. Справа — церковная лавка, свечи, книги, иконки маленькие, как календарики — святая Екатерина, святая Елизавета, святая Анна — Марианны нет. И продавца нет, и вообще никого нет — хорошо хоть открыто. На какой-то звук пошла, налево, в придел — там женщина в платке мела пол.

— Я бы хотела вещи…

— Чего?

— Вещи отдать. Вот тут у меня вещи, мужские. Я бы хотела отдать, может быть, кому-то нужно…

— В субботу приходите — после службы. Тогда будут принимать.

— Но у меня с собой. Тут немного. Я могу прямо в сумке оставить — вот.

— Девушка, куда я их дену сейчас? Тут же не склад, тут храм. Вы все идете, как будто это помойка. Приходите в субботу, приносите — у вас возьмут. Что там у вас?

— Вещи мужские. Обувь, белье, брюки домашние.

— Сильно ношенные? Вы же понимаете — люди разные, кому-то лучше, кому-то хуже, но чужое-то, совсем изношенное, рваное, не хотят уже. А белье мы вообще не берем — негигиенично.

— Нет, не рваное. А что же белье… Выбросить?

— Выбрасывайте. Все равно никто не возьмет. Положите у мусорных баков где-нибудь — может, бомжам пригодится. И обувь лучше туда же, если не новая. А брюки приносите, брюки возьмем. Только в субботу.

Откуда-то из внутренних помещений вышел священник, уже одетый — в куртке, в шапке, но в рясе.

— Вера Георгиевна, что тут у вас?

— Я хотела сейчас отдать, тут немного, но мне сказали, что белье нельзя, и обувь старую тоже нельзя — но это все целое, чистое, не рваное.

Не знаю, почему я вдруг пошла на приступ, зачем мне понадобилось добиваться, чтобы обязательно взяли. На помойку так на помойку. Все на помойку. Все эти остатки чужой жизни никому не нужны. Даже здесь не нужны.

— Белье мы не берем. Тут я ничего не могу сделать, и вообще я этим не занимаюсь.

— Хорошо.

Я развернулась и пошла. Два шага сделать не успела, он меня окликнул совершенно светским образом: «Девушка!»

— Вы чьи вещи отдать хотите?

— Свои. Это мои вещи.

— Мужские?

— Это вещи моего мужа.

— А почему отдаете?

— А что, нельзя?

— Можно, конечно.

Повисла пауза. Женщина в платке куда-то испарилась — деликатно перешла в другое помещение. Так что мы тут одни — стоим в проходе, и свет падает из узкого окна, и тоже все как в кино. Я разговариваю со священником… Смешно.

— Некоторые люди в церковь хотят прийти, но не знают как. И приносят вещи сперва — это проще. Приходите в субботу на службу, потом можно будет отдать вещи, приносите. Можете прийти на исповедь.

— Спасибо, мне не нужно.

— У вас кто-то болен? Кто-нибудь умер?

А вот эти разговоры никак не входили в мои планы.

— Никто не болен, никто не умер.

Пауза, в которой я мну перчатки и думаю: «Ну что он меня экзаменует?»

— Я разошлась с мужем и часть его вещей хотела отдать кому-нибудь, кому они могут понадобиться. Вещей немного, так что в субботу нет смысла специально приезжать. Можно сейчас оставить?

— Вы венчались?

— Нет.

— Сколько вместе прожили?

— Пять лет.

— А почему разошлись?

Молчу и стою — поворачиваться спиной уже невежливо, вещи у меня не возьмут, слов я не подберу, а на субботнюю службу не хочу.

— Он мне изменял.

— Это очень плохо, но это иногда случается. Между супругами бывает разное — ссоры, непонимание. Иногда мужчина ищет утешения у других женщин. Бывает, что брак еще можно спасти, если оба супруга готовы к этому. У вас есть дети?

Я молчу — и молчание мое истолковывается как знак согласия.

— В браке не все зависит от двоих. Ваш ребенок будет страдать в любом случае — даже если вам удастся сохранить хорошие отношения с его отцом, даже если вы думаете, что найдете еще хорошего мужа — отца заменить невозможно. И есть проблемы, которые можно решить без разрыва, ради ребенка.

— У нас нет детей.

— Вы крещеная?

— Нет, насколько я знаю.

— В Бога веруете?

— Нет. Я просто хотела отдать вещи. Я думала, здесь это проще.

— Измена — большое несчастье, но это не конец жизни. И не конец супружеской жизни. Вы сейчас остались одна — вряд ли это хорошо. Вы пробовали помириться? Говорили с ним?

Рассказать ему про сцену в прихожей, что ли? Но сцена в прихожей вообще-то ни на какой язык не переводится. Изнасилование в браке? Есть вообще такое понятие?

— Он вас бил?

Догадался. Или он всем задает этот вопрос? На лице же у меня никаких следов не осталось.

— Вы всем задаете этот вопрос?

— Мы можем не говорить об этом, если вы не хотите. Здесь храм — каждый приходит за тем, что ему нужно.

— Мне нужно было вещи отдать. Он ударил меня только один раз. Когда все выяснилось. В прихожей.

— Вы были с другим мужчиной?

— Да нет же. Я не была с другим мужчиной. Я вообще никогда не была с другим мужчиной, только с ним. Это у него были женщины. Много. Когда я узнала об этом сказала ему — он хотел, чтобы, ну, в общем, он не хотел, чтобы что-то менялось, он считал, что ничего не произошло, и раз я его жена, я… А потом я попыталась убежать и он меня ударил. Один раз. Больше ничего не было, мы разъехались по обоюдному желанию. И я не на допросе и не обязана все это вам рассказывать.

— Вы рассказываете, потому что хотите.

— Спасибо, что выслушали. А теперь я пойду, хорошо?

Сумки я оставила тут же, на улице, у помойки. К ним немедленно подошли два бомжа. А ко мне подошла пара, мужчина и женщина средних лет — мужчина молчал и улыбался, женщина заговорила с сильным акцентом, стала предлагать какую-то брошюру, приглашать на собрание и… В общем, что-то о целомудрии, чистоте и жизни в браке. Я извинилась и кинулась в метро — спасаться. Не выйдет из меня заблудшей души.

— Ты сама виновата. Тебе жизнь все принесла на блюдечке с голубой каемочкой. И ты думаешь, что так и должно быть, что так всегда будет. А блюдечко надо уметь держать. И мужа надо уметь держать. Надо было уметь, теперь уж поздно.

— Мам, что ты такое говоришь? Что держать, как держать после всего этого?

— Не после, а до! Раньше надо было думать. Или хоть тогда, когда это все выяснилось. Ты думаешь, в наше время все было иначе? Мужики не заводили любовниц, не трахались с кем попало, не ездили на блядки? Все было. В СССР, может, секса и не было, а разврат был всегда, и изменяли всегда. Сексуальная революция до вас началась — пусть и под ковром, пусть и не орали об этом на каждом углу. Но всегда были умные женщины и были дуры. Умные много чего знали, на многое глаза закрывали, но мужика держали в ежовых рукавицах. Твой Сережа, конечно, не пельмень какой-нибудь, не тряпка, его под каблук не загонишь — сейчас вообще время сильных мужиков пошло, слабые уже как-то сами вывелись, путем естественного отбора. Я так радовалась, что тебе слабый не попался. Больше всего боялась, что свяжешься с каким-нибудь, который будет на шее у тебя сидеть и ногами болтать. И тогда что? Сама-то ты ничего не можешь — всю жизнь плывешь по течению.

— Ты же сама хотела… Ты всегда мне говорила — учись, делай что положено и вовремя. Ты хотела, чтобы я училась в институте — я училась. Ты хотела, чтобы я вышла замуж — я вышла. А теперь ты мне говоришь, что я плыву по течению.

— На меня не перекладывай. Я, конечно, виновата — но у тебя же и свои мозги есть. Тебе все это было удобно. Я даже пугалась — вот, у других что творится — а у меня тихая примерная дочь, говори только, что надо делать — все делает. Никаких загулов, никакого протеста. Может, в тихом омуте черти и водятся — но не у тебя. Это все хорошо — только вот думать ты так и не научилась. Мужика удержать — это искусство, это силу воли надо иметь и усилия прилагать, постоянно, это большой труд — а ты белоручка, даже с этим справиться не смогла.

— Как? Что я делала не так? Почему ты вообще меня обвиняешь? В чем я виновата?

— Ты не знала про него ничего — сама говоришь. Хорошая жена должна знать своего мужа. Ты не предчувствовала. Ты расслабилась. Ты жила на всем готовом и воспринимала это как должное. Что муж, где муж? Ты хоть знала, сколько он получает? Даже этого не знала — чего уж тут о другом говорить. Тряпки, обеды, писанина какая-то твоя… Женщина должна все контролировать — через друзей, через постель. Что так смотришь на меня? Думаешь, если я твоя мать, я всего этого не проходила, ничего этого не знаю?

— Да нет, уже не думаю. Думаю, что тебя я тоже очень плохо знаю.

— Меня и не надо. Меня не обязательно, это мое дело — знать тебя. Я тебя знала — но не заставила головой работать, в этом и виновата. Можно ничего не знать, вообще ничего — но ко всему быть готовой, как кошка. Ну, нашла ты у него эти кассеты! Ну, конечно, кто ж знал, что он таким мерзавцем окажется — это предугадать невозможно. До чего дошел прогресс, называется… Маш, мужчины скоты — это объективный факт, к сожалению. Сколько я таких историй знаю — ты представить не можешь! Жизнь длинная, каждый день что-нибудь у кого-нибудь вылезает, не здесь так там, и знать не захочешь — все равно узнаешь. И всегда это скотство мужское, всегда, не обходится без него. Даже если на диване лежит, ни к одной бабе кроме тебя не притронулся — все равно каким-нибудь боком выйдет, что скотство. А уж что с другими — так это, если угодно, еще не самое большое скотство, это обыденность. Это надо просто знать и понимать, что иначе не бывает. И тогда можно контролировать ситуацию. Какое же я тепличное растение вырастила, господи боже мой!

— Не могла я это предугадать.

— Господи, какая же ты у меня дура! Какая фантастическая дура! Ну хорошо, не предугадала — хотя ежу же понятно, что мужика надо в тонусе держать — играть с ним, строить его, чтоб жизнь ему медом не казалась, чтоб он боялся тебя потерять. Боялся от тебя не то услышать, что хочет — а он-то не боялся, куда там… Раньше, конечно, были другие средства воздействия — ну, так они и сейчас, судя по всему остались, раз он так трепетал, чтоб на работе не узнали — не партком, так партнеры… Еще б ему не трепетать — это уже все-таки за гранью — ну заведи любовницу, но веди себя прилично. А он завел, значит, целый гарем, да еще снял и жене под нос подсунул!

Вот интересно — когда я ее слушаю, я хочу спорить. Что значит: «Заведи любовницу и веди себя прилично»? То есть она считает, что любовница — это нормально? И сейчас во мне все этому сопротивляется, хотя я сама раньше всегда думала что все может быть, только что ведь еще так думала — но когда она начинает говорить об этом, уверенно, с апломбом, со всей этой «житейской мудростью»…

Говорят, каждая старая женщина только того и ждет, чтобы у нее спросили совета. Хочешь сделать приятное — спроси. Но я сейчас вовсе не хотела делать ей приятное, мне не до этого. Да, с другой стороны, какая она старая… А с третьей — кажется, я действительно узнаю сейчас больше про нее, чем рассказываю сама. Нет, я и не сомневалась, что она найдет в чем меня упрекнуть — но такой напор… Такой подбор фактов, я бы сказала. Я узнаю сейчас что-то не только и не столько про нее — я узнаю про отца. Хотя стоп — может быть, я узнаю сейчас не только про своего отца. Не только. Да, конечно, не только.

— Мам, а у тебя были любовники?

Пауза висит долго. Дело даже не в том, что я ее поймала — дело не в этом, я уверена — просто она преисполнилась праведным гневом, а я перевела стрелки — на совсем-совсем другое.

— Окстись. Зачем ты меня об этом спрашиваешь?

— Так просто. Я тебе никогда этого вопроса не задавала.

— Ну и нечего матери такие вопросы задавать.

— А папа у тебя был первый? Или до него был кто-нибудь еще?

— Дожили…

Она встает и идет заваривать свежий чай, молча. Я жду.

— Маш, ты же взрослая. Мы с тобой никогда об этом не говорили. А раз не говорили, значит, незачем было, я не хотела.

— А может быть, как раз зря не говорили? Ты же вот упрекаешь меня сейчас, что я жизни не знаю, ничего не понимаю — и все так и есть, не знаю. Но кто же мне мог рассказать, кроме тебя? Я же ничего не знаю, получается. ни про тебя, ни про папу. Я бы спросила папу — я бы очень хотела спросить папу! — но у него же не спросишь теперь. У него были другие женщины, наверняка — погоди, не отвечай, ты понимаешь, что после всего того, что ты сейчас сказала, я не поверю, что у него не было других женщин? Были, да? И ты об этом знала. Но ведь не так же — я не поверю, что так же, как у Сережи.

Я разрываюсь на части — потому что сейчас передо мной стоит мама, сейчас, первый раз в жизни, у меня есть кажется шанс узнать что-то про нее, что-то главное, чего я не знала, сейчас я узнаю — но я вспомнила про папу, совершенно не вовремя, и поняла, как мне его не хватает, именно в этой ситуации, нет, не потому что он мог бы меня защитить — мужское занятие, обязанность, «я не позволю, чтобы так обращались с моей дочерью» — нет, я бы пришла к нему, рассказала бы ему, я бы спросила, что я сделала не так, я спросила бы, как это все выглядит оттуда, с мужской стороны, я спросила бы про него… Мне надо папу. Но папы нет, и не спросишь. А мама есть.

— Прости меня, пожалуйста, я не хочу тебя оскорбить — просто мне надо наконец что-то знать. Я, как Сережа сказал, живу в кукольном доме. Но сейчас я там уже не живу.

— А он у тебя не дурак, твой Сережа. Это что, Ибсен, да? Я когда-то смотрела, в школе еще. В театр Моссовета ходили, на «Маяковке», там Ия Савина Нору играла — да ты небось не знаешь ее. Помню я этот «Кукольный дом»…

— Ию Савину я знаю прекрасно, что ты говоришь. Я только не знала, что она играла Нору, надо же. А Сережа совсем не дурак.

— Маша, конечно были. И у него были женщины, и у меня были мужчины. Все было. Мы были молодые. А потом уже не очень молодые — но это ничего не меняет.

— А ты любила кого-нибудь до папы?

— Да.

Теперь она идет не за чаем — теперь она идет за сигаретами. Со смерти папы я никогда не видела у нас в доме сигарет. Тоже гостевые — или она курит, тайком от меня?

— Будешь?

Отказаться от сигареты, предложенной собственной матерью, невозможно. Я беру ее — третья сигарета за четыре дня. Четвертая или пятая в жизни — на третьем курсе с девчонками, со Светкой один раз. С сигаретой в руках мама представляется совсем другой женщиной. Просто женщиной. Такого не было никогда.

— Был такой Володя. Мы в Крым вместе с ним ездили. После первого курса.

— Вы компанией ездили?

— Нет, мы вдвоем ездили, компанию уже там нашли. Компания была здесь, еще до того. Ну, а потом обе компании слились, все перемешались. Потом все поменялись, и не один раз. А потом я вышла замуж за твоего отца.

— В смысле — все поменялись?

— В прямом смысле. Как будто ты не понимаешь… Ну как меняются? Одни начинает жить с другими, другие с третьими, и так по кругу.

У меня никогда не было компании. Откуда мне знать.

— He специально, нет, не то что там нарочно… нет. Просто кто-то ссорится, кто-то их мирит, кто-то кого-то утешает — и получается новая пара. Или из ревности — приревновал, бросил, стал с другой гулять. Или чтоб показать, что тебе все равно — по-разному. Или безумная любовь вдруг — тоже бывало. У нас один парень хотел из окна бросаться — бросился, но не до конца разбился, к счастью.

— Из-за тебя?

— Нет, что ты, не из-за меня. Из-за моей подруги.

— А я ее знаю?

— Да нет, ты вообще почти никого не видела из той компании — осталось-то два-три человека. Зинка, и Лена еще Хохрякова, и Петя Щеглов — а больше я никого и не видела уже, не знаю сколько лет. Все как-то рассыпались.

Зинку и Лену Хохрякову я видела пару раз. Последний — на папиных похоронах. Щеглов тогда был за границей, не приехал — его я помню в детстве, он одно время приходил часто. Зинка и Лена Хохрякова были в меру расплывшиеся, не слишком интересные женщины. У каждой были какие-то мужья, дети — но в них я уже путаюсь.

— Щеглов был в меня влюблен. Было такое. Но мне было как-то все равно, я и внимания не обращала. Нет, конечно, кое-что было. Пару раз… Пару раз, Маша, у всех было, не было только у тех, кому сильно повезло — либо любовь такая сильная, либо семья такая крепкая, мужик крепко держал — а у тех, кому повезло меньше, у всех было. Ты же понимаешь, правда?

— Я понимаю.

— Ну и вот, все так. Этого словами не объяснишь. И долго рассказывать. И не нужно.

— А ты сильно любила этого Володю?

— Сильно. Ты меня хочешь спросить, любила ли я других, после него, так же сильно? Нет. Я его очень любила. Я там такое вытворяла, после того как мы разошлись… Ну, хватит об этом, не хочу я больше про это говорить.

— А папа?

— А Юра был очень надежный. Юра был как раз то, что мне было надо.

Юра был надежный, и она остановилась. И до сих пор помнит этого своего Володю. И никого не любила так, как его. И папу тоже.

— Ты не думай, что я его не любила. Не думай. Любила, конечно. Мы с ним почти двадцать лет прожили. Тебя родили. Я его любила, не думай.

— Да нет, что ты, я не думаю…

— Думаешь. Но это не так.

Это, наверное, в океане так. Пришла первая волна, ударила со всей силы — и ты думаешь, что сильнее уже невозможно. И тут же пришла вторая. А за ней третья. А там и четвертая. И каждая новая — сильнее предыдущей. Ничего себе — съездила к маме. Съездила.

Правда, с волнами — это если стоять. А если упасть сразу, от первой — никаких уже больше волн, поволочет по камням. То есть я пока стою. Даже удивительно. В кого же я такая стойкая? В папу? Или все-таки в маму?

— И давай не будем сейчас больше об этом говорить. Я не могу. Пойми ты, не могу я так, сразу. Это слишком.

— Так не будет же другого раза!

— А ты жестокая. Я и не знала, что ты у меня жестокая.

— Ты мне в другой раз сама ничего не расскажешь.

— Может быть, не расскажу. А может, и расскажу, откуда ты знаешь. Но только не про отцовских женщин — про это не жди. Были у него женщины, я знала, боролась, как могла. Но сейчас что уже об этом, он умер, и это лишнее. Ты тогда ничего не знала — это главное. Дети об этом знать не должны. Ты о себе сейчас должна думать, что с тобой будет.

— Я и думаю. Обо всем. О себе и о вас.

— Ты глупость страшную сделала. Не знаю, можно ли это теперь исправить. Хоть бы ко мне пришла, посоветовалась бы. Нельзя все сразу вываливать. Сразу вываливать — ничего хорошего быть не может, поверь. С этим надо жить — да, это тяжело, но ничего не поделаешь. С этим надо бороться. Это же всегда немножко война, пойми. И он сам дал тебе оружие против себя. И как бы ты слезами не умывалась — оружием надо пользоваться. А рыдать надо было идти ко мне — отрыдала бы, а там глядишь, чего и придумали бы.

— Я у тебя никогда раньше не рыдала.

— А теперь, видно, время пришло. Да поздно.

Но рыдать все равно не получается.

Ночевать я осталась у мамы — в своей комнате, на своей кровати. Можно было бы, конечно, и насовсем здесь остаться. Но в этом нет нужды — я свободная, одинокая, независимая женщина — и квартира у меня есть своя, квартира, которую я купила ценой пяти лет брака и пяти часов просмотра этих кассет. Бартерный обмен, сделка. Да, конечно, он поступил «как честный человек». И я теперь там буду жить. Одна.

Когда мы уже закончили этот неожиданный и бесконечный разговор, мама спросила: «Что будешь с квартирой делать? Продавать?» — «Нет». Я не предполагала так отвечать, я вообще ничего не предполагала — но вот тут это «нет» само и вылетело.

Во-первых, чтобы продать квартиру, надо сначала развестись — а это когда еще будет. Во-вторых, я не хочу возвращаться к маме. Я уже привыкла жить — не одна, конечно, одной теперь придется привыкать — но возвращаться домой на положении «блудной дочери» не хочу, раз уж есть такая возможность. Мы слишком долго жили отдельно, мы никогда не были особенно близки, разве что вот теперь, после этого разговора — но разговор сам по себе опасен, как опасная бритва — та самая, которой по старой привычке брился мой отец, с юности — мне запрещалось ее трогать. Все кругом давным-давно брились уже безопасными, а потом и электрическими, но, мне кажется, он намеренно оставлял себе этот символ мужественности, единственный, наверное, символ, доставшийся ему от собственного отца, моего деда, которого я никогда не видела.

Да к тому же мама явно привыкла жить одна — к чему разрушать ее мир? И у нее могут быть еще мужчины, может быть и сейчас есть — она ведь совсем не стара. Это дикая мысль, дикая, сегодня впервые пришедшая мне в голову, — что моя мать и сейчас еще женщина! И у меня могут быть еще мужчины? — вот это самый интересный вопрос.

Можно, конечно, продать и купить поменьше — однокомнатную. А самой жить на эти деньги — потому что деньги ведь я зарабатывать не умею. Но мне не хочется. Это мой дом, мой, я привыкла к нему. Я не хочу его отдавать, там уже мои корни пущены — хотя все там напоминает о нем и о том, что произошло в прихожей, и о том, что все это опоганено и все было не так, все было вранье — и мне страшно туда возвращаться.

Это надо как-то пережить. Перетерпеть. Сделать так, чтобы была новая жизнь — вообще новая жизнь, в квартире — новая. Завести мужчину? Где я сейчас возьму мужчину, никогда не умела и сейчас не сумею. Завести ребенка? Если бы. Если бы это было возможно, если бы были дети, тогда все было бы проще и понятнее. В общем, завести никого сразу не получится — разве что вот собаку, но собаку пока нельзя, ее надо кормить, лечить, гулять — не на что, а если пойду работать, будет некогда. Пока есть только один выход — срочно найти работу и уходить из этой квартиры, не видеть ее — возвращаться только спать. А там — перетерпится. Перетрется.

Как ни крути — все сводится к тому, что надо срочно искать работу. Срочно. Немедленно. Чтоб завтра же выходить. Тем более что деньги у мамы я брать не хочу — у нее у самой мало, да и не стоит отягощать ситуацию. Завтра же на работу! Ах, если бы здесь была Светка, она бы наверняка что-нибудь придумала!

ПОИСКИ РАБОТЫ

Считается, что Козероги стремятся сделать карьеру. Я никогда не стремилась. Теперь пора. Правда, у кого-то читала, что один из вариантов карьеры для Козерога — выйти замуж за начальника. Но выйти замуж — это мы уже проходили. И начальника у меня пока нет. Что там у нас с работой?

Первый справочник, «Работа и зарплата», поразил меня количеством объявлений в разделе «СМИ, издательское дело, полиграфия». Шесть вакансий редакторов, только редакторов — а еще «главные редакторы», «ведущие» и «выпускающие». Я думала, будет меньше.

Главных я сразу отмела, разумеется, но решила попробовать позвонить туда, где требовались «ведущие» — чтобы хоть понять, что под этим подразумевается. Все это явно были какие-то полиграфические тонкости, которым нас не учили — нас учили стилистике, но ведь должен быть еще производственный процесс…

В двух местах мне ответили, что место занято, еще в двух не брали трубку, в одном сказали: «Подождите» — я долго ждала, слушала музыку, даже пыталась читать, — но потом посмотрела на часы, поняла, что жду уже двадцать минут, и положила трубку — не хотят, и не надо. Наконец в одном месте кукольным голосом:

— Журнал «Красота и здоровье».

— Здравствуйте, я по объявлению. Здесь написано, что вам требуется ведущий редактор.

— Подождите, я вас соединю с главным. Еще пять минут ожидания под музыку.

Женщина, другая уже:

— Девушка, нам требуется редактор, который будет вести рубрику, посвященную фитнесу. Вы фитнесом занимались?

— Фитнесом? Да, немного. Нерегулярно.

— Для какого издания?

Кажется, я сваляла дурака.

— Нет, в этом смысле я фитнесом не занималась.

— А косметику готовы взять?

Ладно, я уже поняла, о чем меня спрашивают — не прошло и года, как говорится. Надо признаваться.

— Видите ли, я филолог, но у меня нет опыта работы.

— Так что же вы звоните? Там же написано — «опыт работы в аналогичной должности — от двух лет».

Посмотрела — там действительно так и было написано. Но после пятого звонка на такие тонкости уже перестаешь обращать внимание. Значит, ведущий — это рубрику вести. Но это вообще-то журналистика, я всегда так думала. Ладно, будем учитывать, что, кроме издательств, существуют журналы, и туда редакторы тоже требуются. Журналов я боюсь. Мне бы в издательство.

Ради спортивного интереса решила еще проверить «выпускающих». И по первому же номеру, как только я произнесла «по объявлению», на меня обрушились резко: «В кварке работаете?». На сей раз это мужской голос.

— Где, простите?

— В кварке. Нам нужен выпускающий редактор. Еженедельная газета.

— Я филолог по образованию…

— Выпускающим работали?

— Нет.

— А кем работали?

— У меня филологическое образование, я хотела бы получить работу редактора. Но у меня еще не было работы, я без опыта.

— Что закончили?

— Педагогический.

— Языки знаете?

— Английский.

Сейчас спросит про уровень — и я пролечу со свистом. Но он почему-то молчит. Надо срочно что-то сказать, как-то объяснить, чтобы потом не вляпаться.

— Английский, но не очень хорошо — у меня специализация «русский язык и литература». Могу читать, переводить.

Это уже вранье — переводить я не пробовала со времен госэкзамена — но что поделать.

— И еще немного французский.

— А сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— И вы что, только сейчас диплом получаете? А кем вы раньше работали?

— Нет диплом я пять лет назад получила, просто я не работала раньше.

— Ну, девушка, чего же вы хотите? Я бы мог вас корреспондентом взять, попробовать — но двадцать восемь лет без опыта… Рад бы, что называется, да не могу.

Положила трубку, походила кругами, и поняла, что опять была не права — надо было хвататься за этого мужика, раз он вообще стал разговаривать. Надо было проситься корреспондентом — там бы разобрались. Но теперь что уж — тоже поздно. Да какой из меня корреспондент! Но, с другой стороны, хоть попробовала бы… Больше-то ведь точно такого не предложат.

«Пришлите резюме», «пришлите резюме», «пришлите резюме» — всюду одно и то же. Хоть бы раз сказали — приходите на собеседование. У всех электронная почта теперь, по-другому не работают — некоторые, я и такие объявления находила, даже телефона не оставляют, только адрес. Как его писать, это резюме? И как отправлять? Идти надо, конечно, в интернет-салон, адрес заводить. Хорошо бы к ноутбуку моему каким-нибудь образом интернет провести — но как это делается, я понятия не имею. Вообще не знаю, что буду делать, если с компьютером что-нибудь случится — раньше, когда нужно было поставить программы, исправить что-нибудь, Сережа просто брал его на работу и отдавал кому следует — а теперь как? Но интернет нужен.

— Да, нам нужны редакторы, приходите на собеседование. Как раз завтра, в три часа. На «Пражской», у последнего вагона из центра. Я вас там буду ждать.

Очень странно, конечно — завтра суббота, нерабочий день, и в метро… Разберемся, главное хоть куда-то пойти — до понедельника я все равно больше никого не найду.

Это был «Гербалайф»! Самый обыкновенный «Гербалайф», тот, пресловутый — я еще когда в школе училась, все в метро с этими значками ходили. «Хочешь похудеть — спроси меня как!» Провели как маленькую девочку. И меня-то еще ладно — но ведь не меня одну! Со значками теперь уже не ходят, грубо не работают — знают, что к ним так никто не придет. А ведь сколько пришло…

Я на платформе еще поразилась — сколько редакторов! Замученные, усталые, плохо одетые — хотя попадались и очень уверенные в себе дамы. Человек пятнадцать — из них двое мужчин — и они, увидев толпу теток и потолкавшись пару минут, благоразумно смылись. Мы же безропотно пошли, как на заклание, за встречавшей нас женщиной.

Провели по улице, минут пятнадцать шли, завели куда-то — не то промзона, не то НИИ бывший, через охрану, без всяких паспортов, списком, и на третий этаж, в зал — посадили. Все сидят. Сидят и потихоньку разговаривают, между собой.

— Опять «Гербалайф»!

— Да что же это такое, граждане! Куда не придешь, всюду «Гербалайф». В прошлый раз искали учителей — я думала, репетиторство или хоть путевки в пионерские лагеря распространять, бывает — пришла. И ведь на другом конце Москвы!

— А у них всюду есть!

— У меня муж ходил. Написали — «требуются бывшие военные, с опытом руководящей работы» — «Гербалайф»!

— Тише, товарищи. Это неприлично. Пришли, так другим не мешайте.

— Тише, девочки, не ссорьтесь. Радоваться надо, что это «Гербалайф» — чего сидим-то, встали да пошли, и так все ясно. Хорошо, что это не грибы и не пуговицы.

— Какие грибы?

Это уже я вступила, с ужасом. Заслушалась. Когда дошло до «грибов», я решила, что это уже за гранью моих представлений — не на наркотики же так вербуют?! А когда услышала про «пуговицы», поняла, что схожу с ума.

— А вы что, ни разу не сталкивались? Надомная работа. Там главное — деньги им заплатить — за обучение, за материалы. Пуговицы делать дома на кухне, пластмассовые, в формочки дрянь какую-то разливать. Грибы растить на подоконнике…

— Не на подоконнике, на подоконнике это рассаду, а грибы — в кладовке. Темно должно быть. Я пробовала.

— Ну и как?

— Не получилось.

— Это всегда так, иначе не бывает — деньги только берут, и все. Сплошной обман.

— Ну не скажите! У мужа моего на работе сослуживец плитку делает — тоже сначала не верил, а теперь так пошло! Хорошая плитка получается, для ванных комнат.

— А что же вы сами не делаете, если так хорошо?

— Так у него гараж. А у нас гаража нет — где делать, это же целый цех, считай — мешки, цемент, крошка, формы. Не на кухне же.

Они углубились в тонкости производства плитки, а я решила попробовать вслушаться — что там говорит эта женщина, «лидер», как ее представили. Больше всего это напоминало какую-то секту — я однажды, когда в институте училась, попала на такое сборище, то ли баптисты, то ли иеговисты… Вот, сейчас начнут вставать и по очереди рассказывать, кто чего добился. Почти что «анонимные алкоголики».

— Нам нужны амбициозные люди, желающие добиться успеха, много достичь в жизни. Наша компания предоставит вам возможность осуществить свои заветные желания…

— Амбициозные люди, скажут тоже. Какие же амбициозные люди к ним пойдут! Амбициозные — это молодые, молодые сюда не ходят, одни мы, старухи!

— Ну не скажите, вот же девочка сидит — тоже пришла.

Это они про меня. Это я девочка.

— А вы на кого пришли? На менеджера?

— На редактора. Я филолог, педвуз окончила.

— Ну и что же вы? В школу не хотите? Учили же вас специально, деньги тратили — или вы на платном?

— А на соцопросах не пробовали работать?

Это вступила женщина лет пятидесяти, одна из тех, которых я отметила с самого начала — подобранные, уверенные, сильные. Женщина-боец, женщина-таран. Она сидела на соседнем ряду с краю — но тут же пересела ко мне, поговорить. И овладела мной совершенно.

— Я сама так подрабатываю — не хотите? Там, конечно, деньги не безумные, но тут ведь, сами видите, и тех нет. Как раз на следующей неделе собеседование будет. Работа нерегулярная, но если втянуться, очень даже ничего. Конечно, мозги надо иметь — не меньше высшего. И уметь к себе располагать. Так что вы как раз подойдете. Попробуйте.

Я не выдержала и тут же «растеклась» — впервые кто-то разговаривал со мной, хотел меня, обращал на меня внимание.

Я кивала и улыбалась, и вдруг вспомнила пятый курс, окончание института, поиски работы, прогулки с Сережей по бульварам, когда я ему пыталась рассказывать что-то подобное, а он мне говорил «нет», «нет», «нет», а потом: «Выходи за меня замуж»…

Я чуть не расплакалась. А поскольку никому здесь невозможно и не следовало объяснять, почему я сейчас расплачусь, надо было срочно отсюда выбираться — срочно, немедленно.

Сдерживая слезы — тушь потечет, нет, не важно, тушь не важно, важно, чтоб не заметили, не спросили, господи, позор, объясняться, они начнут спрашивать, начнут жалеть, главное, не опускать углы, углы глаз, углы губ, вот так, вверх, вверх, еще сильнее, улыбаемся! — я стала прощаться. Якобы у меня какие-то важные дела. Якобы я тороплюсь. Господи!

И как только я встала и ринулась по проходу, и женщина, уговаривавшая меня заниматься опросами, поднялась вслед за мной, к нам тут же подскочила другая, зашипела:

— Как вам не стыдно, вы все ходите и ходите, вербовщики, где у вас совесть, чужих клиентов перебивать! Я в следующий раз милицию позову, я вас сразу вычислила!

Народ зашевелился, зашуршал.

Женщина с соцопросами что-то ответила, начиналась перепалка, в проходе уже толпились, я испугалась, что сейчас меня вернут или, еще хуже, пойдут за мной, и бросилась к выходу почти бегом.

Два этажа по лестнице, коридор, вестибюль, проходная — только бы на улицу. На улице уже можно плакать. И на улице я таки заплакала, и кто-то, мимо проходивший, схватил меня за руку: «Девушка, что с вами, почему вы плачете?» — и я вырвалась и побежала, и так прорыдала на бегу до самого метро. Отрыдала сразу за все. Нет, я не железная — это только так кажется. Это видимость одна — хватило на пару дней.

Домой я идти не хотела — но пришлось, куда же еще. И, на мое счастье, стоило только в дверь войти — телефонный звонок. Я схватила трубку, не успев даже испугаться, хотя все эти дни боялась, что позвонит Сережа. Кому мне звонить, только ему да маме. Но на сей раз это была Светка.

— Машка, это я! Машка, слышишь меня?

— Слышу, слышу…

Я так обрадовалась, что чуть было опять не заревела. Единственная подруга, кому все это можно рассказать — только ей.

— Ты вернулась?

— Нет, я из Кёльна.

— Из Кёльна? Ты же в Берлине была?

— Там все интересное уже кончилось, для меня. Работе своей я отчиталась, теперь в свободном полете.

Господи, если она в Кёльне — так, значит, она к этому своему Фрицу поехала…

— Ты в гостях, что ли? У него?

— Ну да. То есть даже вроде бы и не в гостях.

— Когда вернешься?

— Не знаю.

Это замечательно. Это очень вовремя, черт. То есть для нее-то это и в правду замечательно. То есть так далеко все зашло.

— Так далеко зашло?

— Знаешь, дальше некуда.

— А ты звонишь-то хоть откуда?

— От него и звоню. Из дома. Я тут, кажется, поживу пока. И, Машка, ты не поверишь, как я счастлива! Никогда еще мне не было так хорошо, правда.

— Слушай, как же я за тебя рада!

И ведь правда рада. Должна же быть в мире какая-то справедливость. Раньше мне было хорошо — теперь пусть хотя бы Светке. Да я конечно в любом случае была бы за нее рада, а теперь надо особенно радоваться — и не портить ей настроение, вот что. Хотя бы сейчас. Это не телефонный разговор, вот уж что-что — а это точно не телефонный.

— Я сама рада! Я просто до неприличия рада, Маш! У тебя там как, все в порядке?

— У меня все, все, ты про себя расскажи.

— Ну, ты знаешь, это долго все-таки — долго надо рассказывать. Потому что он меня прямо в аэропорту встретил — и там сразу все завертелось… Машка, я ужасно хочу тебе все рассказать, но надо с подробностями! А я конечно могу висеть на телефоне здесь сколько хочу, но все-таки предпочитаю не испытывать ничье терпение!!!

Она смеется, и тут я понимаю, что она в комнате не одна.

— Ты там с ним, что ли?

— Ага. Он по-русски не понимает, да, собственно, и понимать нечего, и я тебе правда-правда говорю, что мне безумно хорошо, безумно — я, знаешь, кажется, понимаю, наконец, что значит жить — вот, не хорошо, не «по-человечески», а просто жить! Я на седьмом небе, правда. Неделя прошла — а как будто целая жизнь!

И у меня жизнь прошла, точно. Заколдованная неделя.

— Ты прости меня, я на минуту позвонила буквально — сказать, что я тут и у меня все хорошо! Мы сейчас в кабак собираемся, он ждет. Он, конечно, будет ждать сколько надо — но, если честно, я сама хочу в кабак! Я просто боюсь стать эгоисткой и обо всем забыть — а то вынырну, а уж полгода прошло и от меня ни звука — так что я на всякий случай звоню, подстраховаться, сохранить человеческий облик!

— То есть в ближайшие полгода от тебя звонков не предвидится?

Это я так пошутила. Довольно неудачно пошутила, надо признать.

— Да нет, что ты! Машка, я чего еще звоню — я тебе хочу письмо написать. Мне же некому это все рассказать кроме тебя, пойми. Прости, я эгоистка, все счастливые — эгоисты, всегда, к тебе это не относится, а вот я эгоистка! В общем, я ужасно хочу все рассказать, но лучше все-таки письмом, иначе это часа на четыре, не меньше!

— Ну так давай, пиши! Адрес тот же.

Вместо «адрес знаешь» сказалось вдруг «адрес тот же» — это была ирония, которую Светка, конечно, уловить не могла. Тот же адрес, несмотря ни на что.

— Машка, ты что, думаешь, я тебе от руки писать буду? Я ручку уже не помню когда держала. Я тебе что сказать хочу, тетеря — заведи электронный адрес! Сколько лет уже говорю, все без толку. Консерваторша. Ну хоть сейчас, ради меня — ну заведи! Будем переписываться — кто знает, действительно, насколько я здесь застряну? Попроси Сергея, пусть он тебе модем поставит в конце концов на твой ноутбук — живешь как в каменном веке. Ну заведи!

— Хорошо, заведу.

— Господи, что это с тобой? Даже не верится, что ты согласилась. Всего-то и нужно было для этого в Германию уехать. Знала бы, давно бы уехала! Заведи только, не откладывай, и адрес мне эсэмэской пришли — я тебе тут же напишу! Когда заведешь?

— Сегодня.

Непонятно, почему я сказала «сегодня» — дело-то в общем к вечеру, никакого модема у меня нет и не будет, но — сказала.

— У тебя модем появился?

— Нет, я в интернет-салоне заведу.

— Модем поставь!

— Потом поставлю. А пока в интернет-салоне.

— Ну ты даешь! Я не помню, когда ты так была легка на подъем! Правда сейчас пойдешь?

— Правда. Сейчас пойду. Чего ради тебя не сделаешь.

Есть такой интересный эффект — нам когда-то кажется даже говорили о нем на занятиях по психологии, что-то там мелькало на эту тему — когда человек разговаривает по телефону, собеседник его не видит, но он все равно стремится к тому, чтобы его мимика соответствовала словам — улыбается, делает скорбное лицо, как будто боится, что собеседник поглядывает из телефонной трубки и в любой момент может обвинить его в неискренности. Наверное, мимика все-таки передается — может быть, она отправляет дополнительные импульсы в мозг или как там это называется, и все это влияет на интонацию…

В общем, хочешь врать по телефону — ври вдохновенно, не халтурь. И, чтобы Светка не дай бог не уловила в моем голосе эту самую пресловутую «ноту отчаяния», потому что отчаяние в тот момент переполняло меня, как не переполняло ни в один из дней, прошедших с пресловутого понедельника, чтобы она этого не заметила, я попыталась улыбнуться — буквально раздвигая губы пальцами.

— Чего ради тебя не сделаешь. Сейчас и поеду. Возьми свой мобильный, пришлю эсэмэску.

— Пароль только не забудь, растяпа! А то все прахом пойдет.

— Не забуду пароль, иди спокойно развлекайся в свой кабак. А потом пиши — я завтра прочитаю. Ну или послезавтра, когда напишешь.

— Потрясающе, какая ты стала мобильная!

Кабак — это Светкино слово. Она так говорит, и за ней я тоже повторяю — хотя сама, домашняя девочка, никогда по собственной инициативе так не скажу. Значит там, на другом конце света, она сейчас пойдет в кабак с этим мужиком, «средним бизнесменом» — а я поеду в интернет-салон. Я уже пообещала. И это лучше, чем сидеть дома. Можно сказать, что я тоже пойду в кабак. Новая жизнь начинается.

ИНТЕРНЕТ-КАФЕ

Я даже раздеваться не стала — развернулась и пошла. По дороге к метро решила, что в Камергерский или в какое-то подобное место, туда, где свет, сталь, пластик и дорогой кофе, я не поеду. А поеду я туда, где уже была однажды — в компьютерный клуб рядом с Третьяковкой. Это во всех отношениях проще. А потом — потом, на последние деньги, может быть, тоже куда-нибудь в кабак. Там посмотрим.

Народу было много — субботний вечер, школы завтра не будет, все отдыхают. Что ж я, дура, все со школьниками — мне теперь взрослых мужчин надо искать. Ладно, сейчас все сделаем — и пойдем отсюда. Плюс тут один — курить запрещено, дети все-таки. Ни одного взрослого! В углу, правда, сидят какие-то малосимпатичные юноши кучкой — но они, к счастью, заняты своим делом, в экран смотрят — и хорошо, иначе могло бы стать страшно. А мне надо искать мальчика за стойкой, потому что за стойкой сейчас нет никого.

И вот я иду куда-то в глубину — там, за стойкой, дверь, за дверью коридорчик, за коридорчиком — маленькая комната с желтыми грязными стенами. Там ободранный коричневый стол, списанные школьные стулья с тяжелыми железными ножками, постер на стене — кто-то отвратительный, в черной коже, с заклепками и огромными зубами — и чайник кипит. Тут все старое и даже чайник старый — «советский электрический». Тут я нахожу своего мальчика — мальчика за стойкой. «Мальчик» что-то читает, не обращая внимания на надрывающийся чайник, на столе перед ним кружка с кофе, банка из-под йогурта с окурками и круглая коробочка с треугольными плавлеными сырками. Сидит он спиной ко мне, и лица его я не вижу.

— Простите, я хотела бы купить полчаса интернета.

Он отрывается от книги, поворачивается, смотрит сквозь меня, встает, выключает чайник, выливает старый кофе в раковину за дверью, которую я раньше не заметила, берет с полки банку, насыпает кофе, кладет сахар, наливает кипяток и с книжкой в одной руке и с кружкой в другой молча идет в зал. Я иду за ним. Он останавливается на пороге, долго что-то изучает, потом ставит кружку оборачивается ко мне.

— Свободных машин нет.

Я тупо смотрю на несколько пустых мест.

— А как же вот эти?

— А эти не работают. Ничем не могу помочь.

— А скоро будут свободные места? Может быть, кто-то сейчас заканчивает?

— Нет, тут у нас все надолго. В интернете сейчас никого, все играют — это до конца рабочего дня.

— А во сколько вы заканчиваете?

— В десять.

А сейчас восемь.

— Скажите, а у вас рядом тут есть еще где-нибудь интернет-салон?

— Вроде нет. На Ордынке был, но там сейчас ремонт.

— А больше нигде?

— На «Новокузнецкой» есть. Ну и в центре. В Камергерском есть, на «Охотном ряду».

При упоминании о Камергерском у меня, что называется, сводит скулы. Не хочу я туда. Я собралась с духом, чтобы сюда прийти — и нырять в иную воду сил нет, для этого пришлось бы собираться с духом заново. Нет, если я сейчас уйду — никакого интернета, никакого ящика, никакого письма, по крайней мере сегодня. Если я сейчас уйду, то я должна буду искать тот самый кабак, о котором я думала по дороге. А до кабака я пока не дозрела. И, как недавно в церкви, я вдруг без особой надежды на успех иду на приступ.

— Простите, мне очень нужно почту… Я в этом не разбираюсь, к сожалению, и не знаю, где эти салоны — вот ваш знаю, так получилось. Поздно уже, я боюсь, что ничего не найду, а пока буду искать, там закроются тоже все. Может, все-таки найдется машина? Я подожду.

— Нет, девушка. Я же не могу людей сгонять — они уже заплатили.

— А на вашем нельзя?

— Так на своем я сам сижу, он не для клиентов!

— Но вы же сейчас читаете…

Это такая наглость — я никогда бы в жизни не подумала, что способна на такую чудовищную наглость.

— Вы серьезно?

— Очень серьезно. Тем более что мне все равно придется у вас помощи попросить. Понимаете, мне срочно нужно завести почту. А я не знаю, как это делается. У меня вся надежда на вас, правда.

— Ясно. И на каком сайте вы хотите почту?

— Я не знаю.

— Есть «yandex», есть «rambler», есть «mail.ru».

— А на каком лучше?

— На «mail» лучше не надо, его слишком часто глючит, и спама много.

— Глючит?

— Ну, ошибки он выдает.

— Тогда как вы сказали?..

— Давайте на «ramblere» вам заведу.

Он садится за стол и начинает щелкать мышкой.

— Вот вам «rambler», заводите. Справитесь?

— Нет. Боюсь, что нет.

А ведь ты хотела стать самостоятельной! Хотела? Ну так какого же черта ты сейчас опять просишься «на ручки», требуешь помощи от совершенно незнакомого человека? Он не обязан тебе помогать, никто не обязан. Давай сама.

— Ник говорите.

И ник я, разумеется, заранее не придумала. Оставила на потом. Если на фамилию — непонятно на какую, я же собралась разводиться. Имя, которое я не люблю. Кошка собака, цветок. Гиппопотам! Нет, слишком длинно, надо короче. Кошка, кошка, гуляет сама по себе, «Королевская аналостанка»… Нет, «аналостанка» тоже длинно. Что мы там собирались смотреть в последний раз? Одри Тоту? «Женщина для мужчины — если бы не выпендривалась». Пусть будет Одри Тоту, длинно.

— Одри Тоту, «audreyetautou», одним словом.

— Набирайте тогда сами, я не знаю, как это пишется. И потом это наверняка уже занято.

— Тогда пусть будет просто «odri», как по-русски, только латинскими буквами.

— Так?

— Так.

— Пароль вводите. Нет, садитесь, вводите пароль, мне ваш пароль не нужен.

— А что такое секретный вопрос?

— Вводите любой вопрос, «как зовут мою собаку», вводите ответ — это на случаи, если вы пароль забудете.

У меня нет собаки, нет пароля, нет секретного вопроса. Но я уже пишу быстро, потому что мне неловко, он стоит рядом, и ему явно все это не нравится. Как сказала бы моя мама — «ты перешла всякие границы». Пароль — «yurij», так звали папу, секретный вопрос — черт, черт, секретный вопрос!

— Ну, ваш любимый цвет, цвет глаз, девичья фамилия бабушки, любимая страна, что-нибудь!

Я пишу «любимая страна — Франция», хотя это не моя любимая страна. Надеюсь, пароль я не забуду.

— Ну, теперь дальше, там просто.

— Нет, можно дальше вы? Я это буду еще час делать.

Просто у меня все уже плывет перед глазами от напряжения. Он нагнулся и пишет стоя, я продолжаю сидеть.

— Электронный адрес для связи? Есть другой адрес?

— Нет.

— Имя, фамилия.

— А что, надо? Я думала, там только ник.

— Можно любое имя, главное, чтобы было. Хоть мужское.

— Марианна…

— Мари… что? Марина?

— Марина.

— И фамилию — ну, пусть вы у нас будете Иванова, если не хотите свою фамилию писать. Иванова, устраивает?

— Устраивает. — Пол женский, возраст — семнадцать лет, в интернете первый раз, образование высшее, пишем…

— Высшее.

— Сфера деятельности — пусть будут финансы, социальный статус…

— Домохозяйка.

— Домохозяйка в сфере финансов, ясно. Все, девушка, я все заполнил, это абсолютно никому не нужно, все эти данные, их все пишут с потолка. Будете Марина Иванова, не понравится — переправите потом на Анджелину Джоли. Так, занят уже этот ник. Будете менять? Ладно, если не хотите менять, можно, например, поставить внизу две черточки, вот так — «_odri_». Пойдет?

— Пойдет.

— Нет, теперь пароль заново надо вводить…

Проходит еще две минуты. Он стучит по клавишам и щелкает мышью, я сижу, скрючившись, где-то под его локтем. Я сижу слишком близко. Я давно не была так близко от незнакомого мужчины. Я чувствую его запах. Это чужой, незнакомый запах, запах чужого пота, сигарет, запах этого подвала. Сперва это неприятно, но проходит совсем немного времени, и ты понимаешь, что уже привыкла — еще немного, и ты перестанешь обращать внимание на этот запах. Ты уже сжилась и претерпелась.

— Вот ваш ящик, пишите письмо.

— Спасибо, писать мне не нужно, мне только адрес.

— И все? Вам не нужен интернет?

— Не нужен. То есть пока не нужен. Сколько я вам должна?

— Нисколько. Адрес запишите себе, и пароль, а то потом не вспомните.

— Спасибо.

Я записываю адрес в телефонную книжку и неловко вылезаю из-под его руки — достаю мобильный телефон и, подглядывая в бумажку, пишу эсэмэску Светке.

— Вам получать сейчас, что ли, надо будет?

— Да, может быть. Спасибо вам огромное.

— Не за что. Если хотите — подождите, пока дойдет, потом проверите.

Я медлю с ответом — медлю, потому что стесняюсь сказать «да». Я уже поняла, что хочу сказать «да» и остаться.

— Кофе хотите?

— Да.

Ну вот, я сказала свое сакраментальное «да». Назад пути нет.

— Пойдемте.

Мы опять идем по коридору, заходим в комнату, я сажусь, он включает чайник, садится и начинает раскачиваться на стуле.

— Кофе растворимый, мне все равно, но вас на всякий случай предупреждаю.

— Спасибо.

— Со «спасибо» все ясно. Случилось у вас что-то?

— Почему вы так думаете?

— Да уж больно вы трепещете. Я сперва решил, что на сайт знакомств письмо отправляете. Так?

— Нет. А что, неужели на это похоже?

— Похоже. Вы похожи на женщину, которая изменяет мужу. Впрочем, это меня не касается, это ваши дела.

— У меня подруга уехала в командировку и там задержалась. Я волнуюсь за нее. Она обещала написать, что там произошло. То есть ничего серьезного… но просто надо узнать, что и как, и когда она собирается возвращаться.

Это все почти правда.

— Ясно. А вы что, никогда интернетом не пользовались в жизни? Как это вы умудрились?

— Да нет, было пару раз. У вас как раз в клубе — я его как-то случайно нашла, и теперь сюда пришла, благо хоть дорогу знаю.

— Хорошо живете, если вам интернет не нужен.

— Уже нужен, как видите. Кстати, вы не знаете, интернет — его можно подключить к ноутбуку?

— Все можно. Модем нужен — и пожалуйста. У вас дома евророзетка, телефонная?

— Не знаю.

— Ну, там уже не розетка, там сбоку втыкаются такие плоские наконечники.

— Кажется, да.

— Тогда все просто — покупаете модем, в любую мастерскую — вам его подключат, а дома вы в розетку сами воткнете. Или без мастерской — муж небось сам подключить сможет.

— Я не замужем.

Он смотрит куда-то в сторону, но в складках у губ, вот там, внизу — там появляется какая-то неуловимая презрительная ирония. Он меня презирает. Он думает, что я лгу.

— То есть я уже не замужем. Я разведена.

— Ясно.

Третий раз он произносит это свое «ясно» и, кажется, больше вопросов не будет. Его это не интересует. Он идет наливать кофе, и я вижу, вижу по этой спине — может быть, я преувеличиваю насчет спины, но я уверена — что и правда не интересует. Да кто я такая, в конце концов, чтобы его это интересовало? И он не слишком похож на бабушек на лавочке, готовых обсуждать чужую личную жизнь.

Кстати, у нашего подъезда тоже есть такие бабушки — повезло в кавычках, сейчас ведь они не так уж часто уже встречаются. И мне еще придется выдержать это подъездное обсуждение. Пока они думают, что Сережа уехал в командировку. Меня уже спросили об этом вчера — я промолчала, притворилась, что тороплюсь. Интересно другое — меня сейчас гораздо больше волнует, что думает обо мне этот незнакомый человек, чем тот факт, что я впервые сказала, что я в разводе, признала это, прежде всего для себя — вот что интересно.

— Вот сахар. Вы действительно Марина?

— Действительно.

Это опять почти правда, я почти не лгу. Если всю жизнь я была Машей, будучи по паспорту Марианной — то почему бы мне сейчас не быть и Мариной, ведь это почти одно и то же, почти. Марина — значит «морская». Мария — «госпожа», а по другим сведениям — «горькая». Госпожой я уже побыла. Горько мне было. Я все взяла от этого имени. Попробуем теперь по-другому.

И мы пробуем. Два часа мы говорим обо всем. О чем угодно. О кино, о музыке, о литературе, о компьютерах, о политике. Я знаю, на что это было похоже. В фильме «Вне поля зрения» Джордж Клуни и Дженифер Лопез вот так же разговаривают, лежа в темноте, в багажнике, со связанными руками — о кино. Обсуждают старые фильмы, которые оказались общими — хотя пять минут назад они не подозревали о существовании друг друга. Я ни разу, за все годы жизни с Сережей так долго не говорила обо всем. И уже не важно, в чем мы совпали, а в чем нет. Последнее, что мы обсуждаем — фильм «Вам и не снилось» и пломбир в вафельном стаканчике — тот, прежний. Он оказался на три года младше меня.

На часах уже десять — он выходит в зал и довольно долго разгоняет последних игроков. Я проверяю телефон — Светка прислала мне эсэмэску, говорит, что пьяна и напишет мне завтра. Надо думать, что делать сейчас.

— Ну что, почту проверять будешь?

— Нет, она завтра напишет. Завтра вы работаете?

— Работаю. Давай, может, на «ты»?

— Давай. А как тебя зовут?

— Иван.

— Ваня?

— Нет, просто Иван. Я так привык.

— Хорошо, раз привык… Ну, я тогда завтра приду, к вечеру, наверное. У вас по двенадцать часов смена?

— Двое через двое. Я сегодня здесь ночую.

— Где здесь?

— Прямо тут, на полу. Спальник есть, мы им все пользуемся, если переночевать надо.

— Ты живешь далеко?

— Нет, близко как раз. У меня там комната в коммуналке — но я ее сегодня другу на ночь отдал.

— В смысле — отдал?

— В смысле он с девушкой. Им приткнуться негде. А я все равно работаю. Эти ушли — теперь можно ночь спокойно работать, а утром покемарить, пока никого нет.

— А что ты будешь делать?

— Книжку перевожу про траву — денег хочу, чтоб летом можно было дернуть куда-нибудь.

— Про какую траву?

— Наркотики. Легальная книжка, общедоступная — вроде издатель на нее нашелся. Друзья перевод подкинули. А ты вообще чем занимаешься, домохозяйка?

— Я ничем не занималась. А сейчас как раз работу ищу. Мне бы редактором. Или хотя бы корректором.

— Это гроши. И надо отсиживать.

— Пусть отсиживать. Я не против.

— А я против. Всю жизнь делаю так, чтобы нигде не отсиживать.

— А здесь?

— Здесь не жалко. Времени много, делать тут ничего не надо, в галстуке ходить не надо, начальства нет. Это наш клуб.

— Ты что, владелец?

— Не владелец, но почти. У меня его друзья когда-то открыли. Денег, правда, считай что нет — но зато все свои и до дому два шага. Инета сколько влезет, оборудование хорошее. Надоело — в любой момент можешь свалить, только предупреди, хоть за день — нагуляешься, потом вернешься. Я эту работу на черный день держу — когда нет другой и когда не гуляю.

— А как ты гуляешь?

— Еду куда-нибудь стопом. В том году всю Европу простопил.

— Европу?!

— Покупаешь «шенген» и дуешь. Денег много не надо.

— А почему ты в коммуналке живешь?

— Потому что есть коммуналка. Мне хватает.

— А деньги?

— Что деньги?

— Ну, деньги тебя же интересуют?

— Деньги сами по себе не нужны. Я вообще без денег могу жить. И живу, собственно. Деньги нужны на что-то — на проект, замутить что-нибудь. Ну, тогда надо искать тех, у кого есть деньги — и брать.

— Как — брать?

— Ну не грабить, конечно — зачем грабить? Язык подвешен, мозги есть — значит, те, у кого их меньше, дадут тебе денег. У нас пока еще мало дают — вернее, дают, но не те, кто дает на Западе. Приятель один у меня денег получил на поездку за ржавыми тазами — ездил, собирал, устроил выставку — деньги немцы дали. Но и у нас тоже можно найти, искать только надо.

— И ты ищешь?

— Искал и находил. Но лень обычно. Вот сейчас покантуюсь тут — потом что-нибудь выдумаю, когда надоест. Ты куда?

— Пойду.

— Тебя что, дома ждут?

— Нет. Меня никто не ждет.

— Так зачем идти? Оставайся.

— Тебе же работать надо.

— Работа не волк. И ты мне не мешаешь. Оставайся, можешь спать в спальнике, я все равно за компом буду. Ты же не хочешь уходить, я вижу.

— Не хочу.

— Ну и не уходи. Тебя же не гонит никто. Есть хочешь?

Это уже был совершеннейший бред. Но ведь раз в жизни — раз в жизни можно и бред.

— Если есть хочешь, надо сходить за жратвой. Можно в магазин, можно в «Мак». Ты что пьешь?

— Все пью.

— Ну, можем взять что-нибудь, если хочешь.

— А ты хочешь?

— Мне все равно. Бывает завод — хочу напиться, хочу накуриться… А сейчас можно по всякому.

— Тогда пойдем в магазин.

— Пойдем.

Он надевает куртку, я поднимаюсь — в дверях мы сталкиваемся, он берет меня за голову, поворачивает к себе и целует — сильно и быстро. Потом мы отрываемся друг от друга и идем рядом — совсем немного, до конца коридора. Там мы оседаем на пол и начинается неизбежный обряд расстегивания крючков и пуговиц. Мы почти не целуемся, мы часто дышим, мы торопимся добраться до тела. Добравшись, мы сталкиваемся — каждый сантиметр нашей поверхности стремится соединиться с другим сантиметром.

Мы складываемся с костяным стуком, как две доски — каждый раз, когда освобождается грудь, рука, нога. Складываемся — и вновь отталкиваемся. И вот, когда мы уже полураздеты, когда пальто, куртка, сапоги, брюки, ботинки, все это уже валяется рядом, и в спину мне впивается какой-то предмет, лежащий на полу — мы начинаем движение друг к другу. Это движение длится вечно, действительно вечно, все так, как пишут, как рассказывают — времени нет. Времени не существует, пространства не существует — но когда все заканчивается, осознаешь, что все было очень быстро, что мы лежим на полу в коридоре и что-то по-прежнему впивается в спину. Я дергаю плечом — к стене откатывается шариковая ручка. Сергей был прав. На полу — лучше. Лучше всего.

— Вставай.

Он помогает мне встать, я собираю с пола остатки своих вещей, стараясь не встречаться с ним взглядом, пытаюсь одеться. Он снова тем же движением перехватывает меня, запускает руку в волосы, запрокидывает мне голову и целует. Но целует уже как-то по-другому — не так жестко, не резко.

— Пойдем за едой.

— Пойдем. Я только умоюсь.

Я умываюсь над той самой раковиной, за дверью — и мы идем в «Макдоналдс».

«Макдоналдс» уже закрыт — полночь наступила, карета превратилась в тыкву — сбоку только окошечко, куда по идее надо подъезжать на автомобиле и куда по ночам стоит очередь. Очередь — классическая ночная, она выглядит как постоянная величина как будто ее специально подбирали.

Пьяный мужик, три задержавшихся на работе офис-менеджера, бомжиха на высоких каблуках, тщательно раскладывающая на бортике перед кассой свои деньги и что-то оживленно кассиру рассказывающая, две бритые девочки в длинных пальто, смеющиеся и пьющие из горла из маленькой стальной фляжки, парень, берущий восемь чизбургеров и три картошки и уходящий со всем этим к обочине, туда, где стоят два черных автомобиля и женщины стайкой — это проститутки, когда мы шли через улицу, они выстраивались в ряд и подъехавшая машина освещала их фарами — выбор товара.

Ночная жизнь, которую я никогда не видела. Прямо перед нами — двое парней, коротко стриженных и в черных кожаных куртках — один чуть постарше и выглядит, несмотря на молодость, уже мужиком, другой совсем мальчик. Они разговаривают.

— У моей подруги тут задержка была. Двенадцать дней.

— У твоей именно? Постоянной?

— Ага, у моей. Я так пересрал! Главное, он был, в кармане. Лень идти за ним было. Хотя про армию тогда забыть можно было бы, конечно.

Младший дергается и нервничает, он торопится рассказать, для него это главное событие, ему наплевать, что его могут слышать, наплевать на очередь — старший кивает, поддакивает и ждет, когда будет еда.

— Так пересрал. Аборт, все дела. Как ей сказать — я как представил, что надо будет сказать — иди… Хорошо, выяснилось. Не знал вообще, как говорить с ней.

— Ребенок — это хорошо.

— Да я понимаю — но рано, понимаешь, рано! Если бы года через три… Слишком рано.

На вид ему лет восемнадцать. Старший говорит:

— Главное, не пугайся. Ты, когда это случится, совершенно иначе будешь смотреть. Ты тогда…

Младший снова начинает про армию. Если бы был ребенок, можно было бы «откосить». Проходит еще две минуты — и я понимаю, что он жалеет об этом ребенке.

Ну не могу же я так прямо пойти к ней и сказать: «Давай! Я в армию не хочу идти!»

Они расплачиваются и уходят — окончание этого разговора навсегда остается мне не известным. Наша очередь. Он берет четыре чизбургера, две картошки, какие-то пирожки.

— Молочный коктейль будешь? Я люблю.

— Буду.

— И два больших коктейля.

Потом, прижимая к груди пакеты, мы идем за угол в магазин, на ходу присосавшись к пластиковым трубочкам. «Вкусно?» — «Вкусно». — «Я же говорил. Вещь». Мы покупаем водку и банку оливок — и, взявшись за руки, идем обратно. Мне кажется, что я уже пьяна, потому что спокойно отдаю ему свою руку, как посторонний предмет — и так и иду.

У входа в подворотню мы останавливаемся.

— Давай подышим. И так весь день там просидел. Водку будешь?

Я первый раз пью прямо из бутылки. В институте мы все-таки всегда покупали стаканы… Девчонки. Ничего у меня не было, в этом институте, все я пропустила.

Он жует картошку и достает сигарету.

— Мне тоже дай.

Мы курим. От угла видна Третьяковка и дальше, в инее, брусчатка переулка — и за ним мостик в парк Репина. Там сейчас, наверное, как тогда, четыре дня назад, бутылки, вмерзшие в лед.

— Пойдем к реке.

— Романтика… Холодно.

— Ну так пройдемся, по улице — и обратно.

Мы доходим до мостика, поднимаемся, пьем еще, наверху. Прямо перед нами темное пятно «Дома на набережной». Угол ярко освещен — там кинотеатр «Ударник», ресторан и казино. Дальше, влево, угадывается церетелиевский Петр — а справа должен быть Храм Христа Спасителя, но его не видно. Где-то за нами, вдалеке, Кремль. Мы идем назад.

В подвале темно и тепло. Через зал пробираешься ощупью — до коридора, где он оставил гореть свет. Он ставит пакеты на стол, я снимаю пальто и начинаю мыть посуду — самое женское занятие, лучшее занятие, зря на него все грешат. Мою две чашки, пепельницу, протираю стол, перемываю какие-то стопки, найденные в шкафу. Он достает спальник, раскатывает и кладет его прямо на полу, так что места практически не остается. Здесь жарко и я делаю то, на что не решалась раньше — сразу снимаю свитер и остаюсь в одной майке. Он тоже сдирает с себя почти все, остается в майке и в трусах, запихивает их в шкаф, другой рукой разливая водку.

— А я жрать хочу, оказывается. Давай, за тебя.

Мы пьем и быстро едим, опять пьем, я давлюсь чизбургером — никогда бы не подумала, что буду есть еду из «Макдоналдса», но это даже вкусно в каком-то смысле. Потом курим и пьем чай — все это быстро, почти без разговоров. Потом он ложится — я медлю несколько секунд и ложусь рядом с ним. Мы лежим и глядим в потолок — просто. Потолок серый, бетонный — это, наверное, было бомбоубежище. Потом начинается медленное движение — и мы долго, спокойно, очень медленно занимаемся любовью.

В русском языке нет слов для обозначения этого процесса, кроме медицинских и матерных, нам объясняли на третьем курсе. Остается только переводить. Making love. Потом он встает и гасит свет.

— Ты же хотел работать.

— А сейчас не хочу.

Он обнимает меня и засыпает — и я засыпаю, почти сразу же — в духоте, в тишине, в окружении новых запахов — подвала и чужого тела. Засыпаю, обнимая его.

СНИМАЯ ЗАПРЕТЫ

Просыпаюсь я в темноте. Рядом никого нет. Нащупываю рукой ножку стола, стул, угол железного шкафа. Вспоминаю.

Долго лежала — пока не вспомнила все, от начала до конца, «по кадрам», не вспомнила все слова. Теперь это уже мое, это со мной останется — а дальше будь что будет. Встаю и ищу выключатель — был где-то у двери. При свете все кажется еще более грязным, страшным, обшарпанным, мусор на полу — но ничего, переживем. Надо научиться переживать все.

Одевшись, причесываюсь кое-как, протираю глаза — зеркало есть в пудренице, но лучше в него сейчас не смотреть. Или все-таки посмотреть?

Посмотрела. Вроде ничего страшного. Ничего особенно не изменилось, никакой «печати порока». Ну, конечно, «пьяная помятая пионервожатая», как орали в детстве — но что поделаешь. Времени — девять. Надеваю на всякий случай сразу пальто, беру сумку и вы хожу.

В зале темно, никого нет, Иван сидит за компьютером спиной ко мне.

— Привет.

— Привет.

— Работаешь?

— Ага. Поставь чайник. Там печенье где-то валяется.

Я возвращаюсь и начинаю убираться. Ставлю чайник, сворачиваю спальник, мою посуду, даже нахожу за шкафом веник и подметаю пол. Навела порядок и позвала пить чай.

Чай мы пьем опять же молча. Но это не тяготит. Потом — я же вижу, что у него голова другим занята. Да и что сказать? Слова никак не подбираются. В результате он начинает первым:

— Слушай, мне сейчас пахать надо — у меня сроки, все горит. Приходи вечером, почту проверишь — напишет небось тебе твоя подруга. У тебя ноутбук какой?

— Panasonic.

— А какой именно Panasonic, помнишь?

— Нет.

— Панасоники вообще дерьмо, а это еще, скорее всего, старое дерьмо. Ладно, придумаем — я Лешке позвоню, у него много железа разного — подберем тебе модем.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

— А Лешка — это кто?

— Друг мой. Владелец этого бардака.

— Ладно, я пойду — не буду тебе мешать.

— Вечером приходи. Часам к девяти. Тебе действительно работа нужна?

— Очень нужна.

— Денег нет?

— Ну… В общем, почти не осталось

— Ясно. Я сегодня с девчонкой из издательства встречаюсь — спрошу, чего как. Резюме у тебя есть?

— Нет. Я никогда нигде не работала.

— Ясно. Что-нибудь придумаем. Напиши резюме, чтоб было.

— Так нечего писать.

— Напиши: «родился, учился, окончил, могу, умею» и прочее. Этого хватит на первый раз.

Мы поднимаемся наверх, он отпирает мне дверь — там, на улице, «мороз и солнце». Холодный в этом году февраль.

— Ты классная. Приходи вечером.

Дома я моюсь. Долго и с наслаждением. С радостью. Я не испытываю абсолютно никакого чувства вины. С какой стати? Перед кем? Мне хорошо.

Воскресенье сегодня. Сколько не убиралась, весь мой график полетел к черту! Надо убраться, привести себя в порядок, сходить в магазин, что-нибудь приготовить… Стоп. Ты что, домой его, что ли, собираешься приглашать? Это слишком. Не потому, что нельзя пригласить «первого встречного», нет — просто нельзя его сейчас приглашать. Ему это не нужно, ему здесь будет не интересно, будет только хуже. Смотри-ка — ты его уже пытаешься удержать.

В результате я нахожу компромиссное решение — убраться, но никуда не ходить и ничего особенного не готовить. Убираюсь я на скорую руку, готовлю тоже на скорую руку, ем и сажусь за компьютер. Мне надо писать резюме и письмо Светке.

С муками я все-таки сочинила это «резюме», часа полтора ушло, и перешла к письму. Сто лет писем не писала. Никому. Собственно, кому мне было писать?

Написала коротко:

«Светка, привет!

Рада за тебя, но волнуюсь — что дальше будет. Надеюсь, ты ни во что не вляпалась — в общем, надеюсь, он тебя не обманывает. Желаю тебе счастья и удачи. Только вот — ты действительно надолго собираешься там остаться? Насовсем? Только будь осторожна все-таки, это чужая страна, хотя и Европа. Жду письма и подробного рассказа. Эгоизм с моей стороны, но, надеюсь, что ты все-таки вернешься.

У меня все хорошо. Хотя есть некоторые изменения. Я разошлась с Сережей. Это окончательно и “обжалованию не подлежит”. Он оставил мне квартиру, так что сейчас я потихоньку ищу работу в каком-нибудь издательстве.

Пока все. Пиши. Почту проверяю в интернет-салоне.

Целую. М».

Теперь надо сделать глубокий вдох, одеться, причесаться, накраситься. Не слишком сильно, вряд ли такие, как он, любят разодетых, ярко накрашенных, «глянцевых» девушек — мне повезло, что я не привыкла злоупотреблять боевой раскраской. Опять ты за свое? Удержать хочешь, да? Да нет просто не хочу отпугивать — и выходить в ночь. Тексты на дискету, компьютер убрать — покурить, что ли, для храбрости?

Многие думают, что Козероги бесстрастны. Холодные, рациональные «зимние», «земные» знаки. Это не так. Козерог — очень страстный знак. Только страстность эта скрытая, действительно рациональная, со склонностью все упорядочить. Моральные запреты давят на Козерогов — вот беда. Моральные запреты — это то, что нам навязывает общество, это то, что идет не от нас, идет извне, это — чужое, не наше, но большую часть жизни, а иногда даже всю жизнь, мы вынуждены им подчиняться.

Мне объясняли когда-то, что главное для Козерогов — освободиться от навязанных моральных запретов, разбудить чувства, выпустить на волю свою страстность — тогда Козерог будет по-настоящему счастлив. Нравственность — внутри нас, мораль — вне. Можно быть человеком глубоко нравственным, отвергая мораль. Можно — просто страшно. А со страхом надо бороться. Не обязательно отвергать мораль во что бы то ни стало — совсем нет. Надо просто жить и делать так, как считаешь нужным, как хочешь на самом деле, жить для себя, а не для других.

Я думаю сейчас — что скажут люди, если узнают? Что они подумают — мама, однокурсники, соседи, женщина, с которой я вчера разговаривала про соцопросы, врач из медицинского центра? Вот Светка — это особая статья, Светке все можно объяснить, я уверена. Но остальные подумают — это она от безысходности, от отчаяния, бедная девочка, у нее такое несчастье, ей надо расслабиться развеяться. Даже если не осудят — скажут: «простительно», «понятно», «чего еще ждать от женщины в такой ситуации», «утешения искала», «дай бог ей мужа теперь хорошего, надежного, не такую скотину, как ее бывший — а это так, это пройдет, интрижка, с кем не бывает».

Теперь я опять должна искать хорошего мужа. А это же не муж, это так, «для здоровья», какой из него муж? Действительно, какой? Никакой. Не муж. Не муж, нет. Скажут: «Какая пошлость, в клубе на загаженном полу». Как подумаешь, что скажут — хочется пойти и еще раз помыться, только не от загаженного пола отмываться, не от мужчины, нет — от всей этой пошлой риторики, которая так проста, так понятна, так доступна, которая разменивает «мильоны — на рубли».

Я знаю это так хорошо, потому что выросла в этом, потому что жила в этом, потому что и сама способна была с легкостью так рассуждать, если надо. Мне было удобно так рассуждать, в моем маленьком уютном буржуазном глянцевом мире, в моем кукольном доме. Ведь я осуждала Светку — да, сейчас признаюсь, осуждала, и не раз — про себя, и не резко, не жестоко, не окончательно — тихо так, подло, про себя, слегка: ну как же, я замужняя дама, у меня один муж, я ему никогда не изменяла, он у меня первый — а Светка столько мужиков поменяла, столько мужей бросила, у нее вечно «романы». Вот и у меня роман. Боже, какая пошлость! Пусть с компьютерщиком — но все равно, не на светском приеме познакомились.

На светском — можно. Если есть рекомендации от друзей и знакомых, счет в банке, положение в обществе — тогда можно, тогда это общественно одобряемый роман. Если нет — нельзя, только «для здоровья, от отчаяния»? Да плевать я хотела на их «здоровье» и на их «отчаяние»!

Я так хотела, я отдалась чувству впервые в жизни, я позволила себе делать, что хочу, я просто наконец себя отпустила, вырвалась. Я бы не пошла с первым встречным. Он — не первый встречный. Он мне понравился, очень понравился, он был мне близок по духу, был интересен — и я осталась. Я влюбилась, вот что. Остается только одно, одно непреодоленное — перестать вот думать, например, о том, о чем я сейчас думаю. Стать совершенно свободной, внутренне.

И еще одно, к сожалению. Это тоже мое, тоже от Козерога. Чувство безопасности и защищенности. Вот чего хочет Козерог. Всегда, всегда, всегда… И я ищу. Уже ищу. Уже хочу. Уже рада, что мне обещали модем, что мне обещали помочь с работой, уже думаю о нем, надеюсь на… Вот, если я смогу преодолеть в себе это, если смогу — если смогу преодолеть в себе этого проклятого Козерога, эту жажду стабильности и упорядоченности, стабильности, утраченной неделю назад, упорядоченности, разрушенной сегодня ночью… Если смогу. Не знаю, смогу ли. Я подумаю об этом потом.

В девять я была у двери. Конечно, я была у двери, куда же я денусь. Вошла, спустилась нашла его за компьютером. Поздоровалась, «привет-привет», сразу, чтобы не задерживаться, чтобы не было неловких ситуаций, попросила машину и пошла проверять почту. Нашла письмо от Светки и, не читая, отправила ей свое. Потом углубилась в перипетии берлинско-кёльнской эпопеи — самое оно мне сейчас, не думать о своем.

Светка описывала фантастические, а теперь для меня уже не слишком фантастические, приключения. Теперь, пожалуй, я смотрю на них иначе — неделю назад это казалось бы мне бог весть какой экзотикой.

Захлебываясь, она описывала мне все в подробностях. Сперва начала по порядку — как она приехала и как он сразу ее встретил, в аэропорту, и как повез в отель, на регистрацию в фестивальный пресс-центр, потом еще куда-то, где ей надо было быть и сразу с кем-то встречаться и переговариваться, как безропотно возил весь день, а потом велел мыться, переодеваться и повез в ресторан. А потом сразу перескочила на него — и принялась описывать. Какой он, какие у него волосы, глаза, голос, как он ведет машину, как он сказал ей то-то и то-то, как он во всем разобрался, как он ее уже успел от кого-то защитить — и она почувствовала себя защищенной! Как он подал ей где-то руку и как они танцевали на третий день в какой-то пивной, куда она его затащила, и, хотя никто не танцевал, но она очень хотела и он не стал выпендриваться и делать страшные глаза, как поступил бы на его месте любой немец, любой средний европеец, не стал говорить, что это «не принято» и «неприлично»…

В общем, судя по всему, он был просто идеал советской/российской женщины этот Фриц — он «соответствовал канону» и одновременно «нарушал запреты». Герой из сказки.

Потом вдруг без всякой связи, растеряв где-то по дороге четыре фестивальных дня, которые по идее должны были быть наполнены фильмами и работой, действие переместилось в Кёльн. И приняло, надо сказать, неожиданный оборот — он познакомил ее с мамой. Большего ведь ни одна женщина ожидать от мужчины не может, ведь так? Причем опять же не пафосно познакомил, не казенно, насколько я поняла из сбивчивых Светкиных восторженных речей, а как-то очень по-человечески, по-домашнему.

Вот сколько ни говори, что «они» — такие же как «мы», а каждый раз удивляешься, если они поступают по-человечески, все время ждешь какой-нибудь пакости — или это мне по инерции так кажется, Светка там, судя по всему, сошла с ума от счастья и уже никаких подвохов и «подстав» не ждет. У нее лозунг дня: «Все отлично! Все просто замечательно! Все будет хорошо! И слушать ничего не хочу, даже если кто-нибудь посмеет лезть со своими советами и предостережениями! В конце концов, я столько натерпелась — и теперь мне просто обязано повезти!» — с последним, впрочем, я совершенно согласна — должно.

Так вот он просто сказал ей, что по пятницам всегда заезжает к маме, и они вместе заехали, и он сказал, опять же очень просто: мама, это Светлана, моя подруга, она русская — отрежь ей, пожалуйста, еще кусок твоего торта, по-моему, она немного стесняется, но торт ей явно понравился. Самое смешное, что ей понравилась даже мама! Она оказалась не похожей в равной степени ни на «старых добрых немецких фрау» с рождественской открытки с чисто вымытыми щеками и в чепчике, ни на худых жилистых эмансипированных кобыл с оскалом крокодила: «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие руки?»

Светка, кажется, больше всего боялась именно этого «современного европейского» варианта, но пронесло. Не знаю уж, на кого она там похожа, эта фрау — видимо, просто на саму себя. Что ж — это лучший вариант. С мамой вроде — полное взаимопонимание, хотя мама не говорит по-английски, а Светкины познания в немецком… В общем, я слегка сомневаюсь, но это не мое дело.

А потом Светка плавно перешла к сексу. Собственно, это была чистая романтика — прогулки под луной, поездки в загородный домик, десятки поцелуев в самых романтических местах с видом на какой-то замок, секс как таковой на втором плане, да и как его описать, этот секс — просто вот: «Понимаешь, мне никогда еще не было так хорошо». Ну и отлично. Пожалуй, мне тоже никогда еще не было так хорошо, как вчера. Надо было бы, по идее, чтобы она тоже за меня порадовалась — но это как-то все не опишешь. Даже Светке страшно описывать. Страшно спугнуть.

Дочитав, написала очень короткий ответ:

«Все прочла. Это здорово. Пусть все так и будет, без разочарований. Судя по всему, он хороший мужик, твой Фриц. Это просто отлично. Целую тебя. Рассказывай, что дальше будет. М».

Иван начал уже выгонять клиентов, и мне надо было перестраиваться и начинать думать о другом. Но все-таки еще раз обновила страницу — и получила следующее письмо, совсем короткое: «Он тебе изменял?» Не удержавшись, ответила — и ответила все-таки чуть длиннее, написала то, чего, наверно, и не следовало писать: «Да. Но я теперь свободная женщина — и сама делаю что хочу». И выключила компьютер. И пошла к Ивану.

Ну вот — это и есть моя новая жизнь. Он выключает машины, тушит свет и одевается. Я пытаюсь отдать ему деньги за час интернета.

— Забей. Тут все свои. Пойдем.

Мы выходим и идем к метро — я даже не спрашиваю, куда мы едем. Может, к нему домой — и тогда меня ожидает столько всего, что я вряд ли справлюсь и сумею правильно реагировать. Лучше неизвестность — хотя раньше я всегда предпочитала знать, что меня ожидает.

— Ну что, дождалась письма?

— Дождалась. Все там в порядке.

— А что было то?

— Да ничего страшного. Она в Берлин поехала, на фестиваль, там у нее знакомый — немец. Решила у него остаться на какое-то время.

— Втрескалась?

— Втрескалась. Она с ним полгода назад на курорте познакомилась и переписывалась с тех пор. Никто не знал, что так далеко зайдет.

Обсуждать чужие проблемы, как известно — лучше всего и проще всего. Что бы мы делали, если бы не было на свете других людей? Невозможно всегда говорить о себе. А еще считается, что сплетничать нехорошо.

Тут мы как раз вошли в метро и, обходя бомжа, я подумала, что машина все-таки избавляет от многих неприятных вещей. Я раньше ездила мало, а когда ездила — брала такси почти каждый раз. Хотя, если бы мы ехали сейчас в машине, не было бы вот этого — стоять на эскалаторе и смотреть ему в глаза, например. Глаза у него, кажется, серые. Неужели я влюбилась? А может быть зеленые, или болотные — нет, не серые, точно не серые. Не поймешь. И щетина трехдневная — но волосы светлорусые, мягкие — почти незаметно.

— А ты что, институт просто бросил?

— Бросил. У меня документы там до сих пор валяются. Ну не хочу я вставать каждый день в пять утра! И на работу брести через цех, пьяных работяг разгоняя. Нет, я могу. Я в Париже в три вставал на рынок — знаешь, красота какая? Париж — он на самом деле старый, ветхий, страшно грязный, там только с фасада все облицовано — дома можно найти, где как в прошлом веке не было канализации, так и сейчас нет. И вот когда в четвертом часу по рынку идешь — солнце встает, грязь непролазная, земля тонким слоем гниющих овощей устлана, мне как раз сейчас отскребать, крысы радостно разбегаются из-под ног, запах такой — тонкий запах мускуса, очень тонкий запах — так вот это такая красота! Я всем рассказываю — все восхищаются, только большая часть этих восхищающихся никогда не поедет в Париж на рынке работать — кишка тонка.

Тут мы вышли из метро и углубились в какие-то переулки.

— Я не думала, что в Париже так грязно.

— В Европе всюду грязно — это нормально, старые города. Венеция с изнанки — помойка, трущобы. А Париж — ну так Париж этим всегда был известен, только предпочитают не афишировать, чтоб туристов не отпугнуть — книжки читай, там про парижскую грязь много. «Карета и куча грязи — вот символ Парижа» — это у Монтескье, кажется.

Монтескье был у нас в программе, точно, был — только никто его так и не прочитал, кроме одной девчонки — она просмотрела перед экзаменом и всем кратко пересказала: какой-то посол, роман в письмах, политический памфлет, обличение нравов под видом… Позор. Мне позор.

— Знаешь, мне очень стыдно, но я не читала Монтескье.

— Да я так бы тоже не прочитал. Я там как раз в русскую библиотеку записался — приличная, эмигрантская — эмигрантов читал, двадцатый век, ну и заодно много чего еще — куда пальцем попал, то и прочел. Сидишь в Париже и читаешь про Париж — смешно. Вот оно как было тогда — и вот как теперь. И гораздо меньше изменилось, чем может показаться, на самом-то деле.

— А ты там остаться не хотел?

— Нет. Там, если оставаться жить насовсем — скучно. Здесь веселее. Может, потом поеду.

— У тебя всегда — «может, потом».

— А я на завтра никогда не загадываю. Откуда я знаю, чего я завтра буду хотеть? Может, деньгу захочу зашибать — наймусь на пару лет в какую-нибудь корпорацию. Но тогда уж лучше к американцам. Любая корпорация — дерьмо полное, так если все равно дерьмо жрать — надо, чтоб денег по максимуму, срубить бабла и свалить потом быстро.

— А ты в корпорации работал?

— Да, одно время — в дизайн-студии. Крутые. Считают себя крутыми. Но что там внутри творится… Запомни: как только начинаются разговоры про «корпоративную этику» — значит, пора сваливать, внутри одна гниль.

Я иду рядом с ним и вспоминаю эти бесконечные «корпоративные вечеринки» у Сережи на работе. Там тоже было много разговоров про этику. Но у Сережи — адвокатское бюро, пусть и крупное — не корпорация.

— А ты в Париже что, ни разу не была?

— Не была. Только в Египте. И в Греции один раз.

Мне опять стыдно. Только уже не за Монтескье. Мне стыдно, что я нигде не была. И ведь были деньги, можно было поехать — собирались, то есть я говорила — но Сергею все время было некогда, а мне не хотелось настаивать. Мне было лень — и было спокойнее не настаивать. Египет — это как дача. Лежать и отдыхать. Немножко серфинга, немножко экскурсий. Даже до Испании не доехала — Светка звала. Но и в Испании все то же самое было бы наверняка — уж точно я бы не встречала рассвет на рынке. На рынке он работал, с арабами, грязь возил, крыс разгонял… Другая жизнь какая-то совершенно. Я такую только в кино видела. Точно — все как в кино.

— А в армии ты служил?

— Я что, на идиота похож? Нет, конечно. В институте военная кафедра была, а потом, когда я из Франции вернулся — откосил.

— Как?

Мы проходим мимо фонаря — он останавливается, оттягивает рукав куртки, показывает мне запястье. Я в ужасе хватаю его за руку:

— Ты что, вены резал?

— Делов-то. Купили вина белого, хорошего, полвечера пили, в удовольствие, потом бритву взял, кровь пустил, прямо в бокал с вином — выпили по кругу, потом «скорую» вызвали. Классная была вечеринка, всех своих позвал, человек двадцать было. Потом месяц в «дурке» — и белый билет. Все, пришли — вот сюда во двор и налево.

И, не успев прийти в себя от услышанного, я спускаюсь в какой-то новый подвал. Это мы в клуб пришли, оказывается. Встречаться с «девчонкой из издательства». На входе охрана сказала, что «у нас концерт», но Иван заявил, что мы в другой зал, и мы полезли по винтовой лестнице вниз.

Раздеваться негде, вешалка рушится под грузом пальто, народ толпится в коридоре, дым висит сплошной стеной, а из большого зала несется громкая музыка. Мы пробиваемся к стойке бара, он спрашивает меня, буду ли я пиво, я киваю, разумеется, берет две пол-литровые кружки и, держа их над головой, ведет меня к следующей двери, за которой — новый зал, а за ним еще один — там уже чуть тише, дыма чуть меньше, там сидят за столиками, пьют и едят, там можно разговаривать.

В углу нас ждет девушка — маленький круглый столик, пальто и сумку положила на стулья, места для нас заняла — значит, сказал заранее, что придет не один.

Маленькая девочка в круглых очках, с круглым лицом, короткой стрижкой и, кажется, с круглыми коленками — хотя коленок не видно.

— Ой, привет! Привет!

Это уже мне.

— Ребята, а ничего, что я ем, а? Я такая голодная, страшно голодная! Я раньше пришла и сразу заказала — они обычно так долго, а тут быстро почему-то, наверное, у них эту солянку на десять человек сразу сварили. А пиво я уже выпила, надо еще заказать!

Иван отливает ей пива из своей кружки — я смотрю и пытаюсь вспомнить, когда в последний раз я видела, чтобы вот так отливали из стакана в стакан — курсе на третьем, наверное. Если бы мы с Сережей пошли в ресторан — с его сослуживцами, с родителями, с друзьями — никому бы такое в голову не пришло. Мелочь — а в глаза бросается. В голове всплывает дурацкий рекламный слоган михалковского фильма: «Он русский — это многое объясняет». Что-то это объясняет, точно — но что именно, понять не могу. Там разберемся.

— Ну что, Лиз, опять они на шею сели и ногами болтают?

— Не говори. Полтора работника, четыре с половиной сотрудника. А в типографию, между прочим, отправлять надо не позже четверга — иначе они нас завернут, и будем мы еще полгода своей очереди ждать. Я уже предчувствую, сколько там будет ля-а-а-а-пов…

— Ну вот я тебе работника привел — может, пригодится. Хорошая девочка, все умеет.

— Ой, ты же знаешь — он удавится, но не заплатит больше никому ни копейки. Я из него еще зарплату свою за прошлый месяц не выбила — и он, конечно, считает, что я за эти деньги все должна делать, тем более у нас «временные трудности».

— У вас всегда временные трудности.

— Ой, у тебя сигареты есть? У меня кончилось все, я сюда доехала практически с закрытыми глазами, ничего не соображала — двенадцать часов за компом. Тебя как зовут? Марина? А я Лиза, да. Понимаешь, Марин, у нас издательство маленькое, денег нет, директор — жук тот еще. Он книжки хорошие выпускает, за которые другие не берутся, потому терпеть его приходится — ну, у нас у всех свои слабости, и он в результате на нас ездит со страшной силой. Трясется над каждой копейкой! Переводчикам худо-бедно платит еще — тоже, конечно, слезы. А мы — обслуживающий персонал, он искренне уверен, что мы за так должны работать с ним.

— А почему же вы работаете, если он ничего не платит? — спрашиваю я наконец.

— Ну, не совсем, конечно, не платит. Платит, только нерегулярно. И мало. — Она смеется. — Нет, ну он прав, действительно — мы, в общем, сами хотим на него работать, у него хорошо, это тебе не какое-нибудь…

Она называет крупное известное издательство и опять смеется.

— Ну и у нас же у всех это не единственный источник дохода — каждый в трех местах пашет как минимум. Я вот на журфаке преподаю еще, — господи, она такая маленькая, я думала ей лет двадцать от силы, — и для глянца пишу. Ну и редактирую всякое барахло для других, по мелочи. А ты и корректором можешь, и редактором?

Настает время объяснять, что я на самом деле ничего не умею. Я набираю в грудь воздуха, повисает пауза, Иван протягивает мне сигарету: «Хочешь?» Хочу, хочу. Вот зачем они курят, я поняла — чтобы выиграть время, чтобы было поле для маневра. Я беру сигарету, затягиваюсь, стараясь изо всех сил не закашляться — так надо мне все-таки начинать курить или не надо? Сейчас меня побьют и выгонят, потому что без опыта. Решаю сразу признаваться — врать этой девчонке мне не хочется. Попробуем последний раз начистоту — ко всему прочему, мне не хочется подводить Ивана, он ведь меня рекомендует, что называется, «втемную».

— У меня образование филологическое. Русский язык и литература. Я думаю, я могу и редактором быть, и корректором. У нас специальный курс был, стилистика русского языка, нас учили редактировать — ну а корректуру, я думаю, я точно могу, потому что правила знаю, у меня врожденная грамотность, и исправлять ошибки учеников — нас пять лет натаскивали. В общем, у меня педагогический был, но я думаю, я справлюсь — просто дело в том, что я редактором никогда не работала.

— А кем работала?

— Никем. Я еще никем не работала.

— У тебя пятый курс?

Ух ты! Вот не думала, что я еще так молодо выгляжу, что меня можно принять за студентку. Впрочем, все зависит от взгляда. Я, собственно, со времен окончания института почти не изменилась — только взгляд изменился. Ну другой у меня был взгляд все эти годы, которые я прожила с Сережей, не студенческий — я же знаю, я иногда вижу себя со стороны. А сегодня, пожалуй, и правда не такой взгляд, как раньше — сегодня я на самом деле за студентку могу сойти. Да, она просто думает — раз не работала, значит, студентка.

— Нет, я закончила. И я, как это говорится — легко обучаемая, вот.

Пришел мой черед смеяться, нельзя же всю дорогу сидеть с постной мордой. Пусть я буду «легко обучаемая».

— Ну, это фигня, ничего страшного — у нас вот в конторе, кажется, вообще ни одного человека нет с филологическим. Просто у нас сейчас вряд ли… Понимаешь, он хотел пару месяцев назад редактора нанять, думал даже офис снять побольше — у нас там такой закуток, сидим друг у друга на голове. Ну и потом выяснилось, что все равно все на типографские расходы уйдет — не будет он никого сейчас брать. Можно сдельно — но корректуру вот этой книжки, которая сейчас уходит, я уже практически вычитала.

— Ты же сама говоришь — глаза на лоб.

Это вступает Иван.

— Да не заплатит он! Марин, я бы с радостью — но он не заплатит. Это если только по дружбе тебя напрягать. Вот когда следующая книжка пойдет, тогда может быть — у нас три корректора есть надомных, но каждый месяц кто-то плюет и говорит, что за такие гроши больше работать не будет. И мы тогда нового ищем. Ты корректорские знаки знаешь?

— Нет. А что это такое?

— Это фигня, многие уже без бумаги работают — но наш шеф еще с заморочками, ему надо, чтоб все было как у больших. Вот смотри. — Она достает из сумки толстую папку и несколько тонких «файлов». — Это быстро, показать тебе?

— Покажи, конечно. Спасибо тебе большое. Прямо здесь можешь показать?

— Могу, конечно. Вот, это мой текст, его портить можно, садись ближе…

Она начинает показывать мне какие-то крючки, а Иван встает и уходит за пивом. Через пять минут у меня уже все плывет перед глазами — кажется, это действительно не так уж сложно, но надо все вызубрить.

— А можно у тебя это переписать?

— Да бери прямо лист, я себе завтра еще распечатаю! Все поняла?

— Вроде все. Лиза, а можно вам — тебе — предложить… Попросить… Ты сказала, что у вас там работы много, но за нее не заплатят. Хочешь — то есть я понимаю, что от меня толку мало, пока — но может быть, я просто так прочитаю что-то, без денег? Для тренировки.

А тут и Иван возвращается — с пивом и какими-то черными сухарями.

— Берите пиво.

— Ой, слушай, а я, кажется, завтра на концерт все-таки пойду!

— Отлично. А что так?

— А вот Марина сама вызвалась бесплатно поработать! Я тебе тогда скину пять листов, ладно? Это очень-очень было бы здорово, я спрошу потом шефа, хотя вряд ли вдруг подобреет и расплатится — просто гарантий дать не могу. Сколько тебе времени на пять листов надо?

Иван смотрит на меня с одобрением и коротко бросает: «Молодец».

— Пять страниц?

— Пять листов. А лист — сорок тысяч знаков. Хочешь, прямо сейчас могу тебе дать, у меня с собой — все на горбу таскаю, из дома на работу, с работы домой, чтобы ночь даром не пропадала. Только ты мне свой телефон дай, чтобы я тебя могла в случае чего найти. Или я у Ивана возьму.

Я краснею как институтка. У Ивана нет моего телефона — он не спрашивал. По понятиям моего девичьего прошлого — если мальчик не спрашивает у тебя телефон, значит, ты ему даром не нужна, значит, не он за тобой бегает, а ты за ним. Собственно, на это очень похоже. Он был совершенно уверен, что я приду. А не приду — и не надо.

— Запиши телефон. И давай я твой запишу. Мобильный вот, и домашний.

Кажется, он понял, о чем я думаю. Теперь уже его очередь смеяться.

— У меня же твой электронный адрес есть! Надо было бы — нашел бы. Давай, я тоже запишу — батарейки вчера в телефоне сели, а записной книжки у меня давно нет. Ты поняла, что лист — сорок тысяч знаков? С пробелами.

— Поняла. Это очень много, кажется.

— Ну, — говорит Лиза, — по-хорошему, если большая гонка, я пять листов и за день могу, по-быстрому. Но ты за два сделай, ладно? Сделаешь?

— Я постараюсь.

— Там уже читали один раз. Это верстка. Верстку проще читать, но всегда оказывается, что хвосты вылезают, которых раньше не замечали. Если какие-то вопросы, не знаешь как надо — большие буквы там, или имена, или еще что — ставь вопрос на полях карандашом, потом обсудим.

— Может, все лучше сначала карандашом?

— Да нет, я сама правку вносить буду, проверю. Значит так, давай тогда — ладно, в среду, среда крайний срок. В среду днем сможешь прийти? Сядем, посмотрим, я тебе все объясню, что непонятно. Ты только не подведи. Я реально зашиваюсь, потом будет уже не успеть. Значит, во вторник вечером звонишь — и договариваемся. Ну ладно, ребята, я побегу, наверное. Мне ж работать еще сегодня!

— Лиза, спасибо тебе. Спасибо, у меня хоть какой-то опыт будет.

— Да не за что пока. Слушай, мне сейчас в голову гениальная идея пришла. Я тебя Соне сплавлю. В ***, знаешь такое?

Она называет еще одно очень крупное издательство. Очень. Я в принципе в них не ориентируюсь — но это какой-то монстр, на любом прилавке их книги лежат, они, кажется, издают вообще все — кулинарные рецепты, детективы, дамские романы, переводную литературу и лауреатов премии «Букер». Несколько лет назад я была на книжной ярмарке на ВДНХ — там один их стенд занимал полпавильона, и кто-то рядом со мной говорил, что он обошелся им чуть ли не в миллион рублей.

— Точно. У меня там подруга работает, они дают корректуру по договору. Завтра позвоню — если да, то дам сразу твой телефон, о’кей?

— Конечно, конечно давай. Извини, что со мной столько хлопот.

— Да ты что? Ерунда. Иван сказал, что тебе деньги очень нужны. Все ж понятно. А ты, — это уже Ивану, — смотри, на следующей неделе все сдай! А то потом опять зашьемся. Он же хочет, знаешь, к ярмарке хотя бы сигнал получить, у него какие-то свои планы на эту книгу. Ну все, пока-пока.

Убежала. У меня в руках — файл с текстом, там страниц шестьдесят, кажется. Мама, когда же я буду все это делать?

— Пива хочешь еще?

— Не знаю. Нет, наверное. Дай еще сигарету — так много всего сразу.

— Лиза девка хорошая, обещала — значит, сведет тебя с этими. Денег только не жди много — у кого денег много, те еще меньше предпочитают платить. Экономия. Но на первый раз сойдет — а там освоишься.

— Что ты, это было бы так здорово — они же крупнейшее издательство.

— Крупнейшее. Дерьмо всякое издает, потому и крупнейшее. Эти хоть книги делают. Они денег могут вообще не заплатить — но все равно лучше с ними, чем с теми. С теми я, если честно, и здороваться не стал бы. Акулы капитализма.

— А как же: «деньги надо брать у тех, у кого они есть»?

— Брать — да. Деньги я у них возьму, если случай подвернется. А горбатиться там не интересно. Ну, ты сама разберешься, что тебе надо. Ладно, пошли — метро скоро закроют, а на тачку я не разорюсь сейчас.

Действительно, народу в нашем зале уже почти не осталось — а там, где был концерт, играет какая-то тихая музыка. Мы проходим мимо бара — и я вдруг понимаю, что безумно хочу сесть к стойке — вот именно так, как сидят в кино — в барах, по ночам.

— Слушай, а давай еще ненадолго останемся? Я хочу вон там посидеть.

— Пошли.

Мы забираемся на высокие табуреты, и нам кивает какой-то страшный, бритый, накаченный бармен.

— Что желаете?

Я смотрю на Ивана:

— Слушай, а давай коньяку немного, а? У меня есть деньги.

— Да на коньяк хватит, не дергайся. Два конька, по 50.

— Армянский? Дагестанский у нас сейчас хороший есть.

— Давай дагестанский. — И мне уже: — Если дагестанский хороший, то лучше и не надо. Понты понтами, а настоящий дагестанский — это вещь.

Мы сидим еще минут двадцать, рядом, на высоких табуретах, чувствуем тепло друг друга. Я поджимаю ноги — очень высокая табуретка, мы пьем, курим, молча. Как в кино.

— Ну что, поехали ко мне?

— Поехали.

И мы едем к нему.

РАБОТА

Утром в понедельник я сразу отправляюсь домой — у Ивана выходной, и вечером он идет куда-то на концерт с этой Лизой — а мне надо работать. Расчищаю стол на кухне — почему-то именно на кухне — маленькое, тесное, но светлое и какое-то абсолютно мое, всегда мне одной принадлежавшее, пространство — и кладу на него шестьдесят страниц своей первой в жизни работы.

Ночь я проспала как убитая — была так измучена обилием того нового, обрушившегося на меня за последние сутки — что уснула в чужом доме, не обращая даже никакого внимания на этот чужой дом, на чужую постель. Спали опять почти на полу — большой матрас в полупустой комнате. Зато очень легко дышится и легко спится — старый дом, высокие потолки, голые растрескавшиеся стены — таких домов почти не осталось. И утром солнце сквозь переплет окна, старые, тяжелые, крашенные масляной краской рамы, сквозь узкую форточку, из детства — на широкий, огромный подоконник, на пол, тонким лучом на паркет… Скоро весна, уже почти весна.

Утром я пошла в ванную — чудовищную в своем хаосе и запустении, бачок с цепочкой, отбитая эмаль, грязная посуда на полу, потому что в кухне мойка засорилась и все делают здесь, — и столкнулась с соседкой. Старуха в халате, с бесцветными глазами, собранными в пучок жидкими волосами, с полубеззубым проваливающимся ртом вышла из кухни, остановилась в дверях, привалившись к косяку, проскользила по мне взглядом, от макушки до пят, и уверенно и громко сказала:

— Опять блядь привел. Очередную.

Иван из комнаты, не вставая, крикнул ей так же громко, отчетливо и спокойно:

— Марья Петровна, сколько раз мы с вами договаривались — это не ваше дело!

Я потом с ужасом спросила, сколько у него еще соседей. Оказалось, только один мужик, и то он здесь постоянно не живет — а вот соседка живет всегда, и из дома почти не выходит.

— Я привык и внимания на нее практически не обращаю. Тем более что у нас с ней взаимная договоренность — я ей продукты покупаю, а она меня не достает сверх меры.

— Это называется — не достает?

— Ну, сверх меры — могло бы быть гораздо больше.

Вопрос об «очередной» мы не обсуждаем. Если бы я спросила, кто еще к нему ходит, он точно так же мог бы ответить, что это не мое дело. Это меня не касается.

Следующие два дня я работаю, почти не вставая. Сперва мне кажется, что это совсем просто и быстро. И надо только не запутаться к значках, хотя ошибок немного — но уже к вечеру я понимаю буквальный смысл выражения «глаза на лоб лезут», и понимаю, что до конца мне еще далеко и что все несколько сложнее, чем казалось вначале.

А вечером мне звонит Светка. И почти два часа, безбожно тратя деньги ее Фрица, я пытаюсь объяснить ей, что, собственно, произошло, не рассказывая при этом самого главного — я даже рассказала про кассеты, но не рассказала про то странное ощущение тупого скотства, которое больше всего меня поразило, и про сцену в прихожей.

И про Ивана я ей ничего не рассказала — то есть только то, что познакомилась в интернет-салоне с парнем, который обещал свести меня с издательствами — и все. Светка никаких наводящих вопросов про это не задавала — ей, видимо, даже в голову не могло прийти, что я уже «нашла себе мужчину». А может быть, это была просто тактичность с ее стороны и она как раз почувствовала что-то, но не стала мучить меня вопросами, решив, что с меня и так хватит. Во всяком случае, я первый раз не рассказала все Светке — раньше всегда все ей рассказывала.

Истощив силы в попытках рассказать все, не сказав всего, пожалев друг друга и поддержав друг друга, сделав почти все, что можно было сделать по телефону, мы перешли к вопросу о работе. Светка дико ржала над моими попытками стать редактором на станции метро, сокрушалась по поводу моей неопытности, предлагала деньги и обещала прямо из Германии, попытаться найти мне работу — она напишет своим знакомым, и максимум через неделю что-то найдется обязательно.

Мои представления об издательском бизнесе, с которым Светка, впрочем, сама знакома лишь косвенно, показались ей, разумеется, слишком идеализированными — прожить на зарплату редактора, а тем более корректора, по ее словам, нельзя. Но я ничего не умею, кроме этого, абсолютно НИ-ЧЕ-ГО. Все иные варианты, если не считать школу, связаны с необходимостью либо становиться фактически чьей-то секретаршей, либо ни на что иное я пока не годна, либо делать уже какие-то конкретные вещи: быть, например, менеджером — что требует, помимо специальных знаний, массы навыков из области реальной жизни. А я даже билеты на самолет никогда не заказывала — это всегда делал Сергей, сам или через секретаря на работе. Я не держала в руках финансовых документов, я пять лет не звонила никому по делу, кроме сантехника и парикмахера. Максимум что я могу — выбрать обои. Но я не дизайнер. И даже с прорабом, который делал ремонт, договаривался Сергей — мне оставалась только «смотреть за работой».

Когда была «война в заливе», в 1991-м, я помню, кто-то по телевизору говорил, что когда американские мужья через полгода вернулись к своим женам, они были неприятно удивлены их «эмансипированностью» — женщины сами научились вести дела, без помощи мужчин. Мама тогда смеялась над этим — она-то всю жизнь сама «вела дела». А я вот — тепличное растение. Нет, только текст — это то, что я знаю хоть как-то, то, что я люблю сама.

Я раз в жизни приняла самостоятельное решение, и надо его держаться. Потому я не слишком активно реагировала на Светкины обещания — наоборот, стала думать, что хорошо бы к тому моменту, когда Светка что-нибудь мне найдет — а она найдет, конечно, — хорошо бы самой уже утвердиться, где угодно, хоть в этом маленьком издательстве, хоть в том большом — пусть даже корректором. Пусть зарплата маленькая — освоюсь, а там — а там, как говорит Иван, «может, потом». Может, потом пойду зарабатывать большие деньги.

И тут на прощанье Светка подала мне грандиозную идею.

— Слушай, — сказала Светка, — а что там у тебя написано? Ты же мне последний год ничего не показывала — то есть я сама не просила, прости — вечно у меня ни сил, ни времени. Ты же наверняка кучу всего сделала. На что оно похоже, вообще? Роман есть? Может, это можно продать? Пристроить куда-нибудь, в то же издательство? Ты там не тушуйся — нельзя быть всю жизнь корректором — если так думать, корректором и останешься. Ты мне пришли, что есть — я почитаю, подумаю, кому можно подсунуть!

Романа у меня не было. Но я задумалась.

Вечером во вторник я позвонила Лизе, договорилась с ней на среду, записала адрес и села читать текст второй раз — до утра надо было еще многое сделать. И тут позвонил Иван — я ждала этого звонка с того самого момента, как вышла за порог его квартиры — но звонка не было, и мне оставалось только убеждать себя в том, что это для меня тренировка, испытание на самообладание. Спросил, иду ли я завтра к Лизе — и предложил взять с собой ноутбук и заехать потом к нему на работу — он мне поставит модем.

Больше никаких разговоров не было — но мне и того достаточно.

Не успела я положить трубку, как позвонила мама — и набросилась на меня с упреками, что я не звоню, что я не приехала на выходные, и что следует же думать, что делать дальше и поставить ее в известность о том, что я собираюсь делать, чтобы она не волновалась. Я сказала, что взяла пробную работу, что деньги будут, что все скоро устроится и что я приеду к концу недели. Сейчас я не готова была с ней разговаривать — наличие же срочной работы было хорошей отмазкой, что называется.

А наутро, проспав всего несколько часов, я пошла искать свое первое в жизни издательство. Одеться постаралась попроще, в джинсы и свитер, ориентируясь на то, как была одета сама Лиза — я ведь не на работу устраиваться шла, я шла работу «сдавать». Дорогой костюм — читала в каком-то глянце, что если вы пришли на собеседование одетым дешево, значит, вы плохой работник, даже на приличную одежду заработать не можете, — я в последний момент отложила. Зато навьючила на себя сумку с ноутбуком.

ИЗДАТЕЛЬСТВО

Закуток был действительно крошечный — двухкомнатная квартира в обычном жилом доме. Кроме Лизы, там были в тот момент еще два человека, женщина и мужчина — они пили кофе у окна и радостно мне покивали. Лиза провела меня опять-таки на кухню — там подтекал кран, в сковородке на плите стояла какая-то вчерашняя еда, урчал холодильник — и стояли впритык друг к другу три письменных стола.

Пришла я к двенадцати — опомнилась в три, когда Лиза предложила поставить чайник. Все это время мы просидели не поднимая головы, и я жалела только об одном — что у меня нет диктофона, потому что доставать тетрадь и начинать конспектировать, как в институте, мне было неудобно. Я получила мастер-класс по всем видам работы с текстом сразу — тут была и корректура, и редактура, и верстка…

Лиза с бешеной скоростью скользила по страницам, не только разбирая те места, которые я отметила, но и находя «пропущенные вопросы» и просто не замеченные мной опечатки. А еще ругала переводчика, правила недоредактированные фразы и тыкала меня носом в ошибки верстальщика. К концу разговора знания мои о процессе подготовки книги увеличились, наверное, в сорок раз. Цепкости у нее было не отнять. Набравшись храбрости, я спросила, сколько ей лет — и выяснилось, что она меня даже на год старше. А я-то думала…

— Слушай, ну ты, в общем, молодец. Для первого раза неплохо. Если бы он не был такой скряга, я бы тебя обязательно взяла — нам как раз нужен человек «на все». У нас ведь один человек делает то, что в приличных местах — три подразделения.

— А я справлюсь?

— Научишься. То есть что значит научишься — это-то не вопрос, вопрос — где взять деньги, чтобы тебе платить. Денег реально нет. Я, конечно, попробую его уломать, чтобы он заплатил тебе за корректуру — нельзя все-таки совсем даром работать. А вот насчет всего остального — ждать придется. Так что врать не буду — надо искать пока другую работу. А корректуру буду подкидывать, как только возможность появится.

Я очень хотела спросить про издательство ***, звонила ли она туда — но неудобно было. И тут «в кустах возник рояль» — Лиза пошла проверять почту и обнаружила письмо от той самой Сони, из *** — они уже не звонят друг другу, чтобы решить деловые вопросы, они просто переписываются.

— Слушай, есть для тебя у них работа. Срочная. Она спрашивает, можешь ли ты сегодня за ней приехать.

Боже мой, а я в таком виде! Даже не в пальто, а в куртке. А в *** надо, наверное, куда приличнее одетой приходить!

— Конечно, могу.

— Тогда пиши адрес и дай мне свои паспортные данные — я ей сейчас пошлю, она пропуск закажет. И с тебя бутылка — я тебя хорошо распиарила! К пяти успеешь к ним, да?

Ехать пришлось на другой конец Москвы, почти полтора часа. Огромное офисное здание, ресепшн внизу — роскошней, чем я видела в отелях, какой-то банк, «чтототамфинансгрупп», издательству ***, по-видимому, принадлежат три этажа, если не больше. Стекло, сталь, мрамор, бесшумные лифты, зимний сад…

Тыркалась, как слепой котенок — послали на пятнадцатый этаж, оказалось, надо шестнадцатый, проехала на семнадцатый — спускаться решила по лестнице. На площадке кто-то высокий, худой, яростный и в очках, оживленно жестикулируя, стирал кого-то другого в порошок. Пока я шла мимо, на его собеседника вылилось несколько тонн самой отборной язвительности — от изощренной иронии до откровенного хамства.

— Вы понимаете, что это идиотизм? Нет, вы не понимаете. Потому что вы не способны…

В отдалении курят две дамы, я ловлю обрывок разговора:

— Господи, сколько ж можно орать-то? В ушах звенит. Только и делают, что выясняют отношения. А редакция, между прочим, убыточная.

— Оставь. У них творческий процесс. Это тебе не наше мыло, глаза бы мои на него не глядели.

— Ну не знаю! Мне, во всяком случае, здесь спокойнее.

Работу я получаю в большой комнате, разделенной на сектора прозрачными переборками. В углу сидит другая девочка. И она действительно не похожа на Лизу — стиль иной. Деловой костюм, дресс-код и прочее. Лицо измученное, в руке судорожно сжимает пачку сигарет, глаза в монитор. Меня подводят к ней: «Соня, к тебе пришли».

— А, это вы? Вы не курите? Пойдемте, я вам на лестнице все объясню.

Она берет со стола две тяжелые папки, сует одну мне и мы с ней выходим — на площадке уже никого нет, дамы и яростные ругатели испарились.

— Извините, оторваться некогда, у нас аврал. Лиза о вас очень хорошо говорила. Вот тут срочное — кулинарная книга «вольным стилем», «Роман с кардамоном» называется. Тут не очень много — но надо через неделю, а лучше раньше. А вот тут еще из другой оперы — книжка интересная, но возни много. На контроле у главного — я бы ее отдала Нинель, это у нас самый опытный корректор, но она заболела, остальные сидят не поднимая головы. Это можно подольше протянуть — но все равно надо спешить, чтобы я еще могла пробежать. Вот, пока все. Вы пока кулинарную сделайте — потом посмотрим, как у вас получается. Вы быстро работаете?

Я вспоминаю вчерашнюю ночь. Вспоминаю, что нет совершенно никакой необходимости всегда говорить правду, а наоборот, надо набивать себе цену, вспоминаю сегодняшнюю Лизину фразу и отвечаю:

— Ну, вы же понимаете, должно быть качество…

— Это верно. — Она с тоской затягивается сигаретой. — Это верно, но у нас качество не должно идти в ущерб скорости. Иначе вы у нас не приживетесь. Вы где-то сейчас еще работаете?

Ответ у меня уже заготовлен, слава богу — всю дорогу репетировала.

— Сейчас — нет. Я дома работаю. Но если будет хорошее предложение — могу выйти и сюда, к вам.

— Не надейтесь. У нас полный комплект и начальство штатное расписание до конца года менять не будет.

— Простите, а сколько…

Это второй пункт программы, который я репетировала по дороге. Надо все-таки узнать, что меня ожидает.

Она называет сумму, за «лист», я быстро пытаюсь перемножить, потом прикидываю, сколько это будет в месяц, если работы действительно на неделю… Боже мой.

Если я буду получать такую работу регулярно, а ведь гарантии нет, но если даже регулярно — это значит, что за месяц я заработаю на пару туфель — приличных, но довольно скромных, из того магазина, где я обычно покупала обувь. И все.

Мне надо платить за квартиру, покупать еду, шампунь, косметику, платить за телефон, на мобильном уже деньги кончаются, за проезд — пусть не на такси, метро тоже денег стоит, я уже поняла. Кажется, Светка права — на это я не проживу. Нет, не проживу точно. По-хорошему и эту работу не надо было брать, трата времени — но я уже согласилась, теперь я подведу Лизу, если откажусь. «А почему же люди за такие деньги работают?» — вертится у меня на языке. Но вопроса я не задаю. Почему-почему — потому что. Хотя я все равно не понимаю, как же жить-то?

Выхожу я из здания уже вечером. Еще не стемнело — начинающиеся сумерки. Красота неописуемая — напротив какой-то парк, снега чуть-чуть, но он уже грязный и сливается с землей, деревья стоят голые, прорисованные на сумеречном фиолетовом небе, грязь на мостовой кажется темным дорогим ковром, огромные гранитные ступени покрыты тонкой ледяной корочкой, ходят голуби, стоит охранник в чем-то синем, практически сливающемся со стеной, отъезжает в глубину сумерек какая-то машина.

Тонкая ледяная корочка меня и подвела — сегодня опять были заморозки, до весны еще почти неделя, а настоящая весна в этом году — поздняя. Машина, так плавно уезжавшая в сумерки, резко развернулась, тормоза завизжали, она снова подкатила к крыльцу и остановилась.

Дверь открыли с пассажирского сиденья, оттуда выскочил мужчина в костюме и легко взбежал по ступенькам — настолько легко, что оказался на верхней ступени слишком быстро и задел меня, плавно скользившую по ледяной корочке и уже пристально глядевшую себе под ноги — заметить, что он так близко, я не могла.

Я полетела по ступенькам — думая только о том, что ноутбук разобьется, и я останусь без компьютера. «В полете», выбирая, — что держать, а что бросать, я выпустила пакет с рукописями (ничего с ними не будет) и, пытаясь одной рукой поддержать ноутбук, схватилась другой рукой за предмет, столкновение к которым привело меня к катастрофе — за мужчину.

В результате мы покатились оба — и очень хорошо покатились, вероятно, он автоматически стал сопротивляться тому, что тащило его в бездну — в результате я пролетела еще дальше, ступеньки были довольно крутые, крыльцо высокое — так что, плюхнувшись наконец на живот и проезжая лицом по асфальту, я успела даже подумать, как хорошо я сделала, что не надела пальто. Пальто было бы уже не отчистить.

В этом виде — носом в землю, ноги выше головы, сумка с ноутбуком прижата к боку и несколько вывернута даже за спину, в последней попытке спасти единственную драгоценность — я пролежала еще несколько секунд. Рядом со мной раздавалось какое-то рычание — перешедшее в не вполне цензурные ругательства и снова в рычание. Там ругался, поднимался, отряхивался и, наконец, пытался поднять меня тот, кто меня сбил.

— Что вы валяетесь?

Это было первое, что я услышала. Он тянул меня за руку — но встать я не могла, а поддаться на его усилия и подниматься «левым бортом» значило покорежить ноутбук — потому я изо всех сил упиралась, выворачивалась и наконец перевернулась на спину, прижимая сумку с компьютером уже к животу. Я лежала на спине, головой по-прежнему вниз, и с ненавистью смотрела на его красную от негодования физиономию. Он, видимо, окончательно перестал понимать, что я делаю — и потому даже руки мне не подавал, пока я сама его об этом не попросила. Поставив меня на ноги, он снова обрел дар речи.

— Девушка, вы куда смотрите? Вы что делаете? Зачем было за руки хватать? Вы посмотрите, во что вы меня превратили?!

Это относилось уже к его костюму. Костюм был хороший, когда-то. Теперь его, вероятно, тоже будет проблематично отчистить. Хорошее здание, дорогие интерьеры, вот только дворники у них не круглосуточно работают — за день на этих чертовых ступенях образовался приличный слой грязи. Костюм был какого-то щегольского светлого тона, потому следы падения слишком заметны.

Мне, впрочем, было не до него. Я покачнулась и села обратно на ступеньки. Во-первых, у меня действительно закружилась голова, и мне стало дурно. Во-вторых, я увидела, что пакет мой с рукописями порвался, папки валяются на мостовой в луже, а одна из них раскрылась, и листы бумаги частично рассыпались. Со всеми вытекающими последствиями. Я села — и тихо, но отчетливо сказала: «Боже мой!»

Взгляд он мой проследил, ситуацию оценил и подошедшему уже шоферу сказал коротко: «Собери». Потом сам уже подал мне руку и опять стал поднимать, опять почти силой.

— Ну вставайте, вставайте, что сидите? Целы вы?

— Я цела. У меня работа… И, главное, что с ноутбуком… Если я его разбила!

— У вас еще и ноутбук! Под ноги надо смотреть.

— Я и смотрела под ноги. Это вы никуда не смотрели. Вы же меня толкнули.

По-моему, он пришел в бешенство — но все-таки промолчал.

Шофер принес мне папки — целую и открытую, и груду измазанных грязью листов. Я смотрела на них в ужасе и даже в руки брать не могла — думала о том, что надо возвращаться, просить прощения, просить распечатывать… Времени почти шесть, у них рабочий день кончается, пакета нет, что с компьютером, неизвестно.

— Опоздаем, Василий Игоревич.

— Естественно, опоздаем. Куда я могу ехать в таком виде?

Взял у шофера папку, пролистнул несколько страниц, сказал: «Наше».

— Пойдемте.

Взял меня за локоть, развернул и повел к входу. Не показывая никаких документов, прошел мимо охранника, запихнул меня в лифт и нажал на семнадцатый этаж. Я покорно плелась за ним — тем более что он нес папки и мне все равно надо было сюда. Довел до конца коридора, открыл какую-то дверь, вошел в кабинет — там две женщины, дама бальзаковского возраста и девчонка, каждая за своим столом, громко ойкнули. Посадил меня в кресло.

Дама спросила, что случилось.

— Письмо парижское забыл. Наташа, сколько раз вам можно повторять — все должно лежать в одной папке! Вы для этого здесь сидите!

— Василий Игоревич, но вы же сами…

— Это ваша работа! Все, вопрос закрыт. Вы у кого брали рукопись?

Это уже мне.

— У Сони, в шестьсот тридцать пятой комнате.

— Елена Витальевна, позвоните Алциховской, скажите ей, чтобы она переслала вам файл с последним вариантом «Романа с кардамоном». Вы кто?

— То есть? В каком смысле?

— Вы кто — автор, редактор, корректор?

— Корректор.

— Позвоните и скажите, чтобы она переслала последний вариант, который сейчас отдала корректору. Распечатайте и отдайте, — не слишком вежливый жест в мою сторону. — И вызовите Певцова — он здесь?

— Был здесь, но собирался уходить.

— Ну, у него же есть мобильный? Пусть вернется. Пусть возьмет у девушки ноутбук, проверит, если надо — починит. Все. Наташа, рубашки, костюм там у меня есть?

— Есть, Василий Игоревич, я сейчас приготовлю. Но там только черный, вы же забрали в чистку…

— Давайте черный, я опаздываю! И где это письмо, черт возьми, вы его что, до сих пор найти не можете?

— Сейчас, сейчас!

Он ушел куда-то в следующую дверь, девушка Наташа унеслась следом, дама принялась звонить по телефону. Через пять минут хозяин кабинета выскочил, не попрощавшись, Елена Витальевна начала распечатывать мою работу, а Наташа повела меня в какие-то внутренние помещения, в ванную комнату — умыться и почистить хоть как-то одежду. У нее там были и щетки, и крем для обуви, и полотенца, и шампунь. Куртку надо было стирать, но худо-бедно в приличный вид меня привели. На щеке осталась большая царапина, и руку я ободрала — но это тоже все замазали и заклеили.

— Что случилось-то? Он злой как черт.

— Столкнулись на крыльце.

— Что, прямо в грязь оба?

— Он на меня налетел, я по ступенькам скатилась — и его за собой утянула. Главное, чтобы ноутбук был цел, он мне страшно нужен, другого компьютера у меня нет — я боюсь, что я его все-таки об асфальт ударила. Он тяжеленный, этот ваш, как его…

— Ничего, он же сказал — придет Певцов, все починит, если нельзя починить — они вам другой дадут.

— Ноутбук другой?! Он же полторы тысячи стоит!

— Какая разница, раз он сказал — все будет. Что ему эти полторы тысячи — да и ноутбуки у нас есть, не волнуйтесь.

— А он вообще кто такой?

— Василий Игоревич? Он директор.

— Чего директор?

— Ну как чего? Директор издательства.

Хорошенькое начало. А я-то еще собиралась на работу устраиваться. И не только на работу. Я хотела попробовать предложить им какие-нибудь свои тексты. У меня было два десятка рассказов и даже одна вещь, которую я про себя называла повестью. Светка этого, правда, не читала, Сереже было не интересно, а сама я не знаю, хорошо ли получилось. Но после того как я испортила директору издательства лучший костюм, трудно ожидать, что они меня будут печатать, даже если окажется, что я гений.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Я приехала к нему веселая, с расцарапанной щекой, замазанной йодом, и с костяшками пальцев, заклеенных пластырем. Посмотрел с интересом:

— Подралась, что ли?

— С лестницы упала, — радостно отвечаю я, и торжественно выкладываю на стол ноутбук — он цел и невредим. Издательский компьютерщик с фамилией первого отечественного секс-символа и крайне невыразительной внешностью проверил его и сказал мне, что все в порядке.

— Стандартный ответ женщин, которых бьют мужья, — бросает он и идет копаться в сумке — искать модем.

Я холодею. Зря он это сказал. Я вспоминаю Сережину руку у своего лица — и понимаю наконец, что нашла нужное слово, слово, которое никак не хотело находиться.

Слово это — унижение. Ударив, Сергей унизил меня — и я теперь всегда буду вспоминать свой позор. Зачем он это сказал? Меня похвалила Лиза, я получила первую настоящую работу, я изваляла в грязи директора крупнейшего отечественного издательства, я сохранила в неравной борьбе ноутбук — у меня было такое хорошее настроение! А теперь все события этого дня улетучились.

— Никто меня не бил. Я действительно упала с лестницы. Знаешь, ты уже второй человек за последнюю неделю, которому приходит в голову, что меня бил муж. Раньше я думала, что такое бывает только в литературе. Это что, так часто встречается?

— В жизни все встречается. Зачем выдумывать то, чего никогда не было, — в книгах ведь все из жизни. А чего ты белая тогда как полотно? Угадал? Извини, если оказался слишком догадлив.

— Ты догадлив.

— И сейчас бьет?

— Нет. Я же тебе правду сказала — я действительно разошлась с мужем. Так что мужа у меня уже нет и бить меня некому.

— Давно разошлась?

— В понедельник.

Пауза. Я наконец соображаю, что сегодня среда, а познакомились мы с ним в субботу — то есть он думает, что я ушла от мужа после знакомства с ним — и может быть, из-за этого.

— В прошлый понедельник. Я потом уже сюда пришла, после.

— Ясно.

— Нет… я не поэтому пришла. Мне действительно был нужен интернет.

— Да что ты как маленькая. Поэтому — не поэтому. Это не важно. Ты пришла — и отлично. Меня встретила — и замечательно. Ты вообще слишком много внимания уделяешь условностям. Не впадай…

— Я не впадаю. Я просто тебе ничего не рассказывала, потому что думала, что тебе не интересно.

— По-моему, ты сама не хочешь об этом рассказывать. Когда очень хочешь рассказывать — рассказываешь, несмотря ни на что. Не хочешь — и не надо, я же не заставляю. А вот если опять придет и руки распускать будет — скажи. Я мозги легко вправлю, опыт есть. Если надо, конечно.

— Да нет, спасибо, не надо. Надо будет — скажу. Спасибо.

— Ладно, забей. Так что тут у тебя?

Он погружается в ноутбук, а я иду заваривать чай. За стеной орут дети — мы опять в клубе, опять в этой маленькой душной комнатке. И я опять ничего ему не рассказала — хотя могла бы. Да и, с другой стороны, что рассказывать? Не такая уж это все редкость, как выясняется, все это не ново, все это никому не интересно и не важно, кроме меня. Так вот и мне не важно. Это все в прошлом.

— Работу сдала? — спрашивает он, ковыряясь в каких-то проводах.

— Сдала. Лиза сказала, что все хорошо, объяснила мне кучу всего — она столько всего знает, так быстро все делает!

— Лизка молодец, это да. Ну а денег они не дадут, конечно?

— Пока нет. Но я еще была сегодня в другом месте — вот, видишь, сколько работы?

Я рассказываю про издательство, про работу, про падение с лестницы.

— И почем обещали заплатить? Ну, я же говорил — насчет денег обольщаться нельзя. Это, правда, все равно больше, чем у Лизы — на круг тысячи полторы разницы выйдет, и то хлеб.

— А что, там еще меньше? Не может быть!

— Конечно, а ты как думала? Ну вот тебе модем — собирай в сумку, аккуратно, дома вот эту фигню в розетку воткнешь — поняла? Да, и карточку купи — я тебе сейчас подключение сделаю, потом номер с карточки введешь — и можешь в сеть выходить. Гляди — вот, так, так, а потом так. Все поняла?

— Все. А карточка сколько стоит?

— Ну, разные есть — купи пока на пять единиц, тебе хватит.

Я мысленно считаю деньги.

— Эти богатые буратины когда обещали заплатить?

— Не знаю.

— Не спрашивала, значит. Всегда надо спрашивать — когда конкретно будут деньги. Могут сразу, могут в следующем месяце, а могут неизвестно когда. Они и кидать умеют, не хуже других, учти. Погоди, есть у меня карточка — вот тебе пять единиц, наслаждайся.

Теперь я счастливый обладатель интернета — завтра, дома, буду писать новое письмо Светке — отчитываться.

— Ну что, с этим закончили. Пойдешь тусоваться со мной?

— Пойду. А куда?

— К Лешке на день рождения. По этому случаю мы сегодня раньше закрываем.

— Я же не одета!

— Ты в самый раз одета — не в бриллиантах же туда идти. Или ты наших девчонок поразить хочешь?

Нет, я не хочу поразить их девчонок. Боюсь, что если бы я захотела их поразить… Словом, сегодня день экспромтов — и слава богу. Потому что все мои прежние представления явно не годятся для этого нового мира.

Мифический Лешка живет на окраине, в каком-то Бирюлево, куда мы долго добираемся по грязи и на двух автобусах впридачу. Я даже не знала, что в Москве бывают такие глухие углы. По дороге мы заходим за водкой и дешевым вермутом, покупаем еще сыру — и, нагруженные, вваливаемся в маленькую прихожую, в комнату, где уже сидит человек десять, а оттуда на кухню, где я обнаруживаю ту же Лизу — и меня немедленно приставляют к ней помогать готовить.

Мы что-то режем, моем, чистим, жарим, в промежутках нас утягивают в комнату и заставляют пить за здоровье хозяина. Хозяин — огромных размеров мужик с неожиданно нежным овалом лица, какой-то почти девичьей улыбкой и длинными курчавыми волосами до плеч — встретив его ночью на улице, я бы страшно испугалась. Лиза оказывается его девушкой, его герл-френд — все очень близко знакомы. Кажется, это та самая «компания», о которой мне, с опозданием на много лет, рассказала мама — очень похоже. Компания мне пока нравится. И я очень хочу, чтобы меня в нее приняли.

К середине ночи, когда я уже валюсь с ног, а в комнате давно погасили свет и поют песни, хозяин выбирается на кухню, прихватив с собой первых попавшихся у двери, то есть меня и Лизу — и долго там меня изучает, осторожно поворачивая, боясь раздавить ручищами — и рассказывает Лизе и пришедшему меня искать Ивану, какая я красивая. Никто еще никогда не говорил обо мне так. Лиза меня хвалит, Иван мне улыбается — и я счастлива. Я пьяна, я счастлива и я очень хочу спать.

А рано утром, как только открывается метро, мы с Иваном уезжаем — его шатает от усталости, он тащит мой ноутбук, я несу пакет с работой, и он спрашивает меня наконец, где я живу. Он провожает меня до дому.

— Заходи.

Иван ставит сумку с ноутбуком на пол, и, пока я раздеваюсь, бегло скользит взглядом по прихожей, по кухне, по гостиной, где я уже зажгла свет, и где во всем своем великолепии стоят диван, торшер, музыкальный центр, кресла, телевизор…

— Заходи, раздевайся!

— Нет, я поеду. Мне еще работать надо. Посплю пару часов и сяду добивать перевод — сдавать завтра, а там еще конь не валялся, в порядок все приводить надо.

Ему не понравилась моя квартира. Она показалась ему слишком чистой, слишком буржуазной, слишком пошлой. Моя квартира, которую я так люблю, в которой каждая вещь подобрана мной. Он не захотел здесь остаться. Ему не понравилось — и с этим уже ничего не поделаешь.

Следующая неделя прошла как в тумане. Я совершенно запустила дом, убираться было мне некогда, ходить по магазинам некогда и не на что. Я только один раз съездила к маме — и заняла у нее денег, «до зарплаты». Денег было немного, сколько ждать своих, неизвестно, и мне срочно надо научиться их распределять — заплатить за мобильный телефон, отложить на проезд, купить немного еды и — самый большой расход — кое-что из косметики и «средств гигиены», чтобы не потерять человеческий облик. Мне же еще на людях появляться.

Маме я сказала, что по-прежнему ищу работу, хотя на самом деле я не пыталась этим активно заниматься — отправила несколько писем со своим жалким «резюме» на первые попавшиеся вакансии с интернет-сайта о работе и забыла об этом. Чтобы искать работу, надо все время об этом думать, писать, звонить и ездить — а мне уже некогда, у меня две срочные рукописи.

Днем я работала как школьница, или как в институте, где у меня были всегда вылизанные, аккуратные контрольные — я привезла из дома все отцовские словари русского языка, какие нашла — и сокрушалась, что нет денег на новые справочники. Я написала Светке развеселое письмо про то, какой я теперь крутой корректор. Написала, что работа нужна и что пусть она ищет, я не отказываюсь. Написала, что мне некогда — и это была чистая правда.

Некогда же мне было еще и по той причине, что по ночам мы с Иваном «оттягивались».

Мы ходили по клубам, пили дешевое пиво, курили — и танцевали всюду где могли. Ходили вдвоем, втроем с Лизой, вчетвером с Лешей, впятером и вшестером — еще с кем-нибудь. Я перезнакомилась с кучей людей, и лица их сливались, хотя я изо всех сил старалась их разлепить — это были интересные, никогда не виданные мной лица, хотя среди них было много людей даже для Ивана случайных, «много мусора» — это и он мне объяснял, и я сама понимала. Но вот Леша, например, — Леша точно не был «мусор», Леша был прекрасный, добрый, надежный, хотя и несколько «тряпка», как говорил про него Иван. Я про себя думала, что, что бы ни произошло, как бы потом у нас с Иваном все ни обернулось, я должна сохранить этих людей. И я иногда вспоминала Борьку, который исчез, получается, из моей жизни вместе с Сергеем, я его больше никогда не увижу — а это неправильно.

А под утро мы добирались до Ивана. А потом я просыпалась и ехала домой работать.

ДИРЕКТОР

Наконец я все сделала — закончила первую рукопись. Я созвонилась с Соней, и у меня даже остался лишний вечер и лишнее утро — мы договорились с ней на завтра, на вторую половину дня. Тогда я разогнулась, посмотрела вокруг — и в ужасе пошла убираться. Запустила стиральную машину, собрала раскиданные вещи, отдраила плиту и вымыла полы. И включила компьютер, к которому не прикасалась с тех пор, как ездила в издательство — я твердо решила принести туда еще и свои рукописи и показать их кому-нибудь, а для этого надо было еще столько сделать — перечитать, отобрать, подправить, распечатать…

Ночь я спала — с наслаждением. Я очень устала, я не уставала так еще никогда. И надо в конце концов что-то делать с «цветом лица» — я уже вся зеленая. Но, видимо, это пока не фатально — если поспать как следует, все приходит в норму, остается только «интересная бледность», плюс косметика — сойдет.

Привела себя в порядок, надела тот самый хороший английский костюм, сапоги на шпильках, светлое пальто, мягкий шарф — и с аккуратно уложенной прической, в меру косметики, в меру бижутерии, с чужой рукописью в папке и своей на дискете вышла из дома.

Поехала сперва по хорошо знакомой дороге, на «Третьяковскую» — распечатывать тексты. Там меня встретил не Иван, а Леша, потому что они вдруг поменялись, нежно взял за руку, поразился тому, какая я «другая». — «Я бы не узнал!» — все распечатал, попросил разрешения почитать.

— Я никому не покажу! И Ивану не расскажу, обещаю! Ну, Маришка, ну ты просто королева Елизавета Два! Да если бы я тебя такой в первый раз увидел, я бы побоялся подойти!

— Ты же всю ночь рассказывал, какая я красивая — я боялась, что Лиза приревнует!

— Ну я же пьян был! То есть — ты красивая, ты очень красивая! А я всем всегда говорю, что они красивые, а Лиза никогда не ревнует, наоборот, сама только радуется. Но ты же сейчас совсем другая!

Вот такая «другая» я и поехала в издательство — брать его штурмом.

Работу я сдала Соне — и обещала как можно быстрее доделать вторую, более сложную и более важную. Соня уходила в отпуск, оказывается, так что надо было торопиться, у меня оставалось всего несколько дней. Про деньги я спросила, и ответ был — в середине месяца, а если Сони не будет, то вот у Юли, я вам позвоню, а если нет то позвоните Юле сами, да, по рабочему… В общем, ответ меня не сильно порадовал — но могло быть и хуже. А потом я спросила самое главное:

— Соня, мне нужен ваш совет. У меня вот тут рукопись… Моя. Я хотела бы ее кому-нибудь показать. Куда у вас обычно идут авторы, которые приносят свои рукописи?

Соня залилась смехом:

— Куда они обычно идут, я вам лучше не буду говорить. В традиционном направлении. Ну, вы же сами понимаете! Самотек никто не печатает. Хотя отдел такой есть, да. А что у вас? Если детектив или фантастика, может пройти — но у них там уже такой штат авторов…

— У меня рассказы.

— Глухо абсолютно. Рассказы никто никогда не печатает, рассказы только для журналов. Публикации были?

— Нет.

— Ну, не хочу я вас расстраивать — но, поймите, я вам ничем здесь помочь не могу. Максимум, что можно — выпустить книжку за свой счет — но у нас, например, это очень больших денег стоит, у нас обычно жен олигархов подобным образом издают. Попробуйте, отдайте им — и, мой совет, ходите к ним тогда регулярно, капайте на мозги, чтобы они хотя бы прочитали — а то так и будет валяться. То, что вы с нами сотрудничаете — это, конечно, плюс — но только в этом отношении. Один шанс из ста, что их заинтересуют рассказы.

— Хорошо, я поняла. А в какой это комнате?

— На семнадцатом. Налево от лифта, пятая комната по коридору. Редакция современной прозы.

Я прикрыла за собой дверь и невольно подслушала обрывок разговора:

— Редакция современной прозы только тем и занимается, что графоманов гоняет!

— Ну а куда ее еще послать? Наверняка тот же случай…

И я пошла на семнадцатый.

На семнадцатом меня приняли, очень удивившись правда, спросили, как я попала в здание без пропуска, и узнав, что я их корректор, несколько расслабились и, кажется, посмеялись про себя. Рукопись тоже приняли — сказав предварительно все те же слова, что сказала мне Соня: рассказы не печатают, нераскрученных авторов не печатают, печатают жанровое — детективы, фантастику, дамский роман.

«Если что-то есть такое — приносите, посмотрим, а так, можно, конечно, издаться за свои счет — но это дорого, вы же понимаете… Но вы оставьте, нет, оставьте, конечно. Да, недели через две — это минимум. Я все понимаю, и вы тоже поймите — у нас очень много работы. Мы тексты отдаем рецензентам, сначала — но я постараюсь поставить вас в первую очередь, как сотрудника…»

Я даже не догадалась написать в файле свою фамилию — ее пришлось записывать от руки, под мою диктовку, вместе с телефоном. И опять я к этому была не готова, и в последний момент, передумав, сказала девичью — все равно менять. Марианна Паклина. Да, я знаю, смешно звучит — но что поделаешь. С фамилией мужа — Марианна Коварская — звучало бы лучше. «Мари-Анна? Анна?» Опять не слышат. Тихо говорю, да, надо громче. С вызовом надо. Так впредь и буду. «Анна. Анна Паклина». Пусть это будет псевдоним.

Выйдя из редакции современной прозы, я опять чуть было не сталкиваюсь… — чуть было не сталкиваюсь с тем же самым мужчиной. Он опять летит с дикой скоростью мне навстречу, но на этот раз я уже не смотрю под ноги, и успеваю уклониться. Он тормозит в последний момент и смотрит на меня:

— А, это снова вы? Вы нарочно, что ли, все время мне под ноги кидаетесь?

Не слишком вежливо. И на сей раз уже нет причин его извинять — но он тут «босс», и привык, видимо, со всеми так разговаривать. Хотя со мной — со мной никаких оснований нет, я не должна разрешать ему мне хамить.

— Нет, не специально.

— А что там с вашим компьютером?

— Все в порядке. Ваш сотрудник все проверил, никаких проблем.

— А вы что, не наш сотрудник?

— Нет, не ваш.

— А, так вы по договору… И что, здесь, — кивок на дверь, — здесь что, тоже вам корректуру дали?

— Нет, — говорю я, зеленея от беспардонного допроса и пытаясь сложить губы в самую ледяную улыбку, — здесь я в другом качестве.

В конце концов, если он наглеет, так почему бы и мне не последовать его примеру? Я ему ничего не должна.

— Так вы все-таки автор, а не корректор?

— Здесь автор, а там — корректор. А что, — стараюсь еще раз не менее холодно улыбнуться, — что, нельзя?

— Да нет, почему нельзя. Рукопись принесли?

— Принесла.

— Приняли у вас?

— Да, спасибо, приняли.

Ох, не видать мне этого издательства как своих ушей. Ну и ладно. Все равно самотек они не печатают, места в штате у них нет, а за корректуру они платят копейки. Наплевать. Лиза поможет, Леша поможет, Светка поможет, не пропаду. Катился бы он дальше, этот директор. Что там, кстати, было у Масяни насчет директора?..

— А что вам сейчас дали на корректуру?

Я называю книгу. Это как раз та, про которую было сказано, что она «на контроле».

— Ах, эта. Ну, смотрите, не подведите.

— Я, по-моему, еще никого не подводила.

Это я знаю, что еще просто не успела никого подвести, возможностей было мало — а он-то этого знать не может. Но он улыбается:

— Вы странная женщина. Обычно корректоры не носят в издательство свои рукописи, тем более в свои же собственные издательства — если, конечно, они с ума окончательно не сошли.

— Ну, значит, я сошла. До свидания.

Вот и поговорили. Вот и ладно. Вот и закончилась история с этим издательством, очевидно.

ПРИГЛАШЕНИЕ

А через несколько дней позвонила Соня. Ей надо было в отпуск — а я не успевала. Я сидела уже не отрываясь, перестала ездить к Ивану, почти не выходила из дома — но не успевала все равно. Очень сложная рукопись оказалась, это правда, и редактором не до конца выправленная — в общем, я со своим козерожьим усердием должна была сделать все за всех — и не успевала никак.

— Ну где же вы? — кричит мне Соня в трубку. — Все горит!!!

— Соня, здесь очень много работы! Тут еще — вы, может быть, не заметили, тут еще нужна правка — я проверяю некоторые вещи, и оказывается…

— А это вообще не мой профиль! Ну, приносите, приносите, я сама как-нибудь!

— Нет, это никак невозможно, мне надо еще хотя бы два дня.

— Да какие два дня! Через два дня меня уже не будет.

— Ну не будет, что поделаешь — вы ведь ее кому-то передадите, эту книгу — или ее сразу на верстку?

— Ее уже на верстку… Ну ладно, хорошо — как доделаете, позвоните Юле — она глянет и отдаст верстальщику, а там разберемся. Только бы наверху про нее не вспомнили. Я через две недели вернусь, тогда доделаем. Да, деньги будут у Юли на той неделе…

Это называется — аврал, и еще это называется — сложности на работе, потому что мне сейчас отдуваться за то, что не доделала она, ей — за кого-то другого, а за все вместе, если в книге так и останется бардак, отдуваться, видимо, придется читателю. Это, в общем, и есть работа — раньше я не знала, на что это похоже.

Вечером я получила письмо от Светки — она написала, что работу мне нашла. Работу, надо сказать, просто прекрасную, как сперва показалось. Фирме, которая занимается продвижением какой-то продукции, я даже толком не поняла какой, но что-то интеллектуальное, требовался редактор — издавать их буклеты, писать какие-то тексты, править чужие — в общем, что-то вроде редактора-пиарщика. Зарплата приличная — то есть она, конечно, очень скромная, очень. За границу, даже в Египет, вряд ли уже поедешь, если конечно, питаться не одной гречкой и перестать покупать одежду вообще — но, во-первых, у меня сейчас и этого нет, во-вторых, я уже немного освоилась с рынком и поняла, какие на самом деле зарплаты у редакторов — в издательстве мне бы вряд ли стали столько платить. А главное — главное, у меня будет опыт, будет резюме, я буду чувствовать себя увереннее.

А писать можно и по ночам сейчас вот все равно нет времени писать — хотя я от тоски, перестав встречаться каждый день с Иваном, опять села за компьютер — и по две-три страницы в день, больше себе не позволяла — но все-таки записывала. Уж больно много новых впечатлений, жалко было терять. Минус только один — у меня совсем не будет времени на личную жизнь. Нет, два — Иван вряд ли одобрит эту работу, скажет, что надо «отсиживать». Но, может, и не скажет — и потом, я же теперь сама за себя думаю, нельзя об этом забывать. И еще один минус — не хочу и боюсь.

Привыкла к тихой спокойной жизни, домохозяйка, и хочу ее продлить. Не хочу, да — но что поделать? Тем более что у них уже есть все мои данные — и если я говорю «да», то надо будет идти на следующей неделе знакомиться. Я говорю «да». Там посмотрим.

Утром в субботу мне вдруг звонят из издательства — не Соня, не Юля, а Елена Витальевна, та самая, из директорского предбанника. Спрашивает, в каком состоянии рукопись. Рукопись готова практически — я сижу и проверяю многочисленные, увы, пропущенные редактором ляпы. С дрожью в сердце делаю редакторскую работу — но я уже поняла, что так надо, даже если не просят — и что мне тушеваться, в конце-то концов, я дипломированный филолог, я сама могла бы быть редактором, кто виноват, что их редактор этого не заметил? Она спрашивает, могу ли я сдать работу сегодня. В принципе, если позарез, то могу — я и сама хочу уже от нее избавиться и вздохнуть свободно. Могу, через несколько часов, ближе к вечеру.

— Тогда привозите сегодня, обязательно. Василий Игоревич срочно затребовал — без редактора на верстку отдавать не хочет, сам хочет посмотреть. Привезете ему лично и покажете свои вопросы.

«Снимать вопросы» — это то, чем мы тогда занимались с Лизой. Здесь есть что «снимать». Здесь придется тыкать его носом в недоработки его сотрудников — ох, перед Соней неудобно! Но я же не виновата, что так вышло, что я могу поделать! За эти несколько недель я уже поняла, что как минимум половина работы — это не собственно работа, а выстраивание отношений с каждым.

Вот почему я еще так боюсь Светкиного предложения — на новом месте придется выстраивать эти отношения по восемь часов пять дней в неделю. А у меня с непривычки и так голова кружится от всех этих новых людей, от всех новых разговоров, от стратегий поведения и необходимости становиться «политиком».

— Хорошо, я приеду часам к шести. Выпишите пропуск, у меня нет постоянного.

— Пропуск не нужен. Он сегодня дома работает, приедете прямо к нему. Записывайте адрес.

Вот это новости…

Я — ТАЛАНТЛИВА?

И вот вечером, при полном параде, уложенная и накрашенная, я приезжаю к нему домой.

Была мысль поехать в джинсах, но ладно, не буду я заниматься эпатажем, хотя уже научилась и отчасти даже вхожу во вкус — черт с ним, не сегодня, тем более что с ним как раз я себя увереннее чувствую, одетая в броню светскости — а к ней и костюм подавай, так проще.

Большой новый дом — из тех, что всюду рекламируют, со шпилями, отрогами, флигелями и огромной огороженной территорией. Я и не думала, что директора издательств так хорошо живут. Вот только со вкусом у него, видимо, не очень — ну ладно, это его дело, не мое, но я бы тут жить вряд ли стала. Не дом, а торт со взбитыми сливками, баба на чайник, с рюшами и лентами, милая, на вас зеленый пояс…

Охрана внизу, разумеется. Тут все строже, чем в издательстве, хотя тут нет выписанных пропусков, тут сперва звонят наверх, долго говорят с кем-то, потом приходит кто-то вроде швейцара и проводит через двор, через вестибюль, выложенный мрамором с большими вазами по углам, с какими-то львами, с камином и даже с небольшим внутренним фонтаном, к лифту. В лифте лифтер, зеркала, диван. Из лифта на этаж — «вот ваша квартира». Да тут трудно ошибиться, квартира на этом этаже, кажется, вообще одна.

Дверь мне открывает женщина. Я привычно думаю, что это жена или, скорее, теща — но потом понимаю, что это прислуга. Никакого белого фартучка, разумеется, никакой наколки — но это же самая настоящая горничная! Ничего себе. И, поскольку к моему приходу уже готовы, снизу-то звонили — она ни о чем не спрашивает, просто здоровается, приглашает войти, берет у меня пальто, предлагает, если есть необходимость, вымыть руки — в холле дверь в небольшую ванную комнату, очевидно, это именно «вторая ванная», которая для гостей — и проводит по коридору в глубину квартиры: «Он вас ждет».

Квартира огромная, подлинных ее размеров я оценить не могу — и только выйдя под начинающее темнеть небо, понимаю, что потолок стеклянный и что это, кажется, именно то, что называется «пентхауз». Ощущение, что я попала во дворец. Или в рай. Зимний сад, пальмы, сейчас откуда-нибудь из-под крыши засвистят птицы, запоют гурии — а потом все это провалится в тартарары.

Он принимает меня за рабочим столом. Не самым большим — это, видимо, что-то вроде кабинета, скажем так, эта часть зимнего сада выполняет функции кабинета — и есть еще большой, длинный стол — а этот поменьше, с бумагами, а рядом еще маленький странный столик, со стеклянной столешницей и резными, гнутыми, деревянными ножками — для кофе.

— Ольга Александровна, принесите нам, пожалуйста, кофе. Вы курите?

— А у вас здесь разве можно курить?

— Здесь хорошая вентиляция. Позвольте…

Это тоже все как в кино — только в другом кино. Там, с Иваном, там, где я уже обжилась, там было «дно» — грязь, открытость, и если опасность — то явная, и там все уже стало своим.

Здесь — «высший свет», блеск и золото, здесь все скрыто, и я ничего не знаю, и не знаю, какова может быть опасность и есть ли она. Маленькая деревянная шкатулка, с откидывающейся крышкой — сигаретница, дорогая зажигалка. Я решаю не отказываться. Сегодня он ведет себя как джентльмен, не сколько даже преувеличенно, сама предупредительность — пока, во всяком случае.

Мы курим и пьем кофе. Он извиняется, что пришлось вызывать меня сюда, спрашивает, сложная ли была работа. Стараясь сохранить достоинство, не запутаться и не сбиться, я начинаю объяснять.

Мы сидим с ним почти два часа с моими вопросами. Обсуждаем детали, вникаем — он вникает, и я вникаю, заново. Он советуется со мной и решает при мне. И я вижу, что он опытный в этом деле, и это приятно. Он, в свою очередь, делает мне несколько быстрых профессиональных комплиментов — и это мне тоже приятно. Кажется, он вполне приличный человек, во всяком случае, когда выходит из амплуа хама-начальника. Сейчас он не начальник — сейчас мы с ним «вместе работаем».

И вот тут он вдруг называет меня по имени, и я застываю — потому что назвал он меня Анной. Я ему не представлялась, это верно, но полагала, что у него записаны мои паспортные данные, данные, которые я оставляла Соне для ведомости. Анной он меня знать не может. С какой стати я вдруг становлюсь Анной?

— Ну вроде все. Спасибо, отличная работа, я вам очень благодарен.

Вот тут бы и использовать шанс — попроситься к ним на работу, на ставку, если уж работа такая отличная. Работа ведь больше даже редакторская — так что можно было бы обнаглеть и попроситься сразу на редактора — в конце концов, я ничего не теряю.

Да, так и надо сделать — но пока я думаю, он захлопывает папку, что, в общем, должно означать окончание деловой части, и опережает меня вопросом:

— А вы филолог?

— Да, я закончила филологический. Педагогический, точнее.

— В школе работали?

— Нет, ни дня. А вы?

Вот так я неожиданно, неожиданно прежде всего для самой себя, превратила этот диалог в светскую беседу — собственно, я не задумывалась об этом, не пыталась — просто роль дамы, ведущей светский разговор на приеме (недаром же я все-таки ходила с Сергеем на все эти корпоративные и не очень мероприятия — там всегда были деловые партнеры, и в обязанности жен входило развлекать гостей), эта роль пока еще мне привычнее, чем роль наемного работника.

— А я математик.

— Да что вы!..

Я не удержалась от восклицания, потому что для «негуманитария» он действительно слишком уж хорошо знал язык и слишком уверенно во всем ориентировался.

— Зря вы удивляетесь. Я, во-первых, уже почти пятнадцать лет в этом бизнесе, а во-вторых — математики, как известно, могут все.

— Кому это известно?

— Математикам. Специфический тип мышления. Кто один раз научился думать как математик, может применять эту логику мышления в любой области знания. Очень подходит для бизнеса, кстати — из моих однокурсников более половины сейчас ушло в бизнес. Ну а все остальное — это уже частности. И потом, у меня родители гуманитарии, я не совсем Ломоносов, так что книжную традицию знаю с детства.

— За что же вы так Ломоносова? И себя…

— Ну, это исключительно для сравнения.

Он предлагает мне еще сигарету слегка — ровно настолько, насколько позволяет этикет при разговоре с дамой — откидывается на спинку кресла.

— Анна… Простите, как ваше отчество?

— Юрьевна.

— Анна Юрьевна, я прочитал вашу рукопись…

Так вот откуда это имя! Он взял рукопись в «современной прозе»! Как же я сразу не догадалась! Но с какой стати? Он что, все рукописи там читает? Случайно попалась? Быть того не может.

— А вы читаете все рукописи, которые приносят в ваше издательство?

— Нет, конечно. Глупо было бы пытаться вас убедить, что я вот так вот случайно наткнулся и прочитал. Я просто после нашего с вами последнего разговора зашел в редакцию и взял то, что вы им принесли.

— Я польщена.

Уже давно стемнело, и в той части этого палаццо, где сидим мы, горит мягкий свет, маленькие лампочки спускаются с потолка на длинных тонких стеблях, а большая часть дворца тонет во мраке. Через стекла видно только небо, ясное, звездное — представить, что там Москва, улица, метро, мой дом, что все так близко — невозможно. Теперь это уже окончательно светская беседа — да даже уже и не вполне светская.

— Хотите коньяку?

Что-то я в последнее время часто пью коньяк — и по совершенно разным поводам. Ну, будем пить коньяк, значит, пришло его время.

Он открывает какую-то створку, достает два приземистых пузатых бокала и не менее пузатую бутылку. Коньяк у него, конечно, очень хороший — иначе и быть не могло, странно было бы, чтобы при всех своих достоинствах он не разбирался в коньяке. Математик…

— Мне очень понравились ваши тексты. У вас прекрасный русский язык — безупречный, но живой. У вас есть чувство стиля, вы замечаете детали, умеете описывать мелочи, умеете передавать настроение.

— Спасибо.

— Вам это уже говорили? Вы кому-нибудь показывали уже то, что принесли нам?

— Нет, практически никому.

— Практически?

— Показывала подруге.

Я хотела добавить: «и мужу» — но удержалась. Не надо пока вводить сюда мужа, это сейчас вряд ли уместно — не хочу пускаться в объяснения, если он что-то спросит. Я скрытная, да. Я Козерог, мне положено быть скрытной.

— Мне действительно очень понравилось, как вы пишете. Вам не хватает только одного.

— Чего же?

Если сейчас он скажет, что мне не хватает в жизни страстей и переживаний, чтобы писать, то будет не прав дважды — во-первых, они у меня уже есть, а во-вторых — зачем портить пошлостью такой чудесный вечер? Но, к счастью, он говорит другое.

— Вам не хватает сюжета.

Что ж, в принципе это то же самое — но выражено по-другому. Я могу оценить эту тонкость. И потом, это уже деловой разговор.

— У меня есть для вас предложение. Деловое предложение.

— Какое же?

— Вы пробовали писать романы?

— Пробовала. Не получилось. Сюжета не было.

— Попробуйте еще раз.

Предложение хорошее, я бы и сама не отказалась попробовать — только пока не понимаю, как это осуществить.

— Анна Юрьевна, я практик, как вы догадываетесь. Я прагматик. Я, как раньше говорили, коммерсант. Я позволил себе пригласить вас сюда под предлогом сдачи рукописи — нет, конечно, рукопись очень важна, и работу вы свою сделали отлично, повторю, но вы же понимаете, что мне не обязательно было встречаться с вами здесь, это можно было сделать и в моем рабочем кабинете…

Я слушаю и думаю — это теперь он с ума сходит? Это такое предложение лечь с ним в постель? Способ работы с молодыми авторами? И ведь непохоже было, да видно зря я обольщалась. И из этой заколдованной квартиры так просто не выбраться. А ведь он совсем уже стал казаться мне приличным человеком. И даже симпатичным и интересам человеком.

— Я приношу свои извинения за то, что заставил вас ехать сюда — но, не поймите меня превратно, мне хотелось посмотреть на вас, необходимо было посмотреть на вас в иной, нерабочей обстановке — на работе мы все-таки все несколько зажаты, тут уж ничего не поделаешь. Ради бога только не пугайтесь — и простите за это странное вступление. У меня, как я уже сказал, чисто деловое предложение — интересное для вас, и для нас, надеюсь.

— Какого рода предложение?

Ожидать я могу уже чего угодно в этой ситуации — вплоть до того, что он предложит мне стать шпионом в какой-нибудь маленькой европейской стране. Кто его знает, кто он такой на самом деле.

— Я предлагаю вам написать для нас роман. Жанровый. Скорее всего — женский роман, возможно, с элементами детектива.

— А почему вдруг вы делаете мне такое предложение и почему — с таким «странным вступлением»? Ведь это, кажется, дело довольно обычное? Или вы хотите какой-то особенный роман?

Он нагибается ко мне через стол, улыбается и заглядывает в глаза — ведет себя как с ребенком.

— Я хочу хороший роман. Такие вещи пишутся пачками, вы правы. Но они пишутся плохо — ну, скажем, не всегда так хорошо, как хотелось бы. Это во многом проблема аудитории — я хочу сейчас получить роман, рассчитанный на взыскательную аудиторию — может быть, даже несколько консервативную, но искушенную. Мне нужен хороший роман с тонкой психологией, с хорошим языком, такой, чтобы его не стыдно было предложить этому самому искушенному читателю. Жанровый, но хороший. Насколько хороший, чтобы он выглядел не слишком жанровым — но в то же время был им. И в идеале мне нужен не один подобный роман. Мне нужно много романов. Стопроцентной уверенности быть не может — но вдруг у вас получится?

— Я польщена, — повторяю я. — Я действительно польщена тем, что подобное предложение вы делаете именно мне. Я не могла предположить, что мои первые опыты получат столь высокую оценку. Я была бы рада оправдать возложенные на меня надежды…

Поток моего книжного красноречия, которым я пытаюсь прикрыться в сложившейся ситуации, увлекает меня куда-то в бездну, и я не могу остановиться.

— …Но я не вполне понимаю, простите, почему, чтобы сделать мне это предложение, основываясь, как я понимаю, на моих текстах, которые вы прочитали, вы должны были увидеть меня в «нерабочей обстановке»? Вот этого я понять не могу.

Тут он вскакивает — и я вдруг думаю, что, боже мой, тут же даже стульев нет, рядом со мной, одни кресла, тут ни одного предмета у стены, потому что нет стен, нет тяжелой чернильницы на столе, потому что никто не пишет чернилами, тут совершенно не за что схватиться! А вдруг он маньяк?

Он поджигает свою сигарету, затягивается и делает несколько длинных шагов — к окну и обратно.

— Сразу видно, что вы не варитесь в этом бизнесе — и это прекрасно, очень хорошо, что не варитесь! Поймите, ведь здесь в первую очередь важен не текст, а человек. Нужен брэнд, торговая марка — ну, вот как Роулинг, например, хотя там жанр другой, да все равно… Да хотя бы Маринина — вы понимаете, что я имею в виду? Вы красивая женщина. Вы настоящая леди. У вас есть вкус, есть стиль, вы достаточно уверены в себе и достаточно мягки и женственны В вас «что-то есть», как говорят в таких случаях. И в вас есть то, что, я думаю, удовлетворит читателя, того читателя, которого я хочу сейчас получить… Вы не принадлежите к модной тусовке — это прекрасно, широкая публика не воспринимает тусовку. Но вы и не провинциалка. В вас есть все, что нужно, чтобы создать нового автора, новое имя. Можно начинать работать. Как видите, это чисто деловое предложение — по-моему, тут все ясно.

Я медленно прихожу в себя. Вот это откровенность. Вот это да. Текст вторичен, брэнд первичен. А я имею шанс почувствовать себя королевой красоты или продажной женщиной, по желанию.

— Я давно собирался раскрутить такой проект, но не было подходящей кандидатуры. Вы мне подходите.

«Мой проект». Я слышу эти слова и вспоминаю вдруг те, другие, сказанные мне в лифте, сказанные вместо «я люблю тебя» или хотя бы «я любил тебя».

«Ты была моим самым большим проектом. Самым большим вложением капитала, если угодно. Я думал, что могу рассчитывать на тебя. Ты меня предала».

Опять я проект. Я всегда чей-то проект. Это мне напоминает еще что-то очень знакомое. Вот что! «Я — вещь. Слово для меня найдено!» Это же «Бесприданница» Островского. Ах ты, черт возьми, русская классика — все оказывается неожиданно живее и актуальнее, чем когда-то на первом курсе. Я — проект, ладно. Теперь я его проект.

— Разумеется, надо работать, гарантий нет. Писать вы должны сами — и у вас есть для этого все данные, повторяю. Только нужен сюжет, нужно соединить крепкий сюжет и вашу манеру письма. Ну тут в крайнем случае мы поможем, общими усилиями. Я дам вам хорошего редактора, и вы всегда сможете посоветоваться со мной — я лицо заинтересованное. Если вы согласны — в принципе, я могу предложить вам очень хорошие условия. Очень хорошие — притом что риски, раскрутку и прочее мы берем на себя.

Он называет сумму. Сумма, по моим представлениям, огромна.

— Эти деньги вы получите в том случае, если напишете роман, он нас удовлетворит и мы заключим с вами сразу же договор «на все» — на серию романов, на пиар-компанию и прочее. Конечно, вы продаете не только свой текст, но и свое лицо и свое время, таковы правила игры. Вы должны будете нас представлять. Но потом ведь еще будут потиражные отчисления, учтите — я человек порядочный. А поскольку инициатива исходит меня, я готов предложить вам аванс, немедленно — в случае, если из этой затеи ничего не выйдет, возвращать вам его не придется, мы пропишем это в договоре.

— И когда вы готовы подписать договор, если я соглашусь?

— Да хоть завтра!

То есть завтра я уже буду практически богата. Для него, может быть, это и не деньги — но для меня…

Мне вдруг приходит в голову, что я могла бы поехать в Париж, прямо завтра же. И встретить рассвет на рынке.

«Надо искать тех, у кого есть деньги — и брать», вспоминаю я слова Ивана. Кажется, это тот самый случай. И ничего не надо отсиживать!

— Все-таки, — говорю я, — все-таки я не понимаю, почему именно я. Ведь наверняка же могли быть другие кандидатуры для этого проекта. Я ведь только что, полчаса назад, собиралась попросить у вас место редактора!

— А вот редактором я бы вас не взял, — неожиданно отвечает он.

— Почему не взяли бы? Разве из меня вышел бы плохой редактор?

— Скорее всего, вышел бы довольно хороший. Но не в этом дело. Во-первых, вы можете принести больше пользы, больше прибыли, если угодно, в ином качестве — вы мне выгодны как автор. Во-вторых, у вас довольно самостоятельный, сильный характер…

Боже, когда, когда у меня успел появиться этот сильный характер, неужели за последние три недели?!

— С вашим характером трудно быть подчиненной — опыта нет. У нас с вами быстро испортились бы отношения и мне пришлось бы вас уволить. Я не хотел бы видеть вас своей подчиненной. Я предпочитаю общение на другом уровне.

Общение на другом уровне… Что-то цепляет меня в этой фразе — что-то в ней есть, помимо нежелания брать меня на работу редактором. Ну да ладно, не до этого сейчас — не до этого, потому что сейчас надо решать, как быть с деловым предложением. Как быть? Надо ведь соглашаться. Надо. Там разберемся, а таких денег мне, кроме него, все равно никто не предложит.

Как он на меня смотрит… Да, я не ошиблась, это мужской взгляд. Мужской, оценивающий, а вот уже и не оценивающий, а откровенно зазывный мужской взгляд. Не пошлое подмигивание, «пойдем в койку», нет — попытка воздействия как гипноз. Нет, не просто так он делает мне это предложение. Ну и что из того? Они меня используют, они превращают меня в свой проект, они… Что ж, мне тоже надо их использовать. Я хочу в Париж, в конце концов. И, в конце концов, он делает мне это предложение, потому что я могу писать. Мы подпишем договор, и я ничего не буду ему должна, кроме текста. А там, потом, в Париже и после Парижа — там я уже буду думать, чего я хочу. Может быть, я сама захочу чего-то большего — и это будет уже мое желание, моя воля.

— Я согласна.

— Согласны на договор или согласны на общение?

Он смеется.

Они все время смеются. Мне тоже надо научиться смеяться, заново. Я улыбаюсь.

— Согласна на договор. И на общение, конечно — как же мы будем с вами работать, если не будем общаться? Рада была с вами познакомиться. А сейчас уже поздно, простите — мне надо идти.

Я встаю и беру свою сумочку — тем самым жестом, каким дамы, в шляпах и длинных, до локтя, перчатках, дамы в кринолинах и с тонкими талиями берут в кино свои крошечные микроскопические сумочки с носовым платком и любовной запиской, берут, завершая очередной «визит», чтобы спуститься по мраморной лестнице вниз, к ожидающей их карете. Я вижу свою руку «в кадре».

— Я восхищен. Без шуток, я восхищен! Вы истинная леди, я в вас не ошибся. Позвольте предложить вам мою машину — вас отвезут. А завтра, ну, скажем, в двенадцать, жду вас в издательстве — юристы подготовят договор.

— Хорошо, до завтра.

— До завтра, Анна Юрьевна.

До завтра.

ЛЮБОВНИЦА МОЕГО МУЖА

Договор мы подписали. Я вышла из издательства, остановилась на тех самых ступенях, которые, видимо, и определили мою судьбу, вдохнула весенний — уже совершенно весенний, март на дворе — воздух и пошла через улицу, в парк. Прямо по грязи, проваливаясь почти на всю длину каблука-шпильки, наплевать — я не должна больше думать о пятнах, я могу сегодня же купить себе новые сапоги, богатый человек может делать что хочет, это и есть свобода. И пусть я еще даже не настолько богатый человек — надо себя отпустить, надо это почувствовать, чтобы поверить, что теперь я действительно все могу. Ну вот хоть в этой грязи почувствовать — и я шла вглубь, без дороги, прямо к какому-то обрыву, за которым оказалось внизу футбольное поле, и голые штанги ворот, и уже кто-то сидит на лавочке, над обрывом, пиво пьет, и руку положил на плечо прижавшейся к нему девушки.

И вот я иду, тоже вроде бы в поисках лавочки, нащупывая в сумочке телефон, отыскивая заветный номер — звонить Ивану. Накануне я ничего ему не сказала — боялась спугнуть, боялась, что он меня отговорит, убеждала себя, что должна все решать сама. Иначе все будет, как с Сережей когда-то — он за меня решит…

Да просто я вчера слишком устала, слишком много было переживаний — у меня не было сил после этой роскошной нереальной квартиры, после коньяка и машины с шофером спускаться снова в подвал на «Третьяковской» и сразу же начинать жить по иным законам и правилам. Я отложила до завтра — и, когда шофер спросил меня, куда ехать, я назвала, поколебавшись несколько секунд, свой собственный адрес — я не поехала к Ивану, а поехала домой. Грезить о Париже.

Вот так странно устроена моя голова. И теперь я думаю — если Иван мне не ответит сейчас, когда я решилась ему позвонить — я сама буду в этом виновата. Я не захотела разделить с ним вчерашний вечер.

«Абонент временно недоступен». Что ж, он в метро. Так и должно быть. Перезвоню минут через двадцать — а пока у меня есть время подумать о том, что было вчера — и о том, что было сегодня. Потому что сегодня случилась еще одна вещь — ее нельзя было ни предсказать, ни запланировать. И это чудо, чудо, что мне удалось сохранить спокойствие и ничем не выдать себя.

Договор мы подписали в кабинете Василия Игоревича, в присутствии юриста и еще каких-то сотрудников. Он поздравил меня, поздравил всех с обретением нового автора, было даже сказано что-то вроде: «Надо бы шампанского — но шампанское потом, сперва результат!» Деньги сегодня днем должны быть у меня на счету — счет они открыли мне сами.

Потом все ушли, а он вызвал к себе редактора, с которым мне предстоит работать — чтобы обговорить всем вместе детали — впрочем, как я поняла, она уже была в курсе и подготовила, по его заданию, некий план действий.

Я сидела в кресле, когда она вошла — в очень удобном кресле у стола с сигаретой и чашкой кофе — все располагало к спокойной, приятной беседе. Это меня и спасло — я вцепилась в сигарету и в чашку. Потому что она сразу же показалась мне смутно знакомой — смутно, я не могла понять, где ее видела, и, слава богу, у меня хватило ума не спрашивать у нее — думала, что сама вспомню.

Очень знакомое лицо. Платиновая блондинка, крупная, довольно миловидная, средних лет — Людмила. Она села к столу — и я отметила, конечно, некую скованность ее позы — я сидела не так, так я сидеть не научилась и уже, вероятно не научусь, так я сидела бы, если бы я была здесь подчиненной. Костюм светлый — приличный, но не более того, дорогих украшений нет. Она разложила мои рукописи, подалась слегка вперед и — вполоборота к нему, вполоборота ко мне, стараясь всем вовремя улыбаться, заговорила о моих текстах, о том, что можно использовать, где сильные стороны и какой желателен был бы сюжет. В какой-то момент он ее перебил — и она обернулась к нему, наклонилась, вслушиваясь в его слова — я успела еще подумать, как же он их вышколил, в каком страхе держит, каждое слово ловят, боятся, значит, — и вот тут я ее узнала.

Это была одна из девушек с кассеты. С той кассеты, которую я нашла у Сергея. Та самая, которая пыталась закрыться от камеры простыней и плакала. Я рассмотрела ее так хорошо именно потому, что Сергея в этот момент не было в комнате.

Больше я, разумеется, ничего не слышала. Моих сил хватило только на то, чтобы кивать и улыбаться — улыбка была, видимо, несколько вымученной, потому что хозяин кабинета заметил, что что-то не так и, поняв все по-своему, свернул разговор. Он решил, что я просто утонула в потоке информации — но поток обтекал меня, не задевая.

Я смотрела на нее и не могла поверить — один шанс из тысячи, из сотни тысяч был, что я могу ее встретить. Огромный город. Как это могло произойти? Я смотрела — и не знала, куда мне самой спрятаться, первое мое желание было — сделать движение к ней, второе — спрятаться, защититься от нее. Я испугалась, что и она меня узнает — и только потом поняла, что она узнать меня не могла никак. Она не видела меня никогда, видит первый раз в жизни, это совершенно точно.

— Анна Юрьевна, я понимаю, что вам сложно вот так, с ходу… Но это уже производственный процесс, ничего не поделаешь. Надо решить, о чем вы будете писать.

Сейчас я вообще не понимаю, о чем они говорят. А если не понимаешь — надо улыбаться и соглашаться, там разберемся. Сейчас мне не до их проблем — у меня есть свои. И тут я вспоминаю, что договор подписан, что я должна написать текст во что бы то ни стало, и что она мой редактор, ее ко мне «прикрепили» — и, значит, я должна буду теперь всегда, всегда ее видеть.

Если бы договор не был подписан, я бы ушла. Но он подписан. И она здесь, передо мной. Улыбается мне и просит не переживать — все образуется.

— Да, да, конечно, все образуется. Я подумаю насчет сюжета. Вы позволите мне немного подумать?

Подумать они мне позволяют — несколько дней. На прощание она оставляет мне свою визитку с телефоном: «Звоните в любое время, я для того здесь и работаю, чтобы вам помогать». И он тоже дает мне свою визитку с прямым номером и тоже предлагает звонить и советоваться.

Я киваю. Она уже вышла — и я мысленно несусь за ней по лестнице, вижу, как задирается край ее юбки, как она переставляет ноги по ступенькам, как стучат ее каблуки — это женщина, с которой занимался любовью мой муж, я хочу ее видеть, всю… Впрочем, раздетой я ее уже видела, так что уж теперь. Я сижу, уставившись на дверь, в руках у меня две карточки, ее и его, и я почти пропускаю мимо ушей приглашение в ресторан — отпраздновать сегодня вечером будущее сотрудничество и еще раз поговорить о том, чего они ждут от моего романа — может быть, там этот разговор пойдет легче, чем здесь. Я опять машинально киваю — да, да, конечно. Я думаю только о том, чтобы выйти за ней — и соглашаюсь на все. Он мне позвонит, ближе к вечеру, да? Хорошо, хорошо! Он провожает меня до дверей, и я вылетаю в коридор — но в коридоре, конечно, никого уже нет. И мне остается только месить грязь в парке.

СЕКС НА ПОМОЙКЕ

Я нашла Ивана где-то в центре — он ездил по делам и сейчас собирался пройтись, просто по городу, просто так. Я напросилась гулять вместе с ним — до вечера время есть.

Через полчаса Иван встречает меня у метро — и мы идем в глубь каких-то узких старых улочек.

— Что ты такая дерганая? Случилось что-то?

Я рассказываю ему про договор и про издательство — быстро, скомканно, совсем не так как могла бы, как хотела. Я даже забываю про Париж — хотя вчера я думала, как приду к нему и скажу — поехали, покажи мне Париж, покажи мне рынок, поехали завтра! Мне не удалось насладиться своим торжеством — да полно, было ли торжество?..

Он слушает не перебивая.

— Это все хорошо — только что ты дергаешься-то? Ты всегда так по любому поводу так переживаешь — или еще что-то есть?

— Нет, не всегда.

— Значит, еще что-то есть.

— Есть.

Все это время я думаю только об одном — как ему рассказать. Мне надо кому-то рассказать — и почему бы не ему, ведь он самый близкий человек сейчас. Я не нахожу слов — потому что с самого начала боялась рассказать ему эту историю — это так пошло, так… Так пошло.

Пошлость липнет как дурная слава — и уже не отмыться. Я знаю, знаю уже, что мой прежний мир был безнадежно пошл — и вся эта история, история, случившаяся со мной и с Сергеем, как бы чудовищно она ни выглядела в моих глазах, в глазах других — прежде всего пошла. Презрительный взгляд, которым Иван окинул мою квартиру, раз и навсегда сказал мне, что он думает о моей жизни.

Мне достался кусочек этой упоительной свободы, этой богемы, этого настоящего, которым живут они, обитатели подвалов — свободы, которую нельзя купить за все мои деньги, за все деньги крупнейшего российского издательства, которое, судя по всему, директор его готов уже положить к моим ногам (я понимаю это, но думать об этом сейчас не хочу). Если я расскажу — нет, Иван посочувствует, конечно, но он посмеется, про себя — а может быть, отвернется из брезгливости. «То ли он шубу украл, то ли у него шубу украли». Жена застукала мужа с любовницей, встретила любовницу своего мужа и вцепилась ей в волосы… Газетные заголовки из «Московского комсомольца».

Нет, я не могу ему этого рассказать. И не только потому, что он отвернется — а потому, что это и не его мир. Я никогда не буду своей в его подвале, совершенно своей, я всегда буду чувствовать себя чужой, бедной родственницей, нищенкой, которую пустили на огонек — что, если сказка не окажется правдой, если нищенка не окажется принцессой, скрывавшейся до поры? В других можно верить с закрытыми глазами, в себя — нельзя, себя ты знаешь. В его мире я всегда буду сидеть у двери — а он пройдет сквозь мой, не оглянувшись, чуть только задев плечом о косяк, обрушив его и даже не заметив. Ему не интересна эта история. Я не буду ему ее рассказывать, я должна жить с ней одна — но, боже мой, боже мой, как же я не хочу его потерять! Я уже потеряла его — потому что боюсь, не решаюсь с ним это разделить. Что бы там ни говорила мама, что бы ни говорили все — о том, что все надо скрывать.

— Давай свернем.

Мы сворачиваем в очередной переулок и начинаем продираться между домами. Здесь все уже такое крошечное, такое узкое, окна смотрят в окна, подворотни зияют… Солнце еще светит и весна бежит по мостовой — первая, грязная, настоящая весна — весна, которая пахнет кошками, мочой и помойными ведрами. Не картинная, невыдуманная весна.

— Слушай, — говорю я, — знаешь, мне надо в туалет. Ужасно обидно, так не хочется вылезать отсюда — но придется возвращаться куда-нибудь к метро.

— Зачем?

— Ну как зачем? Искать место, где можно это сделать.

— Место можно и здесь найти. Смотри, до фига же места. Давай прямо тут.

— В подъезде? — с ужасом спрашиваю я.

— Ну, если тебе не хочется в подъезде — так и не в подъезде можно. Пойдем, поищем.

Он ведет меня в подворотню, мы проходим мимо мусорного бака, заворачиваем за угол — там, за небольшим выступом, место, которое почти ниоткуда не видно — разве что из окон верхних этажей. Таких дворов много в Питере — но и в Москве они есть. Почти ниоткуда не видно — но сверху видно все равно. В углу, у водосточной трубы — остатки грязного сугроба, мусор, собачьи следы.

— Вот тебе место.

Осознавая, что я делаю что-то ужасное, что это падение, полное падение, ниже пасть нельзя — я собираюсь помочиться на улице, как бомж, как алкоголик — я отдаю ему сумочку.

— Подержи. И отвернись.

— Зачем?

Действительно, зачем? Он ведь тоже видел меня всю.

Когда через минуту я поднимаюсь, все еще придерживая длинные полы пальто, он делает шаг ко мне и кладет руку туда, где еще осталось голое тело, которое я не успела прикрыть. Я почти вскрикиваю.

— Что ты делаешь?

— То, что надо. То, что тебе надо. И мне.

Я откидываюсь назад, я извиваюсь в его руках — из которых я уже не могу вырваться и не хочу.

— Увидят!

— Не увидят. А и увидят — не важно.

Быстрое движение рук по телу — его рук по моему телу, моих рук — по его. Мы еще не сложили «зверя с двумя спинами», но мы уже приготовились — скафандры наши раскрыты, мы две половины целого, готовые соединиться в одно. Соединимся ли мы, успеем ли, сумеем ли, почти не имеет значения — все уже произошло.

В подворотне раздаются шаги — и кто-то тяжелой мужской походкой проходит через двор, к подъезду — кто-то, кого я не вижу, потому что утыкаюсь Ивану в плечо, прячусь у него на груди — я не видела этого человека, а значит, стыда нет, не важно, видел ли он меня. Я дрожу. Холод забирается во все щели — во все дыры, во все прорехи, всеми путями пробирается к моему телу.

— Ушел уже он, не бойся.

Он чуть отталкивается от меня — и впечатывает меня в стену. Мы ползем по этой стене, мое пальто, наверное, оставляет на ней след, как оставляют кровавые следы раненые звери, когда волокут по земле свое полумертвое тело. Мы доползаем до края, я мелко перебираю ногами, чтобы не упасть, сумка моя где-то у Ивана, и я о ней уже забыла, мы доползаем до угла — и он сажает меня на ящик, спрятавшийся за мусорным контейнером. И тут, на ящике, происходит все, что должно произойти.

Когда мы потом выходим из подворотни, я бреду как пьяная — ноги подгибаются, хотя я изо всех сил стараюсь не показывать виду — но я висну бессильно на его руке, пальто расстегнуто, пальто безнадежно испорчено, вероятно, сумка — на плече у Ивана, по лицу моему блуждает, кажется, та самая глупая улыбка — а может быть, это гримаса страдания — я не вижу себя со стороны, но я счастлива. Я счастлива, если не считать того, что горечь расставания точит мне душу. Почему-то я уже предчувствую это расставание.

— Сигарету хочешь?

— Нет, не хочу.

— Тогда пойдем поедим.

И мы идем к метро, находим какую-то палатку, едим там стоя и пьем пиво. Вот так вот.

Я хочу сейчас только одного — ехать с ним куда угодно и не расставаться. Не расставаться никогда. Я смотрю ему в глаза, снизу вверх, и боюсь задать свой вопрос, свой главный вопрос: куда мы идем дальше? Место назначения значения не имеет. Куда угодно, лишь бы с ним.

Но он опережает меня.

— Ну ладно, — говорит он, — покурим еще, и поеду я.

— Куда?

— К Сашке. Мы там кино его монтируем, работы еще на двое суток минимум, безостановочно.

— А можно с тобой?

— Не сейчас.

Короткий ответ. Ответ, который не терпит возражений.

— Так что у тебя случилось помимо издательства? Хочешь — расскажи.

— Не сейчас.

— Ясно.

— Слушай, — говорю я в последнем отчаянном движении — поймать его, уже уходящего, за руку. — Слушай, поедем в Париж! У меня теперь есть деньги. Я так хотела поехать с тобой в Париж!

— Может быть.

Может быть — а может и не быть. Я сама не верю уже, что мы поедем в Париж. Хотя — не он ли учил меня, что все возможно?

Мы расстались с ним в переходе, и я, сверкая своей изгвазданной спиной, своим пальто, перемазанным там, где — никому из людей, которые смотрят на меня сейчас, не догадаться где, — поехала домой. Денег у меня не было совершенно — но и сил ехать в банк, выяснять, поступили ли деньги, не было тоже — да и хороша бы я была, новый клиент в таком-то виде!

Впрочем, мне полагались еще деньги за корректуру — маленькие, но свои. Я собиралась сегодня как раз выяснить их судьбу — но забыла, забыла под гнетом неожиданного, эфемерного богатства и страшных воспоминаний. Я ехала домой, на ходу вспоминая, что уже почти вечер, что сейчас раздастся звонок и что я обещала пойти сегодня в ресторан с Василием Игоревичем, со своим новым заказчиком — «отметить наше будущее сотрудничество». Какой длинный день, боже ты мой! Какой длинный день…

ПО ВЫСШЕМУ РАЗРЯДУ

И вот через два часа я — в маленьком черном платье, в котором я ходила с Сергеем на приемы с деловыми партнерами по особым случаям, с золотой нитью на шее, с двумя кольцами — тонким обручальным и еще одним, с небольшим, но очень хорошим камнем, подарок Сергея на годовщину свадьбы, в коротком меховом жакете, на который пришлось сменить пальто, выхожу вниз, к машине, где ждет меня Василий Игоревич.

Я думала, что это будет та же самая машина, черная, большая, с шофером. Но это что-то совсем другое — темно-синего цвета, маленькое, изящное — в машинах разбираться я так и не научилась. И он сам сидит за рулем — выскакивает из машины, открывает мне дверцу… То есть мы будем с ним совсем одни.

Мы едем в центр, в какой-то район, где я никогда не была — надо же, а мне казалось, что центр-то я знаю! — в маленький, как сначала кажется, ресторанчик — но там, внутри, несколько залов, и в одном из них, в углу, у окна, наш столик, через два столика от небольшой эстрады, на которой уже сидят музыканты и поет какая-то женщина в серебристом платье, поет что-то английское, непонятное, тихо и печально. Стилизация под тридцатые годы, что ли, под фильмы с Хэмфри Богардом?

Очень хороший ресторан, мне по крайней мере так кажется — как будто и не в Москве. Хороший ужин, изысканное вино. Он не пьет — он за рулем, пьет только воду из бокала тонкого стекла. Я пью какое-то французское вино, которое посоветовал сомелье — красное сухое. Мы едим много разного мяса, очень вкусного — он угадал, я люблю мясо. Он вообще все угадывает — то ли он так хорошо уже изучил меня, то ли это стандартные приемы специалиста по обольщениям, на которые я с легкостью покупаюсь.

Наконец после десерта, кофе и обсуждения моего романа — на сей раз я изо всех сил стараюсь соответствовать, слушать, запоминать и думать, что и как дальше придется делать. Какой Париж, господи боже мой, мне ведь работать надо! Мне надо писать! Хотя слетать в Париж на два дня, за новыми впечатлениями — это я могу, это можно организовать как производственную необходимость, они мне простят.

После десерта мы поднимаемся и выходим на улицу, к машине. На улице промозгло — уже не зима, а до тепла еще далеко. Он сажает меня в машину, мы продолжаем разговор, катим по темным улицам, заворачиваем в переулки, и все никак не доедем до тех утопающих в огнях улиц, каких теперь так много в Москве — перед нами маленькие магазинчики с крошечными вывесками, двухэтажные дома, тяжелые, массивные шестиэтажные — то ли дореволюционные, то ли, наоборот, послевоенные, которые строили пленные немцы. Какие-то кованые ограды, двери посольств, неожиданно возникающие в лучах фар, встречные немногочисленные машины, стремительно проносящиеся мимо и плавно заворачивающие в такие же переулки, из которых мы сами только что выехали. Людей практически нет — по ночам этот камерный, тихий, удаленный от Тверской центр пуст.

Он останавливается возле какого-то дома.

— Хотите подняться ко мне?

— К вам? А мы разве…

Та квартира, в которой я была, в новом роскошном доме, была на другом конце Москвы.

— Там я работаю, провожу совещания, принимаю гостей, устраиваю приемы, если надо, иногда даже долго живу, когда много работы — но дом мой здесь. Поднимемся? Я хочу показать вам свою библиотеку. Это страшно избитая фраза, как правило, она означает намек на непристойное предложение, во всех романах есть — но я правда хочу показать вам свою библиотеку. У меня хорошая библиотека — от родителей осталась, они всю жизнь собирали — ну и я сам тоже кое-что добавил. Угощу вас чем-нибудь — и сам с вами выпью, а потом вызовем вам машину. У меня неплохой бар, подберем что-нибудь, соответствующее литературности момента. Вы вот пробовали, например, кальвадос? У Ремарка всюду пьют кальвадос — вы его пробовали?

— Нет, не пробовала.

— Ну вот, можно попробовать. Только предупреждаю — это водка, если не сказать хуже.

Квартира у него оказалась великолепная. Все мои упреки по поводу его плохого вкуса были сняты — у хозяина этой квартиры со вкусом обстояло все в порядке. Как я поняла, квартира и раньше была очень неплоха — три большие комнаты в старом доме с высокими потолками — а теперь он купил еще и соседнюю, такую же, и соединил их. Это была практически квартира моей мечты.

Все немного под старину — тяжелая темная мебель, никакого хайтека — но старина настоящая, комнаты уютные, мебель удобная. Гостиная с роялем, небольшим диваном, парой кресел и легкими стульями — музыкальный центр удачно вписан в обстановку, телевизор спрятан так, чтобы не мозолил глаза. Столовая — настоящая столовая, отдельная комната! Кабинет, о котором можно только мечтать — и еще две комнаты, фактически выполняющие роль библиотеки, но с вариациями — можно работать, принимать гостей, оставить гостя переночевать… Спальня и еще какая-то комната, которую он мне не показал, коридор с большими шкафами, кухня, ванная, кладовки… На кухне и в ванной — все по последнему слову, но тоже с умом — как в какой-нибудь Италии на старых, слегка перестроенных виллах. Стол деревянный, мраморная столешница у мойки, плитка с мелкой перетертой каменной крошкой и ракушками.

Сколько все это стоит — подумать страшно. А я-то еще думала, как я теперь богата — вряд ли, написав даже десять романов, я могла бы так жить. Но здесь очень хорошо, очень — спокойно, и дышится легко.

Спальню я осматриваю через дверь — внутрь не захожу, и он не настаивает. В спальне тоже — удачное сочетание старомодности и современности. Не удержавшись, спрашиваю:

— Как все замечательно подобрано! Вы сами ее обставляли?

— Ну, на самом деле я нашел хорошего дизайнера. Но контролировал все сам, разумеется. Понимаете, мы же здесь жили. Я здесь вырос и хотел сохранить дух этих комнат — дух прежний. Просто места стало больше, и мебель в некоторых случаях пришлось заменить. Жаль, что моим родителям наслаждаться всем этим уже не пришлось — отец давно умер, а мама застала эту переделку — но, к несчастью, недолго.

Значит, комната, которую он мне не показал — это комната матери. Пока я думаю, как выразить свои соболезнования, он меняет тему:

— Ну что, мы будем пить кальвадос?

— Будем.

Мы пьем темное, из темной бутылки и темных рюмок — и огонь, как и полагается, разливается по моему телу.

— Я хотел задать вам вопрос, — говорит он. — Личный. Вот потому отчасти я и не хотел, чтобы вы у нас работали — тогда я мог бы просто затребовать в отделе кадров ваше личное дело, но я хочу спросить у вас. Я не стал наводить о вас справки специально — так интереснее.

— А вы могли бы навести справки?

— Разумеется. Так можно — личный вопрос?

— Можно.

— Вы замужем?

— Нет.

— Но у вас обручальное кольцо.

— Я в разводе.

— И продолжаете носить кольцо…

— На самом деле официально мы еще не разведены. Но дело не в этом. Просто все это произошло не так давно, а я привыкла к этому кольцу, я пять лет его носила, и мне даже не пришло в голову его снять, правда.

— Официально не разведены…

— Я свободная женщина, если вы это хотели спросить. И без детей.

— Это я понял.

— То есть по мне видно, что у меня нет детей? Да, наверное, видно. А у вас есть дети?

Не спрашивать же его в самом деле, женат ли он.

— Дочь от первого брака. Уже взрослая.

Повисает несколько неловкая пауза.

— Я тоже в разводе, как и вы. Только уже давно.

— А сколько вам лет?

Очень хотела спросить, потому что непонятно. Он же не барышня, его можно спрашивать об этом — по идее.

— Сорок шесть. Очень стар, да?

— Да нет, вы молодо выглядите.

— Значит, точно стар! Ну что поделаешь.

— Вы совершенно не стары — и вы сами это знаете. Это кокетство.

— Знаю. Но не совсем кокетство — вы же спросили, значит, была причина.

Я прикусила губу — все-таки этот вопрос был хамством с моей стороны. Он действительно не стар, полон сил и прочее — но мне он в отцы годится, буквально. Собственно, мой отец был бы старше — но он умер раньше, и вот таким именно я его и помню, в этом возрасте. Он старше меня почти на двадцать лет. Это серьезно.

— Вы мне очень нравитесь, — говорит он, наливая себе и мне следующую порцию густой темной жидкости. — Очень. Вы прелестны. Вы очаровательны. Мне очень хотелось бы ухаживать за вами, как ухаживают за вами наверняка многие молодые мужчины. Две вещи меня смущают — наши с вами деловые отношения и то, что в ваших глазах я могу выглядеть стариком.

— Но вы, по-моему, уже за мной ухаживаете.

Лобовой ход, конечно — но я правда не знаю, что еще сказать.

— Стараюсь!

Он смеется.

— Вам нужно подтверждение того, что вы не выглядите стариком, или вам нужно мое согласие?

— Да нет — еще раз просить подтверждения значило бы уже унижаться. А просить согласия… Согласия не просят — я просто не буду оставлять попыток, хорошо?

— Как вам будет угодно.

— То есть это означает — «нет»?

— Не знаю. Я не готова к этому разговору. Я вижу вас третий раз в жизни.

— Четвертый. Первый был, когда мы так замечательно с вами скатились по ступенькам. Вы мне очень понравились, сразу.

— Когда лежала вниз головой?

— Именно. Первый взгляд имеет большое значение. Боюсь только, что вы смотрели тогда на меня с иными чувствами.

— Ну, вы тоже были не очень-то вежливы — вы были само негодование!

— Но вы же испортили мой лучший костюм!

Мы долго со смехом перечисляем, кто кому и что испортил. Хорошо, что удалось перевести этот разговор на шутки. Я не знаю, что говорить и как себя вести. В спальню он вроде бы меня не тащит — и слава богу. Тогда пришлось бы встать и уйти — а мне так приятно сидеть в кресле, в тепле, и пить. Я не хочу уходить сразу. Нужна новая тема для разговора — и я спрашиваю его о фарфоре, который стоит в столовой, в резном буфете с большими стеклами.

— О, это прекрасный фарфор. Это еще моя бабушка собирала — очень любила и всюду выискивала. Пойдемте, посмотрим.

Мы идем смотреть фарфор, потом книги в библиотеке, потом какую-то коллекцию камней, оставшуюся от деда-геолога. Хороший дом, здесь есть все — память о прошлом, покой, укорененность — все, что надо для жизни. Здесь хочется остаться и жить. Хочется, это правда. Но оставаться не следует — да и на часах давно уже за полночь. Часы у него, кстати, тоже замечательные — настоящие напольные часы, в столовой. Они бьют каждый час.

— Как же вы тут живете, не будят они вас по ночам?

— На ночь бой можно отключать. Вот тут. Хотите их завести? Как раз пора.

— А как их заводят?

— Все очень просто. Берете гирю — вот эту, да — и тянете вниз.

Я с силой тяну вниз огромную, тяжеленную гирю. Цепь скрипит. Ах, какие часы!

— Ну вот, теперь вы практически член семьи. Чужим я никогда не доверяю заводить часы.

— Какая честь!

— Ну, вы же ее достойны. Я рад, что вы завели эти часы.

Это флирт высшей категории, да. Как в романах.

— Мне очень жаль покидать ваш дом — но уже поздно…

— Конечно, я понимаю. Сейчас я позвоню, машина будет через двадцать минут. А мы пока выпьем еще кофе, если не возражаете.

Кофе мы пьем на кухне, за деревянным столом, с маленьким круглым немецким печеньем из плетеной корзинки. Сказка просто.

Он спускается меня проводить и сажает в машину. Мы прощаемся. Машина та же, шофер тот же. И когда он спрашивает меня, куда ехать, я просто отвечаю машинально: «Домой» — и он, не переспрашивая, везет меня домой. Он уже все знает, все выучил, я могу не думать об этом. Все легко, удобно и приятно.

Ах, какой дом!

И хозяин тоже ничего, очень даже ничего.

И какой длинный день, какой длинный — в конце его уже почти невозможно вспомнить о том, что было в начале.

ПРАВДА

Я спала мертвым сном — и не хотела просыпаться. Сон, это прекрасно — во сне не надо думать, не надо решать, во сне у меня не было даже переживаний — мне не снились сны. И проснувшись, я стремилась снова уснуть — и так засыпала и просыпалась, наверное, раза три — пока не поняла, что давно уже день, что солнце, весеннее солнце готово прожечь шторы — и что надо вставать и решать, как жить дальше. Вчера у меня случилось три жизни — прежняя, настоящая и — будущая, что ли? Может, и будущая. Все зависит только от того, чего я сама хочу. Но этого-то я и не знаю, и оттого — хочу спать и не просыпаться. Иван мне сегодня не позвонит — это я знаю точно. Если бы он позвонил — все было бы хоть немного проще.

Я встала и начала убираться. Потом бросила на полдороге и включила компьютер. Потом бросила и это — что толку тупо смотреть в экран, что писать, не известно никому, и мне тоже. Я сидела и вспоминала вчерашний день — и решила, что хоть что-то, хоть что-то я могу в этом вчерашнем дне изменить, разрешить, поставить «окончательный диагноз». Я могу встретиться с Людмилой, вот что. Это тяжело — но это даже проще, чем думать об Иване. Вся эта история была давно — жизнь назад, две жизни назад. Это прошлое — и надо забить гвоздь в крышку его гроба. Тем более что встречаться мне с ней все равно придется — так чем раньше, тем лучше — и лучше тогда, когда я сама решу. Чего мне ее бояться? Это она должна бояться меня.

Я позвонила ей на работу — и предложила встретиться вечером и обсудить план романа. Деловым тоном, коротко. Место я предложила сама — полукафе-полуресторан, я даже никогда там не была — выбрала его по интернету. Позвонила и заказала столик. Поехала в банк. А потом, убедившись, что на счету у меня солидная сумма, взяла часть денег и пошла по магазинам.

Выбрала себе новый костюм. Как девочка, спешащая на свидание, а на самом деле как холодная расчетливая сука — уж не становлюсь ли я и в правду сукой? — Как умная расчетливая женщина, так скажем, желающая поразить соперницу, как авантюристка, почти как воровка — переоделась прямо в примерочной и, сверкая новыми нарядами, вышла, взяла такси, поехала в салон, сделала прическу, маникюр, макияж — за все могу заплатить! — И к семи часам была уже на месте, сияющая, роскошная, грациозная, с грудой покупок, с улыбкой на устах — как будто ничто меня не гложет. Я решила играть — и играла довольно неплохо, по крайней мере до поры.

Произвести на нее впечатление у меня получилось. Я порхала в новом костюме, предлагала выбрать еду, улыбалась и даже блистала остроумием — старалась как могла. Она пришла в том же костюме, что и вчера, только в другой блузке — и мы обе в полной мере смогли оценить эту разницу между нами. Я давила на нее со всей светской жестокостью, на которую была способна — это был реванш, возмездие и просто артподготовка — убедить ее в моем превосходстве и заставить потом говорить и делать то, что я от нее захочу. Я сама еще не решила, чего хочу именно, но зачем-то я ее позвала — и, стараясь повторить вчерашнюю тактику с ее начальником, не приступала к самому важному, выжидала, сколько могла, насколько сил хватило.

Она выглядела довольно бледно — во всех отношениях. По сравнению со мной — очень бледно. Я ее подавляла, показывая, что хозяйка положения я, но, как только поняла, что сил терпеть и играть больше нет — тут же упала со своих высот и превратилась из победительницы в обычную женщину.

Мы поговорили об издательстве, о романе, о современных тенденциях — я спровоцировала ее на длинный, утомительный монолог о том, что для нее было работой и от чего она наверняка устала, и от чего ей было скучно. Она вынуждена была сейчас, в нерабочее время, отрабатывать свою зарплату и этот навязанный мной ужин. Ей приходилось есть, говорить, держать себя в руках — все сразу.

Я была безжалостна. Я дождалась кофе. Я закурила. А потом пошла в лобовую атаку — ибо мой набор изощренных способов пытки закончился, а обманом вытягивать из человека информацию я еще не научилась. Ничего, если так пойдет — скоро научусь.

— Люда, — я называла ее Люда, это была сознательная продуманная фамильярность, часть моего стихийно формировавшегося плана, — скажите, вы знаете Сергея Коварского?

Она изменилась в лице. Именно буквально изменилась в лице — я ожидала, что она изобразит равнодушие, или выдаст мне сразу какую-нибудь версию, или спросит, откуда я его знаю… Она молчала. Она сидела, «прилипнув к стулу», и смотрела на меня уже почти с ужасом.

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

Пауза неприлично большая. Голос ее дрожит.

— Так вы его знаете?

— Знаю.

— Давно?

— Почему вы спрашиваете меня об этом? Вы сами откуда его знаете? И откуда вы знаете, что я знаю его?

Теперь она наседала на меня, глаза у нее сделались сразу безумные, и я поняла, что сейчас начнется истерика. Почему она так среагировала, я не понимала. И просто не знала, что отвечать — к этому я не подготовилась — и ответила правду, стараясь сохранить остатки былого превосходства, спокойно и уверенно, по возможности.

— Это мой муж.

Я сказала просто «муж», а не «бывший муж» — по привычке, и еще потому, что незачем сразу сообщать ей, что мы разошлись, потом до этого, может, и дойдет, а сейчас-то зачем. Но она, кажется, перепугалась еще сильнее.

— Что вам от меня надо?

— Мне ничего от вас не нужно…

Я не успела договорить — она сорвалась на крик, за соседними столиками начали оборачиваться.

— Что ему от меня надо?!

Я не знала что делать — хватать ее за руки, успокаивать, кричать самой? Я была почти как она минуту назад — сидела и смотрела в изумлении.

— Успокойтесь, ничего ему от вас не надо.

— Зачем он вас послал?! Чего он еще хочет?

— Да не посылал он меня. Он меня не посылал, я сама хотела с вами поговорить! Тише, тише, давайте тише только, люди смотрят.

— Господи, да пусть смотрят! Я не хочу с вами разговаривать! Я уйду!

Тут уже мне действительно пришлось хватать ее за руки, потому что она вставала.

— Да успокойтесь вы!..

Она села и обреченно сказала:

— Я милицию позову.

Бред какой. Чего угодно ждала, только не этого. Это она так выкручивается, чтобы не говорить со мной?

— Люда, ну что вы несете, какая милиция?! Сядьте, успокойтесь. Меня никто не посылал, я увидела вас, узнала и хотела с вами поговорить…

— Где увидели?

— Вчера, в издательстве, в кабинете Василия Игоревича.

— Нет, почему вы меня узнали, как?

— Потому что я вас видела. На кассете.

Пауза. Она смотрит на меня с прежним ужасом, к которому добавляется явственное омерзение. Гримаса гадливости. Руку убирает от меня, как от жабы.

— Значит, он вам их показывал.

— Ничего он мне не показывал, — тут уже я не выдерживаю и, оскорбленная ее взглядом, начинаю заводиться. — Что вы ведете себя так, как будто я вам угрожаю? Я вам ничего не сделала! Это вы мне жизнь разбили — это мне с вас спрашивать!

— Я вам жизнь разбила?

— А вы как думали? Вы думаете, я должна быть счастлива, что вы были с моим мужем?

Кажется, сейчас это все перерастет в базарный скандал, и уже по моей вине. А ведь я совсем не этого хотела. Она молчит. Люди за соседними столиками смотрят. Все не так.

— Пойдемте отсюда. Сейчас я попрошу счет и пойдемте — выйдем, найдем какое-нибудь другое место, там поговорим.

— Я не хочу с вами разговаривать.

— А я хочу. Потому что уже вообще ничего не понимаю. Счет принесите, пожалуйста! Пойдемте, пойдемте, я не буду ждать сдачу.

Мы ретируемся под любопытными взглядами с поля боя. В гардеробе, не дожидаясь того момента, когда мы выйдем на улицу, я беру ее под руку — мне уже наплевать на то, что вчера я не могла на нее смотреть, сейчас мне нужно, чтобы она не убежала. Я затаскиваю ее в первый же попавшийся бар, через дорогу. И заказываю пресловутый коньяк, потому что больше ничего не могу придумать.

— Послушайте, я не знаю, почему вы так на меня смотрите — если вы меня боитесь, то зря, мстить я не собираюсь. Я встретила вас случайно, я потрясена не меньше вашего, я хочу с вами поговорить, чтобы понять, что вообще происходило — потому что чем дальше, тем большее… В общем, я ничего не понимаю.

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы мне объяснили… Чтобы вы мне рассказали. То есть я думала, что вы мне объясните, как все это произошло и почему. Почему вы были с ним.

— А он, значит, вам не рассказал? Вы же говорите, что вы меня видели?

— Люда, я сейчас вам коротко все объясню, как могу — а потом уже вы мне объясните, потому что сил играть в эту игру с вами у меня нет. Для меня и так это тяжелый разговор. Я уже ругаю себя, что его завела — но я не могла иначе. Послушайте меня, спокойно, выпейте.

— Я слушаю.

— Вы с Сергеем были вместе, вы занимались сексом, и он снял это на видео. Я нашла у него эти кассеты и посмотрела их. После этого мы с ним разошлись. Это все. Я не видела его с тех пор, как мы расстались, он ничего не просил меня передать вам, как вы понимаете, все вышло случайно. Я осталась без денег и пошла работать в ваше издательство. Вчера мы с вами встретились, вас назначили моим редактором — а я вас, если честно, видеть не могу, не могу смотреть на вас спокойно — я должна была поговорить с вами, потому что… Ну, потому что мне это необходимо. И я не могу с вами работать. Пока не поговорю, по крайней мере. Мне вчера было очень плохо, когда я вас увидела, поверьте.

— Верю.

Она пьет коньяк. Потом мы курим, обе, молча. Я жду. Я уже не захлебываюсь и не дышу так часто — но я начинаю сходить с ума от этого молчания.

— Люда, вы…

— Вы знаете, кем работает ваш муж? — перебивает она меня.

— Он адвокат.

— А чем он занимается?

— Не знаю. Я никогда не входила в подробности. Он мне не рассказывал о работе.

— Мой муж тоже мне не рассказывал о работе. Ничего и никогда. Я за это расплачиваюсь. И вы, наверное, за это расплачиваетесь.

— А вы замужем?

Я спрашиваю и смотрю на ее руку — на ней нет обручального кольца. На моей руке тоже нет — я сняла его сегодня утром и решила больше не надевать. Странно, но все то время, что я уже была знакома с Иваном, мысль снять кольцо не приходила мне в голову. Чего же я жду от него?! Почему, вдруг думаю я, я жду, что он будет со мной, когда ему надо монтировать фильм, или хочется гулять по городу, или, может быть, спать с другими женщинами — если я сама даже кольца, кольца от другого мужчины с пальца не сняла — как будто я замужняя женщина, которая для развлечения завела любовника? Сама виновата. И потребовался этот Василий Игоревич, чтобы ткнуть меня в это носом.

— Смотрите, почему кольца нет? Мой муж сидит в тюрьме. Я не хочу, чтобы на работе об этом знали — лучше пусть они думают, что я разведенная, одинокая. У меня дочери шесть лет. Мне надо ее кормить. Я не могу потерять эту работу.

Я даже не успеваю переварить полученную информацию и спрашиваю:

— Вы что, думаете, что вас уволят, если узнают, что у вас муж в тюрьме?!

— Не знаю. Не хочу рисковать. Никому не нужны лишние неприятности и лишние разговоры. Я к ним с улицы пришла, меня там никто не защитит. А с прежней работы я сама уволилась, чтобы не было этих разговоров. Это невыносимо. Все смотрят.

Она вдруг начинает рыдать — лицо у нее кривится, и я узнаю то самое выражение — то самое, которое я видела на пленке. Я тогда подумала — господи, какая же она жалкая, что он в ней нашел? Сейчас она выглядит не жалкой, а просто несчастной — но я чувствую себя человеком, который кидает камни в хромую собаку.

— Люда, перестаньте… Люда!

— Мой муж в тюрьме из-за вашего мужа.

— Что?!

— Да нет, не только, конечно. Из-за себя. Из-за меня. Но и из-за него.

У нее становится такой взгляд, что я понимаю — Сергея она ненавидит, страшно ненавидит. Если она разыгрывает это для меня — то слишком хорошо, так не бывает.

— Как? Объясните, каким образом?!

— Ну, каким-каким. Известное дело. Предупреждали меня, девчонки предупреждали на работе, что нельзя верить всякому, надо проверенного искать, известного, который может — имя сделать захочет, может, мараться не станет, как ваш муж…

— Кого искать, что искать?

— Адвоката. Времени у меня не было. Ни времени, ни связей — мои друзья старые в этом не понимали ничего, а друзья мужа испарились, разумеется — да я их и не знала почти…

Я слушаю ее, еще ничего толком не зная, и уже думаю, как все это похоже. «Друзья мужа испарились, да я их и не знала почти».

— Связалась с первым встречным. Кто же знал, что он таким законченным дерьмом окажется!

Дерьмом — да, я понимаю, каким он оказался дерьмом — только вот подозреваю, что она говорит все-таки не совсем о том, о чем я думаю.

— Расскажите мне все по порядку. Я очень вас прошу. Потому что я уже не могу думать о Сергее лучше, чем он есть, вероятно — но и хуже не хочу, я правды хочу, У меня своя правда, у вас своя — но пусть я хоть знать буду вашу правду.

— Правду вам надо… Я его нашла, когда мужа арестовали. По первому попавшемуся объявлению, «адвокатская контора». То есть по третьему — они же все разным занимаются, разными делами, мне нужно было срочно — понимаете, мне нужно было, чтобы в тот же день был адвокат, до вечера. И приехал ваш муж — и сказал, что все сделает. И я, дура такая, поверила ему — и сколько времени еще верила, а потом поздно было. Он у вас обаятельный, мерзавец, зубы заговаривать умеет, люди ему верят. Скотина.

— Хорошо, пусть скотина. Толком объясните, что было.

— Муж работал в мэрии. Занимался строительством. Должность небольшая, но деньги всегда были. И я, правда, внимания не обращала — есть и есть. Вы же знаете, у чиновников оклады маленькие, но есть много еще чего — премии, бонусы всякие и прочее. Я тоже работала, в журнале — где работала до замужества, там и продолжала, десять лет уже работала. Квартиру от мэрии получили, дачу — от мэрии, машина была хорошая, отдыхать ездили, лечились бесплатно — хорошая страховка, очень, все для ребенка — никогда никакой особенной роскоши не было, бриллианты в шампанском не топили — просто жили нормально, хорошо жили, наверное.

Просто хорошо жили. Это тоже очень похоже. Бог знает, что мне сейчас предстоит узнать о своей жизни — но мы тоже хорошо жили и я не подозреваю на что. Права мама — я даже не знала, какая у него зарплата. И вот эта вот женщина, лет на пять меня старше, с распухшим от слез лицом, срывающимся голосом рвет сейчас на моих глазах салфетки и мнет в пепельнице окурки — она тоже не знала.

— Ну а потом его арестовали вдруг — и все. Ничего я не знала, он мне ничего не говорил, может, сам не знал, что будет — подготовиться не успел. Я потом уже поняла, они же там все брали, поголовно — он же мелкая сошка, они просто сдали его, когда надо было, а сами остались сидеть на своих местах спокойно. Бросили его, никто пальцем не пошевельнул. Я одна с ума сходила, что делать, не знала — вся надежда была на Сергея. Он, правда, очень помог вначале — успокоил, объяснил, наладил передачи и вообще — год же почти под следствием, в СИЗО, я не знаю ни что, ни как… И там, конечно, тоже надо было взятки давать, по мелочи — я давала, что было, всю зарплату свою отдавала, у сослуживцев занимала — все же арестовали, дачу, машину, счет в банке — все конфисковали потом… Все делала — лишь бы выжил, лишь бы вышел…

Я молчу. Я думаю, что было бы со мной, если бы арестовали Сергея. Мои собственные недавние проблемы выглядят на этом фоне микроскопическими.

— Ну а потом незадолго до суда Сергей сказал, что надо дать судье взятку — и тогда отпустят Алешу. Ну или хоть условно, как получится. Обязательно надо дать, иначе ничего не выйдет. У меня квартира была от бабушки, в другом городе — я продала. А нашу ведь потом тоже конфисковали — она тоже оказалась купленная, на эти деньги — в общем, я сейчас с дочкой у мамы живу. Но не важно это все, не важно — продала я квартиру, достала деньги, отдала ему — потому что как же иначе. Мы же не проживем без него! Я мужа люблю — но он же еще и мужчина, кормилец, отец, как я буду без него? Я все сделала. И когда этот мерзавец сказал… Когда он сказал — это я тоже сделала.

— Что сказал?

— Что хочет, чтобы я с ним переспала.

Пауза висит долго, сигаретный дым висит, тоска висит в воздухе — ее тоска и моя тоска.

— Подъезжал сперва потихоньку, намекал, комплименты говорил — а потом прямо уже — условие поставил. Если дам — поможет. Деньги ведь не ему, деньги — судье, а ему зачем рисковать? И я согласилась, дура — знала бы я, на что соглашаюсь! Никогда бы!..

Она стучит по столешнице, сжимает кулаки, сейчас, кажется, раздавит пальцами рюмку. Мне опять надо ее успокаивать, а я уже не могу, мне не до того, у самой сил практически не осталось. Наконец она достает платок, вытирает слезы, сморкается, успокаивается сама.

— Я к нему пришла — деньги принесла и себя принесла, все за один раз. Я думала — ну, может, он неудовлетворен, может, ему жены мало, баб разных любит, попользоваться хочет, раз уж возможность есть. А он деньги взял, в комнату меня завел, сказал «раздевайся» — а там камера стоит. Я туда-сюда, бежать, да уж поздно. Так надо, говорит. Отымел меня перед камерой, как скотину — мне кажется, ему самому скучно было, просто — ну, как на работе.

— Я видела, — не удержавшись, говорю я.

— Вы видели. Мне бы убежать — да поздно было, деньги я ему уже отдала, мужа спасти хотела. А он мне потом говорит — это для страховки, кассета останется у меня. Тут я поняла, во что влипла. Я и теперь перед ним — как кролик перед удавом. Могла бы — убила бы!

— И что было дальше?

— Ничего не было. Суд был — и Алеше восемь лет дали. Больше шести еще осталось. Я к нему кинулась, к этому… Он говорит, ничего не могу сделать, деньги судья взял, а результата нет, так бывает, судью к ответственности не привлечешь — не он подлец, судья подлец. Только я не знаю, что было-то — я не знаю теперь уже, давал он эти деньги или нет! Не давал, никому ничего не давал наверняка, скотина такая! Да уверена я, что не давал. Он эти деньги вам, домой принес — вы на них жили и сапожки себе новые покупали! На эти самые деньги. Муж ваш их на мне заработал — на мне лежал, ногами по мне елозил, трахал меня и для вас деньги зарабатывал!

Это я уже поняла. Я уже поняла. Мы летим в бездну, и у нее нет дна, и темно вокруг. Это было первое, о чем я подумала — первая абсурдная мысль, которая тогда пришла мне в голову — что Сережа так зарабатывал для меня деньги. И это оказалось правдой.

— Я пыталась. Я к судье хотела пойти, к прокурору хотела… А он мне кассету под нос сунул и говорит — никто тебе не поверит, ты замазанная — а прежде, чем ты до прокурора доберешься — я это все мужу твоему расскажу. Он же адвокат, он в любой момент к нему мог попасть! Он бы и показал, небось, нашел бы способ. Ну и я замолчала. Муж мне этого не простит, если узнает. Многое, может быть, и простит — а этого не простит. У нас дочь, что она обо мне будет думать? Муж через шесть лет выйдет, а может и раньше, если подать на условно-досрочное, бывает, освобождают. Он у меня мужик работящий, работу найдет, он нас вытянет — а я без него пропаду. Кому я нужна теперь, мне уж сорок скоро — и я из сил выбиваюсь, чтобы все для дочери. Муж мне верит, он ко мне вернуться хочет, он не думает, что моя вина есть в том, что его не оправдали. И я его люблю. Он не простит.

— Может быть, простит. Это же ради него.

— Нет, не простит. Не знаю, потом, когда-нибудь… Да нет, лучше, чтобы никогда. Как я ему в глаза смотреть буду, если буду знать, что он это видел. Если когда-нибудь сама скажу — он хотя бы запись не увидит. Я ведь ее тоже видела — Сергей ваш, он мне ее показал, чтоб запомнила, чтоб не обольщалась. У него все рассчитано было — с гарантией. Ну что вы смотрите? Это, кажется, все, что вы хотели знать — больше нет ничего. Довольны вы?

Я довольна. Больше я знать ничего не хочу. Мне и этого достаточно. С горкой.

— Что вы делать будете с этим? Мужу расскажете, что я вам тут наговорила? Если расскажете, он мне мстить будет, не простит, что проболталась, не такой человек, чтобы простить. Если начальству расскажете — директор вон вокруг вас как вьется, велел все для вас делать, луну с неба — если ему расскажете, тоже ничего хорошего не будет. Я тогда сама отсюда уйду.

— Никому я не расскажу.

— Расскажете. Вы же хотите другого редактора — значит, он вас спросит почему. Увольняться мне надо, вот что — или в отпуск за свой счет на полгода, чтоб вас другому передали — а так нельзя, сами выгонят тогда.

— Люда, не буду я никому рассказывать. Во всяком случае — не хочу. Сергея я не вижу сейчас и вряд ли увижу — только на разводе…

Развод. Да, развод — я совсем забыла про развод. Видеть его еще придется.

— А директору вашему мне незачем это рассказывать. Насчет работы — я не знаю, как получится — но будем считать, что ничего не было, что мы ничего этого друг другу не рассказывали…

— Хорошо. Если у вас получится… Мне-то деваться некуда…

— У вас дети есть?

— Нет.

— Повезло вам. От него детей иметь…

— Давайте оставим эту тему.

— Ладно, оставим. Мне бы вас пожалеть — да нет у меня сил на жалость, не осталось. Я когда это имя услышала… Не могу. Дурно от одной мысли даже о нем делается.

И мне теперь делается дурно. И всегда будет дурно. Забыть бы — да не факт, что получится.

— Ну, вот и поговорили, — заключает наконец она. — А собирались ведь про роман. Придумали вы, про что писать? Или синопсис вам все-таки подобрать, поприличней из того что есть. Есть у меня несколько заявок — могу дать, посмотрите хоть, что другие пишут — вам же заказ такой сделали крупный, нельзя просто так.

— Придумала, — автоматически отвечаю я.

Потому что мысли мои сейчас далеко. Я вспоминаю всю нашу жизнь и опять переживаю ее заново, второй уже раз. Думаю о том, с кем и как я жила. И чья вина тут больше. Моя вина.

Она встает и уходит. Я остаюсь. Я сижу в этом баре еще почти час и думаю, о том, что услышала. И, как это ни странно, я кажется знаю, о чем буду писать. Нет худа без добра. Народная мудрость…

ДРУГ МОЕГО МУЖА

Следующие три недели я пишу, практически не вставая. Я пишу, пишу, пишу — без остановки. Людмиле я ничего не показываю, а на вопросы Василия Игоревича, когда он звонит и спрашивает «как дела?» — отшучиваюсь. Я нашла сюжет, нашла, про что писать. Как это ни цинично, я пишу про Сергея. Можно сказать, что сюжет — это последний его мне подарок, а можно — что я научилась из всего извлекать выгоду. Все, что меня не убивает, делает меня сильнее — кто это сказал, неужели действительно Ницше, как утверждает Яндекс? И если Ницше, то откуда это знаю — ведь я никогда его не читала.

Я писала самый женский роман — про мужчину. Я выписывала его из себя, как выдергивают стрелу, вытаскивают занозу. Я окончательно освобождалась — я могла уже позволить себе освободиться. Все кончилось — вот про Ивана я не могла бы писать роман, хотя он был для меня в тысячу раз важнее и интереснее — потому что кончилось еще не все. «С элементами детектива». С элементами, да — элементов тут предостаточно. Я притащила сюда всех женщин, которых только могла вообразить в жизни этого человека, я заставила их самих разбираться с тем, что там происходило, не перекладывая на плечи следствия, я писала «детектив изнутри» — не с точки зрения сыщика, а с точки зрения «преступника и его окружения».

Мой роман был как хор женских голосов — каждый пел об этом мужчине и каждый пел свое. Как ни странно, мне это почти ничего не стоило. Мне не надо было выдумывать — а то, чего я не знала, додумывалось с легкостью. Я позволила себе знать, как все было на самом деле. Хотя ничего я не знала, ничего. Но теперь это уже не имеет значения. Пусть. Написать и забыть. Написать, забыть, получить много денег, уехать в Париж и быть счастливой. Сначала написать.

Ивана я видела дважды за это время. Один раз ходили на танцы, один раз — в гости к Леше и Лизе. Леша громогласно радовался моему неожиданному успеху и предрекал мне грандиозное будущее. Иван по этому поводу молчал — его это, кажется, не слишком занимало. Лиза была наиболее трезва и обсуждала со мной детали, но я была честна только наполовину — с готовностью говорила про счастливый случай и условия контракта, однако насчет сюжета молчала как партизан. Не хотелось мне вываливать здесь свой сюжет.

Вопрос о Париже подвис и был отложен на неопределенный срок — я сама уже хотела сперва разделаться с текстом. В Бирюлево было хорошо, мы пили вино, был чудный вечер — но потом я поехала домой, а Иван поехал еще куда-то. Я не настаивала. Я надеялась, что, если взять тайм-аут, если не давить на него — все еще будет, и Париж будет. Банальная история, в сущности — встретились, увлеклись друг другом, бурный секс, каждую ночь вместе — а потом прелесть новизны исчезает, все становится не так остро — и надо иметь мудрость и терпение, чтобы удержать эту шаткую конструкцию — дождаться, чтобы она стала прочной. Может быть, она еще станет прочной. А пока надо писать.

Василий Игоревич тоже появлялся дважды. Один раз — просто звонил, узнать, как дела — а в другой раз пригласил в театр. Крошечный театр на Никитской, бывшей улице Герцена, зажатый между зеленым знанием Дома культуры медиков и красным зданием театра Маяковского — «Геликон-опера». Маленькое тесное чувственное пространство, где оперные певцы поют в двух шагах от тебя, как на неаполитанских улицах. С первого ряда ты можешь рассмотреть родинку на плече, родинку, о которой знает лишь тот, кто провел ночь с этим человеком — и ты, зритель с первого ряда, знаешь теперь. Мы смотрели «Кармен». А потом ужинали, и он отвез меня домой — но просить позволения подняться не стал.

Да, маме я, конечно, сказала про заказ на роман, поразила, удивила, показала деньги и успокоила. Она вздохнула и заметила, что радоваться рано, потому что я опять бегу от ответственности и судьба все делает за меня — но раз уж делает, то так тому и быть.

А потом наступило первое апреля. День был настоящий весенний — прекрасный день, снег давно стаял, улицы просохли, листья уже кое-где распускаются, солнце светит.

Я оторвалась от компьютера, посмотрела на сделанное — сделано было уже больше половины, оставалось, в сущности, не так много — но нельзя же так сидеть, воздуху надо, воздуху, в прямом и в переносном смысле, а то занесет меня не туда. Надо пойти гулять. А не с кем. Иван сидит в клубе — у него сегодня рабочий день, у всех остальных — тоже рабочий, а подругами, праздными и не очень праздными, я так и не обзавелась. Светка в Германии. Остается еще Леша — он переводит дома очередную книжку, можно заставить его меня выгулять — он пойдет, верный товарищ, и будет меня смешить, и все это хорошо — но это потом, потом, и нельзя же, в конце концов, пользоваться вечно чужим счастьем. Леше можно позвонить к вечеру. Так я и сделаю — а пока пойду гулять одна, пожалуй — просто погулять по бульварам.

И на бульваре — не на первом, нет, на третьем бульваре, около памятника Крупской, нашей северной Ники, летящей, распростерши крылья серого платка — я встретила Бориса, как и должно было быть. Я не думала, что должна была встретить именно его — но чем дольше я шла, тем больше мне казалось, что кого-нибудь я сегодня обязательно встречу. Мне выпал Борис.

Он стоял с папкой под мышкой и кого-то ждал. Я могла его обойти — он меня не заметил. Но что я, вечно, что ли, буду исполнять предписания Сергея? К черту. Другого такого случая не будет, случай сейчас самый подходящий. Я ему рада, и он мне обрадуется, я уверена.

Обрадовался он страшно — даже обнимать кинулся.

— Машка! Машка!!! Я уж надежду всякую потерял! Ты пропала, как… Ты чего прячешься?! Машка, как ты вовремя! Машка, у меня же свадьба в следующую субботу!

— Да ты что?!

— Ага. Ну, ты же Олю помнишь — вы же были у меня с Сережкой, когда я ее первый раз к себе пригласил?!

— Помню, конечно. Она мне понравилась.

— И вы ей понравились. И ты особенно. Я вам так благодарен — потому что это очень важно было, что вы пришли. И я ее смог так позвать, запросто, и вы ей понравились — так хорошо все было. Вы, можно сказать, судьбу мою решили — у нас все тогда еще только-только начиналось, я не знал еще, на какой козе к ней подъезжать!

— А сейчас знаешь?

— Сейчас знаю! Машка, ты даже не представляешь, как мне повезло. Вот Сережке с тобой повезло — и мне, кажется, сейчас тоже повезло. Я же привередливый, ты же понимаешь, — я же не то что жениться не хотел, а вот так просто не хотел. Думал, пока не найду такую же, как Сережка нашел — не женюсь!

— Ты ее любишь?

— Не то слово. Она потрясающая.

— А она тебя?

— Ну… Знаешь, замуж за меня выйти я ее уговорил!

— Если ты счастлив, то и хорошо.

— Машка, я так счастлив! Свадьба в субботу, я как раз сейчас во все это влез — большая подготовка. За город поедем — на дачу, на всю ночь. Не хочу я ресторан. То есть я был готов, но она мне сама сказала, что так лучше. Вообще, у нас кажется вкусы совпадают — мне самому не верится, что все так совпадает! Сергей тебе сказал во сколько? Форма одежды, по ходу дела, меняется с парадной на свободную и удобную, чтобы всю ночь зажигать!

— Боря, я не приду.

— Как не придешь?

Кажется, он вообще ничего не знает. Сергей ему не сказал, а он, может быть, и не очень-то у него спрашивал, что и как — у него сейчас своего хватает, он своим занят. Что же ему Сережа про меня выдумал? Да какая разница, в конце концов. Надо вот это тоже в роман вставить, вдруг думаю я. Надо, надо, обязательно надо.

— Боря, ты Сергея на свадьбу пригласил?

— Пригласил, конечно.

— Он придет?

— Сказал, что придет.

— Ну вот. Он придет, а я нет. Мне очень жаль, я тебя поздравляю, прости меня, правда, жалко, но я не смогу прийти.

— Да почему? Чем ты так занята? Ну на один день, ну суббота же! Ты хоть объясни толком, чем ты там занимаешься-то?!

— Где — там?

— На новой работе.

— А почему ты думаешь, что у меня новая работа?

— Сережка сказал. Сказал, что у тебя новая работа, ты решила все круто изменить, тебе надоело сидеть дома, ты теперь по уши в делах и тебя не скоро еще можно будет увидеть.

Ларчик просто открывался. Очень умно, хорошо придумано. Я пошла на новую работу, а потом, предположим, я там кого-нибудь встретила, влюбилась и бросила Сергея. Все. Никаких вопросов не вызывает — ни сейчас, ни потом. Очень грамотно. Это тоже надо вставить, конечно — только подумать, как. Но это я уже о своем, о девичьем, то есть писательском — цех меня заедает, я успела уже привыкнуть к этому способу мышления — все, как муравей, как Плюшкин, тащить в свою корзину. Просто записная книжка Тригорина, честное слово. Надо избавляться. Я все-таки не Тригорин, до Тригорина мне далеко — надо жить сейчас, а не думать о следующей главе.

— Боря, у меня нет никакой новой работы. По крайней мере не было тогда, когда Сергей тебе это сказал. Мы с ним разошлись.

Он стоял, бедный, глупо улыбался и не мог поверить.

— Ты что? Не может этого быть.

— Может.

И тут он вдруг аж подпрыгнул от радости:

— Врешь, не возьмешь! Не купился, поняла?! Первое апреля!

Счастливый дурачок. Я же его люблю, всегда любила — и сейчас, в такой хороший день, в его день, порчу ему настроение.

— Нет, Боря, это не первое апреля. Мы правда разошлись.

Что говорить в такой ситуации, не знает никто. Если еще подруга подруге говорит, что разошлась с мужем, то понятно — ахи, охи, вздохи, слезы, расспросы. А если это жена твоего друга такое говорит, и ты в этой партии априори должен играть за другую сторону… В общем, я могла Борьке только посочувствовать. С лица его медленно сползало это радостное выражение, он подбирал слова, и тут на наше общее счастье зазвонил телефон. У него. На том конце ему, видимо, сказали, что не придут, встреча отменяется, все переносится. Он сунул мобильник в карман, решительно взял меня за руку и повел по бульвару, оглядываясь в поисках неизвестно чего.

— Пойдем, сядем где-нибудь, и ты мне все объяснишь.

Господи, что за жизнь такая — с того пресловутого понедельника, который случился после воскресенья, определившего Борькину судьбу, я только и делаю, что всем что-то объясняю — и сама требую объяснений? Лучше бы уж ничего не объяснять. Но я сама виновата, что проболталась. Зато мы как раз нашли какое-то свежеоткрывшееся уличное кафе, с деревянными лавками и без единого посетителя.

— Не замерзнешь?

— Нет.

— Дай я тогда кофе закажу, чтоб не замерзла.

Пока он ходил за кофе, я думала, что буду ему говорить. Врать мне не хотелось. Сергей пугал меня тем, что заберет квартиру — но что я, действительно, без его квартиры не проживу? Да черт с ней, с квартирой. Уеду к маме, подпишу контракт на десять романов, проживу как-нибудь.

Он возвращается, приносит кофе, и садится напротив. Я достаю сигарету.

— Ты куришь?!

— Курю.

— Машка, расскажи по порядку — когда вы разошлись, что случилось? Он мне ничего не сказал, он не имел права, это… Маша, ну мы же друзья, ну ты же знаешь, что я твой друг, что же ты… Ты сама почему не позвонила, не рассказала? Бред какой…

— Мы разошлись на следующий день, после того как были у тебя.

Бедный Борька.

— Я не понимаю. Правда не понимаю, ведь было же все так хорошо.

— Ну, тогда было хорошо, а потом разошлись.

— Он тебе изменил, да?

Быстрый вопрос. Знает или догадывается? Но, с другой стороны, это же достаточно стандартно.

— Почему он мне, а не я ему?

— Потому что я тебя видел накануне. Потому что я тебя знаю. Ты не могла.

— Ты и меня уже не знаешь, и его, может быть, это я как раз хочу…

— Я его знаю, я знаю, что он тебя любит! Машка, прости его! Ну если даже изменил, ну прости!

— Ты так уверенно говоришь — ты знаешь, что у него были другие женщины?

— Да не знаю я ничего! Но, Маша, ну все бывает, ну с кем ни разу не было?! Ну по пьяни, может быть, ну все же может быть в жизни, ну мужик, ну сволочь, конечно, скотина — но что ж! Да я ему сам морду набью, но… Ты же гордая, принципиальная, чистая — ты не можешь этого пережить…

— Почему ты думаешь, что по пьяни один раз?

— Потому что иначе быть не могло, я тебя уверяю. Я его знаю, он же тебя любит!

— Боря, ты действительно ничего не знаешь или прикидываешься?

— Машка…

— Что «Машка»?

— Машка… Я не знаю, как сказать. Если у него была… любовница, я действительно набью ему морду.

Может, кстати, у него и была любовница, постоянная, ведь наверняка же ему кто-нибудь все-таки нравился из тех, кого он встречал. Может, ее он не снимал на пленку, и все было по-другому. А может, и не было. Я этот вопрос пыталась решить уже из чисто утилитарных соображений — в романе я своему герою любовницу нашла, много кого ему нашла — а вот как в жизни было у Сережи, это надо у Сережи спрашивать. Были ли у него время и силы на любовницу, не были ли? Я сейчас рассуждаю отстраненно, спокойно, как будто это все не про моего мужа, а про совершенно чужого человека говорится. Я уже превратила его в персонаж. Мне уже все равно.

— Боря, я тебе сейчас расскажу, как все было, если ты мне скажешь правду. Скажи мне, знал ты это или не знал, хорошо? Ты мне можешь солгать — Сергей же мог, оказывается, врать так, что я ничего не замечала — и если ты мне соврешь, я скорее всего этого не пойму сразу. Ты же тоже адвокат, ты тоже, наверное, врать умеешь, когда нужно. Но я тебе верю сейчас — если соврешь, я потом это пойму когда-нибудь, и уже верить тебе не буду. Дай слово, что скажешь правду.

— Даю. Маша, я не понимаю, ты про что вообще? Даю, даю слово.

— Даешь слово, что скажешь мне, знал ты это, то, что я сейчас скажу, или нет, хорошо?

— Даю слово, что скажу правду. Конечно.

Ну вот. Как бы это покороче сформулировать? Чтобы без соплей. Чтобы не рассказывать все. Потому что даже если Борька такой же и делает все так же — не надо ему рассказывать, как мы расставались, не надо ему этого знать. Он — у меня почему-то такое ощущение — еще слишком маленький для этого. И ему жениться сейчас. Пусть это будет не про семью, а про работу. Это ведь и есть про работу. А как мы расставались — это наше с Сережей личное дело.

— Боря, я встретила женщину, жену вашего клиента. Она сказала мне, что Сергей взял у нее деньги, якобы для взятки, судье, и потом переспал с ней, и сделал запись, как он с ней спит, и когда потом этого человека осудили, он показал ей кассету и сказал, что он всем все расскажет, если она пойдет в милицию.

Борька сидит уже не бледный, а совершенно зеленый. Он молчит. И я молчу.

— Знал ты, что он делает такие вещи? Не про этот конкретный случай — вообще знал?

Он начинает отвечать, но скрипит, как ржавые ворота, хрипит и кашляет, поперхнувшись.

— Его оболгали. Он не мог этого сделать. Она просто отомстить тебе хотела. За мужа.

— Нет, Боря, его не оболгали. Потому что я видела эту кассету. Я нашла ее сама, на следующий день после того, как мы были у тебя. А женщину я встретила случайно, много спустя. Я узнала ее по той записи, я ее заставила мне все рассказать, ей от меня ничего не было нужно. И кассета, кстати, была не одна. И женщин на этих кассетах было несколько.

Мы молчим. Я начинаю дрожать — от холода, и от того, что держать себя в руках мне все-таки удается с трудом — когда я рассказываю это, я переживаю все заново. И я вижу, что Борька тоже дрожит.

— Ты знал?

— Нет.

— Ты мне слово дал.

— Нет, я не знал. У тебя есть эти кассеты?

— Нет. Сергей забрал их и потребовал, чтобы я ничего никому не рассказывала, никому, и тебе тоже, чтобы я с тобой больше не встречалась. Это было условие нашего развода. Он не хотел меня отпускать, я сама ушла.

— Я не знал.

— Ты не знал, что он записывал на пленку, не знал, что он с ними спал или не знал, что он брал деньги?

Я окончательно превращаюсь в «плохого следователя». Я смотрю на себя со стороны и ужасаюсь. Сейчас я способна на самое мерзкое — я уже «выбиваю» из него правду.

— Я ничего не знал.

— Ну не может этого быть, Боря! Ты столько лет с ним вместе работаешь — неужели это можно скрывать друг от друга, когда все так тесно — взятки, обман, вот все это? Ты же дела его знаешь, ты знаешь, наверняка, кого за что посадили, знаешь, что и как у вас делают для этого!

— Все делают по-разному. Я знаю, что некоторые судьи берут взятки. Знаю, что подследственные предлагают — и мне предлагали. Знаю, что бывают адвокаты, которые этим занимаются. Я никогда этого не делал. Если поймают, как минимум выгонят из коллегии. Но вообще это подсудное дело, если докажут.

— Боря, сколько ты получаешь?

— Что?!

— Сколько ты получаешь, сколько ты зарабатываешь, сколько вообще должен зарабатывать адвокат? Я хочу понять, на какие деньги мы жили с Сергеем. Потому что у нас не могло быть столько денег, я никогда не знала, сколько у него денег, я даже не спрашивала.

— Все зарабатывают по-разному. Сумма вознаграждения зависит от дела. И потом, клиент может доплатить еще сверх договора, в благодарность — это не афишируется, конечно, но и не возбраняется.

— И что это значит?

— Значит, что у Сергея, конечно, было денег больше, чем у меня, я это понимал — но он опытнее, дольше здесь работает, более сложные дела ведет, может быть. Вообще финансовая сторона… Мы ее не обсуждали. Это не принято, в подробностях. Это знает только глава бюро, я не знаю, сколько именно зарабатывают мои коллеги.

— Ясно.

Я ловлю себя на том, что говорю — «ясно». Так говорит Иван. Я никогда раньше так не говорила.

— Маша, если это правда…

— У меня нет никаких доказательств. Мне они не нужны, понимаешь. Я когда нашла эти кассеты — я понятия не имела, что это имеет отношение к его работе. Я просто поняла, что у него было много женщин и он снимал их на пленку. Мне это… не понравилось. Я решила, что жить с ним больше не хочу. Все. А насчет денег — случайно вышло, совершенно случайно, три недели назад. Я обещала этой женщине, что не буду никому рассказывать, не буду шум поднимать — она боится, что ее муж узнает. И ты, Борис, пожалуйста, не пытайся… Я сказала это тебе, чтобы ты понял. Я не хочу, чтобы она думала, что я ее предала. Ей и так плохо — и виноват в этом Сергей. А значит, я перед ней тоже виновата.

— Я понял. Ты знаешь фамилию ее мужа? Тут я вспоминаю, что действительно знаю ее фамилию — остальное выяснить не трудно. Но я обещала.

— Нет. И если бы знала, не сказала бы тебе. Просто поверь мне, что она существует — и я видела ее раньше, чем она узнала о моем существовании, так что особых доказательств, что она говорит правду, мне не потребовалось.

Мы сидим уже час. Из кафе к нам выходит девушка и спрашивает, не хотим ли мы заказать что-нибудь еще. Нет, мы не хотим.

— Я все понял. Клянусь тебе, что я ничего не знал. Ты хочешь, чтобы я тоже никому об этом не рассказывал?

— Мне все равно. Мстить я не хочу.

Тут я вспоминаю про роман, и думаю, что в общем-то я уже отомстила — я все рассказала, не здесь, так там.

— Мне все равно, что ты будешь делать. Хочешь — можешь сказать ему, хочешь — еще кому-то. Кассет у меня нет. Женщину эту трогать нельзя. Сажать Сергея в тюрьму — ты же говоришь, что это подсудно — у меня нет ни малейшего желания. Он меня просил молчать — я не молчу, но мне вот этого, того, что я сказала тебе, достаточно. Прости, что перевалила все на тебя. Ты сам спросил.

Мы встаем и идем к метро. Говорить нам сейчас больше не о чем.

— Ты где сейчас живешь?

— Там же. Он оставил мне квартиру. По крайней мере до развода я живу там, если он не захочет что-то изменить…

Борис изумленно на меня смотрит.

— Нет, нет, не в этом смысле. Насчет квартиры. В этом смысле ничего уже изменить нельзя. Я к нему не вернусь.

— Квартиру он тебе оставит, — резко обрубает Борис.

— Да я сама теперь уже не знаю, хочу ли этого. С тех пор как поняла, на какие деньги она куплена.

— А на что ты живешь, деньги, кстати, у тебя есть? Ты работаешь?

— Сейчас — да.

— А где?

— В издательстве. Ну, то есть я там не работаю — я роман для них пишу.

— Так у тебя же нет наверняка денег?!

— Сейчас уже есть, не волнуйся. Мне очень повезло, я заключила хороший контракт, договор на книгу. Мне, наверное, вообще повезло, что все это выяснилось и я разошлась с Сергеем. Я с ним видела одну сторону жизни, сейчас — другую, и я не жалею.

— А я даже не знал, что ты пишешь романы. Получается?

— Не знаю пока. Напишу этот — а там дальше видно будет. Надеюсь, что не пропаду.

— Маша, я тебе позвоню завтра, обязательно.

— Ты не переживай. Это все бывает, со мной все будет в порядке, а у тебя свадьба. Я не хочу тебе все портить.

— Да что уж… Я виноват перед тобой.

— Ты-то в чем виноват?

— Во всем. Друг, называется. Маша, прости. Я правда позвоню завтра.

— Не за что мне тебя прощать, ты меня прости.

И я отправляюсь домой — готовить свою изощренную месть, которая будет издана тиражом в несколько десятков тысяч экземпляров. А ведь я не собиралась мстить, я просто хотела выжить. Вот и Сергей, наверное, ничего такого не хотел — он просто хотел выжить. Вот и погуляли. С первым апреля.

СЦЕНА

Борис позвонил на следующий день вечером и стальным голосом сказал, чтобы я обязательно приходила к нему на свадьбу. И что Сергея там не будет. Я обещала.

А чуть позже позвонил Василий Игоревич и самым деловым тоном осведомился, как обстоят дела с романом. Потому что прошло уже довольно много времени — и я, конечно, могу располагать собой, но хотелось бы знать, по крайней мере, что у меня есть план действий. Сказал, что все немного волнуются, потому что прошел месяц после подписания договора, а никакой уверенности, что работа идет, нет. Еще раз предложил свою помощь, синопсисы, редакторов, даже «литературных негров», если надо. Я ответила, что работа идет, что я пишу и что осталось уже всего несколько глав.

Он не поверил. Не верил, что начинающий автор может работать так быстро. А мне кажется, что именно начинающий так быстро и может работать — тем более в том случае, если для него написание этого текста — вопрос выживания. Не финансового, а чисто психологического — написать и забыть. Когда я поставлю точку, я окончательно избавлюсь от этой истории.

— Но можно хоть посмотреть? Я понимаю, что «дуракам полработы не показывают» — но я все-таки не совсем дурак, Анна Юрьевна. Я потрясен вашей решительностью, вы очень ответственно подошли к делу, и я понимаю, что вы опасаетесь давления — но я обещаю даже не пытаться влиять на вас в плане каких-то изменений, пока вы не закончите работу. Просто дайте посмотреть, хотя бы часть. Я понимаю, что потом многое может измениться, но все-таки.

— Вряд ли что-то изменится. Через неделю, максимум через две я отдам вам весь текст. Он будет небольшой по объему, но плотный.

— И прекрасно. Но, простите, не могу удержаться — любопытство разбирает. Я очень нетерпеливый человек, если вы заметили.

— Нет, не заметила. Мне казалось, что как раз довольно терпеливый.

— Это только с вами. В случае с вами я стараюсь сдерживать свое нетерпение.

Это был очередной намек, кажется? Но сейчас мне не до него.

— К работе это не относится. Очень прошу вас, ну дайте хотя бы кусок любого объема, чтобы хотя бы отчасти представить себе сюжет и стиль, стиль, главное.

Я решила, что хуже уже не будет, тем более что в противном случае мне начнет названивать Людмила и придется обсуждать все с ней, а это совершенно лишнее сейчас — и согласилась отправить ему текст по электронной почте. Отправила и стала работать — как машина, как механизм — быстрей, быстрей, к концу. Я писала иногда уже по две главы за день.

Назавтра он позвонил снова — и попросил разрешения приехать.

— Не сейчас, Василий Игоревич, мне некогда. Я не хочу останавливаться. Я хочу закончить.

— Я понимаю. Я прекрасно понимаю вас. Очень хорошо понимаю. Поэтому никуда не зову и не хочу даром тратить ваше время — я мог бы пригласить вас куда-нибудь, но только в том случае, если вы сами хотите отвлечься и развеяться.

— Нет, не хочу ничего сейчас, простите.

— Охотно прощаю. Потому и напрашиваюсь в гости — ненадолго. Чем вам ехать ко мне, терять время, или идти куда-то… Я просто хотел сказать вам несколько слов, но не по телефону. Позвольте мне заехать к вам после работы, на полчаса.

— У меня не убрано.

— Это не страшно. Я вообще никуда не буду смотреть, только на вас, обещаю. И совсем ненадолго. Если дадите чаю на кухне, буду благодарен. И сразу же уеду. Поверьте, я буду последним идиотом, если стану вам мешать — вы же на меня работаете.

В общем, вечером у меня намечались гости — и надо было отрываться от компьютера, убираться и одеваться.

Но от компьютера оторвалась я в результате уже после семи, и, наскоро пропылесосив пол и запихав в шкаф вещи, побежала в ванную. Через пять минут выскочила, в халате и с мокрой головой — одеваться, сушиться, краситься… Выскочила полуголая — а в коридоре стоит Сергей. Стоит и на меня смотрит.

Очень долго мы так стояли, молча. Я заворачивалась в халат все глубже и глубже — а потом наконец очнулась и пошла на кухню.

— Ты бы хоть поздоровалась.

— Здравствуй. А как ты вошел?

— Ну, у меня же есть ключ.

— Ты мне его отдал.

— Подумаешь, был еще один.

Я села в углу, у окна — больше ничего придумать не могла, хотя, если он настроен решительно, это самое плохое место — отсюда не выбраться. Это только когда смотришь детектив, думаешь — что же ты дурак, забился в щель, там же ловушка. В жизни думать некогда, все сами идут в ловушки.

Он стоял в дверях, смотрел почему-то на наши кухонные полки, раскачивался с носка на пятку. Я знаю эту его манеру, я скучала по ней. И по нему скучала — сердце не камень. Вот по этим привычным, ничего не означающим жестам скучала. По тому, как он поднимает руку, когда открывает дверцу шкафа, как завязывает галстук, как оборачивается на пороге, уходя на работу… Впрочем, все это лирика. Кажется, он выпил — но он не был пьян, он был просто «слегка на взводе».

— Ничего не поменяла, все как было оставила.

— Ничего не меняла, некогда и незачем.

— А почему некогда, работу нашла?

— Нашла.

— А где, если не секрет?

— В издательстве.

— Молодец. Сама нашла, никто не помогал?

— Практически сама.

— Молодец. Молодец, Машка.

— Чаю хочешь?

Вот так, вместо того чтобы поить чаем Василия Игоревича, я стала заваривать его для Сергея. Просто, как будто и не было ничего. Он сел на свое обычное место, я стала доставать чашки.

— Как живешь?

— Нормально. Работы много.

— Это хорошо.

— А ты?

— А я уже нет.

— Что — нет?

— Не нормально.

— Почему?

— Ну, во-первых, потому что без тебя…

— А для тебя это имеет значение?

И вот тут сразу стало видно, как он завелся. Хотя внешне это практически ни в чем не выражалось, он завелся внутренне — но я-то знала, как это у него бывает, все-таки за пять лет я успела узнать его разным, несмотря на его ровный, казалось бы, характер.

— Для меня — имеет. Для меня это имеет очень большое значение. Ты это могла понять и в прошлый раз.

— Хорошо, это я понимаю. А во-вторых?

— А во-вторых, я сегодня по твоей милости остался без работы.

Значит, Борис ему все сказал. И не только ему, видимо. До этого момента я могла думать, что он просто не позвал его на свадьбу.

— Борис вчера припер меня к стенке. Не знаю, сам он все раскопал, или ты где-то нарыла…

— Что нарыла?

— Да ты же сама знаешь. А не знаешь — и не важно. В общем, можешь радоваться — с работы меня уже уволили. И из коллегии, скорее всего, исключат. До решения, конечно, еще далеко — но мне уже было заявлено, неофициально, что оно будет. Остается только молить бога, чтобы этот идиот не раскопал кого-нибудь, кто подаст на меня в суд.

— А он собирается?

— Кажется, нет. Но, судя по твоей реакции, вы с ним это все обсуждали.

— Обсуждали. Я его встретила позавчера на бульваре.

— И все рассказала…

— А почему, собственно, было не рассказать? Он меня спросил, куда я пропала и стал говорить про какую-то новую работу, которую я якобы нашла… Что мне было врать? Я не хотела врать.

— Ну понятно. Ты встретила своего любимого Борьку и выплакала ему все в жилетку.

— Не выплакала. А спросила и сказала.

— Что спросила?

— Хотела узнать, такой же он, как ты — или все-таки нет.

— В тебе появилась страсть к психологическим экспериментам. Это что-то новое.

— Во мне вообще появилось много нового. Я должна быть тебе благодарна, благодарна за то, что мы разошлись — столько есть нового, оказывается, о чем я никогда не подозревала.

— Интересно жить, да? Это хорошо. Жить очень интересно. Мне всегда было интересно жить.

— Правда?

— Правда.

— А тогда, когда ты спал с этими женщинами, тебе было интересно?

— Все ты о том же. Несущественно это. Нет, не особенно. Там в другом был интерес — в том, чтобы жизнь оседлать, а не бабу. Жизнь надо оседлывать любыми средствами — теми, которые есть у тебя под рукой.

— Раньше ты мне этого не говорил.

— Раньше ты жизни не знала.

— А тебя это устраивало.

— Устраивало.

Мы пили чай и разговаривали как вполне мирные супруги, пусть поссорившиеся, пусть уставшие друг от друга, старые супруги. Про халат, голые ноги и мокрую голову я благополучно забыла. А потом посмотрела на часы и вспомнила о Василии Игоревиче.

— Ко мне сейчас должны прийти. Так что это не лучшее время для объяснения. Надо было тебе меня заранее предупредить.

— А кто придет?

— Директор издательства.

— Зачем?

— По работе.

— Он по работе вечером к тебе ходит, а ты перед его приходом из душа вылезаешь? Что же это за работа такая?

— Не та, о которой ты подумал. Не совсем та.

— Не совсем та — это уже интересно. А что именно?

— Интеллектуальная проституция. Я роман для него пишу.

— Роман? Для него? То есть за него, что ли?

— Нет, за себя. У меня договор и мне надо срочно сдавать рукопись. Вчера я послала ему часть текста и он настаивал — хочет, видимо, объяснить мне, что я делаю не так, по его мнению

— Ну ты даешь, Машка! Ты видно действительно с того времени сильно продвинулась. Неужели кто-то станет покупать твою писанину?

— Может, и станет, а может, и нет. Пока у меня ее только издатель покупает, я не дописала еще, что нужно.

— Ты роман за два месяца написала?

— Меньше.

— Фантастика. Ты склад талантов.

Молчу, просто молчу.

— Раньше это была бабья блажь. Раньше слово «деньги» не упоминалось — а сейчас ты вот говоришь: «купил»…

— Купил, да. Мне повезло, я заключила хороший контракт.

— То есть сможешь кормить семью?

— Почему семью?

— Потому что у меня же работы теперь нет.

— А мы что, разве семья с тобой?

Зазвенел звонок. Домофон.

— Это что, он уже?

— Наверное.

— Ты его в таком виде собираешься встречать?

— Собиралась в другом. Ты же пришел.

— Оденешься?

— Знаешь, и так сойдет.

В конце концов, мне наплевать. Я нажала кнопку и вернулась на кухню.

— Сергей, уйди. Я не хочу при нем обсуждать наши проблемы.

— Значит, у нас есть общие проблемы. Это хорошо. Потому что я, собственно, пришел сказать тебе, что надо нам жить вместе.

— Ты сегодня пришел это сказать, когда тебя с работы выгнали?

— Знаешь, да. То есть стандартная ситуация: крутой мужик говорит — да пошла ты, потом его бьют и он приползает на коленях. Так в кино, так это должно все с твоей стороны выглядеть, и любой чужой то же самое подумает.

— А на самом деле?

— А на самом деле мне плевать, что подумают другие. Я не знаю, как ты прожила эти два месяца — я так понимаю, насыщенно. Я их прожил не очень хорошо — потому что мне не хватает тебя. Я к тебе в любой день мог прийти и сказать — давай все забудем. Но ты же гордая. Ты мне показала, что ты гордая. Что ты сильнее, чем я мог ожидать, или хоть прикидываешься сильнее. Я бы пришел, а ты бы меня выставила. Сегодня самый подходящий случай. Я просто не имел права упускать такой случай. Я не пропаду, я поднимусь — черт с ней, с этой работой, не сошелся на ней свет клином. Но мне таки будет плохо, да, и будет из-за тебя — ты же на меня Борьку натравила. И кровь он мне попортил и еще попортит, и грязью я умоюсь.

— Сережа, по-моему, ты уже раньше грязью умылся — и я вместе с тобой. Перестань.

— Дело-то не в этом. Дело в том, что сегодня я к тебе прихожу несчастный и ничего не могу тебе предложить. У тебя есть шанс остаться гордой — и быть благородной. Давай, мы это все простим сейчас, друг другу простим все — и дальше уже вместе как-нибудь выкарабкаемся.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Затем, что ты же правды хотела. Вот я и говорю тебе правду. То, что на самом деле думаю, не прикидываюсь. Если бы хотел прикидываться, пришел бы с розами, валялся бы в ногах. Говорил бы, что был козлом и любил всю жизнь только тебя одну.

— Жалко, что ты не пришел с розами.

— Но ты же хотела этой правды! Ты же без нее пять лет жила, ничего не замечала, а потом вдруг захотела!

Звонок в дверь. Я поднимаюсь и иду открывать. Он догоняет меня в коридоре, прижимает к двери, наваливается на меня всем телом — я его чувствую, всего, как в постели, через брюки, пиджак и рубашку, через свой тонкий халат. Тело человека, с которым мы ложилась спать каждую ночь вместе, пять лет.

— Машка, ну не будь дурой. Я тебя люблю. Не любил бы — не пришел бы.

Мы стоим так долго. Я знаю, что за дверью сейчас слышно каждое наше слово. Я вспоминаю все наши пять лет жизни, все, что у нас было, от начала и до конца, вспоминаю подвал, коммуналку и мусорный бак, с Иваном, вспоминаю игру света в бокале и тонкий, пьянящий флирт с этим, который стоит за дверью…

— Пусти, дай я открою.

Не знаю, что он там слышал, Василий Игоревич, но зрелище мы, несомненно, представляли собой хорошее. Сергей — во всем великолепии своей почти военной выправки, дорогого костюма, легкого опьянения и куража и я — маленькая, страшная, босая, в коротком халате, со злым лицом, всклокоченной головой и без косметики. Хорошо хоть этот пришел без цветов — было бы смешно. Хотя то, что все они без цветов приходят — это скорее грустно.

— Проходите.

Немая сцена скоро заканчивается. Я запускаю Василия Игоревича в квартиру и веду в гостиную, чтобы не тыкать носом в грязные чашки. Сергей стоит в дверях по-прежнему. Здороваются они коротко, без рукопожатия. Я думаю, извиняться ли за свой странный вид — и решаю, что нет, не надо извиняться.

— Анна Юрьевна, простите, я, кажется, не вовремя.

— Ничего. Вы же хотели коротко поговорить — вот и давайте коротко. К сожалению, я даже чаю вам сейчас предложить не смогу.

— Анна Юрьевна? — вступает вдруг Сергей со своего места. — Это с каких пор ты Анна?

— Ну я же и не Маша, правда? Это мой псевдоним.

— Всю жизнь была Маша!

— Не всю. Так, как папа назвал — так все равно никто не зовет. С тобой была Маша.

— Ясно, — говорит он.

И я узнаю это «ясно» — «ясно», которое я услышала впервые в жизни от Ивана! Значит, он тоже умеет так говорить — а я и не знала.

— Василий Игоревич, простите, я вас не представила друг другу. Это Сергей, мой муж. Василий Игоревич, директор *** — название издательства я все-таки произношу, чтобы было понятно, что к чему.

— Ого! Машка, я тебе в третий раз хочу сказать, что ты молодец! Крупнейшее в отрасли… Не дала и тут себя провести. Выбрала лучшее, на дешевку не повелась. Молодец. Нет, я в тебе тогда не ошибся. Ошибся только в подходе. Подход к тебе нужен был другой. Нельзя было оставлять тебя дома — был не прав, признаю. Надо было дать тебе раскрутиться. Размаху не хватило. Но это поправимо.

— Ничего не поправимо. Я просила тебя — не надо сейчас.

— Почему не надо? Его стыдишься? Не стыдись. А мне и вовсе стыдиться нечего. Я у себя дома.

— Ты не у себя дома.

— Хочешь, чтобы я ушел, а он остался — так, что ли? Правильно я тебя понял?

— Уходите оба.

Я роняю это неожиданно — не собиралась, с чего гнать этого неповинного, почти ни в чем не повинного Василия Игоревича — но слово уже сказано, и это единственно возможное сейчас слово.

— Дурочка. Я тебя люблю. Я твой муж. Как была дурочкой, так и осталась.

Я смотрю ему в лицо и думаю, что он прав — он мой муж. Так было, так и есть еще до сих пор — но вот сейчас за ним закроется дверь и так не будет уже никогда. Никогда, никогда. И еще я вспоминаю Ивана и тоже почему-то думаю — никогда, никогда. Могло бы быть — всегда. А будет — никогда.

— Мне кажется, дама просит нас уйти.

Это вступает Василий Игоревич — молчащий, наблюдающий.

— Вы мне не указывайте!

— Я не указываю вам, я указываю на тот факт, что нам с вами предложено было покинуть дом. По-моему, все было сказано очень ясно.

— Вас это не касается. Еще раз вам говорю. Это наше семейное дело.

— Согласен. Ваше семейное. Я тут человек лишний. Но нас просили уйти. По-моему, если просят уйти — надо уходить.

— Это по-вашему!

— А по-вашему что — нет?

— А по-моему, — говорю я, — сейчас тут будет драка. Уходите.

Ах, если бы здесь был Иван! Пусть бы была драка, пусть. Но Ивана здесь нет и не будет.

— Уходи, Сергей. Я тебе сказала — нет. Я ничего не хочу. Вообще ничего. Я хочу, чтобы ты ушел — потому что жить мы с тобой уже не сможем. Я не смогу Василий Игоревич, простите за безобразную сцену, но сейчас я буду вам очень признательна, если вы оставите меня одну.

— Разумеется, — и, обращаясь к Сергею: — Пойдемте!

Я хватаюсь рукой за косяк — у меня вдруг в буквальном смысле подкашиваются ноги и перед глазами начинают плыть круги. Они стоят и смотрят. С огромным трудом, еле двигая губами, я повторяю ту же самую пошлую, мелодраматическую фразу:

— Уходите оба.

Сергей рвет ручку входной двери, выскакивает, не оборачиваясь. Следом за ним, немедленно выходит Василий Игоревич. Все. Мне остается только запереть на замок. Все, все. Я одна.

Я стою так еще минуту, а потом иду в ванную. Меня тошнит.

Я — БЕРЕМЕНHA

Через три дня я вышла из здания медцентра и остановилась на тротуаре, подставляя лицо солнцу, щурясь и пытаясь понять, спускаться ли мне в переход, или просто переждать поток машин. Наверное, надо спускаться. Не хочется — в переходе грязь, темнота и холод, а здесь — свет. Никогда здесь не спускалась, всегда переходила поверху. Но теперь надо.

Меня только что торжественно поздравили, продемонстрировав результаты анализов. Я беременна.

Как я умудрилась об этом не подумать, теперь мне самой уже не ясно. Дисфункция, нерегулярные месячные, закончившиеся таблетки, моя полная уверенность в своем бесплодии, все то, что произошло за последние два месяца, новая жизнь, новая работа, полный бардак в голове… Мне некогда было об этом думать. Подумала и забыла. Подумала, что надо бы сходить снова к врачу, что не следует, конечно, так все прерывать, раз уж лечилась столько лет — но мне-то как раз и не хотелось идти туда, где неизбежно пришлось бы отвечать на вопросы и признаваться, что у меня «новый партнер». К этому врачу можно идти, только когда у тебя все стандартно, как у всех и как всегда. Если не как всегда — значит, надо вываливать на стол свои внутренности, а гинеколог не психоаналитик, да и к психоаналитику я никогда не ходила.

Словом, я не ходила два месяца к врачу, потому что не хотела. Но после того как меня тошнило всю ночь и почти весь следующий день. После того как я лежала пластом в квартире и выла от тоски, потому что все ушли, а плакаться в жилетку и звать на помощь мне было некого. После того как я несколько раз брала трубку, чтобы позвонить Ивану — и клала ее обратно, потому что гордая. После того как к вечеру я вдруг пришла в чувство и подумала, что отравиться нечем, а для нервного срыва все это продолжается слишком долго — после всего этого я выползла из дома и пошла в аптеку. И вот там уже, пытаясь выбрать себе что-нибудь желудочное и что-нибудь от нервов, я случайно взглянула на стенд с тестами для беременных — и у меня вдруг закрались подозрения.

Врач из центра, долго ругавшая меня за то, что я пропустила осмотр и сорвала курс лечения, сперва не поверила, что такое возможно. А сегодня, когда все было уже окончательно ясно, сказала, конечно, сакраментальное, то, чего я и ждала: «Муж обрадуется». Я долго думала — говорить ей или нет, что ребенок не от него? Решила все-таки сказать — пусть будет, для науки.

Сказала, что ребенок от другого мужчины и что с мужем я развелась. Что ж, так бывает — с одним нет, а с другим — да. И за этим, разумеется, последовал неизбежный вопрос: буду ли я оставлять ребенка? Я кивнула — и, выслушав все положенные речи, все соответствующие наставления, постаралась как можно скорее уйти. После теста у меня не было сомнений, я была уверена, что это беременность — но страшно так обмануться, и я постаралась как-то заморозить в себе все чувства, не думать ни о чем, пока не станет точно известно. Теперь все точно.

На прощание мне посочувствовали и сказали, что радость большая, но одной с ребенком будет нелегко. Кажется, намечался даже бабский разговор из серии «как бы сделать так, чтобы муж не узнал, помириться и уверить его, что вот оно наконец пришло долгожданное…» или «как бы это превратить в брак с тем, кто…» — но это я в корне пресекла и сбежала. А мальчик или девочка — этого, конечно, узнать пока было еще нельзя.

Теперь надо искать Ивана. Все это время я думала о том, как ему сказать — да так и не придумала. В принципе мне даже ничего от него не нужно было — деньги у меня пока есть и, надеюсь, будут. Хотя кто знает — с расходами на врачей аванс мой быстро улетучится, роман пока не принят, закажут ли мне еще — никто не знает, да и смогу ли я вообще, поглупевшая, как глупеют, говорят, все во время беременности, писать дальше — никому не известно.

А потом-то и вовсе будет не до того, чтобы писать. А кроме этого я по-прежнему ничего не умею. Значит, если писать не получится, буду в лучшем случае сидеть где-нибудь, как Людмила, и править чужие тексты. Кстати, беременная я вряд ли подойду издательству в качестве «нового лица», и директор их перестанет смотреть на меня как раньше, а следовательно, контракт под вопросом. С директором я и не разговаривала с того вечера, и что он обо мне сейчас думает, не могу даже вообразить. Но сейчас все это опять же не важно.

Я приезжаю к нему домой, поднимаюсь на третий этаж — дом старый, лифта нет, но ходить-то мне пока еще не трудно, пока все как раньше. Дверь мне открывает соседка, и я прохожу к Ивану под аккомпанемент ее традиционных комментариев.

— Здравствуйте, Марья Петровна!

— Здравствуй, блядь.

— Погода хорошая сегодня, Марья Петровна, солнце, тепло.

Ко всему можно привыкнуть и начать относиться с юмором.

Иван сидит на полу, на матрасе, разбирает груду каких-то старых снимков. Показывает мне пачку.

— Вот, гляди какая хреновина.

— Господи, что это?

— Заказчик принес. Хочет, чтоб вот этим сайт оформить.

— А что это вообще — порнография или сборочный цех шарикоподшипникового завода?

Я уже почти научилась говорить с ним на этом быстром, ироничном языке. Почти всему уже научилась и стала почти уже как они все. Тем более что я пишу роман, я «принята в цех», у меня самый крутой парень, какого только можно найти — и я очень стараюсь.

— Почти сборочный, почти шарикоподшипникового. Нет, тут интересные вещи попадаются — есть из чего выбрать.

Я сажусь к столу — на единственный стул у компьютера.

— Чего так сидишь, раздевайся. Чаю хочешь?

— Нет, не хочу. Мне тебе надо одну важную вещь сказать. Можешь оторваться?

— Могу. Что за вещь?

— Я беременна.

Он убирает фотографии в пакет, открывает окно, садится на подоконник и достает сигарету. Щетина, мягкие чуть взлохмаченные волосы. И глаза — непонятного цвета.

— Давно узнала?

— Сегодня. То есть позавчера — но надо было проверить, точно ли так.

— Ясно. Ты не предохранялась?

— Нет. Ты тоже ведь не предохранялся.

Он делает вид, что не волнуется. Что не переживает.

— Заразы я не боюсь — все равно не убережешься. А таблетки, я думал, ты принимаешь.

— Нет, не принимаю. Мне все равно не удавалось забеременеть. Никогда не удавалось. Я даже об этом не думала.

— А сейчас, значит, удалось.

— Да. Я не нарочно, это же получилось само. Что скажешь?

Он курит.

— Скажу, что детей я сейчас заводить не планирую. Делай аборт.

Вот она, та самая фраза. Та фраза, на которой все должно было закончиться. Как будто я с самого начала это знала.

— Ты уверен, что не хочешь ребенка?

Как я ни готовилась, этот вопрос дается мне с трудом. Как ни готовишься, все равно есть надежда. И надеешься все равно до последнего на то, что надо будет спросить: «Ты уверен, что хочешь?» — а не то, что я сейчас через силу спрашиваю.

— Уверен. Дети мне сейчас не нужны. Дети — это зависимость. Я не хочу зависимости. Если я сейчас буду думать о детях, ни мне, ни кому другому не будет от этого никакой пользы. Извини, я понимаю, что тебе хотелось бы другое услышать — но я тебе говорю как есть. Я не хочу детей, по крайней мере сейчас. У меня нет ни денег, ни желания — а без желания ничего не получится. Я не хочу жениться и не хочу заводить детей, сейчас.

Такое ощущение, что он заставляет себя через силу произносить сейчас все вот это. Все эти жесткие, нет, не жесткие, жестокие «правильные» слова.

— Иван, заводят рыбок в аквариуме! А жениться не обязательно.

— Не обязательно ставить штамп в паспорте — вот это не обязательно. Если ты родишь — я должен буду иметь к этому отношение. Ты придешь ко мне, расскажешь, как тебе тяжело — потому что тебе будет тяжело — потом надо будет пеленать, кормить, сидеть, надо будет его нянчить и зарабатывать деньги одновременно, нужно будет нанимать няню, ездить на дачу — ты одна все это делать не сможешь — значит, это должен буду делать я. Я говорил тебе, что зарабатывание кучи денег не входит в мои планы на ближайший период.

Рука у него дрожит, почти совсем незаметно, пепел ровным прямоугольником падает на пол.

— Но у меня сейчас есть деньги.

— Сейчас есть. До первого разговора с издательством. Ты ведь понятия не имеешь, что будет дальше. Если бы мы планировали с тобой жить вместе и рожать детей — ради бога. Вон Лешка с Лизой живут вместе, давно уже — но у них детей пока нет и не скоро еще будут, кажется. Надо либо жить вместе и тратить кучу времени, либо жить как угодно, но тратить то же время, чтобы деньги на все были. У меня сейчас как раз большой проект намечается, кино будем снимать, с тем самым чуваком, который ездил в экспедицию за тазами. Очень интересный проект. Если ты рожаешь — мне надо от всего этого отказываться, а я этого не хочу и не буду делать.

Чувак с тазами. Романтика. Замечательно.

— Ну и не отказывайся!

— Это ты сейчас так говоришь, и сейчас так думаешь. Ты-то сама хочешь рожать?

— Да.

— Если хочешь — дело твое, конечно. Но я бы на твоем месте не стал. Время у тебя есть, ты не старая, у тебя сейчас впереди карьера вроде намечается — и она тебе, насколько я понимаю, интересна. Ты в Париж хотела? Вот месяца через полтора как раз можно было бы съездить в Париж — у меня все устаканится, можно съездить, погулять. Ты, я так понимаю, роман свой тоже к этому времени закончишь?

— Закончу. Уже почти закончила.

— Ну вот. Решай сама, конечно, но с ребенком я тебе ничем помочь не смогу. Я не против детей в принципе, я не за то, чтобы все поголовно делали аборты — но я за то, чтобы все делать вовремя.

— Но ты же сам говорил, что делать надо то, что хочется и тогда, когда хочется!

— Правильно. Вот именно поэтому я и говорю, что не надо сейчас детей. Я их сейчас не хочу.

А я хочу.

Мы молчим. Он все сказал, теперь мне надо говорить. Да, мужчины часто устраивают истерику, когда слышат про ребенка, я знаю. Но у него это не истерика. Просто трезвый подход. Просто трезвый.

Я беру у него сигарету и жадно затягиваюсь.

— Что ж ты куришь, если хочешь рожать?

— Это последняя.

— Ясно.

Я курю, свою последнюю сигарету, я смотрю даже не на него — в пол. Это последний разговор, и мне это понятно не хуже, чем ему, может быть, даже лучше.

— Иван, я хочу этого ребенка, и я его рожу. Я столько лет мечтала… Отказываться от него я не буду.

— Это я уже понял.

— Я справлюсь, сама. Я просто хочу знать, будет ли у нас с тобой еще что-то — или нет. Хочешь ты, чтобы это был твой ребенок?

— Я тебе уже сказал.

— То есть тебе все равно, будет ли он знать, что ты его отец?

— Мне сейчас ребенок не нужен. А так далеко я никогда не заглядываю. Если решила родить — рожай. Помощи от меня не жди.

— Да я не о помощи…

— А про все остальное я тебе ничего ответить не могу. Не знаю. Я ведь и вчера не мог бы тебе сказать, что будет завтра.

Это все верно, и это я знала. Я никогда не спрашивала, есть ли у него другие. Дело не в других, дело во мне. Ему я простила бы любых других женщин — вопрос только в том, что он готов мне простить или не простить, хотеть от меня и со мной или не хотеть. Ребенка со мной он не хочет. А я уже теперь всегда буду с ребенком. С его ребенком.

— Сказать тебе, когда он родится?

— Как хочешь. Делай так, как считаешь нужным. И я буду делать, как считаю нужным.

— У тебя когда день рождения? — спрашиваю я.

Я понимаю вдруг, что даже этого о нем не знаю. И он обо мне не знает ничего.

— 5 февраля.

Водолей. Мужской знак. Водолеи — самые сильные, смелые, самые прекрасные мужчины. Что там у Водолеев с Козерогами — я не помню. А сейчас надо уходить — и остается понять только, как уходить — так просто?

— Я все поняла. Все будет так, как ты хочешь. Мне достаточно того, что у меня есть ребенок — большего подарка ты мне сделать не мог. Я сейчас уйду.

— Можешь не уходить.

Последнее, что я запоминаю — узкая спина Ивана на матрасе.

Когда он выходит меня проводить, соседка снова стоит у двери в кухню. Это странно, но сейчас она молчит.

Но лучше бы говорила.

Вот и все. Конец этой истории.

Вечером я поехала к маме. Работать я все равно не могла — а ей сказать надо, и надо сделать факт моей беременности публичным, и осмыслить его, и обрадоваться ему наконец.

И мама меня не подвела. Она обрадовалась. Она даже не стала говорить, что я во всем виновата. И даже не стала расспрашивать, от кого ребенок, и берут ли меня замуж, и прочее — ничего не стала. Я сама ей сказала, что ребенок у меня по любви, но замуж не берут, и жить я буду одна.

— Ну и ладно, — неожиданно ответила она. — Ну и поживи одна. Вырастим. Нашла, значит, своего Володю?

— Нашла.

— Это главное. Все остальное значения не имеет. А раз ребенок от него — значит, действительно настоящего нашла, какой тебе нужен был. Ребенок — дар небес, как ни крути.

Вот какая у меня оказалась мама. И как ни горько, что всего этого нельзя рассказать папе — мама у меня есть. И бабушка у моего ребенка, значит, будет.

А домой в этот день я решила вернуться все-таки. Потому что если не возвращаться — значит, и завтрашний день насмарку. Мне надо собраться, собрать волю в кулак — и дописать роман, все закончить. Тогда я буду звонить Василию Игоревичу, выяснять свою дальнейшую финансово-карьерную судьбу, и сделать это нужно как можно скорее. Поэтому я поехала домой — а на подходе к дому мне позвонила Светка.

— Машка, я в Шереметьево. Ищу такси. Пустишь переночевать?

— О-О-О!!!

Это самое лучшее, чем мог закончиться этот день. Сегодня ночью я не буду одна.

Светка влетела похорошевшая, загоревшая, как будто вернулась с курорта — яростная и прекрасная.

— Ну, — сказала она, поставив сумки на пол, — рассказывай!

— Сперва ты рассказывай!

Мы уже сидим на кухне.

— Нет, я потом. Я потом, а сперва ты. А я пока послушаю, поем — есть у тебя что-нибудь? Я же жрать хочу, не могу же я жрать то, что в самолете дают! Выпью — вот гляди, что я нам из дьюти-фри притащила! — а потом и сама чего-нибудь расскажу.

Я начала готовить, накрывать на стол и рассказывать — только от виски отказалась. А поскольку отказалась — начать пришлось сразу с главного.

— Нет, Светка, не буду, пить не буду. Я ребенка жду — и виски на ближайшие полтора года отменяется.

— О-ба-на! Я же бутылку уроню. Ты бы хоть предупредила, я бы на стол ее поставила!

— Да я сама только сегодня узнала.

— Вовремя же я приехала!

— Еще как вовремя. Ты даже не представляешь как.

Я рассказала ей про все, вкратце, про издательство и про роман. Сказала, что роман почти написан, аванс еще не весь съеден, а сейчас будет решаться, подпишут ли со мной большой, очень выгодный контракт.

— Это я поняла. Я все твое прочитала — потом поговорим, тем более что ты им видимо совсем другое что-то пишешь, так ведь, да?

— Так. С меня спросили дамский роман — ну я и написала им дамский — про своего бывшего мужа. Потому что никаких других душераздирающих историй у меня в запасе не оказалось.

— Ему это не понравится.

— А мне не важно уже, что ему понравится. Тут еще столько всего выяснилось — я тебе расскажу, но только не сейчас, потому что не хочу сегодня в грязи копаться. Там еще дряни много оказалось, не только… Я Борьку встретила и ему рассказала, и в романе все написала — расквиталась по полной, если бы специально хотела поквитаться — лучше бы не получилось. А я даже и не хотела, само вышло. Козероги, говорят, мстительны.

— Тяжко тебе будет. Я за тебя страшно рада, и ребенка ты одна вырастишь — но растить ребенка лучше бы от любимого, а не от того, о ком потом всю жизнь будешь с трудом вспоминать. Я потому и не завела детей до сих пор — хотя, возможно, я не права.

— А ребенок не от Сергея.

Тут уже Светка замолчала. Надолго. Этого она не ожидала никак. Потом налила еще, выпила, и тихо сказала:

— Вот это да.

— Прости, не рассказывала ничего.

— Да чего прощать-то. Дело твое. У меня просто слов нет. Вообще никаких слов — потому что я тебя совсем не знаю, оказывается.

— Я сама себя не знала. Мне сейчас все приходится это говорить — что я сама себя не знала.

— А его я, разумеется, тоже не знаю?

— Его никто не знает. И не узнает.

— Почему?

— Потому что он не хочет ребенка и у нас с ним больше уже ничего не будет.

— Ты же говоришь, что ты все сегодня только выяснила!

— Сегодня. Сегодня выяснила и одно и другое. Сегодня тоже день получился длинный.

Интересно, думаю я, будут ли у меня еще в жизни когда-нибудь такие же длинные дни? Такие же, как сейчас. Нет, наверное, таких длинных дней уже никогда не будет. Надо запомнить их, накрепко.

— У тебя был роман?

— У меня был самый прекрасный роман в жизни. Он сегодня закончился. А ребенок остался. Я тебе расскажу, в подробностях даже наверное расскажу — я никому об этом не рассказывала, ни единому человеку — и я очень хочу рассказать. Но не сегодня. А может, и сегодня.

— И что, все? Насовсем?

— Да. Точно, что насовсем. Просто, понимаешь, у меня могло не быть в жизни такого счастья — а оно было. Я почему-то с самого начала готовилась к тому, что оно будет очень коротким — так оно и оказалось. А вот что будет ребенок — этого я предположить не могла. Этого никто не мог предположить. Так что я получила от жизни все, и даже с горкой.

— Ты погоди — получила! У тебя все сейчас только начинается — с ребенком.

— Вот и я о том же. Одно я получила — а другое только начинается. Я самый счастливый и самый удачливый человек, я думаю.

Светка берет сигарету — и оглядывается на меня: курить-то можно?

— Кури, кури пока. Я хоть понюхаю. Я ведь тоже тут без тебя курила — а теперь все уже.

— Ты еще и курила. С ума сойти.

— Сейчас только одно надо сделать, действительно — на развод подать как можно скорее. Ну и роман дописать.

— С разводом — никаких проблем, если он только специально вставлять палки в колеса не захочет. Я тут человек опытный, все знаю, что и как, и юристы по этим делам есть свои — помогут.

— Я тоже думаю, что не будет никаких проблем. Потому что — как ни цинично это звучит — если Сергей будет возражать, думаю, Борька мне поможет. Борька, кажется, на Сергея страшно зол — и вот тут я свою вину чувствую — я их насмерть поссорила. У Борьки, кстати, в субботу свадьба, я обещали прийти. Пойдешь со мной? Не хочу я одна, тем более теперь.

— Пойду, если это удобно. Борька ничего вроде мужик, не жлоб. Ты невесту его видела?

— Видела, один раз. Тоже вроде ничего.

— А еще много народу будет? Мужики будут?

— Так тебе-то что теперь мужики? У тебя же Фриц.

— Фрица нету. Фриц был да весь вышел. Я свободная женщина, и мне срочно надо развлечься.

— Почему?! Ты же мне так про него писала, так все хорошо было!

— Потому что, Машка, как уже не один раз было сказано, все мужики козлы. Это неотъемлемое их свойство. И заграница нам тут не поможет.

Вон оно как. Печальная история про Фрица, который тоже, разумеется, оказался козлом, закончилась часам к трем ночи. Мы легли спать изможденные — каждая своей историей.

ЭТО — СЧАСТЬЕ?

А наутро позвонил Василий Игоревич — и предельно корректно поинтересовался, как мои дела. Я сказала, что дела отлично, с финалом произошла некоторая задержка — но она будет исправлена в ближайшее время. Если, конечно, его все это устраивает и ему вообще нужен финал всей этой истории.

— Финал мне очень нужен. Я бы очень хотел счастливого финала. Во всех отношениях.

Двусмысленность этой фразы я опять по привычке попыталась проигнорировать, отметив, правда, что для человека, которого ткнули носом в семейные разборки с грязным бельем и поставили в крайне неловкую ситуацию, он ведет себя достаточно достойно. Как будто и не было ничего.

— То есть текст вас устраивает?

— Более чем устраивает. В связи с этим у меня к вам небольшое предложение. Если вы согласны на прежние условия — то есть подписать контракт на серию романов и быть связанной с нашим издательством на довольно длительный срок — я хотел бы начать уже раскручивать этот проект. Для бизнеса это необходимо.

— А что от меня требуется?

— Для начала — небольшая презентация. Фуршет, пресса, деловые партнеры. Нам надо вас предъявить миру и сказать, что мы зажгли новую звезду. Ну и потом потихоньку начать пиар-компанию.

— Зажгли звезду… Ну что ж. Звезду так звезду.

— Вы не рады?

— Почему, рада. Мне очень нужен этот контракт, и если моя работа вас удовлетворяет, я не отказываюсь.

Про себя я думаю, что, если весь мир — или хотя бы большая его часть построена на обмане, если и впрямь не обманешь — не продашь, и пословицы и поговорки русского народа действительно являются «школой жизни» — я тоже имею право на небольшой обман. В контракте не было прописано, что я не имею права рожать детей. Говорят, такие контракты тоже существуют, Светка мне рассказывала, что в некоторых местах при устройстве на работу подписку дают на эту тему — но в нашем контракте об этом не было сказано ни слова.

— А когда вы планируете презентацию?

— На следующей неделе. Скажем, во вторник. Это достаточно камерное мероприятие, и у нас уже все подготовлено. Вас устроит этот день?

— Вполне.

Больше ни о чем мы не говорили, никаких объяснений у меня не потребовали — и слава богу. Да и какие тут нужны объяснения.

За неделю, оставшуюся до Борькиной свадьбы, роман я дописала. И точку поставила уже не с чувством, что освободилась от Сергея — все это преувеличения — а просто с чувством законченной наконец работы. Я еще думала о герое — но уже не думала о Сергее. Думала я об Иване и о своем ребенке — это для него я работала, для него зарабатывала деньги, для нашей с ним будущей счастливой жизни. Потом будет следующий роман и следующий герой. И все это превратится в рутину.

К Борьке мы поехали со Светкой, купив два подарка — традиционный, «кухонный» и очень скромный — соковыжималку, и еще один, более хитрый, «интеллектуальный» — советскую «Библиотеку фантастики», «подписку», полный комплект, такой же, какой был у меня в детстве — нашли в букинисте. Борька фантастику любит.

Подарки были приняты с восторгом, Борька был весел, и я старалась изо всех сил, чтобы ни на минуту не перестать улыбаться, смеяться, делать комплементы невесте и прочая и прочая. Накануне мы с Борькой «железно» договорились, что ни о чем плохом не вспоминаем и только искренне радуемся празднику. Правда, ситуация чуть было не была омрачена тем, что в середине вечера Борька заметил, что я не пью, хотя я предусмотрительно позволила налить мне полный бокал — для конспирации — и обеспокоенно начал задавать вопросы. Я сослалась на антибиотики, отшутилась, заговорила его и ушла танцевать с каким-то бывшим одноклассником. Другой одноклассник уже усиленно ухаживал за Светкой. Народу было человек двадцать пять, и с его работы более никого, к счастью. На работе у Борьки и не было близких друзей, кроме Сергея.

В ночи, уставшие, все бросились почему-то гадать, потом рассказывать страшные истории, потом одна часть ушла снова танцевать, а другая, в основном женская, начала потихоньку перемывать посуду и разговаривать о судьбе, предопределении и астрологии.

Я отпустила Светку на танцы, а сама, довольная тем, что нашлись общие темы — люди-то незнакомые — принялась рассказывать все, что могла вспомнить из когда-то изученного. В результате оказалось, что с одной девушкой, со стороны невесты, у нас есть даже общие «корни». Когда-то давно, курсе на третьем, на зимние каникулы меня отправили в Ленинград, к маминой двоюродной сестре, на три недели почти — в надежде, видимо, что там я найду себе подходящего парня. Питерские парни меня не привлекали, я их тоже, где с ними знакомиться, я понятия не имела, сидеть с тетей дома мне не хотелось, гулять весь день по городу было холодно — в результате я неожиданно прибилась к какому-то ДК, в который случайно зашла погреться.

Там нашелся астрологический кружок, я вспомнила давнее увлечение, зашла — и осталась почти до конца поездки, каждый день ходила, это был последний всплеск моего интереса к «потустороннему». Подруга со стороны невесты, как оказалось, тоже туда ходила, хотя в ту зиму мы с ней не встретились — ее как раз услали на каникулы в Москву. Мы чуть ли не полтора часа вспоминали Эльгу Карловну, которая этот кружок вела, каких-то девочек, которые туда ходили, свое тогдашнее и нынешнее отношение к тому, что Эльга Карловна называла «восточной философией», и что, конечно, было просто набором почерпнутых из газет примитивных астрологических сведений пополам с ее собственной «житейской мудростью».

Может быть, и не самой плохой мудростью — именно она тогда убеждала меня, что главное — выпустить на волю свои чувства, что мораль нам навязана, а жить хорошо тогда, когда живешь по своим законам, пусть и признавая чужие, для других, но ни в коем случае сама им не подчиняясь. Тогда я все это слушала как прекрасные сказки — слушала, но не понимала. А сейчас вот настал тот момент, когда все ее рассуждения, все эти «газетные истины», как бы они ни были просты, пришлись к месту. В наше время газетных истин стало больше, чем во времена наших родителей — нам в этом смысле повезло. Каждый может выбрать истину для себя, пусть и приходится расплачиваться тяжестью выбора. В общем, вечер, можно сказать, удался — поговорили и о высоком.

В понедельник я отправила текст в издательство, а во вторник за мной приехала большая черная машина со знакомым шофером и повезла меня на первую в жизни презентацию. Вернее, сперва даже не на презентацию — накануне мне позвонила секретарь-референт директора, старшая из двух женщин, сидевших у него в приемной, Елена Витальевна, и обсудила со мной проблему «внешнего вида».

Костюм мне позволили подобрать самой, но предложили посетить салон, сделать прическу, макияж и маникюр за их счет: «У нас на эти цели предусмотрена отдельная строка в бюджете, не волнуйтесь. Если бы вас пригласили на телевидение, с вами работали бы гримеры, ведь так? Мы крупная компания, и у нас все всегда должно быть на высоком уровне. Будет пресса, фотографы с телевидения тоже будут, для одной книжной программы. Это нам нужно, не вам». Так что сперва меня накрасили и причесали — почти под венец.

Около издательства, выйдя из машины, я натолкнулась вдруг на Лешу — он шел, судя по всему, туда же, куда и я. Бросился ко мне с вопросами — как дела и когда мы с Иваном к ним с Лизой придем. Мне уже было некогда — но я все-таки задержалась на минуту, поцеловала его и сказала, что с Иваном придем мы вряд ли. Лешка чуть не заплакал.

— Ну идиот, ну какой же он идиот! Такую девушку упустил! Маришка, он тебя не обижал?

— Нет, Леша, не обижал. Все хорошо, все нормально, просто так получилось.

Некогда — и незачем расстраивать доброго, прекрасного Лешу. Я же клялась себе, что если мы с Иваном расстанемся, Лешу и Лизу я должна сохранить? Клялась.

— Лешка, а давай я сама как-нибудь к вам приду, ладно? Лиза не будет против? Ты не будешь?

— Лиза будет против? Я буду против? Да ты что! Да это даже не обсуждается! Да если ты не придешь, я тебя найду и насильно к нам притащу. Чтоб завтра же у нас была!

— Хорошо, хорошо, буду. А ты зачем сюда-то идешь?

— Перевод хочу у них попросить. Набился на разговор с редактором, а что выйдет, не знаю пока. Платят все-таки чуть-чуть побольше, чем Лизино начальство.

— Так, кто у тебя редактор? Погоди, я запишу. У меня же тут знакомый директор — вдруг получится замолвить за тебя словечко!

На презентацию я, слава богу, не опоздала — и все прошло быстро, не так уж страшно и в общем довольно хорошо. Моей задачей было как можно больше всем улыбаться — за меня говорили другие. Впрочем, и маленькая тронная речь была составлена. И тоже все вроде сошло.

Фуршет проходит в специально отведенном для этого помещении, прямо там же, так что когда все заканчивается, я остаюсь в издательстве и Василий Игоревич приглашает меня в свой кабинет. Разговор идет как-то криво, и я, решив, что настало время все-таки извиниться за «безобразную сцену», беру инициативу в свои руки.

— Василий Игоревич, простите, отдаю должное вашему терпению — и хочу принести свои извинения. Я не предполагала, что вы окажетесь в подобной ситуации, когда приглашала вас к себе.

— Да это я виноват. Сам ведь напросился.

— Никто ни в чем не виноват. Просто так вышло.

— Но у вас все в порядке?

— Все в порядке. Я ведь сказала вам, что разошлась с мужем — действительно разошлась, но вы попали под горячую руку — на финальное выяснение отношений.

Он со мной по-хорошему — и мне с ним надо по-хорошему, нам с ним еще вместе работать — так что ничего не поделаешь, приходится посвящать в подробности.

Он очень сосредоточенно смотрит и говорит:

— Вот именно в связи с этим я очень хотел задать вам один важный вопрос.

— Какой?

— Вы действительно с ним разошлись?

— Но вы же уже спрашивали.

— Я спрашивал раньше, теперь обстоятельства могли измениться. И я понимаю, что мне не следовало бы задавать этот вопрос так настойчиво. Но, скажите мне, Анна Юрьевна — вы разошлись насовсем, вы не собираетесь к нему вернуться?

— Насовсем. Не собираюсь. Можете быть уверены, что уж теперь-то я никогда к нему не вернусь. Если вам достаточно этого ответа — вот ответ.

— Достаточно.

— А почему вы так настойчиво это хотите выяснить все-таки? Вам для пиар-компании нужна свободная незамужняя женщина? Я могу испортить себе имидж?

— Нет. Просто я сам хотел просить вас выйти за меня замуж.

Чего-то подобного я, может быть, и ждала раньше — но не сейчас, не после той сцены и не в такой форме. Замуж? Я думала, он просто «подбивает клинья», как это раньше называлось — со вполне определенными намерениями, но замужество… Зачем ему звать меня замуж, мог бы просто попробовать попытаться соблазнить! Но сейчас в любом случае с этим предложением он опоздал.

— Это невозможно.

Все, что я смогла придумать в ответ. Коротко и ясно.

— Почему невозможно?

— Потому что я жду ребенка.

Я говорю это не думая и теперь понимаю, что разговор наш, этот разговор, закончен. Но он, минуту помедлив, продолжает:

— Это прекрасная новость.

— Что?

— Я говорю, что ребенок — это прекрасно. Я вас поздравляю, я очень рад за вас. Но вы сказали, что не собираетесь возвращаться к мужу. Почему же тогда невозможно выйти за меня, если я этого хочу и если — а вот это самое главное — если я не вызываю у вас отвращения и вы могли бы представить меня в роли мужа?

— Потому что зачем я вам нужна, с ребенком?

— Вы мне просто нужны, Анна Юрьевна. И без ребенка — и с ребенком. С ребенком — тем более. Это было бы счастье, для меня счастье!

— Но это даже не его ребенок!

Черт знает, зачем я это сказала. Могла промолчать, могла солгать — он-то уж точно не стал бы допытываться, чей. Он бы никогда об этом не догадался. Но я хотела быть честной. Да и просто не могла поверить в серьезность этого предложения.

Он встает и уходит в угол. И оттуда, из угла, спрашивает:

— То есть вы любите другого мужчину, хотите жить с ним, и мне надеяться не на что?

— Почти так. То есть… Не совсем так, но все равно.

Поворачивается и идет обратно. Встает, уперев руку в стол, наклоняется ко мне, зажав меня всю почти под рукой, как когда-то Иван, тогда, когда мы с ним первый раз встретились.

— Что именно не совсем так?

— Я не говорила, что… То есть — я не буду жить с другим мужчиной, я ни с кем не буду жить. Я буду жить со своим ребенком. И вы мне не отвратительны — просто я действительно любила другого человека. Не мужа, другого.

— И сейчас, когда вы собираетесь родить ребенка от него, он не будет с вами?!

— Нет. Не будет. Просто не будет, и все. Его не будет. Ребенок будет, а его не будет. Я просто его любила — но давайте не будем обсуждать эту тему.

— Так что же тогда вам мешает выйти за меня?! Кроме того, что вы меня не любите?!

Он почти кричит.

— Я просто хотела, чтобы вы знали.

— И все? Теперь я знаю. Я все понял, я все знаю — и я повторяю свое предложение!

Он навалился на меня почти всем телом, он дышит мне в лицо — он не пьян, совершенно трезв, но от него в буквальном смысле пышет жаром, как от печи. Я невольно отстраняюсь — и соскальзываю куда-то вбок по кожаному дивану.

Он видит это мое движение и сам отшатывается. И садится на противоположный диван. В угол. И говорит, отдышавшись:

— Простите. Простите, Анна Юрьевна, я за последние годы, как бы это сказать, несколько одичал. Занимаешься не столько делами, сколько деньгами. В глазах — одни деловые партнеры. Деловые партнеры и подчиненные. Если нельзя надавить — значит, надо купить, если нельзя купить — надо сломать, если нельзя сломать… Простите, это вышло все несколько… Как-то по-купечески… Простите. Я виноват.

Я молчу. Наверное, со стороны может показаться, что я бесчувственная деревянная чурка. Холодная, как песий нос.

Он наливает воду из старого «министерского» граненого графина, пьет, со стуком отставляет стакан. И продолжает:

— Вы мне безумно понравились. Это я вам уже говорил. Вы очень отстраненно держались — вам не было до меня никакого дела, и от этого я заводился еще больше. Я влюбился по уши. Я хотел бы купить, соблазнить, но это все — не для вас. Я могу просто остаться вашим другом и помогать вам по мере своих сил — но я так хотел взаимности, хотя и не знаю, могу ли я на нее рассчитывать. Я хоть и не стар — но вы-то все равно почти на двадцать лет меня моложе — это не имеет значения для меня, но для вас может иметь огромное. Единственный выход — попросить вас стать моей женой. Я это и делаю — прошу.

Я молчу. Я сама не знаю, почему молчу.

К моим ногам кладут целый мир, а я просто не знаю, что говорить.

— Я с вами буду счастлив — и сделаю все, чтобы вы были счастливы. Ваш ребенок будет моим ребенком, если вы захотите, а если не захотите — что ж, я буду самым лучшим, самым внимательным отчимом, обещаю. Моя дочь давно выросла — я был тогда очень молод и не смог в полной мере насладиться отцовством — не умел, дурак был. Я бы очень хотел, чтобы у нас были дети — и раз это случилось, значит, они будут — в том случае, конечно, если я не противен вам настолько, чтобы вы даже и думать не могли о такой возможности.

Я улыбаюсь.

— Нет, вы мне не противны.

Совсем нет. Сейчас он очень хорош — силен, страстен и искренен. Если бы мне показали раньше такого мужчину — я бы посмотрела на женщину, идущую рядом с ним, с завистью.

— Вы мне не противны. Напротив. Если вы хотели произвести на меня впечатление — вам это удалось.

Он встает и идет к столу. Достает маленькую коробочку. Я внимательно слежу за его действиями.

— Я, кажется, уже говорил вам, Анна Юрьевна, что я несколько старомоден. Вы, как я успел заметить, тоже. Кроме прочего, старые обычаи постоянно входят в моду заново. Я хотел подарить вам кольцо. Как принято было делать раньше, предлагая руку и сердце. Сейчас их тоже дарят, насколько я знаю. Вы меня очень обяжете, если примете его — даже в том случае, если ваш ответ будет — нет. Я просто хочу вам его подарить, я специально заказал его для вас. Вы позволите?

Он берет мою руку и надевает мне на палец кольцо. Кольцо красивое, хотя в камнях я не научилась еще разбираться. Это не бриллиант, что-то еще. Очень красивый камень. Ну да, у него же дед геолог, он мне показывал эти камни.

— Это камень из коллекции деда. Мой любимый камень. Его вставили в оправу в Париже, в лучшей ювелирной мастерской. Видите, я и тут не удержался от купеческого жеста — я хотел вас купить, признаю. Я очень обеспеченный человек, Анна Юрьевна. Я могу обеспечить вас и вашего ребенка всем, что только может потребоваться. У меня есть средства. Мне должно быть стыдно говорить это вам — но человеку в возрасте честнее предъявлять свои средства, чтобы никому не казалось потом, что он купил в скрытой форме — или ему продались в столь же скрытой.

Он говорит, и какое-то удивительное неожиданное спокойствие снисходит мне в душу. Я слушаю его и не слышу, и понимаю, что такие, как я, созданы для таких, как он. Таким, как я, нужен домашний уют, и душевное равновесие, комфорт и надежность. Он добрый, умный, понимающий. Он будет рядом со мной и он будет любить меня — я это знаю.

— Вы были честны со мной — я тоже хочу быть честен. Можете не отвечать сейчас, подумайте. Ваш ответ в любом случае не повлияет на наши с вами деловые отношения, никак. Но я вас люблю и хочу, чтобы вы стали моей женой — если вы этого вдруг когда-нибудь захотите.

Я смотрю на него. Я думаю. Потом отвечаю:

— Я согласна.

Потом происходит то, что в кинематографе называется «поцелуй в диафрагму». Мы сливаемся в поцелуе. Целуется он почти как… Хорошо целуется. Мужчина в полном расцвете сил. Сорок шесть лет — подумаешь, не возраст. И мне нравится с ним целоваться!

И потому потом, когда губы наши размыкаются, я повторяю ту же самую фразу:

— Я согласна.

— Я счастлив.

А потом, еще через несколько минут, когда все уже сказано и что говорить дальше непонятно, мы вдруг начинаем говорить о делах, о романе, о том, когда выйдет книга — и он вдруг, подумав о чем-то, говорит:

— Анна, если тебе самой не слишком это было бы тяжело — я хотел бы показать тебе Европу, пока ребенок еще не родился.

Мы уже «на ты». Это так непривычно, незнакомо. Это так приятно.

— Потом ведь тебе некоторое время будет не до Европы. Твой роман написан, я мог бы взять отпуск. Мы поехали бы с тобой…

Роман! Я вдруг понимаю, что давно собиралась у него спросить, что крутилось в голове и не давало покоя.

— Так я не поняла — я все-таки талантливая и ты заключил со мной выгодный контракт — или ты просто таким образом ухаживаешь за мной?

Непросто быть с ним «на ты». Но это скоро, я знаю, пройдет, совсем пройдет. Он отвечает мне сразу, не задумываясь.

— Анечка, я в равной степени очарован и тобой, и твоим талантом! Ты меня с самого начала привлекла, притянула к себе, но когда я прочитал — именно прочитал, обычно я пролистываю текст — твои рассказы, я понял, что пропал!

Я не могу сдержать глупой счастливой улыбки. Он похож сейчас на восторженного мальчишку.

— И поверь, это я тебе заявляю как профессионал — ты далеко пойдешь, у тебя великолепное чувство стиля, живые диалоги, настоящие правдоподобные герои!

Да, думаю я, достоверности моему первому роману не занимать.

Нам надо прощаться.

— У тебя есть еще дела — а я хотела бы сегодня вернуться домой одна. Ты не против? Я не передумаю, мы поедем в Европу — но сейчас я очень устала и хочу домой.

— Разумеется! Анечка, разумеется, все и всегда будет так, как ты хочешь, всегда. Я обещаю. Я хотел бы только спросить — могу ли я заехать к тебе завтра днем? Я бы очень хотел просто прогуляться с тобой по улицам. Сейчас весна, на бульварах все уже почти распустилось.

— Да, май уже скоро.

— Скоро. Давай просто погуляем с тобой завтра, поговорим?

— Хорошо, конечно. Завтра мы обязательно погуляем.

У двери я вспоминаю еще одну вещь — важную — и спрашиваю его:

— А кто ты по знаку Зодиака?

— Скорпион. А ты?

— Я Козерог…

Скорпион — очень хороший знак. Скорпионы заботятся о семье, о детях — всегда, у Скорпионов все и всегда хорошо с Козерогами, я это помню. «Чувство надежности и защищенности. Стабильность и упорядоченность».

Внизу меня ждет знакомая машина, я сажусь уже не на переднее, а на заднее сиденье — как хозяйка. И когда мы едем, я опускаю стекло и всматриваюсь в сгустившиеся весенние сумерки. Весенний ветер бьет мне в лицо. Скоро май. Ребенок внутри меня ни разу еще не повернулся — но скоро уже повернется.

Мы поедем в Европу, будем гулять по Италии и по Испании, потом будет жаркое лето, потом я буду сидеть на даче, потом я буду уже с большим животом — и мне будет на кого опереться, я знаю, потом наступит осень, я буду жить в этой прекрасной квартире в тихом переулке, я буду читать книги в библиотеке и смогу играть на рояле, если захочу, — я же когда-то ходила в музыкальную школу. А потом, в конце осени или в самом начале зимы, у меня родится сын. И он будет — Стрелец.

ЭПИЛОГ

— Ну, Машка, ты даешь! — наконец орет кто-то из девчонок, по-моему Василиса.

Застенчивая Надя глядит на меня круглыми глазами.

— Да-а-а, Марианна, странная ты натура. Двуименная, двуличная. Мы тебя, конечно, плохо знали, ты у нас была гастролершей из Москвы, столичная штучка, но ты нас удивила! Каков поворот сюжета!

— Да ладно тебе, Чернова, — вступается за меня Танюша. Она у нас самая правильная. — В конце концов, брак по расчету, к тому же основанный на взаимном уважении и понимании — между прочим, штука долговечная!

Я улыбаюсь. Как я рада всех видеть!

Пополневшая Мэри с любопытством спрашивает:

— Ну а теперь-то как у вас, Маша? Как у тебя с ним — все сложилось?

— Хорошо, девочки. Все очень хорошо.

И я снова улыбаюсь. Что я могу рассказать девчонкам? Как передать словами мое огромное чувство бесконечной благодарности человеку, который наполнил мою жизнь смыслом и любовью, стал настоящим отцом моему ребенку, заставил меня поверить в мой талант? Как рассказать словами о том, что я счастлива?

— Опять скрытничаешь? — ехидно спрашивает Чернова. — Автограф-то хоть дашь, знаменитая писательница?

ГОРОСКОП КОЗЕРОГА

Если вы — женщина-Козерог, то отлично знаете: вы не засматриваетесь на звезды, для этого вы слишком прочно стоите на земле. Ваши страсти упорядочены, каждая лежит на своей полке и ждет своего часа.

Женщина-Козерог, находящаяся под покровительством Сатурна, терпелива, настойчива и независима.

Вам никогда не узнать, что на уме у женщины-Козерога, если она сама не захочет этого. В умении скрывать свои мысли под настроением она преуспела лучше других. Но в одном вы можете не сомневаться — под ее внешним спокойствием всегда бушует пламя, горит огонь желания. Она может показаться холодной или слишком расчетливой, но это всего лишь маска.

Женщина-Козерог умеет добиваться поставленных целей, в этом, пожалуй, ей нет равных. Она превосходно осведомлена о том, что никакой талант не найдет выражения, если человек не умеет работать. Практичность, организованность и амбициозность — вот главные слагаемые ее успеха.

Женщина-Козерог уважает власть, успех и традиции. Ей присуща редкая способность преодолевать трудности на своем пути и приспосабливаться к окружающей обстановке.

Как и любая женщина, она с удовлетворением будет принимать восхищение, ухаживания, но никогда и никому не позволит обладать собой полностью. Даже самый близкий человек в ее жизни до конца не узнает наверняка, что творится в ее голове. Ее трудно понять. Из-за внешней сдержанности и неприступности женщина-Козерог кажется таинственной и соблазнительной, и никто не догадывается, что за этим скрываются чрезвычайно сильные эмоции.

Прежде чем влюбиться по-настоящему, декабрьско-январская женщина хочет быть уверена, что это всерьез. Во главу угла она ставит такие понятия, как надежность, верность и стабильность. Женщина-Козерог желает иметь чувство безопасности и защищенности, и для этого она должна быть уверена в выборе партнера на 250 %.

В любви женщине-Козерогу нужно все или ничего. Она способна на истинную преданность и в свою очередь требует подобного же отношения взамен. Она должна быть любима и желанна. Как раз по этой причине женщина-Козерог неприступна и осторожна вначале; ей нужно понять все возможности и осознать предстоящие опасности связи. Ее чувство всегда стоит на страже. Но человек, который окажется достойным ее расположения и покорит ее сердце, откроет в ней море любви — он обретет женщину, которая сделает для него все.

Что касается секса, то она легко возбуждается. Иногда можно зажечь ее всего лишь словом, взглядом, жестом. Она может начать заниматься любовью в душе, или ванне, или даже в машине. Женщина-Козерог непредсказуема и в интимных отношениях требует от партнера, чтобы ее игру поддерживали.

Она всегда остается независимым и самостоятельным человеком, стремящимся жить по-своему. В отличие от многих женщин, она даже не согласится менять свою фамилию при замужестве.

Женщина-Козерог фантастически упряма. Она добивается своего любыми путями, пользуясь чем угодно: хитростью, обаянием или даже занудством. Она умеет быть разной.

Но она, несомненно, настоящая женщина и знает себе цену. У нее превосходный вкус. Ей присуще врожденное чувство меры: она умело пользуется косметикой, необычайно женственна в одежде и аксессуарах, отдавая предпочтение классике. Она не приемлет дешевки. Ей нужен первый класс.

Женщина-Козерог обладает инстинктом аккуратности. В ее доме всегда чистота и порядок; даже если она валится с ног от усталости, она никогда не позволит себе оставить в раковине грязную посуду. По натуре женщина-Козерог — домоседка.

Стеснительная в юности, с возрастом она становится все более уверенной в себе. Она обычно поздно выходит замуж после многочисленных связей. Но она никогда не будет игрушкой в руках мужчины. Она слишком умна для этого. Ей нужен человек, способный удовлетворить все ее потребности.

Для полного ощущения счастья женщина-Козерог должна быть все время чем-то занята. Ко всему, что она делает, она относится более чем серьезно — будь то карьера, воспитание детей или ремонт собственного дома. Впереди у нее всегда новые цели, новые задачи, новые проблемы — так интереснее жить! Она никогда не бывает удовлетворена до конца.

Не стоит обижаться на женщину-Козерога за то, что часто она словно уходит в себя, словно устает от окружающих ее событий и людей. Иногда она нуждается в уединении и одиночестве, как другие в воздухе.

Женщина-Козерог достаточно консервативна, хорошо разбирается в ценных вещах и даже пытается коллекционировать «вечные» изделия. Ее можно порадовать дорогим бриллиантовым кольцом, однако она будет не меньше счастлива получить значительно более дешевое кольцо, но антикварное, чья ценность с годами будет лишь возрастать.

Многие из декабрьско-январских женщин становятся банкирами, бухгалтерами, библиотекарями, педагогами, из них получаются прекрасные научные работники, инженеры, архитекторы, менеджеры, а также ювелиры, министры и посредники по покупке произведений искусства. Козерог обладает творческой жилкой, и их хобби иногда вызывает удивление.

Женщины, рожденные под солнечным знаком Сатурна, кажутся спокойными, уравновешенными и эмоционально устойчивыми, тогда как на самом деле подвержены быстрой смене настроения и даже долгим депрессиям. В глубине души женщина-Козерог обидчива и ранима. Поэтому не смейтесь над ней, не обманывайте ее и не забывайте время от времени ее хвалить, чтобы она знала, что вы по-настоящему ее цените.

Для женщины-Козерога семья является святыней, и часто она является единственной поддержкой своих родителей.

Воспитывая своих детей, декабрьско-январская женщина воплощает в жизнь принцип: «Строго, но справедливо». Она на последние деньги покупает им одежду и продукты высшего качества, но взамен требует экономии и бережного отношения к вещам. С пеленок женщина-Козерог вбивает детям в головы хорошие манеры, уважение к старшим и лояльное отношение к окружающим. Редко можно встретить женщину, которая была бы так предана своим чадам.

СОВМЕСТИМОСТЬ

КОЗЕРОГ — ОВЕН

Мужчина-Овен считает, что его избранница должна быть сверхженственной, но при этом обладать и мужскими качествами — например, независимостью, — что ж, женщина-Козерог отвечает как первому, так и второму требованию. Обоим знакам присущ сильный характер, и в стремлении достигать своих целей и не допускать промахов они могут составить достаточно хороший тандем.

КОЗЕРОГ — ТЕЛЕЦ

Сблизить земную женщину-Козерога и чувствительного мужчину-Тельца может любовь к очагу, душевному спокойствию и стабильности. Мужчина-Телец, который предпочитает в жизни вполне осязаемые ценности, просто предназначен для такой женщины, как женщина-Козерог. В сексуальном плане эта пара может задумывать что угодно — все осуществится.

КОЗЕРОГ — БЛИЗНЕЦЫ

Из-за того, что у мужчины-Близнеца в любой момент могут поменяться не только настроение, но и жизненные цели, женщина-Козерог может испытывать некоторый шок и непонимание. Но влюбиться в такого мужчину — значит гарантированно застраховать себя от скуки и одиночества! Рассудительность и мудрость женщины-Козерога творит чудеса, и кто знает — может, со временем мужчина-Близнец поймет, каким подарком его наградила судьба!

КОЗЕРОГ — РАК

Манеры мужчины-Рака могут показаться несколько грубыми и даже циничными, но помните: в душе он добрый и нежный! Точно так же, как и женщина-Козерог, мужчина-Рак крайне подозрительно относится к новым знакомствам. Поэтому обоим знакам потребуется много терпения, чтобы сблизиться. Но если это произойдет, связь может оказаться крепкой и надежной — оба знака необычайно серьезно относятся к семейным ценностям.

КОЗЕРОГ — ЛЕВ

Страсть мужчины-Льва вспыхивает мгновенно, женщина-Козерог выбирает партнера долго и обстоятельно. Ревность мужчины-Льва не знает границ, скрытность женщины-Козерога часто требует уединения. С другой стороны, врожденная рассудочность позволит женщине-Козерогу сбалансировать пылкий и взрывной характер мужчины-Льва. За уважение и почитание мужчина-Лев будет платить женщине-Козерогу истинной любовью, а это как раз то, в чем она нуждается.

КОЗЕРОГ — ДЕВА

Схожесть этих двух знаков Зодиака удивляет: оба консервативны, невероятно чистоплотны и самодисциплинированны. Оба практичны и организованны. Ровная любовь мужчины-Девы, который с огромным уважением относится к крепости и чистоте семейных уз, принесет счастье достаточно ревнивой женщине-Козерогу.

КОЗЕРОГ — ВЕСЫ

Хотя у мужчины-Весов всегда наготове множество советов другим людям, в своей жизни он принимает решения с большим трудом. Если с самого начала уверенную в себе женщину-Козерога не отпугнет постоянная нерешительность мужчины-Весов, она вряд ли сможет противиться его очарованию и сексуальному притяжению.

КОЗЕРОГ — СКОРПИОН

Истинная натура мужчины-Скорпиона — в чувственности и стремлении жить. Ничто не может оставить его равнодушным, и женщине-Козерогу трудно устоять перед его сокрушительным напором. Оба знака обладают внутренним стержнем и сильной волей. Если мудрая женщина-Козерог позволит мужчине-Скорпиону доминировать в отношениях, то обретет в нем свое счастье. Женщине, которая будет понимать и ценить мужчину-Скорпиона, он подарит столько любви и заботы, о которой многие лишь читали в романах!

КОЗЕРОГ — СТРЕЛЕЦ

Экстравагантный и необузданный мужчина-Стрелец может раздражаться, наблюдая за экономной и обязательной женщиной-Козерогом. Но оптимизм и активность мужчины-Стрельца привлекает женщину-Козерога. К тому же она, как истинный психолог, ищет в партнере истинную ценность и стремится к честности в любви, а уж этим качеством мужчина-Стрелец обладает в полной мере!

КОЗЕРОГ — КОЗЕРОГ

Сатурн требует от Козерога, как от женщины, так и от мужчины, дисциплины, практичных действий и серьезных намерений. Но если вывернуть наизнанку ровного и спокойного Козерога, то можно с удивлением увидеть робкого и нежного мечтателя. Мудрость и способность идти на компромиссы обоих знаков должна помочь им победить обоюдное упрямство. В этом союзе главное — не дать романтике превратиться в рутину.

КОЗЕРОГ — ВОДОЛЕЙ

Общаясь с мужчиной-Водолеем, необходимо быть готовым ко всякого рода неожиданностям. Свободолюбивому изобретательному Водолею нужны свобода и размах, и это может войти в противоречие с собственнической позицией женщины-Козерога. Но чего точно будет с лихвой в союзе с мужчиной-Водолеем — однообразия и скуки!

КОЗЕРОГ — РЫБЫ

Мужчина-Рыбы, предпочитающий плыть по течению, легко последует за целеустремленной и практичной женщиной-Козерогом. Многие мужчины-Рыбы — немного флегматики, у них ровный расслабленный характер. Но они — глубоко эмоциональные натуры и способны преданно любить. Несмотря на то, что мужчина-Рыбы может раздражать женщину-Козерога транжирством и некоторой легкомысленностью, наградой за терпение ей будет нежный муж, романтический любовник и внимательный собеседник.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Елена Ларина
Талант и поклонники, или История Марианны Коварской, родившейся под знаком Козерога

ПРОЛОГ

РЕДКОЕ ИМЯ

МОЙ МУЖ

ХОББИ

КАССЕТЫ

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

СЕРЕЖА

ОТРЕ3ВЛЕНИЕ

МАМА

ПОИСКИ РАБОТЫ

ИНТЕРНЕТ-КАФЕ

СНИМАЯ ЗАПРЕТЫ

РАБОТА

ИЗДАТЕЛЬСТВО

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

ДИРЕКТОР

ПРИГЛАШЕНИЕ

Я — ТАЛАНТЛИВА?

ЛЮБОВНИЦА МОЕГО МУЖА

СЕКС НА ПОМОЙКЕ

ПО ВЫСШЕМУ РАЗРЯДУ

ПРАВДА

ДРУГ МОЕГО МУЖА

СЦЕНА

Я — БЕРЕМЕНHA

ЭТО — СЧАСТЬЕ?

ЭПИЛОГ

ГОРОСКОП КОЗЕРОГА

СОВМЕСТИМОСТЬ