Ричард Йейтс

Одиннадцать видов одиночества

Richard Yates

ELEVEN KINDS OF LONELINESS

Серия «Азбука-бестселлер»

Copyright © 1957, 1961, 1962, The Estate of Richard Yates

All rights reserved

© В. Дорогокупля, перевод, 2017

© О. Серебряная, перевод, 2017

© П. Серебряный, перевод, 2017

© К. Тверьянович, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Самый тонко чувствующий автор двадцатого столетия.

The Times

Стоит упомянуть само это название, «Одиннадцать видов одиночества», — и целое поколение читателей понимающе улыбнется. Йейтс создал ни больше ни меньше — нью-йоркский эквивалент «Дублинцев» Джойса.

New York Times

Йейтс — реалист высшей пробы, наследник Хемингуэя с его энергичной скупостью и предшественник Рэймонда Карвера с его глубоким минимализмом. Но есть кое-что еще: некая особая, почти фицджеральдовская прозрачность…

Кейт Аткинсон

По чутью и слуху Йейтс не знает себе равных. Эти рассказы, в которых неудержимо бьется живой пульс, будто не сочинены, а прожиты…

Esquire

Один из важнейших авторов второй половины века… Для меня и многих писателей моего поколения проза Йейтса была как глоток свежего воздуха.

Роберт Стоун

Ричард Йейтс — писатель внушительного таланта. В его изысканной и чуткой прозе искусно соблюден баланс иронии и страстности. Свежесть языка, резкое проникновение в суть явлений, точная передача чувств и саркастический взгляд на события доставляют наслаждение.

Saturday Review

Удивительный писатель с безжалостно острым взглядом. Подобно Апдайку, но мягче, тоньше, без нарочитой пикантности, Йейтс возделывает ниву честного, трогательного американского реализма.

Time Out

Тонкий, обманчиво прозрачный стилист, Йейтс убийственно точен в диалогах: его герои встают со страниц как живые.

The Boston Globe

Ричард Йейтс, Ф. Скотт Фицджеральд и Эрнест Хемингуэй — три несомненно лучших американских автора XX века. Йейтс достоин высочайшего комплимента: он пишет, как сценарист, — хочет, чтобы вы увидели все, что он описывает.

Дэвид Хэйр

Йейтс — это в каком-то смысле американский аналог Фердинанда Селина, разве что не такой брюзга. <…> Стандартные драматические коллизии не привлекают Йейтса, главная трагедия для него таится не в том, что с человеком происходит, но в том, что с ним никак не может случиться.

OpenSpace.ru

Этот бородатый человек с нездоровым лицом всю жизнь писал одну книгу — о том, что людям сложно ужиться друг с другом, а еще сложней — с самими собой. Ему, наверное, и в голову не приходило, что когда-нибудь его будут издавать в России. На родине Чехова, на которого книги Йейтса, откровенно говоря, очень похожи.

FashionTime.ru

Романы Йейтса называют хроникой «века беспокойства», беспощадным приговором тому времени, когда, как считал Йейтс, Америка упустила шанс на подлинную свободу, прельстившись мнимым потребительским счастьем. Десятилетия спустя его книги совершенно не устарели, наоборот: потеряв историческую актуальность, жизненная трагедия его героев стала еще болезненнее и острее.

Коммерсант

Йейтс будто рентгеном высвечивает в своих персонажах все то меленькое, мелочное и жутенькое, что люди обычно предпочитают скрывать от окружающих. И получается, что именно эти недоговорки, недопонимания, крошечные неврозы и идиотские заблуждения, вроде бы не сильно страшные сами по себе, в конечном итоге и накапливаются в снежный ком настоящей нешуточной трагедии.

Newslab.ru

Йейтс пишет о хитросплетениях человеческих отношений и о вселенной души. И его тексты — точные, едкие, проникающие в суть и трагичные, как сама жизнь. Йейтсу не присуща витиеватость слога, он не нагружает текст лишними эпитетами. Все ясно и так: есть картинка, есть ситуация, есть герои. Есть неказистая, странная, путаная жизнь.

Санкт-Петербургские ведомости

Жизнь его не щадила в той же мере, в какой он не щадил ее. Однако Йейтс не стал ни новым Буковски, ни вторым Олгреном. Строгостью письма он напоминает, пожалуй, Генри Джеймса с его «Поворотом винта» или Тургенева лучших времен. Романы Йейтса социальны, но эта социальность естественна, как дыхание… Еще одним действующим лицом его романов является госпожа Пошлость — во всех ее милых, задушевных и смертоносных проявлениях, которые у русского читателя вызывают в памяти чеховские «Три сестры», чтобы не вспоминать хрестоматийные «Крыжовник» и «Ионыч». «Тонкая», «изысканная», «естественная», «чуткая», «проникновенная» — все эпитеты, которые сегодня с удовольствием прилагают к прозе Йейтса, совершенно адекватны.

OpenSpace.ru

Шерон Элизабет и Монике Джейн

посвящается

Доктор Жуткий

О новом мальчике мисс Прайс рассказали совсем немного: она знала только, что большую часть жизни он провел в каком-то приюте, а седовласые «дядя и тетя», с которыми он теперь жил, были опекунами и получали за это деньги от городского управления социального обеспечения Нью-Йорка. Окажись на ее месте другой учитель — не столь преданный делу или не столь одаренный воображением, — он постарался бы разузнать подробности, но мисс Прайс было довольно и этих скупых сведений. В любом случае их оказалось достаточно, чтобы все ее существо наполнилось чувством ответственности за несчастного ребенка. Этим чувством, естественным, как любовь, ее глаза так и светились в то первое утро, когда мальчика привели в четвертый класс.

Он пришел рано и сел за дальнюю парту — очень прямая спина, лодыжки под партой скрещены строго по центру, руки сложены посередине столешницы, будто в симметрии можно найти убежище от любопытных глаз, — и когда другие дети гуськом потянулись в классную комнату, каждый из них смерял новичка продолжительным, ничего не выражающим взглядом.

— Сегодня у нас в классе новый ученик, — объявила мисс Прайс, констатируя очевидное с таким выражением, что все захихикали. — Его зовут Винсент Сабелла, он из Нью-Йорка. И мы все постараемся помочь ему поскорее освоиться.

Тут все вдруг разом обернулись, чтоб посмотреть на новичка, — бедняга даже немного пригнулся и заерзал на стуле. Обычно, если кто-то приезжал из Нью-Йорка, сам этот факт вызывал некоторое уважение. Большинству детей город представлялся увлекательным местом, предназначенным только для взрослых. Их отцы пропадали там каждый день, а им самим разрешалось бывать там лишь изредка и непременно в лучшей одежде, в качестве развлечения. Но при первом же взгляде на Винсента Сабеллу становилось понятно, что к небоскребам он не имеет решительно никакого отношения. Даже если бы вы не обратили внимания на спутанную шевелюру и сероватый оттенок кожи, одежда бы выдала его с головой: до нелепости новенькие вельветовые брючки, до нелепости же старенькие кеды и желтый хлопчатобумажный джемпер, который был явно мал своему хозяину и хранил на груди ошметки отвалившейся аппликации с изображением Микки-Мауса. Очевидно было, что парнишка явился из той части Нью-Йорка, которую проезжаешь на поезде по пути к Центральному вокзалу, — из той части, где люди вывешивают постельное белье проветриваться на подоконник и, облокотясь на него, весь день напролет сидят и исходят скукой, уставившись в одну точку, а кругом, куда ни глянь, тянутся прямые, глубокие улицы, одна за другой, все одна на другую похожие, с людными тротуарами, кишащими вот такими серокожими мальчишками, отчаянно гоняющими мяч.

Девочки решили, что новенький так себе, и отвернулись. Мальчишки же, не торопясь делать выводы, пытливо осматривали его сверху донизу с легкой усмешкой. Таких парней они привыкли считать «хулиганами», каждому хоть раз в жизни случалось, оказавшись в незнакомом квартале, сжиматься под таким взглядом. И вот возникла счастливая возможность отыграться.

— Скажи, Винсент, как нам к тебе обращаться? — спросила мисс Прайс. — То есть как тебе больше нравится: Винсент, Винс или еще как-нибудь?

Вопрос имел чисто академическое значение, ведь даже мисс Прайс понимала, что мальчишки будут звать новичка по фамилии, Сабелла, а девчонки вообще никак не будут его звать.

— Можно Винни, — ответил он странным, надтреснутым голосом, видимо охрипшим от крика, с которым его обладатель носился по грязным улочкам своего квартала.

— Прости, не расслышала, — сказала учительница, склонив набок и немного вперед милую головку, так что один из тяжелых локонов скатился с плеча и свободно повис в воздухе. — Ты сказал «Винс»?

— «Винни» я сказал, — смущенно повторил новенький.

— А, значит, «Винсент»? Ну хорошо, Винсент.

В классе захихикали, но никто не взял на себя труда указать мисс Прайс на ее ошибку. Пусть ее, так веселее.

— Так вот, Винсент, я не буду тратить время и представлять тебе всех ребят по имени, — продолжала мисс Прайс. — Думаю, тебе будет проще запомнить их естественным образом, во время урока. И конечно, мы не ждем, что ты сразу полностью включишься в работу. Попривыкни денек-другой, не спеши, а если что-то будет непонятно — обязательно спрашивай.

Парнишка крякнул невразумительно, и по лицу его пробежала улыбка — мимолетная, но успевшая обнажить зеленые у корней зубы.

— Ну что ж, — произнесла мисс Прайс, переходя к делу, — сегодня понедельник, и по плану мы должны начать с докладов. Кто первый?

О Винсенте Сабелле все тут же забыли. Поднялись сразу семь рук, и учительница отступила в притворном удивлении.

— Вот это да, как много у нас сегодня докладчиков!

Идея еженедельных докладов (каждый понедельник в течение пятнадцати минут дети рассказывали о том, что случилось с ними в прошедшие выходные) принадлежала лично мисс Прайс, и та с полным правом этим гордилась. На последнем педагогическом совете директор ее похвалил и подчеркнул, что это задание прекрасно помогает установить связь между двумя мирами, домашним и школьным, и дает детям ощущение гармонии и уверенности. Требовалось, разумеется, чуткое руководство, чтобы расшевелить застенчивых и сдерживать бойких, но в целом, как заверила директора мисс Прайс, доклады всем очень нравились. Сегодня учительница особенно надеялась, что они всем понравятся: ей хотелось, чтобы Винсент Сабелла поскорее освоился и почувствовал себя свободнее, поэтому она первым делом вызвала Нэнси Паркер. Никто не умел так увлечь слушателей, как Нэнси.

Все притихли, наблюдая, как Нэнси грациозно выходит к доске. Когда она заговорила, даже те две-три девочки, которые тайно ее презирали, были вынуждены изобразить большой интерес (столь велик был ее авторитет), ну а мальчишки, которые на переменах с наслаждением толкали ее, так что она с визгом летела в грязь, теперь, глядя на любимую жертву своих озорных выходок, не в силах были подавить идиотически-робкую улыбку.

— Ну… — начала Нэнси — и тут же прикрыла рот рукой. Этот жест сопровождался общим хохотом.

— Нэнси, милая, — проговорила мисс Прайс. — Ты же знаешь правила, нельзя начинать доклад с «ну».

Нэнси правила знала: она нарушила их специально, чтобы все засмеялись. Дождавшись, когда волна смеха уляжется, она вытянула указательные пальцы по швам юбки и снова заговорила — теперь уже как положено.

— В пятницу мы всей семьей поехали кататься на новой машине моего брата. На прошлой неделе он купил новый «понтиак» и хотел нас всех прокатить — чтобы испробовать в деле и вообще… Ну, понимаете. И вот мы поехали в Уайт-Плейнс, там поужинали в ресторане, а потом все хотели пойти в кино на «Доктора Джекилла и мистера Хайда», но брат сказал, что этот фильм слишком страшный и вообще мне его смотреть рано. Я так разозлилась! А потом… сейчас скажу… В субботу я весь день была дома, помогала маме шить свадебное платье для сестры. Дело в том, что моя сестра помолвлена, и вот мама делает ей платье на свадьбу. В общем, этим мы и занимались, а в воскресенье на ужин пришел друг моего брата, а потом, тем же вечером, им нужно было вернуться в колледж, и мне разрешили посидеть подольше, чтобы их проводить. Ну вот. Кажется, все.

Нэнси прекрасно чувствовала, когда нужно остановиться, чтобы не затянуть выступление — или, точнее, чтобы оно показалось короче, чем было на самом деле.

— Молодец, Нэнси, — сказала мисс Прайс. — Кто следующий?

Следующим был Уоррен Берг. Пробираясь к доске по проходу между партами, он старательно подтягивал штаны.

— В субботу я обедал у Билла Стрингера, — начал он с привычным прямодушием и непосредственностью, и Билл Стрингер, сидящий в первом ряду, сконфуженно заерзал. Они с Уорреном Бергом были закадычные друзья, и в их докладах речь часто шла об одних и тех же событиях. — А после обеда мы поехали на великах в Уайт-Плейнс. И мы посмотрели «Доктора Джекилла и мистера Хайда». — При этих словах он кивнул в сторону Нэнси; та недовольно, завистливо фыркнула, чем вызвала у одноклассников новый приступ смеха. — Фильм очень хороший, — продолжал Уоррен, — там про чувака, который…

— Про человека, который… — поправила мисс Прайс.

— Про человека, который намешал разных химикатов и превратился в настоящее чудище. Там прямо показывают, как он выпивает эту смесь, и прямо видно, как у него руки все покрываются чешуйками, как у рептилии такой, а потом у него лицо меняется в такую уродливую физиономию, представляете? И клыки изо рта торчат.

Девочки поежились от страха и удовольствия.

— Что ж, — заметила мисс Прайс, — возможно, брат Нэнси был прав, что не хотел ей показывать этот фильм. Чем же ты занялся после фильма, Уоррен?

По классу пронесся разочарованный возглас: всем хотелось услышать подробности о клыках и чешуйках, однако мисс Прайс не любила, чтобы доклады превращались в пересказы фильмов. Уоррен продолжил свою историю, впрочем без особого энтузиазма: после фильма они не делали ничего особенного, просто слонялись по двору Билла Стрингера до самого ужина.

— А в воскресенье, — Уоррен снова воспрянул духом, — Билл Стрингер пришел ко мне, и мой папа помог нам подвесить старую шину на длинной веревке! Привязать к дереву! У меня за домом есть холм, крутой такой, там типа обрыва, и вот мы так подвесили эту шину, что можно, знаете, так взять ее, побежать, а потом поджать ноги и полететь над обрывом, а потом обратно, и так качаться.

— Весело, наверное, — заметила мисс Прайс, взглянув на часы.

— Ой, очень-очень весело, — подтвердил Уоррен.

Вдруг он снова поддернул штаны и добавил, нахмурив лоб:

— И конечно, очень опасно. Если выпустить шину из рук или еще что, полетишь так, что костей не соберешь. Можно там, например, о камень удариться. Ногу там сломать или позвоночник. Но папа сказал, что верит в нас обоих. Что мы будем осторожны.

— Что ж, Уоррен, боюсь, у нас остается мало времени, — сказала мисс Прайс. — Мы успеем послушать только один, последний доклад. Кто готов? Артур Кросс?

Послышался тихий стон, ибо Артур Кросс был самым отъявленным олухом в классе и доклады у него всегда были очень скучные. На сей раз он принялся нудеть о том, как навещал дядю на Лонг-Айленде. В какой-то момент он оговорился: сказал «лоторная мотка» вместо «моторная лодка», и все захохотали как-то особенно глумливо. Так не смеялись ни над кем, кроме Артура Кросса. Но смех оборвался, когда из дальнего угла комнаты раздалось резкое, сухое карканье. Винсент Сабелла тоже рассмеялся — со своими зелеными зубами и прочими прелестями, и все дружно пялились на него, пока он не смолк.

Покончив с докладами, класс приступил к обычным учебным занятиям. О Винсенте Сабелле вспомнили только на перемене — и то лишь для того, чтобы никуда его не принять. Не было его ни среди мальчиков, что столпились у турника и по очереди кувыркались, ни в той группе, что шепталась в дальнем углу игровой площадки, выбирая, где именно сподручней толкнуть в грязь Нэнси Паркер. Не было его и в большой компании, куда приняли даже Артура Кросса: мальчишки гонялись друг за другом кругами, играя в некое безумное подобие салочек. Разумеется, к девочкам он присоединиться не мог, к мальчикам из других классов тоже, поэтому не стал присоединяться ни к кому. Он остался возле здания школы, у выхода на игровую площадку, и первую часть перемены усиленно делал вид, будто очень занят шнурками на своих кедах. Он садился на корточки, распускал шнурки и снова завязывал, поднимался и делал несколько пробных шагов пружинящей спортивной походкой, затем вновь нагибался и начинал все сначала. Минут через пять он все же оставил это занятие, набрал пригоршню камешков и принялся метать их в невидимую мишень, на расстояние в несколько ярдов. Этого хватило еще на пять минут, но от перемены оставалось еще пять, и мальчишка не смог придумать больше ничего, кроме как просто стоять, сперва засунув руки в карманы, потом уперев их в бока и наконец мужественно скрестив на груди.

Мисс Прайс наблюдала за происходящим, стоя в дверях, и всю перемену размышляла о том, стоит ли ей как-то вмешаться. Решила, что не стоит.

На следующий день во время очередной перемены ей вновь удалось сдержать соответствующий порыв, как и в последующие дни той недели, хотя с каждым днем оставаться в стороне было все труднее. Но полностью скрыть свое беспокойство во время занятий она была не в силах. Винсенту Сабелле публично прощались любые ошибки, даже те, которые никак не были связаны с его положением новичка. Все его успехи особо подчеркивались. Стремление учительницы поддержать мальчика, к сожалению, было очевидно, особенно в тех случаях, когда она очень старалась действовать деликатно. Например, однажды, объясняя арифметическую задачу, она сказала:

— Представьте, что Уоррен Берг и Винсент Сабелла пошли в магазин и у каждого есть пятнадцать центов. Шоколадный батончик стоит десять центов. Сколько батончиков получит каждый?

К концу недели новичок имел все шансы превратиться в гадкого любимчика-подлизу, несчастную жертву учительской жалости.

В пятницу мисс Прайс решила, что самое лучшее — побеседовать с новичком один на один и попытаться вызвать его на откровенность. Можно было, например, поговорить о рисунках, которые он сделал на уроке, — хорошая тема, располагает к искренности. Учительница запланировала разговор на обеденный перерыв.

Только вот для Винсента Сабеллы обеденный перерыв был самым тяжелым испытанием за весь учебный день — после перемены, конечно. Вместо того чтобы пойти на часок домой, как делали другие дети, он приносил обед с собой в мятом бумажном пакете и съедал прямо в классе — ситуация, прямо скажем, неловкая. Уходившие из класса последними видели, как он с извиняющимся видом продолжает сидеть за своей партой, сжимая в руках бумажный пакет, и если кому-то из детей приходилось вернуться за оставленной шапкой или свитером, они заставали беднягу врасплох посреди трапезы: он судорожно прятал от любопытных глаз варенное вкрутую яйцо или украдкой стирал с губ майонез. Конечно, легче мальчишке не стало, когда мисс Прайс, на глазах у еще не разошедшихся по домам детей, грациозно присела на край соседней парты, давая понять, что готова пожертвовать частью собственного обеденного перерыва для общения с ним.

— Винсент, — начала она, — я хотела сказать, что мне очень понравились твои рисунки. Они замечательные.

Мальчик пробормотал что-то нечленораздельное и бросил нервный взгляд на кучку одноклассников, столпившихся у двери на выход. Учительница продолжала говорить, улыбаясь, рассказывая о том, как хороши рисунки; когда дверь закрылась за последним ребенком, Винсент наконец был готов уделить ей внимание — сперва недоверчиво. Но чем дольше она говорила, тем больше он расслаблялся, и наконец мисс Прайс поняла, что мальчик окончательно успокоился. Это было так же легко и приятно, как гладить кота. Покончив с рисунками, она уверенно перешла к другим, более общим поводам для похвалы.

— Всегда трудно, — рассуждала она, — оказаться в новой школе. Приходится приспосабливаться — ну, скажем, к новым заданиям, к новым подходам, и, по-моему, ты отлично справляешься. Честное слово. Скажи честно, тебе здесь нравится?

Он опустил глаза к полу — ровно настолько, чтобы хватило времени для ответа:

— Нормально, — и вновь поднял взгляд на учительницу.

— Я очень рада. Я не хочу отрывать тебя от еды, Винсент. Ты ешь, а я посижу рядом, если ты не против.

Надо сказать, к этому моменту было уже совершенно очевидно, что он не против. С непривычным, в глазах мисс Прайс, самозабвением мальчик принялся разворачивать бутерброд с копченой колбасой. Если бы кто-то из детей вошел в это мгновение в класс и увидел, как Винсент ест, это бы уже не имело большого значения, но никто не вошел, и это тоже было неплохо.

Мисс Прайс поудобнее устроилась на парте, закинула ногу на ногу. С изящной ножки, обтянутой чулком, почти соскользнула туфелька.

— Конечно, — продолжала она, — чтобы привыкнуть к новой обстановке, всегда нужно время. И конечно, новичку бывает непросто найти общий язык с новыми одноклассниками. Я хочу сказать, ты не должен расстраиваться, если ребята поначалу ведут себя грубовато. На самом деле им тоже хочется подружиться с тобой, они просто стесняются. Тут нужно немного времени и некоторые усилия — не только с их стороны, но и с твоей. Не слишком большие, конечно, но все же нужны. Вот например, эти доклады, которые мы слушаем по понедельникам: они помогают ребятам лучше узнать друг друга. Мы никого не заставляем выступать с докладом, просто те, кто хочет, могут выступить. Это только один из множества способов помочь окружающим понять, что ты за человек. Есть и много других путей. Главное — не забывать, что дружба — самая естественная вещь в мире. У тебя будет столько друзей, сколько ты пожелаешь, — это лишь вопрос времени. А пока что, я надеюсь, Винсент, ты будешь считать своим другом меня. Можешь обращаться ко мне за любым советом или за чем угодно. Договорились?

Мальчик кивнул и проглотил кусок бутерброда.

— Вот и хорошо. — Она встала и огладила юбку, прикрывавшую узкие бедра. — Теперь я пойду, а то не успею пообедать. Но я очень рада, Винсент, что мы с тобой поболтали, — надеюсь, не в последний раз.

Очень удачно сложилось, что она встала именно в этот момент, потому что, если бы она просидела на парте еще хотя бы минуту, Винсент Сабелла обхватил бы ее руками за талию и уткнулся бы лицом в теплую серую фланель на ее колене, а такое поведение может смутить даже самого преданного своему делу, самого творческого учителя.

В понедельник утром, когда пришло время докладов, мисс Прайс больше всех поразилась, увидев, как грязная рука Винсента Сабеллы взмыла в воздух едва ли не раньше остальных и едва ли не с самым большим нетерпением. У учительницы мелькнула мысль, что на всякий случай первым следует вызвать кого-нибудь другого, но потом, опасаясь задеть чувства новичка, проговорила:

— Давай, Винсент, — изо всех сил стараясь изобразить непринужденность.

Когда он шел по проходу между рядами парт, его сопровождало приглушенное хихиканье одноклассников. Тем не менее он уверенным шагом подошел к доске и обернулся к слушателям. Вид у него был даже слишком уверенный. Осанка и блеск в глазах выдавали его истинное состояние: мальчик нервничал страшно.

— В субботу я поглядел этот фильм, — объявил он.

— Винсент! Посмотрел, — осторожно поправила мисс Прайс.

— Ну я и говорю, — согласился он. — Поглядел фильм. «Доктор Жуткий и мистер Хайд».

Класс взорвался диким, восторженным хохотом, и целый хор голосов поправил:

— Доктор Джекилл!

Винсент не мог перекричать поднявшийся гомон. Мисс Прайс в гневе вскочила со стула.

— Это совершенно естественная оговорка! — заявила она. — Почему вы ведете себя так грубо? Продолжай, Винсент, и прости, что тебя так глупо перебили.

Смех утих, но дети продолжали насмешливо покачивать головами. Разумеется, это вовсе не была естественная оговорка: она доказывала, во-первых, что он безнадежный дурак, а во-вторых — что он врет.

— Я это и имел в виду, — продолжал Винсент. — «Доктор Шакал и мистер Хайд». Перепутал немного. В общем, видел я, как у него стали лезть зубы изо рта и прочее, мне очень понравилось. А в воскресенье мамаша с батей прикатили за мной на своей тачке. На «бьюике». Батя и говорит: «Винни, хошь прокатиться?» А я говорю: «Еще бы, куда поедем?» А он говорит: «Куда хошь». Ну я и говорю: «Покатили за город, подальше. Давай найдем большую дорогу и по ней погоним». Вот мы поехали — миль на пятьдесят-шестьдесят — и покатили по длинной дороге. Вот мы катим, а нам на хвост садится коп. И батя говорит: «Не боись, стряхнем» — и жмет на газ. Прикиньте? Мамаша всполошилась, а батя говорит: «Не волнуйся, дорогая». А сам пытается свернуть, прикиньте, — ну, чтобы соскочить с трассы и сбросить копа с хвоста. Но только он повернул, а коп открыл дверцу — и давай палить из пушки. Представляете?

К этому моменту те немногие из одноклассников, кто еще был в силах смотреть на новичка, делали это, склонив голову набок и приоткрыв рот: так смотрят на сломанную руку или на циркового уродца.

— Короче, едва смылись, — продолжал Винсент. Глаза его сияли. — А бате в плечо пуля попала. Не сильно поранила — так, поцарапала. И вот мамаша его перевязала и, короче, вести машину он больше не может, а ему к врачу надо, прикиньте. И вот батя говорит: «Винни, сможешь доехать сам?» А я говорю: «Конечно, покажи только как». Короче, показал он мне, как работают газ и тормоз и все прочее, и я отвез его к доктору. А мамаша говорит: «Я горжусь тобой, Винни, ты сам ведешь машину». Короче, прикатили мы к доктору, батю там подлечили, и он отвез нас домой. — Винсент перевел дыхание. После неуверенной паузы он добавил: — Вот и все.

Быстрым шагом он вернулся за свою парту. Новые, пока еще жесткие вельветовые брюки тихонько присвистывали на каждом шаге.

— Что ж, очень… интересно, Винсент, — сказала мисс Прайс, всеми силами делая вид, будто ничего особенного не случилось. — Кто следующий? — Но никто не поднял руки.

Перемена далась бедолаге еще тяжелее, чем обычно; некоторое облегчение наступило, когда он нашел где спрятаться: это был узкий бетонный тупик, разделявший два корпуса школы, в котором не было ничего, кроме нескольких закрытых пожарных выходов. Там было ободряюще уныло и прохладно. Мальчик стоял, прислонившись спиной к стене и глядя на выход из тупика, чтобы никто не появился неожиданно, а звуки перемены текли откуда-то издалека, подобно солнечному свету. Но в конце концов прозвенел звонок, и Винсенту пришлось вернуться в класс. До обеденного перерыва оставался час.

Мисс Прайс не трогала его, пока не пообедала сама. Затем, постояв не менее минуты возле двери, держа руку на дверной ручке и набираясь решимости, она вошла в класс и присела возле Винсента, намереваясь провести с ним еще одну беседу. Тот как раз пытался проглотить остатки бутерброда с острым плавленым сыром.

— Винсент, — начала она, — нам всем очень понравился твой доклад. Но, думаю, он понравился бы нам еще больше — намного больше, — если бы ты рассказал о своей настоящей жизни. То есть, — торопливо продолжала она, — например, я заметила, что у тебя новая ветровка, очень красивая. Она ведь новая, правда? Тетя тебе ее в эти выходные купила?

Он не стал отрицать.

— Тогда почему ты не рассказал нам о том, как вы с тетей пошли в магазин и купили ветровку, и о том, чем вы занимались потом? Вышел бы отличный доклад. — Она выдержала паузу и впервые за все время пристально посмотрела ему в глаза. — Винсент, ты ведь понимаешь, что я хочу сказать? Правда?

Смахнув с губ хлебные крошки, он опустил глаза и кивнул.

— Учти на будущее, ладно?

Он снова кивнул:

— Мисс Прайс, можно мне выйти?

— Конечно.

Он пошел в туалет, и там его вырвало. Умывшись и выпив немного воды, он вернулся в класс. Мисс Прайс была чем-то занята за своим столом и взгляда не подняла. Чтобы не связываться с ней больше, мальчик пошел в раздевалку и присел на длинную скамью. Подобрал забытую кем-то галошу и принялся вертеть в руках. Вскоре послышалась болтовня возвращающихся детей. Чтобы его не заметили, Винсент встал и пошел к пожарному выходу. Толкнув дверь, он увидел, что она ведет в тот самый тупик, где он утром скрывался. Он выскользнул наружу. Минуту-другую мальчик просто стоял, созерцая ровную поверхность бетонной стены; затем нащупал в кармане кусок мела и примерно на высоте фута от земли вывел печатными буквами все самые грязные ругательства, какие только знал. Написав четыре слова, он попытался вспомнить пятое, но вдруг услышал за спиной, у двери, шорох. Там стоял Артур Кросс. Держа дверь нараспашку, он, выпучив глаза, читал надпись на стене.

— Чувак, — произнес он зловещим шепотом, — чувак, ты за это огребешь. Огребешь по самое не хочу.

Вздрогнув, потом как-то вдруг успокоившись, Винсент Сабелла зажал кусок мела в ладони, засунул большие пальцы за ремень и с угрожающим видом повернулся к Артуру Кроссу.

— Да ладно? — произнес он с вызовом. — А кто на меня настучит?

— Нет-нет, никто не настучит, — залепетал Артур Кросс. — Просто не стоило бы тебе тут ходить и писать…

— Вот и ладно, — сказал Винсент и сделал шаг вперед. Он опустил плечи, вытянул шею и сощурился, как Эдвард Робинсон. — Вот и ладно. Остальное меня не колышет. Не люблю стукачей, усек?[1]

При этих его словах в проеме двери появились Уоррен Берг и Билл Стрингер. Они услышали последнюю реплику и увидели слова, написанные мелом на бетонной стене. Винсент обратился к ним.

— Вас это тоже касается, усекли? — проговорил он. — Вас обоих.

Удивительно, но на лицах у Билла и Уоррена появились те же глуповатые, робкие улыбочки, что и на лице Артура Кросса. Потом они переглянулись и только тогда смогли достойно встретить взгляд Винсента, но было уже поздно.

— Что, Сабелла, думаешь, ты самый умный? — спросил Билл Стрингер.

— Думай что хочешь, — возразил Винсент. — Ты меня слышал. Пошли отсюда.

Им ничего не оставалось, кроме как расступиться и пропустить его, а потом растерянно поплестись следом за ним в раздевалку.

Настучала на него Нэнси Паркер — хотя, когда речь идет о ком-нибудь вроде нее, слово «настучала» кажется неуместным. Она была в раздевалке и все слышала; как только мальчишки вошли, она выглянула наружу, в тупик, увидела надпись и, нахмурившись, с важным видом направилась прямиком к мисс Прайс. Учительница как раз собиралась призвать класс к порядку и начать урок, когда Нэнси подошла и зашептала что-то ей на ухо. Затем они обе отправились в раздевалку, откуда мгновение спустя донесся резкий хлопок двери пожарного выхода. Когда они вернулись в класс, Нэнси была вся красная от праведного негодования, а мисс Прайс очень бледная. Никто ничего не сказал. Занятия продолжались своим чередом, хотя было видно, что мисс Прайс расстроена. Речи об инциденте не заходило, пока, отпуская учеников в три часа, она не сказала:

— Винсента Сабеллу прошу задержаться. — И затем, кивнув прочим: — Остальные свободны.

Класс постепенно пустел, а учительница так и сидела за своим столом, закрыв глаза, потирая тонкую переносицу большим и указательным пальцами и пытаясь вызвать в памяти фрагменты некогда прочитанной книги о работе с трудными детьми. Возможно, напрасно она вообще вмешалась и взяла на себя ответственность за одиночество Винсента Сабеллы. Возможно, ему нужен специалист. Она глубоко вздохнула.

— Винсент, подойди, пожалуйста, и сядь рядом, — сказала она, и, когда он устроился, пристально на него посмотрела. — Скажи-ка мне правду. Это ты написал те слова на стене?

Мальчик уставился в пол.

— Посмотри на меня, — потребовала учительница, и он посмотрел. В этот момент она была особенно очаровательна: на щеках легкий румянец, глаза сверкают, а плотно сжатые милые губки выдают неуверенность. — Прежде всего, — проговорила мисс Прайс, протягивая мальчишке небольшую эмалированную миску с пятнами плакатной гуаши, — сходи в туалет, набери сюда горячей воды и немного мыла.

Винсент покорно исполнил приказ, а когда вернулся, осторожно неся миску, чтобы не расплескать пенный раствор, мисс Прайс перебирала какие-то старые тряпки, склонившись над нижним ящиком письменного стола.

— Держи-ка, — велела она, выбрав подходящую тряпку и деловито задвинув ящик. — Эта подойдет. Опусти ее в воду.

Она провела мальчика к пожарному выходу, а пока он смывал со стены те ужасные слова, стояла в тупике и безмолвно наблюдала за его движениями.

Когда дело было сделано, а тряпка и миска убраны на место, учительница и ученик вновь присели возле того же стола.

— Винсент! Ты, наверное, думаешь, что я сержусь? — проговорила мисс Прайс. — Но это не так. Мне бы даже хотелось рассердиться, так было бы намного легче. Но мне обидно. Я старалась стать тебе другом, и мне показалось, что ты тоже хочешь дружить со мной. Но такое… Честно говоря, с человеком, который такое устраивает, дружить трудно.

Тут она с благодарностью заметила у него на глазах слезы.

— Винсент, а что, если я понимаю кое-что лучше, чем ты думаешь? Например, я понимаю, что иногда люди делают такое не потому, что хотят кого-то обидеть, а потому, что сами очень расстроены. Они знают, что поступают нехорошо, и знают даже, что им самим не станет от этого легче, но все равно идут и делают, что задумали. А потом осознают, что потеряли друга, и страшно сожалеют об этом, но уже слишком поздно. Сделанного не воротишь.

Выждав время, пока эта мрачная нота резонировала в тишине классной комнаты, она снова заговорила:

— Знаешь, Винсент, я не сумею это забыть. Однако сейчас мы еще сможем остаться друзьями, потому что я ведь понимаю, что ты не хотел меня обидеть. Только пообещай, что тоже не забудешь этот случай. Запомни навсегда, что, делая подобные вещи, ты обижаешь людей, которые очень хотят относиться к тебе хорошо, и этим ты наносишь вред самому себе. Ты запомнишь это, солнышко? Пообещай.

Слово «солнышко» вырвалось так же непроизвольно, как непроизвольно потянулась ее рука к плечу ребенка и скользнула по свитеру; и слово, и жест заставили мальчика только ниже опустить голову.

— Ну ладно, — сказала учительница, — ступай.

Он забрал из раздевалки ветровку и вышел, прячась от взгляда мисс Прайс, в котором затаились усталость и неуверенность. В коридорах было пусто и тихо, лишь откуда-то издали доносился гулкий ритмичный стук швабры о какую-то стену. Звуки, с которыми касались пола его собственные резиновые подошвы, только усугубляли тишину — как и одинокий сдавленный взвизг молнии на ветровке, и легкий механический вздох входной двери. В тишине тем более неожиданной оказалась встреча: на бетонной дорожке, в нескольких ярдах от школы, Винсент вдруг обнаружил, что за ним идут двое мальчишек — Уоррен Берг и Билл Стрингер. На лицах у обоих — нетерпеливые, почти доброжелательные улыбки.

— Ну, и чё она те сделала? — спросил Билл Стрингер.

Винсента застали врасплох; он едва успел натянуть на лицо ту же маску Эдварда Робинсона.

— Не твое дело, — бросил он и прибавил шагу.

— Нет, погоди — постой, эй! — крикнул Уоррен Берг, нагоняя его. — Ну что было-то? Просто сделала тебе втык или что? Эй, Винни, постой.

От этого имени его передернуло. Сжав кулаки в карманах ветровки, он продолжал идти. С трудом сохраняя самообладание и спокойный голос, Винсент проговорил:

— Не твое дело, сказал же. Отвали.

Но мальчишки не отставали.

— Представляю, какую выволочку она тебе устроила, — продолжал Уоррен Берг. — Что она вообще сказала? Давай расскажи, Винни.

На сей раз он не смог вынести звука этого имени. Самообладание покинуло его, колени ослабли, и ноги сами собой перешли на вальяжную походку, удобную для беседы.

— А ничё она не сказала, — ответил он наконец, а потом, выдержав театральную паузу, добавил: — А чё говорить? Она как возьмет линейку…

— Линейку? То есть она тебя — линейкой? — Лица мальчишек приняли потрясенное выражение, полное одновременно недоверия и восхищения, и, пока он продолжал говорить, восхищение явно преобладало.

— Прям по костяшкам, — выдавил Винсент сквозь сжатые губы. — По пять раз на каждую руку. Говорит: «Сожми кулак. Положи на парту». А потом берет линейку и — бумс! бумс! бумс! Пять раз. Больно до чертиков.

Школьная дверь тихонько шепнула что-то в спину мисс Прайс. Застегивая двубортное пальто строгого покроя, она подняла взгляд — и не поверила своим глазам. Винсент Сабелла? Не может быть! Впереди по дорожке шел совершенно нормальный, довольный жизнью ребенок, в компании двоих приятелей, которые внимательно его слушали. Нет, так и есть. При виде этой картины учительница была готова рассмеяться от радости и облегчения. Значит, у него все наладится. Несмотря на благие намерения и отчаянное стремление что-то нащупать в потемках, предвидеть такого она не могла и уж точно ни за что не сумела бы сама добиться подобного результата. И тем не менее — вот оно, происходит у нее на глазах. Очередное доказательство ее неспособности понять детский образ мыслей.

Ускорив шаг и обогнав ребят, она обернулась и улыбнулась им на ходу.

— Доброй ночи, мальчики, — сказала она, таким образом одарив их чем-то вроде веселого благословения; а удивившись испугу на их лицах, заулыбалась еще шире и проговорила: — Господи, как холодает-то… У тебя очень красивая ветровка, Винсент, и, кажется, очень теплая. Я тебе завидую.

Наконец мальчишки сконфуженно ей кивнули; она еще раз пожелала им доброй ночи, отвернулась и пошла дальше своей дорогой, к автобусной остановке.

За спиной у нее воцарилось гробовое молчание. Потрясенно глядя ей вслед, Уоррен Берг и Билл Стрингер дождались, пока она не свернула за угол, и только после этого вновь обернулись к Винсенту Сабелле.

— Да конечно, линейкой! — проговорил Билл Стрингер. — Линейкой! Да прямо! — И с отвращением пихнул Винсента, так что тот отшатнулся и толкнул Уоррена Берга, а тот отпихнул его обратно.

— Господи, да ты вообще всегда врешь, что ли? А, Сабелла? Только и делаешь, что врешь!

Винсент, которого лишили равновесия, крепко сжимал кулаки в карманах ветровки, тщетно пытаясь восстановить утраченное достоинство.

— Думаете, мне есть дело, верите вы мне или нет? — бросил он, а потом, не зная, что еще сказать, повторил: — Думаете, мне есть дело, верите вы или нет?

Но он остался в полном одиночестве. Уоррен Берг и Билл Стрингер уже плелись через улицу, полные презрительного негодования.

— Все это враки — как про твоего папу, будто в него стрелял полицейский! — крикнул Билл Стрингер.

— Он даже про кино наврал, — напомнил Уоррен Берг; и вдруг наигранно расхохотался, приложил руки к губам, как рупор, и прокричал: — Эй, доктор Жуткий!

Получилось отличное прозвище, было в нем что-то достоверное, правдоподобное. Такое имечко вполне может прижиться: его быстро подхватят, а потом пристанет — уже не отвертишься. Подначивая друг друга, мальчишки стали дружно кричать:

— Как дела, доктор Жуткий?

— Что не бежишь домой следом за мисс Прайс? А, доктор Жуткий?

— Давай-давай, доктор Жуткий!

Винсент Сабелла продолжал идти, словно не замечая их, пока мальчишки не скрылись из виду. Затем он повернул назад и дошел до самой школы, проскользнул по краю игровой площадки и вернулся в тупик. Одна из стен все еще темнела влажными пятнами в тех местах, где он тер ее мокрой тряпкой, круговыми движениями.

Выбрав место посуше, Винсент вынул из кармана все тот же мелок и стал тщательно вырисовывать голову, в профиль, с длинными роскошными волосами, долго провозился с лицом, стирал его влажными пальцами и вновь рисовал, пока не получилось самое красивое лицо, какое ему до тех пор удавалось изобразить: изящный нос, слегка приоткрытые губы, глаз в опушке длинных ресниц, загнутых грациозно, словно птичье крыло. Тут Винсент помедлил, восхищаясь своим творением с серьезной торжественностью влюбленного; затем провел от губ линию, а на конце ее — большое облачко, как в комиксах. Внутри облачка он написал — так гневно, что мел крошился между пальцами, — все те же самые слова, что и раньше, во время обеденного перерыва. Потом снова вернулся к голове. Он пририсовал к ней длинную изящную шею, нежные покатые плечи — и наконец смелыми, решительными штрихами изобразил обнаженное женское тело: огромные груди с крепкими маленькими сосками, осиную талию, пуп в виде точки, широкие бедра и ляжки, пышущие жаром вокруг треугольника неистово вьющихся лобковых волос. Внизу он начертал название шедевра: «Мисс Прайс».

Мальчик немного постоял, любуясь своим творением и тяжело дыша, а потом отправился домой.

Всего наилучшего

Никто и не ждал, что Грейс станет работать в пятницу накануне свадьбы. Никто, прямо скажем, ей просто не дал бы этого делать, вне зависимости от ее личных желаний.

На столе возле ее печатной машинки лежала бутоньерка из гардений, упакованная в целлофан, — подарок мистера Этвуда, ее начальника, — и в отдельном конверте, в качестве дополнения, — подарочный сертификат из универмага «Блумингдейл» на десять долларов. Мистер Этвуд был особенно галантен с тех пор, как Грейс поцеловалась с ним на вечеринке по случаю Рождества, и теперь, когда она зашла поблагодарить его, он стоял сгорбившись и рылся в ящиках своего рабочего стола, сильно краснел и старался не смотреть ей в глаза.

— Ой, да что вы, Грейс, тут и говорить не о чем, — пробормотал он. — Мне очень приятно. Кстати, вам не нужна булавка, чтобы приколоть эту штуку?

— Булавка есть в комплекте, — ответила Грейс, приподняв руку с бутоньеркой. — Видите? Очень красивая, белая.

Он весь сиял, наблюдая, как она прикалывает цветы к отвороту жакета, повыше. С важным видом прокашлявшись, он выдвинул столешницу для письма и приготовился начать диктовку. Оказалось, что работы немного: всего два коротких письма, — однако не прошло и часа, как Грейс заметила, что он передает в машинописный отдел стопку диктофонных цилиндров, и поняла: ей делают одолжение.

— Это очень мило с вашей стороны, мистер Этвуд, — сказала она, — но я думаю, что вам следовало нагрузить меня работой в том же объеме, как и…

— Да бросьте, Грейс, — возразил он. — Замуж выходят раз в жизни.

Девушки тоже суетились вокруг нее, толпились возле рабочего стола и хихикали, снова и снова просили показать им фотографию Ральфа («Ох, какой очаровашка!»), а руководитель отдела нервно поглядывал на них, не желая портить им праздник, но несколько переживая, потому как день был все-таки рабочий.

В обеденный перерыв в баре «Шрафтс» устроили традиционный маленький праздник — на девять женщин и девушек, у которых головы пошли кругом от непривычных коктейлей; цыпленок по-королевски остывал, а вся компания забрасывала невесту воспоминаниями о былом и добрыми пожеланиями. Ей снова преподнесли цветы и еще один подарок — серебряную конфетницу, на покупку которой сбросились втихаря.

Грейс повторяла «Большое спасибо», и «Мне очень нравится», и «Даже не знаю, что сказать», пока в голове у нее не загудело от слов, а углы рта не заныли от постоянных улыбок, и тогда ей подумалось, что этот день не кончится никогда.

Ральф позвонил около четырех, совершенно счастливый.

— Как дела, милая? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Слушай, угадай, что я получил?

— Ну не знаю. Подарок, наверное? Или что? — Грейс постаралась, чтобы голос ее звучал радостно, хотя это было непросто.

— Премию! Пятьдесят долларов. — Она почти видела, как у него поджимаются губы, когда он произносит «пятьдесят долларов» — с тем особым серьезным выражением, которое предназначалось исключительно для называния денежных сумм.

— Да что ты, Ральф, как это мило, — сказала она, и если даже в ее голосе звучала усталость, он этого не заметил.

— Мило, правда? — переспросил он с усмешкой: его позабавило девчоночье слово. — Ты ведь рада, Грейси? Нет, ты пойми, я правда очень удивился, понимаешь? Босс говорит: «Вот, Ральф, держи!» — и дает мне этот конверт. И ни намека на улыбку, ничего, а я думаю: что за дела? Увольняют меня, что ли, или что? А он говорит: «Давай, Ральф, открывай». Ну я и открываю, а потом гляжу на босса, а у него улыбка до ушей. — Ральф довольно рассмеялся, потом вздохнул. — Ладно, послушай, милая. Когда ты хочешь, чтобы я сегодня зашел?

— Даже не знаю. Приходи, как только сможешь.

— Ладно, слушай. Мне надо заскочить к Эдди, он обещал дать мне свой чемодан, так что я к нему заскочу, а оттуда домой, поем, а потом сразу к тебе — часам к половине девятого — к девяти. Пойдет?

— Хорошо, — согласилась Грейс. — Увидимся вечером, дорогой.

Она начала называть его «дорогой» совсем недавно, когда стало уже очевидно, что она все-таки за него выйдет, и это слово звучало еще как-то странно. Когда она аккуратно расставляла канцелярские принадлежности у себя на столе (поскольку делать было решительно нечего), ее вдруг охватила уже привычная легкая паника: нельзя выходить за него замуж, она ведь его совсем не знает. А порой ей казалось иначе, что она не может за него выйти как раз потому, что знает его слишком хорошо, но в любом случае ее обуревали сомнения, и она готова была поверить всему, что с самого начала твердила ей Марта, соседка по квартире.

— Забавный, правда? — сказала Марта после их первого свидания. — Говорит «тубзик». Я и не знала, что кто-то и в самом деле говорит «тубзик».

Грейс тогда похихикала и была готова согласиться, что это и правда забавно. В те времена она готова была согласиться с Мартой почти во всем. Ей частенько казалось, что найти такую девушку по объявлению в «Таймс» — дело почти невероятное и что это была самая большая удача в ее жизни.

Но все лето Ральф был очень настойчив, и к осени Грейс начала его защищать.

— Марта, чем он тебе не угодил? Очень приятный молодой человек.

— Брось, Грейс, все они очень приятные, — говорила Марта своим обычным назидательным тоном, так что сразу казалось, что быть «очень приятным» довольно нелепо, затем она гневно поднимала взгляд от своих ногтей, которые старательно покрывала лаком, и объясняла: — Просто он такой… такой маленький белый червяк. Сама разве не видишь?

— Совершенно не понимаю, как цвет его лица связан…

— Господи, да нет, ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать. Разве не видишь? А эти его дружки? Этот Эдди, и Марти, и Джордж — они же крысеныши… Вся эта мелкая жизнь маленьких клерков, мелкая крысиная возня… Пойми, они все на одно лицо. Эти люди — совершенно одинаковые. Они все время говорят одно и то же: «Эй, как там „Янкиз“ сыграли?» или «Эй, как там „Джайантс“ выступили?»[2] — и живут они все у черта на куличках, где-нибудь в Саннисайде, или Вудхейвене, или в других жутких местах, и мамаши их расставляют на каминных полках этих ужасных фарфоровых слоников. — И Марта снова, хмурясь, склонялась над своим ногтями, давая понять, что разговор окончен.

Зима и осень прошли в постоянных метаниях. Некоторое время Грейс пыталась встречаться только с теми мужчинами, которых одобрила бы Марта. Они через слово говорили «забавно» и носили фланелевые костюмы с узкими плечами, как униформу; потом попробовала некоторое время вообще не встречаться с мужчинами. И даже устроила эту безумную выходку с мистером Этвудом на рождественской вечеринке. А Ральф все это время продолжал ей звонить, все время был где-то рядом, ждал, когда она примет решение. Однажды она даже взяла его с собой домой в Пенсильванию (взять туда Марту ей бы даже в голову не пришло), чтобы познакомить с родителями, но сдалась наконец только на пасхальной неделе.

Они пошли на танцы, это было где-то в Квинсе — очередной танцевальный вечер Американского легиона, Ральф с приятелями всегда ходили на такие мероприятия. Когда музыканты заиграли «Пасхальный парад»[3], он прижал ее к себе и, едва продолжая двигаться в танце, запел — почти зашептал — ей на ухо нежным тенором. Грейс никак не ожидала от Ральфа ничего подобного — такого милого и нежного жеста, — и, хотя, скорее всего, решение выйти за него она приняла не тогда, впоследствии ей казалось, что она сделала это в тот самый момент. Ей всегда вспоминалось, что отбросила сомнения она именно в ту минуту, когда плыла в такт музыке, а сквозь ее волосы пробивался хриплый приглушенный голос Ральфа:

Мне повезет сегодня.

Пусть на тебя все смотрят:

Я самый гордый парень

На шествии пасхальном…

Тем же вечером Грейс сообщила новость Марте, и выражение лица подруги до сих пор маячило у нее перед глазами.

— Нет, Грейс, ты не можешь… ты это не серьезно. То есть, я думала, это все шутки… Ты же не собираешься в самом деле…

— Марта, заткнись! Просто заткнись!

Грейс проплакала всю ночь. Она до сих пор злилась на Марту — прямо сейчас, скользя невидящим взглядом по шеренге стеллажей с папками, которые выстроились вдоль стены. Порой на нее накатывал ужас при мысли, что, возможно, Марта права.

Откуда-то донеслось глупое хихиканье: Грейс с неприятным удивлением заметила, что две девицы, Ирен и Роуз, скалятся, выглядывая из-за своих пишущих машинок и указывая на нее пальцем.

— Мы все видели! — пропела Ирен. — Видели-видели! Что, Грейс, так и сохнешь по нему?

Грейс изобразила, как она сохнет: комическим жестом приподняла свои маленькие груди и усиленно заморгала. Девушки прыснули со смеху.

Усилием воли Грейс снова натянула на лицо открытую простодушную улыбку, приличествующую невесте. Нужно было собраться с мыслями и подумать о делах.

Завтра утром, «ни свет ни заря», как сказала бы ее мать, Грейс должна встретиться с Ральфом на Пенсильванском вокзале. Оттуда они поедут к ней домой. Приедут около часа, на станции их встретят родители. «Рад тебя видеть, Ральф!» — скажет отец, а мать, наверное, чмокнет его в щеку. Грейс наполнило теплое, домашнее чувство любви: уж они-то не назвали бы его «белым червяком»; у них не было никаких ожиданий относительно выпускников Принстонского университета, вообще «интересных» мужчин и прочих других, на которых зациклилась Марта. Потом отец, может быть, пригласит Ральфа куда-нибудь выпить пива, покажет ему бумажную фабрику, на которой работает (и, кстати, Ральф тоже не позволит себе никакого высокомерия в отношении человека, который работает на бумажной фабрике). Ну а вечером из Нью-Йорка приедут родные и друзья Ральфа.

Вечером у Грейс будет время, чтобы спокойно поболтать с мамой, а наутро, «ни свет ни заря» (когда она представила себе счастливую улыбку на простом мамином лице, в глазах сразу защипало), они начнут одеваться к венчанию. Затем церемония в церкви, затем прием (не напьется ли отец? не будет ли Мюриель Кетчел дуться, что ее не попросили быть подружкой невесты?) и, наконец, поезд в Атлантик-Сити и ночь в отеле. О том, что будет после отеля, Грейс не имела ни малейшего представления. Дверь за нею захлопнется, и наступит мертвая, нездешняя тишина, вывести из которой ее сможет один только Ральф, и больше никто.

— Ну что же, Грейс, — проговорил мистер Этвуд, — я хочу пожелать тебе всего наилучшего.

Он стоял возле ее рабочего стола, уже в шляпе и пальто, а со всех сторон доносился стук и скрип отодвигаемых стульев: значит, уже пять часов.

— Спасибо, мистер Этвуд.

Встав из-за стола, она вдруг обнаружила, что девушки дружно обступили ее со всех сторон, суматошно прощаясь.

— Огромного тебе счастья, Грейс!

— Грейс, пришлешь открыточку? Из Атлантик-Сити?

— Прощай, Грейс!

— Пока, Грейс, и слушай, всего тебе самого доброго!

Наконец она со всеми распрощалась, вышла из лифта, из здания — и поспешила по многолюдным улицам ко входу в метро.

Дома она застала Марту в дверях маленькой кухни. Подруга выглядела очень изысканно в новом пышном платье.

— Привет, Грейс! Тебя сегодня, наверное, живьем съели?

— Нет, что ты, — проговорила Грейс, — все вели себя очень… мило.

Она села, совершенно без сил; цветы и конфетницу положила тут же, на стол. И вдруг заметила, что в квартире очень чисто: пол выметен, пыль вытерта, — а на кухоньке явно готовится ужин.

— Ого! Вот это красота, — сказала она. — Зачем ты?

— Да ладно, все равно я сегодня рано пришла домой, — ответила Марта. Потом улыбнулась и вдруг как будто смутилась. Грейс редко доводилось видеть Марту смущенной. — Я просто подумала, что было бы неплохо, если бы здесь все выглядело прилично — для разнообразия. Все-таки Ральф ведь придет.

— Что ж, — проговорила Грейс, — это очень, очень мило с твоей стороны.

Тут Марта еще раз удивила подругу своим видом: теперь впечатление было такое, что ей неловко. Она вертела в руках жирную кухонную лопатку, стараясь при этом не запачкать платье и внимательно ее рассматривая, будто собираясь начать какой-то трудный разговор.

— Слушай, Грейс, — решилась она наконец, — ты ведь понимаешь, почему я не могу прийти на свадьбу?

— Ну конечно, — ответила Грейс, хотя на самом деле не совсем понимала. Вроде как Марте нужно было съездить в Гарвард, чтобы попрощаться с братом, который уходит в армию, но эта история сразу прозвучала неправдоподобно.

— Просто мне бы очень не хотелось, чтобы ты думала, будто я… В общем, я очень рада, если ты действительно понимаешь. Но гораздо важнее другое.

— Что?

— В общем, мне очень жаль, что я говорила про Ральфа всякие гадости. Я не имела права так с тобой разговаривать. Он очень даже милый мальчик, и я… В общем, я просто хочу извиниться, вот и все.

С трудом сдерживая охватившие ее чувства благодарности и облегчения, Грейс проговорила:

— Ну что ты, Марта, ничего страшного, я…

— Еда горит! — И Марта метнулась на кухню. — Нет, вроде ничего! — крикнула она оттуда. — Есть можно.

Когда она стала накрывать на стол, к ней уже вернулось прежнее самообладание.

— Поем и побегу, — заявила она, садясь за ужин. — У меня поезд через сорок минут.

— А я думала, ты завтра поедешь.

— Я и собиралась, — подтвердила Марта, — но решила ехать сегодня. Дело в том, что… Знаешь, Грейс, у меня есть еще одна — если тебе не надоели мои извинения, — есть еще одна причина чувствовать себя виноватой: я ведь ни разу не дала вам с Ральфом возможности побыть здесь наедине. Так что сегодня я исчезаю. — Немного помявшись, она добавила: — Давай договоримся, это мой свадебный подарок.

Она улыбнулась, на сей раз уже не застенчиво, а в своей обычной манере: бросила быстрый многозначительный взгляд — и тут же загадочно отвела глаза. Отношение Грейс к этой улыбке, которую она давно мысленно именовала «изысканной», прошло в свое время стадии недоверия, замешательства, благоговения и старательного подражания.

— Что ж, очень мило с твоей стороны, — сказала Грейс, но на самом деле в тот момент так до конца и не поняла, о чем именно идет речь.

Лишь после того, как ужин был съеден, а посуда вымыта и Марта ушла на вокзал, окруженная вихрем косметики, багажных сумок и торопливых прощаний, — лишь после этого Грейс начала понемногу догадываться о смысле подарка.

Она долго и со вкусом принимала ванну, потом долго вытиралась, вертясь перед зеркалом, исполненная прежде неведомого тихого возбуждения. В своей комнате она извлекла из белой коробки, на вид дорогой, и из шуршащей оберточной бумаги кое-что из приданого: полупрозрачную ночную сорочку из белого нейлона и такой же пеньюар, — надела их и вернулась к зеркалу. Она еще никогда ничего подобного не надевала и ничего подобного не ощущала, и при мысли о том, что Ральф увидит ее такой, она метнулась на кухню, налить себе стаканчик сухого хереса, который Марта берегла для коктейльных вечеринок. Затем Грейс потушила везде свет, оставив только одну лампу, со стаканом в руках опустилась на диван и, устроившись поудобнее, стала ждать Ральфа. Спустя некоторое время она встала, принесла бутылку хереса и поставила на кофейный столик, на поднос, вместе со вторым стаканом.

Ральф покинул контору немного расстроенным. Он как будто ждал большего от пятницы накануне свадьбы. Премия оказалась вполне приличной (хотя втайне он рассчитывал получить в два раза больше), а за обедом парни купили ему выпить и шутили, как и положено («Да брось, Ральф, не переживай так, могло быть и хуже»), но все равно хотелось настоящего праздника. И чтобы там были не только парни из конторы, но и Эдди, и все его друзья. Вместо этого ему предстояло просто встретиться с Эдди в «Белой розе», как и каждый божий день, потом поехать домой, взять у Эдди чемодан, поесть, а потом снова тащиться на Манхэттен только для того, чтобы час-другой провести с Грейс. Когда Ральф вошел в бар, Эдди там не было, и одиночество кольнуло еще острее. Он угрюмо тянул пиво и ждал.

Эдди был его лучший друг — и идеальный шафер, ведь он следил за развитием их с Грейси отношений с самого начала. Кстати, именно в этом баре прошлым летом Ральф рассказал ему об их первом свидании:

— Ух, Эдди, ты бы видел, какие у нее буфера!

Эдди расплылся в улыбке:

— Так-так… А что соседка?

— Ой, Эдди, нет, соседка тебе не понравится. Страшненькая. И кажется, много о себе думает. Зато вот другая, крошка Грейси… Нет, старик, я ее застолбил.

Половину удовольствия от каждого свидания — или даже больше, чем половину, — составляло удовольствие рассказать Эдди, как все прошло, кое-где приврать, спросить тактического совета. Однако отныне это удовольствие, как и многие другие, останется в прошлом. Грейси обещала, что после свадьбы разрешит ему хотя бы один вечер в неделю проводить с друзьями, но все равно это будет уже совершенно другое. Девчонкам попросту не дано понять, что такое дружба.

В баре висел телевизор, показывали бейсбол. Ральф бессмысленно смотрел в экран. От боли и чувства утраты в горле набухал комок. Почти всю жизнь отдал он мальчишеской, а затем и мужской дружбе, старался быть хорошим парнем, а теперь все лучшее позади.

Наконец кто-то отвесил Ральфу крепкий дружеский щелчок по заду — фирменное приветствие Эдди.

— Что скажешь, красавчик?

Ральф сощурился в гримасе вялого презрения и медленно повернулся к приятелю:

— Что стряслось-то, умник? Заблудился?

— А чё? Ты спешишь куда-то? — Произнося слова, Эдди едва шевелил губами. — Две минуты не подождать? — Ссутулившись на барном стуле, он кинул бармену четвертак. — Джек, плесни стаканчик!

Некоторое время они пили молча, глядя в телевизор.

— А мне премию дали, — сказал Ральф. — Пятьдесят долларов.

— Правда? Здорово.

Бэттер сделал страйк-аут; иннинг закончился и началась реклама.

— Ну как? — спросил Эдди, покачивая стакан с пивом. — Жениться-то не передумал?

— А что такого? — Ральф пожал плечами. — Слушай, кончай уже, а? Идти пора.

— Да постой, погоди. Что за спешка?

— Пойдем, а? — Ральф нетерпеливо шагнул прочь от барной стойки. — Мне правда нужен твой чемодан.

— Ага, чемодан-драбадан.

Ральф снова подошел и вперил в приятеля сердитый взгляд:

— Слушай ты, умник! Никто не собирается тебя заставлять, чтобы ты дал мне этот несчастный чемодан! Уж раз ты так им дорожишь… Можно подумать, очень надо…

— Да ладно, ладно. Получишь ты свой чемодан. Не психуй. — Он допил пиво и вытер губы. — Идем.

Ральфу было очень неприятно, что ему приходится брать взаймы чемодан для свадебного путешествия: он бы предпочел купить собственный. В витрине магазина багажных сумок, мимо которого они с Эдди каждый вечер проходили по пути к метро, он приметил отличный кожаный саквояж — большой, светло-коричневый, с боковым карманом на молнии, за тридцать девять девяносто пять. Ральф давно положил на него глаз, еще на пасхальной неделе. «Наверно, я его куплю», — сообщил он Эдди совершенно невзначай, — точно так же, как днем или двумя раньше объявил о своей помолвке («Наверное, женюсь на ней»). На оба эти заявления Эдди отреагировал одинаково: «Ты чё, больной?» И оба раза Ральф ответил: «А чё?» — и в пользу саквояжа добавил: «Раз уж женюсь, что-то такое понадобится». И с тех пор казалось, будто саквояж этот, почти как и сама Грейси, стал символом столь желанной новой, более обеспеченной жизни. Однако после покупки кольца и новой одежды и после всех прочих трат Ральф в конце концов обнаружил, что не может позволить себе еще и эту покупку. Пришлось довольствоваться чемоданом Эдди — очень похожим, но подешевле, потрепанным и без кармана на молнии.

И вот теперь, когда они шли мимо того самого магазина дорожных сумок, Ральф вдруг остановился: ему в голову пришла безумная мысль.

— Эй, Эдди, погоди-ка. Знаешь, что я решил сделать с этой премией — с полусотней долларов? Куплю-ка я этот саквояж — прямо сейчас.

— Ты чё, больной? Сорок баксов за саквояж, который нужен раз в году? С ума сошел. Идем!

— Ну не знаю. Думаешь, не надо?

— Слушай, дружище, ты б не разбрасывался деньгами. Пригодятся еще.

— Ну да, — согласился наконец Ральф. — Ты прав, наверно.

И снова зашагал с Эдди в ногу, ко входу в метро. Именно так у него в жизни все обычно и складывалось. Такого саквояжа ему не видать, пока он не станет зарабатывать больше, и он с этим смирился — как смирился безропотно, после первого же тонкого намека, с тем, что невеста отдастся ему только после свадьбы.

Проглотив двух приятелей, метро стучало и грохотало, и трясло их в безумном трансе добрые полчаса, и в конце концов изрыгнуло из своих недр в вечернюю прохладу Квинса.

Сняв на ходу плащи и ослабив галстуки, они позволили легкому ветру высушить пропитанные потом рубашки.

— Какой план? — спросил Эдди. — Во сколько мы должны объявиться завтра в этом пенсильванском городишке?

— Да когда удобнее, — отвечал Ральф. — Вечером, в любое время.

— И что будем делать? Какого черта вообще можно делать в такой глухомани?

— Ну не знаю, — будто оправдываясь, проговорил Ральф. — Ну посидим, поговорим, наверное. Пива попьем со стариком. Мало ли что еще. Не знаю.

— Господи, — простонал Эдди. — Ничего себе уик-энд. Вот счастье-то.

Ральф вдруг остановился посреди тротуара, охваченный внезапным приступом ярости, и скомкал в кулаке мокрый плащ.

— Слышь, ты, козел! Никто не заставляет тебя туда ехать — ни тебя, ни Марти, ни Джорджа, никого. Заруби себе это на носу. Мне не нужно от тебя никаких одолжений, усек?

— Да ты чё? — удивился Эдди. — Ты чё? Шуток не понимаешь?

— Ага, шуток, — процедил Ральф сквозь зубы. — Тебе все шуточки.

Он угрюмо поплелся следом за Эдди, едва сдерживая слезы.

Они углубились в квартал, где оба жили: то был двойной ряд аккуратных, совершенно одинаковых домиков, протянувшийся вдоль той самой улицы, где они всю жизнь дрались, и слонялись, и играли в стикбол[4]. Эдди распахнул входную дверь своего дома и пригласил Ральфа в прихожую, где прозаически пахло цветной капустой и уличной обувью.

— Заходи давай, — проговорил он и махнул большим пальцем в сторону закрытой двери в гостиную, а сам качнулся назад, чтобы уступить дорогу приятелю.

Ральф открыл дверь, прошел три шага — и вдруг его словно ударили ногой в челюсть, так неожиданно пришло осознание происходящего. Комната, где царила полная тишина, была буквально набита людьми — расплывшимися в улыбке, раскрасневшимися мужчинами. Тут были и Марти, и Джордж, и ребята из квартала, и ребята из конторы — все, все его друзья стояли не шевелясь, боясь нарушить тишину и сбившись в крепкий монолит. Скинни Магуайр скрючился у пианино, занеся растопыренные пальцы над клавишами, и когда он залихватски ударил по клавишам, дружный хор заревел песню, отмеряя ритм взмахами кулаков и коверкая слова улыбающимися ртами:

Ведь он отличный парень,

Ведь он отличный парень,

Ведь он отличный па-арень -

Мы все должны признать![5]

Ральфа вдруг охватила слабость. Он отступил на шаг, на придверный коврик, и остался так стоять, с широко распахнутыми глазами, тяжело сглатывая, прижимая к груди плащ.

— Мы все должны признать! — распевали они. — Мы все должны признать!

И когда затянули второй куплет, из столовой, отделенной занавесками, появился отец Эдди, лысый и сияющий, поющий во весь голос, и в каждой руке он держал по большой кружке пива. Наконец Скинни пробренчал последнюю строчку:

— Мы — все — долж-ны — при-изна-а-ать!

И все ринулись к Ральфу, осыпая его поздравлениями, яростно тряся ему руку, хлопая по плечу и спине, а его колотило, и голос его терялся в общем гаме.

— Ну вы даете, ребята! Спасибо! Даже… не знаю, что… спасибо, ребята…

Потом толпа раскололась надвое, и Эдди медленно прошествовал по образовавшемуся проходу. Глаза его сияли улыбкой, полной любви, а в неловко вытянутой руке он держал саквояж — не свой, а совершенно новый: тот самый, большой, светло-коричневый, кожаный, с боковым карманом на молнии.

— Речь! — кричали со всех сторон. — Речь!

Но Ральф не мог ни говорить, ни улыбаться. Он даже видел с трудом.

В десять часов Грейс начала ходить по квартире, закусив губу. Что, если он не придет? Да нет, конечно придет. Она снова села и аккуратно разгладила волны нейлона на бедрах, пытаясь сохранять спокойствие. Если она будет нервничать, то все испортит.

Звук дверного звонка подействовал на нее, как удар тока. Уже на полпути к двери она остановилась, тяжело дыша, и снова взяла себя в руки. Затем нажала на кнопку домофона и приоткрыла дверь квартиры, чтобы посмотреть, как он взойдет по лестнице.

Увидев в руке у него саквояж, а на лице — серьезность и бледность, Грейс подумала было, что он обо всем догадался, что он пришел, готовый запереть дверь и заключить ее в объятия.

— Здравствуй, дорогой, — тихо проговорила она и открыла дверь шире.

— Привет, детка. — Он проскользнул мимо нее в квартиру. — Не поздновато? Ты уже легла?

— Нет. — Закрыв дверь, она оперлась о нее обеими руками, так что дверная ручка оказалась у нее за спиной на уровне талии, — именно так закрывают дверь героини фильмов. — Я ждала тебя.

Он на нее даже не посмотрел. Подошел к дивану и сел, поставив саквояж на колени и скользя по нему пальцами.

— Грейси, — сказал он почти шепотом, — ты только посмотри.

Она взглянула на саквояж, потом — в его печальные глаза.

— Ты помнишь, — проговорил он, — я тебе как-то рассказывал о саквояже, который хотел купить? За сорок долларов? — Он замолчал и осмотрелся. — Ой, а Марта где? Легла?

— Она уехала, милый, — ответила Грейс, медленно приближаясь к дивану. — Уехала на все выходные. — Она присела рядом с Ральфом, придвинулась поближе и одарила его той особенной улыбкой, которую переняла у Марты.

— Серьезно? — удивился он. — Ну да ладно. Слушай. Помнишь, я говорил, что вместо этого решил одолжить чемодан у Эдди?

— Да.

— Так вот, сегодня вечером встречаемся мы в «Белой розе», а я и говорю: «Давай, Эдди, айда к тебе за чемоданом». А он говорит: «Ага, за чемоданом-драбаданом». А я ему: «Ты чего?» — а он все молчит, представь? Так вот идем мы к нему, а там в гостиную дверь закрыта, чуешь?

Грейс придвинулась еще ближе и положила голову Ральфу на грудь. Тот механически поднял руку и обхватил ее за плечи, продолжая говорить.

— И короче, он говорит: «Давай, Ральф, открой дверь». А я: «В чем вообще дело?» А он: «Не шуми, Ральф, открывай давай». И вот открываю я дверь, а там — господи исусе!

Пальцы Ральфа впились в плечо Грейс с такой силой, что она посмотрела на него с тревогой.

— Грейси, там были все! — продолжал он. — Все ребята. На пианино лабали, пели, поздравляли… — Голос Ральфа дрогнул, веки опустились, ресницы стали влажными. — Вечеринка-сюрприз, — проговорил он, пытаясь улыбнуться. — Для меня. Нет, Грейси, ты представь, а? И потом… потом вдруг Эдди выходит вперед и… выходит — и вручает мне вот это! Точно такой саквояж, на какой я все время заглядывался. Он купил его на собственные деньги — и ни словом не проболтался, — все это только для того, чтобы сделать мне сюрприз. «Вот, Ральф, — говорит, — чтобы ты понял, что ты лучший в мире парень». — Его дрожащие пальцы снова сжались в кулак. — Грейси, я плакал, — прошептал он. — Не сдержался. Думаю, ребята не видели, но я правда плакал. — Он отвернулся и зашевелил губами, всеми силами стараясь сдержать слезы.

— Хочешь выпить, дорогой? — мягко спросила она.

— Не, Грейси, не надо. Я в норме. — Он осторожно поставил саквояж на ковер. — Сигаретку только дай, а?

Она взяла сигарету с кофейного столика, вставила ему в губы и зажгла.

— Давай я принесу тебе выпить, — сказала она.

Он нахмурился сквозь сигаретный дым:

— А что у тебя там? Херес? Не, не люблю. Да и все равно я пивом накачался. — Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — А потом матушка Эдди накормила нас обалденно, — продолжал он, и голос его звучал уже почти обычно. — Были стейки, картошка фри, — называя каждый из пунктов меню, он откидывал голову на спинку дивана, — салат из латука и помидоров, пикули, хлеб, масло — все. Куча закусок.

— Надо же, — проговорила Грейс. — Правда, замечательно?

— А в конце еще мороженое и кофе, — не унимался Ральф. — А пива вообще сколько хочешь. Серьезно, оно прям рекой лилось.

Грейс провела рукой по колену — отчасти чтобы разгладить нейлоновые складки, отчасти чтобы стереть влагу с ладони.

— Да, они действительно молодцы, — сказала она. Оба замолчали и просидели так, казалось, довольно долго.

— Я, вообще-то, всего на минуту, Грейси, — сообщил наконец Ральф. — Я обещал им вернуться.

Сердце у Грейс бешено колотилось под слоем нейлона.

— Ральф, а тебе… тебе нравится?

— Что, милая?

— Мой пеньюар. Вообще-то, ты не должен был его видеть, пока… то есть до свадьбы, но я подумала, что…

— Хороший, — похвалил Ральф и попробовал тонкую ткань на ощупь, потерев между большим и указательным пальцем, как делают торговцы. — Очень хороший. Почем брала?

— Ой, не помню. Тебе нравится?

Он поцеловал ее и наконец стал нежно гладить.

— Хороший, — приговаривал он. — Хороший. Мне нравится, еще как. — Его рука замерла у низкого выреза, потом скользнула за него и легла невесте на грудь.

— Ральф, я правда люблю тебя, — прошептала она. — Ты ведь знаешь?

Его пальцы сжали ей сосок — на мгновение, — и тут же скользнули прочь. Обет воздержания, привычку последних месяцев, нарушить было уже невозможно.

— Конечно, детка. Я тоже тебя люблю. Ну а теперь — будь хорошей девочкой, выспись как следует, а утром увидимся.

— Нет, Ральф, останься! Пожалуйста!

— Не могу, Грейси, я обещал ребятам. — Он встал и оправил одежду. — Они ждут меня дома.

Вся пылая, она тоже поднялась на ноги, но вопрос, который должен был выразить страстный призыв, прозвучал как сетования недовольной жены:

— Может, они подождут?

— Ты что, сбрендила? — Ральф попятился, глаза его округлились от праведного гнева. Ей придется понять. Если она ведет себя так до свадьбы, что же будет потом? — Нельзя же так! Чтоб ребята сегодня ждали? После всего, что они сделали для меня?

Ральфу никогда еще не доводилось видеть личико Грейс столь немиловидным, как в последующие несколько мгновений. Но она быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

— Конечно, дорогой. Ты прав.

Он опять подошел к ней и нежно провел кулаком по ее подбородку — с довольной улыбкой, как муж, восстановленный в очевидных правах.

— Ну вот, дело другое, — сказал он. — Увидимся завтра на Пенсильванском вокзале, ровно в девять. Ладно, Грейси? Да, пока не ушел… — Он подмигнул и похлопал себя по животу. — У меня пиво вот-вот из ушей польется. Можно мне в тубзик?

Когда он вышел из уборной, она ждала его у входной двери, чтобы попрощаться, — стояла, скрестив руки на груди, будто замерзла. Ральф любовно взвесил в руке саквояж и подошел к Грейс.

— Ну что, детка, — проговорил он и поцеловал ее. — Значит, в девять. Не забудь.

Она устало улыбнулась и открыла перед ним дверь.

— Не волнуйся, Ральф, — сказала она. — Увидимся.

Джоди тут как тут

Сержант Рис был стройный, молчаливый парень из Теннесси, всегда подтянутый в своей полевой форме; от взводного сержанта мы ждали немного другого. Вскоре мы узнали, что он типичный представитель — едва ли не чистый образец — поколения военных, которые пришли в регулярную армию в тридцатые годы и сформировали кадровый состав крупнейших учебных центров военного времени, но поначалу он очень нас удивлял. Мы были весьма наивны и, наверное, ожидали встретить на этой должности эдакого Виктора Маклаглена[6] — вальяжного, громогласного и сурового, но обаятельного — голливудский типаж. Рис был еще как суров, но никогда не орал на нас, и мы его не любили.

В первый же день он до неузнаваемости исковеркал наши фамилии. Мы все были из Нью-Йорка, и фамилии у большинства были непростые, но в битве с ними Рис потерпел постыдное поражение. Его тонкие черты мучительно кривились, когда он зачитывал список, а усики нервно дергались с каждым слогом.

— Дэ… Дэ-э-э… Алис… — бормотал он.

— Здесь, — отозвался Даллессандро, и почти с каждой фамилией повторялась та же история.

В какой-то момент, после неравной схватки с фамилиями Шахта, Скольо и Сищовица, сержанту попался Смит.

— Ого, Смит! — проговорил он, поднимая глаза от списка; на лице его медленно расцветала неприятная улыбочка. — Как тебя угораздило затесаться к этим гориллам?

Смешно не было никому. Наконец он закончил перекличку и зажал планшет под мышкой.

— Меня зовут сержант Рис, я замкомандира вашего взвода. Это значит: я вам приказываю — вы подчиняетесь. — Он окинул нас долгим оценивающим взглядом. — Взво-о-од! — гаркнул он так, что диафрагма подпрыгнула от напряжения. — Смирр-на! — и принялся нас тиранить.

К концу первого же дня он утвердился в нашем общем сознании как «тупица и чертов южанин» — по выражению Даллессандро; таковым он оставался для нас еще долго. Справедливости ради стоит сказать, что мы, вероятно, тоже производили не лучшее впечатление. Нам всем было по восемнадцать — целый взвод бестолковых городских пацанов, совершенно не желающих напрягаться, проходя курс молодого бойца. Наверное, апатия — черта довольно необычная для мальчишек в таком возрасте и уж точно крайне неприятная, — но на дворе стоял 1944-й, война ни для кого не была новостью, и некоторый цинизм считался хорошим тоном. Если ты с готовностью кидаешься во все тяготы армейской жизни, значит ты желторотый юнец и не понимаешь всей серьезности дела. Прослыть таковым никто не рвался. В глубине души многим хотелось битвы или по крайней мере славы и наград, но внешне все мы держались как бесстыжие маленькие циники. Пытаться сделать из нас солдат — та еще была работенка, и основная тяжесть ее легла именно на Риса.

Конечно, об этой стороне дела мы первое время даже не задумывались. Мы знали одно: он дерет нас во все щели, — и мы его ненавидели. Лейтенанта, пухленького юнца студенческого вида, мы видели очень редко: заглядывая к нам время от времени, он все толковал, что, если мы будем идти ему навстречу, он тоже пойдет навстречу нам, потому что это командная игра, как бейсбол. Ротного командира мы видели еще реже (даже не помню, как он выглядел, помню только очки). Зато Рис был всегда рядом — спокойный, высокомерный: ни слова не проронит, разве только отдавая приказы, не улыбнется, разве только мучая нас. Глядя на положение в других взводах, мы замечали, что наш сержант строг не в меру: например, он разработал собственные правила раздачи воды.

Дело было летом. Лагерь беззащитно распластался под знойными лучами техасского солнца. Дожить до заката и не потерять сознание нам помогали только соляные таблетки; полевая форма у всех покрывалась белыми разводами от соленого пота, и нам всегда хотелось пить, но запасы питьевой воды пополнялись из источника, который находился на расстоянии нескольких миль, поэтому воду было приказано экономить. Сержанты в большинстве своем сами страдали от жажды и не слишком следили за выполнением этого приказа, но Рис все принимал близко к сердцу.

— Вы можете ничего не усвоить из солдатчины, — говаривал он, — но экономить воду я вас научу.

Вода хранилась в мешках Листера[7], похожих на холщовое вымя. Их вешали вдоль дорог, на определенном расстоянии друг от друга, и, хотя вода в них была теплой и едкой от химикатов, едва ли не лучшее время утром и днем составляли короткие перерывы, во время которых нам разрешали наполнить фляги. В большинстве взводов на мешок Листера просто набрасывались всей толпой, тянули за маленькие стальные соски, весело толкались и плескались, пока он не повисал сморщенной тряпкой, а в пыли под ним не расплывалось темное пятно никому не нужной влаги. Не так было заведено у нас. Рис считал, что полфляги взрослому мужчине вполне достаточно, и стоял возле мешка, угрюмо наблюдая за нами, подпуская по очереди, по два человека. Если кто-то держал флягу под струей слишком долго, Рис прерывал раздачу, заставлял нарушителя выйти из очереди и говорил: «Выливай. До конца».

— Черта с два! — огрызнулся как-то раз Даллессандро, а мы стояли в полном восторге и наблюдали, как они сверлят друг друга взглядами под слепящим солнцем, на самом пекле.

Даллессандро, высокий детина с огненным взором черных глаз, через неделю-другую стал у нас главным выразителем общего мнения по любому вопросу; думаю, кроме него, ни у кого недостало бы смелости на подобный демарш.

— Я кто, по-твоему, — крикнул он, — верблюд чертов, вроде тебя?

Мы захихикали.

Рис потребовал, чтобы мы умолкли, и, добившись тишины, вновь повернулся к Даллессандро, щурясь и облизывая пересохшие губы.

— Ну ладно, — медленно проговорил он, — пей. Только до дна. Остальным — к мешку не подходить и к флягам не притрагиваться. Я хочу, чтобы все это видели. Пей давай.

Даллессандро триумфально и как-то нервно ухмыльнулся, поглядывая на нас, а потом стал пить, останавливаясь лишь для того, чтобы перевести дыхание, пока вода струйками стекала по его груди.

— Пей давай! — гаркал Рис всякий раз, когда Даллессандро переводил дух.

Глядя на него, нам отчаянно хотелось пить, но мы уже начинали понимать, к чему идет дело. Когда фляга опустела, Рис велел бедолаге снова ее наполнить. Тот подчинился, все еще улыбаясь, но уже с некоторой тревогой.

— Теперь пей! — скомандовал Рис. — Живо. Живее.

А когда Даллессандро вновь оторвался от опустевшей фляги, хватая ртом воздух, Рис приказал:

— Бери каску и винтовку. Видишь казарму? — (В отдалении, в паре сотен ярдов от нас, сквозь плывущий от зноя воздух мерцало белое здание.) — А теперь — бегом марш к ней, вокруг нее — и обратно, да поживее. И пока ты бежишь, твои товарищи будут стоять здесь и ждать, и никто из них не получит ни капли воды, пока ты не вернешься. Давай-давай, живо, бегом марш! Бегом марш!

Из чувства солидарности с Даллессандро никто из нас не смеялся, но вид у него был совершенно нелепый, когда он, тяжело перебирая ногами, семенил через учебный полигон и каска его качалась и подпрыгивала. Мы видели, как, не добежав до казармы, он остановился, согнулся пополам и выблевал выпитую воду. Потом, спотыкаясь, двинулся дальше — крошечная фигурка в пыльной дали, исчез за углом здания, наконец вновь появился с другой его стороны — и пустился в долгий обратный путь. Добежав до нас, он в полном изнеможении рухнул на землю.

— Ну как, — тихо поинтересовался Рис, — напился?

Только после этого нам было позволено подойти к мешку Листера — по очереди, по двое. Когда мы закончили, Рис проворно опустился на корточки и нацедил себе те же полфляги, не проронив мимо ни капли.

И таким образом он вел себя постоянно, каждый день, и если бы кто-нибудь возразил, что парень просто делает свою работу, ответом ему было бы долгое негодующее фырканье.

Впрочем, довольно скоро случился эпизод, когда наша враждебность к Рису поутихла, — как-то утром один из инструкторов, первый лейтенант, огромный здоровяк, пытался обучить нас технике штыкового боя. Мы все были, в общем-то, уверены, что в наше время и на такой большой войне, на какую нас должны были отправить, нам, скорее всего, не придется орудовать штыком (а если и придется, то вряд ли исход боя будет зависеть от того, насколько виртуозно мы научились парировать и наносить удары), поэтому тем утром мы проявляли еще меньше энтузиазма, чем обычно. Мы снисходительно выслушали инструктора, потом встали и вяло повторили те движения, о которых он рассказал.

В остальных взводах ситуация была не лучше, и инструктор, ужасаясь тому, что всю роту, похоже, набрали из полных бездарей, нетерпеливо потирал подбородок.

— Нет, — проговорил он наконец. — Нет-нет, бойцы, вы все делаете не так. Посмотрите-ка на работу мастера. Сержант Рис, ко мне!

Рис сидел вместе с другими ротными сержантами: они, как всегда, собрались в кружок и скучали, инструктора не слушая. Тем не менее Рис тут же встал и вышел вперед.

— Сержант, покажите этим салагам, что такое штык, — приказал инструктор.

И в тот самый момент, как Рис взял винтовку с примкнутым штыком и взвесил ее в руке, все мы поняли, кто с радостью, а кто с досадой, что сейчас увидим нечто замечательное. Так бывает в бейсболе, когда смотришь, как сильный игрок выбирает биту. По команде инструктора он четко отработал все движения, каждый раз застывая, словно маленькая статуя, пока офицер сновал вокруг, заново все растолковывая, указывая на распределение массы и расположение конечностей под определенным углом. Кульминацией представления стал номер, когда инструктор отправил Риса в одиночку пройти через всю тренировочную площадку, от начала до конца. Сержант двигался быстро, ни на мгновение не потеряв равновесие, не сделав ни одного лишнего движения, снося бруски дерева с деревянных же плеч одним ударом приклада, вгоняя лезвие штыка глубоко в связку хвороста, представляющую тело врага, и вновь вырывая из нее, чтобы всадить в другую. Это было эффектно. Нельзя сказать, чтобы он зажег наши сердца восхищением, но всегда приятно наблюдать, как человек хорошо делает свое дело. Другие взводы явно очень впечатлились, и, хотя никто из нас не проронил ни слова, думаю, мы немного гордились своим сержантом.

Однако дальше по расписанию в тот же день следовала строевая подготовка, во время которой командовали сержанты, и Рис умудрился за полчаса воскресить нашу неприязнь.

— Какого черта он о себе возомнил, — ворчал Шахт, маршируя в строю. — Думает, он теперь пуп земли, раз умеет вертеть этим дурацким штыком?

Всем нам было немного стыдно оттого, что мы так легко купились и растаяли, любуясь мастерством Риса.

В конце концов мы все же изменили к нему отношение, но, кажется, причиной тому послужили вовсе не его действия или поступки, а скорее события, которые заставили нас вообще по-другому увидеть армию, да и себя самих. Дело было на стрельбище. Стрельба, надо сказать, была единственным упражнением, которое доставляло нам искреннее удовольствие. После многочасовой муштры и изматывающих тренировок, занудных лекций под палящим солнцем и просмотра учебных фильмов в душных сараях, обшитых вагонкой, занятия стрельбой казались весьма радужной перспективой, и, когда пришло время, мы ими искренне наслаждались. Было особое удовольствие в том, чтобы распластаться у огневого рубежа, прижав ложе винтовки к щеке, держа под рукой промасленные, тускло поблескивающие запасные обоймы, щурясь, глядеть через широкое пространство ровной земли вдаль, на мишень, и ждать сигнала, когда ровный голос из громкоговорителя скомандует: «Готовность справа. Готовность слева. Готовность на огневом рубеже… Флажок поднят. Флажок в воздухе. Флажок опущен. Целься — пли!» В ушах взрывается залп множества винтовок, ты, затаив дыхание, жмешь на спусковой крючок — и отдача резко толкает тебя в плечо. Потом расслабляешься и смотришь, как мишень вдалеке скользит вниз, подчиняясь воле невидимых рук, притаившихся в траншее. Когда мгновение спустя она вновь появлялась, одновременно с нею над бруствером вскидывался цветной диск с оценкой и, помаячив, исчезал. Человек, припавший у тебя за спиной на колено и записывающий результаты, бормотал «неплохо» или «неважно», и ты снова устраивался поудобнее на песке, и снова целился. Это занятие, как никакое другое за все время армейской службы, пробуждало в нас дух соревновательности, и когда он выражался в желании показать, что наш взвод лучше других, в нас рождалось истинное чувство воинского товарищества — в таком чистом виде мы его больше нигде и никогда не испытывали.

На стрельбище мы провели около недели: выходили рано поутру и оставались там весь день, в полдень ели на полевой кухне, и даже это вносило в нашу жизнь приятное разнообразие — после армейской столовой. А еще нас радовало — поначалу даже больше всего прочего, — что на стрельбище мы были свободны от сержанта Риса. Под его началом мы маршировали туда и обратно и под его наблюдением чистили винтовки в казарме, но на бо́льшую часть дня он передавал нас под командование местного персонала — ребят беспристрастных и благожелательных, которых банальная дисциплина интересовала куда меньше, чем меткость.

И все же у Риса было достаточно возможностей, чтобы издеваться над нами в остальное время, когда главным был он. К своему удивлению, после первых дней на стрельбище мы обнаружили, что он как-то смягчился. Например, когда, чеканя шаг, мы считали ритм, он больше не заставлял нас делать это снова и снова, с каждым разом все громче, пока наши глотки не начинали гореть от крика: «Левой! Левой! Раз-два-три!» После одного-двух повторов он оставлял нас в покое, как делали все прочие взводные сержанты, и поначалу мы гадали, что бы это значило. «В чем же дело?» — спрашивали мы друг друга озадаченно, а теперь я думаю, дело было просто в том, что впервые за все время мы наконец стали хоть что-то делать правильно — достаточно громко и хором. Мы маршировали хорошо, и Рис по-своему давал нам это понять.

От казармы до стрельбища было несколько миль, и значительный отрезок пути пролегал через ту часть лагеря, где нужно было идти строевым шагом по команде «смирно»; идти походным шагом разрешалось лишь после того, как расположение нашей роты оставалось позади. Но теперь, научившись как следует маршировать, мы едва ли не наслаждались этим процессом, и даже с воодушевлением подхватывали песню, которую затягивал Рис. Заставив нас отсчитать ритм, он обычно запевал какую-нибудь старую солдатскую песню, в которой после каждой строчки должен был следовать наш ответный выкрик. Раньше мы этого терпеть не могли. Теперь же песня казалась на удивление бодрящей, и мы чувствовали, что она досталась нам в наследство от прежних солдат и прежних войн и что корни ее уходят глубоко в армейскую жизнь, смысл которой нам еще предстоит постичь. Начиналось обычно с того, что гундосые выкрики Риса: «Левой… левой… левой» — вдруг переходили в простую заунывную мелодию: «Хорошим был твой дом, а ты ушел…» — и тут мы должны были крикнуть: «ПРАВОЙ!» — ударив о землю правой ногой. Далее следовало несколько вариаций на ту же тему:

— Работа хороша, а ты ушел…

— ПРАВОЙ!

— Подруга хороша, а ты ушел…

— ПРАВОЙ!

Потом мелодия чуть менялась:

— Ты все оставил и ушел, а Джоди тут как тут…

— ПРАВОЙ! — орали мы по-солдатски дружно, и смысл этого странного текста был совершенно понятен.

Джоди — твой вероломный друг, из гражданских, которому по прихоти слепого случая досталось все, что тебе было дорого, а из последующих строчек, из вереницы полных горечи куплетов, становилось ясно, что этот подлец всегда смеется последним. Ты можешь сколько угодно маршировать и стрелять и сколько угодно верить в силу дисциплины — Джоди всегда непобедим: вот истина, с которой приходилось мириться многим поколениям гордых и одиноких мужчин, подобных Рису, отличному солдату. Маршируя рядом с нами, под палящим солнцем, он зычно голосил, скривив рот:

— Ни к чему тебе спешить домой… Теперь там Джоди с молодой женой… Считаем ритм!

— Левой! Левой!

— Считаем ритм!

— Правой! Правой!

— Каждая твоя беда для Джоди праздник навсегда! Считаем…

— Левой! Левой!

— Считаем!

— Правой! Правой!

Мы едва ли не расстраивались, когда на задворках лагеря он разрешал нам перейти на походный шаг и каждый из нас снова становился самим собой — отдельно взятой личностью. Мы сдвигали каски на затылок и плелись дальше не в ногу, и единство дружного солдатского хора разрушалось. Со стрельбища возвращались грязные и усталые, оглохшие от пальбы, но переход на строевой шаг в конце пути, как ни странно, бодрил: мы маршировали, высоко подняв головы, выпрямив спины, взрывая прохладный воздух слаженными выкриками.

По вечерам после ужина много времени уходило на чистку винтовок: в этом деле Рис требовал особого тщания. Пока мы этим занимались, по казарме разливались приятные запахи чистящего раствора и масла, а когда, к удовольствию Риса, дело было сделано, мы все стягивались к входной двери, стояли на лестнице и курили, дожидаясь своей очереди в душевую. Однажды вечером мы собрались там маленькой компанией и долго стояли почти молча, чувствуя, что обычные наши жалобы и пустые разговоры о несправедливости начальства стали вдруг как-то неуместны, что они не соответствуют странному удовольствию от армейской жизни, которое мы начали испытывать в последние дни. Наконец Фогарти выразил то, что чувствовали мы все. Это был низенький, очень серьезный паренек, самый хилый из всего взвода, любимая цель для насмешек. Думаю, терять ему было нечего, вот он и ляпнул честно, что думал.

— Ну, не знаю… — сказал он, со вздохом облокотившись о дверную стойку. — Не знаю как вам, ребята, а мне это нравится — ходить на стрельбище, маршировать и вообще вот это все. В этом чувствуется настоящая солдатчина — понимаете, о чем я?

Опасная наивность — вот так говорить, используя любимое словечко Риса — «солдатчина». Несколько мгновений мы смотрели на Фогарти нерешительно. Но потом Даллессандро окинул всю компанию спокойным взглядом, в котором не было ни тени насмешки, — и мы расслабились. Понятие солдатчины начинало вызывать уважение, а поскольку в нашем сознании оно было неотделимо от сержанта Риса, к нему мы тоже начинали испытывать уважение.

Вскоре эта перемена охватила всю роту. Мы больше не противостояли Рису, мы сотрудничали с ним и действительно старались, а не делали вид, будто стараемся. Нам искренне хотелось стать настоящими солдатами. Должно быть, порой наша старательность доходила до нелепости, и человек попроще мог бы подумать, будто мы в шутку притворяемся: помню, как на любой приказ Риса мы отвечали дружным: «Есть, сержант!» — полным невиданного энтузиазма. Но сам Рис принимал все за чистую монету, с незыблемой самоуверенностью — первой непременной чертой хорошего командира. Он был не только строг, но и справедлив — вторая непременная черта хорошего командира. Например, при назначении будущих командиров отделения он спокойно обходил тех, кто выслуживался перед ним как мог, разве только ботинки ему не лизал, и выбирал тех, кого мы уважали: это были Даллессандро и еще один парень, не менее достойный. В остальном же его метод командования был классически прост: он вдохновлял нас собственным примером — во всем, от чистки винтовки до складывания носков, — и мы подражали ему, стараясь ни в чем не уступать.

Безупречностью легко восхищаться, но любить ее трудно, а Рис не желал облегчить нам задачу. Это была единственная его ошибка, но очень серьезная, ибо уважение без любви — чувство непрочное — во всяком случае, когда речь идет о юных незрелых умах. Рис дозировал душевное тепло не менее строго, чем питьевую воду: наслаждаясь каждой крошечной каплей несоизмеримо сильнее, чем оно того стоило, мы всегда жаждали еще и никогда не получали достаточно, чтобы утолить жажду. Мы были счастливы, когда он вдруг перестал коверкать наши имена на перекличке, и пришли в полный восторг, заметив, что в его замечаниях больше нет стремления оскорбить, ведь мы понимали: это знаки того, что он признает наши успехи в солдатском деле, — однако почему-то мы чувствовали, что имеем право на большее.

Неменьший восторг вызвало у нас открытие, что наш пухленький лейтенант побаивается Риса: нам едва удавалось скрывать удовольствие, наблюдая, как при появлении лейтенанта сержантское лицо делается снисходительным, или слушая, с какими напряжением, едва ли не извиняясь, молодой офицер произносит: «Хорошо, сержант». В такие моменты мы ощущали особую близость с Рисом, будто принадлежали вместе с ним к какому-то особому солдатскому сообществу и были этим горды, и он даже раз-другой оказал нам особую честь, подмигнув нам у лейтенанта за спиной, — но только раз-другой, не больше. Но сколько бы мы ни копировали его походку и манеру щуриться, сколько бы ни ушивали форменные рубашки, чтобы те сидели плотно, как у Риса, сколько бы ни подражали его манере говорить, в том числе южному произношению, — несмотря на все это, славным парнем мы его никогда не считали. Это была личность совершенно иного типа. Ему не нужно было от нас ничего, кроме формального подчинения в служебное время, и как человека мы его почти не знали.

В редких случаях, когда он оставался дежурить, он сидел в одиночестве или в компании одного-двух других кадровых военных, столь же неразговорчивых, как он сам, — в компании, куда нам решительно не было доступа, — и пил пиво в гарнизонной лавке. Почти каждый вечер и каждые выходные он пропадал в ближайшем городке. Я уверен, никто из нас и не надеялся, что сержант станет проводить свободное время с нами, — по правде сказать, нам бы такое и в голову не пришло, — и тем не менее было бы лучше, если бы он хоть немного приоткрыл для нас ту завесу, за которой скрывалась его личная жизнь. Если бы он хоть раз в разговоре с нами упомянул свой дом, например, или пересказал беседу с приятелями, с которыми сиживал в гарнизонной лавке, или посоветовал бы любимый бар в городке, думаю, все мы были бы благодарны до глубины души. Но он не делал ничего подобного. Положение усугублялось тем, что у нас, в отличие от него, в жизни не было ничего, кроме служебной рутины. Городок был похож на маленький пыльный дощато-неоновый лабиринт, кишащий солдатами, и, хотя большинство из нас не обрели там ничего, кроме одиночества, мы все равно фланировали с важным видом по узким улочкам. Гулять там было негде — слишком мало места, и если удавалось отыскать хоть какие-то развлечения, сведения об этом оставались уделом избранных, которым посчастливилось первыми набрести на живительный источник удовольствия; нам же, молодым, застенчивым, не вполне уверенным в том, что именно мы ищем, делать там было решительно нечего. Можно было разве что зайти в армейский клуб и, если повезет, потанцевать с девушкой, давно разучившейся ценить наивных ухажеров; можно было поискать удовольствия, побродив между прилавков с безвкусными арбузами или заглянув в зал игровых автоматов; еще можно было бесцельно слоняться небольшими компаниями по темным улочкам на окраине, где редко попадалась хоть одна живая душа, кроме таких же солдат, столь же бесцельно слоняющихся такой же компанией.

— Ну как, чем займешься? — нетерпеливо любопытствовали мы друг у друга, но всякий раз получали один и тот же ответ: — Ну, не знаю. Прогуляюсь, наверное.

Обычно мы накачивались пивом допьяна, а то и до рвоты; в автобусе по пути в лагерь нам становилось плохо, и мы с благодарностью думали о грядущем дне, распорядок которого, как всегда, четко предопределен.

Учитывая все эти обстоятельства, неудивительно, что в эмоциональном отношении мы все варились в собственном соку. Мы, как заправские домохозяйки, упивались подавленностью и недовольством товарищей. Мы все разбились на маленькие злобные группки, а внутри них — на пары и то и дело ревниво обменивались закадычными друзьями, а праздность скрашивали сплетнями. Большинство сплетен касались гарнизонной жизни; известия о том, что происходило за пределами роты, мы получали в основном от ротного писаря — добродушного, малоподвижного человека, которому нравилось распространять слухи, переходя в столовой от одного столика к другому и точно рассчитывая скорость, с которой для этого нужно потягивать кофе из чашки. «Я тут узнал в штабе…» — этими словами он начинал рассказ про очередной, решительно неправдоподобный слушок о высоком начальстве (у полковника сифилис; начальник гауптвахты уклонился от отправки на передовую; программу обучения сократили, и все мы окажемся за кордоном уже через месяц). Но однажды днем, в субботу, он принес весть, касавшуюся нас непосредственно и, как нам показалось, достаточно правдоподобную. Источником ее была та самая ротная канцелярия, где он служил. Много недель подряд писарь твердил нам, будто наш пухленький лейтенант хлопочет, чтобы Риса куда-нибудь перевели. Похоже было, что его хлопоты увенчались успехом и будущая неделя вполне могла стать для Риса последней в должности нашего взводного.

— Дни его сочтены, — мрачно изрек писарь.

— То есть как это — переводят? — спросил Даллессандро. — Куда переводят?

— Говори тише, — посоветовал писарь, нервно оглянувшись на сержантский столик, где, невозмутимо склонившись над тарелкой, сидел Рис. — Не знаю я. Этого я не знаю. В любом случае дело плохо. Имейте в виду, ребята: вам достался лучший взводный сержант в гарнизоне. Я бы даже сказал, он слишком хорош, и в этом его беда. Настолько хорош, что вашему недоделанному лейтенантику с ним не сладить. В армии такое прилежание не окупается.

— Это точно, — с мрачным видом подтвердил Даллессандро. — Оно никогда не окупается.

— Да что ты? — с ироничной усмешкой переспросил Шахт. — Ты это серьезно, а, командир отделения? Расскажи-ка поподробней.

И разговор за нашим столиком скатился на уровень упражнений в остроумии. Писарь тихонько ретировался.

Рис, видимо, услышал эту новость примерно тогда же, когда и мы. Во всяком случае, после тех выходных его поведение изменилось. Он отправился в городок, и вид у него был такой напряженный, какой бывает у человека, решившего непременно напиться. С утра в понедельник он едва не пропустил побудку. По понедельникам он почти всегда страдал похмельем, но прежде это никогда не отражалось на выполнении служебных обязанностей: он всегда поднимал нас грозным голосом и выгонял на утреннюю перекличку. Однако на сей раз все время, пока мы одевались, в казарме стояла невиданная тишина.

— Эй, да его нет! — крикнул кто-то с лестницы, где находилась дверь комнаты сержанта. — Риса здесь нет!

Командиры отделений на удивление быстро овладели ситуацией. Уговорами и тычками они выдворили нас впотьмах на улицу, на построение, и получилось почти так же быстро, как под надзором Риса. Увы, старший по казарме, дежуривший этой ночью, делая обход, успел обнаружить отсутствие Риса — и побежал будить лейтенанта.

Офицеры редко бывали на утреннем построении, тем более по понедельникам, но на сей раз все было иначе: мы стояли одни посреди двора, и вдруг из-за угла казармы трусцой выбежал лейтенант. В тусклом свете, падавшем из окон, было видно, что верхние пуговицы на его кителе не застегнуты, а волосы растрепаны; вообще вид у него был помятый со сна и совершенно растерянный. Подбегая, он крикнул нам:

— Ну что, бойцы… э-э…

Командиры отделений дружно набрали в легкие воздуха, но не успели они хрипло крикнуть «Взвод! Сми-иррно!» — как появился Рис, от бега слегка запыхавшийся, в той же помятой полевой форме, что и вчера, но в совершенно вменяемом состоянии. Он провел перекличку по отделениям, вскинул одну прямую ногу красивым, профессиональным движением, кадровые военные так делают при повороте кругом, безупречно выполнил сам поворот — и, встав лицом к лейтенанту, отсалютовал ему.

— Все в сборе, сэр! — отчеканил он.

Лейтенант настолько растерялся, что смог лишь небрежно отсалютовать ему в ответ и пробормотать:

— Хорошо, сержант.

Ему, наверное, было не с руки даже сказать: «Чтобы такое больше не повторялось», — потому что, в общем-то, ничего особенного не случилось, просто его вытащили из постели на утреннее построение. Наверное, весь оставшийся день он размышлял, стоило ли отчитать Риса за то, что он был одет не по форме. Когда лейтенант отвернулся и направился обратно, к себе на квартиру, вид у него был такой, будто он уже задумался на эту тему. После команды «Разойдись!» весь наш взвод тут же выдал громовой раскат хохота; лейтенант сделал вид, что не слышит.

Но сержант Рис не преминул испортить нам веселье. Он даже не поблагодарил командиров отделений за то, что прикрыли его в трудную минуту, и весь остаток дня придирался к нам по разным мелочам; мы думали, что уже переросли такое отношение. На плацу он отловил коротышку Фогарти и спросил:

— Ты когда брился последний раз?

На лице Фогарти, как и у всех нас, произрастал лишь бледный пушок, который вообще можно было не брить.

— Примерно неделю назад.

— Примерно неделю назад, сержант! — поправил Рис.

— Примерно неделю назад, сержант, — покорно повторил Фогарти.

Рис поджал тонкие губы.

— Вид у тебя, как у старой паршивой сучки, — сказал он. — Разве ты не знаешь, что бриться нужно каждый день?

— Но каждый день мне просто нечего брить.

— Каждый день мне нечего брить, сержант!

Фогарти сглотнул, нервно моргая.

— Нечего брить, сержант, — пробормотал он.

Мы все были очень обижены.

— Он думает, мы вообще кто? — возмущался потом Шахт. — Кучка желторотых птенцов? Салаги?

Даллессандро что-то возмущенно проворчал в знак солидарности.

Поведение Риса в тот день можно было бы списать на тяжелое похмелье и счесть извинительным, но беда в том, что оно не изменилось ни на другой день, ни на третий. Он измывался над нами постоянно и безо всякой причины и в результате разрушал то, что так старательно выстраивал все эти недели: наше уважение к нему было строением хрупким и изящным, оно легко развалилось на части и рассыпалось в прах.

— Решение окончательное, — мрачно сообщил полковой писарь за ужином в среду. — Приказ готов. Завтра последний день.

— Ну и как? — спросил Шахт. — Куда его денут?

— Да тише ты! — шикнул писарь. — Будет работать с инструкторами. Часть времени проводить на боевой подготовке, а часть — на курсах штыкового боя.

Шахт захихикал и толкнул Даллессандро плечом:

— Черт возьми! Да он должен прыгать от счастья, а? Штыковой бой — это ж его конек! Можно выпендриваться хоть каждый день. Этот козел будет в восторге.

— Шутишь, что ли? — обиженно спросил писарь. — Черта с два ему это понравится. Парню нравилась эта работа. Думаете я шучу? Да он ее обожал. Скверно, что его переводят. Вы, ребята, сами не понимаете, как вам повезло.

Даллессандро с готовностью вступил в спор. Он сощурился и сказал:

— Правда? Ты так думаешь? Да ты бы видел, что он тут вытворял всю неделю. Каждый божий день.

Писарь так рванулся вперед, что пролил кофе.

— Послушайте-ка… — проговорил он. — Всю эту неделю парень знал, что его переводят. Как он, по-вашему, должен был себя вести? Как бы вы сами вели себя, если бы знали, что какой-то ублюдок отнимает у вас то, что вам нравится больше всего? Не понимаете, что ли, в каком он состоянии?

Но мы дружно возразили, что это не повод вести себя, как полный козел.

— Знаете, парни, некоторые из вас слишком много о себе возомнили, — отрезал писарь и ушел в раздражении.

— Не стоит верить всему, что болтают, — назидательно напомнил Шахт. — Лично я не поверю, что его переводят, пока сам не увижу.

Но оказалось, что писарь говорил правду. Тем вечером Рис долго не ложился; он сидел у себя в комнате и угрюмо пил вместе с одним из приятелей. Лежа в темноте, мы слышали их низкие, неразборчивые голоса, и время от времени — позвякивание бутылки с виски. На следующий день он обращался с нами на занятиях не жестко и не приветливо, а держался скорее задумчиво и отчужденно, будто размышляя о чем-то постороннем. А когда вечером мы под его командованием промаршировали обратно к казарме, он выстроил нас перед нею в шеренгу и, дав команду «вольно», продержал в строю несколько лишних мгновений, прежде чем распустить. Его беспокойный взгляд пытливо скользил поочередно по всем нашим лицам, словно спрашивая о чем-то. Потом он заговорил вдруг таким приветливым тоном, какого никто из нас прежде от него не слыхал.

— Ну что, бойцы… Мы с вами больше не увидимся, — сказал он. — Меня переводят. В армии всегда можно рассчитывать только на одно: стоит тебе найти что-то хорошее — дело, которое тебе по душе, — и тебя тут же зашвырнут от него куда подальше.

Думаю, нас всех это тронуло, меня уж точно. Никогда еще мы не слышали от него ничего настолько похожего на признание в любви. Увы, слишком поздно. Что бы он теперь ни сделал, что бы ни сказал, — время ушло, и нашим главным чувством было облегчение. Рис, казалось, это почувствовал и сказал гораздо меньше, чем собирался.

— Я, вроде как, не обязан тут речи перед вами говорить, — продолжал он, — да и не собираюсь. Хочу сказать только одно… — Опустив глаза, он принялся разглядывать свои пыльные форменные ботинки. — Хочу пожелать вам, ребята, большой-большой удачи. Не лезьте на рожон, ладно? — И потом, едва слышно: — И не давайте никому помыкать собой.

Ненадолго воцарилось молчание, полное боли — как при расставании охладевших друг к другу любовников. Наконец сержант весь подобрался, выпрямился и скомандовал:

— Взво-о-од! Сми-и-ир-на! — Он еще раз окинул нас тяжелым горящим взглядом. — Свободны.

Вернувшись вечером из столовой, мы обнаружили, что Рис уже упаковал вещи и освободил свою комнату в казарме. Нам так и не представился случай пожать ему руку.

Новый сержант прибыл в наш взвод наутро. То был коренастый весельчак, таксист из Квинса. Он настаивал, чтобы мы называли его по имени — Руби. Славный парень, свой в доску. При каждом удобном случае он давал нам полную волю в обращении с мешками Листера и однажды по секрету, смущенно хихикая, сообщил, что благодаря приятелю из гарнизонной лавки его собственная фляга частенько наполняется кока-колой со льдом. На занятиях по боевой подготовке он не слишком усердствовал и никогда не заставлял нас считать ритм на марше, если только мимо не проходил офицер, и не заставлял нас петь, разве что иногда — сильно упрощенный вариант песни из мюзикла «Передайте привет Бродвею», которую он запевал с большим воодушевлением, хотя плохо знал слова.

После Риса мы не сразу приспособились к Руби. Однажды, когда лейтенант явился в казарму, чтобы в очередной раз поговорить о бейсболе, после его обычного «Хорошо, сержант» Руби согнул большие пальцы, заткнул их за патронный пояс, ссутулился вальяжно и проговорил:

— Ну что, парни, надеюсь, вы все слышали и приняли к сведению, что сказал лейтенант. Думаю, лейтенант, я выражу общее мнение, не только свое собственное, если скажу, что мы выполним ваше пожелание и сыграем с вами в бейсбол, потому что такой уж у нас взвод: мы с первого взгляда узнаем хорошего парня.

Эти слова смутили лейтенанта не меньше, чем прежде смущало безмолвное презрение Риса. Краснея и заикаясь, он произнес:

— Ну… что же… спасибо, сержант. Ну… все тогда… Не буду вас отвлекать.

Как только лейтенант исчез из виду, мы все принялись громко изображать рвотные позывы, зажимать носы или делать вид, будто орудуем лопатами, стоя по колено в дерьме.

— Черт возьми, Руби! За каким чертом ты перед ним выслуживаешься?

Сержант еще больше ссутулился, развел руками и разразился добродушным булькающим хохотом.

— Да я просто жить хочу, — сказал он. — Жить хочу, зачем же еще? — И принялся горячо отстаивать свою правоту под нарастающий гул наших насмешек. — А что такого-то? — настаивал он. — Что такого-то? Думаете, он по-другому ведет себя с капитаном? А капитан — с командованием батальона? Вы бы лучше на ус мотали, а? Поймите вы: все так делают! Все так делают! А как, вы думаете, в армии все устроено? — В конце концов он сменил тему — в беспечной таксерской манере. — Ладно-ладно, живите как знаете. Когда-нибудь поймете, что я прав. Вот послужите в армии с мое, тогда и поговорим.

Но в тот момент мы уже хохотали вместе с ним: он покорил наши сердца.

По вечерам в гарнизонной лавке вокруг него собиралась компания, перед ним выстраивалась целая батарея пивных бутылок, а он восседал в центре всеобщего внимания, выразительно размахивая руками и рассказывая о чем-то простым, всем нам понятным гражданским языком.

— В общем, этот мой деверь — такой скользкий тип! Хотите знать, как ему удалось из армии вырваться? Знаете как? — Далее следовала запутанная и неправдоподобная история какой-нибудь плутовской авантюры, придуманная лишь для того, чтобы рассмешить слушателей. — Точно вам говорю, — уверял их Руби, продолжая смеяться. — Не верите, да? А другой мой знакомый — если уж говорить о скользких типах, этот самый скользкий, можете не сомневаться. А как он из армии вырвался, знаете?

Случалось, что наша преданность Руби несколько ослабевала, но ненадолго. Однажды вечером мы небольшой компанией сидели возле крыльца у главного входа, лениво покуривая, собираясь направиться в гарнизонную лавку, и подробно обсуждали все преимущества жизни под крылом у Руби — словно пытаясь сами себя убедить.

— Ну да, ну да, — пробормотал малыш Фогарти, — хотя не знаю… У Руби это, кажется, уже не солдатчина…

Уже второй раз Фогарти сказал нечто такое, из-за чего мы все на мгновение опешили, — и опять Даллессандро пришел нам на помощь.

— Ну и что с того? — сказал он, пожимая плечами. — И кому, к черту, нужна эта солдатчина?

Тема была закрыта. Теперь можно было плюнуть в пыль под ногами и не торопясь направиться в гарнизонную лавку, расслабив плечи, ни о чем не тревожась и не опасаясь больше издевательств сержанта Риса. Кому, к черту, нужна солдатчина? «Уж точно не мне, — думал каждый из нас, — я уже сыт по горло», — и бунтарский дух, заключенный в этой мысли, сообщал ей ореол достоинства. В конце концов, нам только это и было нужно — возможность независимо мыслить и иметь свое мнение, и больше ничего, а такая позиция гораздо удобнее, чем строгие убеждения и высокие требования Риса. Думаю, в результате по окончании курса подготовки из нашего гарнизона вышла кучка бесстыжих и циничных желторотых птенцов, рассеявшихся затем по всему беспорядочному простору армии, который их поглотил, и хорошо, что Рис этого не увидел, потому что он единственный, кому до этого было дело.

Совсем не больно

Майра на заднем сиденье выпрямила спину и оправила юбку, оттолкнув руку Джека.

— Ладно, детка, — шепнул он с улыбкой, — не нервничай.

— Сам не нервничай, Джек, — буркнула она. — Я серьезно, перестань.

Он перестал ее трогать, но руку, приобнявшую плечи, так и не убрал. Майра сделала вид, что не обращает внимания, и стала смотреть в окно. Дело было ранним вечером в воскресенье, в конце декабря, и улицы Лонг-Айленда казались убогими; обочины были завалены грязными комьями слежавшегося снега; из витрин закрытых винных магазинов выглядывали картонные Санта-Клаусы.

— Мне все же неловко, что вы меня везете, в такую даль-то, — сказала Майра сидевшему за рулем Марти — просто из вежливости.

— Не бери в голову, — буркнул Марти. А потом посигналил и прикрикнул на медленно едущий впереди пикап: — Сукин сын, убирайся с дороги!

Майру это раздражало: почему Марти вечно всем недоволен? Но Ирена, его жена, обернувшись на переднем сиденье, улыбнулась.

— Марти только рад, — заверила она Майру. — Все-таки воскресенье. Лучше уж выбраться хоть куда-то, чем валяться дома на диване.

— Спасибо, — сказала Майра, — я очень вам благодарна.

По правде говоря, она бы с большим удовольствием поехала на автобусе — одна, как обычно. За эти четыре года, что Майра приезжала сюда по воскресеньям, чтобы повидаться с мужем, она привыкла к долгой дороге. К тому же ей нравилось заходить на обратном пути в маленькое кафе в Хэмпстеде, где она пересаживалась на другой автобус, и выпивать чашечку кофе с пирожным. Но сегодня они с Джеком ужинали у Ирены и Марти и засиделись допоздна, так что Марти просто не мог не предложить подвезти ее до больницы, а она не могла отказаться. И конечно, Ирена должна была непременно составить им компанию, и Джек тоже, и все трое держались так, будто делают Майре большое одолжение. А ей приходилось быть вежливой.

— Конечно, я очень вам благодарна, — громко сказала Майра. — Вам пришлось везти меня в такую даль, вместо того чтобы… Джек, перестань!

Джек снова проговорил:

— Ч-ш-ш-ш, детка, не нервничай. — Но Майра сбросила со своих плеч его руку и отодвинулась подальше.

Наблюдавшая эту сцену Ирена слегка высунула язык и захихикала, и Майра почувствовала, как лицо ее заливается краской. Стыдиться ей было нечего, разумеется, ведь и Ирена, и Марти прекрасно все знали про Джека, как и большинство ее друзей. Никто ее ни в чем не винил (ведь, в конце концов, она почти все равно что вдова), просто Джек мог бы вести себя по-человечески. Разве трудно было хотя бы руки не распускать?

— Ну наконец-то, — выдохнул Марти. — Хоть немного времени наверстаем.

Пикап свернул в сторону, автомобиль Марти стал набирать скорость, оставляя позади трамвайные линии и магазины, между тем как улица постепенно перешла в шоссе, а шоссе — в автостраду.

— Ребята, вы не против, если я радио включу? — спросила Ирена.

Она со щелчком повернула ручку, и незнакомый голос тут же попросил всех с удовольствием смотреть телевизор прямо у себя дома и прямо сейчас, сегодня же вечером. Ирена щелкнула другой ручкой — и другой голос произнес: «И знай, в магазине Кроуфорда для покупок не надо повода!»

— Выключи ты этого козла, — потребовал Марти и, вновь посигналив, перестроился на скоростную полосу.

Когда машина въехала на больничную территорию, Ирена обернулась с переднего места и сказала:

— Должна сказать, здесь красиво. Правда-правда, вы разве так не считаете? Ой, смотрите, у них елка стоит, да еще с огнями! Есть все, что нужно.

— Ну что, — спросил Марти, — куда теперь?

— Прямо, — ответила Майра. — До того большого круга, где стоит елка. Потом нужно повернуть направо, обогнуть административный корпус — и дальше до конца улицы.

Марти повернул там, где надо, и, когда они подъезжали к длинному, низкому туберкулезному корпусу, Майра сказала:

— Вон там, Марти, — да, прямо здесь и останови.

Он подъехал к обочине и остановился. Она собрала в охапку журналы, которые привезла для мужа, и ступила на тонкий слой серого снега.

Ирена обхватила плечи руками и в такой позе огляделась по сторонам:

— Ой-ой, холодина какая, да? Дорогая, скажи, во сколько ты освободишься? Часам к восьми, да?

— Да, к восьми, — подтвердила Майра. — Но послушайте, почему бы вам не поехать домой? Я с таким же успехом могу сесть в автобус, я всегда так езжу.

— Я что, по-твоему, ненормальная, что ли? — возмутилась Ирена. — Ты думаешь, я готова всю дорогу домой слушать, как Джек там сзади выпендривается? — Она засмеялась и подмигнула. — Хватит мне того, что, пока ты будешь внутри, придется его развлекать, а ты еще хочешь, чтобы я с ним домой ехала. Лучше уж мы тут покрутимся, может, выпьем чего-нибудь понемногу, ну а потом, ровно к восьми, мы за тобой вернемся.

— Ну ладно, хорошо, только я бы лучше…

— Вот прямо здесь, — объявила Ирена. — Увидимся прямо здесь, перед главным входом, ровно в восемь. Ну давай, поспеши, и закрой поскорее дверцу, а то мы тут насмерть замерзнем.

Майра с улыбкой захлопнула дверцу. Джек на нее дулся: не удостоил ее взглядом, не улыбнулся в ответ, не помахал рукой. Машина тихонько отъехала. Майра прошла по дорожке и поднялась по ступеням туберкулезного корпуса.

В тесном фойе пахло паровым отоплением и мокрой обувью. Майра поспешно прошла через фойе, мимо двери с надписью «Сестринская. Чистая зона», прямиком в просторную, шумную центральную палату. В палате было тридцать шесть коек, разделенных на две равные группы широким проходом и на более мелкие открытые квадратные ячейки — перегородками высотой до плеча; в каждой такой ячейке помещалось по шесть коек. Все постельное белье и пижамы были желтого цвета, чтобы в больничной прачечной их можно было отличить от белья из других отделений — незараженного. В сочетании с бледной зеленью стен это давало болезненную цветовую гамму, к которой Майра никак не могла привыкнуть. Да еще этот ужасный звуковой фон: у каждого пациента был радиоприемник, и казалось, что все они одновременно слушают разные станции. Возле некоторых кроватей кучками толпились посетители, один из новеньких лежал, нежно обнявшись с женой, но остальные мужчины казались одинокими, они читали или слушали радио.

Муж Майры заметил ее, только когда она вплотную подошла к его постели. Он сидел на кровати, закинув одну ногу на другую, и, нахмурившись, глядел на то, что лежало у него на колене.

— Привет, Гарри, — поздоровалась Майра.

Он поднял глаза:

— О, привет, дорогая. Прости, не заметил тебя.

Она наклонилась и торопливо чмокнула его в щеку. Бывало, что они целовались и в губы, хотя было нельзя.

Гарри взглянул на часы:

— Поздновато ты сегодня. Автобус опоздал?

— Я приехала не на автобусе, — ответила Майра, снимая пальто. — Меня подвезли. Помнишь Ирену, мы работаем вместе? Они с мужем привезли меня на своей машине.

— Очень мило с их стороны. Что же ты их не привела?

— Они торопились, у них там еще какие-то дела. Но оба передавали тебе большой привет. Смотри, что я тебе привезла.

— О, спасибо, отлично! — Он взял журналы и разложил их на кровати: «Лайф», «Кольерс» и «Попьюлар сайнс». — Отлично, милая! Посиди со мной немного.

Майра повесила пальто на спинку стула, стоявшего возле кровати, и присела на него.

— Здравствуйте, мистер Чанс, — поздоровалась она с высоченным негром, который лежал на соседней койке.

Тот заулыбался и закивал:

— Как поживаете, миссис Уилсон?

— Хорошо, спасибо. А вы?

— Да что толку жаловаться, — ответил мистер Чанс.

Перегнувшись через спинку мужниной кровати, Майра заглянула к Реду О’Мере; он лежал и слушал радио.

— Здравствуй, Ред!

— О, миссис Уилсон! Здравствуйте. Не заметил, как вы пришли.

— А к тебе сегодня жена тоже придет?

— Она теперь приходит по субботам. Вчера вечером была.

— Понятно, — сказала Майра. — Передавай ей привет.

— Обязательно, миссис Уилсон.

Потом она улыбнулась пожилому мужчине, который лежал у противоположной перегородки; его имя она никак не могла запомнить. К нему никто никогда не приходил. Мужчина как-то застенчиво улыбнулся в ответ. Майра устроилась поудобнее на низеньком стальном стуле и открыла сумочку, чтобы достать сигареты.

— Гарри, а что это у тебя на коленях? — Там лежало кольцо из светлого дерева, около фута в диаметре. По его краю были вставлены деревянные же гвоздики, а на них намотано изрядное количество голубой пряжи.

— Это? — переспросил Гарри, приподняв с колен странное устройство. — Это называется ручная вязальная машинка. Мне выдали для трудотерапии.

— Машинка?

— Ну да. Вот смотри. Берешь этот маленький крючок и как бы поддеваешь нить и накидываешь на каждый гвоздик, вот так. И продолжаешь в том же духе по кругу снова и снова, пока не получится шарф или шапка или еще что-нибудь.

— Ого, — подивилась Майра. — Мы что-то такое в детстве делали, только мы брали обычную катушку и втыкали в нее гвоздики. Просто оборачивали нитку вокруг гвоздиков и протягивали через катушку, получалось что-то вроде вязаной веревки.

— Правда? — проговорил Гарри. — Простую катушку, говоришь? Вот ты напомнила, и теперь я сообразил, что сестра, кажется, тоже что-то такое делала. С катушкой. Да, принцип тот же, только в большем масштабе.

— Что же ты вяжешь?

— Даже не знаю, так, дурачусь от нечего делать. Думал шапку связать или еще что-нибудь. Там видно будет. — Он внимательно осмотрел результаты своего труда, повертев перед глазами вязальную машинку, потом потянулся к прикроватной тумбе и положил работу на нее. — Хоть какое-то занятие.

Майра открыла пачку, и он взял сигарету. Когда он потянулся за спичкой, ворот желтой пижамы слегка разошелся, и Майра увидела его грудь — невероятно худую, частично запавшую с одного боку, где не было ребер. Она разглядела край отвратительного на вид свежего шрама от последней операции.

— Спасибо, милая, — сказал он.

Сигарета при этом подпрыгивала в его губах. Затем он откинулся на подушки, вытянул на простыне ноги в носках.

— Гарри, ты как себя чувствуешь? — спросила Майра.

— Отлично чувствую.

— Выглядишь ты уже лучше, — соврала она. — Тебе бы теперь немного веса набрать, и вообще все будет отлично.

— Давай раскошеливайся! — произнес голос, перекрывший шум радиоприемников.

Оглядевшись по сторонам, Майра увидела, что по центральному проходу к ним подкатывается в инвалидном кресле маленький человечек — перебирая по полу ногами, как и все туберкулезники, потому что, если крутить колеса руками, приходится сильно напрягать грудь. Он направлялся прямиком к кровати Гарри, улыбаясь во весь свой желтозубый рот.

— Раскошеливайся, — повторил он, припарковав кресло возле кровати.

Из повязки на груди незнакомца торчал кусок резиновой трубки. Завиваясь кольцами, он спускался по пижамной рубахе, к которой крепился английской булавкой, и концом своим входил в резиновую крышку бутылки, тяжело оттянувшей нагрудный карман.

— Давай-давай, раскошеливайся, — все твердил незнакомец.

— Ах да. — Гарри рассмеялся. — Прости, Уолтер, я и забыл.

Открыв ящик прикроватной тумбы, он достал оттуда долларовую купюру и вручил ее маленькому человечку. Тот сложил ее, ловко орудуя тонкими пальцами, и убрал в карман — тот же, где лежала бутылка.

— Ну что, Гарри, — удовлетворенно проговорил он, — сочлись, что ли?

— Сочлись, Уолтер, — подтвердил Гарри.

Уолтер откатился в своем кресле назад и развернулся, и тогда Майра увидела, что его грудь, спина и плечи сильно искалечены, так что и смотреть страшно.

— Простите, что влез в разговор, — бросил он через плечо, обращаясь к Майре, и бледно улыбнулся.

Она тоже улыбнулась:

— Ничего страшного. — Когда он укатился прочь по тому же проходу, Майра спросила: — О чем вообще речь?

— Да так, мы пари заключили на бой, который был вечером в пятницу. А я совсем забыл.

— Понятно. Я его раньше видела?

— Кого, Уолтера? Конечно, милая, я почти уверен. Ты наверняка видела его, когда я был в хирургии. Старина Уолтер там больше двух лет пролежал, а обратно сюда его перевели только на прошлой неделе. Парню нелегко пришлось. Но он молодец, воля железная.

— А что это за штука у него на пижаме? Что за бутылка?

— Дренаж, — объяснил Гарри, вновь опускаясь на желтую подушку. — Старина Уолтер — отличный парень. Я рад, что он вернулся. — Затем он понизил голос, чтобы никто, кроме Майры, не слышал. — Сказать по правде, он один из немногих хороших ребят, кто остался еще в этой палате. Многих уже нет, а некоторые в хирургии.

— А новые ребята тебе не нравятся? — спросила Майра — тоже вполголоса, чтобы Ред О’Мера не услышал: ведь он появился здесь не так давно. — Мне кажется, они славные.

— В общем, они нормальные, наверное, — согласился Гарри. — Просто мне проще общаться с такими, как Уолтер. Мы через многое вместе прошли. В этом все дело, хотя… не знаю. Эти новички иногда раздражают меня — их манера говорить, например. Вот, скажем, они ровным счетом ничего не знают о туберкулезе, а думают, что знают все. И попробуй им слово скажи. В общем, это иногда раздражает.

Майра сказала, что вроде бы понимает, о чем он, но ей показалось, что тему лучше сменить.

— Ирене эта больница очень понравилась — рождественская елка и все остальное.

— Правда? — Гарри очень аккуратно протянул руку и стряхнул пепел с сигареты в безупречно чистую пепельницу, что стояла на прикроватной тумбе. После долгого лежания в кровати он стал очень аккуратным и осторожным. — А как дела на работе?

— Наверное, неплохо. Помнишь, я рассказывала тебе, как девушку по имени Дженет уволили за то, что она задержалась после обеденного перерыва, и как мы все боялись, что начальство начнет закручивать гайки?

— Да-да, помню, — подтвердил Гарри, но было видно, что он этого не помнит и вообще не очень-то слушает.

— В общем, кажется, все рассосалось. На прошлой неделе Ирена с двумя другими девочками вместо получаса вернулись с обеда почти через два часа, и никто им ничего не сказал. Причем одна из девчонок, Роза, уже месяца два как ждет увольнения, но даже ей никто ничего не сказал.

— Серьезно? — переспросил Гарри. — Вот здорово.

Повисла пауза.

— Гарри, — позвала Майра.

— Что, милая?

— Тебе ничего нового не сказали?

— Нового?

— Ну, то есть придется тебе делать операцию на другой стороне или нет?

— Нет, милая, не сказали. Я ведь говорил тебе: теперь об этом речь зайдет не скоро. Я ведь, кажется, подробно все объяснил.

Рот его расплылся в улыбке, но хмурый взгляд, казалось, говорил: «Что за дурацкий вопрос». Таким же взглядом он когда-то, давным-давно, отвечал на вопрос: «Как ты думаешь, когда тебя отпустят домой?»

На сей раз он стал объяснять:

— Пойми, сначала мне нужно оправиться после этой последней операции. В этом деле спешить нельзя, нужно двигаться шаг за шагом. Нужен долгий послеоперационный период, чтобы можно было сказать, что я чист, тем более в моем случае, когда уже было несколько рецидивов за последние — сколько там? — четыре, кажется, года. Так что теперь нужно выждать, не знаю сколько — полгода, наверное, а то и больше, — и посмотреть, как пойдут дела на этой стороне. И тогда уже определяться, что делать со второй стороной. Может, сделают еще одну операцию, а может, и нет. Ты ведь понимаешь, милая, в таком деле ничего нельзя сказать наверняка.

— Конечно, Гарри, я понимаю, прости. Я не хотела задавать глупые вопросы. Просто хотела знать, как ты себя чувствуешь и как вообще дела. Тебе больно?

— Нет, уже совсем не больно, — сказал Гарри. — Во всяком случае, если не поднимать руку слишком высоко, например. Если поднять, бывает больно, а еще во сне я иногда перекатываюсь на этот бок, и тогда тоже больно, но если находиться в более или менее нормальном положении, совсем не больно.

— Вот и хорошо, — сказала Майра. — Я очень, очень рада.

Оба молчали довольно долго, как им показалось, и в окружении разнообразных звуков — шума радиоприемников, смеха и кашля, которые раздавались с соседних коек, — молчание их казалось странным. Гарри с отсутствующим видом принялся листать большим пальцем страницы журнала «Попьюлар сайнс». Майра остановилась взглядом на фотографии в рамке, что стояла на прикроватной тумбе: на снимке они были вдвоем, перед самой свадьбой, во дворе у ее матери, в Мичигане. Она казалась совсем юной и длинноногой в этой юбке образца 1945 года и явно не умела еще одеваться и не знала, как встать, и вообще ничего еще не знала и готова была ко всему, а на лице — детская улыбка. А вот Гарри… удивительное дело, но на этой фотографии он казался даже старше, чем теперь. Наверное, оттого, что лицо у него было круглее и вся фигура крепче, да и одежда способствовала: на нем была темная короткая куртка, на ногах — сияющие сапоги. Ах, до чего же он был хорош собой, с этим волевым подбородком и с твердым взглядом серых глаз, — гораздо симпатичнее, например, чем коренастый, чересчур крепко сколоченный Джек. Теперь же, когда Гарри сильно похудел, и губы, и глаза у него как-то смягчились, и в целом он стал похож на худенького маленького мальчика. Его изменившееся лицо теперь хорошо подходило к пижаме.

— Ох, как я рад, что ты принесла мне этот журнал, — сказал он, указывая на «Попьюлар сайнс». — Тут есть статья, которую я очень хочу прочитать.

— Я очень рада, — отозвалась Майра, но ей очень хотелось воскликнуть: «Неужели это не может подождать до моего ухода?»

Гарри отложил журнал, преодолевая желание немедленно взяться за чтение, и спросил:

— Милая, а как дела во всем остальном? Я имею в виду — кроме работы.

— Отлично, — сказала она. — Позавчера получила письмо от мамы — такое рождественское, что ли. Она передает тебе самые сердечные приветы.

— Вот и хорошо, — проговорил Гарри, но желание немедленно прочесть статью стало перевешивать. Он снова перевернул журнал, открыл на своей статье и как бы невзначай прочел пару строк — словно просто желая убедиться, что статья и вправду его, — а затем погрузился в чтение, забыв обо всем на свете.

Майра прикурила новую сигарету от окурка предыдущей, взяла журнал «Лайф» и стала листать его. Время от времени она поднимала взгляд, чтобы посмотреть на мужа. Он лежал и, читая, покусывал костяшку пальца и почесывал подошву ноги в носке согнутым большим пальцем другой ноги.

Так они провели остаток часа посещений. Незадолго до восьми часов через центр палаты прошла группа людей. Улыбаясь, они катили по проходу пианино на резиновых колесиках: это были артисты от Красного Креста, они выступали каждое воскресенье, по вечерам. Процессию возглавляла миссис Балачек — добродушная грузная дама, пианистка. За нею следовало пианино: его катил бледный молодой тенор с вечно влажными губами. Далее шествовали певицы: пышное, со строгим лицом сопрано в платье из тафты, которое, казалось, было тесно в пройме; стройное контральто с чемоданчиком. Пианино прокатили мимо койки, где лежал Гарри, остановились примерно в центре палаты и стали доставать ноты.

Гарри оторвался от чтения:

— Вечер добрый, миссис Балачек!

Она сверкнула на него очками:

— Как дела, Гарри? Послушаешь несколько рождественских гимнов?

— Да, мэм.

Пациенты стали один за другим выключать радиоприемники, и гам постепенно стих. Но прежде чем миссис Балачек успела ударить по клавишам, в дело вмешалась медсестра, дама приземистого сложения, в туфлях на резиновой подошве. Она тяжело прошлепала по проходу, вытянув вперед руку, чтобы музыку не начинали, пока она не сделает объявление. Миссис Балачек снова села, а медсестра, вытянув шею, возгласила:

— Час посещений окончен! — сначала в один конец палаты, потом в другой: — Час посещений окончен!

Потом она кивнула миссис Балачек, улыбнулась под стерильной белой маской и потопала обратно. Шепотом посовещавшись с коллегами, миссис Балачек в качестве вступления заиграла «Новогодние колокольчики»[8], чтобы заглушить шум, который неизбежно производили уходящие посетители. Щеки ее тряслись, а певцы тем временем собрались в сторонке, чтобы тихонько прокашляться. Они ждали, пока шум уляжется и публика будет готова уделить им полное внимание.

— Ого! — удивился Гарри. — Я и не думал, что уже так поздно. Идем, я провожу тебя до двери.

Он медленно сел и спустил ноги на пол.

— Нет-нет, Гарри, не беспокойся, — сказала Майра. — Лучше лежи.

— Нет, все в порядке, — возразил Гарри, и его ноги скользнули в тапки. — Подай мне халат, милая. — Он встал, и Майра помогла ему накинуть вельветовый купальный халат — явно слишком короткий.

— Доброй ночи, мистер Чанс, — сказала Майра; мистер Чанс ей улыбнулся и кивнул.

Затем она пожелала доброй ночи Реду О’Мере и пожилому господину, а потом и Уолтеру: их путь пролегал по центральному проходу, мимо его инвалидного кресла. Майра взяла Гарри за руку и удивилась: до того тонкой оказалась эта рука, — а затем стала внимательно наблюдать за каждым его осторожным движением, за каждым шагом. Они стояли лицом к лицу, среди маленькой кучки посетителей, которые неловко топтались в передней, все никак не решаясь уйти.

— Ну что? — нарушил молчание Гарри. — Будь осторожна, милая. Увидимся на той неделе.

— Ой-ой-ой, — простонала чья-то мать, выходя, съежившись, наружу. — Ну и холод сегодня.

Она обернулась, чтобы помахать сыну рукой, затем схватила мужа за локоть и спустилась с крыльца на дорожку, покрытую снегом. Кто-то придержал дверь для остальных посетителей. Помещение наполнилось холодным воздухом. Потом дверь снова закрыли, и Майра с Гарри остались одни.

— Хорошо, Гарри, — сказала Майра. — Ну а теперь иди ложись и слушай музыку.

Стоя вот так в приемной в распахнутом халате, он казался очень хрупким. Майра протянула руку и поправила халат, прикрыв ему грудь, потом взялась за висячие концы пояса и крепко их завязала, а Гарри стоял, глядя на нее сверху вниз, и улыбался.

— Все, давай возвращайся, пока не простудился.

— Ладно. Доброй тебе ночи, милая.

— Доброй ночи, — сказала она и, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку. — Доброй ночи, Гарри.

Возле входной двери она оглянулась и увидела, как он идет по проходу к своей койке, крепко затянутый в халат со слишком высокой талией. Потом она вышла из здания, спустилась по лестнице и, охваченная внезапным холодом, подняла воротник пальто. Машины Марти видно не было. На пустой дороге виднелись лишь удаляющиеся спины других посетителей, проходящих в это мгновение под фонарем, в сторону автобусной остановки, расположенной возле административного корпуса. Майра поплотнее закуталась в пальто и отступила поближе к стене здания, чтобы укрыться от ветра.

«Новогодние колокольчики» доиграли, затем раздался приглушенный звук аплодисментов, и мгновение спустя началась основная программа. Прозвучали несколько торжественных фортепианных аккордов, потом вступили голоса:

Слышишь, ангелы поют

Гимн младенцу-королю…

Вдруг у Майры к горлу подступил комок, и огни фонарей поплыли перед глазами. В следующее мгновение, закусив кулак, она безудержно разрыдалась, выдыхая маленькие клубы пара, которые уносились во тьму. Она долго не могла остановиться и при каждом прерывистом вдохе издавала высокий резкий звук, который, казалось, должен быть слышен на многие мили вокруг. Наконец это прекратилось, по крайней мере почти; ей удалось унять дрожь в плечах, прочистить нос, убрать платок и захлопнуть сумочку уверенным деловым жестом.

Тут темноту прорезал свет автомобильных фар. Он приближался, прощупывая заснеженную дорогу. Майра пробежала по дорожке вперед и стала ждать, дрожа на ветру.

В салоне автомобиля висел теплый запах виски, колыхались вишневые искорки сигарет. Ирен прокричала:

— Эй, садись быстрее! И захлопни дверь!

Когда дверца закрылась, руки Джека обвили Майру, и он густым шепотом проговорил:

— Привет, детка.

Все они были немного пьяны, и даже у Марти поднялось настроение.

— А ну-ка, держитесь! — крикнул он — и заложил крутой вираж вокруг административного корпуса, промчался мимо наряженной елки — и выровнял руль, направляясь по прямой дороге к воротам, набирая скорость. — Держитесь-ка крепче!

Лицо Ирены покачивалось над спинкой переднего сиденья, она болтала без умолку.

— Майра, дорогая, послушай! Дальше по дороге мы обнаружили восхитительное заведение, что-то вроде придорожного ресторана, только там совсем не дорого. В общем, мы хотим заехать туда вместе с тобой, выпить по стаканчику… Ты как?

— Замечательно, — откликнулась Майра, — отлично.

— Просто, ты понимаешь, мы тебя уже здорово опередили, и вообще, мне хотелось, чтобы ты взглянула на это заведение… Марти, ты только не заводись. — Она хохотнула. — Сказать по правде, если бы за рулем этой машины сидел кто-то другой и если бы этот кто-то выпил столько же, я бы боялась до смерти. Но старина Марти никогда не подведет. Он лучший в мире водитель хоть пьяный, хоть трезвый — плевать.

Но ее никто не слушал. Забывшись в поцелуе, Джек скользнул рукой Майре под пальто, ловко нырнул глубже — под все слои одежды — и стиснул ей грудь.

— Детка, ты больше не злишься? — пробормотал он ей прямо в губы. — Поедем выпьем по маленькой?

Ее руки обвили его широкую спину и сцепились друг с другом где-то в районе позвоночника. Затем она позволила Джеку развернуть себя таким образом, чтобы ему было удобнее тихонько скользнуть рукой по ее бедру.

— Ладно, — шепнула Майра. — Только чур по одной, а потом…

— Хорошо, детка, ладно…

— А потом, дорогой, сразу домой.

Любитель пострадать

В жизни Уолтера Хендерсона был недолгий период (ему было тогда лет девять), когда он полагал, что смерть — это высшее проявление романтики, и многие его друзья считали так же. Они выяснили, что единственный по-настоящему интересный момент в игре «полицейские и воры» — это когда притворяешься, будто тебя застрелили: хватаешься за сердце, роняешь пистолет и валишься на землю, — поэтому на все прочее очень быстро махнули рукой: на утомительные размышления о том, какую сторону выбрать, на слежку и подслушивание — и, отбросив все лишнее, оставили в игре только главное. Для каждого она стала личным делом, возможностью проявить себя — почти искусством. Происходило все обычно так: один из игроков картинно бежал по гребню холма, а в определенном месте его ждала засада — дружно поднимались, прицеливаясь, игрушечные пистолеты, а затем следовал хор щелкающих горловых звуков, как резкий шепот: «Кххх, кххх!» — так мальчишки обычно изображают стрельбу. Тут главный герой останавливался, оборачивался, на миг изящно замирал в агонии, опрокидывался на спину и катился по склону холма, этаким вихрем из рук, ног и сияющей пыли, и в конце концов растягивался плашмя у подножия, изображая искалеченное мертвое тело. Когда же он вставал и отряхивал одежду, остальные обсуждали его движения и позы («Очень хорошо», или «Он слишком зажатый», или «Выглядело неестественно»), а потом приходила очередь другого игрока. В этом и состояла вся игра, но Уолтер Хендерсон ее обожал. Этот мальчик был хрупкого сложения, у него была плохая координация, и эта игра стала единственным своеобразным видом спорта, в котором ему удалось преуспеть. Самозабвенно, как никто, он швырял свое вялое тело с холма и от души наслаждался скудным одобрением, которое удавалось таким образом завоевать. Однако настало время, когда остальным детям игра наскучила — после того как мальчишки постарше над ними посмеялись; Уолтер неохотно обратился к более здоровым увлечениям и вскоре вовсе о ней забыл.

Но однажды майским днем, почти двадцать пять лет спустя, ему вспомнилась эта детская игра. Дело было в офисном здании на Лексингтон-авеню. Он сидел за своим рабочим столом, делая вид, будто трудится, и ожидал увольнения. Повзрослев, он превратился в трезво мыслящего, вдумчивого молодого человека. Одежда его намекала на один из университетов Восточного побережья. Аккуратно подстриженные и причесанные каштановые волосы на макушке начинали редеть. Годы физического благополучия сделали свое дело: он не казался уже таким хилым. Трудности с координацией сохранились, но теперь проявлялись в основном в мелочах: например, он не мог на ходу разобраться одновременно со шляпой, кошельком, билетами в театр и сдачей, ему нужно было непременно остановиться, и жене приходилось его ждать. Или, например, он частенько с силой толкал двери, на которых было написано «На себя». В конторе он, безусловно, казался воплощением здравомыслия и профессионализма. Никто бы и не подумал, что от нервного напряжения у него под рубашкой струится холодный пот или что пальцы его левой руки, опущенной в карман, медленно теребят и рвут коробок спичек, разминая его до влажной картонной кашицы. Он предчувствовал это уже не первую неделю, и вот нынче утром, едва выйдя из лифта, сразу же понял: это случится сегодня. Когда несколько вышестоящих сотрудников сказали: «Доброе утро, Уолт», за их улыбками едва ощутимо мелькнуло сочувствие; а после полудня, выглянув из своей загородки, он случайно поймал взгляд Джорджа Кроуэлла, заведующего отделом: тот в нерешительности застыл на пороге своего кабинета с какими-то бумагами в руках. Кроуэлл поспешно отвернулся, но Уолтер знал, что начальник наблюдал за ним — с тревогой, но и с решимостью. По прошествии нескольких минут он исполнился уверенности, что Кроуэлл его вызовет и объявит об увольнении, — разумеется, боссу это будет нелегко: ведь он всегда гордился тем, что для подчиненных он — свой парень и славный малый. Уолтеру ничего не оставалось, кроме как принять неизбежное и выдержать удар со всем возможным достоинством.

Вот тут-то его и стало преследовать это детское воспоминание, и тогда его осенило — понимание обрушилось на него с такой силой, что он вдавил ноготь большого пальца глубоко в тот самый, припрятанный в кармане спичечный коробок, — его осенило, что в некотором смысле он всю жизнь только и делал, что принимал неизбежное и выдерживал удары со всем возможным достоинством. Не было смысла отрицать, что роль человека, умеющего проигрывать, всегда казалась ему притягательной. В период отрочества он на ней прямо специализировался, упорно терпел поражение в драках с более сильными мальчишками, отчаянно играл в футбол, втайне надеясь героически получить травму, чтобы его на глазах у публики вынесли с поля. («Одного у нашего славного Хендерсона не отнимешь, — заметил однажды со смехом учитель физкультуры в старших классах. — Его хлебом не корми, а дай пострадать».) В колледже ему представилось гораздо больше возможностей для применения своего таланта: можно было заваливать экзамены и проигрывать выборы, — а потом Военно-воздушные силы преподнесли ему настоящий подарок: его с почетом выгнали из летной школы. И даже теперь, похоже, он по-прежнему верен себе. Должности, которые он занимал прежде, были рассчитаны на новичков и связаны с обязанностями, не справиться с которыми сложно. Когда же речь впервые зашла о возможности занять нынешнюю должность, это должно было явиться, по выражению Кроуэлла, «настоящим испытанием».

«Отлично, — ответил тогда Уолтер. — Это мне и нужно». Когда он пересказал эту часть разговора жене, она воскликнула: «О, чудесно!» — и они на радостях переехали в дорогую квартиру, расположенную на одной из Восточных Шестидесятых улиц. А в последнее время, когда он стал возвращаться домой с совершенно измученным видом, мрачно заявляя, что не знает, долго ли еще продержится, жена запрещала детям его беспокоить («Папа сегодня очень устал»), приносила ему что-нибудь выпить и утешала его — деликатно, по-женски стараясь подбодрить, изо всех сил пряча страх и даже не догадываясь или не показывая виду, что ее муж — хронический, патологический неудачник, странноватый мальчишка, наслаждающийся ощущением краха. Но самый потрясающий — вдруг пришло ему в голову, — действительно потрясающий факт состоит в том, что он сам никогда прежде не рассматривал свою жизнь в этом ключе.

— Уолт!

Дверь его ячейки распахнулась, и в проеме появился Джордж Кроуэлл; начальнику явно было неловко.

— Зайдете на минуту ко мне в кабинет?

— Конечно, Джордж.

Уолтер вслед за ним покинул свою ячейку и прошел через весь этаж, спиной чувствуя многочисленные взгляды. Только сохраняй достоинство, твердил он себе. Главное — сохранять достоинство. Дверь закрылась у них за спиной, и они оказались один на один в ковровой тиши кабинета Кроуэлла. Вдали, ниже на двадцать один этаж, раздавались автомобильные гудки; кроме них, слышно было только дыхание подчиненного и начальника, скрип ботинок последнего, когда он направился к своему столу, и взвизг вращающегося стула, когда он сел.

— Возьмите стул, Уолт, — сказал Кроуэлл. — Сигарету?

— Нет, спасибо. — Уолтер присел и крепко зажал ладони между колен.

Начальник закрыл портсигар (сам тоже не стал курить), отодвинул его в сторону и подался вперед, положив руки плашмя на стекло, которым была покрыта столешница.

— Знаете, Уолт, давайте я скажу вам прямо как есть, без обиняков, — произнес Кроуэлл, и последние капли надежды мгновенно улетучились; как ни странно, Уолтер все равно испытал потрясение. — Видите ли, мистер Харви и я… В последнее время нам обоим казалось, что вы не совсем ориентируетесь в том, чем мы здесь занимаемся, и мы оба, к большому нашему сожалению, пришли к выводу, что для всех нас — и для вас, и для нас — лучше всего будет, если мы с вами распрощаемся. Поверьте, Уолт, — поспешно добавил он, — это никак не связано с вашими личными качествами. Просто у нас очень специальная, узкая область работы, и, конечно, далеко не все могут выполнять ее на самом высоком уровне. И вам, Уолт, как нам кажется, было бы намного лучше в другой организации, которая бы больше соответствовала вашим… способностям.

Кроуэлл откинулся на спинку стула. Когда он оторвал руки от поверхности стола, на стекле остались два четких серых влажных отпечатка — будто их скелет оставил. Уолтер смотрел на них как зачарованный, пока они, подсыхая, не съежились и не исчезли.

— Что ж, — произнес он, подняв наконец взгляд, — спасибо, Джордж. Вы выражаетесь очень деликатно.

Губы у Кроуэлла сложились в неловкую, извиняющуюся улыбку: ведь он все-таки свой парень.

— Мне страшно жаль, — сказал он. — Что поделать, всякое бывает. — Он принялся теребить круглые ручки ящиков своего стола — с явным облегчением, что самый неприятный момент позади. — Так, — продолжал он, — вот вам чек. Эта сумма включает вашу зарплату до конца следующего месяца. Это что-то вроде… выходного пособия, скажем так… Чтобы вы могли продержаться, пока не найдете новое место. — Он протянул Уолтеру продолговатый конверт.

— Спасибо, очень великодушно, — проговорил Уолтер.

Повисло молчание. Вдруг Уолтер понял, что прервать его должен он.

Поднявшись со стула, он проговорил:

— Что же, Джордж… Не смею вас больше отвлекать.

Кроуэлл поспешно вскочил и обошел стол, протянув вперед обе руки: одну — чтобы пожать Уолтеру руку, а вторую — чтобы положить ему на плечо, пока они шли к двери. От этого жеста, одновременно дружеского и унизительного, у Уолтера кровь вдруг вскипела и прилила к горлу. В это ужасное мгновение ему показалось, что он сейчас зарыдает.

— Ну что, сынок… — сказал Кроуэлл. — Удачи.

— Спасибо, — отозвался Уолтер. Он очень обрадовался, что голос ему не изменил, и даже повторил с улыбкой: — Спасибо. Прощайте, Джордж.

На обратном пути к своей ячейке Уолтер Хендерсон должен был преодолеть расстояние примерно в пятьдесят футов, и он сделал это с большим достоинством. Огибая чужие столы, временные обитатели которых бросали на него робкие взгляды либо, казалось, очень хотели на него взглянуть, он прекрасно сознавал, что на его лице — пусть и едва заметно — отражается все же целая буря чувств, которую он с таким успехом загнал внутрь. Эта сцена была словно вырезана из кинофильма. Сначала камера развернута таким образом, что события представлены с точки зрения Кроуэлла, потом она откатывается назад и дает общим планом всю контору, через которую одиноко и величественно движется фигура Уолтера; затем его лицо дается долгим крупным планом, который сменяет нарезка из других крупных планов — коллеги отрываются от работы и оглядываются на идущего (у Джо Коллинза на лице написана тревога, Фред Холмс пытается скрыть радость), — и опять точка зрения Уолтера: он вдруг видит спокойное лицо ни о чем не подозревающей Мэри, своей секретарши, — она ждет его возле стола, в руках у нее отчет, который Уолтер просил напечатать.

— Мистер Хендерсон, я надеюсь, что все в порядке.

Уолтер взял у нее отчет и уронил на стол.

— Оставь, Мэри, — сказал он. — И знаешь, сегодня можешь быть свободна, а с утра зайди в отдел кадров. Тебя прикрепят к кому-нибудь другому. Меня только что уволили.

Сначала у нее на лице появилась легкая недоверчивая улыбка: она решила, Уолтер шутит, — но потом вдруг побледнела и занервничала. Она была еще очень молода и не слишком умна, а на секретарских курсах ей, вероятно, не рассказали, что такое вообще бывает: твоего непосредственного начальника могут уволить.

— Ох, мистер Хендерсон, какой ужас! Я даже… но почему они так поступили?

— Даже не знаю, — ответил Уолтер. — Наверное, накопилось по мелочи.

Он принялся открывать ящики стола и с силой заталкивать их обратно, собирая свои пожитки. Их оказалось не много: пачка старых личных писем, высохшая авторучка, зажигалка без кремня и полплитки шоколада в упаковке. Вид этих предметов явно произвел на девушку сильное впечатление: она не отрываясь наблюдала, как он раскладывает их по кучкам и рассовывает по карманам. С подчеркнутым достоинством он выпрямился, обернулся и, взяв с вешалки шляпу, надел ее.

— Не волнуйся, Мэри, на твою судьбу это никак не повлияет, — сказал он. — Утром тебя назначат на другую должность. Ну что ж… — Он протянул руку. — Удачи!

— Спасибо, и вам тоже. Ну, тогда… хорошего вечера? — Тут она поднесла руку с обкусанными ногтями к губам, пряча неуверенный легкий смешок. — То есть прощайте, мистер Хендерсон.

Дальнейшая часть сцены разворачивалась возле кулера. При виде подошедшего Уолтера в холодных глазах стоявшего там Джо Коллинза мелькнуло сочувствие.

— Я ухожу, Джо, — сказал Уолтер. — Меня турнули.

— Не может быть! — Удивление Коллинза было явно напускным, из доброго отношения: не мог он не догадываться. — Господи, Уолт! С ума они посходили, что ли?

Тут в беседу включился Фред Холмс — с печальным видом, на самом же деле очень довольный:

— Да, дружище, вот жалость-то…

Уолтер прошел вместе с обоими собеседниками до лифта и нажал кнопку «вниз»; вдруг отовсюду к нему стали подходить и другие — грустно, сочувственно протягивая руки.

— Уолт, мне очень жаль…

— Удачи, старик…

— Не пропадай, ладно, Уолт?…

Кивая, улыбаясь, пожимая протянутые руки, Уолтер повторял: «Спасибо», «До свиданья» и «Обязательно». Потом возле двери одного из лифтов зажегся красный свет, брякнул звонок — динь! — и еще через мгновение дверь открылась и голос лифтера буркнул: «Вниз!» Уолтер зашел в кабину, все с той же застывшей улыбкой, бодро махая на прощанье рукой всем этим лицам, исполненным серьезности и без умолку что-то говорящим, — и наконец дверь лифта с грохотом закрылась и кабина тихо нырнула в пространство: сцена обрела идеальный финал.

Все время, пока лифт ехал вниз, Уолтер стоял с совершенно дурацким видом человека, полностью удовлетворенного жизнью: щеки раскраснелись, глаза сияют, — и, лишь оказавшись на улице и ускорив шаг, он в полной мере осознал, насколько доволен собой.

Эта мысль до того его потрясла, что он сперва помедлил, а потом и вовсе остановился и почти минуту простоял, привалившись спиной к облицовочному камню цокольного этажа какого-то здания. По затылку под шляпой побежали мурашки, а пальцы принялись нервно теребить узел галстука и пуговицу на плаще. Ощущение было такое, будто он внезапно застал самого себя за чем-то неприличным и постыдным; он никогда еще не чувствовал себя настолько беспомощным и не бывал так напуган.

Вдруг его охватил непреодолимый порыв к действию, и он двинулся дальше, поправив шляпу и стиснув зубы, тяжело ступая по мостовой, стараясь изобразить, будто куда-то спешит и опаздывает по какому-то важному делу. Вообще говоря, можно ведь и рассудка лишиться, пытаясь устроить себе сеанс психоанализа — среди бела дня, посреди Лексингтон-авеню. Спасение одно — немедленно заняться делом, искать работу.

Но вот беда: он вдруг сообразил, что понятия не имеет, куда, собственно, направляется. Эта мысль заставила его вновь остановиться. Он оказался где-то между Сорок пятой и Пятидесятой улицами, на углу, ярко освещенном огнями цветочных лавок и фарами таксомоторов. Место было оживленное, сквозь прозрачный весенний воздух мимо дефилировали хорошо одетые мужчины и женщины. Первым делом следовало добраться до телефона. Он поспешно перешел улицу и завернул в аптеку; вдыхая запахи туалетного мыла, духов, кетчупа и бекона, он направился к телефонным будкам, что выстроились возле дальней стены; достал записную книжку и нашел страницу с адресами агентств по трудоустройству, в которые подавал заявления; приготовил монеты по десять центов и заперся в одной из будок.

Увы, во всех агентствах ему сказали одно и то же: по его специальности вакансий сейчас нет, и приходить не стоит, пока они ему сами не позвонят. Покончив с этим делом, Уолтер вновь стал искать записную книжку: нужен был номер знакомого, который около месяца назад говорил, что в его конторе, возможно, вот-вот появится вакансия. Во внутреннем кармане книжки не оказалось; он принялся шарить по всем карманам — и в плаще, и в брюках, при этом больно ударился локтем о стену будки, — но нашел только старые письма и кусок шоколадки — те, что забрал из ящика стола. Проклиная все на свете, он швырнул шоколадку на пол и раздавил ногой, словно окурок. В будке было жарко, и от таких интенсивных движений он запыхался и готов был уже упасть в обморок, когда вдруг увидел ту самую записную книжку — прямо перед собой, на корпусе монетоприемника, где он сам же ее и оставил. Палец в отверстиях диска дрожал, и, когда Уолтер заговорил, свободной рукой оттягивая воротник сорочки, чтобы немного освободить вспотевшую шею, голос его звучал слабо и умоляюще, как у попрошайки.

— Джек, — сказал он, — я просто хотел спросить… Хотел спросить, не появилось ли новостей о той вакансии, о которой ты не так давно говорил.

— Это о какой?

— Ну, о вакансии. Помнишь? Ты говорил, что у вас там, возможно, появится место…

— А, ты об этом. Нет, Уолт, пока ничего не слышал. Обязательно тебе позвоню, если будут новости.

— Хорошо, Джек, спасибо. — Он распахнул дверь будки и уперся спиной в стену из штампованной жести, глубоко дыша, набирая в легкие прохладный воздух. — Я просто подумал, вдруг у тебя это выскочило из головы, — объяснил он — уже почти обычным голосом. — Прости, что побеспокоил.

— Черт, да ничего страшного! — ответил зычный голос из трубки. — Дружище, а что случилось? У тебя там какие-то проблемы в конторе?

— Ну что ты, — к собственному удивлению, произнес Уолтер — и тут же обрадовался, что солгал. Он почти никогда не лгал и всякий раз удивлялся, обнаруживая, что лгать так легко. Голос его становился увереннее. — Что ты, Джек, у меня все прекрасно, просто мне не хотелось… В общем, я подумал, что вдруг ты забыл, вот и все. Как семья?

Окончив разговор, Уолтер решил, что ему ничего не остается, кроме как пойти домой. Но он долго еще сидел в открытой телефонной будке, упершись вытянутыми ногами в пол аптеки, — пока на лице его не заиграла легкая задумчивая улыбка, которая постепенно растворилась и сменилась выражением спокойной силы. То, с какой легкостью далась ему ложь, навело его на одну мысль, и чем больше он к ней присматривался, тем быстрее она оформлялась в убежденное, судьбоносное решение.

Он ничего не скажет жене. Если повезет, до конца месяца он найдет какую-нибудь работу, а тем временем, хоть раз в жизни, будет справляться со своей бедой в одиночку. Нынче вечером, когда жена спросит, как прошел день, он ответит: «Нормально» — или даже: «Отлично». Утром он выйдет из дома в обычное время и вернется лишь вечером, и так каждый день, пока не найдет работу.

Ему вспомнилось выражение «возьми себя в руки» — и в том, как он взял себя в руки там, в телефонной будке, чувствовалась не просто решимость, а нечто большее: в том, как он собрал в ладонь мелочь, как поправил галстук и вышел на улицу, — в каждом движении проступало благородство.

До того времени, когда он обычно возвращался домой, нужно было убить еще несколько часов. Осознав, что идет на запад по Сорок второй улице, он решил убить их в публичной библиотеке. С важным видом взошел он по каменным ступеням и вскоре оказался в читальном зале: он сидел за столом, внимательно пролистывая прошлогоднюю подшивку журнала «Лайф» и вновь и вновь продумывая свой план, расширяя его и совершенствуя.

Он вполне разумно предполагал, что ежедневный обман — дело непростое. Потребуется постоянная бдительность и хитрость, достойная истинного мошенника. Но разве сама трудность замысла не показывает, что оно того стоит? К тому же, когда все останется позади и он признается во всем жене, — разве сладость этой награды не оправдает каждую минуту тяжких испытаний? Он представил, как жена на него посмотрит, когда он расскажет ей обо всем: сначала непонимающе и недоверчиво, а потом с нарастающим уважением, какого он не видел в ее глазах уже многие годы.

— И ты все это время молчал? Но, Уолт, почему?

— Ну как сказать, — буркнет он как бы походя, пожимая плечами, — просто я решил, что не стоит тебя расстраивать.

Когда пришло время покинуть библиотеку, он помедлил у главного входа, глубоко втягивая дым от сигареты и сверху вниз глядя на толпы людей и стада машин: было пять часов. Вид, который открывался отсюда, был связан для него с особыми воспоминаниями: именно здесь, весенним вечером пять лет назад, он впервые явился на свидание с ней. «Давай встретимся у входа в библиотеку, на верхних ступенях», — попросила она утром по телефону, но лишь спустя месяцы, уже после женитьбы, ему вдруг подумалось, что место для встречи было выбрано странное. Когда он спросил ее об этом, она рассмеялась: «Ну конечно, место неудобное. В этом вся суть. Мне хотелось, чтобы я картинно стояла наверху, как какая-нибудь принцесса в замке, а ты должен был взобраться по всем этим чудным ступеням, чтобы меня завоевать».

Именно так все и выглядело. В тот день он сбежал из конторы на десять минут раньше и кинулся на Центральный вокзал, чтобы в полумраке подземной уборной умыться и побриться; весь в нетерпении, он долго ждал, пока очень старый, толстый и медлительный вокзальный служащий не передаст его костюм в глажку. Затем, дав служащему на чай куда больше, чем было ему по карману, Уолт ринулся прочь, вдоль по Сорок второй улице, весь в напряжении, не успевая отдышаться, мимо обувных магазинов и молочных баров, просачиваясь сквозь толпы невыносимо медлительных пешеходов, которые и не догадывались, насколько срочное и важное у него дело. Он очень боялся опоздать и отчасти даже боялся, что все это какая-то странная шутка и девушки там не окажется вовсе. Но едва выскочив на Пятую авеню, он сразу разглядел ее вдали, одну, на самой верхней ступеньке библиотеки, — стройную, лучезарную брюнетку в модном черном пальто.

Тогда он замедлил шаг. Улицу он перешел по диагонали, не спеша, а высокую лестницу преодолел с такой атлетической легкостью, что никто и вообразить бы не смог, сколько часов, полных тревоги, сколько дней, полных размышлений о тактике и стратегии, стоило ему это мгновение.

Когда Уолтер был уже практически уверен, что она заметила его приближение, он вновь поднял на нее глаза, и она улыбнулась. Он уже не впервые видел у нее на лице такую улыбку, но впервые мог не сомневаться, что улыбка эта предназначается исключительно для него. И сердце затрепетало у него в груди. Теперь он уже не мог вспомнить, какими словами они поприветствовали друг друга; он помнил только свою уверенность в том, что у них все хорошо, что их история начинается очень удачно, что ее широко распахнутые сияющие глаза видят его именно таким, каким он хотел перед нею предстать. Все, что бы он ни говорил, казалось ей чрезвычайно остроумным, а то, что говорила она, — или сам звук ее голоса, какие бы слова она ни произносила, — вызывало в нем ощущение силы, словно он становился и выше ростом, и шире в плечах — таким, каким отродясь не бывал. Когда они обернулись и стали вместе спускаться по лестнице, он взял ее под руку — так, словно имел на это право, — и теперь при каждом шаге тыльной стороной пальцев ощущал, как колышется ее грудь. А предстоящий вечер, раскинувшийся перед ними в ожидании, казался таким волшебно долгим и волшебно многообещающим.

Теперь же, спускаясь по той же лестнице в одиночестве, он думал о том, что воспоминание об этой единственной в его жизни бесспорной победе очень его укрепляет: ведь тогда он впервые наконец отринул саму мысль о возможности поражения — и победил. Когда он пересек проспект и стал спускаться обратно по Сорок второй улице, идущей немного под уклон, на него нахлынули новые воспоминания: тем вечером они тоже пошли этой дорогой и зашли выпить в гостиницу «Билтмор», и вот теперь ему вспомнилось, как выглядела его спутница, когда сидела подле него в полумраке бара, слегка изогнувшись, пока он помогал ей выбраться из рукавов пальто, и затем откинувшись на спинку стула, отведя назад длинные волосы, поднимая бокал к губам и косясь при этом на Уолтера исподтишка. Вскоре она предложила: «Давай спустимся к реке? Она очень хороша в это время суток». И вот они вышли из гостиницы и направились к реке. И сейчас Уолтер пошел тем же маршрутом: сквозь лязг и звон, царящие на Третьей авеню, в сторону Тюдор-Сити. Теперь, в одиночестве, этот путь показался ему гораздо более долгим, чем тогда. Остановившись у невысоких перил, он стал глядеть на рой гладких блестящих автомобилей на набережной Ист-Ривер-драйв и дальше — на колыхание серой воды. Именно здесь, на этом самом месте, под далекие стоны буксира, которые уносились в темнеющее небо вечернего Квинса, он привлек ее к себе и впервые поцеловал. Теперь же он, совершенно другой человек, отвернулся и направился домой.

Первое, что он почувствовал, едва переступив порог квартиры, — это запах брюссельской капусты. Дети все еще были на кухне, ужинали: об этом свидетельствовал невнятный гомон их голосов, перекрывавший звяканье посуды. Затем послышался и голос жены — усталый, просящий. Когда дверь за Уолтом захлопнулась, он услышал, как жена сказала: «А вот и папа», — и дети сразу закричали: «Папа! Папа!»

Он аккуратно убрал шляпу в стенной шкаф и обернулся в то самое мгновение, когда жена появилась на пороге кухни. Она устало улыбалась, вытирая руки о передник.

— Ну вот, в кои-то веки ты пришел вовремя, — проговорила она. — Вот так радость. А то я боялась, что ты снова засидишься допоздна.

— Нет, — отвечал он. — Как видишь, не пришлось.

Собственный голос показался ему странным и словно чужим, будто он говорил, находясь в эхо-камере.

— Знаешь, Уолт… Вид у тебя усталый. Кажется, ты совсем вымотался.

— Решил прогуляться до дома пешком, вот и устал. Видно, не привык. Как дела?

— Да нормально. — Но она и сама казалась совершенно измотанной.

Когда они вместе вошли на кухню, у Уолта возникло такое ощущение, будто влажная яркость этого помещения обступила его со всех сторон и лишила свободы. Взгляд его скорбно скользил по коробкам с молоком, банкам с майонезом, жестянкам с супом и пакетам с крупой, по персикам, что, дозревая, выстроились в ряд на подоконнике, по фигуркам двоих детей, поражающим своей хрупкостью и нежностью, по этим оживленным лицам, болтающим без умолку, кое-где измазанным картофельным пюре.

В ванной ему стало полегче, и он задержался там дольше, чем требовалось, чтобы умыться перед ужином. Ведь здесь он по крайней мере мог побыть наедине с собой, среди плеска холодной воды. Это целительное одиночество нарушал только голос жены, которая в нетерпении повысила его на старшего ребенка: «Значит, так, Эндрю Хендерсон: ты сегодня останешься без сказки, если не доешь этот крем сейчас же!» Вскоре послышался звук сдвигаемых стульев и звон тарелок: значит, ужин окончен. Мелко зашаркали детские ноги, хлопнула дверь: значит, детей отправили поиграть часок в их комнате, — а потом пора будет мыться — и спать.

Уолтер аккуратно вытер руки. Затем вышел из ванной и направился в гостиную; там присел на диван, взял журнал и стал сосредоточенно читать, дыша глубоко и медленно, чтобы показать, как хорошо он владеет собой. Минуту спустя жена к нему присоединилась — уже без передника, со свежей помадой на губах, с полным кувшином льда.

— Ну вот, — сказала она, вздохнув, — слава богу за все. А теперь — немного мира и тишины.

— Милая, я сам принесу выпить, — поспешно произнес он и вскочил с дивана. Он надеялся, что его голос уже обрел нормальное звучание, но, увы, призвук, как в эхо-камере, сохранялся.

— Ни за что! — возмутилась она. — Сиди! Ты заслужил право сидеть и чтобы другие за тобой ухаживали. У тебя такой усталый вид! Расскажи мне, Уолт, как прошел день.

— Ну хорошо. — Он не стал спорить и снова сел. — Ладно.

Он стал смотреть, как она отмеряет нужное количество джина и вермута, смешивает их в кувшине — как всегда, быстро и в то же время тщательно, — собирает все на поднос и несет ему.

— Ну вот, — проговорила она, присаживаясь рядом. — Поухаживаешь за мной?

А когда он наполнил охлажденные стаканы, она подняла свой и сказала:

— Спасибо. Твое здоровье!

Он отлично знал, что это озорное коктейльное настроение она тщательно заучила. Как и по-матерински суровое обхождение с детьми за ужином; как и деловитую стремительность, с которой сегодня днем совершила налет на супермаркет; как и нежность, с которой она отдастся ему нынче ночью. Вся ее жизнь состояла из строго упорядоченной смены множества заученных настроений — точнее, ее жизнь стала такой. И она с этим отлично справлялась; лишь иногда, пристально, с близкого расстояния заглянув ей в лицо, можно было догадаться, каких усилий ей это стоит.

Коктейль между тем оказался очень кстати. С первым же горьким глотком ледяной жидкости к нему, похоже, вернулось спокойствие, а стакан, который он сжимал в руке, казался довольно большим. Это обнадеживало. Лишь сделав еще глоток-другой, Уолтер осмелился снова поднять взгляд на жену, и глазам его предстало весьма утешительное зрелище. Улыбка ее была совсем не натянутой, и вскоре супруги уже болтали так беззаботно, словно счастливые влюбленные.

— Ах, до чего же приятно вот так сесть и расслабиться, — заметила жена, откинувшись назад и положив голову на спинку дивана. — И до чего ж хорошо, что сегодня пятница.

— Это точно, — согласился Уолтер — и тут же снова отпил из стакана, чтобы скрыть растерянность.

Пятница! Значит, придется ждать по крайней мере два дня, прежде чем можно будет заняться поиском работы, — два дня, которые придется провести дома взаперти или в парке, возиться с детскими велосипедами да бегать за мороженым и не иметь никакой надежды избавиться от секрета, который его так тяготил.

— Забавно, — казал он. — Я едва не забыл, что сегодня пятница.

— Да ты что, как же можно об этом забыть? — Жена с наслаждением зарылась глубже в диванные подушки. — Я всю неделю жду пятницы. Милый, плесни мне еще капельку — и я пойду, надо закончить с делами.

Он долил ей немного, а собственный стакан наполнил до краев. Рука его дрожала, он даже немного пролил, но жена, казалось, ничего не заметила. Не замечала она и того, как он все с большим напряжением отвечал на ее вопросы, — не замечала и продолжала расспрашивать. Пока она хлопотала — чистила плиту, наполняла для детей ванну, прибирала у них в комнате перед сном, — Уолтер сидел в одиночестве, в мыслях его воцарилась тяжелая хмельная неразбериха, сквозь которую настойчиво пробивалась одна главная мысль — совет самому себе, до прозрачности очевидный и холодный, как напиток, который он снова и снова пригубливал. Этот совет был: держись, не сдавайся. Не важно, что она скажет. Что бы ни произошло этим вечером, или завтра, или послезавтра. Ты только держись.

Но держаться становилось все труднее, после того как до комнаты долетели звуки возни из ванной, где весело плескались дети; а когда их привели пожелать спокойной ночи папе — с плюшевыми медвежатами в руках, в чистых пижамках, с сияющими лицами, от которых исходил аромат мыла, — стало еще труднее. После этого Уолтер уже не смог спокойно сидеть на диване. Он вскочил и принялся ходить по комнате, закуривая одну сигарету за другой и прислушиваясь к голосу жены, которая в соседней комнате четко, с выражением читала детям на ночь («Можете пойти погулять в поле или по дорожке, только ни за что не ходите в сад мистера Макгрегора…»)[9].

Когда она вышла из детской и закрыла за собой дверь, Уолт, подобно трагической статуе, стоял у окна и смотрел во двор, который постепенно погружался во тьму.

— Уолт! Что случилось?

Он обернулся с натянутой улыбкой.

— Ничего не случилось, — сказал он голосом из эхо-камеры, кинокамера снова включилась и стала приближаться, сняла крупным планом его напряженное лицо — и повернулась, чтобы уловить движения жены, которая неуверенно склонилась над кофейным столиком.

— Ну что же, — сказала она, — я, пожалуй, выкурю еще сигаретку, а потом соберу нам поужинать.

Она снова села, но откидываться на спинку не стала. Лицо ее было серьезным, без тени улыбки: она была настроена по-деловому, ведь нужно же еще накрыть на стол к ужину.

— Уолт, у тебя есть спички?

— Конечно.

Он направился к жене, шаря в кармане, словно собираясь извлечь оттуда что-то такое, что берег для нее целый день.

— Господи! — воскликнула она. — Ты только посмотри на эти спички! Что с ними случилось?

— С ними? — Он растерянно вперил взгляд в измятый, растрепанный спичечный коробок, словно его обвиняли в преступлении, и это была серьезная улика. — Ну, наверное, я пытался порвать коробок, — пробормотал он. — Это такая привычка. От нервов.

— Спасибо, — сказала жена, поднося сигарету к огоньку, который зажегся в его дрожащих руках, — а потом подняла на него широкие, очень серьезные глаза. — Слушай, Уолт, что-то случилось, я же вижу.

— Вовсе нет, что такого могло слу…

— Скажи мне правду. Это на работе? Это связано с тем… чего ты опасался последние несколько недель? То есть… не случилось ли сегодня чего-то такого, из-за чего ты теперь думаешь, что они могут… Может, Кроуэлл что-то сказал? Давай рассказывай.

Тонкие морщинки на ее лице словно бы вдруг углубились. Вид у нее был строгий, серьезный, она словно стала мудрее и намного старше и даже утратила часть своей красоты: эта женщина знает, как действовать в чрезвычайной ситуации, и готова даже встать у руля.

Он медленно направился к мягкому креслу, стоявшему на другом конце комнаты, и изгиб его спины красноречиво свидетельствовал о надвигающемся поражении. Прежде чем ступить на ковер, он помедлил и, казалось, напрягся всем телом — словно раненый, который собирает последние силы; затем он обернулся к жене и взглянул ей в лицо, пытаясь изобразить нечто вроде печальной улыбки.

— Видишь ли, милая… — начал он. Правая рука его поднялась и коснулась средней пуговицы на сорочке, будто чтобы ее расстегнуть, — и тут, с шумом выдохнув, он упал назад, в кресло, — одну ногу подогнув под себя, а другую выбросив вперед, на ковер. Это было самое изящное его движение за весь день. — Они это сделали.

Гроза акул

Никто не испытывал большого уважения к «Лейбор-лидеру». Даже его владельцам, Финкелю и Крамму, двум своякам с дурным характером, которые придумали эту газету и каким-то образом умудрялись извлекать из нее прибыль из года в год, — даже им трудно было ею гордиться. По крайней мере, так я думал, глядя, как они, недовольно ворча, таскаются по помещению конторы и сотрясают перегородки желчно-зеленого цвета криками и ударами, как хватают и рвут гранки, ломают карандаши, роняют на пол мокрые окурки сигар и с презрением швыряют телефонные трубки на рычаг. Ни тому ни другому не приходилось ждать от жизни ничего лучшего, чем работа в «Лейбор-лидере», и их это, видимо, раздражало до крайности.

Трудно было их за это винить: газета была настоящим чудовищем. Это была толстая малоформатная газета, выходившая дважды в месяц, печаталась плохо, в руках быстро разваливалась, и собрать ее снова в нужном порядке было очень сложно. Если же говорить о направлении, то заявлялось следующее: «Независимая газета, проникнутая духом профсоюзного движения», — однако на самом деле это было своего рода профессиональное издания для профсоюзных деятелей, которые покупали подписку из средств своего союза и скорее готовы были терпеть все, чем их пичкали, нежели стремились получить нужную информацию или испытывали потребность в том, что преподносила им эта газета. Освещение событий, происходящих в стране, «с позиции трудящихся», было откровенно банальным, вероятно, неточным и часто попросту непонятным из-за обилия опечаток. Тесные колонки были заполнены в основном льстивыми отчетами о свершениях профсоюзов, руководители которых состояли в числе подписчиков; при этом часто приходилось жертвовать гораздо более важными новостями о тех организациях, от имени которых подписку никто не оформил. Кроме того, каждый выпуск пестрел примитивными рекламными объявлениями, призывающими к «гармонии» во имя разнообразных мелких производственных компаний, руководителей которых Финкелю и Крамму удалось убедить, ценой уговоров или запугивания, купить рекламное место. Такой компромисс почти наверняка подкосил бы настоящую профсоюзную газету, однако «Лидеру» ни в коей мере не навредил, что и не удивительно.

Текучесть кадров в редакции была очень большой. Когда кто-нибудь уходил, руководство подавало объявление в «Таймс», предлагая «разумную зарплату, сообразную опыту». После этого на тротуаре у входа в редакцию «Лидера», перед фасадом из песчаника, на окраине портновского квартала, всякий раз появлялась небольшая толпа, и Крамм — редактор (Финкель считался издателем) — всех претендентов заставлял ждать добрых полчаса и только потом собирал пачку заявлений и, приняв важный и мрачный вид, открывал дверь: думаю, он искренне наслаждался этой редкой возможностью изобразить делового человека.

— Тише, тише, не спешите, — говорил он, когда люди набивались в помещение и упирались в деревянное ограждение, отделяющее внутренние кабинеты. — Не спешите, джентльмены.

Потом он поднимал руку и возглашал:

— Позвольте ваше внимание! — и принимался объяснять, в чем состоит работа.

Половина народу ретировалась после того, как он добирался до тарифной сетки, а из оставшихся мало кто смог бы составить серьезную конкуренцию человеку трезвому, мытому и способному сформулировать связное предложение.

Вот так нас всех и наняли — шесть или восемь человек, которые хмурились той зимой в болезненном свете флуоресцентных ламп, освещавших редакционные помещения, и большинство из нас не скрывали желания изменить свою жизнь к лучшему. Я пришел в «Лидер», когда потерял работу в одной из городских ежедневок, и оставался там только до следующей весны, пока меня не спасло предложение от одного крупного иллюстрированного журнала, в котором я тружусь и по сей день. У остальных были свои причины, которые они, как и я, без конца обсуждали, не жалея времени: это место отлично подходило для надрывных, многословных рассказов о жизненных неудачах.

Лион Собел влился в наш коллектив примерно на месяц позже меня, однако в то самое мгновение, как Крамм привел его в редакцию, мы все поняли, что с ним все будет иначе. Он стоял среди письменных столов, заваленных всяким редакционным хламом, и оглядывал их с видом полководца, озирающего новые территории, которые предстоит захватить, и когда Крамм его всем представил (забыв имена половины из нас), новичок по-театральному серьезно пожал каждому руку. Ему было лет тридцать пять — он был старше большинства из нас, очень низкого роста, напряженный, с копной черных волос, которые словно извергались из недр черепа, с серьезным узкогубым лицом, изъеденным шрамами от прыщей. Когда он говорил, его брови двигались не переставая, а глаза — не столько пронзительные, сколько стремящиеся пронзить, — никогда не отрывались от глаз собеседника.

Первое, что я о нем узнал: он никогда прежде не работал ни в одной конторе, всю свою сознательную жизнь он был слесарем по листовому металлу. Более того, в «Лидер» он пришел не по крайней нужде, как все мы, а, как сам он сказал, из принципа. Он для этого даже бросил работу на фабрике, где зарплата была почти в два раза выше.

— А что такого? Ты мне не веришь? — спросил он, когда рассказал мне об этом.

— Да не то чтобы, — возразил я. — Просто, понимаешь, я…

— Думаешь, я рехнулся? — предположил он, и лицо его искривилось в лукавой улыбке.

Я начал протестовать, но парня было не провести.

— Да ладно, Маккейб, не переживай. Меня уже не раз сумасшедшим называли. Но мне все равно. Жена говорит: «А ты чего ждал, Лион?» Она говорит: «Люди никогда не понимают тех, кто ищет в жизни чего-то большего, чем просто деньги». И она права! Да-да, права!

— Нет, — начал я, — погоди-ка минуту. Я…

— Принято считать, будто есть два типа людей: ты либо акула, либо тебе остается только лечь на лопатки и ждать, пока акулы сожрут тебя заживо, так уж устроен мир. Почему? Понятия не имею. Это безумие? Ну и ладно.

— Погоди минутку, — сказал я и попытался объяснить, что ничего не имею против его стремления сражаться во имя общественной справедливости, уж коль скоро он так решил; просто мне казалось, что во всем мире трудно найти менее подходящее место для подобной борьбы, чем «Лейбор-лидер».

Но мой собеседник только плечами пожал: пустая, мол, отговорка.

— Ну и что с того? — возразил он. — Ведь это газета, верно? Ну а я пишущий журналист. А какой прок от журналиста, если его не печатают? Послушай. — И он присел на край моего стола. Парень не вышел ростом, и движение получилось не слишком изящное, но слова его были так убедительны, что это не имело значения. — Послушай, Маккейб. Ты еще молод. Я тебе кое-что расскажу. Знаешь, сколько книг я уже написал? — И тут в игру вступили его руки: рано или поздно, так бывало всегда. Оба его маленьких кулака оказались у меня перед самым носом. Мгновение он ими потряс, а потом они распустились пучком крепких, дрожащих от напряжения пальцев, лишь на одной руке большой палец остался согнутым. — Девять, — объявил он, и руки бессильно упали ему на колено — передохнуть, пока у хозяина вновь не возникнет в них надобность. — Девять книг. Романы, философские и политические трактаты — полный набор. И ни одна не опубликована. Поверь, я в этом деле не новичок.

— Верю, — сказал я.

— И вот я в конце концов сел и задумался: как же быть? И придумал: моя беда в том, что в моих книгах написана правда. А правда — штука забавная, Маккейб. Люди хотят читать правду, но только тогда, когда она исходит от кого-то известного. Ведь так? Ну так вот. Вот я и решил, что, если я хочу писать такие книги, сначала нужно сделать себе имя. Это стоит любых жертв. Другого пути нет. Знаешь, Маккейб? Последнюю книгу я писал два года. — Два пальца взметнулись вверх — для наглядности — и снова упали. — Два года работы, по четыре-пять часов каждый вечер, а по выходным — целый день. И ты бы видел, какую чушь мне потом писали издатели. Все издатели, какие только водятся в этом чертовом городе. Моя жена плакала. Спрашивала: «Ну почему, Лион, почему?» — При этих словах он плотно поджал губы, так что виден был край мелких потемневших зубов, и ударил рукой, сжатой в кулак, о ладонь другой руки, лежавшей на колене, но потом вдруг обмяк. — А я ей и говорю: «Послушай, милая. Ты сама знаешь почему». — Он смотрел на меня с победоносной улыбкой. — Я говорю: «В этой книге написана правда, вот почему».

Тут он мне подмигнул, соскользнул с моего стола и пошел прочь — бодрый и беспечный, в заношенной спортивной рубашке и темных саржевых брюках, обвисших и лоснящихся с тыла. Вот какой он был — Собел.

С новым обязанностями он освоился не сразу: около недели он ни с кем не разговаривал, а за всякое дело брался с невероятным усердием и трепетом, опасаясь не справиться. Такое отношение к работе приводило в смущение всех, кроме Финни, нашего управляющего. Как и всем нам, Собелу выдали список из двенадцати или пятнадцати профсоюзных контор, расположенных по всему городу, и обязанности его состояли преимущественно в том, чтобы поддерживать с ними связь и писать обо всех, даже самых мелких, новостях, которые от них поступали. Как правило, ничего особенно интересного у них не происходило. Большинство заметок были на два-три абзаца, с заголовком на ширину колонки, например: «Водопроводчики добились прибавки в 3 цента». Но Собел сочинял их с таким тщанием, словно писал сонеты, а сдав текст, сидел и нервно кусал губы, пока Финни не поднимал указательный палец со словами: «Собел, на секунду!»

Тот подходил и стоял, покаянно кивая, пока Финни указывал ему на мелкие грамматические недочеты.

— Собел, никогда не ставь подряд два инфинитива. Нельзя писать «Теперь у водопроводчиков есть повод продолжать выдвигать свои требования». Скажи так: «Теперь у водопроводчиков есть повод выдвинуть новые требования».

Финни очень нравилось поучать подчиненных. С точки зрения стороннего наблюдателя, очень раздражало, что Собел долго додумывался до того, что другие инстинктивно понимали сразу: что Финни боялся собственной тени и всегда готов был пойти на попятную, стоило вам только возвысить голос. Это бы тщедушный, нервный человечек. Войдя в раж, он пускал слюни и зарывался дрожащими пальцами в засаленные волосы; в результате эти пальцы оставляли сальные отпечатки, словно след его личности, на всем, к чему он прикасался: на его одежде, карандашах, на телефоне и на клавишах печатной машинки. Полагаю, единственная причина, по которой он стал управляющим, состояла в том, что никто больше не согласился бы терпеть издевательства Крамма: редакционное совещание всегда начиналось с того, что Крамм из-за своей загородки кричал: «Финни! Финни!» — и Финни подскакивал, словно белка, и несся на зов. Затем долгое время слышно было безжалостное гудение Крамма, который чего-то требовал, и робкое бормотание Финни, который пытался что-то объяснять, а финальным аккордом всегда был глухой звук, с которым Крамм ударял по столу. «Нет, Финни. Нет, нет и нет! Ты в своем уме? Тебе что, картинку нарисовать? Ладно, ладно, вали отсюда. Я сам все сделаю». Поначалу казалось странным, что он готов все это терпеть: ни одна работа такого не стоит, — но объяснение было простым. В газете «Лейбор-лидер» было всего три авторских раздела: шаблонные новости спорта, которые мы получали от синдиката; внушительных размеров колонка, озаглавленная «Новое в мире труда с Джулиусом Краммом», которая помещалась напротив редакционной полосы; и врезка на две колонки на обороте сшивки, под заглавием «Бродвейский бит с Уэсом Финни».

Там же, в верхнем левом углу, помещалась и крошечная фотография автора: волосы прилизаны к вискам, зубы оскалены в уверенной улыбке. В тексте порой действительно проскакивали лейбористские нотки — например, когда речь заходила о профсоюзе актеров или рабочих сцены, — но в основном Финни подражал манере двух-трех обозревателей, которые обычно рассказывали о бродвейских новостях и ночных клубах. «Слышали о новой певичке в клубе „Копакабана“?» — спрашивал он у председателей профсоюзных организаций; потом сообщал ее имя и лукаво намекал на размер бюста и задницы, а еще несколько простодушно пробалтывался о том, из какого штата она «свалилась на наши головы»; и наконец, чтобы окончательно всех заинтриговать, подводил примерно такой итог: «О ней говорит весь город, все так и рвутся ее послушать. И общий вердикт, с которым мы полностью согласны, таков: у этой дамы есть шик». И никто из читателей не догадался бы, что ботинки Уэса давно прохудились, что он не получает никаких контрамарок и вообще никуда не ходит, разве что в кино или в столовую-автомат, где, скорчившись за столиком, жует сэндвич с ливерной колбасой. Материал для этой колонки он писал в свободное от работы время и получал за это доплату: я слышал, что пятьдесят долларов в месяц. Итак, сделка была взаимовыгодной: за незначительную сумму денег Крамм держал своего мальчика для битья в крепкой узде, а Финни, в обмен на эту маленькую пытку, мог в своей съемной меблированной комнате кромсать очередной выпуск газеты, вклеивать в альбом вырезки со своими статьями, а весь мусор, наводнявший остальные страницы «Лейбор-лидера», отправлять в мусорную корзину и нашептывать себе, засыпая, обещания грядущей свободы.

Как бы то ни было, этот человек мог заставить Собела извиняться за грамматические погрешности, допущенные в новостной заметке, и видеть это было горько. Разумеется, так не могло продолжаться вечно, и однажды все изменилось.

Финни подозвал Собела, чтобы разъяснить ему стилистические особенности составных сказуемых. Тот морщил лоб, тщетно стараясь понять. Ни один из них не заметил, что Крамм стоит в дверях своего кабинета, в двух шагах от них, и внимательно слушает, глядя на мокрый кончик своей сигары с таким выражением, словно она была гадкой на вкус.

— Финни, — сказал он, — хочешь учить людей английскому — иди работай в школе.

Финни от неожиданности сунул карандаш за ухо, забыв, что там уже есть один карандаш. В итоге оба они упали со стуком на пол.

— Ну, я… — пробормотал он. — Просто я думал, что…

— Финни, да мне плевать. Подними свои карандаши и послушай, будь добр. Чтоб ты знал, мистер Собел не претендует на звание грамотного англичанина. Он претендует на звание грамотного американца, которым, безусловно, является. Я понятно объясняю?

Когда Собел возвращался к своему столу, вид у него был как у человека, которого только что выпустили из тюрьмы.

С той самой минуты он стал понемногу расслабляться — или почти с той минуты. Точку в этом превращении поставил инцидент со шляпой О’Лири.

О’Лири был недавний выпускник Городского колледжа и один из лучших репортеров в нашем коллективе (он потом преуспел, статьи за его подписью частенько появляются в одной вечерней газете). Той зимой он носил шляпу из непромокаемой ткани, какие продаются в тех же магазинах, что и плащи-дождевики. В этом не было ничего особенно удивительного, — надо сказать, что под ее слишком мягкими полями лицо О’Лири казалось чересчур худым, — однако у Собела она, по-видимому, вызвала тайное восхищение как некий символ не то журналистики, не то непокорности, ибо однажды утром он заявился точно в такой же шляпе, совершенно новой. На нем она смотрелась еще хуже, чем на О’Лири, особенно в сочетании с его бесформенным коричневым пальто, но самому Собелу, похоже, очень нравилась. Он даже разработал целую систему новых жестов и поз — специально для этой шляпы. Так, сев утром за письменный стол, чтобы обзвонить своих подопечных («Это Лион Собел из „Лейбор-лидера“…»), он сдвигал ее на темечко одним щелчком указательного пальца. Покидая контору, отправляясь на журналистское задание, он лихо надвигал ее на лоб, а возвращаясь, вешал на гвоздь и садился писать статью. В конце рабочего дня, кинув последний начисто переписанный текст в проволочную корзину Финни, он небрежно заминал поля шляпы, надвинув ее на одну бровь, накидывал на плечи пальто и с достоинством выходил из конторы, вальяжно махнув всем на прощанье. Я представлял себе, как пристально он изучает свое отражение в черных окнах подземки — всю дорогу до самого Бронкса, где он жил.

Казалось, он очень старался любить свою работу. Он даже принес в контору фотоснимок своей семьи — усталой женщины с заискивающей улыбкой и двух маленьких сыновей — и закрепил его на поверхности письменного стола целлофановой пленкой. Никто из нас никогда не оставлял в конторе на ночь ничего более личного, чем коробок спичек.

Как-то после полудня, ближе к концу февраля, Финни подозвал меня к своему засаленному столу.

— Маккейб, — сказал он, — хочешь вести колонку?

— Какую колонку?

— Профсоюзные сплетни, — объяснил он. — За основу будешь брать сведения, поступающие по нашим обычным каналам, и подавать их под особым углом — как сплетни или слухи. Немного юмора, с переходом на личности, что-нибудь в таком духе. Мистер Крамм считает, нам нужна такая колонка, и я сказал, что ты подойдешь лучше всех.

Не стану кривить душой, это мне польстило (ведь, в конце концов, мы все подвержены влиянию среды), но и вызвало подозрения.

— А мое имя там будет стоять?

Финни нервно заморгал.

— Нет-нет, никакой подписи, — сказал он. — Мистер Крамм хочет, чтобы колонка была анонимной. Понимаешь, ребята ведь будут передавать тебе все материалы, которые у них появятся, а тебе останется их только собирать и оформлять как надо. Это можно будет делать прямо в конторе, в рамках твоих рабочих обязанностей. Понимаешь, о чем речь?

Я понимал.

— И в рамках моей обычной зарплаты, — проговорил я. — Ведь так?

— Именно так.

— Спасибо, не надо, — ответил я и вдруг, в приступе великодушия, предложил ему обратиться к О’Лири.

— Нет, не выйдет, я его уже спрашивал, — вздохнул Финни. — Он тоже не хочет. Никто не хочет.

Разумеется, мне следовало догадаться, что он опрашивает по списку всех сотрудников, в порядке предпочтения. А судя по тому, что час был уже не ранний, я оказался ближе к концу списка.

Когда вечером мы вышли из конторы, Собел поравнялся со мной и зашагал рядом. Он шел по тротуару, накинув пальто на плечи, как старинный плащ, так что рукава болтались, и придерживал на голове свою любимую матерчатую шляпу, проворно перепрыгивая через ямы, полные жидкой грязи.

— Маккейб, я скажу тебе кое-что по секрету, — проговорил он. — Я буду вести колонку для нашей газеты. Все уже решено.

— Серьезно? — переспросил я. — А платить будут?

— Платить? — Он подмигнул. — Я тебе расскажу. Пойдем выпьем кофе.

Он затащил меня в сияющее кафелем, залитое паром нутро кафе-автомата, и, когда мы устроились за влажным угловым столиком, все рассказал.

— Финни говорит, что денег не будет, так? Ну я и говорю: ладно. Еще он говорит, что подписи тоже не будет. И я согласился. — Он опять подмигнул. — Будем играть по-умному.

— В каком смысле?

— В каком смысле? — Он всегда повторял вопрос, который ему задавали, высоко поднимая черные брови и словно смакуя его, пока вы дожидались ответа. — Слушай, я раскусил этого Финни. Это решение принимает не он. Думаешь, он тут вообще что-то решает? Не будь наивным, Маккейб. Все решения принимает мистер Крамм. А мистер Крамм человек умный, будь уверен.

Кивая, он поднял свою чашку с кофе, но, обжегшись, поджал губы, поморщился, некоторое время дул в нее и наконец с нетерпеливой осторожностью стал понемногу отхлебывать.

— Ну ладно, — сказал я. — Но, прежде чем рассчитывать на что-то, я бы на твоем месте все же поговорил с Краммом.

— Поговорил бы? — Он со звоном поставил чашку. — Да о чем тут говорить? Послушай, мистеру Крамму нужна колонка, верно? Думаешь, ему не все равно, будет ли под ней стоять мое имя? Ну а деньги? Думаешь, если я напишу хорошую колонку, он станет жмотиться и не заплатит? Смеешься, что ли? Это все Финни, неужели не ясно? Он все время ко мне придирается, потому что боится потерять собственную колонку. Понимаешь теперь? Так что не буду я ни с кем разговаривать, пока не напишу материал. — Он с силой ткнул себя в грудь большим пальцем. — Я буду делать это в свое личное время. Потом отнесу мистеру Крамму, и вот тогда мы поговорим. Я знаю, что делаю.

Он устроился поудобнее, положил локти на стол, а чашку обхватил ладонями, поднес к губам и снова стал дуть на кофе.

— Что ж, — сказал я, — надеюсь, ты прав. Хорошо, если так все и выйдет.

— Ну, может, и нет, — признал он и скорчил неуверенную гримасу, склонив голову набок. — Это, конечно, лотерея.

На самом деле это было сказано просто из вежливости, чтобы я не сильно завидовал. Он мог позволить себе выразить сомнение, поскольку не испытывал его. А я был уверен: он уже представляет, как расскажет обо всем жене.

На следующее утро Финни подошел к каждому рабочему столу и каждому из нас объявил, что теперь мы должны передавать Собелу все сплетни и слухи, какие нам попадутся: колонка должна была появиться уже в следующем номере. Позже я видел, как он наставляет Собела: объясняет, как для этой колонки нужно писать. Я заметил, что говорил только Финни, а Собел молча сидел и надменно выпускал тонкие струйки сигаретного дыма.

Мы только что отправили номер в печать, так что до крайнего срока подачи материала оставалось еще две недели. Поначалу попадалось мало что: вытрясти новости из наших подшефных профсоюзов вообще было непросто, не говоря уже о сплетнях. Всякий раз, как кто-нибудь передавал Собелу записку, он хмурился, ставил на ней какую-то пометку и кидал ее в ящик стола; раз-другой я замечал, как он бросал записки в мусорную корзину. Мне запомнилось одно из нескольких сообщений, которые я ему передал: представитель местного профсоюза, за связи с которым я отвечал, наорал на меня через закрытую дверь: он требовал, чтобы его не смели беспокоить, ибо его жена только что родила двойню. Но Собелу было неинтересно.

— Ну родились у парня двойняшки, и что?

— Дело хозяйское, — заметил я. — А что, много более интересных историй?

Он пожал плечами:

— Есть кое-что. Беспокоиться не о чем. Только знаешь что… я всю эту ерунду не особенно-то использую. Все эти сплетни. Кто вообще читает такую дрянь? Нельзя забить ею целую колонку. Должно быть что-то другое, на чем все будет держаться. Согласен?

В другой раз Собел (а он не мог уже говорить ни о чем, кроме своей колонки) благодушно усмехнулся и сказал:

— Жена говорит, что я стал так же невыносим, как когда работал над своими книгами. Пишу, пишу, пишу. Она, правда, не возражает, — добавил он. — Она даже очень рада. Всем об этом рассказывает: соседям, всем подряд. В воскресенье приехал ее брат. Стал расспрашивать меня о работе — знаешь, в такой манере, как бы свысока. Я молчу, а жена как выпалит: «Лион теперь ведет колонку в газете» — и рассказала ему все в подробностях. Черт возьми, ты бы видел его лицо!

Каждое утро он приносил с собой все, что сделал накануне вечером, — целую охапку бумаги, исписанной от руки, — и в обеденный перерыв печатал все это и вычитывал, жуя сэндвич прямо за рабочим столом. Домой он каждый вечер уходил последним. Когда мы, один за другим, покидали контору, он, погруженный в свои мысли, словно в состоянии некоего транса, молотил по клавишам печатной машинки. А Финни не отставал: «Эй, Собел, как успехи с новым заданием?» — но тот всякий раз уходил от ответа, только щурил глаза да вызывающе задирал подбородок. «А что вас, собственно, беспокоит? Получите вы свой материал», — говорил он и подмигивал мне.

Утром того дня, на который был назначен срок сдачи текста, Собел явился на работу с крошечной заплаткой из туалетной бумаги на щеке: он так нервничал, что порезался во время бритья, — в остальном же он казался даже увереннее, чем обычно. В то утро не нужно было никуда ни звонить, ни идти: в день сдачи материала мы обычно сидели в конторе — вносили последние исправления в заметки и вычитывали гранки. Вот и Собел, явившись в контору, первым делом разложил перед собой на столе чистовую рукопись, чтобы перечесть ее напоследок. Это занятие так поглотило его, что он не отрывал глаз от текста, пока Финни не встал ему прямо под локоть.

— Ну что, Собел, может, сдашь мне уже материал?

Собел собрал свои бумаги в кучу и заносчиво загородил рукой. Он твердо посмотрел на Финни и произнес непререкаемым тоном, который, похоже, репетировал все эти две недели:

— Я покажу его только мистеру Крамму. Вам не покажу.

Все лицо Финни стало превращаться в перекрученный комок нервов.

— Не-не-не, мистеру Крамму ни к чему это видеть, — запротестовал он. — И к тому же его еще нет. Не дури, Собел, сдавай материал.

— Финни, ты попусту тратишь время, — заявил Собел. — Я буду ждать мистера Крамма.

Ворча, избегая торжествующего взгляда Собела, Финни ретировался к собственному письменному столу и вновь принялся вычитывать гранки «Бродвейского бита».

Я же тем утром возился возле монтажного стола и клеил макет первого раздела. Я стоял, пытаясь сладить с шаблонами огромных страниц и с ножницами, измазанными клеем, когда сзади подкрался Собел. Вид у него был встревоженный.

— Маккейб, хочешь прочитать мой материал? — спросил он. — Пока я не сдал? — И с этими словами он вручил мне свою рукопись.

Первое, что бросилось мне в глаза: в верхней части первой страницы он прикрепил свою фотографию: маленький портрет, в той самой матерчатой шляпе. Второе, что меня удивило, — заголовок:

Говорит Собел Автор: Лион Собел

Я не припомню дословно, что было в первом абзаце, но он был написан примерно в таком духе: Это «дебют» новой рубрики в «Лейбор-лидере» и одновременно «что-то новенькое» от нашего давнего корреспондента, которому прежде не доводилось вести колонку. Тем не менее он далеко не новичок в работе со словом, даже напротив, он «ветеран пера» и не раз подвизался на идеологическом поприще: из-под его пера вышли девять книг. Разумеется, сочиняя те объемные фолианты, он преследовал совсем иную цель, нежели в этой колонке, и, однако, он искренне надеется, что и эта колонка дерзнет проницать величайшую тайну человечества — иными словами, будет говорить истину.

Подняв глаза, я увидел, что Собел снял заплатку с пореза и по его щеке струится кровь.

— Знаешь, — сказал я, — в любом случае я бы на твоем месте не стал передавать ему материал в таком виде — со своей фотографией. Я хочу сказать, не будет ли лучше, если он сначала прочитает, а потом уж…

— Ну ладно, — согласился Собел, размазывая кровь по лицу серым носовым платком. — Ладно, фотографию я уберу. Давай прочитай до конца.

Но читать до конца уже не было времени. Крамм явился в контору. Финни с ним переговорил, и теперь он стоял в дверях своего кабинета, яростно жуя потухшую сигару.

— Эй, Собел! Ты хотел меня видеть? — крикнул он.

— Одну секунду! — ответил Собел.

Он разгладил страницы своего сочинения, снял фотографию, засунул ее в задний карман брюк и направился к двери. Уже на полпути к кабинету Крамма он вспомнил, что нужно снять шляпу, и швырнул ее на вешалку — неудачно. Потом он исчез за перегородкой, а мы все затихли и стали слушать.

Реакция Крамма не заставила себя ждать:

— Нет, Собел. Нет, нет и нет! Что это такое? Что ты пытаешься мне тут втюхать?

Финни, который остался в общем помещении, зажмурился и, хихикая, хлопнул себя ладонью по щеке: прервал эту комедию только испепеляющий взгляд О’Лири.

Потом мы услышали возражающий голос Собела — тихий, невнятный; он произнес одну-две фразы, и тут снова загремел Крамм:

— «Величайшая тайна человечества» — это сплетни, что ли? Это слухи? Ты не умеешь следовать указаниям? Погоди-ка минуту. Финни! Финни!

Финни мигом подскочил к двери: он был счастлив услужить. Мы слышали, как он давал ясные, уверенные ответы на все вопросы Крамма: да, он объяснил Собелу, какая колонка нужна; да, он предупредил, что она будет анонимной; да, Собелу предоставили достаточно материала. Речь Собела звучала нечленораздельно, он говорил сдавленным, безжизненным голосом. В конце концов Крамм что-то гаркнул в ответ, и, хотя слова мы не разобрали, всем стало ясно: все кончено. Затем они вышли из кабинета. У Финни на лице застыла глупая улыбка, с какою люди в толпе глазеют на дорожные происшествия. Собел был бесстрастен как смерть.

Он подобрал свою шляпу с пола, снял пальто с вешалки, надел то и другое и подошел ко мне.

— Прощай, Маккейб, — сказал он. — И не переживай.

Пожимая ему руку, я почувствовал, как мое лицо расплывается в той же идиотской улыбке, что и у Финни, и задал глупый вопрос:

— Ты уходишь?

Он кивнул. Потом пожал руку О’Лири: «Счастливо, малыш!» — и замялся, словно раздумывая, стоит ли обменяться рукопожатиями с остальными сотрудниками. В конце концов он решил, что достаточно будет взмахнуть указательным пальцем, — и вышел на улицу.

Финни не стал терять времени и тут же в общих чертах описал сцену, которая разыгралась в кабинете у Крамма:

— Этот парень свихнулся! Он заявил Крамму: «Либо вы берете мой материал, либо я ухожу». Вы только представьте! А Крамм смотрит на него и говорит: «Уходишь, значит? Убирайся отсюда, ты уволен». Да и что он еще мог сказать?

Отвернувшись, я обнаружил, что фотоснимок жены Собела и его сыновей остался на письменном столе, под слоем прозрачной пленки. Отодрав пленку, я взял фотографию и вышел на улицу. «Эй, Собел!» — крикнул я. Он успел пройти один квартал и явно направлялся в сторону метро. Я побежал за ним и едва не сломал себе шею, поскользнувшись на заледеневшей грязи. «Эй, Собел!» Но он не услышал.

Вернувшись в контору, я взял телефонный справочник Бронкса и нашел его адрес, положил фотокарточку в конверт и отправил по почте. К сожалению, этим история не закончилась.

Днем я позвонил редактору одного отраслевого журнала для производителей скобяных изделий, до войны я сам там работал. Он сказал, что сейчас штатной вакансии нет, но скоро она может появиться и что он с удовольствием побеседует с Собелом, если тот потрудится зайти. Идея была дурацкая: платили там даже меньше, чем в «Лидере»; кроме того, это была работа для зеленых юнцов, чьи отцы хотели, чтобы их сыновья поднаторели в скобяном бизнесе, — не исключено, что Собела бы забраковали с порога, он бы и рта не успел открыть. Но мне показалось, что это лучше, чем ничего, и, едва выйдя из конторы тем вечером, я зашел в ближайшую телефонную будку и опять отыскал в справочнике номер Собела.

Мне ответил женский голос — но не тот высокий, еле слышный голосок, какой я ожидал услышать. Он был низкий и мелодичный: вот и первая из целого ряда неожиданностей.

— Миссис Собел? — спросил я, нелепо улыбаясь в телефонную трубку. — А Лион дома?

Она почти уже произнесла: «Минуточку», но передумала:

— Кто его спрашивает? Его сейчас лучше не беспокоить.

Я назвал свое имя и попытался объяснить про скобяные изделия.

— Не понимаю, — сказала она. — Что это все-таки за газета?

— Это отраслевое издание, — ответил я. — Думаю, платить будут немного, но все-таки это, скажем так, по-своему хорошее место.

— Понятно, — проговорила она. — То есть вы хотите, чтобы он пошел туда и попросился на работу? Так, что ли?

— Ну, то есть, конечно, если он захочет, — пояснил я. У меня выступил пот. Невозможно было соотнести бесплотный образ с фотографии, которую держал на письменном столе Собел, с этим невозмутимым, почти красивым голосом. — Просто я подумал, что он, возможно, захочет попробовать.

— Минуту, пожалуйста, я у него спрошу.

Она положила трубку рядом с телефоном, и мне было слышно, как они разговаривают где-то в стороне. Поначалу слов было не разобрать, но потом я услышал, как Собел сказал:

— Ладно, я поговорю с ним — поблагодарю за звонок.

А потом зазвучал ее голос, полный бескрайней нежности:

— Нет, дорогой, ну зачем это? Он не заслуживает.

— Маккейб нормальный парень, — возразил Собел.

— А вот и нет, — заявила она, — иначе ему хватило бы такта оставить тебя в покое. Позволь я сама. Ну пожалуйста. Дай я его отошью.

Вернувшись к телефону, она сказала:

— Нет, муж говорит, что такая работа его не интересует.

Потом она вежливо поблагодарила меня, попрощалась, и я стал выбираться из телефонной будки — кругом виноватый и весь вспотевший.

Веселье с чужими

Все лето будущим третьеклашкам, попавшим в параллель мисс Снел, осторожно намекали, что их не ждет ничего хорошего. «Тут-то вам и достанется», — не скрывали своего злорадства дети постарше. «Тут вы и огребете. Это вам не миссис Клири, она нормальная», — миссис Клири учила другую параллель, тех, кому повезло больше. «А с этой Снел вам жизни не будет, готовьтесь». Словом, еще до начала учебного года настроение в классе было хуже некуда, и в первые недели учебы мисс Снел не особенно старалась его улучшить.

Это была крупная угловатая женщина с мужскими чертами лица, лет, наверное, шестидесяти, и вся ее одежда, если не сама кожа, как будто вечно источала сухой дух мела и карандашной стружки, этот главный запах школы. Она была строгой, никогда не шутила и занималась в основном искоренением привычек, которые считала неприемлемыми: невнятных ответов, несобранности, мечтательности, частых отлучек в туалет и, худшего из всех возможных зол, «отсутствия в портфеле необходимых школьных принадлежностей». Глазки у нее были маленькие, но зоркие, и если ты забыл дома карандаш, можно было даже не пытаться незаметно его у кого-нибудь попросить. Стоило только шепнуть об этом соседу или слегка подтолкнуть его локтем, как тут же раздавался окрик: «Что там за шум на задних партах? Я тебя имею в виду, Джон Герхардт», — и Джону Герхардту, или Говарду Уайту, или кого ей там еще случалось застукать в момент преступления, ничего не оставалось, как густо покраснеть и промямлить: «Ничего».

— Говори четко. Карандаша нет? Ты опять забыл дома карандаш? Встань, когда с тобой разговаривают.

И дальше следовала длинная лекция о Необходимых Школьных Принадлежностях, которая заканчивалась только после того, как провинившийся подходил к учителю, получал карандаш из небольшого резервного запаса, хранившегося у нее на столе, выдавливал из себя положенное: «Спасибо, мисс Снел», повторял его до тех пор, пока оно не прозвучит членораздельно и громко на весь класс, вместе с обещанием не грызть резинку и не ломать грифель.

С резинками было еще хуже: их не оказывалось под рукой гораздо чаще в силу общей тенденции сгрызать их с тупого конца карандаша. Мисс Снел держала у себя на столе большую, потерявшую форму старую резинку, которой как будто бы очень гордилась.

— Вот моя резинка, — говорила она, потрясая ею перед классом. — Она у меня уже пять лет. Пять. — (И в это было нетрудно поверить, поскольку на вид резинка была такой же старой, истертой и серой, как и рука, которая ею потрясала.) — Я никогда с ней не играла, потому что резинка — это не игрушка. И никогда ее не грызла, потому что резинка — это не еда. И никогда ее не теряла, потому что я не занимаюсь глупостями и ничего не забываю. Мне эта резинка нужна для работы, поэтому я слежу, чтобы она была на месте. Почему же вы не можете следить за своими резинками? Не понимаю, что с этим классом не так. У меня еще не было такого несобранного и безответственного класса, который относился бы к школьным принадлежностям с такой детской беззаботностью.

Она никогда не выходила из себя, но уж лучше бы выходила, потому что всех бесило именно то, каким ровным, бесстрастным и сухим тоном она отчитывала провинившихся. Если мисс Снел выбирала кого-нибудь для проработки, это сулило долгие и мучительные нравоучения. Она вставала сантиметрах в тридцати от своей жертвы, глядела не моргая той прямо в глаза, и морщинистая серая плоть ее губ старательно проговаривала, безжалостно и неторопливо, в чем эта жертва провинилась, пока все кругом не погружалось во мрак. Любимчиков у нее как будто не было; один раз она придралась даже к Алисе Джонсон, у которой всегда были все принадлежности и которая едва ли не все делала правильно. Алиса читала вслух, недостаточно четко проговаривая слова; мисс Снел сделала несколько замечаний и, не увидев должной реакции, подошла к Алисе, забрала у нее книгу и пустилась в долгое нравоучение. Поначалу Алиса была ошарашена, потом глаза ее наполнились слезами, рот дико перекосило, и даже она не смогла избежать этого крайнего унижения — разрыдаться во время урока.

На уроках мисс Снел вообще довольно часто рыдали, даже мальчики. И как назло, стоило только установиться тишине после очередной такой сцены, когда единственным звуком в классе были медленные, приглушенные всхлипывания только что отчитанного, а все остальные сидели в смятении, уставившись перед собой, из класса напротив чуть ли не каждый раз доносился дружный смех учеников миссис Клири.

И все же нельзя сказать, что мисс Снел ненавидели, потому что детский злодей злой насквозь, а мисс Снел, приходится признать, порой бывала мила, хотя и казалась в такие моменты неловкой и неуверенной.

— Выучить новое слово все равно что найти нового друга, — сказала она как-то раз. — Ведь это здорово, когда появляется друг. В начале года, например, вы все были для меня чужими, но мне очень хотелось выучить ваши имена и запомнить ваши лица, так что пришлось поработать. Сначала я вас путала, но довольно быстро подружилась с каждым. Нам с вами еще предстоит много хорошего — может быть, устроим небольшой праздник перед Рождеством или что-то еще, — и тогда я бы сильно пожалела, если бы не поработала в начале года, потому что с чужими людьми особенно не повеселишься, правда ведь? — И она нерешительно и не очень красиво улыбнулась. — Вот и с новыми словами так же.

Когда она говорила нечто подобное, всем становилось ужасно неловко, но именно из-за таких моментов у детей появлялось смутное чувство ответственности перед ней, нередко заставлявшее их хранить молчаливую верность, когда детям из других классов слишком уж хотелось узнать, насколько у них все плохо. «Да ничего особенного», — отвечали они с чувством некоторого стеснения и тут же старались переменить тему.

Джон Герхардт и Говард Уайт обычно возвращались из школы вместе, и чаще всего, хоть они и старались этого избежать, к ним присоединялись двое учеников из класса миссис Клири, жившие с ними на одной улице, — Фредди Тейлор и его сестра-двойняшка Грейс. Джону и Говарду редко удавалось уйти дальше игровой площадки — там вслед за ними, отделившись от толпы, устремлялись близнецы. «Эй, подожди! — кричал Фредди. — Да подожди же!» Не проходило и минуты, как близнецы уже шагали рядом и болтали, размахивая своими одинаковыми сумками из клетчатой парусины.

— Угадай, что у нас будет на следующей неделе, — прощебетал как-то в свойственной ему манере Фредди. — У всего нашего класса? Угадай! Ну давай, не стесняйся!

Джон Герхардт один раз уже доходчиво объяснил близнецам, что ему не нравится ходить домой с девчонкой, и сейчас он чуть было не сказал нечто вроде того, что одна девчонка — уже проблема, но присутствия двоих он не выдержит. Вместо этого он посмотрел со значением на Говарда Уайта, и они зашагали в тишине с твердым намерением не говорить ни слова в ответ на настойчивые возгласы Фредди.

Но Фредди быстро решил не дожидаться ответа.

— Мы едем на экскурсию, — заявил он. — Вместо урока по теме «Виды транспорта». Мы едем в Хармон. Знаете, что такое Хармон?

— Конечно, — ответил Говард Уайт. — Город такой.

— Нет, я имею в виду, знаете, что там делают? Там у всех поездов, подъезжающих к Нью-Йорку, тепловозы меняют на электровозы. Миссис Клири говорит, что мы будем смотреть, как их меняют, и вообще.

— Мы там проведем практически весь день, — добавила Грейс.

— И что в этом такого? — спросил Говард Уайт. — Я могу поехать туда на велике, когда мне вздумается.

Тут он, конечно, преувеличил: ему не разрешали уезжать на велосипеде дальше чем на два квартала, но уж больно хорошо это звучало, особенно когда он добавил:

— И никакой миссис Клири для этого не нужно. — Фамилию Клири он произнес с особой жеманностью.

— Вместо школы? — спросила Грейс. — Ты можешь поехать туда вместо школы?

— Конечно, было бы желание, — пробормотал смущенно Говард, хотя было уже понятно, что тут близнецы взяли верх.

— Миссис Клири говорит, что мы будем часто ездить на экскурсии, — сказал Фредди. — Потом мы поедем в Музей естествознания, в Нью-Йорк, и еще в кучу мест. Плохо, что у вас в классе не миссис Клири.

— Невелика беда, — сказал Джон Герхардт. Потом он припомнил слова своего отца, показавшиеся ему подходящими. — Да и все равно я же не дурака валять в школу хожу. Я прихожу в школу работать. Пойдем, Говард.

Через пару дней выяснилось, что на экскурсию едут оба класса; мисс Снел просто не удосужилась сообщить об этом своим ученикам. Сказала она им об этом в тот редкий момент, когда у нее было хорошее настроение.

— Думаю, что поездка будет особенно ценной, — сказала она, — потому что вы многому научитесь, а кроме того, это будет настоящий праздник для нас всех.

После уроков Джон Герхардт и Говард Уайт сообщили близнецам эту новость с намеренной небрежностью и торжеством в душе.

Но победу они праздновали недолго, потому что экскурсия лишь подчеркнула разницу между двумя учительницами. Миссис Клири работала увлеченно, во всех ее действиях было какое-то очарование; молодая, изящная, в глазах учеников мисс Снел она была едва ли не самой красивой женщиной в мире. Именно она договорилась о том, чтобы дети могли забраться в кабину стоявшего на запасном пути громадного локомотива и все там исследовать, и именно она узнала, где находится общественный туалет. Самые скучные сведения о локомотивах оживали, когда она о них рассказывала; стоило ей только улыбнуться, как самые неприступные инженеры и стрелочники превращались в гостеприимных хозяев, и она слушала их, небрежно засунув руки в карманы своего двубортного пальто, а ветер трепал ее длинные волосы.

Все это время мисс Снел стояла поодаль, худая и мрачная, поеживаясь на ветру и оглядывая прищуренными глазами, не отбился ли кто от группы. В какой-то момент она даже заставила миссис Клири подождать: отведя свой класс в сторону, она объявила, что, если они не умеют держаться вместе, никаких экскурсий больше не будет. Настроение она испортила, и к концу поездки детям было ужасно за нее стыдно. В тот день у нее были все возможности показать себя с хорошей стороны, но она не оправдала ожиданий и выглядела жалко. Хуже всего было именно это: она казалась жалкой, и никому даже не хотелось смотреть на ее фигуру в мешковатом черном пальто и шляпе. Поскорее бы сесть в автобус, думали все, добраться до школы и больше ее не видеть.

Осенью школа то и дело преображалась к праздникам. Первым шел Хеллоуин, и на уроках рисования расписывали мелками тыквы и рисовали выгнувших спины черных котов. День благодарения отмечали еще торжественней: недели две до того дети рисовали индеек, рога изобилия и отцов-пилигримов в коричневых одеждах, высоких шляпах с пряжками на ленте и мушкетонами в руках, а на уроках пения разучивали «Здесь мы собрались» и «Прекрасную Америку». А почти сразу после Дня благодарения начались долгие приготовления к Рождеству: главными цветами стали зеленый и красный, и все репетировали гимны для рождественской процессии. В коридорах каждый день появлялись все новые и новые гирлянды и украшения, и вот наступила последняя неделя перед каникулами.

— У вас в классе будет праздник? — спросил как-то Фредди Тейлор.

— Само собой, наверное, — ответил Джон Герхардт, хотя на самом деле никакой уверенности в этом у него не было; если не считать того давнего разговора про слова, мисс Снел ни разу не обмолвилась по поводу рождественского праздника — ни прямо, ни косвенно.

— Вам мисс Снел сказала, что будет праздник, или как? — поинтересовалась Грейс.

— Ну не то чтобы она что-то сказала, — нагнал туману Джон Герхардт.

Говард Уайт не проронил ни слова, было только слышно, как он шаркает подошвами.

— Нам миссис Клири тоже ничего не сказала, — подхватила Грейс, — потому что это ведь должен быть сюрприз, но мы знаем, что праздник будет. Четвероклассники, которые учились у нее в прошлом году, сказали, что будет. Они говорят, что в последний день она всегда устраивает большой праздник — с елкой, с подарками, со сластями и всем прочим. У вас тоже такое будет?

— Не знаю, — сказал Джон Герхардт. — Само собой, наверное.

Позже, когда близнецов рядом уже не было, он разволновался.

— Слушай, Говард, — сказал он. — Как ты думаешь, устроит она вечеринку или как?

— Мне-то откуда знать, — осторожно пожал плечами Говард Уайт. — Лично я, заметь, ничего не говорил.

Но и ему тоже было не по себе — как, собственно, и всему классу. По мере приближения каникул и особенно после того, как состоялась рождественская процессия и ждать было уже особенно нечего, вероятность того, что мисс Снел собирается устроить хоть какой-нибудь праздник, стала совсем уж ничтожной, и мысль об этом грызла всех без исключения.

В последний день перед каникулами лил дождь. Утро прошло как любое другое утро, и после обеда, как и в любой другой дождливый день, коридоры наполнились гомоном — дети в плащах и резиновых сапогах кружили без дела в ожидании звонка после большой перемены. У дверей третьих классов чувствовалось особенное напряжение, потому что кабинет миссис Клири был заперт на ключ, и среди учеников довольно быстро прошел слух, что она делает последние приготовления к празднику, который начнется сразу со звонком и продлится до конца учебного дня.

— Я заглянула в замочную скважину, — задыхаясь рассказывала Грейс всем, кто готов был ее слушать. — У нее там маленькая елочка с синими фонариками, в классе все готово, все парты убраны и вообще.

Одноклассники то и дело приставали к ней с вопросами:

— Что же конкретно ты видела?

— Синие фонарики, говоришь?

Другие толкались у двери, пытаясь разглядеть что-нибудь в замочную скважину.

Класс мисс Снел смущенно подпирал стену; стояли молча, руки в карманах. Их дверь тоже была закрыта, но никто не хотел проверять, заперта ли она на ключ, потому что все боялись: стоит только повернуть ручку, дверь откроется, а они увидят, что мисс Снел сидит за столом и проверяет тетради. Поэтому они тоже следили за дверью миссис Клири, и когда она наконец открылась, они увидели, как туда бросился весь параллельный класс. Девчонки, заходя в кабинет, пронзительно ахали, и даже оттуда, где стояли ученики мисс Снел, было видно, насколько он преобразился. Там действительно была елка с синими фонариками — весь кабинет, по сути, светился голубым — и все парты были сдвинуты в сторону. В двери виднелся лишь уголок стоявшего посередине стола, уставленного блюдами с пирожными и конфетами в ярких обертках. Миссис Клири стояла с улыбкой в дверях, вся ее фигура светилась счастьем, а лицо слегка раскраснелось от приветствий. Она одарила доброй рассеянной улыбкой учеников мисс Снел, которые изо всех сил тянули шеи, пытаясь разглядеть, что происходит у нее в классе, и снова закрыла дверь.

Секундой позже распахнулась дверь в классе мисс Снел, и первым делом они обнаружили, что там ничего не поменялось. Парты стояли на месте, как на обычном уроке; на стенах по-прежнему красовались их собственные приевшиеся уже рождественские картинки, и никаких других украшений не было — если не считать красных букв, небрежно вырезанных из картона и составлявших надпись «Веселого Рождества», которая провисела над доской уже целую неделю. Но потом они с облегчением заметили, что на столе у мисс Снел лежит аккуратная кучка красно-белых свертков. Мисс Снел стояла с хмурым видом у доски, поджидая, когда все усядутся. Все почувствовали, что нельзя задерживаться у стола, чтобы получше рассмотреть подарки, и обсуждать их тоже было неправильно. Всем своим видом мисс Снел говорила, что праздник еще не начался.

Первым уроком после перемены было правописание, и она попросила всех достать карандаши и бумагу. Она начала диктовать, и в промежутках между словами каждый раз доносился шум из класса миссис Клири — там то и дело смеялись и ахали от удивления. Но кучка подарков сулила радость; стоило только бросить взгляд на учительский стол, как становилось понятно, что стыдиться нечего. Мисс Снел со своей задачей справилась.

Все подарки были завернуты в белую бумагу и перевязаны одинаковыми красными ленточками, и Джон Герхардт решил, судя по форме отдельных свертков, которые ему удалось разглядеть, что внутри могли быть перочинные ножики. Может, для мальчиков будут ножички, подумал он, а для девочек — маленькие карманные фонарики. Хотя нет, перочинные ножики, наверное, слишком дорогие, поэтому там будет что-нибудь бессмысленное, купленное из лучших побуждений в дешевой лавке, вроде оловянных солдатиков для мальчиков, каждому по одному, и каких-нибудь куколок для девочек. Но даже и это, в конце концов, сгодится — вещь достаточно яркая и осязаемая, доказывающая, что все-таки мисс Снел человек; можно будет мимоходом достать из кармана и показать двойняшкам Тейлор. («Нет, ну не праздник, конечно, но подарки все получили. Гляди».)

— Джон Герхардт, — сказала мисс Снел, — если ты не можешь думать ни о чем, кроме… того, что лежит у меня на столе, может, мне стоит все это убрать с глаз долой?

По классу прокатился смешок, и она улыбнулась. Одной едва заметной робкой улыбки, которую она тут же согнала с лица, вернувшись к учебнику, было достаточно, чтобы снять напряженность. Пока класс сдавал свои работы, Говард Уайт наклонился к Джону Герхардту и прошептал:

— Зажимы для галстуков. Спорим, что мальчикам будут зажимы для галстуков и какие-нибудь украшения девчонкам.

— Тс-с, — приструнил его Джон, но потом добавил: — Слишком толстые для зажимов.

Класс задвигался; все ожидали, что праздник начнется, как только мисс Снел соберет все работы. Но она призвала к тишине и перешла к следующему уроку — «Виды транспорта».

Время тянулось медленно. Каждый раз, когда мисс Снел поглядывала на часы, все ждали, что она скажет: «Боже, я совсем забыла!» Но ничего такого не происходило. В начале третьего, когда до конца уроков оставалось уже меньше часа, речь мисс Снел прервал стук в дверь.

— Да? — сказала она раздраженно. — Кто там?

В класс зашла маленькая Грейс Тейлор, в руках у нее была половинка пирожного — другую половину она только что отправила в рот. Грейс изобразила тщательно отрепетированное удивление по поводу того, что у них шел урок, отступила на полшага назад, приложив свободную руку к губам.

— Ну? — сурово спросила мисс Снел. — Тебе что-то надо?

— Миссис Клири спрашивает, нет ли…

— А ты можешь не говорить с набитым ртом?

Грейс проглотила пирожное. В ней не было и капли робости.

— Миссис Клири спрашивает, нет ли у вас лишних картонных тарелок.

— У меня вообще нет картонных тарелок, — ответила мисс Снел. — И передай, пожалуйста, миссис Клири, что у нас урок.

— Хорошо, — сказала Грейс, откусила пирожное и повернулась к двери. Тут она заметила лежавшую на столе кучку свертков и помедлила, чтобы их рассмотреть. Они, очевидно, не произвели на нее особого впечатления.

— Ты нас задерживаешь, — сказала мисс Снел.

Грейс двинулась дальше. В дверях она обернулась, хитро посмотрела на класс и хихикнула, прикрывая набитый пирожным рот.

Минутная стрелка доползла до полтретьего, преодолела этот барьер и стала подбираться к без пятнадцати три. Наконец, без пяти минут три мисс Снел отложила свою книгу.

— Что ж, — сказала она. — Думаю, пора нам убрать книги. Сегодня последний день учебы, завтра у вас начинаются каникулы, и я приготовила для вас… небольшой сюрприз.

Тут она снова улыбнулась.

— Думаю, лучше вам всем оставаться на своих местах, а я просто пройду по классу и все раздам. Алиса Джонсон, помоги мне, пожалуйста. Остальные оставайтесь на местах.

Алиса вышла к доске, мисс Снел взяла два листа картона и, как на подносы, разложила на них свертки. Алиса взяла один и бережно понесла его перед собой, а мисс Снел подхватила второй. Перед тем как двинуться навстречу классу, мисс Снел сказала:

— Думаю, что правильнее всего было бы проявить вежливость по отношению друг к другу и подождать, пока каждый не получит свой подарок. А потом мы раскроем их все вместе. Можно начинать, Алиса.

Они двинулись по проходу, читая имена на ярлычках и передавая подарки. Ярлычки были обычные, из «Вулворта», с Санта-Клаусом и надписью «Веселого Рождества», и каждый мисс Снел заполнила своим аккуратным учительским почерком. На ярлычке у Джона Герхардта значилось: «Джону Г. от мисс Снел». Он потянулся за свертком, но стоило ему взять его в руки, как он понял, слегка оторопев, что именно там лежит. К тому моменту, когда мисс Снел вернулась к доске и сказала, что можно открывать подарки, сюрприз был исчерпан.

Он сорвал упаковку и выложил подарок на стол. Это была резинка, полезная вещица за 10 центов, с одной стороны белая — это для карандаша, с другой серая — для чернил. Краем глаза он видел, как сидевший рядом Говард Уайт вынимает из бумаги точно такую же, и, украдкой оглянувшись, убедился, что каждый получил по резинке. Никто не понимал, что делать, и в классе чуть ли не на целую минуту воцарилась полная тишина, в которой постепенно затихал шорох оберточной бумаги. Мисс Снел стояла у доски, пальцы ее сцепленных у пояса рук шевелились, как сухие черви, а лицо расплылось в мягкую боязливую улыбку, свойственную дарителям. Вид у нее был совершенно беспомощный.

В конце концов какая-то девочка сказала: «Спасибо, мисс Снел», и весь класс отозвался нестройным хором: «Спасибо, мисс Снел».

— Пожалуйста, — ответила она, успокоившись. — Желаю вам всем приятных праздников.

К счастью, в этот момент прозвенел звонок, шумная толпа бросилась в гардероб, и смотреть на мисс Снел было уже не нужно. Среди всеобщего гама они опять услышали ее голос:

— Будьте добры, перед тем как уйти, выбросите ленты и бумагу в корзину.

Джон Герхардт натянул резиновые сапоги, схватил плащ и, расталкивая локтями всех, кто попадался ему на пути, выбрался из гардеробной и выскочил из класса в шумный коридор.

— Эй, Говард, подожди! — крикнул он Говарду Уайту, и вот они оба уже выскочили из школы и побежали прямо по лужам через игровую площадку.

Мисс Снел была теперь далеко позади и с каждым шагом отдалялась все больше; если бежать побыстрее, можно было даже не встретить близнецов Тейлор, и тогда уже точно больше не придется обо всем этом думать. Сапоги с хлюпаньем опускались на землю, от плащей поднимался пар, а Джон и Говард все бежали, ликуя, что им удалось наконец вырваться.

Би-эй-ар-мен

До появления его имени в полицейских протоколах и на страницах газет Джон Фэллон не представлял особого интереса ни для кого из окружающих. Он работал клерком в солидной страховой конторе, где целыми днями с деловитым выражением лица слонялся среди картотечных шкафов, а закатанные рукава его белой рубашки обнажали золотые часы на одном запястье и браслет с армейским жетоном — напоминание о самом бурном и бесшабашном периоде его жизни — на другом. Это был крупный мужчина двадцати девяти лет с широким бледным лицом и всегда аккуратно причесанными каштановыми волосами. Взгляд у него был открытый и добродушный, за исключением тех случаев, когда он широко раскрывал глаза от изумления либо прищуривал их угрожающе; а его по-детски пухлые губы напрягались, образуя твердую складку, лишь в те минуты, когда он готов был разбавить речь крепким словцом. В повседневной одежде он отдавал предпочтение пиджакам из гладкой голубой ткани с подбитыми ватой плечами и очень низко расположенными пуговицами, а при ходьбе звонко чеканил шаг подкованными ботинками. Жил он в Саннисайде, Куинс[10], и уже десять лет был женат на тонюсенькой женщине по имени Роуз, которая страдала от синусовых головных болей и не могла иметь детей, зато зарабатывала больше его, печатая на машинке со скоростью восемьдесят семь слов в минуту без скидок на замену жвачки во рту.

Пять вечеров в неделю, с воскресенья по четверг, Фэллоны проводили дома за игрой в карты и просмотром телепередач; иногда жена отсылала его за сэндвичами и картофельным салатом, чтобы лишний раз перекусить перед отходом ко сну. А по пятницам, в конце рабочей недели, вечером шли трансляции боксерских поединков и Джон отправлялся в гриль-бар «Остров» на бульваре Куинс. Тамошнюю компанию составляли скорее друзья по привычке, чем по выбору, и первые полчаса обычно проходили в неловкой суете, грубом подшучивании друг над другом и глумливых приветствиях, которые обрушивались на каждого новоприбывшего («Парни, глядите, что там за чучело нарисовалось в дверях!»). Однако к моменту завершения последнего из боев они успевали допиться и дошутиться до благодушно-приподнятого настроения, и зачастую вечернюю программу венчали пение хором и возвращение домой нетвердой походкой в два или три часа ночи. По субботам Фэллон, отоспавшись, помогал жене с работами по дому, а вечер принадлежал уже ей: они посещали один из ближайших кинотеатров, а затем кафе-мороженое и обычно укладывались спать не позднее полуночи. Далее следовало полусонное воскресное шуршание газет в гостиной, и начиналась новая неделя.

Возможно, все так и шло бы своим чередом, без эксцессов, если бы однажды в пятницу его жена не настояла на изменении привычного распорядка: то был последний вечер, когда в соседнем кинотеатре крутили новый фильм с Грегори Пеком, и она сказала, что ради такого случая Джон в кои-то веки может отказаться от своего бокса. Эти слова прозвучали утром и стали первой из множества вещей, которые в тот день пошли наперекосяк.

Во время обеденного перерыва (как всегда по пятничным дням получки, он с тремя другими клерками обедал в немецкой таверне неподалеку от их офиса) главной обсуждаемой темой был бокс, но Фэллон почти не участвовал в разговоре. Джек Копек, абсолютный профан в этом виде спорта — угораздило же его назвать бой недельной давности «шикарным зрелищем», хотя на самом деле там были пятнадцать раундов вялых клинчей с редкими тычками вместо ударов и жалкой пародией на судейство, — не без апломба сообщил коллегам, что лучший из всех виденных им боксерских поединков состоялся во время его службы на флоте. Как следствие, разговор перекинулся на флотскую тему, и только Фэллон по-прежнему хранил скучливое молчание.

— А вот еще был случай, — начал третью подряд историю Копек, тыча себя в грудь наманикюренным ногтем большого пальца. — Мой первый день на новом корабле, а из формы при мне только подогнанная портным синяя парадка. И тут объявляют построение экипажа. Страшно? Не то слово: меня трясло, как осиновый лист! Старик проходит вдоль строя, останавливается передо мной и говорит: «Где ты, по-твоему, сейчас находишься, морячок? На маскарадном балу?»

— Кстати, об этих проверках, — подхватил Майк Бойл, выпучивая круглые клоунские глаза. — Наш коммандер имел привычку, напялив белые перчатки, при обходе проводить пальцем по переборкам и поручням. И если на перчатке появлялась хоть одна пылинка, ты уже мог считать себя трупом.

После этих воспоминаний на них накатила сентиментальность.

— И все-таки на флоте была хорошая жизнь, — сказал Копек. — Чистая и аккуратная жизнь. А лучше всего в ней то, что ты находишься на своем месте — понимаете, о чем я? Каждый человек там специалист в какой-нибудь конкретной области. Никакого сравнения с армией, где всего-то дел: маршировать туда-сюда и выглядеть таким же остолопом, как все вокруг.

— И не говори, братишка, — сказал Джордж Уолш, удаляя лишнюю горчицу со своей сардельки. — Я оттрубил в армии четыре года и согласен с тобой на все сто.

На этом терпение Джона Фэллона иссякло.

— Вот как? — произнес он. — А в каких армейских частях ты служил?

— В каких частях? — озадачился Уолш. — Ну, сперва на артиллерийском складе в Виргинии, потом в Техасе, потом в Джорджии. Что ты вообще имеешь в виду, говоря о частях?

Фэллон прищурил глаза, а его пухлые губы поджались.

— Тебе стоило бы попробовать себя в пехоте, старик, — сказал он.

— Нет уж, спасибо, — со слабой улыбкой промямлил Уолш.

Но Копек и Бойл приняли вызов, ухмыляясь до ушей.

— Пехота? — сказал Бойл презрительно. — А что, у них там тоже есть специалисты?

— Очень даже есть, представь себе, — сказал Фэллон. — Да будет тебе известно, каждый сукин сын в стрелковой роте является специалистом. И вот что я тебе скажу: этим ребятам глубоко плевать на всякие белые перчатки и парадные мундирчики, подогнанные по фигуре.

— Секундочку, — сказал Копек. — А могу я узнать одну вещь: какая специальность в пехоте была у тебя, Джон?

— Я был би-эй-ар-меном, — ответил Фэллон.

— Это что еще за хрень?

И тут Фэллон впервые осознал, насколько изменился за последние годы контингент служащих в конторе. В былые дни, году в сорок девятом или пятидесятом, любой клерк, не знающий, что такое би-эй-ар-мен, стыдливо промолчал бы в тряпочку.

— Би-эй-ар, — сказал Фэллон, откладывая в сторону вилку, — это автоматическая винтовка Браунинга. Тридцатого калибра, с коробчатым магазином. Это основа огневой мощи пехотного отделения из двенадцати человек. Я доходчиво ответил на твой вопрос?

— Автоматическая — это как? — поинтересовался Бойл. — Типа «томми-гана»?[11]

И Фэллону, как будто он имел дело с детьми или девчонками, пришлось объяснять им, что это оружие имеет очень мало общего с «томми-ганом», выполняя совершенно другие тактические функции. В конце концов он был вынужден достать свой механический карандаш, чтобы — по памяти и с любовью — нарисовать силуэт винтовки на обратной стороне своего конверта с недельной зарплатой.

— Хорошо, — не унимался Копек, — тогда скажи мне, Джон: какие особые знания тебе потребовались для стрельбы из этой штуковины? Ты проходил какую-то спецподготовку?

Глаза Фэллона сузились до гневных щелочек. Он сгреб со стола карандаш вместе с конвертом и запихнул их в карман пиджака.

— Попробовал бы сам, — сказал он. — Попробовал бы ты прошагать двадцать миль с пустым брюхом и полной выкладкой, с би-эй-ар и боезапасом, а потом залечь за какой-нибудь болотной кочкой, когда вода плещет выше твоей задницы, по тебе лупят из пулеметов и минометов, а взводный орет: «Где там чертова би-эй-ар?» И ты должен прикрывать огнем отход взвода или всей роты. Попробуй такую хрень, старик, и ты на своей шкуре узнаешь, насколько это просто.

Он завершил эту тираду слишком большим глотком пива, поперхнулся и начал его выкашливать, подставив ковшиком широкую веснушчатую руку.

— Полегче, старина, — с улыбкой сказал Бойл, — побереги здоровье.

Фэллон не ответил, только вытер рот, глядя на них и хрипло отдуваясь.

— Ну хорошо, ты у нас герой, — весело согласился Копек. — Ты был на фронте. Но скажи мне вот что, Джон: тебе лично случалось стрелять из этой винтовки по врагу?

— А ты как думаешь? — процедил Фэллон сквозь плотно сжатые губы.

— И сколько раз?

Правда была такова: товарищи по взводу частенько называли Фэллона, физически крепкого и сноровистого девятнадцатилетнего солдата, «чертовски классным би-эй-ар-меном», и в последние два месяца войны он со своей винтовкой прошагал много миль, натирая мозоли, по разным дорогам, полям и лесам, лежал с ней под многими артиллерийскими и минометными обстрелами, не раз упирался ее стволом в животы сдающихся немцев, но лишь дважды за все это время использовал ее в бою, да и то стрелял лишь в направлении вражеских позиций, а не по видимым целям, ни в кого не попал и вдобавок во втором случае получил от командира устный выговор за бесполезный расход патронов.

— Сколько бы ни было, это тебя не касается! — пробурчал он, и остальные, исподтишка ухмыляясь, опустили глаза в свои тарелки.

Фэллон глядел на них с вызовом, дожидаясь язвительной реплики, но ее не последовало. Какое-то время они ели и пили пиво в молчании, а потом завели разговор на другую тему.

За всю вторую половину рабочего дня Фэллон ни разу не улыбнулся. Он оставался мрачным и позднее, когда встретился с женой у ближайшего супермаркета для закупки продуктов на уик-энд. Она выглядела очень уставшей — что бывало всегда накануне обострения синусовых болей, — а Джон, медленно катя за ней по магазину проволочную тележку, то и дело поворачивал голову, провожая взглядом виляющие бедра и пышные бюсты других молодых женщин.

— Ой! — воскликнула она вдруг и, уронив коробку с крекерами, наклонилась, чтобы потереть ушибленную ногу. — Гляди, куда ты толкаешь эту штуку! Лучше уж я сама ее покачу.

— Не надо было так резко тормозить, — сказал он. — Я не ожидал, что ты вдруг остановишься.

В дальнейшем, дабы избежать повторного столкновения с супругой, он был вынужден сосредоточить внимание на ее узкой спине и тонких, как палки, ногах. Ходила она всегда с легким наклоном вперед; при этом выпяченные ягодицы, казалось, следовали за ней этаким отдельным и малосимпатичным дополнением. Несколько лет назад врач объяснил бесплодие Роуз деформацией шейки матки и порекомендовал ей специальные упражнения, с помощью которых можно было исправить этот дефект. Она взялась за упражнения без особого энтузиазма, в дальнейшем выполняла их все реже и наконец забросила совсем. И сейчас Фэллон уже не мог вспомнить, была ли эта странная поза причиной или следствием ее внутреннего состояния, но одно он знал точно: как и в случае с головными болями, ее осанка неуклонно изменялась к худшему за время их совместной жизни. Он мог поклясться, что в пору их знакомства Роуз при ходьбе держалась вполне прямо.

— Какие хлопья взять, рисовые или кукурузные? — спросила она.

— Рисовые.

— Но мы питались рисовыми всю прошлую неделю. Тебе они еще не приелись?

— О’кей, тогда бери другие.

— Что ты там бормочешь? Я не слышу.

— Бери кукурузные, я говорю!

По пути домой с покупками в обеих руках он сопел и кряхтел больше обычного.

— Да что с тобой такое? — спросил жена, когда он в очередной раз остановился, чтобы поудобнее перехватить ручки сумок.

— Что-то я совсем расклеился. Надо будет сходить на спортплощадку, поразмяться с мячом.

— Ну да, конечно, — сказала она. — Ты в который раз уже собираешься, но вместо этого только лежишь на диване с газетой.

Сразу по прибытии домой Роуз приняла ванну и, как обычно после купания, села ужинать в самом затрапезном виде: мешковатый халат на тощем теле, влажные волосы слиплись прядями, кожа сухая и пористая, фальшивая «молочная улыбка» застыла в уголках не подкрашенного и неулыбчивого рта.

— Куда это ты собрался? — спросила она, когда Фэллон отодвинул свою тарелку и встал из-за стола. — Что еще за фокусы, Джон? Сам вечно требуешь покупать молоко, а когда я его покупаю, оставляешь полный стакан на столе. Вернись сейчас же и выпей молоко.

Он вернулся, залпом осушил стакан, и в результате его едва не стошнило.

Покончив со своим ужином, Роуз основательно занялась подготовкой к вечернему походу в кинотеатр. Джон давно уже перемыл и вытер посуду, а она все стояла за гладильной доской, доводя до кондиции выбранные для этой цели блузку и юбку. Дожидаясь ее, он опустился в кресло.

— Если будешь так возиться, мы опоздаем на сеанс, — сказал он.

— Не мели чушь, до начала еще целый час. Не пойму, что на тебя сегодня нашло?

Она уже надела туфли на шпильках, и сейчас это выглядело нелепо в сочетании с длинным, до лодыжек, домашним халатом, особенно когда ей пришлось нагибаться, чтобы выдернуть из розетки вилку от утюга.

— Почему ты перестала делать упражнения? — спросил Фэллон.

— Какие упражнения? О чем ты?

— Сама знаешь, — сказал он. — Ты отлично знаешь какие. Для выправления твоей деформы.

— Деформации, — поправила она. — Ты всякий раз говоришь «деформа» вместо «деформация».

— Да какая, к черту, разница? Почему ты не делаешь эти упражнения?

— Ах, оставь это, Джон, — сказала она, складывая гладильную доску. — С чего ты вдруг поднял эту тему именно сейчас?

— Так что ты намерена делать? До конца жизни ходить с этой проклятой деформой или как?

— Во всяком случае, — сказала она, — я уж точно не хочу забеременеть, если ты намекаешь на это. Скажи-ка, на что мы будем жить, если я оставлю свою работу, чтобы сидеть с ребенком?

Он поднялся и начал кругами ходить по гостиной, свирепо поглядывая на абажуры, на акварельные натюрморты с цветами и на фарфоровую фигурку дремлющего сидя мексиканца, за спиной которого распустил цветы уже, казалось бы, засохший кактус. Затем он переместился в спальню, где было приготовлено для вечера нижнее белье Роуз, и на ходу подцепил белый лифчик со вставками из пористой резины, без которых ее грудь под платьем выглядела бы плоской, как у мальчишки. А когда она вошла следом, Джон повернулся и взмахнул лифчиком перед ее оторопевшим лицом.

— Зачем ты надеваешь эту хрень? — спросил он.

Она вырвала лифчик из его руки и попятилась к дверному косяку, оглядывая Джона с ног до головы.

— Знаешь что, — сказала она, — с меня уже довольно. Ты начнешь когда-нибудь вести себя прилично или нет? Мы идем сегодня в кино или нет?

Произнося эти слова, она имела столь жалкий вид, что Фэллон просто не смог этого вынести. Он схватил свой пиджак и протиснулся в дверной проем мимо нее.

— Делай что хочешь, — бросил он через плечо, — а я пойду прогуляюсь.

И громко хлопнул дверью квартиры.

Мышцы начали расслабляться, а дыхание успокаиваться лишь после того, как Фэллон достиг бульвара Куинс. Он не стал заходить в гриль-бар «Остров» — до трансляции бокса было еще далеко, да и в таких расстроенных чувствах он все равно не получил бы удовольствия. Вместо этого он спустился в подземку и, пройдя турникет, сел в поезд до Манхэттена.

Выбравшись из метро, он двинулся в сторону Таймс-сквер, но на Третьей авеню его одолела жажда, так что пришлось завернуть в первый попавшийся бар — унылое, провонявшее мочой заведение с отделанными тисненой жестью стенами, — где он пропустил пару виски с кружкой пива вдогонку. У стойки справа от него пожилая женщина напевала «Peg o’ My Heart»[12], дирижируя горящей сигаретой, а слева мужчина средних лет говорил кому-то:

— Моя точка зрения такова: вы можете оспаривать методы Маккарти[13], но черта с два вы сможете оспорить его принципы. Разве я не прав?

Фэллон покинул это место и перебрался в другое, ближе к Лексингтон-авеню, с отделкой из кожи и хрома, где лица всех посетителей имели зеленовато-голубой оттенок из-за соответствующего освещения. Здесь его соседями у стойки оказались два молодых солдата с дивизионными шевронами на рукавах, голубыми аксельбантами пехотинцев и по-уставному засунутыми под погоны пилотками. Никаких наградных ленточек — это были вчерашние мальчишки, хотя и не зеленые новобранцы, судя по выправке, по хорошо сидящим на них коротким «эйзенхауэровским» курткам и по уже разношенным, но до блеска начищенным армейским ботинкам. В какой-то момент оба, как по команде, повернули головы и посмотрели в одном направлении. Фэллон последовал их примеру и увидел девушку в плотно облегающей юбке, отделившуюся от своей компании за одним из столиков в затененном углу. Она продефилировала мимо них, пробормотав извинение, а три пары глаз продолжали следить за покачивающимися бедрами и ягодицами, пока она не исчезла за дверью женского туалета.

— Вот это я понимаю! — сказал один из солдат, пониже ростом, и его ухмылка частично была адресована Фэллону, который ухмыльнулся в ответ.

— Надо ввести закон, запрещающий им этак расхаживать, — заметил высокий солдат. — Это морально разлагает нашу армию.

Оба имели акцент и внешность крестьянских парней со Среднего Запада — светловолосых, с вечно прищуренными глазами, — каковыми знал их Фэллон по своему старому взводу.

— Вы из какой части, ребята? — спросил он. — Вроде бы знакомые шевроны.

Солдаты назвали ему свою часть.

— Ах, да, теперь припоминаю. Они были в составе Седьмой армии, верно? Я о сорок четвертом и сорок пятом годах.

— Точно сказать не могу, сэр, — ответил коротышка. — Это было задолго до нас.

— Давай-ка без всяких там «сэров», — дружески потребовал Фэллон. — Я не имел офицерского звания. Дослужился только до рядового первого класса, хотя в Германии пару недель исполнял обязанности сержанта. Я был би-эй-ар-меном.

Коротышка окинул его взглядом.

— Оно и понятно, — сказал он. — Габариты у вас подходящие. Старина «би-эй-ар» — это ноша не для слабаков.

— Тут ты прав, — согласился Фэллон. — Таскать эту винтовку нелегко, но зато в бою, скажу я вам, с ней одно удовольствие. Что вы пьете, парни? Кстати, меня зовут Джонни Фэллон.

Солдаты пожали ему руку и представились, а когда из туалета показалась та самая девица, все трое вновь повернули головы и проследили за ее возвращением к своему столику. На сей раз их внимание было сконцентрировано на ее пышном, колышущемся при ходьбе бюсте.

— Очуметь! — выдохнул коротышка. — Ничего себе буфера!

— Может, они не настоящие, — сказал его приятель.

— Они настоящие, сынок, — заверил его Фэллон, подмигивая с видом умудренного жизнью человека, и развернулся к своему пиву. — Самые натуральные. Уж я-то смогу разглядеть фальшивые сиськи за милю.

Они еще несколько раз заказывали выпивку, беседуя об армии, а потом высокий солдат спросил у Фэллона, далеко ли от этого места до дансинга «Сентрал-Плаза», где, как он слышал, по пятницам выступают джаз-банды. А вскоре они втроем уже катили по Второй авеню на такси, за которое заплатил Фэллон. Еще чуть погодя, когда они дожидались лифта в холле «Сентрал-Плаза», Фэллон украдкой снял обручальное кольцо и спрятал его в кармашек для часов.

Огромный танцевальный зал с высоким потолком был забит молодежью; сотни парней и девушек сидели за столиками вокруг кувшинов с пивом, слушая музыку и болтая, а еще не менее ста человек самозабвенно отплясывали на свободном пространстве посреди зала. А на сцене выкладывался без остатка джаз-бэнд из белых и цветных музыкантов, и медь их труб сверкала в свете ламп, приглушаемом клубами табачного дыма.

Джаз для Фэллона был темным лесом, однако он еще в дверях начал строить из себя знатока: сосредоточенно хмурился, внимая визгу кларнетов, слегка подгибал колени и прищелкивал пальцами, подстраиваясь под ритм ударных. Однако в мыслях его была отнюдь не музыка, когда он потянул солдатиков к столу, за которым сидели три девушки; и вовсе не музыка побудила его пригласить на танец самую симпатичную из этой троицы, когда оркестр заиграл медленную мелодию. Это была черноволосая итальянка, высокая и хорошо сложенная, с блестящим от легкой испарины лбом. Когда она шла впереди него между столиками, Фэллон не мог оторвать взгляда от лениво-грациозных движений ее бедер под разлетающейся юбкой, а его затуманенное алкоголем сознание уже рисовало соблазнительные картины: как он провожает ее домой, как она откликается на его ласки в интимном полумраке такси, и как позднее, уже под утро, он любуется плавными изгибами ее обнаженного тела в незнакомой, смутно представляемой спальне. А когда она достигла танцевальной зоны и, повернувшись, стала в позу с приподнятыми руками, он крепко и жарко прижал ее к себе.

— Эй, потише! — сердито сказала она, отталкиваясь и выгибаясь назад с такой силой, что на ее шее отчетливо проступили жилы. — И это ты называешь танцем?

Он вздрогнул, ослабил хватку и криво ухмыльнулся:

— Не бойся, крошка, я тебя не укушу.

— И не зови меня «крошкой», — добавила она, после чего не произнесла ни слова вплоть до завершения танца.

И все же ей не удалось отделаться от Фэллона, поскольку солдаты уже успели поладить с ее подругами, белокурыми, весьма бойкими и смешливыми; так что следующие полчаса все шестеро провели за тем же столиком, хотя не все были одинаково настроены веселиться. Одна из блондинок беспрестанно взвизгивала и хихикала в ответ на какую-то чушь, которую нашептывал ей коротышка, а другая позволила его длиннорукому приятелю обнять себя за шею. Но габаритная брюнетка Фэллона — неохотно назвавшая ему свое имя: Мария — сидела с ним рядом и молчала, напряженно выпрямив спину и щелкая застежкой сумочки у себя на коленях. Пальцы Фэллона крепко, до побеления костяшек, сжимали спинку ее стула, но всякий раз, когда он решался дотронуться до ее плеча, она резким движением пресекала эту попытку.

— Ты живешь где-то неподалеку, Мария? — спросил он.

— В Бронксе, — коротко ответила она.

— Часто здесь бываешь?

— Не очень.

— Хочешь сигарету?

— Не курю.

Лицо Фэллона раскраснелось, в правом виске гулко стучала кровь, по ребрам струился пот. Он ощущал себя, как юнец на первом свидании, парализованный и лишенный дара речи из-за близости ее платья, запаха ее духов, гипнотизирующей игры ее тонких пальцев с застежкой сумочки, влажного блеска на пухлой нижней губе.

Из-за соседнего стола поднялся молодой матрос и, сложив ладони рупором, что-то прокричал в сторону оркестра. Крик его был тут же подхвачен людьми в разных концах зала. Это звучало как: «Мы хотим святых!», что показалось Фэллону бессмыслицей. Зато у него появился предлог вновь обратиться к Марии.

— О чем они все вопят? — спросил он.

— О «Святых», — пояснила она и, передавая эту информацию, на секунду встретилась с ним взглядом. — Они хотят услышать «Святых».

— Вот оно что…

После этого возникла долгая пауза, которую прервала Мария, обратившись к блондинке на соседнем стуле:

— Хватит, пойдем уже, — сказала она. — Пора домой.

— Да ладно тебе, Мария, — отозвалась другая блондинка, разгоряченная алкоголем и флиртом (у нее на голове уже красовалась пилотка коротышки). — Не будь такой занудой.

Затем, увидев страдающее лицо Фэллона, эта девица решила его подбодрить.

— Ты тоже служишь в армии? — спросила она жизнерадостно, наклоняясь над столом.

— Я? — озадачился Фэллон. — Нет, хотя… когда-то служил, было дело. Но я уже давно демобилизовался.

— Вот как?

— Он был би-эй-ар-меном, — сообщил ей коротышка.

— Неужели?

— Мы хотим «Святых»! Мы хотим «Святых»! — неслось все громче и громче уже изо всех углов зала.

— Пойдем, — вновь обратилась к своей соседке Мария. — Я устала.

— Ну так иди одна, Мария, — сердито бросила другая девица. — Иди, тебя здесь никто насильно не держит. Или ты сама не найдешь дорогу домой?

— Нет, погодите… — Фэллон вскочил на ноги. — Не уходи, Мария… Знаете что? Я сейчас принесу еще пива, о’кей?

И он поспешил удалиться, не давая ей времени на отказ.

— На меня не бери! — крикнула она ему вслед, но Фэллон был уже в трех столах от них, направляясь в ту часть зала, где у стены был устроен импровизированный бар.

— Сучка… — бормотал он на ходу. — Сучка, сучка…

И пока он стоял в очереди перед баром, в его сознании всплывали уже иные образы, порожденные обидой и гневом: борьба и треск рвущейся одежды на заднем сиденье такси, насилие и сдавленные крики в спальне, переходящие в сладострастные стоны, а затем в крик экстаза. Ох, как он ее ублажит! Как он ее ублажит!

— Пошевеливайтесь, вы, там, — сказал он парням за прилавком, наполнявшим кувшины из пивных кранов и возившимся с мокрыми долларовыми бумажками.

— Мы — хотим — «Святых»! Мы — хотим — «Святых»! — уже в каком-то исступлении скандировал зал.

И вот барабаны разразились яростным, нарастающим ритмом, который стал уже почти невыносимым для слуха к тому моменту, когда мощно грянули тарелки и вступила духовая секция, приведя толпу в буйный восторг. Фэллону, получившему наконец кувшин с пивом и отошедшему от бара, потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять, что оркестр исполняет «When the Saints Go Marching in»[14].

В зале творилось безумие. Девчонки визжали, парни взбирались на столы и подпевали, размахивая руками; звенели разбитые бокалы, вертелись поставленные на одну ножку стулья, а четверо полисменов стояли настороже у стен, готовые остановить потасовку, меж тем как джаз-банд расходился все больше и больше:

Когда святые маршируют,

О, когда святые маршируют…

Фэллон с трудом пробирался через этот бедлам, пытаясь отыскать свою компанию. Наконец он нашел как будто тот самый столик — не будучи полностью в этом уверен, — но там не оказалось никого, только набитая окурками пепельница и лужица пива на столешнице; один из стульев валялся на полу кверху ножками. Он вроде бы заметил Марию в толпе танцующих и ринулся туда, но тут же выяснилось, что это не она, а другая крупная брюнетка в похожем платье. Потом он увидел вдалеке активно жестикулирующего коротышку, но, протолкавшись к нему, обнаружил другого низкорослого солдата с деревенской физиономией. Фэллон вертелся на месте, обливаясь потом и вглядываясь в лица вокруг, пока какой-то юнец в потной розовой рубашке не врезался с разворота ему в локоть. Холодное пиво выплеснулось из кувшина, заливая рукав Фэллона, и тут до него наконец-то дошло, что Марии с компанией уже нет в зале. Они все от него сбежали.

Он покинул здание и быстро зашагал по тротуару, отбивая ритм подкованными каблуками; при этом шум проезжающих автомобилей казался непривычно приглушенным после гвалта и музыки в дансинге. Он шел, сам не зная куда и не следя за временем, не ощущая ничего, кроме звука собственных шагов, попеременной работы мышц, сиплых вдохов, резких выдохов и ударов своего сердца, разгоняющего по телу кровь.

Он не смог бы сказать, как долго это продолжалось — может, десять минут, а может, и час — и сколько кварталов осталось позади — пять или двадцать — до того момента, когда ему пришлось остановиться из-за небольшой, но плотной толпы, перегородившей тротуар перед ярко освещенным парадным входом. Тут же была и полиция.

— Проходите, пожалуйста, — говорил один из полисменов, дополняя эти слова взмахом руки. — Не задерживайтесь.

Однако Фэллон, как и большинство других прохожих, задержался. Судя по доске объявлений в желтом свете сразу за стеклянной дверью и по широким мраморным ступеням в глубине холла, это был какой-то конференц-зал. Но внимание Фэллона в первую очередь привлекли пикетчики: трое мужчин примерно его возраста со сверкающими праведным гневом глазами, в голубых пилотках с золотой эмблемой какой-то ветеранской организации. Плакаты в их руках гласили:

«НЕ ДАЙТЕ ЭТОМУ КОММИ УКРЫТЬСЯ ЗА ПЯТОЙ ПОПРАВКОЙ»[15]

«ПРОФЕССОР МИТЧЕЛЛ, ПРОВАЛИВАЙ В РОССИЮ»

«БОЕВЫЕ СЫНЫ АМЕРИКИ ПРОТИВ МИТЧЕЛЛА»

— Проходите, — повторяли полицейские. — Не задерживайтесь.

— Гражданские права, хрена с два! — проворчал кто-то рядом с Фэллоном. — По Митчеллу давно тюряга плачет. Вы в курсе, что он заявил на сенатском слушании?

Фэллон кивнул, припоминая фамилию и тонкое, высокомерное лицо этого Митчелла на газетных страницах.

— Глядите, вот и они… — раздался тот же голос. — Выходят.

И Фэллон их увидел. Они спустились по мраморной лестнице, миновали доску объявлений и вышли на улицу: мужчины в простецких плащах и засаленных твидовых костюмах, раздраженные дамочки гринвич-виллиджного типа[16] в узких брючках, пара-другая негров и еще несколько чистеньких, тревожно озирающихся студентов.

Оттесненные от входа пикетчики больше не пытались прорваться через полицейский заслон, а только повыше подняли свои плакаты и закричали:

— По-зор! По-зор!

Толпа дружно подхватила этот крик:

— По-зор! По-зор!

— Убирайтесь в свою Россию! — добавил кто-то.

— Расходитесь, — говорили полисмены. — Не создавайте помехи. Освободите тротуар.

— А вот и он сам! — сообщил голос рядом. — Это идет он, Митчелл.

И Фэллон его увидел: высокий и худой, в дешевом двубортном костюме, который был ему великоват, и с портфелем в руке, он вышел из дверей в сопровождении двух невзрачных очкастых женщин. Да, это было то самое надменное лицо с газетных фото, и сейчас оно слегка поворачивалось в разные стороны, а спокойно-презрительная улыбка как бы говорила: «Глупцы. Все вы жалкие глупцы».

— Смерть ублюдку!

Лишь после того, как на него начали оглядываться окружающие, Фэллон понял, что этот крик издает он сам, но он уже не мог остановиться и продолжал кричать, пока его голос не сорвался на фальцет, как у плачущего ребенка:

— СМЕРТЬ ублюдку! СМЕРТЬ ему! СМЕРТЬ ему!

Набычив голову, он в четыре стремительных шага прорвался через толпу. Один из пикетчиков уронил плакат и бросился ему наперерез, говоря:

— Спокойно, дружище! Сбавь обороты…

Но Фэллон отшвырнул его в сторону, затем вывернулся из захвата второго подоспевшего мужчины и, вцепившись обеими руками в лацканы пиджака Митчелла, одним махом разодрал и смял его, как тряпичную куклу. Он успел увидеть мокрый рот и перекошенное от ужаса лицо Митчелла на фоне асфальта, а последнее, что он запомнил, прежде чем над его головой взметнулась рука с полицейской дубинкой, было чувство абсолютного блаженства и облегчения.

Отменный джазовый пассаж

Полуночный шум на обоих концах телефонной линии затруднял понимание, отчего поступивший в «Нью-йоркский бар Гарри» звонок вызвал некоторое замешательство у бармена. В первую минуту он смог уяснить лишь то, что звонят из какого-то ночного клуба в Каннах, а напряженно-торопливый голос оператора как будто предполагал чрезвычайную ситуацию. Но потом, заткнув пальцем другое ухо и прокричав в трубку несколько вопросов, бармен понял, что это всего-навсего Кен Платт, которому приспичило поболтать о какой-то ерунде со своим другом Карсоном Уайлером, и, раздраженно встряхнув головой, переместил аппарат на стойку перед Карсоном, рядом с его бокалом перно.

— Это по твою душу, черт побери, — проворчал он. — Твой приятель на проводе.

Как и многие другие парижские бармены, он хорошо знал этих двоих: красавчика Карсона с узким интеллигентным лицом и почти британским выговором и смешливого толстяка Кена, вечно таскавшегося за ним по пятам. Оба они три года назад окончили Йельский университет и теперь старались получить максимум удовольствий от пребывания в Старом Свете.

— Карсон? — раздался в трубке нетерпеливый, нервно вибрирующий голос. — Это я, Кен. Так и знал, что застану тебя в этом баре. Слушай, ты когда наконец объявишься здесь, на юге?

Карсон нахмурил четко очерченные брови.

— Ты отлично знаешь, когда я объявлюсь, — сказал он. — Я же послал телеграмму, что приезжаю в субботу. Да что с тобой такое?

— Со мной все в порядке, разве что слегка на взводе. Но, послушай, я вот по какой причине звоню: тут один джазовый пианист по имени Сид выдает отменные пассажи, и я хочу, чтобы ты его послушал. Мы с ним подружились. Подожди, я переберусь поближе к роялю, чтобы тебе было лучше слышно. Минуточку.

До Карсона донеслись какие-то шорохи и скрежет, потом смех Кена, чей-то ответный смех, и наконец сквозь этот шум пробилась музыка. В телефоне она звучала, как из жестяной банки, но это не помешало ему оценить мастерство пианиста. Исполнялась «Sweet Lorraine»[17] — с богатыми вариациями в традиционном стиле, без пошлых таперских ужимок, — и Карсон с удивлением признал правоту Кена, хотя тот мало что смыслил в джазе. Через минуту он передал трубку своему случайному соседу за барной стойкой, торговцу сельхозтехникой из Филадельфии.

— Послушайте это, — сказал он. — Высший класс.

Торговец прижал ухо к трубке, и вскоре лицо его скривилось в озадаченной гримасе.

— Что это такое? — спросил он.

— Это «Милая Лоррейн».

— Я не о песне, а вообще. Откуда это звонят?

— Из Канн. Там вовсю гуляет некий Кен. Вы ведь знакомы с Кеном?

— Нет, не знаком, — сказал торговец, вновь прислушиваясь. — А теперь вместо музыки чей-то голос. Похоже, спрашивают вас.

— Алло? Алло? — повторял в трубке голос Кена. — Карсон?

— Да, Кен, я здесь.

— Ты куда пропал? Кто был этот другой парень?

— Это один джентльмен из Филадельфии по имени… — Он вопросительно взглянул на торговца.

— Болдинджер, — подсказал тот, оправляя лацканы пиджака.

— По имени мистер Болдинджер. Он тут составляет мне компанию.

— Понятно. Как тебе игра Сида?

— И вправду отменная, Кен. Передай ему, что я назвал это высшим классом.

— Хочешь с ним поговорить? Он тут рядом, погоди.

В трубке вновь раздались шорохи, а затем появился новый голос — густой, звучный и, судя по всему, принадлежавший мужчине средних лет.

— Привет, — сказал он.

— Привет, Сид. Меня зовут Карсон Уайлер, и мне очень понравилась ваша игра.

— Спасибо, — ответил голос. — Большое спасибо. Очень приятно это слышать.

Этот голос мог принадлежать как цветному, так и белому, но Карсон пришел к выводу, что он цветной, прежде всего из-за интонации Кена — чуть смущенной и вызывающей одновременно, — с которой прозвучали слова «Мы с ним подружились».

— В ближайшие выходные я буду в Каннах, Сид, — сказал Карсон, — и с радостью…

Однако Сид уже вернул трубку Кену.

— Карсон?

— Что?

— Когда именно ты приедешь в субботу? В смысле, каким поездом и все такое?

Изначально они планировали поехать в Канны вместе, но Карсон увлекся одной девчонкой в Париже, и Кен отбыл на юг в одиночку, рассчитывая, что Карсон присоединится к нему через неделю. Но с той поры прошел уже почти месяц.

— Я не могу сказать точно, каким поездом, — сказал Карсон, уже начиная сердиться. — Велика ли разница? В субботу, чуть раньше или чуть позже, увидимся в отеле.

— О’кей… Ах да, я вот еще почему звоню. Хочу поручиться за Сида для вступления в Би-Би-Эм.

— Согласен. Отличная идея. Передай ему трубку.

Ожидая у телефона, он достал свою авторучку и попросил у бармена регистрационную книгу ББМ.

— Привет еще раз, — послышался голос Сида. — Куда это вы собрались меня записать?

— В Би-Би-Эм, — сказал Карсон. — Братство Барных Мух — что-то вроде интернационального клуба, основанного здесь, в «Баре Гарри», году этак… сейчас не помню в каком. Много лет назад.

— Занятно, — хмыкнул Сид. — Я не против.

— Раз так, я должен предварительно ввести вас в курс дела, — объявил Карсон; и в дальнейшем даже бармен, которому давно уже наскучила вся эта возня с ББМ, не удержался от довольной улыбки, слушая, каким серьезным и торжественным тоном Карсон просвещает новичка. — При вступлении в клуб вы получаете значок с изображением мухи, который следует носить в петлице, а также печатный буклет с клубным уставом, правилами и перечнем всех баров Би-Би-Эм в разных странах. Самым главным из правил является следующее: при встрече двух членов клуба каждый из них должен потереть пальцами правой руки плечо другого, издавая при этом жужжание: «Бзз-бзз!»

В этом заключался один из особых талантов Карсона — он умел получать удовольствие от самых пустячных вещей и запросто делиться этим удовольствием с другими. Большинство людей при описании столь нелепых правил в разговоре с высококлассным джазменом не удержалось бы от смущенной усмешки, давая понять, что все это не более чем игра для развлечения туповатых туристов-одиночек, а вся прелесть этой игры как раз и заключается в ее примитивности. Но Карсон преподносил эту информацию как нечто действительно важное. Похожим образом он несколько лет тому назад ухитрился приобщить литературно продвинутых старшекурсников Йеля к обязательному просмотру комиксов в воскресных выпусках «Нью-Йорк миррор», что стало у них своеобразным ритуалом; а в Европе тот же самый дар помогал ему легко и быстро завязывать знакомства, в том числе с его нынешней пассией, юной художницей-шведкой, из-за которой он и задержался в Париже. «У тебя безупречный вкус буквально во всем, — восхищалась она в памятную ночь их знакомства. — Ты широко образован и в то же время умеешь мыслить неординарно».

— Вы уловили суть? — спросил он в трубку и сделал паузу, чтобы отпить из бокала глоток перно. — Отлично. А сейчас, если вы сообщите мне свои полное имя и адрес, я здесь завершу все формальности.

Сид по буквам продиктовал требуемые данные, и Карсон аккуратно занес их в регистрационную книгу клуба, обозначив себя самого и Кена в графе «Поручители». Когда с формальностями было покончено, Кен еще раз взял у Сида трубку, чтобы сказать «До скорой встречи» и отключиться.

— Полагаю, это был очень дорогой телефонный звонок, — сказал мистер Болдинджер, с интересом слушавший их разговор.

— Вы правы, — сказал Карсон, — но оно того стоит.

— Только я не очень понял, что, собственно, дает членство в вашем клубе? В чем привилегия этих Барных Мух?

— А вы разве не зарегистрированы, мистер Болдинджер? Я думал, вы уже состоите в клубе. Могу выступить поручителем, если желаете записаться.

Мистер Болдинджер такое желание выразил и в результате получил, по его словам, «массу удовольствия», проторчав в этом баре всю ночь и большую часть следующего утра и по-свойски, с жужжанием, трогая за плечи всех посетителей.

Карсон так и не добрался до Канн в субботу, поскольку расставание со шведской девчонкой заняло больше времени, чем он планировал. Он был внутренне готов к слезливой сцене или, по крайней мере, к продолжительному обмену нежными улыбками и клятвенными заверениями. Но шведка его удивила, восприняв эту новость очень спокойно — даже как-то рассеянно, словно уже начала настраиваться на встречу с другим широко образованным неординарным мыслителем, — что побудило его несколько раз переносить свой отъезд; однако эти задержки ее лишь раздражали, а он в конечном счете почувствовал себя отвергнутым. В Канны он приехал только после полудня во вторник, накануне предупредив по телефону Кена; и когда он в мрачно-похмельном состоянии выбрался из вагона на станционную платформу, единственной его мыслью было: «И какого черта я сюда приперся?» Солнце тотчас же немилосердно обрушило на него свой жар: в непокрытую голову как будто вонзились раскаленные иглы, а по телу под мятым костюмом заструился пот. Лучи солнца слепящими бликами отражались от хромированных деталей машин и мотороллеров на привокзальной площади, побуждали голубоватую дымку выхлопных газов плыть вверх от нагретой мостовой вдоль розовых фасадов зданий, высвечивали каждую мелкую деталь в огибавшем Карсона потоке туристов: поры на их коже, складки на их только что купленной спортивной одежде, чемоданы в их руках и фотоаппараты на шеях, их напряженные улыбки и разинутые в крике рты. По сути, Канны мало чем отличались от любого другого курортного городка в мире с их каждодневной суетой и мелкими разочарованиями, и Карсон еще раз пожалел, что не остался в более подходящей ему обстановке парижской квартиры с высоким потолком и длинноногой девчонкой под боком. Как он мог так сглупить с этой поездкой, поддавшись уговорам и настойчивым просьбам приятеля?

Но вот из толпы возникло счастливое лицо Кена, который с воплем «Карсон!» и растопыренными для объятий руками устремился к нему неуклюжей рысью толстого мальчишки-переростка.

— Такси ждет на стоянке, бери свой чемодан… Ох, ну и видок у тебя! Первым делом примешь душ и пропустишь стаканчик, о’кей? Как ты себя вообще чувствуешь?

Чуть погодя, когда машина вырулила на набережную Круазет, навстречу золотистой синеве моря и бодрящему дуновению бриза, Карсон, полулежа на мягком сиденье, начал приходить в себя. И как тут было не взбодриться при виде этих девчонок! Куда ни глянь, они мелькали в неимоверных количествах; и кроме того, приятно было вновь оказаться в компании старины Кена. Только сейчас Карсон с облегчением понял, что, останься он в Париже, все было бы только хуже. Что ни говори, он очень вовремя оттуда уехал.

Кен не умолкал ни на секунду. Пока Карсон принимал душ, он расхаживал перед дверью ванной, побрякивал монетами в кармане и разглагольствовал во все горло, перемежая слова смехом, как человек, на протяжении многих недель не слышавший собственного голоса. Дело в том, что Кену никогда не удавалось по-настоящему наслаждаться радостями жизни, если рядом с ним не было Карсона. Каждый из них считал второго своим лучшим другом, однако их дружба не была равноправной, и оба это знали. Во время учебы в Йеле Кен, скорее всего, оказался бы в положении никому не интересного одиночки, если бы не приобретенный им статус глуповатого, но верного спутника Карсона; и в Европе этот расклад оставался неизменным. За последние годы Карсон не раз задавался вопросом: что именно в Кене так отвращало людей? Может, его полнота и неуклюжесть, а также слишком явное и назойливое стремление понравиться окружающим? Но эти свойства сами по себе не были отталкивающими. Наиболее вероятным из объяснений Карсон считал следующее: когда Кен улыбался, поднимая верхнюю губу, под ней обнаруживалась маленькая, влажно подрагивающая складка — подобие второй губы на самой десне. Для многих людей такой дефект ротовой полости не создал бы проблем в общении — Карсон был в этом убежден, — однако в случае с Кеном Платтом именно это прежде всего запоминалось людям, хотя они могли назвать и более существенные причины для своей неприязни. Во всяком случае, сам Карсон в моменты раздражения каждый раз обращал внимание именно на эту деталь. Вот и сейчас, например, когда он выполнял привычные действия — вытирался после душа, расчесывал волосы, надевал чистую одежду, — широкая улыбка с двойной верхней губой надоедливо маячила перед глазами. Она была повсюду, перекрывая ему доступ к вешалке с полотенцами, нависая над его раскрытым чемоданом с кое-как уложенными вещами, возникая в зеркале, перед которым он повязывал галстук, и в конце концов Карсону пришлось крепко стиснуть челюсти, чтобы не разразиться воплем: «Хватит, Кен, закрой свою пасть!»

Но спустя еще несколько минут, когда оба расположились в успокоительной тенистой тишине бара на первом этаже отеля, все быстро пошло на лад. Бармен чистил лимон, аккуратными полосками снимая яркую кожуру, зажатую между его большим пальцем и лезвием ножа; и тонкий цитрусовый аромат, в сочетании с запахом джина над кубиками льда в бокале, способствовал возвращению их отношений в привычное русло. Два холодных мартини утопили остатки раздражения Карсона, а когда они покинули бар и зашагали по улице с намерением где-нибудь плотно закусить, он уже в полной мере испытывал прежние дружеские чувства к Кену, в свою очередь сиявшему от радости и восхищения. Правда, сейчас к этому примешивалась и печаль, ибо Кен вскоре должен был отправиться обратно в Штаты. Его отец в Денвере, еженедельно присылавший сыну саркастические письма на деловых бланках, давно уготовил ему место младшего компаньона в своей фирме, а поскольку Кен уже прослушал курс лекций в Сорбонне (что и было предлогом для поездки во Францию), у него больше не оставалось причин затягивать с отъездом. В этом плане — как и во всем другом — Карсон был счастливее Кена, располагая солидным состоянием и не имея никаких семейных связей; так что он мог сколько угодно путешествовать по Европе в свое удовольствие.

— Ты все еще белый, как простыня, — сказал он Кену за ресторанным столиком. — Так и не выбрался на пляж позагорать?

— Нет, почему же, — быстро ответил Кен, поднимая взгляд от своей тарелки. — Я был на пляже несколько раз. В последние дни не везло с погодой, только и всего.

Карсон угадал действительную причину: Кен стеснялся своего жирного тела. Но развивать эту тему он не стал.

— Кстати, — сказал он, — я привез все причиндалы Би-Би-Эм для твоего друга-пианиста.

— Это здорово! — воскликнул Кен с явным облегчением. — Я отведу тебя к нему, как только покончим с обедом, о’кей?

И, как бы спеша приблизить этот момент, он подцепил вилкой и запихнул в рот огромную порцию салата, а вслед за ней отправил почти весь кусок хлеба, остатком которого стал собирать с тарелки смесь масла и уксуса.

— Сид тебе понравится, — пробубнил он с набитым ртом. — Классный парень. Я от него просто в восторге.

С трудом проглотив пережеванное, он торопливо продолжил:

— Я к тому, что с его талантом он мог бы хоть завтра вернуться в Штаты и заработать кучу денег, но ему нравится жить здесь. Понятно, у него здесь подружка — очень милая француженка, которую он вряд ли сможет увезти с собой за океан, — но дело не только в этом. Его здесь хорошо принимают. Как музыканта и просто как человека. Никто не обращается к нему свысока, никто не навязывает репертуар, а больше ему ничего и не нужно. Только не подумай, будто он сам это мне рассказал — Сид не из тех, кто докучает людям болтовней о себе. Нет, просто это можно почувствовать, когда с ним общаешься. Его отношение к жизни проявляется в любой произнесенной им фразе.

Кен отправил в рот пропитавшийся подливой кусочек хлеба и начал его жевать с видом человека, весьма довольного собой.

— Я хочу сказать, что он — по-настоящему цельная личность. Такое встретишь не часто.

— Играет он и вправду здорово, — сказал Карсон, дотягиваясь до бутылки вина. — Судя по тому немногому, что я смог расслышать.

— Подожди, ты еще и не такое услышишь, когда он разойдется вовсю.

Им обоим было приятно сознавать, что честь данного открытия принадлежала Кену. До той поры лидером всегда был Карсон, который легко сходился с девчонками, умел к месту употребить недавно выученную французскую идиому и знал, как лучше всего провести каждый следующий час. Карсон ухитрялся находить в Париже такие укромные и колоритные местечки, где еще не ступала нога американского туриста; а когда Кен в подражание ему начал сам вести поиски, в них вдруг отпала нужда, ибо Карсон парадоксальным образом сделал окончательный выбор в пользу «Бара Гарри», объявив его самым колоритным из всех парижских мест. Впрочем, Кен никогда не тяготился ролью ведомого, лишь покачивая головой с благодарным удивлением, и вот сейчас он мог гордиться собой: не так-то просто обнаружить подлинный талант на задворках чужого провинциального города. Тем самым Кен продемонстрировал, что его зависимость от друга уже не является полной и безусловной, что можно было вменить в заслугу им обоим.

Заведение, где выступал Сид, было скорее дорогим баром, чем полноценным ночным клубом. Оно располагалось в уютном подвальчике с ковровым покрытием пола, в нескольких кварталах от моря. Час был еще ранний, и Сид в одиночестве сидел у барной стойки, прихлебывая из бокала.

— А, — произнес он, узнав Кена, — привет.

Это был элегантно одетый крепыш с очень темной кожей и широченной улыбкой, демонстрирующей крепкие белые зубы.

— Познакомься, Сид, это Карсон Уайлер. Вы с ним разок общались по телефону, помнишь?

— Да, конечно, — сказал Сид, пожимая руку Карсону. — Рад знакомству, Карсон. Что будете пить, джентльмены?

Заказав выпивку, они исполнили нехитрый ритуал: вставили значок ББМ в петлицу желтовато-коричневого габардинового пиджака Сида, с жужжанием потерли его плечо, а он, в свою очередь, с тем же звуком прикоснулся к их почти одинаковым летним пиджакам в мелкую полоску.

— Должен признать, в этом что-то есть, — сказал Сид, листая буклет клуба. — Мне это нравится.

Затем он сунул буклет в карман, осушил свой бокал и слез с высокого табурета.

— Извините, джентльмены, но сейчас мне надо работать.

— Еще маловато публики, — заметил Кен.

Сид пожал плечами:

— В таких местах я люблю играть, когда людей немного. При полном зале всегда найдется какой-нибудь болван, который начнет заказывать «В самом сердце Техаса» или еще какую-нибудь пошлятину в том же духе.

Кен рассмеялся, подмигнул Карсону, и оба повернулись на табуретах, чтобы понаблюдать за тем, как Сид проходит через зал и садится за рояль, установленный на низком помосте, в круге света от прожектора. Он пробежался пальцами по клавишам и взял несколько мимолетных аккордов, как ремесленник, любовно поглаживающий свои орудия труда, после чего всерьез приступил к делу. Сначала возник зажигательный ритм, сквозь который понемногу стала пробиваться и обрастать вариациями мелодия — «Baby, Won’t You Please Come Home»[18].

Они просидели в этом баре несколько часов, слушая игру Сида и в перерывах по-приятельски угощая его выпивкой, к видимой зависти других посетителей. Появилась подружка Сида — высокая, с каштановыми волосами и открытым, как будто слегка испуганным лицом, которое с небольшой натяжкой можно было назвать красивым. Кен представил ее своему другу, не удержавшись от излишне торжественных ноток:

— Познакомься, это Жаклин.

Она прошептала что-то вроде извинения за свой плохой английский, а когда у Сида наступил очередной перерыв — теперь зал быстро заполнялся публикой, и аплодисменты прозвучали уже весомо, — они вчетвером заняли один из столиков.

Кен предоставил Карсону вести беседу, вполне удовлетворенный самим фактом своего присутствия за столом в компании друзей, которых он оглядывал с безмятежной улыбкой, напоминая хорошо упитанного молодого священника. Этот вечер был самым счастливым из всех его вечеров в Европе — настолько счастливым, что даже Карсон не смог бы себе такое представить. Эти несколько часов заполнили всю пустоту, образовавшуюся в нем за последний месяц — с того момента, когда Карсон произнес: «Отправляйся без меня. Ты что, не можешь самостоятельно поехать в Канны?» Этот вечер с лихвой возместил Кену все знойные мили, которые он прошагал с мозолями на ногах вдоль набережной Круазет, исподтишка поглядывая на почти обнаженных загорающих девиц. Это была компенсация за скучные поездки в переполненных автобусах до Ниццы, Монте-Карло и Сен-Поль-де-Ванса; за тот день, когда зловещего вида аптекарь содрал с него втридорога за солнцезащитные очки, в которых он походил на огромную слепую рыбу, обнаружив это при взгляде на свое отражение в соседней витрине; за ужасную, терзавшую его денно и нощно мысль о том, что вот он, молодой и богатый, находится на Ривьере — на Ривьере! — и совершенно не знает, чем себя занять. Через неделю после приезда в Канны он снял проститутку, но ее фальшивая улыбка, наглое завышение цены и секундная брезгливая гримаса при виде его голого торса перепугали беднягу до полового бессилия. В последующие вечера он обычно напивался, бродя по разным барам, шарахаясь от шлюх и не заговаривая с другими девушками из опасения нарваться на грубость; не рискуя общаться даже с мужчинами — вдруг они примут его за гомика? Однажды, просто чтобы убить время, он проторчал полдня в магазине полезных мелочей, имитируя покупательский интерес к висячим замкам, кремам для бритья или дешевым жестяным побрякушками и в той духоте, при ярком искусственном освещении, с пронзительной тоской думая о доме. Пять вечеров подряд он укрывался в спасительной тьме кинозала на сеансах американских фильмов — точно так же, как делал еще мальчишкой в Денвере, спасаясь от сверстников, которые прозвали его Жирдяем Платтом, — а после столь убогих развлечений добирался до своего отеля с осточертевшим шоколадным привкусом во рту и засыпал, обливаясь слезами. Но сейчас все неприятные воспоминания стремительно таяли и исчезали под чудотворным воздействием небрежно-виртуозных пассажей Сида, довольной улыбки Карсона и его ладоней, с готовностью начинавших хлопать после каждого музыкального номера.

Где-то после полуночи, когда все, кроме Сида, уже выпили лишнего, Карсон поинтересовался, как давно тот покинул Америку.

— Еще во время войны, — сказал Сид. — Прибыл сюда вместе с армией и с тех пор в Штаты не возвращался.

Кен, сочась потом и благодушием, высоко поднял бокал, как для тоста.

— И я надеюсь, что никогда не придется, Сид, — заявил он.

— Почему «не придется»? — спросила Жаклин, и лицо ее в тусклом свете приобрело строгий и трезвый вид. — Почему ты так сказал?

Кен уставился на нее, моргая:

— Ну, я только имел в виду… понимаешь… что ему не придется разбазаривать свой талант и все такое. Он ведь этого не хочет, верно?

— Что означает «разбазаривать»?

После этих ее слов возникла неловкая пауза, которую нарушил Сид громким рокочущим смехом.

— Успокойся, дорогая, — сказал он и затем повернулся к Кену. — Мы с Жаклин смотрим на это иначе. Собственно, работая здесь, я все время держу в мыслях возвращение в Штаты, чтобы там сделать хорошие деньги. И она со мной в этом согласна.

— Но ты здесь хорошо устроился, не так ли? — произнес Кен чуть ли не умоляющим тоном. — Ты зарабатываешь вполне достаточно для благополучной жизни, разве нет?

Сид снисходительно улыбнулся:

— Я не имею в виду работу вроде этой. Я говорю о настоящих, серьезных деньгах.

— Вы слышали о Мюррее Даймонде? — спросила Жаклин, поднимая брови. — О владельце ночных клубов в Лас-Вегасе?

Сид, смеясь, покачал головой:

— Дорогая, успокойся. Я сколько раз говорил тебе, что на это не стоит рассчитывать. Мюррей Даймонд заходил сюда позапрошлой ночью, — пояснил он друзьям. — Пробыл недолго, но, послушав меня, обещал заглянуть еще раз на этой неделе. Для меня это вроде как шанс на большой прорыв. Только вряд ли из этого что-то выгорит.

— Но, боже правый, Сид! — Кен покачал головой в недоумении, а потом, гневно хмурясь, ударил кулаком по столу. — Неужели тебе хочется торговать своим талантом? Я к тому, черт возьми, — и ты сам это понимаешь, — что тебя там превратят в музыкальную проститутку!

Сид не перестал улыбаться, но слегка прищурил глаза.

— Это твой личный взгляд на подобные вещи, и не более того, — произнес он.

И тут, к еще большему смущению Кена, ему на выручку поспешил Карсон.

— Я уверен, что Кен хотел выразиться не так, как это сейчас прозвучало, — сказал он.

И, пока Кен выдавливал из себя неуклюжие извинения («Нет, конечно же, я только хотел… то есть я лишь о том, что…»), Карсон продолжал говорить в своем стиле, так легко и ловко выстраивая фразы, что неприятный эпизод был вскоре исчерпан. А когда пришло время прощаться, все они обменялись рукопожатиями, улыбками и обещаниями вскоре увидеться вновь.

Но как только друзья очутились на улице, Карсон сердито повернулся к Кену:

— Объясни мне, какого черта ты вдруг вылез со своим инфантильным морализаторством? Трудно было догадаться, насколько их это покоробит?

— Понимаю, виноват, — признал Кен, торопливо семеня, чтобы не отстать от длинноногого Карсона. — Но и ты пойми, Карсон: я в нем разочаровался. Прежде я не слышал от него таких речей.

При этом он, конечно, забыл упомянуть, что никогда по-настоящему не беседовал с Сидом и лишь однажды робко к нему обратился, результатом чего стал тот самый телефонный звонок в «Бар Гарри», сразу после которого Кен удрал в свой отель, испугавшись, что Сид сочтет его чересчур докучливым.

— В любом случае, — продолжил Карсон, — тебе не кажется, что человек вправе сам решать, как ему устроить свою жизнь?

— О’кей, — сказал Кен, — согласен. Но я ведь перед ним извинился, верно?

Он чувствовал себя униженным и посрамленным, но спустя несколько минут вдруг пришел к выводу, что все обернулось не так уж и плохо. В конечном счете единственный сегодняшний успех Карсона — в качестве дипломата и примирителя — был достигнут как раз благодаря ему, Кену, создавшему для этого предпосылки. Пусть он всего лишь инфантильный морализатор, невоздержанный на язык, но ведь было и нечто достойное в том, что он столь открыто и прямо высказал свое мнение. При этой мысли он, облизнув губы, искоса взглянул на идущего рядом Карсона, расправил плечи и постарался шагать шире, придавая своей походке больше мужественности.

— Я лишь высказал то, что в тот момент чувствовал, — произнес он. — Я разочаровался в человеке и дал ему это понять без обиняков, только и всего.

— Ладно, забудем этот случай.

И в том, как Карсон произнес эти слова, Кен с удивлением, едва решаясь в это поверить, расслышал уважительные, даже чуть-чуть ревнивые нотки.

Следующий день выдался у них провальным, и предвечерние сумерки застали друзей в захудалой кафешке неподалеку от вокзала, где оба тупо глядели в пустоту, лишь изредка обмениваясь репликами. А ведь начинался этот день как нельзя лучше.

Они проспали до полудня, а после ланча отправились на пляж (уже не так пугавший Кена, ибо теперь он был не один) и сразу подцепили там парочку юных американок, благо Карсон умел это делать с непринужденной легкостью. Только что эти девчонки с каменными лицами натирали кожу ароматическим маслом и были готовы звать полицию, чтобы избавиться от приставаний, но уже в следующую минуту они вовсю хохотали над шутками Карсона и убирали в сторону свои флаконы и фирменные сумки авиакомпании TWA, освобождая место для новых друзей. Карсону приглянулась та, что была повыше, — с длинными стройными бедрами, внимательными глазами и манерой откидывать назад волосы элегантным движением знающей себе цену красотки; а Кену досталась ее невысокая веснушчатая подруга — просто славная девчонка, каждый взгляд или жест которой говорил о привычке быть на вторых ролях. Погрузив свой живот глубоко в песок, подперев кулаками подбородок и улыбаясь в каких-то дюймах от ее горячих ног, Кен почти не ощущал характерной для него в таких ситуациях скованности. Даже после того, как Карсон и высокая девица поднялись и с плеском забежали в море, он смог поддерживать разговор один на один. Веснушчатая милашка несколько раз выразила уверенность, что Кену «страшно повезло» с учебой в Сорбонне, а также сочувствие по поводу его вынужденного возвращения в Денвер, но при этом добавила, что «может, оно и к лучшему».

— А твой друг, значит, останется в Европе, пока не надоест? — спросила она. — Он сказал правду? Я о том, что он нигде не учится и не работает, а только развлекается?

— Да, так и есть. — Кен попытался многозначительно улыбнуться в стиле Карсона. — А что?

— Просто интересно, только и всего. Мне раньше как-то не встречались люди, подобные ему.

Вот когда до Кена начало доходить, что звонкий смех и откровенные французские купальники были всего лишь маскировкой для того типа девчонок, с какими он и Карсон уже давненько не имели дела, — девчонок из тихих благоустроенных пригородов, усердием и послушанием добившихся родительского согласия на поездку по Европе с экскурсионной группой под присмотром гида; девчонок, употреблявших слова типа «обалденный», покупавших одежду в магазинчике своего кампуса и шагавших по городу, как по полю для гольфа, из-за чего они были легко узнаваемы в уличной толпе. Во время праздничных мероприятий такие девчонки, морща носы, взирали на чашу с пуншем примерно так же, как сам он когда-то разглядывал свой первый смокинг, а их пустоватые, вежливые, но недвусмысленно отвергающие взгляды периодически отравляли его жизнь в Денвере, а потом и в Нью-Хейвене[19]. Этакие недалекие мещаночки. Однако же, к собственному удивлению, сейчас он чувствовал себя превосходно, общаясь с одной из них. Перенеся вес тела на левый локоть, он правой рукой раз за разом зачерпывал и медленно выпускал из горсти горячий песок, а речь его при этом текла на редкость гладко, без запинок:

— …что и говорить, в Париже много всего интересного, и очень жаль, что ты не смогла провести там больше времени. Между прочим, большинство моих любимых мест находятся в стороне от обычных туристских маршрутов. Мне, конечно, повезло в том, что я неплохо владел французским еще до приезда сюда, ну а здесь мне повезло познакомиться с множеством удивительных…

Он не терял нить разговора; он был явно в ударе. Он до того увлекся, что едва заметил вернувшуюся после купания парочку — красивых и стройных, словно сошедших с рекламного плаката туристической фирмы, — и не среагировал на их возню с полотенцами и сигаретами, равно как и на шутливые предостережения насчет «ледяной воды». Сейчас его тревожило только одно: как бы Карсон, который должен был уже составить свое мнение об этих девушках, не решил закруглиться с ними на этой стадии знакомства. Но, взглянув на улыбающегося и оживленного друга, Кен успокоился на сей счет. Карсон сидел в ногах купальщицы, глядя снизу вверх на то, как она стоя вытирает полотенцем спину, а ее груди упруго покачиваются в такт движениям. Нет, Карсон явно не думал закругляться.

— Послушайте, — сказал он, — а почему бы нам сегодня не поужинать всем вместе? А потом мы могли бы…

Тут обе девицы начали наперебой выражать сожаление: они бы с радостью, но вечером у них назначен ужин с друзьями в отеле, и, кстати, уже пора выдвигаться в ту сторону, так что спасибо за приятную компанию… «О боже, взгляни на часы!»… Судя по их голосам, сожаление было вполне искренним — настолько искренним, что осмелевший Кен по пути к кабинкам для переодевания поймал тоненькую руку второй девчонки, свободно болтавшуюся у ее бедра. В ответ она улыбнулась и даже слегка пожала его мясистые пальцы.

— Тогда, может, в какой-то из ближайших вечеров, пока вы еще не уехали? — предложил Карсон.

— Честно говоря, все наши вечера распланированы заранее, — сказала красотка. — Но если мы вновь увидимся с вами на пляже, будет здорово.

— Чтоб ты лопнула, мелкая спесивая сучка из Нью-Рошелла![20] — в сердцах сказал Карсон, когда они вдвоем очутились в мужской кабинке.

— Ш-ш-ш! Не так громко, Карсон. Они могут тебя услышать.

— Ох, да не будь ты идиотом! — Карсон смачно шлепнул по доскам своими купальными трусами. — Даже хорошо, если услышат, а тебе-то что? — Он почти с ненавистью взглянул на Кена. — Парочка вертлявых патентованных девственниц. Проклятье, почему я не остался в Париже?

После того они и застряли в этой привокзальной забегаловке; Карсон сидел надутый и злой, Кен уныло глядел на закат сквозь засиженное мухами стекло, а рядом группа шумных работяг терзала игровой автомат. Они продолжали пить, пропустив время ужина, но потом все же поели в ресторанчике по соседству, где вино пахло пробкой, а жареный картофель отдавал прогорклым маслом. Когда официантка убрала со стола грязную посуду, Карсон закурил сигарету и поинтересовался:

— Чем думаешь заняться этим вечером?

На губах и щеках Кена поблескивали остатки жира.

— Понятия не имею, — сказал он. — Тут полно мест, где можно неплохо развлечься.

— А твоя тонкая артистическая натура не будет слишком потрясена, если я предложу снова послушать игру Сида?

Кен вымучил слабую улыбку.

— Не надоела еще эта тема? — спросил он. — Но, если на то пошло, я не против.

— Хотя он и проституирует своим талантом?

— Почему бы тебе не заткнуться, Карсон?

Звуки рояля они услышали еще на улице, когда приблизились к прямоугольнику света, падавшего из дверей бара. По мере спуска в подвальчик, музыка звучала все громче и насыщеннее, теперь смешиваясь с хрипловатым мужским пением, но, только войдя в прокуренный зал, они поняли, что этот голос принадлежал самому Сиду. Он играл и пел с полуопущенными веками, раскачиваясь над клавиатурой и улыбаясь через плечо публике.

Ах, эти ее дивные глаза…

Голубой луч прожектора отблескивал влажными звездочками на его зубах и высвечивал струйку пота, сбегавшую от виска к шее.

…Они подобны ясным летним небесам.

Словами просто невозможно описать

Мою любовь к тебе, о милая Лоррейн…

— Черт, здесь яблоку негде упасть, — проворчал Карсон. Перед барной стойкой не было ни одного свободного места, и они какое-то время растерянно стояли в проходе, наблюдая за выступлением Сида, пока Карсон не опознал Жаклин в одной из девушек у стойки прямо позади себя.

— О, привет, — сказал он. — Сегодня здесь просто столпотворение.

Она с улыбкой кивнула, а затем вновь устремила взгляд на Сида.

— Я не знал, что он еще и поет, — сказал Карсон. — Или новый талант прорезался только сегодня?

Улыбка Жаклин сменилась раздраженной морщинкой на лбу, и она поднесла к губам указательный палец. Сконфуженный Карсон вновь повернулся к залу, неловко переступил с ноги на ногу и пихнул локтем Кена:

— Ты хочешь уйти отсюда или остаться? Если хочешь остаться, нам надо где-нибудь присесть.

— Тише там… — Несколько посетителей сердито посмотрели в его сторону. — Тише…

— Ладно, давай за мной, — сказал Карсон приятелю, и они, то и дело спотыкаясь, начали протискиваться к единственному свободному столику, который стоял в неудобной близости от рояля — видимо, был отодвинут сюда расположившейся рядом большой компанией.

Когда они наконец уселись за стол, сплошь покрытый пятнами от пролитых напитков, с этой позиции стало заметно, что в процессе исполнения Сид оглядывается отнюдь не на публику в целом. Его улыбка и его пение были адресованы конкретно парочке в вечерних нарядах, сидевшей через несколько столиков от помоста: платиновой блондинке — возможно, начинающей киноактрисе — и низенькому лысому толстяку, настолько точно попадающему в типаж «Мюррея Даймонда, владельца ночных клубов», что, если бы кто-нибудь подбирал актера на эту роль, он не смог бы найти никого лучше. Временами взгляд Сида ненадолго смещался на другие части зала или направлялся к потолку, но объектом его интереса оставались только эти двое. Даже допев последние строки и завершая песню эффектной вариацией, он продолжал смотреть в их сторону, ожидая реакции. А когда прозвучал последний аккорд и грянули аплодисменты, лысый толстячок поднял голову, вставил в рот янтарный мундштук с дымящейся сигаретой и несколько раз хлопнул в ладоши.

— Очень хорошо, Сэм, — сказал он.

— Меня зовут Сид, мистер Даймонд, — напомнил Сид, — но в любом случае большое вам спасибо. Рад, что вам понравилось, сэр.

Он ухмылялся, откинувшись назад и выворачивая шею, тогда как его пальцы легонько перебирали клавиши.

— Что бы вы хотели послушать, мистер Даймонд? Что-нибудь из джазовой классики? Из старого доброго диксиленда? Может, немного буги-вуги или что-то более спокойное и мелодичное — так сказать, в попсовом ключе? Назовите любую вещь по своему выбору.

— Любую вещь… что ж, Сид, — промолвил Мюррей Даймонд задумчиво, и тут к нему наклонилась и что-то прошептала на ухо его спутница. — Как насчет «Звездной пыли»[21], Сид? Можешь сыграть «Звездную пыль»?

— Ну еще бы, мистер Даймонд. Если бы я не мог сыграть «Звездную пыль», мне было бы нечего делать в музыкальном бизнесе — ни здесь, во Франции, ни в любой другой стране.

Его ухмылка превратилась в широкую ненатуральную улыбку, а руки уже взяли первые аккорды заказанной песни.

В эту самую минуту Карсон впервые за несколько последних часов повел себя по-дружески доверительно, тем самым вызвав благодарный румянец на щеках Кена. Он подвинул свой стул почти вплотную к стулу Кена и зашептал ему на ухо еле слышно, чтобы не раздражать окружающих.

— Знаешь, что я тебе скажу: это просто омерзительно. Боже, да мне дела нет до того, что он хочет уехать отсюда в Лас-Вегас. Меня мало трогают и его попытки завести ради этого всякие полезные знакомства. Суть в другом. Мне тошно видеть то, как он это делает.

Он умолк, глядя в пол, и Кен заметил червеобразную жилку, пульсирующую на его виске.

— Этот его заискивающий тон, — продолжил Карсон. — Эта слащавость в духе дядюшки Римуса[22].

И он попытался спародировать Сида, выпучив глаза, покачивая головой и подобострастно шепелявя:

— Да, шэр, миштер Даймонд, шэр. Щяво шелаете ушлышать? Я фесь к фашим ушлугам, шпою фсе што угодно, а ешели прикашете… хе-хе-хе… буду молшать в тряпошку. — Он допил коньяк и со стуком опустил бокал на столешницу. — Ты же знаешь, что ему нет нужды так пресмыкаться. Ты знаешь, что он культурный и образованный человек. Во всяком случае, судя по его речи при телефонном общении, я ни за что не сказал бы, что он черный.

— Да, это печальное зрелище, — согласился Кен.

— Печальное? — Карсон скривил рот. — Не то слово. Оно угнетающее. Это чертовски унизительно.

— Именно так, — сказал Кен. — Что-то в этом роде я и подразумевал, говоря о музыкальной проституции.

— И ты был абсолютно прав. Наблюдая такие вещи, трудно не разувериться в черной расе.

Любое признание его правоты окрыляло Кена, и уж тем более одобрение Карсона после всех расстройств этого дня. Он залпом допил свой коньяк, распрямил спину, вытер капельки пота на верхней губе и скорчил сокрушенную гримасу, показывая, что его вера в черную расу также сильно поколеблена.

— Должен признать, что мое первоначальное мнение о Сиде было ошибочным, — сказал он.

— Не огорчайся, — сказал Карсон. — Ты ведь не мог такое предвидеть.

— Тогда уйдем отсюда, Карсон, и черт с ним, с этим Сидом.

В голове Кена уже возникали новые планы на эту ночь: наслаждаясь прохладой, они будут гулять по набережной Круазет и вести долгий серьезный разговор о цельности человеческой личности, что сейчас редко встретишь среди всеобщего притворства, хотя стремление к этому, по идее, должно пронизывать всю нашу жизнь. И так они будут беседовать до тех пор, пока не исчезнет весь неприятный осадок от событий ушедшего дня.

Но Карсон отодвинулся от него вместе со стулом, улыбаясь и хмурясь одновременно.

— Уйти сейчас? — сказал он. — Да с какой это стати? Разве тебе не интересно понаблюдать за этим представлением? Лично мне очень даже интересно. Ты не находишь, что в этом есть нечто мерзко-притягательное?

Он поднял пустой бокал, жестом заказывая еще два коньяка.

Красивым пассажем Сид завершил «Звездную пыль», встал из-за рояля, купаясь в аплодисментах, и взял перерыв. Его крупное лицо блестело от пота, когда он спустился с помоста, прошел рядом с их столиком вглубь зала и остановился перед мистером Даймондом.

— Спасибо, сэр, — сказал он, хотя Даймонд еще не выказал никакой реакции на его исполнение, после чего переместился к барной стойке.

— Он как будто нас не замечает, — сказал Карсон.

— Может, оно и к лучшему, — заметил Кен. — Я не знал бы, что сказать ему сейчас.

— Неужели? А вот я нашел бы, что сказать.

В помещении было душно; вид и запах коньяка в бокале Кена уже начали вызывать у него отвращение. Влажными пальцами он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

— Хватит, Карсон, — сказал Кен. — Пойдем отсюда на свежий воздух.

Карсон проигнорировал его слова, наблюдая за Сидом, который отхлебнул из бокала, поданного ему Жаклин, а затем направился в мужскую уборную. Несколько минут спустя, когда он вышел оттуда с умытым, насухо вытертым и сосредоточенным лицом, Карсон быстро опустил взгляд.

— Он идет к нам. Думаю, для ритуального приветствия, чтобы покрасоваться перед Даймондом. Смотри, что будет дальше.

Через пару секунд его плечо поскребли пальцы Сида.

— Бзз-з, бзз-з! — прожужжал тот. — Как настроение?

Карсон очень медленно повернул голову, приподнял тяжелые веки, окинул мимолетным взглядом улыбающегося Сида, как посетитель глядит на случайно прикоснувшегося к нему официанта, а затем вновь уставился на свой бокал.

— Ох, должно быть, я что-то сделал неправильно, — сказал Сид. — Может, прикоснулся не к тому плечу. Я еще не освоился с этими правилами.

Мюррей Даймонд и блондинка заинтересовались происходящим. Сид подмигнул им, указал большим пальцем на значок в своей петлице и начал бочком обходить сзади стул Карсона.

— Есть такой особый клуб, членами которого являемся мы с этими джентльменами, мистер Даймонд, — сказал он. — Клуб Барных Мух. Проблема в том, что я не успел как следует изучить все правила.

К тому моменту, когда он дотронулся до другого плеча Карсона, внимание почти всех посетителей уже сосредоточилось на этой сценке.

— Бзз-з-з, бзз-з-з!

На сей раз Карсон вздрогнул, отстранился и оправил свой пиджак, а затем поднял взгляд на Сида, слегка пожимая плечами и как бы говоря: «Что от меня нужно этому человеку?»

Кена распирало от смеха, и в то же время к горлу подступала тошнота; оба позыва были очень сильны, и нельзя было предугадать, какой из них возьмет верх в следующую минуту. Но пока что ему удавалось сохранять внешнее спокойствие. Позднее он еще не раз вспомнит, как упирался взглядом в гладкий черный пластик столешницы между своими неподвижными руками и эта поверхность казалась ему единственным спокойным и стабильным местом во вселенной.

— Не понимаю, — сказал Сид, отступая к роялю с застывшей на лице улыбкой. — В чем дело? Это какой-то заговор?

Карсон держал паузу, позволяя тягостному молчанию распространиться по всему залу. Затем — с таким видом, словно вдруг вспомнил о каком-то пустяке, — он поднялся, подошел к обескураженному Сиду, который уже стоял в круге света, протянул руку и одним пальцем дотронулся до его плеча.

— Бзз… — произнес Карсон. — Полагаю, этого достаточно?

После чего он вернулся на свое место за столом.

Кен отчаянно надеялся, что кто-нибудь рассмеется, — но все молчали. В зале не происходило никакого движения, кроме медленного умирания улыбки Сида, который смотрел на Карсона и Кена, в то время как видимая белая полоска его зубов становилась все меньше, а глаза раскрывались все шире.

Мюррей Даймонд также взглянул на них — при этом его маленькое загорелое лицо рассекла пара жестких складок, — а потом прочистил горло и сказал:

— Как насчет «Hold Me», Сид? Сможешь сыграть «Hold Me»?

Сид молча сел за рояль и начал играть, теперь уже ни на кого не оглядываясь.

Карсон вальяжным кивком потребовал чек и выложил на блюдце нужное количество тысяче- и стофранковых банкнот. Бар он покинул с поразительной быстротой и легкостью, на одном дыхании проскользнув между столами и потом вверх по лестнице. У Кена это заняло гораздо больше времени. Покачиваясь и переваливаясь с ноги на ногу, как неуклюжий цепной медведь, он пересекал задымленное помещение и уже перед самой лестницей вдруг наткнулся на взгляд Жаклин. Глаза ее неотрывно смотрели на его вялую дрожащую улыбку, они впивались ему в спину и гнали его вон, заставляя торопливо, чуть ли не на четвереньках выбираться наружу. А когда он глотнул отрезвляюще-свежего ночного воздуха и увидел прямую белую фигуру Карсона, уже успевшего довольно далеко уйти по улице, он понял, чего ему хотелось больше всего. А хотелось ему догнать Карсона и врезать ему изо всех сил между лопаток — так, чтобы он растянулся на земле, — а потом еще бить его ногами — да-да, ногами, — приговаривая: «Будь ты проклят! Будь ты проклят, Карсон!» Эти слова уже вертелись у него на языке, и он был готов к стремительному броску, когда Карсон остановился под уличным фонарем и повернулся лицом к нему.

— В чем проблема, Кен? — сказал он. — Разве это было не забавно?

Значение имели не его слова — Кену даже подумалось, что отныне все сказанное Карсоном уже не будет иметь значения, — но выражение его лица. В этом лице проглянуло что-то до жути знакомое, проглянула душа самого Кена, Жирдяя Платта, каким он всю жизнь виделся окружающим: затюканный, уязвимый и чрезвычайно зависимый, пытающийся улыбнуться и безмолвно умоляющий: «Не бросайте меня одного!»

Кен опустил голову, то ли из жалости, то ли от стыда.

— Черт, я не знаю, Карсон, — сказал он. — Забудем об этом случае. Давай-ка выпьем где-нибудь по чашечке кофе.

— Отличная мысль.

И они снова были вместе. Одна лишь незадача: по выходе на улицу они направились не в ту сторону, и теперь, чтобы вернуться на Круазет, им нужно было еще раз пройти мимо освещенного входа в бар, где играл Сид. Это было все равно что пройти сквозь пламя, но они проделали это быстро и даже с демонстративным достоинством — головы высоко подняты, глаза смотрят прямо перед собой, — так что звуки рояля зацепили их лишь на пару секунд, прежде чем раствориться в дробном стуке их каблуков по мостовой.

Старый — долой

За пять послевоенных лет седьмой — туберкулезный — корпус больницы Мэллой-Ветеранс окончательно обособился от остальных. Шестой корпус — для паралитиков — находился всего в пятидесяти метрах, и фасад его выходил на тот же флагшток посреди открытой всем ветрам лонг-айлендской равнины, однако добрососедские отношения не складывались с лета 1948-го, когда паралитики написали петицию, требуя, чтобы туберкулезники не заходили на их территорию. Последовали долгие склоки («Эти парализованные гады решили, что они тут хозяева»), но склоки давно забылись, и теперь никому не было дела даже до того, что больным из седьмого корпуса не разрешается входить в столовую без медицинской маски.

Да и кого это волновало? В конце концов, седьмой корпус был не такой, как другие. Почти каждому из сотни обитателей трех палат с желтыми стенами удавалось пару раз в год вырваться на свободу, и все они рассчитывали оказаться там снова — на этот раз навсегда, — как только рентген покажет чистые легкие или пройдет срок реабилитации после какой-нибудь операции; они не считали больницу домом, а свое пребывание там — жизнью; скорее это был вневременной лимб, из которого, как они выражались на воровском жаргоне, им изредка удавалось «откинуться». Кроме того, поскольку болезнь у них была невоенная, туберкулезники не считали себя ветеранами (за исключением Рождества, когда каждый получал отпечатанное на ротапринте поздравление от президента и пятидолларовую купюру от «Нью-Йорк джорнал американ») и были уверены, что они не похожи на раненых и изуродованных из других отделений.

Седьмой корпус был замкнутым миром. Каждый день здесь имелся выбор между особой добродетелью — оставаться в постели — и особым пороком: будь то игра в кости по ночам, самоволка или контрабанда пива и виски через пожарные двери в туалете. Этот мир был сценой, на которой разыгрывались свои комедии — например, когда Снайдер водяным пистолетом загнал дежурную сестру во флюорографический кабинет или когда бутылка бурбона выскользнула из-под халата Фоули и разбилась прямо у ног доктора Резника — и свои трагедии — когда Джек Фокс сел на кровать и сказал: «Ради бога, откройте окно», закашлялся, чем вызвал страшное кровотечение, и через десять минут умер или когда раз в полгода или чаще человека увозили на операцию под крики «Не дрейфь!» или «Удачи, пацан!», он улыбался и махал остающимся, но больше уже не возвращался. Однако в первую очередь это был мир, охваченный особым видом скуки, мир, в котором все либо сидели, либо лежали среди бумажных платков и плевательниц под неумолкающее дребезжание радио. Именно такой была третья палата в тот предновогодний день — разве что радио заглушал смех Малыша Ковача.

Это был огромный детина лет тридцати, ростом под два метра и с широченными плечами. В тот день он секретничал со своим приятелем Джонсом, который на его фоне смотрелся до смешного маленьким и худосочным. Они шептались и хохотали: Джонс — своим нервным смешком, постоянно почесывая брюхо сквозь пижаму, Малыш — раскатистым ржанием. Вскоре они встали и, не переставая хохотать, подошли к койке Макинтайра в другом конце палаты.

— Эй, Мак, — заговорил Джонс, — у нас с Малышом родилась идея.

Он захихикал:

— Расскажи ему, Малыш.

На их беду, Макинтайр — хрупкий 41-летний человек с саркастической гримасой на морщинистом лице — писал в этот момент важное письмо. Оба приятеля неверно истолковали его поджатые от нетерпения губы как улыбку, и Малыш, ничего не подозревая, начал объяснять свой план:

— Шлушай, Мак, шегодня около двенадшати я тшеликом ражденушь, понимаешь?

Он шепелявил из-за отсутствия всех передних зубов — они сгнили вскоре после того, как он заболел туберкулезом, а заказанные госпиталем вставные челюсти запаздывали.

— Я буду шовершенно голый, на мне будет только это полотентше, видишь? Как подгужник. А теперь шмотри. Это я натшеплю на грудь.

Он размотал полоску широкого бинта длиной один ярд, на которой они с Джонсом несмывающимися чернилами написали крупные цифры «1951».

— Понимаешь? — продолжал он. — Большой жирный младенетш? Беж жубов! А ты, Мак, будешь штарым годом, хорошо? Наденешь вот эту штуку и еще вот эту, будешь отлично шмотретьша.

На втором куске бинта было написано «1950». Еще одним аксессуаром была накладная борода из ваты, которую они нашли в рекреации в коробке из-под перевязочных материалов от Красного Креста, — очевидно, когда-то ее носил Санта-Клаус.

— Нет, спасибо, — ответил Макинтайр. — Поищите кого-нибудь другого, ладно?

— Ну, Мак, гошподи, не откаживайша, — сказал Малыш. — Мы рашмотрели вшех, кто тут ешть, но подходишь только ты, понимаешь? Худой, лышый, шлегка шедой! А шамое главное, что ты, как я, — беж жубов.

Малыш тут же поправился, чтобы никого не обидеть:

— Я хотел шкажать, что у тебя они вынимаютша. Но ты же мог бы их вынуть на пару минут, а пошле вштавить, да?

— Слушай, Ковач, — сказал Макинтайр, ненадолго закрыв глаза. — Я уже сказал — нет. Может, пойдете уже?

Лицо Малыша медленно приняло недовольное выражение и покрылось красными пятнами, как будто ему дали пощечину.

— Ладно, — сказал он, не теряя самообладания, и стал собирать бороду и бинты с кровати Макинтайра. — Черт ш ним.

Он развернулся и широкими шагами пошел к своей койке. Джонс засеменил следом, шлепая тапочками и смущенно улыбаясь.

Макинтайр покачал головой.

— Вот ведь два придурка! — обратился он к Вернону Слоуну, худому и очень больному негру на соседней кровати. — Слышал, что они несли, Вернон?

— В общих чертах, — отозвался Слоун.

Он хотел продолжить, но закашлялся, и его длинная коричневая рука потянулась к плевательнице, а Макинтайр вернулся к письму.

Дойдя до своей кровати, Малыш бросил в шкафчик бороду и бинты и с силой захлопнул дверцу. Джонс скакал вокруг него, приговаривая:

— Ну ладно, Малыш, найдем еще кого-нибудь, подумаешь! Попросим Шульмана или…

— Нет, Шульман шлишком толштый.

— Ну тогда Джонсона или…

— Шлушай, прошто жабудь об этом, ладно? — Малыш взорвался. — Наплюй. Ш меня хватит. Лучше придумай, как еще можно пошмешить ребят на Новый год, и вшо.

Джонс сел на стул у кровати Малыша.

— Вот черт, — сказал он, помолчав. — Но ведь неплохая была идея?

— Да ну! — Малыш презрительно махнул своей тяжелой рукой. — Думаешь, что хоть один из этих придурков ее отшенит? Что хоть одна шволочь в этом ждании шпошобна ее отшенить? Да пошли они вше!

Спорить было бессмысленно: ясно, что Малыш будет дуться весь день. Так было всегда, когда задевали его чувства, а это происходило часто, потому что его веселость обычно действовала окружающим на нервы. Например, накануне Рождества он купил в больничном буфете квакающую резиновую уточку в подарок одному из своих племянников. Беда в том, что в итоге он решил подарить племяннику что-то другое, а уточку оставил себе: он часами напролет хохотал над тем, как она квакает. Вечером после отбоя он подползал к другим больным и квакал уточкой им в лицо; довольно скоро все до одного попросили его отстать и больше к ним с этой уточкой не лезть. Потом кто-то — кстати, как раз Макинтайр — утащил уточку с кровати Малыша и спрятал ее, из-за чего Малыш дулся три дня.

— Думаете, вы умные, — ворчал он, не обращаясь ни к кому конкретно, — а ведете шебя, как дети.

Джонс нашел уточку и вернул ее хозяину. Ему одному во всей палате проделки Малыша казались веселыми. Сейчас он встал, собираясь уходить, и лицо его оживилось.

— Зато у меня есть бутылка, Малыш, — сказал он, — так что мы с тобой вечером повеселимся.

Джонс пил мало, но Новый год — дело особое, да и пронести выпивку было задачей увлекательной. Несколькими днями ранее он, то и дело подхихикивая, спрятал бутылку ржаного виски под сменной пижамой в своем шкафчике.

— Только никому не говори, что она у тебя ешть, — отозвался Малыш. — Я бы этим придуркам не шказал даже, который чаш.

Он зажал губами сигарету и яростно чиркнул спичкой. Потом снял с вешалки свой новый, подаренный на Рождество халат и надел его — неторопливо разбираясь, хоть и был весьма зол, с подложенными плечами и поясом. Халат был роскошный — из темно-фиолетового атласа с контрастными красными лацканами, и выражение лица и манеры Малыша приобретали странное достоинство каждый раз, когда он его надевал. В халате Малыш выглядел по-новому — точнее, так же празднично, как неделю назад, когда переоделся, чтобы поехать домой на Рождество.

Многие кардинально менялись, когда надевали обычную одежду. Макинтайр начинал казаться неожиданно робким, не способным на сарказм и розыгрыши, когда влезал в почти новый серый бухгалтерский костюм из сержа; Джонс в старом бушлате вообще был похож на морского волка. Юный Кребс, которого все называли Младшим, в двубортном костюме казался взрослым и величавым, а Трэверс — все забыли, что он учился в Йеле, — делался странно женственным, когда надевал свои фланелевые брюки «Джей-пресс»[23] и рубашку с воротником на пуговицах. Несколько обитавших в палате негров вдруг снова начинали казаться неграми, а не обычными людьми, в своих сильно зауженных брюках, широких пальто и галстуках, завязанных огромным виндзорским узлом; казалось, что им даже неловко разговаривать с белыми как со старыми знакомыми. Но больше всех, наверное, менялся Малыш. Удивляла не столько его одежда — его семья владела известным рестораном в Квинсе, так что он вполне естественно смотрелся в дорогом черном пальто с шелковым шарфом на шее, — а внезапно проступавшее в нем достоинство. Глупая улыбка пропадала, смех затихал, неловкость улетучивалась. Глаза под шляпой с загнутыми вниз полями переставали быть глазами Малыша — они излучали спокойствие и уверенность в себе. Даже отсутствие зубов не портило вида, потому что рта он без надобности не открывал — разве что пожелать всем счастливого Рождества. Больные с робким уважением смотрели на этого нового человека, этого величественного незнакомца, который уверенной походкой шел к выходу, стуча тяжелыми каблуками по мраморному полу. Позже, когда он шел уже по Джамейка-стрит, толпа инстинктивно расступалась перед ним.

Малыш знал, что выглядит великолепно, но, добравшись домой, об этом не думал: в кругу семьи все было по-настоящему. Никто не звал его Малышом — тут он был Гарольд, нежный сын и тихий герой для детей с округлившимися от восторга глазами, тут он был редкий и уважаемый гость. В какой-то момент после прекрасного ужина к его стулу чинно подвели маленькую девочку, и та робко стояла, не смея поднять глаз и теребя пальцами боковые швы своего нарядного платья.

— Не хочешь рассказать дяде Гарольду, о чем ты молишься каждый вечер, Ирен? — подсказала ее мать.

— Да, — ответила девочка. — Я говорю Иисусу, чтобы он благословил дядю Гарольда, чтобы он поскорее выздоровел.

Дядя Гарольд улыбнулся и взял ее за руки.

— Это замечательно, — хриплым голосом сказал он. — Но знаешь, Ему надо не говорить, Его надо просить.

Девочка впервые посмотрела ему в глаза:

— Я так и хотела сказать. Я Его прошу.

И дядя Гарольд обнял ее, положив свою большую голову ей на плечо, чтобы она не увидела, что в глазах у него стоят слезы.

— Молодец, хорошая девочка, — прошептал он.

Ни один человек из седьмого корпуса не поверил бы в это.

Он был Гарольдом до последней минуты, когда после долгих объятий выходил на улицу, на ходу надевая пальто и шляпу. Он оставался Гарольдом и когда шел на автовокзал, и даже еще в больнице, так что окружающие смотрели на него с недоверием и робко приветствовали, когда он, стуча каблуками, вошел в третью палату. Он подошел к кровати и положил на нее несколько свертков (в одном из них был тот самый халат), а потом отправился в уборную переодеваться. Это было началом конца, ибо когда он вышел оттуда в старой выцветшей пижаме и стоптанных тапочках, на его расслабленном лице оставалась лишь тень былой важности, да и та улетучилась через час или два, пока он лежал в кровати и слушал радио. Позже вечером, когда все уходившие вернулись в кровати, он сел и осмотрелся вокруг с прежним глупым лицом. Терпеливо дождавшись полной тишины, он подбросил резиновую уточку к потолку, а потом несколько раз прокрякал ею ритм комической коды под стоны и брань окружающих. Малыш вернулся и был готов вступить в новый год.

С тех пор не прошло и недели, и он все еще мог при желании вернуть себе благородный вид, надев халат, встав в подобающую позу и вспомнив о доме. Конечно, со временем халат помнется, примелькается и лишится своей магии, но пока она действовала.

В другом конце палаты Макинтайр все еще сидел над недописанным письмом.

— Я тебя, Вернон, — обратился он к Слоуну, — всю прошлую неделю жалел из-за того, что ты проторчишь все Рождество на этой помойке, но знаешь что? На самом деле тебе повезло. Жаль, что мне не запретили идти домой.

— Да? А что так? — спросил Слоун.

— Даже не знаю, — проговорил Макинтайр, вытирая ручку бумажным платком. — Не знаю. Наверное, потому, что возвращаться тошно.

Но это была только часть правды. Другая же часть — как и письмо, над которым он мучился уже неделю, — касалась только его одного.

За последний год или два жена Макинтайра стала толстой и рассеянной. Навещая его раз в две недели по воскресеньям, она только и могла говорить, что о фильмах или телепередачах, которые она посмотрела, и почти ничего не рассказывала о детях, а они в больницу не приходили.

— Ты же все равно их на Рождество увидишь, — говорила она. — Будем веселиться. Только ты уверен, отец, что поездка на автобусе тебя не переутомит?

— Нет, конечно, — отвечал он каждый раз. — Я же и в прошлом году приезжал.

Тем не менее он с трудом дышал, вылезая из автобуса со свертками подарков, купленных в больничном буфете. Потом он медленно поднимался к своему дому по заснеженным бруклинским улицам.

Его дочери, восемнадцатилетней Джин, не было дома, когда он пришел.

— Ну да, — объяснила жена, — мне казалось, я тебе говорила, что ее сегодня не будет.

— Не говорила. И куда она ушла?

— В кино со своей подружкой Брендой. Ничего особенного. Я думала, ты не будешь против, отец. Я сама ей предложила. Ее надо отпускать время от времени, а то она какая-то замученная. Нервничает и все такое.

— Из-за чего нервничает?

— Ну как. Во-первых, работа утомительная. То есть ей нравится, но она не привыкла по восемь часов, понимаешь? Со временем все наладится. Давай я тебе кофе сварю, а потом поставим елку. Будет весело.

Поднимаясь на второй этаж, он прошел мимо комнаты дочери — запах косметики, затасканный плюшевый мишка, фотографии музыкантов в рамочках.

— Да, дома весело, — сказал он.

В прошлое Рождество его сын Джозеф был совсем мальчишкой, играл в самолетики, а теперь отрастил волосы дюйма на четыре длиннее, чем нужно, и подолгу зачесывал кверху напомаженные боковые пряди. Еще он много курил, держа сигарету между желтоватыми большим и указательным пальцем и прикрывая тлеющий кончик ладонью. Он говорил, почти не двигая губами, и не смеялся, а только шмыгал носом. Один такой смешок он изобразил, когда они украшали елку и Макинтайр сказал, что, по слухам, ветеранскую пенсию по инвалидности скоро повысят. Может, это ничего и не значило, но Макинтайр воспринял это так, будто он сказал: «Кого ты хочешь обмануть, папа? Мы же знаем, откуда берутся деньги», довольно бесцеремонно намекая на то, что большую часть семейного бюджета составляла не пенсия Макинтайра, а деньги, который давал его шурин. Макинтайр решил обсудить это с женой перед сном, но когда пришло время, ограничился вопросом:

— Он вообще перестал стричься?

— Сейчас все дети так ходят. Зачем ты вечно его критикуешь?

Утром пришла заспанная и всклокоченная Джин в просторном голубом свитере.

— Привет, дорогой, — поздоровалась она и поцеловала его в щеку, так что он вдохнул запах постели и вчерашних духов.

Она не спеша развернула подарки и потом еще долго лежала, закинув одну ногу на подлокотник кресла, а другой болтая в воздухе, и теребила прыщ на подбородке.

Макинтайр не мог отвести от нее глаз. Дело даже не в том, что она стала женщиной — замкнутой женщиной с загадочной улыбкой, перед такими же, как она, он испытывал невыносимую робость и ужасно желал в молодости, — тут было что-то более тревожное.

— На что ты смотришь, папа? — спросила она, одновременно улыбаясь и хмурясь. — Ты на меня глядишь не отрываясь.

Он почувствовал, что краснеет:

— Всегда любил смотреть на красивых девушек. Это плохо?

— Нет, конечно. — Она пыталась вырвать отломавшийся кусочек ногтя, щурясь так, что ее длинные ресницы изящным полукругом ложились на щеки. — Ну просто когда на тебя так смотрят, начинаешь нервничать.

— Детка, послушай. — Макинтайр подался вперед, опершись локтями на свои щуплые колени. — Можно, я тебя кое-что спрошу? Что это за история с нервами? Я только и слышу: «Джин очень нервная, Джин нервничает». Пожалуйста, скажи мне, в чем дело, из-за чего ты нервничаешь?

— Да ни из-за чего. Не знаю, папа. Ни из-за чего.

— Я спрашиваю потому, что… — Он пытался говорить мягким низким голосом, как прежде, но выходило лишь скрипучее брюзжание с одышкой. — Я спрашиваю, потому что, если тебя что-то беспокоит, не лучше ли рассказать об этом отцу?

В этот момент кусок ногтя оторвался вместе с кожей. Она взвизгнула от боли, тряся рукой, и засунула палец в рот. Потом она резко вскочила — лицо покраснело, в глазах стояли слезы.

— Папа, оставь меня в покое, ладно? Пожалуйста, отстань от меня!

Она взбежала по лестнице в свою комнату и хлопнула дверью. Макинтайр рванулся было за ней, но вдруг остановился, глядя на то, как жена и сын изучают ковер в противоположных концах комнаты.

— Да что с ней такое? — спросил он. — А? Что, черт возьми, происходит?

Но они молчали, как виноватые дети.

— Ну же! — Он невольно вскидывал голову, с усилием делая каждый вдох. — Черт возьми, скажите наконец!

Всхлипнув, жена плюхнулась на диван и заплакала, зарывшись в подушки.

— Ладно, раз ты сам захотел. Мы изо всех сил старались не портить тебе Рождество, а ты все ходишь, вынюхиваешь и мучаешь нас своими вопросами, ну вот и получай. Она беременна. Уже на четвертом месяце. Доволен? И пожалуйста, не мучай нас.

Макинтайр сел в кресло, заваленное шуршащими обертками от подарков. Его голова все еще задиралась с каждым вдохом.

— Кто он? Кто отец?

— У нее спроси! — ответила жена. — Иди спроси. Но она не скажет. Она никому не говорит. В этом вся проблема. Она даже о ребенке не сказала бы, если бы я сама не узнала. Она собственной матери не говорит, как звали мальчика. Она скорее огорчит мать. И мать, и брата.

Вдруг раздался тот самый сдавленный смешок. Джозеф стоял в углу и с ухмылкой тушил сигарету. Его нижняя губа едва шевельнулась:

— Да она, может, и не знает, как его зовут.

Макинтайр медленно поднялся из вороха шелестящей бумаги, подошел к сыну и отвесил ему тяжелую оплеуху, так что его длинные волосы подпрыгнули и упали на уши, а выражение лица мгновенно выдало маленького напуганного мальчика. Кровь из носа закапала на нейлоновую рубашку, полученную в подарок на Рождество. Макинтайр ударил сына еще раз, и тут завизжала жена.

Несколько часов спустя он уже сидел в седьмом корпусе и не знал, чем заняться. Всю следующую неделю он плохо ел, мало разговаривал, разве что с Верноном Слоуном, и часами сочинял письмо дочери, но и под Новый год оно было не закончено.

Он несколько раз переписывал начало, выбрасывая листы в стоящий у кровати пакет с грязными бумажными платками. В итоге получилось вот что:

Джин, дорогая, пожалуй, я перенервничал, когда был дома, и наломал там дров. Детка, просто дело в том, что я давно не был дома и мне тяжело осознавать, что ты уже взрослая женщина, поэтому я психанул. Вернувшись в больницу, я собрался с мыслями и хочу черкнуть тебе пару строк. Во-первых, старайся не волноваться. Помни, что не ты первая девушка, которая сделала эту ошибку

(с. 2)

и оказалась в такой ситуации. Я знаю, что мама очень расстроена, но ты не отчаивайся из-за этого. Джин, тебе может показаться, что мы с тобой перестали понимать друг друга, но это не так. Помнишь, как я первый раз приехал домой из армии, тебе было 12, и мы гуляли в Проспект-парк и разговаривали? Мне очень не хватает таких вот

(с. 3)

разговоров с тобой. Может, твой старик-отец уже мало на что годится, но кое-что о жизни он знает — и прежде всего одну самую важную вещь, а именно что

Дальше ничего не было.

Теперь, когда смех Малыша утих, в палате повисла неестественная тишина. Старый год растворялся в бледно-желтом закате за западными окнами здания, спустилась тьма, включилось ночное освещение, и санитары в халатах и масках привезли ужин на дребезжащих тележках с колесиками на резине. Один из них, Карл, сухопарый живчик, что ни день исполнял один и тот же номер:

— Эй, ребята, слышали про мужика, который сам себя послал? — спросил он, остановившись посреди прохода с пышущим паром кофейником.

— Карл, наливай уже кофе, — раздался чей-то голос.

Карл налил несколько чашек и повернулся было уходить, но снова остановился, выпучив глаза над краем медицинской маски.

— Нет, вы послушайте, ребята, слышали про мужика, который сам себя послал? Эту я еще не рассказывал.

Он посмотрел на Малыша, который обычно с удовольствием ему подыгрывал, но тот угрюмо намазывал масло на хлеб, и щеки его подрагивали при каждом движении ножа.

— Короче, так, — сказал наконец Карл, — мужик посылает пацана: «Слышь, сынок, сгоняй на улицу, купи мне пачку сигарет». Пацан отвечает: «Нет». Ну, тогда мужик сам себя и послал.

Он согнулся пополам и хлопнул себя по бедру. Джонс одобрительно крякнул, остальные жевали молча.

Когда ужин закончился и посуду унесли, Макинтайр разорвал третью страницу письма и выбросил клочки в мусорный паркет. Он встряхнул подушки, вымел из кровати хлебные крошки и начал писать:

(с. 3.)

разговоров с тобой. Так что прошу тебя, Джин, скажи мне имя твоего мальчика. Обещаю, что я

Но эту страницу он тоже выбросил и еще долго сидел, не притрагиваясь к бумаге, и курил, как всегда стараясь не затягиваться. В конце концов он взял ручку и, тщательно протерев кончик бумажным платком, снова начал третью страницу:

(с. 3.)

разговоров с тобой. Я вот что подумал, детка. Как ты знаешь, я жду еще одной операции на левой стороне в феврале, и если все будет хорошо, я, возможно, выберусь отсюда к 1 апреля. Совсем меня, конечно, не выпишут, но можно рискнуть, как в 1947-м, и, может, на этот раз повезет больше. Тогда мы с тобой вдвоем уехали бы в какую-нибудь глушь, я бы где-нибудь подрабатывал, и мы бы

Шорох накрахмаленного халата и глухой стук резиновых каблуков заставил его поднять голову; перед ним стояла сестра с бутылкой протирочного спирта.

— А ты, Макинтайр? — спросила она. — Спину будем натирать?

— Нет, спасибо. Не сегодня.

— О господи. — Она заметила краешек письма, которое он прикрывал рукой. — Ты все еще пишешь письма? Каждый раз, когда я прихожу, ты пишешь. У тебя, наверное, много кому можно написать. А у меня, увы, на письма нет времени.

— Ну да. В этом-то и дело: у меня времени навалом.

— А откуда ты берешь, о чем писать? У меня с этим проблемы. Сажусь, хочу что-то написать — и не знаю что. Ужас.

Он разглядывал ее зад, пока она шла между кроватями. Потом перечитал новый вариант третьей страницы, скомкал и выбросил в пакет. Закрыв глаза и массируя уздечку носа большим и указательным пальцами, он попытался вспомнить точную формулировку первой версии. Наконец написал, что смог:

(с. 3)

разговоров с тобой. Может, твой старик-отец уже мало на что годится, но кое-что о жизни он знает — и прежде всего одну самую важную вещь, а именно что

В это мгновение ручка замерла в его скрюченных пальцах. Как будто все буквы, все образующие слова сочетания, все бесконечные возможности языка перестали существовать.

Он посмотрел в окно, как будто искал там помощи, но оно превратилось в черное зеркало и лишь отражало лампы, светлое постельное белье и пижамы. Надев халат и тапочки, Макинтайр подошел к окну и прижался к холодному стеклу руками и лбом. Так он мог разглядеть череду фонарей на шоссе вдалеке, а за ними — чернеющий горизонт из деревьев между заснеженной землей и небом. Чуть справа над горизонтом небо освещало розоватое зарево Бруклина и Нью-Йорка, однако их самих было не видно из-за большой темной массы на переднем плане — это был угол корпуса для парализованных, столь близкого физически и все же совершенно другого мира.

Когда Макинтайр повернулся от окна к желтоватому свету, оставив на стекле исчезающий след своего дыхания, на его необычно робком лице проступила молодость и облегчение. Он подошел к кровати, аккуратно сложил страницы своей рукописи, разорвал их пополам и еще раз пополам и выкинул в мусорный пакет. Потом взял пачку сигарет и подошел к Вернону Слоуну, который лежал в очках для чтения, уставившись в «Сэтердей ивнинг пост».

— Покурим, Вернон? — спросил он.

— Нет, спасибо, Мак. Я закашливаюсь, когда выкуриваю больше одной-двух в день.

— Ну ладно, — сказал Макинтайр, закуривая сигарету. — Может, в шашки сыграем?

— Нет, спасибо, Мак. Я что-то устал, так что почитаю чуть-чуть.

— Что-нибудь интересное пишут на этой неделе, Вернон?

— Да, есть пара хороших статей. — Он улыбнулся, обнажив почти все свои белоснежные зубы. — Что с тобой, приятель? Тебя что-то гложет?

— Все нормально, Вернон, — ответил Макинтайр, вытягивая спину и худые руки. — Все нормально.

— Закончил наконец свое письмо?

— Да, пожалуй. Проблема в том, что я не знаю, о чем писать.

Взглянув на широкую спину Малыша Ковача, который сидел на кровати в другом конце палаты, утопая в своем безразмерном фиолетовом халате, Макинтайр подошел к нему и положил руку на огромное атласное плечо:

— Ну?

Малыш резко обернулся, взгляд его был недобрый:

— Что — ну?

— Ну и где борода?

Малыш рывком открыл шкафчик, вытащил бороду и бросил ее в руки Макинтайра:

— На. Нравится? Жабирай.

Макинтайр поднес ее к ушам и нацепил резинку на голову.

— Резинку надо бы потуже. Ну как тебе? Когда зубы выну, будет еще лучше.

Но Малыш не слушал. Он копался в шкафчике в поисках бинта.

— Вот, и это тоже вожьми. Я не хочу этим жаниматьша. Ешли хочешь, найди кого-нибудь другого.

В этот момент, сияя, тихо подошел Джонс:

— Ой, так ты поучаствуешь, Мак? Передумал?

— Джонс, поговори с этим безразмерным сукиным сыном, — сказал Макинтайр, подергивая бородой. — Он решил все бросить.

— Ну как так, Малыш? — заканючил Джонс. — Без тебя ничего не получится. Это же ты все придумал.

— Шкажал же, — ответил Малыш, — не хочу этим жаниматьша. Ешли хочешь, поищи другого дурачка.

В десять выключился свет, а значит, можно было не прятать виски. Больные весь вечер тайком выпивали в туалете и теперь сбились в веселые компании по всей палате с негласного благословения дежурной сестры («раз в год можно»). Никто не обратил внимания, как незадолго до полуночи три человека аккуратно вытащили из шкафчика для белья простыню и полотенце, а потом ушли по коридору в сторону уборной у первой палаты.

С бородой в последний момент возникла заминка: она так плотно покрывала лицо Макинтайра, что беззубого рта было почти не видно. Джонс решил проблему, вырезав два небольших участка для подбородка, которые приклеили кусочками липкой ленты.

— Ну вот и все. Идеально. Теперь, Мак, закатай пижамные штаны, чтобы из-под простыни торчали голые ноги? Понял зачем? Где твоя швабра?

— Джонш, ничего не получаетша! — трагически воскликнул Малыш. Он стоял совершенно голый в белых шерстяных носках, пытаясь закрепить булавкой полотенце на бедрах. — Эта шволочь не держитша!

Джонс прискакал на помощь, и через некоторое время все было готово. Нервно допив виски Джонса и выбросив бутылку в корзину для белья, они выскользнули в коридор и вступили во тьму первой палаты.

— Готовы? — прошептал Джонс. — Ну все… Вперед.

Он резко включил верхний свет, и тридцать лиц зажмурились от неожиданности.

Сначала вошел 1950-й — истощенный полупарализованный старик с подрагивающим посохом. За ним, улыбаясь и поигрывая мышцами, вбежал Новый год в виде огромного младенца в подгузнике. На миг повисла тишина, и было слышно лишь постукивание посоха, потом раздался смех и одобрительные возгласы.

— Штарый — долой! — перекрикивая шум, ревел младенец.

Он комично замахивался и отвешивал тумака старику, от чего тот пошатывался и тер рукой ягодицу, двигаясь вдоль кроватей.

— Штарый — долой! Новый давай!

Джонс бежал впереди, чтобы включить свет во второй палате, где их ждали еще более бурные овации. Сестры беспомощно сгрудились у дверей — кто хмурился, кто хихикал за медицинскими масками под крики и свист публики.

— Штарый — долой! Новый давай!

Они ворвались даже в одноместную палату, где лежал безнадежный больной, и когда включился свет, сквозь окошко кислородной палатки было видно, как тот изумленно моргает при виде двух буйных клоунов, скачущих возле кровати. Наконец он понял, что происходит, и улыбнулся своей желтой улыбкой, а они перешли в следующую одноместную палату, потом еще в одну и наконец добрались до третьей общей палаты, где их друзья хохоча толпились в проходе.

Едва успели разлить, как из радиоприемников зазвучала «Старая дружба»[24] в исполнении ансамбля Гая Ломбардо, и вскоре отдельные выкрики растворились в большом нестройном хоре, в котором солировал Малыш:

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Пел даже Вернон Слоун — он сел на кровати и дирижировал в такт музыке рукой со стаканом воды. Пели все.

За дружбу старую — до дна!

За счастье прежних дней!

Когда песня кончилась, все бросились жать друг другу руки.

— Удачи тебе, парень!

— И тебе выбраться отсюда в этом году.

По всему седьмому корпусу ходили мужчины в поисках рукопожатий. Под шум радио они повторяли снова и снова: «Удачи тебе», «И тебе выбраться отсюда в этом году». Тихо стоя возле кровати Малыша Ковача, на которой лежал небрежно брошенный смятый фиолетовый халат, усталый Макинтайр поднимал бокал и улыбался толпе своей беззубой улыбкой, а Малыш что-то кричал ему в ухо, приобняв тяжелой рукой.

Строители

С писателями, пишущими о писателях, легко может случиться ужасный литературный выкидыш; это все знают. Начни рассказ с предложения «Крейг затушил сигарету и кинулся к пишущей машинке», и в США не найдется ни одного редактора, которому захочется прочитать дальнейшее.

В этом смысле будьте спокойны: перед вами самый обыкновенный, совершенно реалистичный рассказ про таксиста, кинозвезду и знаменитого детского психолога — это я обещаю. Но в самом начале вам придется все-таки потерпеть, потому что писатель в этой истории тоже есть. Я не буду называть его Крейгом и могу поручиться, что он не окажется единственным Чутким Человеком среди героев, но к его постоянному присутствию нужно все-таки привыкнуть, и лучше сразу смириться с тем, что вести себя он будет так же неловко и навязчиво, как чаще всего и ведут себя писатели — что в литературе, что в жизни.

Тринадцать лет назад, в 1948 году, мне было 22 года, и я работал литературным редактором в отделе финансовых новостей агентства «Юнайтед пресс». Платили мне 54 доллара в неделю, работа была так себе, но давала мне два преимущества. Во-первых, когда меня спрашивали, чем я занимаюсь, я всегда мог ответить: «Работаю в „Юнайтед пресс“», и это звучало бодро; а во-вторых, каждое утро я с усталым видом подходил к зданию «Дейли ньюс» — в дешевом плаще, который сел после стирки и был мне теперь маловат, и потрепанной коричневой шляпе на голове (тогда я называл бы ее «видавшей виды» — хорошо, что с тех пор я понял, что к словам надо относиться честно. Шляпа была именно потрепанная, потому что в припадках нервозности я то и дело ее трепал, придавая ей все новые и новые формы; никаких таких видов она не видывала). И лишь те нескольких минут, которые я каждый день проходил чуть в горку от выхода из метро к зданию «Дейли ньюс», я был Эрнстом Хемингуэем, который идет на работу в «Канзас-Сити стар».

Хемингуэй же успел побывать на войне и вернуться до того, как ему исполнилось двадцать лет? Я тоже; и пусть никаких ранений и медалей за отвагу в моем случае не было, факт остается фактом. Собирался ли Хемингуэй тратить время на колледж, только откладывая тем самым начало писательской карьеры? Черта с два! Вот и я не хотел. Мог ли Хемингуэй всерьез воспринимать работу в газете? Конечно нет; а значит, и разница между его удачным стартом в «Канзас-Сити стар» и моим прозябанием в финансовом отделе была незначительной. Главное — и Хемингуэй, я уверен, первым бы с этим согласился, — что писатель должен где-то начинать.

«Внутренние корпоративные облигации сегодня хаотично росли при умеренной активности торгов…» Примерно такой прозой я целыми днями заполнял новостную ленту «Юнайтед пресс». Или: «Растущие цены на нефть оживили внебиржевой рынок». Или: «Совет директоров „Тимкин роллер беаринг“ объявил…» — сотни и сотни слов, смысла которых я никогда на самом деле не понимал (что такое, прости господи, «двойной опцион» или «облигация с фондом погашения»? До сих пор не имею об этом ни малейшего понятия), а телетайпы все пыхтели и звякали, с Уолл-стрит поступали все новые и новые биржевые сводки, и все до единого вокруг меня обсуждали бейсбол, пока не наступал тот благословенный момент, когда можно было идти домой.

Мне всегда нравилось думать о том, что Хемингуэй рано женился; тут мы с ним были похожи. Мы с Джоан жили в самом конце Двенадцатой Западной улицы в просторной комнате в три окна на третьем этаже, и если это был не совсем Левый берег, то уж точно не по нашей вине. Каждый вечер после ужина Джоан мыла посуду, и в комнате воцарялась уважительная, почти благоговейная тишина; это означало, что мне пора удаляться за стоявшую в углу складную ширму, где у меня был стол с лампой и портативной пишущей машинкой. Естественно, что именно там, под белесым взглядом настольной лампы, и без того натянутое сравнение с Хемингуэем давалось особенно тяжело. Потому что ничего похожего на «У нас в Мичигане», «Трехдневную непогоду» или «Убийц» из моей пишущей машинки не выходило; довольно часто оттуда вообще ничего не выходило, и даже когда получалось что-нибудь, про что Джоан говорила: «Чудесно!», в глубине души я знал, что все это никуда — никуда! — не годится.

Бывали и вечера, когда, спрятавшись за ширмой, я просто маялся дурью — прочитывал до последней буквы все, что было написано на упаковке спичек или, например, все объявления на последней странице «Субботнего литературного обозрения». В один из таких дней, поздней осенью, я и натолкнулся на следующие строки: «Необычная возможность подработать для талантливого писателя. Необходимо воображение. Бернард Сильвер» — и номер телефона, судя по всему, где-то в Бронксе.

Не буду докучать вам остроумным, по-хемингуэевски сухим диалогом, имевшим место в тот вечер, когда я вышел из-за ширмы и Джоан, оторвавшись от раковины, стала читать объявления, капая мыльной пеной на страницы журнала; можно пропустить и мой сердечный, но так ничего и не объяснивший телефонный разговор с Бернардом Сильвером. Перейдем сразу к тому, как двумя днями позже я, после часовой поездки на метро, оказался у него дома.

— Мистер Прентис? — догадался он. — Как, вы говорите, вас зовут? Боб? Отлично, Боб, я Берни. Проходите, располагайтесь поудобнее.

Думаю, в этом месте следовало бы кратко описать и самого Берни, и его квартиру. Ему было лет сорок, а может, и под пятьдесят, ростом он был гораздо ниже меня и куда более коренастый; на нем была дорогого вида бледно-голубая рубашка поло, в брюки он ее заправлять не стал. Голова у него была, наверное, вполовину меньше моей, и редеющие черные волосы были зализаны назад — как будто он специально стоял под душем, задрав подбородок вверх; лицо его выражало полнейшее простодушие и самоуверенность.

Квартира была очень чистая, просторная, в кремовых тонах, со множеством ковров и арок. В узкой нише рядом с вешалкой («Снимайте пальто и шляпу, так, отлично. Давайте повесим его на вешалку, и все будет в порядке. Вот так, отлично») я заметил несколько фотографий в рамках, на всех были солдаты в форме Первой мировой, группами, в разных позах и антуражах, но в гостиной на стенах никаких картин не было — только несколько бра из кованого железа и пара зеркал. Тем не менее, оказавшись в комнате, человек уже не обращал внимания на отсутствие картин, потому что все внимание сразу же приковывал к себе один-единственный изумительный элемент меблировки. Не знаю даже, как его назвать — греденция? — но как бы эта штука ни называлась, она казалась бесконечной: в каких-то местах она была высотой по грудь, в каких-то — только по пояс, и в отделке использовались как минимум три разных типа полированного коричневого шпона. В одной ее части стоял телевизор, в другой радиола, в третьем месте она сужалась и превращалась в полки, на которых были цветы в горшках и маленькие статуэтки: еще одна часть со множеством хромированных ручек и хитрых выдвижных панелей служила баром.

— Имбирный эль? — спросил он. — Мы с женой не пьем, но стакан имбирного эля предложить могу.

Наверное, жена Берни всегда уходила в кино, когда он назначал собеседования; потом мне, впрочем, довелось с ней познакомиться, но до этого мы еще дойдем. В тот первый вечер дома никого больше не было, мы сидели на скользких дерматиновых стульях со стаканами имбирного эля в руках, и речь шла исключительно о деле.

— Во-первых, — начал он. — Скажите мне, Боб, вы знаете книгу «Меня поймали»?

Не успел я спросить, о чем идет речь, как он достал ее из какого-то тайника своей греденции и протянул мне: дешевое издание, которое до сих пор можно найти в табачных лавках, якобы воспоминания нью-йоркского таксиста. Потом он стал пересказывать подробности, а я рассматривал книжку, кивал и думал о том, что лучше мне было вообще не выходить из дома.

Бернард Сильвер тоже был таксистом. Он работал таксистом уже 22 года — ровно столько, сколько мне было лет, и в последние года два он стал думать, что нет никаких причин, почему слегка беллетризованная версия его собственных историй не могла бы его обогатить.

— Взгляните, — сказал он.

На этот раз из недр греденции была извлечена аккуратная коробочка с карточками — небольшими, три на пять дюймов. Сотни историй, говорил он мне; все разные; и хотя он дал понять, что далеко не все можно назвать в строгом смысле правдивыми, он ручался, что по меньшей мере крупица истины есть в каждой. Представляю ли я, что может сделать с таким богатством материала по-настоящему хороший литератор? И сколько этот литератор мог бы наварить на своих жирных процентах от журнальных публикаций, книжных гонораров и продаже прав на экранизацию?

— Не знаю, мистер Сильвер. Мне нужно над этим подумать. Наверное, мне надо сначала прочитать эту книгу, чтобы понять, могу ли я что-то…

— Нет-нет, подождите. Не бегите впереди паровоза, Боб. Во-первых, читать эту книгу вообще не стоит, потому что вы из нее ничего не узнаете. У него там сплошные гангстеры, дамочки, пьянки, секс и так далее. Я вообще не такой.

Я сидел, жадно поглощая имбирный эль, будто меня мучила неутолимая жажда, и рассчитывал уйти, как только Берни закончит объяснять, насколько он вообще не такой. Берни Сильвер — теплый человек, сказал он; обыкновенный человек, рубаха-парень с большим сердцем и реальной философией жизни; понимаю ли я, что он имеет в виду?

В таких ситуациях я умею отключаться (это просто: нужно посмотреть говорящему прямо в рот и начать следить за бесконечными ритмическими изменениями его языка и губ, и ты моментально теряешь способность воспринимать то, что он говорит), и я уже было приготовился этим заняться, но тут он сказал:

— Не поймите меня неправильно, Боб. Я никого не прошу писать для меня за просто так. Люди пишут, и люди получают за это деньги. Естественно, на этом этапе деньги небольшие, но все равно это деньги. Давайте, я налью вам еще эля.

Это было предложение. Он дает мне сюжет с одной из этих карточек, а я превращаю его в написанный от первого лица рассказ Берни Сильвера, рассказ небольшой, от трех до пяти страниц, и этот рассказ он сразу же оплачивает. Если ему понравится то, что я делаю, последует множество других заказов — можно писать по рассказу в неделю, если я справлюсь, конечно, с таким объемом, — и помимо гонорара, который я получаю сразу же после сдачи рассказа, я могу рассчитывать на щедрый процент от всех последующих доходов, которые принесут мои материалы. Рассказывая о своих планах касательно дальнейшей продажи этих историй, он только таинственно подмигивал, но все же намекнул, что интерес может проявить «Ридерс дайджест», но при этом откровенно признался, что издателя для книжки, которую эти рассказы составят, у него пока нет, но он мог бы назвать мне пару имен, от которых у меня глаза вылезут на лоб. Слышал ли я когда-нибудь, скажем, о Мэнни Уэйдмане?

— Хотя, может быть, — продолжал он, расплываясь в широченной улыбке, — может быть, он известен вам как Уэйд Мэнли.

Звездное имя, окутанное лучами славы: в тридцатые и сороковые годы он был кинозвездой ранга Кирка Дугласа и Берта Ланкастера. Уэйд Мэнли был школьным приятелем Боба, они вместе ходили в школу здесь, в Бронксе. Благодаря множеству общих друзей им удалось сохранить сердечную привязанность друг к другу, и дружба их не увядала в том числе и потому, что Уэйд Мэнли вечно повторял, как хотел бы сыграть роль грубоватого, симпатичного Берни Сильвера, нью-йоркского шофера, в фильме или телепостановке, основанной на его колоритных воспоминаниях.

— А теперь я скажу вам еще одно имя, — сказал он, лукаво прищурившись, как будто по тому, знакомо мне это имя или нет, можно было судить об общем уровне моей образованности. — Доктор Александр Корво.

Мне повезло: в полное замешательство я не пришел. Знаменитостью доктор Корво не был, но совсем неизвестным его тоже было не назвать. Это было одно из тех связанных с «Нью-Йорк таймс» имен, которые с трудом, но могут припомнить десятки тысяч человек, потому что на протяжении многих лет их с уважением упоминали в «Таймс». Они, конечно, не производили того же впечатления, что Лионель Триллинг или Рейнгольд Нибур, но в целом стояли в том же ряду; можно, наверное, сказать, что они были на одном уровне с Хантингтоном Хартфордом или Лесли Р. Гровсом и на пару позиций выше, чем Ньюболд Моррис[25].

— Этот самый, что ли? — сказал я. — Который про детские конфликты?

Берни торжественно кивнул, как бы прощая мне мою вульгарность, и еще раз произнес имя с правильным определением:

— Я имею в виду доктора Александра Корво, выдающегося детского психолога.

На заре своей выдающейся карьеры доктор Корво, оказывается, работал учителем в той самой школе в Бронксе, и там его любимчиками были два совершенно неуправляемых сорванца — Берни Сильвер и Мэнни-как-его-там, ныне кинозвезда. Он и по сей день не избавился от привязанности к обоим юнцам и с огромным удовольствием воспользовался бы своим влиянием в литературном мире для продвижения их совместного проекта. Похоже, единственное, чего этим троим сейчас недоставало, так это последнего элемента, этого неуловимого катализатора — по-настоящему хорошего писателя, который взялся бы за эту работу.

— Боб, — сказал Берни. — Я вас не обманываю. Я перепробовал уже много авторов, и ни один пока не подошел. Иногда я сам себе не доверяю. Тогда я несу то, что они понаписали, доктору Корво, и он только качает головой и говорит: «Ищи дальше, Берни». Послушайте, Боб, — и он с серьезным видом подался вперед, — речь не идет о какой-то сомнительной прихоти, я никого за нос не вожу. Все это строится. Мэнни, доктор Корво и я — мы строим этот проект. Только не надо смеяться, Боб, я знаю — я же не полный идиот, — я знаю, что они строят его не в том же смысле, что и я. Зачем им это надо? Настоящей кинозвезде? Знаменитому ученому и автору? Им самим, что ли, строить нечего? У каждого есть масса более серьезных вещей. Естественно. Но, Боб, я вас не обманываю: они заинтересованы. Могу показать вам письма, могу рассказать, сколько раз мы сидели здесь вместе с женами — ну по крайней мере, Мэнни-то уж точно сидел — и часами все это обсуждали. Они заинтересованы, в этом уж точно не следует сомневаться. Понимаете, что я вам говорю, Боб? Все это правда. Эта вещь строится.

И он медленно, обеими руками начал изображать процесс строительства, начав от самого ковра, укладывая блок за блоком, пока из них не начало складываться — уже на уровне наших глаз — готовое сооружение: ему — слава и деньги, нам обоим — деньги и свобода.

Я сказал, что все это, конечно, заманчиво, но что мне хотелось бы чуть больше знать о том, сколько он будет платить сразу же за каждый отдельный рассказ.

— На это я вам отвечу, — сказал он.

Он снова отправился к греденции — какая-то ее часть, похоже, была письменным столом — и, порывшись в бумагах, вернулся с чеком.

— Я вам не просто скажу, — начал он. — Я вам покажу. Все честно. Это последний автор, с которым я работал. Берите, читайте.

Это был погашенный чек, из которого следовало, что Бернард Сильвер выплатил в пользу такого-то сумму в 25 долларов 00 центов.

— Читайте! — настаивал он, как будто бы этот чек был написан несравненной художественной прозой и уже потому заслуживал внимания.

Он проследил, чтобы я перевернул его и рассмотрел подпись получателя, стоявшую под какими-то нечитабельными словами самого Берни о том, что это был полный аванс, и печатью банка.

— Ну и как вам? Нормально? — спросил он. — Это, значит, условия. Теперь все ясно?

Я подумал, что яснее некуда, вернул ему чек и сказал, что если он даст мне какую-нибудь карточку из этой самой стопки, то можно будет попробовать двигаться дальше.

— Да подождите же! Лошадей-то попридержите! — воскликнул он, расплываясь в улыбке. — Быстрый же вы человек, а, Боб? Вы мне, конечно, нравитесь, но что же, я, по-вашему, остолоп, готовый выписывать чеки любому, кто приходит сюда со словами, что он писатель? Я знаю, что вы работаете в газете. Отлично! Но откуда мне знать, что вы писатель? Покажите-ка мне, что там у вас на коленях!

На коленях у меня лежала папка с напечатанными под копирку текстами двух хоть сколько-нибудь приличных рассказов, которые мне до сих пор удалось сочинить.

— Ну да, — сказал я. — Конечно. Вот. Это, разумеется, не совсем то, что вы…

— Это не важно. Это не важно. Ясно, что здесь речь идет о другом, — сказал он, открывая конверт. — Вы не волнуйтесь, дайте мне взглянуть.

— Я имею в виду, что они оба несколько… литературны — так, наверное, следовало бы сказать. Не очень понятно, как вы, исходя из этого, сможете оценить…

— Говорю же вам, не волнуйтесь.

Из кармана рубашки были извлечены очки в оправе без ободков, он долго прилаживал их на носу, потом откинулся назад, нахмурился и начал читать. Он долго мусолил первую страницу первого рассказа, и, глядя на него, я думал, что достиг, вероятно, низшей точки в своей литературной карьере. Таксист, господи прости. Наконец он перевернул страницу и почти тут же перевернул вторую: было ясно, что он перескакивает, не читая. Потом пошли третья и четвертая — в рассказе было то ли двенадцать, то ли четырнадцать страниц, — и я сидел с уже теплым стаканом из-под имбирного эля, будто бы готовясь размахнуться и запустить ему этим стаканом по голове.

По мере продвижения к концу он начал кивать — сначала едва заметно и неуверенно, а потом все более определенно. Закончив читать, он с недоумением на лице вернулся к последней странице и пробежался по ней еще раз, потом отложил этот рассказ и взялся за второй, но читать не стал, а только проверил, сколько там страниц. Было понятно, что на сегодня он прочитал уже достаточно. Очки вернулись в нагрудный карман, и на лице снова появилась улыбка.

— Что ж, очень мило, — сказал он. — Не буду сейчас отнимать у вас время и читать второй рассказ, но первый очень милый. Вы правильно сказали, что у вас тут совсем другой материал, так что мне трудно судить, вы понимаете…

Заканчивать это слишком сложное предложение он не стал, сделав неопределенное движение рукой.

— Так вот, Боб. Читать я больше не буду, а лучше задам вам пару вопросов насчет писательства. Такой, например…

Он прикрыл глаза и провел пальцами по векам, глубоко задумавшись или, скорее, делая вид, что глубоко задумался, как бы добавляя важности своим словам.

— Например, такой. Предположим, вам пришло письмо, в котором человек говорит: «Боб, у меня сегодня не было времени писать тебе короткое письмо, поэтому пришлось написать длинное». Что он, по-вашему, имеет в виду?

С этим, будьте покойны, я легко справился. Упускать двадцать пять баксов без борьбы мне не хотелось, поэтому мой ответ, хоть он и был лишенной всякого юмора галиматьей, не должен был оставить у него сомнений в том, что этот конкретный претендент не понаслышке знает, какого труда стоит краткость в прозе и умеет ее ценить. И этот ответ, казалось, его удовлетворил.

— Хорошо. А теперь посмотрим на дело с другой стороны. Я уже говорил про строительство. Теперь смотрите. Что, если посмотреть на создание рассказа как на строительство? Как будто строишь дом?

Ему так нравился этот его образ, что он даже не дал себе труд заметить, как старательно я киваю в ответ.

— У дома же должна быть крыша, но если начнешь сразу строить крышу, ничего не получится, да? Прежде чем браться за крышу, надо возвести стены. А прежде чем возводить стены, надо заложить фундамент — и так далее по списку. Но чтобы заложить фундамент, надо сначала расчистить бульдозерами площадку и выкопать котлован нужного размера. Так?

Я выражал всяческое согласие, но он по-прежнему не обращал ни малейшего внимания на мои восхищенные, подобострастные взгляды. Он потер кончик носа широченной костяшкой пальца и снова обратился ко мне с видом победителя.

— Хорошо, дом мы, допустим, построили. И что дальше? Какой первый вопрос мы зададим себе, когда все готово?

Было видно, что ему совершенно все равно, угадаю я или нет. Он знал этот вопрос, и ему не терпелось мне его сообщить.

— А где окна? — воскликнул он и развел руками. — Вот вопрос. Откуда приходит свет? Вы же понимаете, что я имею в виду под светом, да, Боб? Я имею в виду: где философия этого рассказа, в чем его истина?

— Откуда приходит озарение, — сказал я, и он прекратил перебирать слова в поисках третьего существительного и с удовольствием звучно щелкнул пальцами:

— Именно. Именно, Боб. Вы все поняли.

Дело было сделано; он налил еще по стакану имбирного эля, чтобы это обмыть, и тут же начал копаться в коробке с идеями, чтобы найти для меня пробное задание. «Случай», который он выбрал, состоял в том, что Берни Сильвер прямо в такси уберег от развала брак двух невротиков, просто понаблюдав в зеркало заднего вида за тем, как они ссорятся, и подбросив им несколько хорошо обдуманных фраз. Идея, по крайней мере, была такая. Текст на карточке гласил примерно следующее:

Муж и жена, прекрасно одетые (высший свет, квартира на Парк-авеню), начинают ссориться прямо в машине, оба в расстроенных чувствах, дама вопит, что подаст на развод. Смотрю на них в зеркало и вставляю пару замечаний. И вот мы уже смеемся. История о браке и т. д.

Берни выразил полную уверенность в том, я с этим справлюсь.

В нише, пока он доставал из шкафа мой плащ и помогал мне его надеть — процесс, отработанный до мельчайших деталей, — у меня было время рассмотреть фотографии Первой мировой: длинная шеренга солдат, несколько пожелтевших снимков в рамках — хохочущие молодые люди стоят в обнимку, и посередине одиночная фотография горниста на плацу, вдали виднеются пыльные казармы, над которыми реет флаг. Снимок так и просился на обложку старых выпусков «Журнала американского легиона» с подписью типа «На посту» или что-то в таком роде — идеальный солдат, поджарый, вытянувшийся по стойке смирно, и Матери золотой звезды[26] выплакали бы все глаза, любуясь тем, с каким благоговением и мужеством этот прекрасный юный профиль приникает к простому, но столь выразительному горну.

— Что, нравится вам мой мальчик? — спросил Берни с нежностью в голосе. — Готов об заклад биться, что вы никогда не угадаете, в кого теперь превратился этот мальчик.

В Уэйда Мэнли? В доктора Александра Корво? В Лионеля Триллинга? Но мне кажется, на самом деле я знал — еще до того, как обратил внимание на его смущенное, лучащееся счастьем лицо, — что мальчишкой был сам Берни. Не побоюсь сказать глупость: он даже меня восхитил — не то чтобы сильно, но по-настоящему.

— Черт возьми, Берни. Вы здесь великолепно выглядите.

— Уж точно, что был гораздо стройнее, — сказал он и похлопал себя по гладкому брюшку.

Он проводил меня до двери, и я помню, что вглядывался в его большое, глуповатое, дряблое лицо, стараясь обнаружить где-то внутри черты молодого горниста.

По дороге домой я покачивался в вагоне метро, чувствуя легкую отрыжку имбирного эля во рту и все больше убеждаясь в том, что двадцать пять долларов в неделю за пару тысяч слов — не такой уж плохой куш для писателя. Это ведь едва ли не половина того, что я зарабатывал, прозябая по сорок часов в неделю над внутренними корпоративными облигациями и облигациями с фондом погашения; и если Берни понравится этот первый рассказ, а я в дальнейшем смогу выдавать ему по рассказу в неделю, это будет практически равносильно пятидесятипроцентному повышению зарплаты. Семьдесят девять в неделю! При таких доходах — плюс еще сорок шесть, которые зарабатывает Джоан на своей секретарской должности, — мы очень быстро накопили бы на поездку в Париж (быть может, мы и не познакомимся там ни с какой Гертрудой Стайн или Эзрой Паундом, может, я и не напишу там своего «И восходит солнце», но поездка за границу, причем чем раньше, тем лучше, была ключевой для моих хемингуэевских планов). Может, эта работа мне даже будет в радость — или, по крайней мере, забавно будет рассказывать об этом знакомым: зашибать у сшибалы, строить для строителя.

Как бы то ни было, в тот вечер я сломя голову несся по Двенадцатой Западной улице, и мне удалось не вывалить все это на Джоан с криками, смехом, ужимками и прыжками только потому, что я заставил себя отдышаться, прислонясь к почтовым ящикам в подъезде, после чего изобразил на лице непринужденность и удивление, с которыми я собирался сообщить ей эту новость.

— Хорошо, а кто за все это платит, как ты считаешь? — спросила она. — Не он же сам. Двадцать пять долларов в неделю таксисту явно не по карману — если все это затянется.

Об этом я как раз не подумал, — в железной логике этого вопроса была вся суть Джоан, — но я сделал все, что смог, чтобы пересилить ее логику собственным романтическим цинизмом.

— Откуда мне знать? Да и какая разница? Может, Уэйд Мэнли вкладывается, а может, этот доктор-как-его-там. Суть в том, что деньги есть.

— Ну ладно, — сказала она. — И за сколько, ты думаешь, ты напишешь этот рассказ?

— Да ерунда. Разберусь с ним на выходных за пару часов.

Но не тут-то было. Всю субботу от полудня до полуночи я промучился, выдавая одно беспомощное начало за другим; я увязал в репликах ругающихся супругов, не понимал, что именно было видно Берни в зеркале заднего вида, и никак не мог придумать, что вообще может сказать в такой ситуации таксист, чтобы его не попросили помолчать и следить за дорогой.

К вечеру воскресенья я ходил по комнате, ломая напополам карандаши и бросая их в корзину со словами «к черту тебя, ну вас всех к черту»; теперь понятно, что из меня не выйдет даже идиотского литературного негра для идиотского водителя какого-то идиотского такси.

— Ты слишком стараешься, — сказала Джоан. — Я знала, что все так и будет; Боб, ты до того литературничаешь, что невыносимо смотреть; но это же смешно. Вспомни любые банальные и сентиментальные разговоры, из жизни или из книг. Бери пример с Ирвинга Берлина.

Я ответил, что еще минута, и я ей в глотку засуну ее Ирвинга Берлина, если не перестанет лезть не в свое дело и не отстанет от меня.

Но поздно вечером, как сказал бы сам Ирвинг Берлин, случилось нечто вроде чуда. Я взялся за эту ублюдочную историю и выстроил ее до последнего кирпичика. Сначала я выровнял площадку, вырыл котлован и собственноручно заложил самый надежный фундамент; потом притащил дерево и — тук-тук-тук — возвел сначала стены, потом крышу и даже милую печную трубу. И да, окон у меня было хоть отбавляй — больших, квадратных, — и когда в дом полился свет, не осталось и тени сомнения, что Берни Сильвер — самый мудрый, добрый, отважный и приятный человек из тех, кто начинает разговор со слов «эй, народ».

— Идеально, — сказала Джоан за завтраком, прочитав рассказ. — Просто идеально, Боб. Уверена, что именно такое ему и нужно.

Так оно и оказалось. Никогда не забуду, как Берни сидел со стаканом имбирного эля в одной руке и моей рукописью в другой. Руки его дрожали, и клянусь, он читал так, как никогда до этого не читал, проникая в каждый уютный закоулочек, в каждую опрятную комнатку дома, который я для него выстроил. Я смотрел, как он находит — одно за другим — все квадратные окошечки и его лицо сияет в льющемся сквозь них свете. Дочитав до конца, он встал — мы оба встали — и пожал мне руку.

— Прекрасно, — сказал он. — Боб, я знал, что у вас получится хороший рассказ, но скажу вам правду. Я не предполагал, что вы напишете настолько хороший рассказ. Вы, конечно, ждете чек, но вот что я вам скажу. Никакого чека вы не получите. За такой рассказ полагаются наличные.

И он достал свой верный шоферский бумажник, порывшись, извлек пятидолларовую купюру и вручил ее мне. Он явно решил устроить целую церемонию, выдавая одну купюру за другой, поэтому я продолжал стоять в ожидании следующей, с улыбкой разглядывая первую. Простояв недолго с вытянутой рукой, я поднял глаза и увидел, что Берни убирает бумажник.

Пять баксов! До сих пор жалею, что не проорал тогда эти слова или еще как-то не выказал клокочущее во мне негодование, — это избавило бы меня от многих неприятностей в будущем, — но я смог лишь робко промямлить: «Пять баксов?»

— Да! — Он радостно покачивался на утопавших в ковре каблуках.

— Но, Берни, мы же договаривались. Вы показали мне этот чек, и я решил…

Улыбка постепенно сошла на нет, и теперь вид у него был такой возмущенный и обиженный, как будто я плюнул ему в лицо.

— Боб, — сказал он, — о чем вы? Давайте без обиняков. Я показывал вам этот чек, верно; и я снова вам его покажу.

И пока он копался в греденции в поисках чека, складки на его спортивной рубашке подергивались от праведного гнева.

Ну да, это был тот самый чек. На нем по-прежнему значилась сумма в двадцать пять долларов и ноль центов; но надпись на другой стороне, оставленная неразборчивым почерком Берни поверх подписи получателя и банковской печати, теперь, черт возьми, отлично читалась. И она, конечно, гласила: «Авансовый платеж за пять материалов».

То есть меня на самом деле никто не грабил — может, слегка облапошили, но не более того, — и поэтому теперь главная моя проблема (о, это тошнотворное, отдающее имбирным элем чувство, которое, я уверен, Эрнсту Хемингуэю ни разу в жизни переживать не доводилось) сводилась к тому, что я оказался идиотом.

— Я прав, Боб, или я не прав? — спрашивал он. — Прав или не прав?

И потом он снова посадил меня перед собой, изобразив лучшую из своих улыбок, чтобы привести меня в чувство. Ну как я мог подумать, что он платит двадцать пять за раз? Неужели я не знал, сколько зарабатывает обыкновенный таксист? Конечно, если у тебя своя машина, то это, наверное, другая история; но обыкновенный-то шофер? Который в таксопарке работает? Сорок — сорок пять — от силы пятьдесят в неделю, если повезет. На эти деньги особо не разгуляешься, даже такому человеку, как он: детей нет, и жена работает на полную ставку в телефонной компании. А если я не верю, то могу спросить других — любой таксист мне подтвердит, что особо не разгуляешься.

— Ну то есть вы же не думаете, что кто-то другой берет на себя оплату этих материалов? Или как?

Он смотрел на меня с недоверием, он был почти готов рассмеяться, как будто сама мысль о том, что я мог такое подумать, делала абсолютно несомненным тот факт, что я вчера родился.

— Боб, мне жаль, что мы друг друга не поняли в этом вопросе, — сказал он, провожая меня до двери, — но я рад, что теперь все выяснилось. Потому что я не кривил душой: вы написали замечательный рассказ, и у меня есть чувство, что его с руками оторвут. Вот что, Боб: я еще позвоню вам на этой неделе, хорошо?

Помню, как я презирал себя за то, что не решился сказать ему, мол, не стоит звонить, равно как и за то, что не стряхнул с плеча его тяжелую отеческую руку. В нише, снова оказавшись перед юным горнистом, я вдруг почувствовал с тревогой, что прекрасно понимаю, какие слова мы скажем друг другу дальше. Я скажу: «Берни, а вы действительно были горнистом в армии или просто позировали для фотографии?»

А он, без тени смущения, все с той же неизменно простодушной улыбкой скажет: «Просто позировал».

Хуже того: я знал, что после этого сам этот горнист с полевой фуражкой на голове повернется, что тонкий напряженный профиль, запечатленный на фотографии, потихоньку утратит свою определенность, оторвется от горна, из которого его дурацкие бесталанные губы никогда не извлекут ни единого хрипа, и подмигнет мне. Я решил не рисковать. Сказал только: «Пока, Берни», убрался оттуда поскорее и поехал домой.

Джоан отреагировала на случившееся на удивление спокойно. Нет, она меня не «пожалела» — в том состоянии, в каком я был в тот вечер, жалость меня попросту бы уничтожила; скорее, она пожалела Берни.

Бедный несчастный храбрый человечек, живущий своей огромной неисполнимой мечтой — и так далее. Страшно подумать, сколько денег он потратил за все эти годы. Сколько жалких пятидолларовых гонораров, заработанных его кровью и потом, сожрали ненасытные второсортные, третьесортные и десятисортные графоманы-любители? Все-таки ему повезло, что благодаря манипуляциям с оплаченным чеком он наконец познакомился с первоклассным профессионалом. И как трогательно, как «мило», что он тут же увидел разницу и сказал, что за такой рассказ полагаются наличные.

— Господи, Джоан, — сказал я, радуясь, что в кои-то веки к сугубо практическим доводам прибегаю я, а не она. — Неужели ты не понимаешь, почему он расплатился со мной наличными? Потому что на следующей неделе он собирается продать мой рассказ за сто пятьдесят тысяч долларов этому чертовому «Ридерс дайджест», и если бы я мог предоставить копию чека в подтверждение своего авторства, у него начались бы проблемы. Вот и вся причина.

— Хочешь, поспорим? — Она посмотрела на меня с незабываемым, присущим только ей прелестным выражением лица, в котором сочетались жалость и гордость. — Спорим, что, если он все-таки продаст этот рассказ «Ридерс дайджест» или еще кому-нибудь, он добьется того, что ты получишь половину?

— Боб Прентис? — жизнерадостно спросил он по телефону дня через три. — Берни Сильвер. Слушайте, Боб, я только что вернулся от доктора Александра Корво. Не стану рассказывать, что он мне сказал, но одну вещь все-таки должен вам сообщить. Доктор Александр Корво считает, что вы очень хороший автор.

Не помню, что я на это ответил: «Неужели?» или, может быть, «Ему правда понравилось?», но прозвучало это настолько робко и очевидно, что Джоан тут же с улыбкой подбежала ко мне. Помню, как она дергала меня за рукав, как бы спрашивая: «Видишь? Ну что я тебе говорила?» — мне пришлось даже отмахнуться от нее и пригрозить ей пальцем, чтобы она немного помолчала и дала мне договорить.

— Он хочет показать его своим знакомым в издательствах, — продолжал Берни. — И еще сказал мне сделать второй экземпляр — хочет выслать его Мэнни в Калифорнию. И вот, Боб, пока выяснится, что будет дальше с этим рассказом, я хотел бы дать вам еще несколько тем. Хотя подождите, я вот что думаю. — На горизонте забрезжила новая идея, и голос в трубке зазвучал глубже и увереннее. — Может, вам удобнее работать самостоятельно? Что скажете? Просто забудьте об этих моих карточках и полагайтесь на собственное воображение.

Как-то поздно ночью, в дождь, где-то в Верхнем Вест-Сайде к Берни в машину сели два уголовника. На первый взгляд они ничем не отличались от обычных пассажиров, но Берни их сразу раскусил, потому что «можете мне поверить, когда двадцать два года разъезжаешь по Манхэттену, кое-какие вещи волей-неволей понимаешь».

Один из них был, конечно, закоренелый преступник, а второй — напуганный паренек или, точнее, «обычный гаврик».

«Мне не понравилось, как они разговаривают, — сообщал Берни читателям посредством меня. — И адрес, по которому я должен был их везти, мне тоже не понравился: это было едва ли не самое злачное место в городе. Но больше всего мне не нравилось то, что они оказались у меня в машине».

И знаете, что он сделал? Не бойтесь, он не остановился, не вышел из машины, не вытащил их по очереди с заднего сиденья и не дал им ногой в пах — никакой бредятины в духе «Меня поймали». Во-первых, из того, что они говорили, было понятно, что как минимум сегодня они не собираются никого грабить. В этот вечер они лишь присмотрели себе объект (небольшую винную лавку неподалеку от того места, где он их посадил); дело было намечено на одиннадцать вечера следующего дня. Как бы там ни было, когда они подъехали к самому злачному месту в городе, закоренелый преступник дал гаврику денег и сказал:

— Держи, пацан. Поезжай домой на такси и хорошенько выспись. Жду тебя завтра вечером.

В тот самый момент Берни стало ясно, что он должен сделать.

— Этот гаврик жил далеко в Куинсе, так что времени поговорить было достаточно. Я спросил, за какую бейсбольную команду он болеет.

И дальше, положившись на крепкую народную мудрость и безупречный профессионализм, Берни завел такую складную речь о нормальных, честных и здоровых вещах, что прежде, чем они въехали на мост Куинсборо, с мальчишки начала сходить вся эта хулиганская шелуха. Они мчались по бульвару Куинс, Берни болтал с увлеченностью волонтера Полицейской атлетической лиги[27], так что, когда они приехали, его пассажир разве что не плакал.

— Я видел, что он глотал слезы, когда расплачивался, — говорил Берни в моем тексте. — Было понятно, что в этом парнишке что-то поменялось навсегда. Ну я надеюсь — хотя, может, это только мечты. Но что мог, я для него сделал.

Вернувшись в город, Берни позвонил в полицию и посоветовал им приставить пару человек присмотреть за той винной лавкой завтра вечером.

Естественно, ее попытались ограбить, но осуществлению преступных планов помешали двое суровых, но симпатичных полицейских. Естественно, задержали только одного злоумышленника, того самого закоренелого преступника.

— Не знаю, где в этот вечер был парнишка, — заканчивал свой рассказ Берни, — но мне хочется думать, что он лежал дома в кроватке со стаканом молока и спортивной газетой в руках.

У этого рассказа была крыша с симпатичной печной трубой; было множество окон, через которые внутрь лился свет; последовал еще один одобрительный смешок со стороны доктора Александра Корво, и этот рассказ тоже отправили в «Ридерс дайджест»; снова пошли разговоры о возможном контракте с «Саймоном и Шустером» и трехмиллионном фильме с Уэйдом Мэнли в главной роли; а я получил по почте причитавшиеся мне пять долларов.

Какой-то тщедушный слабый старик расплакался прямо в машине на углу Пятьдесят девятой улицы и Третьей авеню, и когда Берни спросил, может ли он помочь, старик выдал самую душераздирающую из возможных историю несчастий на две с половиной страницы. Жена у него умерла, единственная дочь давно вышла замуж и уехала во Флинт, штат Мичиган. Уже двадцать два года он мучится от беспросветного одиночества, но до сих пор удавалось держаться, потому что у него была любимая работа — он ухаживал за геранью в крупной коммерческой оранжерее. И вот сегодня утром начальство сказало, что ему придется уйти: слишком он стар для такой работы.

— Только тут, — писал Берни Сильвер, — я сообразил, зачем ему ехать на Манхэттен до ближайшего к Бруклинскому мосту перекрестка.

Конечно, не было никакой уверенности в том, что его пассажир собирается доковылять до середины моста и перебросить свои старые кости со всей их непосильной ношей через перила, но и рисковать было нельзя. «Я понял, что пора с ним поговорить» (и тут он был прав: еще полстраницы стенаний этого никчемного старикашки, и фундамент рассказа бы не выдержал). Но дальше последовали полторы страницы оживленного диалога, на которых Берни осторожно спрашивал, почему бы старику не переехать к дочери в Мичиган или хотя бы не написать ей письмо, — может, она сама его позовет; да нет же, причитал он, последнее, что ему хочется, — это стать обузой для дочери и ее семейства.

«Обузой? — сказал я, делая вид, что не понимаю, о чем он говорит. — Обузой? Как такой замечательный пожилой человек может быть кому-то обузой?

— Ну а чем еще я им буду? Что я могу им предложить?

К счастью, когда он задал мне этот вопрос, мы стояли на красном, поэтому я мог развернуться и посмотреть ему прямо в глаза.

— А не кажется ли вам, уважаемый, что семье будет нелишним заполучить в дом человека, который кое-что понимает в том, как растить герань?»

А когда они подъехали к мосту, старик передумал и попросил Берни высадить его у ближайшего буфета-автомата, потому что, сказал он, ему вдруг захотелось чаю, и на этом стены у этой дрянной вещицы были готовы. А крыша была такая: через полгода Берни получил небольшую, но увесистую посылку на адрес своего таксопарка. На штемпеле значилось: Флинт, штат Мичиган. И знаете, что было в посылке? Конечно знаете. Горшок с геранью. А вот вам и печная труба: к посылке прилагалась записочка, написанная почерком, который, боюсь, я действительно охарактеризовал как «старую паучью чистопись», и в записке просто говорилось: «Спасибо».

Мне лично этот рассказ казался отвратительным, Джоан тоже сомневалась в его достоинствах; тем не менее мы его отправили, и Берни был в восторге. И его жена Роуз, сказал он мне по телефону, тоже.

— Кстати, Боб, я зачем еще звоню: Роуз спрашивает, когда вы с супругой можете прийти к нам в гости. Ничего особенного; только мы четверо, просто выпьем и поболтаем. Вы же не против?

— Спасибо за приглашение, Берни. Конечно, мы не против, просто мне так сразу не сказать, когда мы сможем выбраться, — подождите минутку.

Я прикрыл трубку рукой и спешно обратился к Джоан в надежде, что она подскажет мне изящную отговорку.

Но ей хотелось пойти, и она тут же придумала удобный для всех вечер, и все было решено.

— Отлично, — сказала она, когда я повесил трубку. — Я рада, что мы идем. Мне кажется, они очень милые.

— Так, слушай. — И я направил указательный палец прямо ей в лицо. — Мы никуда не идем, если ты собираешься просидеть там весь вечер, рассказывая им, какие они «милые». Принцем-консортом при леди Благодетельнице, снисходящей до малых мира сего, я быть не собираюсь, об этом даже речи быть не может. Если ты хочешь превратить этот вечер в пикник для слуг, какие устраивают эти чертовы девицы из Беннингтона[28], то забудь об этом сразу. Ясно?

Тогда она спросила, не желаю ли я кое-что узнать, и, не дожидаясь моего ответа, высказала все, что думает. Сказала, что столько снобизма и желания унизить других она ни у кого в своей жизни больше не видела и что вообще я — самый большой сноб, жлоб и хам на свете.

И это было только начало: когда мы ехали в метро на эту чудесную вечеринку, мы уже почти не разговаривали; так что я был невыразимо благодарен Сильверам, что они, хотя сами ничего, кроме имбирного эля, не пили, для гостей все же выставили бутылку виски.

Жена Берни оказалась юркой женщиной на высоких каблуках, с широким поясом на платье и множеством заколок-невидимок в волосах; жутковатым вышколенным голосом телефонистки она демонстрировала умение держать себя в обществе («Здравствуйте. Как приятно вас видеть; пожалуйста, проходите; садитесь, пожалуйста; Берни, помоги скорее снять пальто»); неизвестно, кто это начал и что послужило поводом, но разговор сразу же получился неловким — речь зашла о политике. В тот год мы с Джоан никак не могли решить, голосовать нам за Трумэна, за Уоллеса или вообще не голосовать; Сильверы были за Дьюи[29]. Но еще больше наши нежные либеральные души страдали от того, что Роуз решила найти общую почву для общения, одну за другой рассказывая — с хорошо отработанным содроганием — мрачные истории о неминуемом страшном захвате этой части Бронкса цветными и пуэрто-риканскими элементами.

Но через некоторое время стало немного повеселее. Во-первых, им обоим очень понравилась Джоан — должен признать, что еще не встречал человека, которому бы она не понравилась, — а во-вторых, разговор вскоре перешел к тому чудесному факту, что они знают Уэйда Мэнли, а это, в свою очередь, повлекло за собой целую серию с гордостью рассказанных воспоминаний.

— При этом Берни никогда ничего у него не берет, не переживайте, — заверила нас Роуз. — Берни, расскажи, что ты сделал, когда он был у нас и ты сказал ему сесть и заткнуться. Так и сказал, правда! Он даже слегка толкнул его в грудь — это кинозвезду-то! — и сказал: «Да ладно тебе, Мэнни! Сядь и заткнись. Мы-то знаем, кто ты такой». Расскажи, Берни!

И Берни, задыхаясь от удовольствия, встал и разыграл для нас эту сцену.

— Ну мы просто дурачились, сами понимаете, — сказал он. — Но, в общем, дело было так. Я пихнул его таким вот манером, а потом сказал: «Да сядь уже и заткнись, Мэнни. Мы-то знаем, кто ты такой!»

— Так и было! Истинная правда! Столкнул его прямо вон в то кресло! Уэйда Мэнли!

Чуть позже, когда мы с Берни уселись поговорить по-мужски с бокалами в руках, а Роуз и Джоан уютно устроились на диванчике, Роуз уставилась на меня с кокетливым видом.

— Не хочу, чтобы у твоего мужа голова вскружилась, но знаешь, Джоани, что сказал Берни доктор Александр Корво? Берни, можно я ей расскажу?

— Расскажи, конечно! Выкладывай! — И Берни, схватив в одну руку бутылку имбирного эля, а в другую — бутылку виски, замахал ими в разные стороны, как бы показывая, что сегодня никаких секретов у нас друг от друга быть не может.

— Ладно, — сказала она. — Доктор Корво сказал, что твой муж — лучший автор из тех, какие у Берни вообще были.

Еще позже, когда уже мы с Берни сидели на диванчике, а дамы беседовали, стоя у греденции, я начал понимать, что Роуз тоже по натуре строитель. Может, она и не сделала эту греденцию собственными руками, но именно благодаря ей выросла искренняя убежденность в том, что ради этой греденции стоит выплачивать сотни и сотни долларов, в которые она им обошлась, — несомненно, в кредит. Такого рода мебель была инвестицией в будущее; и теперь, когда она разговаривала с Джоан, стоя рядом с этой греденцией, сдувая с нее пылинки и протирая разные ее части, я видел как наяву, что все мысли ее заняты организацией будущего приема. Нас с Джоан тоже пригласят, это понятно («Знакомьтесь, Роберт Прентис, помощник моего мужа, а это миссис Прентис»), да и с остальными гостями все практически предрешено: естественно, Уэйд Мэнли с женой плюс их голливудские друзья — впрочем, только избранные; будет Уолтер Уинчелл, будут Эрл Уилсон, Тутс Шор и вся эта компания[30], но куда весомее для человека утонченного окажется присутствие доктора Александра Корво с супругой и кое-кого из их окружения. А разным там Лионелям Триллингам и Рейнгольдам Нибурам, равно как и Хантингтонам Хартфордам и Лесли Р. Гровсам, а также всем прочим ранга мистера и миссис Ньюболд Моррис, если им тоже вдруг захочется прийти, придется, будьте уверены, исхитриться и вывернуться наизнанку, чтобы тоже заполучить приглашение.

В тот вечер в квартире у Сильверов было очень душно, Джоан потом это тоже признала, для меня же эта духота — единственное приличное оправдание тому, что произошло дальше: я напился до состояния буйства (в 1948 году, поверьте, у меня это получалось куда быстрее, чем сейчас). Довольно быстро я стал не только самым громогласным в комнате, но и попросту единственным, кто вообще что-то говорил; я объяснял, прости господи, что мы вчетвером еще станем когда-нибудь миллионерами.

Вот тогда-то мы и устроим настоящий праздник! Как следует отметелим Лионеля Триллинга, скажем ему, чтоб заткнулся, и будем пихать его во все кресла, какие тут есть. «И ты тут, Рейнгольд Нибур, напыщенный старый ханжа! Ну и где твои деньги? И почему бы тебе ими не подавиться?»

Берни хихикал, но вид у него был сонный, Джоан было за меня стыдно, а Роуз невозмутимо улыбалась: она-то прекрасно понимала, какими уродами порой бывают мужья. Потом мы все вчетвером оказались в нише, где каждый примерил штук по пять разных пальто, а я снова разглядывал фотографию горниста, раздумывая, не задать ли мне все-таки так долго мучивший меня вопрос. Но на этот раз я уже не знал, чего бояться больше — что Берни скажет: «Просто позировал» — или ответит: «Конечно был!» — и станет копаться в шкафу или в каком-нибудь специальном отделении греденции в поисках того самого потускневшего горна, а нам всем придется вернуться в гостиную, рассесться по местам, чтобы увидеть, как Берни вытянется — пятки вместе, носки врозь — и сыграет для нас для всех чистую, печальную мелодию отбоя.

Это было в октябре. Не помню точно, сколько «рассказов Берни Сильвера» я выдал еще той осенью. Вспоминаются смешная история про толстого туриста, который пытался высунуться в расположенное на крыше такси окошко, чтобы получше рассмотреть достопримечательности, и наглухо в нем застрял, и весьма торжественный эпизод, в котором Берни читал лекцию о расовой терпимости (что меня лично несколько покоробило в свете того, как охотно он поддакивал Роуз, когда она рассказывала о нашествии коричневых полчищ на Бронкс); но главное, что я помню о Берни в этот период, — это то, что за любым упоминанием о нем неизменно следовала перепалка между мной и Джоан.

Как-то она, например, сказала, что теперь нам, вообще-то, следовало бы пригласить их с Роуз к себе, и я ответил, чтобы она не валяла дурака. Заявил, что даже они сами наверняка от нас этого не ждут, а когда она спросила почему, раздраженно объяснил ей, не особенно стесняясь в выражениях, что классовые барьеры все равно непреодолимы и что нет смысла делать вид, что мы когда-нибудь на самом деле сможем дружить с Сильверами или что они на самом деле этого хотят.

В другой раз, под конец удивительно скучного вечера, когда мы пошли в ресторан, куда часто ходили до женитьбы, и в течение часа не могли придумать, о чем бы поговорить, она попыталась спасти положение романтическим жестом. Подняв бокал, она наклонилась ко мне через стол:

— За то, чтобы Берни продал твой последний рассказ в «Ридерс дайджест»!

— Ага, — сказал я. — Конечно. Размечталась.

— Ну что ты такой мрачный? Ты же знаешь, что это не сегодня завтра произойдет. Получим кучу денег, поедем в Европу и все такое.

— Шутишь?

Мне вдруг стало ужасно противно, что умная, образованная женщина даже в XX веке может быть такой наивной, а то, что этой женщине еще и случилось быть моей женой и я должен теперь до конца жизни подыгрывать этой простоватой наивности, в тот момент вообще показалось мне невыносимым.

— Может, пора уже немного повзрослеть? Не думаешь же ты всерьез, что эту халтуру можно куда-нибудь продать? — И я, должно быть, посмотрел на нее примерно так же, как Берни глядел на меня, когда спрашивал, неужели я правда думал, что он платит двадцать пять за один рассказ. — Неужели ты правда так думаешь?

— Да, — сказала она, опуская стакан. — Ну или по крайне мере думала. Мне казалось, ты и сам в этом уверен. Но если нет, то не кажется ли тебе, что продолжать работать на него как-то цинично и не очень честно?

Всю дорогу до дома она не хотела со мной разговаривать.

Причина на самом деле была, наверное, в том, что к этому моменту у нас обоих возникли куда более серьезные проблемы. Во-первых, мы только что узнали, что Джоан беременна, а во-вторых, мое положение в «Юнайтед пресс» близилось к окончательному погашению — что твои облигации с соответствующим фондом.

Восемь часов, которые я ежедневно проводил в отделе финансов, давно превратились в медленную пытку: чем дальше, тем больше я ждал, что мои начальники выяснят наконец, как мало я понимал в том, чем занимаюсь; и как бы отчаянно мне ни хотелось освоить все, что я должен был уметь изначально, учиться было уже глупо. С каждым днем голова моя все ниже клонилась к громыхающей печатной машинке в ожидании, когда на нее опустится топор: замначальника отдела вежливо тронет меня за плечо и тихо скажет: «Боб, зайди ко мне на минутку, пожалуйста», — и каждый день, когда этого не происходило, казался какой-никакой, но победой.

В начале декабря после одного из таких дней я тащился домой от метро по Двенадцатой Западной улице, едва переставляя ноги, как семидесятилетний старик; в какой-то момент я вдруг заметил, что по дороге рядом со мной уже квартала полтора тихо катится такси. Машина была бело-зеленого цвета, а за ветровым стеклом сияла огромная улыбка.

— Боб! Что с тобой такое? Просто задумался или что? Ты же здесь живешь?

Он припарковался у обочины и вышел. Первый и последний раз я видел его в рабочей одежде: саржевая фуражка, свитер с пуговицами, к поясу пристегнуто колоннообразное приспособление для сортировки мелочи; когда он подал мне руку, я впервые увидел, что кончики пальцев у него покрыты серым, слегка даже блестящим налетом от монет и купюр, которые он целый день принимал и раздавал пассажирам. Вблизи, улыбайся не улыбайся, вид у него был такой же измученный, как и у меня.

— Заходи, Берни.

Его, похоже, сильно удивили покосившаяся дверь в парадную и грязная лестница, равно как и пустота нашей единственной большой комнаты, на чисто выбеленных стенах которой красовались одни афиши. Да и стоила она, наверное, меньше половины того, что они с Роуз платили у себя на окраине. Помню, я даже ощутил какую-то мрачную богемную гордость в связи с тем, что он все это заметил; наверное, из некоего внутреннего снобизма я полагал, что Берни Сильверу не мешало бы знать, что умные тоже бывают бедными.

Имбирного эля у нас не было, и он сказал, что стакан воды его вполне удовлетворит, так что устроить ему какой-то особенный прием не получилось. Потом, когда я вспоминал об этом, меня особенно беспокоило, насколько скованно он держал себя с Джоан, — кажется, он так ни разу и не посмотрел ей в лицо; неужели все из-за того, что мы так и не пригласили их к себе, недоумевал я. Почему в таких ситуациях жен едва ли не всегда винят за то, в чем с той же вероятностью могут быть виноваты мужья? Но может, в ее присутствии он больше стеснялся своей рабочей одежды. Или, тоже возможно, ему никогда не приходило в голову, что такая красивая и образованная женщина может жить в такой нищете, и ему было за нее неловко.

— Так вот, Боб, почему я зашел-то. Пробую новые подходы.

И пока он объяснял, я начал подозревать — больше по взгляду, чем по словам, — что в реализации его долгосрочной строительной программы произошел какой-то чудовищный сбой. Может, знакомый издатель доктора Корво высказался наконец начистоту, заявив, что нашим материалам ничего не светит, а может, самому доктору Корво все это надоело; может, было какое-то катастрофическое и окончательное известие от Уэйда Мэнли или, что еще катастрофичнее, от представляющего его интересы агентства. Или, может, просто Берни так устал после рабочего дня, что никакой стакан воды не поможет; как бы то ни было, он пробовал новые подходы.

Слышал ли я когда-нибудь о Винсенте Джее Полетти? Причем имя это он мне назвал с таким видом, будто был абсолютно уверен, что никакого впечатления оно на меня не произведет, и тут же добавил, что Винсент Джей Полетти — демократ, депутат законодательной ассамблеи штата от того самого округа в Бронксе, где голосует Берни.

— Так вот, это человек, — продолжал Берни, — который делает все, что в его силах, чтобы помочь людям. Поверь мне, Боб, он это делает не для того, чтобы снова избраться. Он настоящий слуга народа. А кроме того, он делает головокружительную карьеру в партии. Уже понятно, что он станет нашим следующим конгрессменом. Поэтому у меня такая идея, Боб. Сделаем мою фотографию — у меня есть приятель, который снимет забесплатно, — с заднего сиденья такси: я сижу за рулем, оборачиваюсь и вот так улыбаюсь. Понимаешь, да?

Продолжая мне улыбаться, он вывернул плечи в сторону, чтобы показать, как все это будет выглядеть.

— Напечатаем эту фотографию на обложке брошюры. Название брошюры, — и он начертил его большими буквами в воздухе, — название буклета будет такое: «Берни не обманет». Да? Теперь. В самой брошюре будет рассказ — точно такой же, как те, что ты пишешь, только на этот раз немножко другой. На этот раз я буду рассказывать, почему в Конгрессе нам нужен именно Винсет Джей Полетти. Но там не должно быть никаких политических доводов, Боб, это не годится. Я имею в виду какую-то реальную историю.

— Берни, я не понимаю, как это сделать. Нельзя написать «историю» о том, что кто бы то ни было нам обязательно нужен в Конгрессе.

— Кто сказал, что нельзя?

— И вообще, я думал, что вы с Роуз республиканцы.

— На президентском уровне — да. Но не на местном.

— Ну хорошо, Берни, но выборы же только что прошли. И никаких других в ближайшие два года не будет.

Но он только стукнул кулаком по лбу и неопределенно махнул рукой, как бы желая показать, что в политике надо все продумывать заранее.

Джоан возилась в кухонной части комнаты, — мыла оставшуюся от завтрака посуду и начинала готовить обед. Время от времени я посматривал на нее в ожидании помощи, но она не оборачивалась.

— Ну просто все это как-то неубедительно, Берни. Я не знаток политики.

— Ну и что? Знаток — шматок. Чего там знать-то? В том, как водить такси, ты много понимаешь?

Нет, а как устроена Уолл-стрит, я вообще не понимал — Уолл-стрит, Шмуолл-стрит! — но это уже другая печальная история.

— Не знаю, Берни. У меня сейчас все очень неопределенно. Не думаю, что в этой ситуации мне стоит брать какую-то еще работу. Ну то есть, во-первых, меня сейчас могут…

Но я так и не смог заставить себя посвятить его в свои проблемы в «Юнайтед пресс», поэтому просто сказал:

— Во-первых, Джоан ждет ребенка, и поэтому все слегка…

— Вот это да! Ничего себе!

Он вскочил на ноги и стал трясти мне руку.

— Ни-че-го себе! Прими мои поздравления, Боб, мне кажется, это… Отличная новость, мне кажется. Просто прекрасная. Поздравляю, Джоани!

Тогда мне все это показалось несколько преувеличенным, но, может, именно так и должен реагировать на подобные известия немолодой уже бездетный человек.

— Слушай, Боб, — сказал он, когда мы снова уселись за стол. — Ну чего там писать про этого Полетти, тебе же это раз плюнуть. И вот что еще я тебе скажу. Раз уж тут надо просто написать текст и никаких гонораров дальше не предполагается, давай сойдемся на десяти долларах, а не на пяти. Согласен?

— Ладно, Берни, но мне тогда надо что-то про него знать. Ну хотя бы что он конкретно для людей делает?

Довольно быстро выяснилось, что Берни знает про Винсента Джея Полетти немногим больше, чем я. Он настоящий слуга народа, и больше ничего; делает все, что в его силах, чтобы помочь людям.

— Ну слушай, Боб. Какая разница? Где твое воображение? Раньше ты ничего такого не спрашивал. Слушай. Из того, что ты мне сейчас сказал, можно навскидку придумать такую историю. Я еду; перед роддомом меня останавливает молодая пара, он только что с фронта, и жена с ним. И у них этот ребеночек, три дня ему, и они на седьмом небе. Только есть проблема. У парня-то ни работы, ничего. Они только что сюда приехали, никого не знают, — может, они пуэрториканцы или что-то в этом роде. Платят каждую неделю за комнату, да и все. И вот денег у них уже нет. Я везу их домой, они живут прямо в моем районе, мы болтаем, и я им говорю: «Познакомлю-ка я вас, ребята, с одним моим приятелем».

— С депутатом Винсентом Джеем Полетти?

— Естественно. Только никаких имен я пока не называю. Просто говорю, что он мой приятель. Так вот, мы подъезжаем, я захожу, рассказываю Полетти, в чем проблема, он выходит, заводит разговор с молодыми и дает им денег или как-то так. Понимаешь? Половина рассказа у тебя уже есть.

— Да-да, Берни, подожди только.

Я встал и начал ходить взад-вперед с театральным видом — как в Голливуде люди, должно быть, ходят туда-сюда во время сценарных совещаний.

— Подожди. После того как он дал им денег, он садится к тебе в такси и ты везешь его по бульвару Гранд-конкурс, а эти двое пуэрториканцев стоят на обочине, смотрят друг на друга, и девушка спрашивает: «Ну и кто это был?» А парень с серьезным видом отвечает: «Дорогая, неужели ты не знаешь? Неужели ты не заметила, что он был в маске?»[31] — и она говорит: «Нет, ну не может же быть, что…», а он отвечает: «Да-да, так и есть. Дорогая моя, это и был Одинокий депутат». И дальше, слушай! Знаешь, что будет дальше? Слушай тогда. Они идут домой и вдруг слышат голос. Ты же уже понимаешь, что этот голос говорит?

Я опустился на пол и, прильнув к паркету трясущимся коленом, выдал последнюю реплику:

— Он говорит: «Но-но, Берни Сильвер, пошел!»

На письме это, быть может, и не так смешно, но я чуть не умер от хохота. Должно быть, я смеялся не меньше минуты, пока не закашлялся и Джоан не пришла похлопать меня по спине; и только потом, уже отходя от всего этого, я понял, что Берни было не смешно. Он был озадачен, но из вежливости ухмылялся, пока я не пришел в себя, и теперь он сидел, уставившись на собственные руки, а щеки его — щеки совершенно непьющего человека — пошли пятнами. Я задел его самолюбие. Помню, как я сожалел, что его самолюбие так легко задеть и что Джоан снова ушла на кухню и не помогла мне выкарабкаться из этой затруднительной ситуации; помню, как потом нахлынули раскаяние и чувство вины и как я — чтобы прервать молчание — решил, что единственный достойный способ исправить ситуацию — взяться за рассказ. Естественно, он тут же воспрянул, стоило мне только сказать, что я попробую.

— Никто тебя не заставляет писать про этих пуэрториканцев, — заверил он меня. — Это просто одна из возможностей. Может, ты начнешь как-то иначе и потом перейдешь к другим вещам, и чем больше их будет, тем лучше. Сам поймешь, что написать.

В дверях, после еще одного рукопожатия (мне казалось, что мы только и делали весь вечер, что жали друг другу руки), я сказал:

— Так за этот десять долларов — да, Берни?

— Да, Боб.

— А тебе обязательно было браться за это? — спросила меня Джоан, как только он ушел.

— Почему нет?

— Ну потому что написать это невозможно — правильно я поняла?

— Слушай, сделай мне, пожалуйста, одолжение. Отстань, а?

Она встала прямо передо мной, руки в боки.

— Не понимаю, Боб. Зачем ты пообещал ему, что напишешь?

— А сама как думаешь? Потому что нам очень понадобятся эти десять долларов — вот почему.

В конце концов я все это выстроил — ну, выстроил-шмыстроил. Просто заправлял в свою старую машинку сначала первую страницу, потом вторую, потом третью — и я все-таки написал эту галиматью. Там действительно все начиналось с бедных пуэрториканцев, но больше двух страниц я из них выжать не смог; пришлось придумывать, как еще Винсент Джей Полетти может продемонстрировать избирателям свои исполинские добродетели.

Что делает слуга народа, когда ему позарез надо помочь людям? Раздает им деньги, вот и все; и Полетти у меня довольно быстро раскошелился сверх всякой меры. Дошло до того, что даже последним его противникам ничего не оставалось, как сесть в такси к Берни и сказать: «К Полетти!» — и все их проблемы тут же оказывались разрешенными. Что хуже всего, я был убежден, и в этой своей убежденности непреклонен, что ничего лучше написать я не могу.

Джоан этот рассказ не читала, потому что она уже спала, когда я наконец засунул эту писанину в конверт и донес до почтового ящика. На протяжении целой недели от Берни тоже ничего не было — и мы с Джоан о нем тоже не говорили. Потом, в тот же час, что и прошлый раз, на самом излете и без того утомительного дня, в прихожей раздался звонок. Я знал — как только открыл дверь и обнаружил на пороге улыбающегося Берни с еще не просохшими следами дождя на свитере, — что проблем не избежать, но я знал также, что просто так он меня не проведет.

— Боб, — сказал он, усаживаясь. — Мне самому не хочется этого говорить, но в этот раз ты меня разочаровал.

И он извлек сложенную в трубочку рукопись из-под свитера.

— Эта вещь, Боб, совершенно пустая.

— Шесть с половиной страниц. Нельзя сказать, что совершенно пустая, Берни.

— Боб, давай ты не будешь говорить мне про страницы, а? Я знаю, что здесь шесть с половиной страниц, но они пустые. Ты выставил этого человека идиотом, Боб. Он у тебя только и делает, что всем башляет.

— Ну это ты мне подсказал, Берни.

— Ну да, этим пуэрториканцам, да, что-то он им мог дать, бог с ним. Но тут ты заставляешь его сорить деньгами, будто он пьяный матрос, или я не знаю кто.

Я думал, что запла́чу, но вместо этого заговорил низким голосом, очень сдержанно:

— Берни, я же спрашивал тебя, чем еще он мог бы заняться. И я тебя предупреждал, что понятия не имею, что еще он может выдать. Если ты хотел, чтобы он сделал что-то другое, надо было мне об этом сказать.

— Боб, — сказал он, поднимаясь ради пущей важности, и эти его слова часто вспоминаются мне в качестве последнего отчаянного вопля Обывателя, — Боб, но это же у тебя есть воображение!

Я тоже встал — просто чтобы смотреть на него сверху вниз. Я-то знал, что воображением бог не обделил именно меня. Но еще я знал, что мне двадцать два года, что я устал так, как и старики не устают, что работы я очень скоро лишусь, что у меня вот-вот должен родиться ребенок, а я даже с женой ни о чем не могу договориться; и вот теперь какой-то таксист, какой-то дешевый политический зазывала, какой-то горнист-пустозвон приходит ко мне домой в Нью-Йорке и собирается лишить меня денег.

— Десять долларов, Берни.

Он сделал какой-то беспомощный жест, все с той же улыбкой. Потом посмотрел туда, где у нас была кухня и где стояла Джоан, и сколько я ни старался не сводить с него глаз, я, судя по всему, тоже туда посмотрел, потому что я помню, что она делала. Она мяла в руках полотенце, не поднимая взгляда.

— Слушай, Боб, — сказал он. — Мне не следовало говорить, что твой рассказ ничего не стоит. Ты прав! Нельзя же взять шесть с половиной страниц и сказать, что они ничего не стоят. Наверняка там куча всего прекрасного, Боб. Тебе нужны десять долларов — ладно, отлично, вот твои десять долларов. Я одного прошу. Возьми то, что ты написал, и слегка отредактируй. Вот и все. А потом уже мы могли бы…

— Десять долларов, Берни. Сейчас.

Улыбка его стала безжизненной, но так и не сошла окончательно с его лица, пока он не достал купюру из бумажника и не передал ее мне. Я же устроил жалкий спектакль, принявшись изучать эту купюру, желая удостовериться, что это действительно десять долларов.

— Ладно, Боб, — сказал он. — Мы, стало быть, в расчете. Да?

— Да.

Он вышел, и Джоан тут же подбежала к двери, открыла ее и прокричала:

— Спокойной ночи, Берни!

Мне кажется, я слышал, как он приостановился там на лестнице, но никаких «Спокойной ночи» в ответ так и не донеслось, — наверное, он просто обернулся и помахал ей рукой. Или послал воздушный поцелуй. Потом я видел в окно, как он перешел дорогу, сел в свое такси и уехал. Все это время я теребил в руках его десятидолларовую купюру, — наверное, не было в моей жизни вещи, обладать которой мне хотелось бы меньше.

В комнате стояла тишина, нарушаемая исключительно нашими движениями, но в кухонном конце парило и скворчало, и всюду распространялся аппетитный запах обеда, который, как мне кажется, ни я, ни Джоан поглощать были не в настроении.

— Ну что ж, — сказал я. — Вот и все.

— А тебе обязательно было, — спросила она, — так скверно себя с ним вести?

Этот вопрос показался мне тогда самым недобрым из возможных, едва ли не предательством.

— Я скверно себя с ним вел? Скверно? И как же я должен был себя вести, скажи на милость? Нужно было сидеть тут и любезничать, пока этот никчемный паразит, этот врунишка-таксист берет и высасывает из меня всю кровь, как пиявка? Этого ты хочешь, а? Этого тебе надо?

В ответ она отвернулась, закрыла глаза и зажала уши руками. Она часто так поступала в подобные моменты, и порой я думаю, что отдал бы все, что угодно, лишь бы никогда в жизни этого не видеть.

Неделю спустя, если не раньше, замначальника отдела наконец тронул меня за плечо — как раз когда я писал про умеренный спрос на внутренние корпоративные облигации.

До Рождества было еще далеко, и чтобы как-то перебиться, я устроился демонстратором механических игрушек в дешевый магазин на Пятой авеню. Думаю, именно в это время — может, когда я заводил жестяного котенка с тряпичными ушами, который после этого говорил «Мяу!» и кувыркался, «Мяу!» и кувыркался, «Мяу!» и кувыркался — где-то посреди всего этого, в общем, я распрощался с последними надеждами построить свою жизнь по образцу Эрнеста Хемингуэя. Бывают объекты, возвести которые попросту невозможно.

После Нового года я устроился еще на какую-то идиотическую работу; а потом в апреле — с той же внезапностью и непредсказуемостью, с какой каждый год наступает весна, — меня взяли на работу за восемьдесят долларов в неделю в пиар-отдел какого-то завода, и там вопрос о том, знаю ли я, чем занимаюсь, вообще не стоял, потому что едва ли не все сотрудники тоже не знали, что делают.

Работа была на удивление легкая, и каждый день у меня оставалось на удивление много сил, чтобы заниматься своими делами, а они вдруг пошли хорошо. Благополучно отказавшись от Хемингуэя, я вступил в фазу Фрэнсиса Скотта Фицджеральда; и что еще лучше, я начал обретать то, что по всем признакам тянуло на собственный стиль. Зима миновала, наши с Джоан отношения вроде бы тоже налаживались, и в самом начале лета родилась наша первая дочь.

На месяц-другой это прервало мои писательские занятия, но вскоре я вернулся к работе в полной уверенности, что пишу все лучше и лучше: я выравнивал площадку, рыл котлован и закладывал фундамент большого и смелого трагического романа. Книгу эту я так и не закончил, — она оказалась первой в целой череде незавершенных романов, причем их было куда больше, чем мне хотелось бы сейчас думать, — но на ранних этапах работа меня захватила, а то, что продвигалась она небыстро, казалось тогда лишним подтверждением, что книга в итоге обещает быть шедевром. По ночам я все больше и больше времени проводил за ширмой и выбирался оттуда, только чтобы походить взад-вперед по комнате, предаваясь тихим грезам и грандиозным фантазиям. Год подходил к концу, снова наступила осень, и как-то вечером, когда Джоан сбежала в кино, оставив ребенка на меня, я вылез из-за ширмы, чтобы ответить на телефонный звонок. В трубке раздалось: «Боб Прентис? Берни Сильвер».

Не стану делать вид, что я начисто о нем забыл, но не будет преувеличением сказать, что в первые несколько секунд мне было трудно представить, что я и вправду когда-то на него работал, что я вообще мог собственноручно возиться с дурацкими фантазиями простого таксиста. Это привело меня в замешательство, то есть заставило вздрогнуть, смущенно осклабиться в трубку, склонить голову и пригладить свободной рукой волосы — я стеснялся показать, что noblesse oblige[32], а в душе смиренно обещал себе, что на этот раз я сделаю все возможное и невозможное, чтобы ничем не обидеть Берни, чего бы он ни хотел от меня на этот раз. Помню, я даже пожалел, что Джоан нет дома и мою доброту никто не заметит.

Но он сразу же стал спрашивать о ребенке. Девочка или мальчик? Замечательно! А на кого похожа? Да, в общем-то, что тут скажешь, в этом возрасте они еще ни на кого особенно не похожи. Ну и каково быть отцом? А? Очень даже неплохо? Вот и прекрасно! Тут вдруг он переменил тон и заговорил с какой-то странной вежливостью и почтением, будто он был слугой, который давно уволился и вот теперь спрашивает о здоровье бывшей хозяйки.

— А как миссис Прентис?

У него в гостях она была и Джоан, и Джоани, и душенькой — трудно было поверить, что он вдруг забыл, как ее зовут; оставалось предположить, что в тот вечер он все-таки не услышал, как она попрощалась с ним на лестнице, и что, может быть припоминая, как она стояла тогда в другом конце комнаты с кухонным полотенцем в руках, он даже считал, что именно ее давлением объяснялась моя тогдашняя непреклонность по поводу этих проклятых десяти долларов. Теперь же мне ничего не оставалось, как ответить, что она в порядке.

— А как у вас дела, Берни?

— Да как, — сказал он. — Со мной-то все в порядке. — Тут его голос стал отстраненным и приглушенным, будто он говорил с врачом в больничной палате. — Но пару месяцев назад я чуть не потерял Роуз.

Нет-нет, теперь уже все в порядке, заверил он меня; опасность миновала, ее уже выписали из больницы, и дома ей гораздо лучше, но когда он заговорил об «анализах» и «лучевой терапии», я ощутил жуть обреченности, которая охватывает каждого, как только в воздухе повисает запретное слово «рак».

— Бог мой, Берни, — сказал я. — Как жаль, что она заболела. Пожалуйста, передай ей наши…

Наши — что? Приветы? Наилучшие пожелания? Мне вдруг показалось, что в этом было какое-то непростительное высокомерие. «Передай, что мы ее любим», — сказал я и тут же прикусил губу, испугавшись, что именно эта фраза как раз и звучала высокомернее всего.

— Передам! Передам! Конечно передам, Боб! — сказал он, и я обрадовался, что выразился именно так. — Но звоню я тебе не поэтому. — Он ухмыльнулся. — Не бойся, никакой политики. Дело вот в чем. У меня теперь работает дико талантливый мальчик, Боб. Настоящий художник.

Боже милостивый, как слабо и запутанно писательское сердце! Знаете, что со мной произошло, когда он произнес эти слова? Со мной случился припадок ревности. Художник, да? Я бы, черт побери, показал им, кто на самом деле художник в этой писательской лавочке.

Но Берни тут же заговорил про «полосы» и про «макеты», и я с облегчением забыл о соперничестве и вернулся к старой доброй иронической отстраненности. Какое облегчение!

— А, так ты имеешь в виду, что он рисует! Комиксы, да?

— Именно. Боб, если бы ты видел, как этот мальчик рисует! Знаешь, что он творит? Я у него получаюсь вроде бы как я, но в то же время немножко как Уэйд Мэнли. Можешь себе представить?

— Здорово, Берни.

Теперь, когда меня вновь охватила старая добрая отстраненность, я понял, что надо быть настороже. Рассказов ему, пожалуй, больше не понадобится — у него их, наверное, и так уже полная греденция, так что художнику есть с чем работать, — но ему все равно будет нужен автор, чтобы делать раскадровку, или как она там называется, а также реплики, которые художник будет вставлять в пузыри, и теперь мне придется сказать ему, по возможности мягко и с достоинством, что я этим автором быть не собираюсь.

— Боб, — сказал он, — на этот раз все действительно выстраивается. Доктор Корво, как только увидел эти комиксы, сразу сказал: «Берни, забудь ты про журналы, забудь про книги. Считай, что ты нашел наконец решение».

— Берни, ну это действительно здорово, правда.

— Так вот почему я звоню, Боб. Я знаю, что ты очень занят в этом своем «Юнайтед пресс», но я подумал, что, может быть, ты нашел бы немного времени и…

— Я больше не работаю в «Юнайтед пресс», Берни, — и рассказал ему про свой пиар-отдел.

— Вот как, — сказал он. — Такое впечатление, что и у тебя, Боб, дела пошли в гору. Поздравляю.

— Спасибо. Но суть в том, Берни, что едва ли у меня сейчас будет время хоть что-то написать для тебя. Ну то есть мне бы, конечно, хотелось, дело не в этом; просто ребенок отнимает много времени, и потом у меня есть своя работа — я, видишь ли, начал писать роман, — и я правда думаю, что лучше мне сейчас ни за что другое не браться.

— Ага. Ну что же, ладно, Боб, не переживай. Понимаешь, я просто думал, что, если бы мы могли воспользоваться твоими литературными талантами, для нас это была бы настоящая удача.

— Очень жаль, Берни, искренне желаю тебе успеха.

Вы-то уже наверняка догадались, но до меня, клянусь, смысл этого разговора дошел не раньше чем через час после того, как я с ним попрощался: на этот раз Берни и не собирался просить меня что-то написать. Он думал, что я по-прежнему работаю в «Юнайтед пресс» и мог бы помочь с размещением его комиксов в газетах.

Ясно помню, что я делал, когда меня осенило. Я менял дочери подгузник, вглядываясь в ее прекрасные круглые глаза, будто ожидая, что она поздравит меня или скажет спасибо за то, что мне опять удалось не уколоть ее булавкой, — именно за этим занятием я и припомнил, как он замялся, когда говорил «если бы мы могли воспользоваться твоими…».

Замялся он, должно быть, потому, что в этот момент ему пришлось отказаться от всех продуманных до мелочей строительных планов, хотя их еще можно было выразить словами «твои связи в „Юнайтед пресс“» (он ведь не знал, что меня уволили, и вполне мог думать, что в газетном мире у меня осталось столько же прочных связей, сколько у доктора Корво в детской психологии или у Уэйда Мэнли в Голливуде), и все же он закончил фразу моими писательскими талантами. Я вдруг понял, что, сколько я ни наступал себе на горло, стараясь не задеть чувств Берни в этом телефонном разговоре, в конце концов именно Берни сделал все возможное, чтобы не задеть моих.

Не скажу, что все эти годы я много о нем думал. Было бы красиво рассказать, что я не сажусь в такси, пока не разгляжу как следует затылок или профиль водителя, но это неправда. Хотя, что правда, то правда — и я только сейчас об этом подумал, когда в личном письме мне нужно сформулировать нечто очень щекотливое, — мне частенько приходит в голову одна и та же фраза: «У меня сегодня нет времени написать тебе короткое письмо, поэтому пришлось писать длинное».

Не знаю, насколько искренне я желал ему успеха с комиксами, но час спустя мне действительно хотелось, чтобы на этот раз у него все получилось. Я и сейчас от всего сердца желаю ему успеха, и, что самое смешное, у него ведь и вправду еще может что-то получиться, даже если у него не получится воспользоваться своими связями. В Америке и не на таких вещах строились целые империи. В любом случае надеюсь, что он не утратил интереса к своему проекту, какую бы форму тот со временем ни принял; но больше всего на свете я надеюсь, что он, дай бог — и в данном случае это не фигура речи, — что, если есть там какой-нибудь бог, он не забрал у него Роуз.

Перечитывая все это заново, я вижу, что постройка у меня вышла шаткая. Что-то не так со стропилами и балками, да и стены получились не очень; фундамент тоже кажется непрочным, — наверное, я изначально выкопал какой-то неправильный котлован. Но теперь уже поздно обо всем этом думать, потому что пришло время подвести дом под крышу, то есть рассказать, что с тех пор приключилось со всеми остальными строителями.

Что произошло с Уэйдом Мэнли, все знают. Несколько лет назад он скоропостижно умер в постели, причем в постели молодой женщины, которая не приходилась ему женой, так что таблоиды обсуждали пикантные подробности еще несколько недель. По телевизору до сих пор гоняют старые фильмы с его участием, и каждый раз, когда я их вижу, неизменно удивляюсь, каким хорошим актером он на самом деле был — слишком хорошим, чтобы играть в слезливой драме шофера с большим, как целый мир, сердцем.

Было время, когда все знали о том, что приключилось с доктором Корво. Это произошло в начале пятидесятых, не помню, какой точно это был год, когда все без исключения телеканалы решили запустить мощные рекламные кампании. Самая мощная из всех строилась на заявлении, подписанном доктором Александром Корво, выдающимся детским психологом; в заявлении утверждалось, что если в доме нет телевизора, то ребенок, скорее всего, вырастет эмоционально неполноценным. Остальные детские психологи, каждый уважающий себя либерал и едва ли не все американские родители набросились на Александра Корво, как стая саранчи, и когда они с ним разобрались, от его былой влиятельности почти ничего не осталось. Можно смело утверждать, что теперь «Нью-Йорк таймс» с легкостью променяет пяток докторов Корво на одного Ньюболда Морриса.

Теперь остается рассказать о нас с Джоан, это и будет печной трубой на крыше моего рассказа. Приходится признать, что дом, который мы с ней строили, тоже рухнул пару лет назад. Мы остаемся друзьями — ни в какие судебные битвы по поводу алиментов или прав на детей вступать не пришлось, — но что есть, то есть.

А где же окна? Откуда приходит свет?

Берни, дружище, прости, но ответа на этот вопрос у меня нет. Не уверен даже, что в этом конкретном доме вообще есть какие-то окна. Может, свету придется проникать какими-то своими путями, отыскивая щели и трещины, оставленные тут и там бездарным строителем, и если так оно и есть, то смею заверить, что хуже всего от этого именно мне. Бог его знает, Берни; наверняка во всем этом где-нибудь должно быть окно для нас для всех.

Примечания

1

Эдвард Робинсон (Эмануэль Голденберг, 1893–1973) — американский актер, известен ролями в криминальных драмах.

2

New York Yankees и San Francisco Giants — бейсбольные команды.

3

«Easter Parade» (1933) — популярная песня Ирвинга Берлина. Так же («The Easter Parade») Йейтс назвал один из своих поздних романов (1976).

4

Стикбол — уличная игра, похожая на бейсбол. Популярна в крупных городах на северо-востоке США, особенно в Нью-Йорке и Филадельфии.

5

«For He’s a Jolly Good Fellow» — поздравительная песня, одна из самых популярных песен на английском языке. Исполняется по случаю свадьбы, рождения ребенка, повышения по службе и проч.

6

Виктор Маклаглен (1886–1959) — английский боксер и американский актер, обладатель премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в фильме «Осведомитель» (1936). Известен ролями в вестернах Джона Форда.

7

Мешок Листера (также фляжка Листера, листерный мешок) — брезентовый сосуд для хранения химически очищенной воды в походных условиях, назван в честь американского военного врача Уильяма Листера (1869–1947).

8

«Jingle Bells» — популярная рождественская песня (1857), автор — Джеймс Лорд Пьермонт (1822–1893), американский композитор и музыкант.

9

Из популярной детской книги Беатрис Поттер «Сказка про кролика Питера» (1902).

10

Куинс — район в восточной части Нью-Йорка.

11

«Томми-ган» — популярное название компактного пистолета-пулемета Томпсона, известного как «любимое оружие гангстеров», тогда как автоматическая винтовка Браунинга по своим параметрам близка к ручным пулеметам.

12

«Peg o’ My Heart» — популярная лирическая песня, написанная в 1912 г. Ф. Фишером на слова А. Брайана.

13

Здесь речь идет о сенаторе Джозефе Маккарти (1908–1957), фактически возглавлявшем «охоту на ведьм» в США — масштабную антикоммунистическую кампанию в 1950-х гг.

14

«When the Saints Go Marching In» — негритянский религиозный гимн, известный с начала XX в. и впоследствии ставший джазовой классикой.

15

Согласно Пятой поправке к Конституции США, обвиняемый не может быть повторно привлечен к ответственности за одно и то же нарушение и не должен принуждаться к даче показаний против себя самого.

16

Гринвич-Виллидж — квартал в Нижнем Манхэттене, с начала XX в. бывший пристанищем для представителей богемы и людей радикальных политических взглядов.

17

«Sweet Lorraine» — джазовый стандарт, написанный в 1928 г. К. Беруэллом и М. Пэришем.

18

«Baby, Won’t You Please Come Home» — блюз Ч. Уорфилда и К. Уильямса, написанный в 1919 г.

19

Нью-Хейвен — город в штате Коннектикут, где расположен Йельский университет.

20

Нью-Рошелл — небольшой город к северу от Нью-Йорка, фактически пригород этого мегаполиса.

21

«Звездная пыль» («Stardust») — популярная джазовая композиция Х. Кармайкла (1927), слова к которой были написаны М. Пэрришем в 1929 г.

22

Намек на старого негра-раба, рассказчика в «Сказках дядюшки Римуса» (1880) Дж. Харриса, и его идиллические отношения со слушателем, сыном белых плантаторов.

23

Американский производитель одежды. В 1950-е гг. выпускники престижных университетов предпочитали носить костюмы именно этой марки.

24

«Auld Lang Syne» — традиционная английская новогодняя песня на стихи Роберта Бернса (пер. С. Я. Маршака).

25

Лионель Триллинг (1905–1975) — литературовед, университетский преподаватель и влиятельный литературный критик. Рейнгольд Нибур (1892–1971) — теолог и моралист, часто выступавший с комментариями по поводу текущей политики. Хантингтон Хартфорд (1911–2008) — наследник сети магазинов A amp;P, известный филантроп, кинопродюсер, коллекционер, в какой-то момент был самым богатым человеком в мире. Лесли Р. Гровс (1896–1970) — военный руководитель Манхэттенского проекта. Ньюболд Моррис (1902–1966) — председатель Нью-Йоркского городского совета, дважды баллотировавшийся на пост мэра Нью-Йорка. Ричард Йейтс, родившийся в семье, где всегда не хватало денег, и вынужденный бросить школу, чтобы содержать мать, ненавидел нью-йоркский литературный истеблишмент. Истеблишмент же Йейтса просто не замечал. Журнал «Нью-Йоркер» напечатал рассказ Йейтса через десять лет после смерти писателя. Сразу после написания редакция рассказ отвергла.

26

Ассоциация американских матерей, дети которых погибли на военной службе.

27

Структура, в рамках которой сотрудники полиции занимаются с детьми спортом и помогают им делать уроки ради укрепления связей между полицией и местным населением и предотвращения детской преступности.

28

Привилегированный женский частный колледж в Вермонте, основанный в 1932 г. при активном участии Джона Дьюи. Образец правильного либерального воспитания.

29

На президентских выборах 1948 г. в демократической партии произошел раскол: демократов в старом смысле представлял Гарри Трумэн, от Прогрессивной партии (левого крыла демократов) выдвигался Генри Уоллес. Томас Дьюи представлял республиканскую партию.

30

Уолтер Уинчелл (1897–1972) — газетный колумнист и радиоведущий, специализировавшийся главным образом на сплетнях. Эрл Уилсон (1907–1987) — светский журналист, автор популярной колонки «Что вчера было». Бернард Шор (1903–1977) по прозвищу Тутс — владелец модного салона и ресторана на Манхэттене.

31

Отсылка к Одинокому Рейнджеру — популярному американскому герою радиопередач, комиксов и т. д. В одноименном телесериале 1950-х гг. он появляется в начале каждой серии в черной маске, на белом жеребце, подгоняя его словами: «Но-но, Сильвер, пошел!»

32

Положение обязывает (фр.).

Content

Ричард Йейтс
Одиннадцать видов одиночества

Доктор Жуткий

Всего наилучшего

Джоди тут как тут

Совсем не больно

Любитель пострадать

Гроза акул

Веселье с чужими

Би-эй-ар-мен

Отменный джазовый пассаж

Старый — долой

Строители

Примечания