Роман Глушков

Сорвавшийся с цепи

Лицо врага поражает меня тогда, когда я замечаю, как оно похоже на мое.

Станислав Ежи Лец

Пролог

«Внимание, водитель! Это шоссе ведет в никуда! Других населенных пунктов дальше нет! Погорельск — северная граница Пропащего Края!» — предостерегал изрешеченный пулями, придорожный щит. Не иначе, его успели продырявить из всех видов стрелкового оружия, какое только встречалось в округе. Виднелись даже отверстия треугольной формы — судя по всему, от наконечников арбалетных болтов.

— Э-хе-хе. Кажется, попутку до города мне не поймать, — пробормотал Старик, прочтя надпись на щите. — Сколько там, бишь, до этого Погорельска?

Он присмотрелся к карте внизу щита, и та подсказала ему, что город расположен в двенадцати километрах южнее.

— М-да, прилично. — Старик почесал в затылке. — Однако куда ж деваться? Пойду прогуляюсь. Благо, еще утро, и спешить некуда.

И он, зябко подняв воротник старомодного плаща, зашагал на юг.

Спешить ему и правда было некуда. День, который Старик ждал целых двадцать пять лет, и до которого почти не чаял дожить, все-таки настал, и это главное.

Вот только ничего торжественного в нем не было. Никто не встречал Старика за воротами тюрьмы, да и с погодой не подфартило. Когда его упекли в Святой Острог — в те годы еще обычную колонию строгого режима, — лето было сухое и жаркое. А нынешний промозглый июль больше напоминал конец осени. Тем более, что вокруг не наблюдалось ни одного зеленого дерева и трава была сплошь пожухлой.

Шум закрывающихся за спиной железных ворот Острога напоминал стон умирающего исполинского чудовища. Старик поморщился: дрянное напутствие. Тюремный привратник тоже не пожелал ему удачи. Выставил за порог и — гуляй на все четыре стороны. Ну и пусть. Старик четверть века не слышал в свой адрес добрых слов, так почему должен был услышать их сегодня?

Ладно хоть начальник проводил старейшего острожника по-человечески: выдал ему немного денег и направление в дорожную службу Погорельска. Эта бумага позволит Старику устроиться туда рабочим и получить кров над головой: нары в бараке для несемейных. Конечно, если освобожденный надумает здесь остаться.

Если же не надумает, ему придется гораздо труднее. Выходного пособия не хватит на то, чтобы уехать из Пропащего Края на теплый, спокойный Юг. В этом случае Старик застрянет без гроша в незнакомой стороне, где он будет никому не нужен, и где ему никто не протянет руку помощи.

Был и третий путь — вернуться к преступной жизни. Но такой вариант бывший зек всерьез не рассматривал. За время его отсидки мир стал совершенно другим, и в здешних краях сменилось не одно криминальное поколение. А нынешнее понятия не имело, кем когда-то был Старик, и не окажет ему ни малейшего почтения.

Он знал это, глядя на молодых зеков Острога. Имена их разгуливающих на свободе главарей Старику ни о чем не говорили. Так же как имя самого Старика было для дерзкой молодежи пустым звуком. Он был для нее простым острожником, только и всего. Трудягой, который держался в тени и не искал себе проблем.

Зато работы Старик не боялся. Любой, даже тяжелой.

Это в первые годы заключения он еще выпячивал свой бандитский гонор. Но когда в колонии сменилась власть, а снаружи и вовсе настало безвластье, ему быстро обломали рога. О чем он, впрочем, теперь не жалел. Правильно сделали, что обломали. Занявшись каждодневным трудом, Старик почувствовал, как его шальные мысли пришли в порядок, бунтующий нрав смягчился, а физическая усталость даровала хороший сон. Бездельничать и наживать себе врагов стало некогда. Разве что друзьями Старик тоже не обзавелся. Но, как показала его в корне изменившаяся жизнь, уходя с головой в работу, он мог обходиться и без друзей.

В Остроге Старик всячески избегал неприятностей. И не собирался искать их на свободе. Его все еще крепкие руки могли пригодиться на ремонте дорог? Почему бы нет. Ему некуда было идти и его никто не ждал. Кроме, как выяснилось, дорожной службы Погорельска. Что ж, и на том спасибо — значит прямиком туда Старик и отправится.

Единственное, что пока нервировало его на воле — отсутствие стен. Двадцать пять лет они окружали его — в камере, мастерских или на тюремном дворе. И теперь, когда его взор ни во что не утыкался аж до горизонта, бывшему узнику становилось малость не по себе. Казалось, дунь ветер сильнее, и он упадет, поскольку ему будет не за что ухватиться.

Но ветер дул и дул, а Старик все не падал. И его одинокая, чуть сгорбленная фигура продолжала идти по пустынному шоссе на юг, в Погорельск. Туда, где ему, отныне свободному человеку, пообещали жилье и работу…

Глава 1

— Ты не понимаешь, стрельбан! У нас не было выбора! — вскричал Чегрик. Сейчас он дрожал и от страха, и от холода, поскольку вода, которой комвзвод Мизгирь поливал его из шланга, качалась прямо из скважины.

— Что значит — не было выбора? — удивился Мизгирь, продолжая смывать с пленника грязь и нечистоты. — Тебе что, приставили нож к горлу, когда ты со своими корешами насиловал дочку хозяина бара «Мазутное счастье»?

— Почти так, — закивал Чегрик, начиная стучать зубами. — Приказ б-братьев Дерюжных страшнее ножа. Ослушаешься — они тебя не п-просто под нож пустят. Сначала они вырежут у тебя из б-брюха кишки, а потом заставят их жрать, пока не п-подохнешь… Х-ватит, стрельбан, умоляю! Я уже ч-чистый!

— Сами братья Дерюжные, говоришь, — хмыкнул комвзвод. — Какая, мать твою, неожиданность! И чем бедная девчонка перед ними провинилась?

— Ты что, не в к-курсе? Петька Д-дерюжный втюрился в нее и подбивал к ней к-клинья. А эта недотрога его отшила. И вдобавок оскорбила п-при всех. Вот Дерюга-младший и слетел с к-катушек. Ладно хоть убивать девчонку не велел — только отыметь ее по п-полной и лицо изуродовать. Д-да нас самих потом с души воротило! Мы даже в з-запой ушли!

— Ты глянь, какие мы чувствительные! А что же вы просто не сбежали, если эта грязная работа пришлась вам не по нутру?

— Куда бежать, м-мужик?! Сам-то п-понял, что сказал? — Чегрик нервозно хихикнул.

Возразить было нечем. Чегрик прав: мерзавцам вроде него убраться из Пропащего Края чрезвычайно трудно. Автобусы и поезда сюда не ходят, а водители нефтевозов таких попутчиков не берут. Разве только Чегрик угнал бы чей-нибудь автомобиль. Да только он решил, что лучше исполнить приказ сильных мира сего, нежели ссориться с ними.

Окатив напоследок ледяной водой пленнику лицо, Мизгирь наконец-то даровал ему пощаду: закрыл вентиль и, отложив шланг, бросил Чегрику обрывок старой простыни. Тот поймал ее трясущимися руками и, закряхтев от удовольствия, взялся растирать свое покрытое тюремными наколками, костлявое тело.

— Эхма, тяпнуть бы сейчас бухача, а то продрог я после твоего купания как цуцик, — пожаловался насильник. — Может, плеснешь глоток, а? И сигареткой угости, если не в падлу.

— В городе выпьешь и покуришь, когда туда доберешься, — ответил Мизгирь. После чего бросил к ногам Чегрика застиранную слесарную робу и пару стоптанных ботинок: — Одевайся!

— Так значит это… и правда отпускаешь? — Пленник недоверчиво взглянул на выданную ему одежду и обувь.

— Я же сказал: сознаешься в грехах — отпущу, — напомнил комвзвод.

— А моих дружбанов? — Чегрик указал на оставшихся в выгребной яме Кукиша и Махорку. Стоя по колено в зловонной жиже, они прислушивались к тому, что происходило наверху, так как это в равной степени касалось и их.

— Если тоже раскаются, отпущу и их, — пообещал Мизгирь. И оглянувшись на стоящих позади товарищей, пояснил: — Мы солдаты, а не палачи. С нас хватит и того, что вы неделю просидели в дерьме и жрали дерьмо. Но если кто-то из вас снова попадется нам на глаза, больше пощады не ждите.

— Будь спокоен, стрельбан, мы здесь не задержимся, — заверил его Чегрик. И, натягивая робу, крикнул приятелям: — Все пучком, бродяги! Хорош играть в несознанку! Эти стрельбаны — правильные мужики. Не ерепеньтесь и делайте, как они говорят, усекли?..

— Подождем еще немного, — сказал Мизгирь, посмотрев на часы. Прошло десять минут после того, как насильники обрели свободу и покинули форпост. — Незачем суетиться. Эти трое — не спортсмены, их легкие прокурены и бегуны из них так себе. Вдобавок они неделю просидели в Гламурной яме на хлебе и воде. Так что дадим им фору.

— Мы и сами давно прокурены и не бегаем трусцой по утрам, командир, — напомнил ему замкомвзвод Кайзер, снаряжая патроны в свой «ремингтон». — В позапрошлый раз загонщики облажались, потеряв «зверя» из виду. Кабы Боржоми не сделал свой удачный выстрел с полукилометра, тот шустрик перебежал бы через шоссе и поминай как звали. Напомни-ка, что случится, если однажды мы кого-нибудь упустим, и братья Дерюжные прознают о нашем охотничьем клубе?

— С братьями как-нибудь договоримся, не впервой, — ответил комвзвод. — Главное, чтобы об этом не прознали хозяева Острога. Пускай «святые» и ярые противники смертной казни, загреметь в их монастырь-колонию до конца своих дней мне не светит.

— Как и мне, командир, — признался Кайзер. — Хотя, готов поспорить, Ледовитый океан придет сюда раньше, чем мы умрем от старости. Поэтому давай выдвигаться. Лучше стрелять мимо, если хочешь дать «зверю» побегать, чем отпускать его слишком далеко.

— Наверное, ты прав, — не стал спорить Мизгирь. И, оглядев охотничью команду, махнул рукой: — Загонщики, вперед! Остальным номерам держать интервал и двигаться в темпе на северо-северо-восток, к шоссе. Короче, все как обычно. Смотрите, не подстрелите товарища. Ну а тому, кто сделает первый удачный выстрел, Мурат Антонович презентует традиционную бутылку виски!

— Даю слово, черт бы меня побрал! «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки, если вам, обормотам, это название о чем-то говорит! — подтвердил зычным голосом отставной полковник Горюев — бывший комполка Мизгиря, а ныне хозяин нефтяной компании «Горюев-Север», чьи три буровые станции стояли в окрестностях Погорельска. Включая ту, что носила имя «Гордая», и где служил шефом охраны отставной капитан Мизгирев.

Предложение высокого гостя и почетного члена клуба вызвало гул одобрения. Затарахтели моторы квадроциклов, и загонщики — нынче по жребию ими работали Хан и Горыныч, — рванули пугать «зверье», дабы то бежало в нужную сторону. А охотники растянулись в цепь и быстрым шагом отправились по следам Чегрика, Кукиша и Махорки.

Лишних людей в клуб не брали — только тех, кому доверяли. Из пятнадцати охотников восемь служили когда-то под командованием Горюева, а теперь, как и Мизгирь, охраняли его бизнес в Пропащем Краю. Прочие семеро тоже являлись ветеранами Первой и Второй Уральских войн и тоже стерегли горюевские нефтяные скважины. Стрельбаны — так здесь называли всех, кто нанимался на эту работу. Звучало не слишком почтительно, но никто не обижался. Тем более другие обитатели этих земель — бурилы, мазутчики, бочковозы, чистоплюи, трясуны, коновалы и прочие, — носили столь же нелицеприятные прозвища.

Сам Горюев прилетал на спортивном самолете из Китая, стоило Мурату Антоновичу получить весточку, что ему снова выпал шанс расчехлить свою дорогую итальянскую винтовку. Он прилетал один, без друзей, хотя в его теперешнем деловом окружении наверняка хватило бы желающих поучаствовать в этом сафари. Но нет, полковник знал, чем рискует, если сведения о его хобби вдруг просочатся в прессу. И потому не афишировал никому на Юге, с какой на самом деле целью он летает в Пропащий Край.

— Держись рядом, сынок, — наказал комвзвод Илюхе, своему четырнадцатилетнему отпрыску, для которого эта охота была уже второй. — И не мешкай, как в прошлый раз, если будешь четко видеть цель, хорошо?

— Не стану, бать. Обещаю, — кивнул Илюха, прижимая к груди потертый «винторез». Стрелять он умел, но еще робел, когда в прицел его винтовки попадал человек, пускай «зверье» считалось людьми чисто формально.

— Ловлю на слове, — заметил отец. — Считай, что ты подписал со мной контракт.

— Да. Но маме это не понравится, — чуть смущенно добавил сын.

— Не дрейфь. Мама нас поймет, — ответил Мизгирь, правда, без уверенности в голосе. Его жена Альбина знала, чем он и его сослуживцы занимаются время от времени на форпосте. Однако ей было невдомек, что с недавних пор сын тоже ходит на охоту, а не только жарит шашлык и топит баню, как она предполагала.

— А если я сегодня первый возьму «зверя», меня тоже наградят виски? — поинтересовался Илюха.

— Само собой. В клубе все по-честному, — заверил его Мизгирь. Но внес уточнение: — Только эту награду ты получишь, когда тебе исполнится восемнадцать и не раньше. А до этого дня я сохраню ее у себя в сейфе. Если, конечно, ты не захочешь обменять ее раньше на что-нибудь другое — на то, что тебе позволено.

— На девяносто третий «блэйзер», как у дяди Горыныча?! — блеснув глазами, с надеждой осведомился сын.

— Ишь ты, губу раскатал! — Отец присвистнул. — Да за эту винтовку тебе придется добыть целый ящик виски. Даже у меня такой нет, сам видишь!

Он погладил приклад своего старенького «тигра».

— Вот облом. Значит, про квадроцикл можно и не заикаться?

— Заикнуться можно. Да только ты знаешь, что я тебе отвечу.

— Да уж, помню: вам с мамой такие игрушки не по карману, деньги надо тратить с умом, я у вас в семье не один и все такое.

— Молодец, что не забыл. Теперь дело за малым: вдумайся в смысл этих слов и научись мечтать о чем-нибудь достижимом.

— Эй, парень, как жизнь? Что там с твоей интернет-учебой? — обратился к Илюхе нагнавший их полковник. Капитан мысленно поблагодарил босса за то, что он прервал их разговор, перешедший на неприятную для Мизгиревых тему денег.

— Нормально, Мурат Антонович, — отозвался Илюха и от внимания к нему самого Горюева сразу приосанился. — Год без троек закончил. Только Интернет здесь плохой, с перебоями, но для учебы его хватает.

— Хоть такая связь есть, и то хорошо, — посочувствовал Горюев. — Ничего, к тому времени, когда будешь поступать в институт, вы с семьей переедете на Юг и ты станешь учиться по-настоящему. Китайский-то зубришь?

— Зубрю помаленьку. Он есть в программе.

— А твой батя?

Илюха растерянно посмотрел на отца.

— Ничего, как только парень свободно заболтает по-китайски, так сразу меня поднатаскает, — отшутился Мизгирь, давая понять, что сам он к переезду на Юг пока всерьез не готовился.

Горюев открыл было рот, собираясь что-то ответить, но не успел. На правом фланге грянул выстрел, а за ним еще один.

— Не слышу доклад! — прокричал Мизгирь в наступившем после стрельбы затишье.

— Первый номер! Не взял! — донесся из-за деревьев голос Малахая, пожилого комвзвода с буровой «Щедрая». — Но подранил. В плечо. «Звери» в полусотне метрах впереди, на дне ложбины. Кабы не чертовы деревья, бутылка виски была бы уже моей!

— Размечтался, старый черт, — усмехнулся Мизгирь. И подытожил: — Ну вот, теперь они в курсе, что я им соврал, и побегут во все лопатки. Прибавим шагу! Если не прощелкаете клювами, можете уложить всех троих на склоне ложбины!

— И почему они всегда удирают в одном и том же направлении? — спросил Горюев, выискивая в прицел мелькающих среди деревьев беглецов. — Эта дорога для них что, медом намазана?

— Все просто, Мурат Антоныч, — ответил комвзвод. — Первое, что видят «звери», когда выбегают с форпоста — дымы китайской ТЭЦ. Потом вспоминают, что она рядом с шоссе, а то ведет прямиком в Погорельск. Иных путей для бегства здесь нет. Вы же летаете над этими землями на самолете и видите, насколько они безжизненны.

— Что есть, то есть, — согласился полковник. — И это еще мягко сказано. Самое обидное, что многие земли пустеют до того, как попадают в цунамиопасную зону. Ты бывал в Теряево?

— Бывал пару лет назад. Симпатичный городишко. «Топ-Нефть» там всем заправляет.

— Заправляла. В прошлом году землетрясение разрушило единственный тамошний мост через реку. Теряево сразу отрезало от мира, «Топ-Нефть» свернула работы и город обезлюдел. Хотя при удачном раскладе он мог бы простоять дольше Погорельска лет этак на пять-десять.

— Надеюсь, нам подобная участь в скором времени не грозит, — покачал головой Мизгирь. — Не собираюсь я учить китайский в ближайшую пятилетку. Мне сегодняшняя работа еще не надоела.

Глава 2

Охотники шли через сухобор — засохшую на корню тайгу, что в Пропащем Краю была повсеместным явлением. Многострадальная здешняя земля продолжала отдавать нефть и газ, но все живое на ней либо умерло, либо неотвратимо умирало.

Сначала погибли деревья, которым требовалось больше всего жизненных соков. Потом увяли кустарники, а за ними настал черед травы. Она все еще прорастала из земли каждую весну, но зелень недолго услаждала глаза местным жителям. Уже в начале лета трава засыхала, несмотря на дожди, щедро льющиеся на Пропащий Край. После чего июнь в нем, можно сказать, переходил в затяжной октябрь, неизменный до первого снега.

Впрочем, здесь это было не самое унылое зрелище. Севернее, между шестидесятой и шестьдесят третьей параллелями — там, где нынче находилось побережье Ледовитого океана, — открывалась картина гораздо мрачнее.

Третий десяток лет океанское дно сотрясали чудовищные вулканические катаклизмы. По их вине северный край Евразийской тектонической платформы опускался все ниже и ниже, а сама она содрогалась от непрерывных землетрясений. Воды Ледовитого наступали, продвигаясь в год самое малое километров на сорок вглубь материка. И ладно бы это напоминало обычный, разве что нескончаемый прилив. Увы нет. Подводные вулканы обрушивали на сушу цунами одно другого свирепее. После них океан отхватывал новую долю побережья и уже не возвращался в прежние границы.

Более опасного места на земле, чем север Евразии, сегодня не существовало. Волны гнали впереди себя исполинский вал не только из льда и грязи, но и из миллиардов вырванных деревьев. Этот вал представлял собой величайшую дамбу из всех, что когда-либо видело человечество, но толку от нее не было. С каждым ударом стихии дамба перемещалась южнее, перекатываясь через тонущие горы, а мелкие возвышенности и вовсе стирая до основания.

Скандинавский полуостров и треть России были затоплены, а Ледовитый год за годом откусывал все новые территории. Пропащий Край — так называлась полоса земли, которая должна была сгинуть под водой в ближайшие годы.

Жизнь тут была сродни русской рулетке. И без того цунамиопасный океан порой взрывался в масштабах настоящего апокалипсиса. И гнал волну, проносящуюся вглубь побережья сразу на полторы — две сотни километров. За тридцать последних лет такое случалось трижды. И этого хватило, чтобы жители обреченных земель покинули их, не дожидаясь, когда море покажется на горизонте.

Сбежали, разумеется, не все. Кое-кто, напротив, прибывал сюда на свой страх и риск зарабатывать деньги. Выяснилось, что в некоторых районах Сибири и Урала частые землетрясения выдавили нефтяные пласты близко к поверхности (а где-то они, наоборот, резко иссякали). Крупные нефтедобытчики этот факт проигнорировали — не хотели вкладывать финансы в опасные недолгосрочные проекты. Зато сотни мелких, вроде эмигрировавшего в Китай Горюева, не побоялись сыграть по рискованным ставкам. А на Горюеве и прочих в свою очередь наживались мелкие китайские энергокомпании. Их небольшие и грязные (ибо кого здесь нынче волновала экология?), но сейсмоустойчивые ТЭЦ питали энергией буровые станции и рабочие городки. А выстроенные вне сейсмоопасной зоны, китайские нефтеперегонные заводики охотно покупали горюевскую нефть, делая его бизнес рентабельным.

Пропащий Край стал чем-то вроде «Дикого Запада наоборот». Люди приезжали сюда не затем чтобы обосноваться и устраивать новую жизнь. Единственной их целью было набить карманы деньгами и вернуться на Юг прежде чем волны Ледовитого до них доберутся. Само собой, помимо работяг и инженеров в их городки стекалось множество других желающих поживиться крошками нефтяного пирога. Включая откровенный сброд вроде братьев Дерюжных.

Единственное, что цвело буйным цветом в мертвых землях, это преступность. Ни России, ни Китаю они были не нужны. Первая тратила все свои ресурсы на эвакуацию северных городов и готовилась к грядущему переселению Москвы. У второго хватало своих забот, в число которых не входило насаждение закона и порядка в Пропащем Краю. Все в нем выживали как могли. Кто-то вроде китайских энергетиков и Горюева держали у себя на объектах вооруженную до зубов охрану. А те, кому она была не по карману, смиряли гордыню и платили бандитам. Которые подмяли под себя весь торговый бизнес и сферу услуг, опирающуюся на три священных столпа: бары, казино и бордели.

Как бы то ни было, Мизгирю нравился этот мрачный и жестокий, но простой и по своему честный мир. Капитан был в нем не последним человеком и зарабатывал деньги. Не такие солидные, что платили нефтяникам, так и Мизгирь, в отличие от них, не надрывал пупок и не пачкался в грязи. Его жена работала на «Гордой» учетчицей, а Горюев был лучшим боссом из всех, каких только можно себе пожелать.

А еще у Мизгиря имелся приработок, за который Мурат Антонович расплачивался отдельно. Раз в два-три месяца комвзвод устраивал полковнику охоту на самого жестокого зверя Пропащего Края — на бандита.

Подобное условие ставил Горюев. Но даже если бы не ставил, комвзвод и сам не посмел бы ловить и бросать в Гламурную яму первого встречного. Потому что Мизгирь был не зверем, а человеком. Человеком чести, то есть солдатом. Которому, чего греха таить, доводилось заниматься грязной работой, но это было на войне и давно. А здесь Мизгирь был сам себе хозяином — до определенной степени, — и старался поступать так, чтобы ему не было стыдно смотреть в глаза своим детям.

Во всем остальном Горюев тоже был честен. Он не претендовал на особое место в охотничьем строю, хотя мог, и никто бы ему не возразил. Но нет, Мурат Антонович состязался со всеми на равных. Единственное, что отличало его от одноклубников — дорогая винтовка итальянской фирмы, название которой Мизгирь никак не мог запомнить.

Само собой, Горюеву не всегда удавалось сделать меткий выстрел. Но даже если это его расстраивало, он не подавал виду. И заработанная Мизгирем сумма, включающая премиальные для его помощников, всегда ложилась к нему в карман.

Сегодня бутылка «Лагавулина» шестнадцатилетней выдержки досталась Кельдыму, чья пуля угодила промеж лопаток Махорке. Это его подранил в плечо Малахай, и потому он отстал от приятелей. Но помогать ему они и не подумали, хотя до этого казались — не разлей вода.

Кельдым прикончил Махорку, когда тот выбирался из ложбины. Чегрик и Кукиш уже покинули ее и скрылись за деревьями, поэтому не повезло лишь самому нерасторопному их дружбану.

Простреленный навылет беглец попытался ухватиться за дерево скользкими от крови руками, но не сумел. И закувыркался вниз по склону. В падении он не раз шибанулся о камни, но, видимо, уже не почувствовал этого, так как не издал ни звука.

Зато одобрительно зашумели охотники. В адрес Кельдыма посыпались дружеские шутки. Еще бы, ведь раньше ему не доводилось взять «зверя» с первого выстрела. Да и кроме самогона-бухача он в Погорельске доселе вряд ли что-то пил.

Судя по ровному тарахтенью моторов, загонщики не упускали из виду Чегрика и Кукиша. И двигались с ними параллельными курсами на малой скорости. Не слишком близко, разумеется. В первую очередь квадроциклисты не желали угодить под пули товарищей, а «зверья» опасались уже во вторую. Правда, стрелять по «зверью», если только оно не набросится на них, загонщики не имели права. Могли лишь припугнуть очередью под ноги, не более.

Охотники пересекли ту же ложбину, что и беглецы. Проходя мимо зацепившегося за корень мертвеца, Илюха не отвел глаза. Хотя мог, и отец его бы за это не осудил. Махорка с развороченной винтовочной пулей грудью и размозженной о камни головой являл собой неприглядное зрелище, но Илюха не дрогнул и даже не поморщился. Что ж, для него это был прогресс. Где и мужать парню по-настоящему, так только здесь, потому что в китайском университете ему таких жизненных уроков не преподадут.

Пока охотники взбирались по склону, Чегрик и Кукиш немного от них оторвались. Однако это не давало «зверью» преимущества. Сухобор вскоре заканчивался, а между ним и шоссе простиралось большое поле. На нем встречались провалы — последствия частых землетрясений, — но в них беглецы не сунутся. А если сунутся, то раньше времени загонят себя в могилу.

Сопроводив «зверей» до опушки, загонщики разъехались пошире. Теперь «звери» могли бегать зигзагами, что обещало сделать охоту труднее и интереснее. В бегущую по прямой, выдохшуюся жертву каждый мог легко попасть. Но когда ей давали шанс увернуться от пуль, у нее усиливалась жажда жизни и открывалось второе дыхание. Так же как у охотников учащался пульс и возрастал азарт.

Сухобор обрывался резко, и это всегда вгоняло «зверей» в замешательство. Они понимали, что ошиблись, рано выскочив из-под защиты деревьев, но возвращаться в лес было поздно. Да и загонщики им в этом помешали бы. Оставалось одно — мчаться через поляну, чтобы удрать как можно дальше от преследователей, прежде чем они выйдут на опушку.

Когда охотники туда вышли, Чегрик и Кукиш сверкали пятками метрах в двухстах впереди. Хорошая дистанция для стрельбы — цели не были легкими, но оставались уязвимыми. Загонщики продолжали их сопровождать, причин для суеты не было, и Мизгирь скомандовал:

— Номера, внимание! Работаем в порядке очередности: доклад и выстрел. Если не можете стрелять — кричите «Переход очереди!». Первый номер — огонь по готовности! Удачи!

— Первый номер готов! — сразу же откликнулся Малахай и выстрелил. Мимо.

— Второй номер готов! — подхватил Боржоми и тоже спустил курок. Тоже не попал.

— Третий номер готов! — Голос Пенделя.

Выстрел. Опять промах.

— Четвертый номер готов!.. А, зараза — переход очереди! — Похоже, у Барсука случилась осечка.

— Пятый номер готов!

Громыхнула аристократичная «итальянка» Горюева, и Чегрик рухнул в сухую траву как подкошенный. Кукиш суматошно обернулся, но, как и в случае с Махоркой, не бросился корешу на подмогу, а не сбавляя шаг побежал дальше.

— Пятый номер! Взял! — доложил полковник, хотя все уже и так засвидетельствовали его успех.

— Шестой номер готов! — дрожащим от волнения голосом прокричал Илюха, ловя в прицел «винтореза» Кукиша. А тот, смекнув, что после гибели Чегрика все винтовки нацелились на него, стал петлять еще резче и отчаяннее.

Небольшая задержка между илюхиным докладом и выстрелом дала понять, что парень все еще не уверен в себе. Тем не менее сегодня у него хватило духу не только нажать на спусковой крючок, но и прицельно выстрелить. Мизгирь допускал, что сын может нарочно промазать, но он сдержал данное отцу обещание. По крайней мере так показалось. Пуля Илюхи выбила фонтанчик земли левее цели, и Мизгирь отметил, что сын промазал немногим дальше того же Пенделя, который был одним из лучших стрелков в команде.

— Седьмой номер готов! — доложил Мизгирь. Затем попытался угадать, куда метнется «зверь» и, взяв упреждение, выстрелил.

Можно сказать, что попал. Но не взял. Пуля зацепила Кукишу руку, лишь оцарапав ее. Он оступился, но не упал и продолжил бегство. Разве что теперь не размахивал руками, а держался за раненое плечо.

Впрочем, следующие номера — Кельдым, Заика, Ярило, Салаир, Ушатай и Чугун, — тоже не смогли отличиться. А у Кельдыма и вовсе заклинило патрон в патроннике. Как бы то ни было, мишень осталась одна, а сплошные промахи лишь раззадорили охотников. Даже Илюха и тот раскраснелся от азарта, чертыхаясь, когда очередная пуля пролетала мимо цели.

Начали стрельбу по второму кругу. И тут судьба сжалилась над Барсуком, чья винтовка в первый раз дала осечку. Уложить Кукиша наповал ему не удалось — пуля раздробила тому крестец, — но этот «зверь» тоже свое отбегал. Кукиш упал в траву, запричитал во весь голос и забился в конвульсиях, явно сообразив: к доктору его не повезут.

— Четвертый номер! Взял! Добиваю! — доложил Барсук.

— Добро! — отозвался Мизгирь. — Внимание! Четвертый добивает!

Для остальных номеров это был приказ прекратить огонь. Достреливать подранка надлежало тому, чья пуля его обездвижила. И никто не оспаривал у Барсука это право.

А он не отказал себе в удовольствии попрактиковаться в стрельбе по живой мишени. То, что она больше не двигалась, было досадно. Но Мизгирь и его товарищи достреливали в упор лишь обычного четвероногого зверя — когда порой охотились на одичалых собак; иной фауны в Пропащем Краю не водилось. Они не испытывали злости к собакам и убивали их по мере необходимости. «Звери» же вроде Чегрика вообще не должны были жить на белом свете. Ну а раз все-таки жили, любой имел право умертвить их позорной и мучительной смертью.

Теперь, когда никто никуда не спешил, Барсук прицеливался из своего «штейр-манлихера» спокойно и педантично. Разумеется, попал с первого выстрела. Вот только Кукиш оказался на редкость живучей тварью. Барсуку понадобилось еще две пули, чтобы «зверь» прекратил дергаться и угомонился навсегда.

— Ну все, отвели душу. Закругляемся. К нашему приходу как раз банька натопится, — подытожил Мизгирь. И, достав рацию, оповестил загонщиков, чтобы они грузили трупы на квадроциклы и тоже возвращались на форпост.

Но просто так развернуться и уйти не получилось.

— Эй, кто стрелял в этого «зверя»? — поинтересовался по рации Хан, когда подъехал к Чегрику. — Он еще жив и даже ползает. Могу позаботиться о нем, если хотите.

— Передай Хану: не стоит беспокоиться, — попросил Мизгиря Горюев, расслышавший сообщение загонщика. — Моя недоработка. Сейчас все исправлю. А вы идите, не ждите меня. Вернусь сам, дорогу знаю.

— Разрешите составить вам компанию, — вызвался комвзвод. Было бы невежливо бросить высокого гостя в одиночестве.

— И мне! — присоединился к отцу Илюха, явно не желая на обратном пути служить объектом для шуток. Пускай дружеских, но Илюха был в том возрасте, когда даже безобидные подначки воспринимались им болезненно.

— Как пожелаете, — не стал возражать полковник. И они втроем отправились туда, где Чегрик все еще подавал признаки жизни.

— Неплохой у тебя был выстрел, парень, — похвалил Горюев Илюху. — По крайней мере не хуже, чем у многих сегодня.

— Спасибо, Мурат Антонович! — расцвел тот. — А вот будь у меня винтовка, как у вас, я бы тоже не промахнулся. Или хотя бы как у дяди Горыныча.

— Между прочим, это мысль, — улыбнулся полковник. — Напомни, когда у тебя день рождения. Если не прилечу сам, то отправлю тебе подарок с продуктовым самолетом.

— Еще не скоро — двадцать третьего сентября… Ай! — Илюха поморщился, когда недовольный его запросами отец отвесил ему легкую оплеуху.

— Стало быть, заметано, — кивнул Горюев. — «Блэйзер» не обещаю, но что-нибудь достойное подберу.

Чегрик с простреленным навылет легким и впрямь боролся за свою жизнь, собрав в кулак остаток сил. Он отполз метров на двадцать от того места, где его подстрелили. И все еще полз в сторону шоссе, издавая стоны и оставляя на сухой траве размазанный багровый след.

При виде настигших его охотников у Чегрика иссякло желание бороться. Скрючившись от боли, он взялся надсадно кашлять и пускать изо рта кровавые пузыри.

— Давайте, суки конченые, шмаляйте! — прохрипел он, закрывая глаза и отворачиваясь от нацеленных на него винтовок. Хан на квадроцикле дожидался финала этой расправы чуть поодаль. — Жаль, не услышу, как вы заверещите, когда братаны Дерюжные насадят вас на железные колья!

Полковнику не о чем было разговаривать с издыхающим «зверем». Ничего не ответив, Горюев прицелился ему в левую лопатку с расстояния в пару шагов, положил палец на спусковой крючок… но не выстрелил, а посмотрел на Илюху и предупредил:

— Если хочешь отвернуться — отвернись, это не позорно. У моей «пушки» много дури и убивает она очень уж неаккуратно. А то, что ты мужик, я и так знаю, поверь.

Илюха нахмурился и перевел взгляд на отца, ища у него совета.

— Поступай, как знаешь, сынок, — рассудил тот. — Ты уже взрослый, чтобы ходить на охоту. А значит и кровью тебя не испугать, ведь так?

— Так, батя, — кивнул Илюха. После чего ответил Горюеву: — Все в порядке, Мурат Антонович, стреляйте. Я не боюсь крови.

— Не сомневаюсь. Лишь предостерег тебя на всякий случай, — подмигнул ему полковник. И, спустив курок, избавил насильника от предсмертных мук, пусть даже тот не заслужил подобной милости.

Илюха и правда не отвернулся. Только моргнул в момент выстрела. Но когда пуля разбросала по траве обломки чегриковых ребер и ошметки сердца, мальчишка продолжал глядеть на мертвеца, пока отец не тронул его за плечо и не сказал:

— Ладно, хватит таращиться на эту грязь, сынок. Не стоит она того. Пойдем на форпост, пока там без нас все шашлыки не съели.

— Угу, — буркнул Илюха. Он не стал признаваться, что сегодня ему ужинать совсем не хочется. И что он даже побаивается, как бы при виде шашлыков его не стошнило. Кажется, нынче он перебрал свою дозу «взрослых» ощущений. И сейчас куда охотнее завалился бы в кровать, заткнул уши и уснул.

Однако такое было маловероятно. Илюхе еще предстояло до глубокой ночи сидеть и терпеть пьяные разговоры отцовских друзей, их воспоминания об охотах, об Уральских войнах и о павших товарищах. Последние умерли до того, как Илюха родился, и от этих историй его тоже давно тошнило. Но он раз за разом выслушивал их, поскольку отец считал, что это пойдет сыну на пользу. А перечить отцу он не осмеливался. Да и не хотел, ведь когда батя пребывал трезвым и в хорошем настроении, лучшего друга, чем он, у Илюхи не было…

Глава 3

В Погорельске было четыре бара, но на этой неделе Старик захаживал только в «Мазутное счастье». Не потому что там было по особому уютно или продавали самую дешевую выпивку. Бар как бар — такой же шумный по вечерам и такой же грязный, как остальные. Просто именно здесь впервые за два месяца, что бывший острожник гулял на свободе, он встретил знакомого. Который, правда, его не узнал и вообще не обратил на него внимания. А поговорить с этим человеком без обиняков Старик не осмелился. Но решил, что непременно поговорит, дождавшись удобного момента.

Знакомым этим оказался сам хозяин «Мазутного счастья» — угрюмый коренастый толстяк по прозвищу Крапчатый. Четверть века назад ему было лет двадцать и с тех пор он, конечно, сильно изменился. Кабы не родимое пятно у него на щеке, Старик его бы и не приметил. Но стариковские глаза зацепились за эту деталь и разглядели в Крапчатом другие памятные черты. После чего откинувшийся зек убедился в том, что не ошибся.

Он мог расспросить о Крапчатом у посетителей бара или у своих коллег по работе, но не стал. Тюрьма научила его не задавать лишние вопросы — они вызовут подозрение к любопытствующему. Вдруг завтра Крапчатого или его заведение ограбят? Тут-то люди и вспомнят о том, что им интересовался тощий седовласый тип с косым шрамом на горле. А Погорельск был слишком тесен, чтобы «крышующие» бар братья Дерюжные не отыскали по приметам дорожного рабочего, который на его беду еще и недавно вышел из тюрьмы.

Старик поступил иначе. Тюрьма заодно научила его не суетиться, поэтому каждый день после работы он стал захаживать в «Мазутное счастье». Где покупал кружку пива и целый вечер потягивал его, наблюдая из своего угла за другими посетителями и за хозяином. Подозрений Старик не вызывал. Здесь выпивали его соседи по бараку и иные знакомцы. Он приветствовал их и время от времени перебрасывался с ними парой слов. Короче говоря, не выделялся из толпы, разве что вел себя тише других.

Так же тихо он вел себя на работе, только там он, разумеется, не пил. От дела Старик не отлынивал, но и в передовики не рвался. Знай себе кидал лопатой щебень или укладывал горячий асфальт перед катком. С бригадиром не спорил, все его распоряжения исправно выполнял. А на вопрос «За что сидел?», отвечал: «Да ввязался по глупости в заваруху с кучей трупов. Кореша-то слиняли, а я дурак один попался, вот на меня всю мокруху и повесили».

И ему верили. А почему нет, ведь не было у него ни блатного жаргона, ни уголовных замашек, ни устрашающих татуировок. И впрямь — обычный мужик, вляпавшийся однажды в полное дерьмо и честно оттянувший за это срок.

Шанс поболтать с Крапчатым представился лишь через несколько дней. В этот вечер бармен «Мазутного счастья» куда-то отлучился, и хозяин сам встал за стойку. Тогда как в обычные дни застать его в зале было трудно.

Старик явился в бар в разгар большой попойки — бурилы со станции «Искитим» отмечали юбилей своего бригадира. Взоры всех присутствующих как раз приковали танцующие на столе, две стриптизерши. Обе девки были гибкие, пышногрудые и трудились с полной самоотдачей, извиваясь и лаская друг друга на радость не только публики, но и себе. Возле стойки в этот момент никого не наблюдалось, и Старик решил этим воспользоваться.

— Прошу прощения, ваша фамилия случайно не Мотыгин? — сделав свой обычный заказ, как бы невзначай поинтересовался Старик у Крапчатого.

— А твое какое дело? — буркнул тот, подставляя кружку под пивной кран.

— Я знавал вашего отца, — ответил любопытный клиент. Шум в баре вынуждал его говорить довольно громко. — Очень давно. В те годы, когда океан едва вышел из берегов, и в здешних местах еще действовали старые законы. Правда, вас я помню смутно. Вы тогда учились в Москве и нечасто приезжали в гости к отцу.

— И насколько хорошо ты его знал?

— Мы занимались общим делом. Хороший был человек. Справедливый, щедрый, уважаемый. Один из лучших людей, которых я встречал в своей жизни.

— Я знал всех тогдашних отцовских друзей. Тебя среди них не припоминаю.

— Немудрено. Скажем так: я не входил в правление его фирмы, а был внештатным сотрудником.

— Так ты, что ли, из «быков»? Ха! А по виду не скажешь. — Крапчатый толкнул Старику по стойке кружку с пивом, хотя мог бы просто ее подать. Надо полагать, так он выразил свое презрение.

— Что верно, то верно. — Старик не обратил внимание на грубость, хотя выплеснувшаяся из кружки пена испачкала ему рукав. — Много воды утекло с тех пор. Даже слишком. Жизнь меня «разбычила»: скрутила в бараний рог и выкинула на обочину. Теперь я простой работяга. Вкалываю с утра до вечера, чтобы заработать на жратву и выпивку.

— Рад за тебя. Ну а от меня-то чего надо? — Крапчатый явно начинал терять терпение.

— Просто хотел узнать, что стало с вашим отцом, — признался Старик. — Я долгое время отсутствовал и вернулся лишь пару месяцев назад. Город, где мы вели дела с Семеном Мотыгиным, давно уничтожен землетрясением. А в Погорельске, что отстроен на его месте, сплошь незнакомые лица и никто ничего не знает о Семене. То, что я наткнулся на вас — большая удача. Надеюсь, вы поведаете мне о его судьбе? Хотя бы вкратце.

— Хочешь знать, что случилось с моим отцом после того, как не стало нашего города? — переспросил хозяин. И, бросив на стойку полотенце, указал Старику на дверь, что вела в подсобные помещения: — Ладно, не вопрос. Допивай пиво и айда потолкуем. Только не здесь, а на складе. Здесь слишком шумно.

Благодарный Старик залпом осушил кружку, положил перед Крапчатым монетами два юаня и направился в указанном направлении. Крапчатый сгреб деньги в карман фартука, позвал из кухни повара, чтобы тот в его отсутствие приглядел за баром, и пошел за Стариком.

На складе горела одна тусклая лампочка и воняло крысами. Прикрыв за собой дверь, Крапчатый подошел к Старику… и тут же что было мочи врезал ему кулаком под дых. А когда он, крякнув, согнулся пополам, хозяин зарядил ему другим кулаком в скулу.

Второй удар сбил Старика с ног, и он упал в проход между стеллажами. Крапчатый, однако, не угомонился. Подскочив к Старику, он дважды пнул его по почкам, затем приподнял его одной рукой за грудки и снова впечатал кулак ему в лицо. После чего, не разжимая хватки, осведомился:

— Ну что, тебе все еще нужен ответ на твой вопрос?! Нужен или нет?

— Не… надо! Не… бейте! — прохрипела с трудом дышащая жертва, прикрывая лицо ладонями. — Я… все понял! Я… был неправ! Отпустите… я ухожу!

— Не так быстро, старый хрен! — Грузный хозяин тоже запыхался, но отставать от Старика не желал. — Нет уж, я расскажу тебе, как издох мой отец и какое наследство он мне оставил! А ты лежи и не вякай, раз сам напросился на разговор!

Старик прикусил язык, чуя, что избиение еще не закончилось. Хотя за какие грехи прошлого ему мяли бока, он понятия не имел.

— После Уральских войн, когда отсюда ушел закон, Мотыга… ты ведь помнишь бандитское погоняло моего родителя, да? Так вот, Мотыга бросил мою мать и сошелся с одной потаскухой. А потом застрогал ей ребенка и перестал отсылать мне деньги в Москву. В конце концов я вылетел из института, но и батя после этого протянул недолго. Когда на руинах нашего города возникла эта поганая дыра, Мотыга хотел подмять ее под себя, да не тут-то было. Над Погорельском уже кружили стервятники покрупнее — братья Дерюжные. Стоило лишь отцу рыпнуться, и они тотчас бросили его в камнедробилку. К счастью, не одного, а вместе с той потаскухой и их мелким выродком. После чего ссыклявые папашины кореша и их «быки» сразу разбежались. Еще бы, ведь дерюженцев против них выступило гораздо больше, и каждый был обвешан оружием. Вот так-то. Десять лет Мотыга держал масть в этих краях и всё профукал в один день.

Старик хотел вымолвить «соболезную», но вспомнил, что ему велели помалкивать. Да и разве походило на то, что Крапчатый говорит об отце с жалостью?

— Я не знал о его гибели, — продолжал он. — Моя мать к тому времени тоже умерла, но мне сообщили об этом с большим опозданием. А когда сообщили, я вернулся домой с твердым намерением прирезать мерзавца-папашу. Но мне не пришлось марать руки. Он к моему приезду стал мясокостным фаршем, а все нажитое им добро — приличное по нынешним меркам, — присвоили себе Дерюжные. Не знаю, чем я думал, когда явился к ним просить, чтобы они вернули мне хотя бы часть моего наследства. Молод был и дерзок — им ведь ничего не стоило засунуть меня в ту же самую камнедробилку. Но Дерюжных, как ни странно, восхитила моя отвага. Настолько, что они даже не разозлились. Наследство, правда, не вернули, а предложили вместо этого работать на них — делать им деньги в Погорельске. А я как раз в торговом институте недоучился, вот и нашел работу по неполученной специальности. А какой у меня был выбор, если в Москве я оставил лишь долги и немалые?

Выговорившись, Крапчатый остыл и даровал Старику пощаду. Разжав пятерню, он выпустил жертву, и та скрючилась на полу, очухиваясь от побоев. А хозяин взял с полки бутылку водки, распечатал ее и сделал пару больших глотков — видимо, чтобы побыстрее успокоиться. Старику он выпить не предложил, хотя тот сейчас тоже не отказался бы.

— Когда-то я дал самому себе клятву бить в морду любого, кто начнет трепаться при мне о том, какой, дескать, Мотыга был честный и справедливый вор в законе. — Наконец-то Крапчатый поведал избитому о том, за что тот пострадал. — Поэтому извиняться перед тобой я не намерен, тебе ясно?

— Никаких проблем, — просипел Старик, чье сердце едва не остановилось от удара под дых. — Я всего лишь пытался быть вежливым. Не знал, что вас это оскорбит.

— «Оскорби-и-ит!» — передразнил его хозяин и снова приложился к бутылке. — Да что ты знаешь об оскорблениях, ничтожество! По сравнению с тем, как оскорбил меня Дерюга-младший, твои слова — старческое шамканье и сотрясение воздуха.

— Я слышал о том, что случилось с вашей дочерью, — заметил Старик. — Это было чудовищно. Мне очень жаль.

— Хрена с два тебе жаль, ублюдок! — снова взъярился Крапчатый и дернулся, решив отвесить Старику новый пинок, но не отвесил. Видимо, не накопил должной злобы. — Да и не нужна мне твоя жалость! Ни мне, ни моей Марине. Хочешь кого-то пожалеть — жалей Петьку Дерюжного! Если он думал, что это сойдет ему с рук, он здорово ошибся. Видит бог, я терпел, пока моя дочь лежала в больнице и приходила в себя. Но теперь, когда я наконец-то увез ее отсюда, сучара Петька свое получит! С процентами! Ему больше не добраться до Марины, а значит и мое терпение кончилось! Он думает, что я дрожащая бессловесная тварь, живущая на его подачки? Это хорошо — пусть и дальше так думает. То-то он удивится, когда однажды я подойду и отстрелю ему яйца!

Не иначе, от выпитой махом полбутылки водки хозяин быстро окосел, потому что было очень глупо с его стороны угрожать Дерюжным при незнакомом человеке. Старик не представлял, что он должен на это ответить, поэтому вновь промолчал.

Впрочем, Крапчатый сам догадался, что сболтнул лишнего. Умолкнув и еще раз отхлебнув водки, он протянул опорожненную на две трети бутылку Старику и сказал:

— Это тебе. За счет заведения. Не в качестве извинений, а подлечить синяки. Посиди тут немного, выпей, оклемайся. А затем проваливай и больше чтобы в «Мазутное счастье» ни ногой. Не желаю видеть здесь друзей той мрази, что считалась моим отцом. Ты усек?

— Да-да, конечно. Яснее не бывает, — закивал Старик. И, не став отказываться от угощения, взял бутылку. — Не волнуйтесь, я сейчас уйду.

— Кто сказал, что я волнуюсь? — огрызнулся Крапчатый. — Это тебе надо волноваться, если вздумаешь тут что-нибудь украсть. Хотя ты не воришка. По глазам вижу, а я в людях разбираюсь.

И он вернулся в бар, оставив «гостя» лежащим на полу склада с недопитой бутылкой в руке.

Кряхтя и морщась, Старик принял сидячее положение. И, привалившись спиной к стеллажу, посмотрел на оставшееся в бутылке пойло.

Четверть века — изрядный срок, чтобы забыть, какой сложной бывает жизнь на воле. И как, наоборот, здесь бывает просто нарваться на чьи-то кулаки. Сын Мотыги, который так люто ненавидел отца, что стал работать на его убийцу, которого Крапчатый теперь тоже ненавидит, потому что тот изнасиловал и покалечил его дочь, внучку Мотыги… Прямо натуральный Шекспир, чьи пьесы бывший острожник читывал в тюремной библиотеке.

Старику было не привыкать к побоям, но он успел позабыть, что это такое. Последнюю дюжину лет ему удавалось избегать драк, и сегодняшнее избиение стало вторым его потрясением на воле (первым, естественно, было само освобождение). Такое любого выбьет из колеи, а человека, ищущего от жизни лишь спокойствия, и подавно.

Руки у Старика подрагивали, да и всего его тоже потряхивало. Хотя на Крапчатого он почти не злился. Понимал, какую трагедию тот пережил, и мог поставить себя на его место, пусть и не имел детей. Старика злило то, что помимо известий из прошлого он раскопал неприглядную историю, которая его, в общем-то, не касалась. И теперь укорял себя за излишнее любопытство, оказавшееся на поверку не таким уж безобидным. Он столько лет держался в тени, но стоило ему высунуть на свет лишь кончик носа, как тот сразу же прищемили.

Старик ненавидел себя, когда злился. Злость ни разу не доводила его до добра и она же в конце концов довела его до тюрьмы. Поэтому надо было срочно привести нервы в порядок. И так уж вышло, что иного лекарства кроме водки под рукой не оказалось.

За два месяца на воле Старик еще не пил крепких напитков. Кружка пива после работы, две в выходной… Этого хватало, чтобы расслабиться, не дурманя голову и не болея наутро с похмелья. А вот что случится, если он выпьет сто пятьдесят граммов водки, да без закуски, предсказать было нельзя. И все же он рискнул. Потому что это было ему позарез необходимо. Столкновение с прошлым выдалось слишком чувствительным — во всех смыслах. И лучше было сразу принять обезболивающее, чем ждать, когда боль утихнет сама.

Задержав дыхание, Старик запрокинул голову и влил в себя подаренную выпивку. В груди зажглось пламя, к вискам прилила кровь, а к горлу подкатила тошнота. Но он, уткнувшись носом в рукав, перетерпел ее и, к счастью, не испачкал пол рвотой.

Теперь нужно было поскорее встать на ноги. И когда водка шибанула Старику в голову, он встретил опьянение, стоя прямо и ни за что не держась. Нарочно, чтобы проверить свою выдержку.

Вроде бы пронесло. По крайней мере разум Старика не помутился и колени не подкосились, хотя перед глазами все слегка качалось и плыло. А еще по телу разлилась успокаивающая теплота — давно забытое ощущение. Конечно, разгуливать пьяным по улицам лучше не рисковать, но до своего барака Старик доплетется. А потом завалится на нары и уснет до утра, потому что завтра ему нужно опять выходить на работу.

— Камнедробилка, — пробормотал он себе под нос, направляясь к выходу со склада. — Говоришь, Мотыга, они засунули тебя в камнедробилку вместе с твоей новой женой и ребенком? Не нож, не пуля, а, мать ее, камнедробилка! Надо же! Кто бы мог подумать, что ты издохнешь такой позорной смертью! Кто бы мог подумать, что я вообще тебя переживу! Прости, дружище, что все так обернулось. Это по мне всегда плакала камнедробилка, а не по тебе, ну да ничего не попишешь. Наше время ушло. Так что незачем ворошить прошлое — одни беды от этого на мою седую голову…

Глава 4

— Привет, сынок! — Мизгирь устало плюхнулся на диван, на другом краю которого устроился Илюха. — Как пережили тряску? Все целы, дом в порядке?

— Да, бать, все путем, — кивнул сын, не отрывая глаз от телевизора. — У нас только антенна с крыши упала, но я ее уже починил. Зато у Малахаевых вон потолок обвалился прямо на тетю Лиду. Не будь она такой толстой, ее бы точно придавило. Да, еще у Барсуковых перед крыльцом земля треснула и провал образовался. Теперь три или четыре самосвала глины нужно, чтобы эту дыру засыпать.

— Значит, никто кроме тети Лиды не пострадал?

— Она тоже не пострадала. Так, поцарапалась слегка да пару шишек набила. До сих пор по поселку бегает и всем рассказывает, как храбро из-под груды досок выползала.

— Не говори, тетя Лида — она такая… Ну и ладненько. — Мизгирь облегченно вздохнул. И удивился, поглядев в телевизор: — Ого! Давненько у нас не было цветных передач! Что ты сделал? Перенастроил антенну?

— Поймал новый китайский спутник, — ответил Илюха. — Это новостной канал.

— Вижу, что не наш. — Мизгирь уже заметил, что новости ведет симпатичная азиатка, щебечущая по-китайски, и все надписи на экране иероглифические. — А сигнал из России все еще слабый?

— И не спрашивай, бать. Полтора черно-белых канала, и те с жуткими помехами.

— Жаль. Так и не досмотрел я тот старый сериал про ментов, — посетовал отец.

— Гляди-гляди, бать! — внезапно оживился Илюха и указал пальцем на экран. — Вот сейчас будут крутые кадры! Это про сегодняшнее цунами говорят!

Мизгиря отгремевшее землетрясение застало на службе. Он с соратниками как раз патрулировал на джипах окрестности «Гордой» и не видел последних новостей. Однако догадался: судя по мощности толчков в Ледовитом опять случились неслабые тектонические подвижки.

— Ты забыл, что я не знаю китайский, — проворчал Мизгирь. — Давай, переводи! Заодно лишний раз попрактикуешься.

— Да ты гляди-гляди! Тут и без перевода все ясно, — отмахнулся сын.

Он был прав. В кои-то веки телевизор радовал Мизгиревых цветной и четкой картинкой горячих новостей с северного побережья Пропащего Края. Нынче здесь делались самые захватывающие репортажи. Едва океан наносил удар, над всем фронтом цунами, от Великобритании до Камчатки, разлетались вертолеты мировых служб теленовостей. И с каждым годом, по мере того, как Ледовитый наступал на юг, их репортажи становились все драматичнее и страшнее.

Якутск, Нижневартовск, Сыктывкар, Сургут, Вологда, Петербург, Таллинн, Хельсинки, Стокгольм, Осло — сегодня к ним было приковано внимание телезрителей всего мира. Жителей этих городов давно эвакуировали, а сами они были наполовину разрушены. И все же было тяжко глядеть, как гигантские волны окончательно стирают их с лица земли. А съемочные группы соревновались между собой, кто сделает с воздуха самые душераздирающие кадры. Вроде гибнущих под валом грязной воды, знаменитых творений человеческих рук: высотных зданий, театров, соборов, мостов, вокзалов и тому подобного.

Настроенный Илюхой телеканал был не бедным и вел трансляцию сразу из десятка мест на побережье. Звездой сегодняшнего эфира стал, несомненно, Питер. Столицы Скандинавии угодили под первый удар стихии еще в прошлом году. Теперь над их останками плескались неглубокие и замусоренные прибрежные воды. И вот пробил час Петербурга — событие, которое давно ждали, но все равно с трудом верилось, что это происходит наяву.

Цунами накрыло город полтора часа назад, поэтому китайцы вставляли в прямой эфир отснятые ранее, наиболее жуткие кадры.

Вот сорокаметровый водяной вал несется к северным районам Питера со скоростью поезда-экспресса, толкая впереди себя горы древесных обломков и мусора.

Вот цунами врезается в уже покосившуюся высотку на Кантемировской и заваливает ее, словно большую костяшку домино.

Вот стихия топит Петропавловскую крепость и одноименный собор, шпиль которого — как и шпили других исторических зданий, — был демонтирован и вывезен во время эвакуации.

Вот волна накрывает Кронштадт, чья дамба сопротивляется ей не дольше, чем песчаный замок обычному прибою.

А вот настает черед Зенит-Арены, чей сорванный купол еще какое-то время несет потоком, будто великанскую шляпу, пока он не разваливается на куски и не тонет.

Удивительную стойкость демонстрируют Эрмитаж, Адмиралтейство и Исаакиевский собор. Они выдерживают первый натиск Ледовитого и затем борются с ним почти три минуты. В это время они напоминают не здания, а рассекающие воду, быстрые корабли. Которые, увы, тоже пошли на дно, так как скорость подмывшей их волны просто чудовищна.

Гостиный Двор своей формой куда больше напоминает корабль. Однако он подставляет цунами «борт», и это губит его в первые же мгновения.

Казанский и прочие соборы, здание Биржи, вокзалы и многое-многое другое… Видеокамеры запечатлевают для истории гибель и этих зданий. Они наполовину разобраны при эвакуации, так что фактически цунами сносит лишь стены да перекрытия. Но как бы то ни было, эти стены тоже являли собой произведения искусства, возводились годами или даже десятилетиями, а канули в небытие, не успела секундная стрелка на циферблате часов описать круг.

Наконец доходит черед до Петергофа. Как ни хочется, небось, китайцам заснять кончину его легендарных фонтанов, но сделать такие кадры невозможно. Все ценности Петродворца отправили на юг первыми эшелонами. И ненасытному Ледовитому опять достается лишь то, что было уже не спасти. И что он с ревом пожрал сразу, как только до этого дотянулся.

Сыктывкар и Вологда также стали сегодня его жертвами. Но им, в отличие от Петербурга, в трансляции катастрофы уделено не так много времени.

Когда-то Мизгирь считал города, чью гибель от цунами он наблюдал по телевизору, но давно сбился со счета. И даже гибель Петербурга не вызвала у него сильных эмоций. Большинство этих городов умерло задолго до того, как их смыло в океан, которому доставались уже обглоданные кости жертв, а не они целиком.

За исключением тех редких случаев, когда Пропащий Край накрывало суперцунами. Оно докатывалось до не успевших эвакуироваться населенных пунктов или до поселений «диких» буровиков наподобие Погорельска. Лишь тогда Мизгирю становилось тошно — от множества погибших и от мысли, что та же судьба может завтра настичь и тебя. Но когда холодная стихия поглощала мертвые города, это его не трогало. Главное, чтобы она не добралась до южного Китая и остановилась, где предсказывали ученые — на уровне сорок пятой параллели плюс-минус три градуса северной широты.

— Неужели еще не насмотрелся на потоп? Шел бы лучше маме помог, что ли, — обратился Мизгирь к сыну, отворачиваясь от экрана, где за последние двадцать минут цунами уже в четвертый раз сносило Зенит-Арену. Капитану не нравилось то, что Илюха с горящими глазами пересматривает одни и те же ужасы. Понятно, что виной тому была его юношеская впечатлительность. И все же если Илюхе ночью приснится кошмар и он закричит во сне, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Мама опять страдает ерундой в своей теплице, — ответил Илюха. — Я уже говорил, что не буду заниматься этой бестолковой работой. Пусть Тарасик и Мирка маме помогают. Они еще маленькие и верят в сказки, что она — великий огородник.

— Что значит — бестолковая работа? — нахмурился Мизгирь. Но лишь для проформы, так как мыслях он был согласен с сыном. Вот только открыто поддержать его не мог — не желал ссориться с женой по этому поводу. — А кто в прошлом году ел из маминой теплицы помидоры и огурцы?

— Ты шутишь, бать? — кисло усмехнулся Илюха. — Полгода ковыряния в земле ради четырех помидоров, пяти огурцов и шести морковок величиной с карандаш? Да мама одной воды на полив израсходовала столько, что на эти деньги можно было купить в городе три ящика привозных овощей. В Пропащем Краю давно ничего не растет. По телевизору сказали, что здесь не только земля, но и воздух губителен для растений. А мама все надеется вырастить свой небывалый урожай. Да над ней уже давно все соседки насмехаются!

— Ладно, остынь, — попросил Мизгирь. Обсуждать с сыном мамин бзик ему тоже не хотелось. — Пойду взгляну, как там дела у наших горе-огородников. А ты переключил бы все же телевизор на что-нибудь поспокойнее.

— На что? По всем каналам одно и то же. Других-то горячих новостей в мире нет.

Мизгирь махнул рукой — ай, да поступай как знаешь! — поднялся с дивана и вышел на задний двор, оставив сына наедине с телевизором и сметающим Петербург цунами.

Теплица, где Альбина проводила свои аграрные опыты, была собрана Мизгирем из старых стеклопакетов, которые он вывез из одной заброшенной деревни, где это добро чудом сохранилось. Увы, но ни парниковое тепло, ни перегной, ни удобрения, что привозил для Альбины лавочник Куреха, ни ее заботливые руки не могли снять проклятье, тяготеющее над бесплодными землями.

Шестой год кряду супруга Мизгиря пыталась вернуть им жизненную силу. Хотя бы под крышей своей теплицы. Пыталась, но весь собранный ею урожай помидоров, огурцов, моркови и картофеля вмещался в одно ведро. Где в «неурожайные» годы еще и оставалось свободное место. Возможно, проблему решила бы привезенная с Юга машина чернозема, но это было слишком дорогое удовольствие. Даже для такой помешанной на своем хобби огородницы, как Альбина.

Как бы то ни было, она не прекращала свой труд. И даже старалась привить любовь к нему детям. Не Илюхе, который не верил в мамин успех, а Мирке и Тарасику. Первой было семь лет, второму — три годика, и они еще не доросли до того возраста, когда дети начинают перечить родителям. Поэтому они и не сопротивлялись, когда мать гнала их с собой на огород.

— Папа! — закричал Тарасик. И, уронив игрушечное ведерко, подбежал к вошедшему в теплицу Мизгирю, который тут же подхватил сына на руки. Дочь тоже обрадовалась отцу, но отнеслась к его возвращению гораздо спокойнее.

— А у тети Люды потолок на кухне обвалился, когда все затряслось, — доложила Мирка, шмыгнув носом и продолжая ковырять совочком в горшке с землей. — И у Барсуковых теперь возле дома большая дырка.

— Спасибо, я уже знаю, — кивнул Мизгирь, который, покачав на руках Тарасика, не стал долго нянчиться с ним, поскольку он этого не любил. — А еще у нас антенна упала, но Илюха ее починил и опять смотрит китайские жутики. В общем, так понимаю, день у вас прошел неплохо, раз уж вы решили перед сном покопаться на огороде.

Альбина в отличие от детей была угрюма. Видимо, у нее снова что-то не ладилось на аграрном фронте. Все эти годы Мизгирь терпеливо ждал, когда она сама разочаруется в своем хобби и, покончив с ним, займется чем-то другим. Но Альбина, покладистая в иных делах, здесь проявляла несвойственное ей упрямство. И продолжала борьбу с неурожаем, уповая не то на свое старание, не то на чудо.

— Может, помочь? — полюбопытствовал Мизгирь у жены после того, как она не удостоила его вниманием. — Ну там вскопать что-нибудь, воды наносить.

— Спасибо, перебьюсь, — буркнула она, подвязывая чахлый помидорный стебель к воткнутой в землю палке. Судя по выдернутым с корнем, другим засохшим кустам, они и были причиной дурного настроения жены. — Лучше бы пошел и отремонтировал наконец посудомойку. А то она полгода стоит мертвым грузом и только место на кухне занимает.

Все ясно. Упоминание посудомоечного комбайна — прямой намек на то, что жену лучше не трогать. Она не хуже Мизгиря знала, что достать запчасти на кухонную технику в Пропащем Краю невозможно. Когда посудомойка вышла из строя, муж разобрал ее и показал Альбине циркуляционный насос, у которого разбило крыльчатку. Но стоило Мизгирю попасть жене под горячую руку, она сразу припоминала ему этот комбайн, как будто начисто забывая о не подлежащем ремонту насосе.

Терпение главы семьи тоже было не бесконечным. Устав выслушивать глупые упреки, недавно он дал себе зарок: если его снова ткнут носом в чертову посудомойку, он увезет ее на форпост и расстреляет из дробовика. Ну вот, ткнули — что дальше? Надо ли сдерживать данную самому себе клятву или махнуть на нее рукой?

Уничтожение тещиного подарка, пускай и отслужившего свой срок, закончится еще большим скандалом. И не факт, что тогда жена отстанет от Мизгиря со своей посудомойкой. Напротив, это даст ей повод еще сильнее пилить его при каждом удобном случае.

Мизгирю нравился Пропащий Край, но в такие моменты он хотел, чтобы Ледовитый поскорее добрался до Погорельска, и Горюев свернул здесь бизнес. Тогда Мизгиревы переберутся в Китай, где Мурат Антонович поможет им с жильем и работой, и где Альбина успокоится. Понятно, что она злится на мужа не только из-за огорода. Альбина провела свои лучшие годы в самой заднице мира, зная, что ее семье никогда не пустить здесь корни. Любая женщина на ее месте впала бы в депрессию от такой жизни. Удивительно, как у них с Мизгирем все еще сохранялись теплые чувства и они никогда не скандалили при детях.

А еще Альбина подозревала, что он с приятелями захаживает в погорельский бордель. К несчастью для нее, эти подозрения были правдой.

Пока Мизгирь раздумывал, как быть — проворчать Альбине что-нибудь в ответ или молча уйти, — к дому подкатил внедорожник. Его водитель трижды нажал на клаксон, вызывая хозяина на улицу.

— Кайзер? — удивился комвзвод. Лишь его зам имел привычку так сигналить. — Его-то что за нелегкая принесла на ночь глядя?

— Давай, беги, раз зовут, — буркнула Альбина, швыряя выдранные кусты томатов в мусорную корзину. — Только если опять пьяный за полночь явишься, будешь спать в сарае.

— Думаю, это по работе, — возразил Мизгирь.

— Ага. Как и прочие твои вечерние поездки в город, — не унималась супруга, не выходя, однако, при детях за рамки приличий. — Те самые, после которых от тебя разит бухачом и чужой парфюмерией.

— Ну ладно, не кипятись! — бросил ей не настроенный на конфронтацию муж. — Сказал же: Кайзер сегодня на смене. И раз он приехал, значит меня вызывают на «Гордую».

Не став больше пререкаться, он оставил Альбину оплакивать свои помидоры и пошел выяснять, зачем пожаловал замкомвзвод.

Глава 5

— Ты почему не на посту? — спросил Мизгирь у Кайзера, который ждал его у своего полноприводного «фотона». — Твоя же смена!

— Попросил Ушатая меня подменить, — ответил тот. — Есть свежие новости, командир. И срочное дело, которое с ними связано.

— Насчет землетрясения, что ли?

— И да, и нет. Хотя, скорее, нет, чем да.

— А нельзя поконкретнее?

— Не здесь. — Кайзер посмотрел налево и направо, намекая на любопытные соседские уши. — Давай скатаемся на форпост и по дороге потолкуем.

— Лады. Сейчас, только «ствол» захвачу…

— Бать, ты куда? Я с вами! — Илюха выбежал за отцом на улицу, увидев, как тот пристегнул набедренную кобуру и взял винтовку.

Мизгирь вопросительно посмотрел на Кайзера. Оторвать сына от телика, прокатив его до форпоста, показалось капитану хорошей идеей.

Кайзер еле заметно мотнул головой. Нет, грядущий разговор не предназначался для илюхиных ушей, пускай пацану и оказали доверие, зачислив его в охотничий клуб.

Мизгирь поморщился — очень жаль, — но настаивать не посмел. Отказывать мальчишке в такой малости без важной причины Кайзер не стал бы.

— Не сегодня, сынок, — огорчил Илюху отец. — Меня вызывают на работу по срочному делу. В другой раз прокатимся, хорошо?

Илюха огорченно вздохнул — что ж, нет так нет, — пожал плечами и поплелся обратно к своему телику.

— Так что там у вас стряслось? — осведомился Мизгирь, едва они с Кайзером отъехали от дома. — Надеюсь, ничего такого, о чем надо будет посреди ночи докладывать Горюеву?

— На «Гордой» все в порядке, — успокоил его зам. — А вот у братьев Дерюжных — нет. Вернее, непорядок теперь у одного Мирона, так как Петька три часа назад склеил ласты. Погорельск на ушах стоит. Мирон рвет и мечет, братва ходит как в воду опущенная, бордели закрыты, а в барах тишина — вся пьянь языки в задницы засунула, боится даже пикнуть.

— Вот те на! — Мизгирь присвистнул. — Эта новость покруче затопленного Петербурга. И что еще тебе известно?

— Дерюга-младший скопытился в сортире «Козырного короля», — уточнил Кайзер. — В том баре у братьев типа главный офис.

— Я чуял, что эта гадина издохнет на параше. Но у кого хватило духу замочить Петьку? И как такое проморгали его мордовороты?

— Потому и проморгали, что никто его не мочил. Говорят, имел место несчастный случай. Дерюга-младший накатил бухача после обеда, а когда его приспичило отлить, шарахнуло землетрясение. Нетрезвый Петька поскользнулся и ударился башкой об умывальник. Да так неудачно, что раковина разбилась, и он распорол себе горло об осколок.

— Ну и дела! — продолжал удивляться Мизгирь. — И что, Мирон с братвой поверили в такое совпадение?

— Трудно сказать. Когда все случилось, бар был еще пуст, и Петькины телохранители его в сортир не провожали. Но все клянутся-божатся, что прежде чем они всполошились и нашли истекшего кровью босса, посторонних в «Козырном короле» не было.

— Так они же, небось, Дерюгу-младшего и кокнули. А потом обставили все как несчастный случай.

— Очень маловероятно. Если бы кокнули, то уже слиняли бы из города, а не притворялись, будто они ни при чем. Видно, что парни и вправду растеряны. Мирон ведь их в любом случае закопает. И уж коли они и впрямь были бы виноваты, то явно не стали бы так искушать судьбу.

— Надо полагать, — согласился комвзвод. — «Быки» у него хоть и тупые, но не настолько.

— Петька и сам был нехилый детина. Даже в зюзю пьяный он оказал бы убийце сопротивление, — продолжал Кайзер. — Но следов борьбы нет. Толчок же был баллов на шесть и резкий. Такой даже трезвого сшибет с ног на скользком полу, не говоря о пьяном. А пол в сортире «Козырного короля», сам знаешь, всегда скользкий, хоть мытый, хоть немытый.

— То есть Мирон версию с убийством исключает?

— Наверняка исключит, когда успокоится. Готов поспорить.

— Я бы на твоем месте не был так уверен, — усомнился Мизгирь. — Мирон — дотошный ублюдок. Гибель Петьки он просто так не оставит.

— В пользу убийства говорит лишь одна деталь и та сомнительная, — справедливости ради уточнил Кайзер. — Перед смертью Дерюга-младший пытался что-то написать собственной кровью на полу, но не успел. Одну только букву «М» изобразил и все. Разумеется, не факт, что он писал имя убийцы. Но когда человек с разрезанным горлом бьется в агонии и торопится о чем-то сообщить, тут есть над чем задуматься.

— Его могли прирезать в отместку за ту изнасилованную девчонку, — предположил комвзвод. — По ней в Погорельске немало мужиков сохло. Как там, бишь, ее звали?

— Дочку Крапчатого? Марина, кажется.

— Вот тебе и буква «М»! Но опять же, с чего вдруг Петька вспомнил о ней перед смертью?

— Возможно, решил таким образом перед ней покаяться.

— Или же писал не ее имя, а имя своего брата — мало ли… Кстати, а что с ее отцом? Его Мирон не заподозрил?

— Говорю же тебе: не было тогда посторонних в «Козырном короле», — повторил Кайзер. — А хозяин другого бара вряд ли сумел бы прошмыгнуть туда незаметно, убить Петьку, обставить все как несчастный случай и также незаметно скрыться. Да толстяк Крапчатый ширинку у себя на штанах едва застегивает, а ты готов приписать ему такие подвиги.

— Слушай, а как тебе вообще удалось так быстро разузнать подробности? — только сейчас дошло до Мизгиря. — Про букву «М», про то, что говорят петькины мордовороты и все остальное?

— Мне Колька Чулым рассказал, — признался Кайзер. — Из-за него я к тебе, собственно, и приехал.

— Чулым? — переспросил комвзвод. — И с чего вдруг один из дерюжинских бригадиров с тобой разоткровенничался?

— С того, что у него к нам срочное дело. На полмиллиона юаней.

— Ничего себе! — в который раз за последние пять минут удивился Мизгирь. — Да ты сегодня полон сюрпризов, как погляжу. Это последний или есть еще?

— Вроде последний, — усмехнулся зам. — Я и сам растерялся, когда сорок минут назад Чулым перехватил меня на выходе из «Мазутного счастья», куда я заехал подкрепиться перед сменой. Причем Колька явился туда один, без «быков», что также выглядело странновато. Толковали мы с ним на пустыре за баром, где нас никто не видел. И то, что он предложил… Короче, по-моему, дело стоящее. Чулым и его ребята задумали грохнуть Мирона сразу после похорон брата и подмять город под себя. Потому что крошки, которые сметают им Дерюжные со своего пирога, их не устраивают. Но есть у чулымцев одна загвоздка — для такого крутого дела им не хватает «стволов»…

— И они хотят нанять в подмогу стрельбанов с буровой, — закончил за Кайзером Мизгирь. — Но почему «Гордая»? Они там что, лотерею проводили, и мы вытянули счастливый билет?

— Нет, конечно. Но Чулым в курсе, что после позапрошлогоднего нападения дерюжинцев на нефтезовозы Горюева и гибели двух наших водил мы точим зуб на братьев, пусть даже тогда обошлось без войны. Вот Колька и скумекал: кому еще он может довериться в столь щекотливом вопросе, если не нам? Где еще за пару дней он наймет так много «стволов»? А мы можем поставить под ружье весь охотничий клуб. Ну кроме полковника и Илюхи, разумеется.

— И какой у Чулыма план действий?

— Простой и логичный. На поминках по Петьке Мирон с братвой упьются до полусмерти. Тогда-то и накроем их скопом. Неизвестно пока, где будут поминки — нам позже сообщат, — но Колька с одними своими «быками» против Дерюги-старшего не выступит. А если мы впряжемся, то не только деньжат поднимем, но и получим себе на будущее союзника. С Чулымом-то завсегда проще договориться, чем с Мироном. Который, небось, после гибели брата совсем озвереет.

— Это в случае удачи, — напомнил Мизгирь. — А если дело не выгорит?

— Риск большой, кто бы спорил, — не стал отпираться Кайзер. — Ну так и оплата гораздо серьезнее, чем нам Горюев за сафари отстегивает.

— За все про все — полмиллиона юаней? По тридцать тысяч с лишним на брата. Маловато, учитывая, сколько заработает сам Чулым, если заграбастает весь бизнес Дерюжных.

— Это было стартовое предложение. Мы с Колькой еще не ударили по рукам и он вроде бы не прочь поторговаться. Говори, сколько, по-твоему, причитается нам за участие, и я озвучу ему справедливую цену.

— Наглеть не будем, но и за тридцатку продаваться — тоже, — рассудил Мизгирь. — Потребуй шестьдесят тысяч на каждого, хотя если не поднимет выше пятидесяти — соглашайся. Только при условии, что о нашем вмешательстве никто кроме Чулыма и его «быков» не узнает.

— Само собой разумеется, — кивнул зам. — Им самим невыгодно об этом трепаться. Если в городе проведают, что они устроили революцию не сами, а с отрядом стрельбанов, это ударит по их авторитету. Однако как ни крути, а слухи расползутся. Кто-нибудь из чулымцев наверняка сболтнет про нас по пьяни.

— Да к черту слухи — им в Пропащем Краю грош цена. На основании слухов тебя в Святой Острог не упекут… Ладно, сколько времени у нас на раздумье?

— До завтра.

— С Чулымом встречаетесь там же?

— Нет, на сей раз за городом. В девять утра у заброшенной станции «Турбо Ойл».

— Это хорошо, — заключил Мизгирь. — В Погорельске вам вместе лучше не светиться. Что ж, в таком случае объявим сбор клуба на пять утра. Сообщи всем нашим на «Гордой», а я свяжусь с комвзводами «Щедрой» и «Могучей». Не исключено, что кто-то откажется и придется искать ему замену. Хотя, конечно, не хотелось бы привлекать людей со стороны.

— И не нужно, командир, — возразил Кайзер. — Помнится, на войне мы решали подобные задачи куда меньшими силами.

— Ты еще вспомни, какие мы были крутые, когда ходили в школу, — хмыкнул Мизгирь. — Мне бы твой оптимизм. Увы, но я смотрю на вещи трезво. И не забыл, когда мы в последний раз участвовали в чем-то подобном. Я имею в виду — бросали вызов превосходящим и хорошо вооруженным силам противника.

— Ну да, давненько это было, — подтвердил зам. — Мне тогда еще руку прострелили, а тебя гранатой контузило.

— И у меня до сих пор левое ухо слышит только наполовину, — добавил комвзвод. — Так что учти: геройство — это больше не наш метод. Даже за те деньги, которые нам предлагают. Потому что я хочу вложить их в будущее моих детей, а не потратить на собственное лечение…

Глава 6

Похороны Дерюги-младшего стали, наверное, самым ярким и масштабным событием за всю историю Погорельска.

Местное самоуправление, которое давным-давно было куплено Дерюжными с потрохами, объявило день траура. В городе остановились все работы и закрылись все заведения кроме баров. В последних любой желающий мог выпить за упокой Петьки один бесплатный стакан бухача. Поэтому неудивительно, что к обеду на улицах царило оживление.

Получив неожиданный выходной, Старик тоже решил проветриться, так как не хотел торчать в прокуренном бараке. Он ненавидел пьяные сборища, но за два месяца обвык на свободе, где быть незаметным удавалось куда проще, чем в тюрьме. К тому же встреча с Крапчатым стала для него уроком, отвадившим его от поисков старых знакомых.

Отпевали Петьку в церкви — кособоком деревянном строении, где вел службы местный поп Ираклий, почти рехнувшийся от алкоголизма. Поговаривали, будто он вовсе и не священник, а обычный проходимец, удравший в Пропащий Край из-за проблем с законом. Но читать нараспев псалмы, подглядывая в Библию, Ираклий умел — пускай и не на церковнославянском, — а большего от него не требовали. Главное, он не сбивался с текста и держался на ногах, хотя между службами обычно дрыхнул в ризнице пьяный в стельку.

Нынче у Ираклия был звездный час. Ради такого случая он даже протрезвел, а также выстирал и заштопал рясу. А еще братва пригнала ему рабочих, которые выгребли из церкви мусор, оттерли от грязи стены и заколотили дыры в кровле. Гроб для Петьки тоже соорудили достойный. Не лакированный, но по здешним меркам почти элитный.

Одно плохо — достать живые цветы было негде, ибо такой товар в Пропащий Край не возили. Но и с этим затруднением разобрались. Нашлись умельцы, которые сплели из сухой травы венки, а затем украсили их нарезанными из цветных тряпок лентами. Выглядело дешево, но симпатично. И когда похоронная процессия, выйдя из церкви, зашагала по улице, каждый ее участник нес венок, а то и два.

Закрытые бордели вовсе не означали, что шлюх в этот скорбный день оставили без дела. Как раз наоборот, всем им оказали честь сопровождать Дерюгу-младшего в последний путь. Что стало для Погорельска очередным незабываемым событием. Никто доселе и не предполагал, что в городе насчитывается так много работниц этого рода услуг. И немудрено, ведь раньше они никогда не собирались все вместе и не ходили толпой по улицам.

Сегодня же, одетые в темные платья — чересчур короткие и нескромные для похорон, но где было взять другие? — шлюхи брели за гробом своего лучшего клиента и плакали. По большей части, конечно, утирая сухие глаза, но попадались среди шлюх и те, кто ронял не наигранные слезы. Воистину, можно ли, умерев в Пропащем Краю, желать себе более шикарный похоронный эскорт? Вряд ли.

Короче говоря, Петька мог бы порадоваться. Учитывая, сколько бандитов в Погорельске зарыли без гробов в неглубоких могилах, бросили гнить в сухоборе либо вовсе пропустили через камнедробилку, Дерюга-младший удостоился королевских похорон. И место для его погребения выбрали почетное — на вершине высокого холма, откуда открывался прекрасный вид на Погорельск. В смысле настолько прекрасный, насколько мог считаться таковым чумазый городишко с кривыми улицами и неказистыми зданиями.

А когда дерюжинцы внесли гроб на возвышенность, зарыли тот в каменистый грунт и отсалютовали Петьке огнем из всех стволов, могила была увенчана трехметровым надгробием работы неизвестного сварщика. Он приварил к толстой металлической плите пару любимых пистолетов и кастет покойного. А над ними в красивой рамке была выгравирована любимая петькина присказка: «Спокуха, братаны, прорвемся! Держи масть, живи громко, уйди красиво!»

Никого не смутило, что с финальным пунктом этого девиза у Дерюги-младшего вышла промашка. Но если кто-то и имел на сей счет возражения, он держал их при себе. Отговорив красивые речи, скорбящие оставили засыпанную венками и стреляными гильзами могилу дождю и ветру и пошагали обратно в город. Туда, где намеревались справлять по Петьке тризну, грозящую затянуться на несколько дней, а то и на неделю.

Старик тоже мог пойти и взять свой бесплатный стакан бухача — только не в «Мазутном счастье», куда ему с недавних пор был заказан путь, — но он не хотел глотать это мерзкое пойло. Водка, которой угостил его Крапчатый, не пошла ему впрок. По дороге домой избитого Старика все-таки стошнило, а потом мутило до самого утра, так что работалось ему назавтра тяжко. Но сегодня возвращаться в барак, не пропустив пару кружечек пива, было не резон. Как-никак, выходной, спасибо за него покойному Дерюге-младшему.

В «Козырного короля» Старик не пошел, хотя этот бар находился по пути к дому. По слухам, там должен был справлять поминки по брату Мирон и вся его банда. Даже если Старика туда впустят, ему будет неуютно среди тамошней публики. Оставались на выбор «Южный ветер» и «Пять звезд». Но во втором пиво стоило дороже, так что на самом деле выбора и не было.

— На халяву — только бухач! Не пиво, — уточнил бармен «Южного ветра», видимо, решив, что этот клиент недопонял сегодняшнее правило. Мысль о том, что кто-то может отказаться от дармовой выпивки, бармену в голову не приходила.

— Спасибо, я бы с удовольствием, да печень побаливает, — соврал Старик. — Выпью за упокой Петра Дерюжного кружечку-другую «Погорельского». Надеюсь, он на меня не обидится.

Бармен пожал плечами — тебе виднее, — и выполнил заказ. Все столики были заняты, поэтому Старик остался у стойки, где располагались одинокие посетители вроде него. И, сняв шапку, стал потягивать пиво в своей неторопливой манере.

Увы, побаловать себя второй кружкой не получилось. Разогретые дареным стаканом, выпивохи продолжили поминки за свой счет, однако две компании в баре не питали друг к другу симпатий. До открытых угроз дело еще не дошло, но Старик чувствовал, как накаляется атмосфера в зале. И почти не сомневался: без драки не обойдется. Допив пиво, он расплатился и покинул бар, прежде чем кто-то испортил ему вечер.

На улице уже смеркалось и накрапывал дождик. Желая срезать путь до барака, Старик свернул в ближайший проулок… и через двадцать шагов мысленно обругал себя за то, что выбрал эту дорогу.

Ничего опасного впереди не происходило. Угроза была не явная, а лишь вероятная, но Старик всегда старался избегать и такие.

Навстречу ему шагала большая нетрезвая компания. А проулок был слишком узким, чтобы разойтись с нею, не привлекая к себе внимания. Вдобавок Старик с первого взгляда понял: это не бурилы, а дерюжинские бандиты, нарываться на которых сегодня ему подавно не хотелось.

Разворачиваться и убегать тоже было рискованно — а вдруг разгоряченные бухачом головорезы бросятся вдогонку или начнут палить Старику вслед? Поэтому он отошел к стене и, прижавшись к ней спиной, потупил взор. Иными словами, прикинулся мелким и ничтожным — авось да пронесет.

Компания поравнялась со Стариком и, казалось, даже не заметила его. Но едва он собрался облегченно вздохнуть, как вдруг идущий впереди дерюжинец придержал остальных и вернулся к Старику. Тому пришлось волей-неволей поднять глаза и взглянуть этому человеку в лицо, так как пялиться ему на ботинки было бы невежливо.

— Черт возьми, да я тебя знаю! — воскликнул дерюжинец. Он был низкорослым и походил на татарина: чернявый, скуластый, бровастый и кареглазый. — Ты — тот самый бродяга из Острога, которому «максималку» впаяли, я прав?

Старику лицо «татарина» тоже показалось знакомым. Но — смутно, а значит в последний раз они виделись очень давно.

— Верно вы говорите, — не стал отнекиваться бывший зек. И счел нужным уточнить: — Но я не сбежал — откинулся недавно.

— А я — шесть лет назад, — признался дерюжинец. — Чулым меня зовут. Колька Чулым. Припоминаешь, небось?

— Само собой, — теперь окончательно вспомнил Старик. — Вы сидели в одной камере со своим другом Гирей, которого частенько запирали в карцер — ух и любил же он побузить. Жаль парня. После вашего освобождения он устроил очередной бунт, во время которого его и убили.

— Ага, так оно и было, — закивал Чулым. — Хотя на что Гиря всегда напрашивался, то и получил, чего уж там. А про тебя рассказывали, будто ты загремел в Острог аж сразу после Первой Уральской. Тогда, когда в здешних краях про Дерюжных и слыхом не слыхивали. В те годы делами тут заправлял этот… как его… Лопата, кажется.

— Мотыга. Семен Мотыга его звали, — уточнил Старик. И больше ничего добавлять не стал. Потому что на собственном горьком опыте убедился, что бывает, если в Погорельске заикнуться о Семене, да еще добрым словом.

— Доводилось слышать о нем. И о тебе кое-что. Это ведь тебя звали…

— Идем, Колян! — поторопил его один из громил. — Времени в обрез, а нам еще в три места зайти надо.

— Да, Культяпый, идем, — всполошился Чулым. — Что-то я и впрямь заболтался… Кстати, чем ты занимаешься теперь, бродяга?

— Работаю в дорожной службе, — признался Старик. — Заделываю дыры в шоссе после землетрясений.

— Ишь ты! Любишь физический труд на свежем воздухе? Это хорошо. — Чулым ненадолго задумался и неожиданно предложил: — А подкалымить не хочешь? Сегодня ночью, часа в два или в три?

— И что за калым? — Якшаться с дерюжинцами Старику претило, но отвечать им сходу отказом он побоялся.

— Как раз по твоей части — тоже физический труд на свежем воздухе. — Скуластое лицо Чулыма расплылось в улыбке. — Надо будет кое-что погрузить и выгрузить. Шестьдесят или около того мешков. Тяжелых, но ты будешь не один, а с напарником. Не дрейфь — все законно. Просто дело неотложное, а наши грузчики, чую, упьются вдрызг. Но как им запретишь — повод-то уважительный. А ты, я гляжу, до сих пор трезв, так что либо пьешь мало, либо вообще не пьешь. Короче говоря, наверняка под утро будешь стоять на ногах. И разбогатеешь на четыреста юаней.

— Хорошие деньги за погрузку всего одной машины, — заметил Старик.

— Говорю же, дело неотложное, а мешки тяжелые. Поэтому не мелочусь, — повторил Колька. — Ладно, знаешь, где заброшенные склады «Турбо Ойл»?

Старик кивнул. Не далее, как позавчера его бригада чинила участок шоссе, проходящий мимо этих ржавых ангаров.

— Ну вот, приходи туда к часу ночи, — продолжал Чулым. — Машина будет ждать там. Водила знает, куда и во сколько подъехать. С ним доберетесь до места, он все тебе растолкует. Короче, давай, бродяга, я на тебя рассчитываю. Ах да — вот, держи аванс.

Чулым вынул из кармана мятую купюру в сто юаней и вложил ее Старику в ладонь. Тот от его щедрости слегка оторопел и даже не знал, что сказать: то ли поблагодарить, то ли все-таки вежливо отказаться.

— А теперь бывай! — распрощался с ним Колька, прежде чем Старик определился с ответом. — Не забудь: в час ночи на складах «Турбо Ойл»! Не подведи!

И компания пошагала дальше, оставив Старика в проулке с внезапно привалившим ему богатством. Ну или как — богатством… В действительности деньги были небольшие, просто впервые с незапамятных времен Старику платили за еще не сделанную работу.

— Будь ты проклят, Колька Чулым! — Он обреченно вздохнул, сунул купюру в карман плаща и пошагал своей дорогой. Только уже не спеша, несмотря на усиливающийся дождик.

Чулым буквально не оставил ему выбора. И теперь хочешь не хочешь придется идти на эту чертову ночную подработку. Или, может, не ходить, а отыскать завтра Кольку, сослаться на какую-нибудь болезнь и вернуть ему «сотку»? Как сильно его это обидит? Да пусть и не сильно, но объясняться с ним все равно придется. А что Старик теряет, если согласится? Вроде бы ничего. Силенок закинуть в грузовик мешок, даже тяжелый, у него хватит. Тем более, с напарником.

Одно смущает: что за срочность перевозить мешки глубокой ночью? Незаконный груз? Ха, да такого в Пропащем Краю не существует в принципе, пригони ты сюда хоть эшелон с наркотиками. У «святых» из Острога есть в Погорельске контора, но они начинают чесаться лишь тогда, когда случается убийство. Иные же преступления их не волнуют — «святые» борются с ними единственный способом: читают на улицах проповеди о вечных ценностях. Столь же тошнотворные, как те проповеди, которые Старику двадцать пять лет читали в Остроге едва ли не каждый день.

«Ладно, схожу — от меня не убудет, — решился наконец Старик уже на подходе к дому. — Да и четыреста юаней мне не помешают. Ботинки совсем истоптались и новые парадные штаны надо бы прикупить. Ну а если что-то вдруг не так…»

Он не знал, как ему быть, если что-то пойдет не так. На самом деле все уже шло не так, как он планировал. И гадать наперед, что ждет его грядущей ночью, было не резон. Одно радовало: ему не придется до утра ворочаться на нарах, слушая пьяный храп вернувшихся с поминок соседей и дыша вонью их перегара…

Глава 7

— Никто не забыл последнюю просьбу Чулыма? — спросил Мизгирь у приготовившихся к атаке бойцов.

— Так точно, — отозвался за всех Ушатай, стоящий рядом с командиром. — Кольке нужны несколько живых дерюжинцев. Затем чтобы сделать их крайними и отдать «святым», которые нагрянут в Погорельск на запах свежей крови.

— Все верно, — подтвердил комвзвод. — Поэтому не мочите тех, кто валяется в полной отключке, а просто свяжите их и все. Остальных, кто будет дергаться — в расход. Других пленных не брать.

— Как тогда на Урале, при штурме перевала Карасьи горы? — спросил Ярило.

— Примерно так, — кивнул Мизгирь. — С той лишь разницей, что на Карасьих горах мы дрались с солдатами вроде нас. А сегодня воюем с конченной мразью и «зверьем»…

Отказавшихся лезть в пекло не было. Все члены клуба сказали «да», когда узнали, что Чулым не стал торговаться и готов выплатить каждому из них по шестьдесят «кусков». Но с одним условием: основную грязную работу в таком случае придется делать стрельбанам, а наниматели будут у них на подхвате.

Условие Мизгирю не понравилось. Но с другой стороны, так было даже лучше. Теперь комвзвод мог разработать свою тактику атаки, а не подлаживаться под чулымцев, чей план укладывался в одно короткое предложение: «Ворваться в «Козырного короля» и перебить всех».

То же самое намеревался сделать и Мизгирь. Только его команде предстояло врываться в бар с умом и наименьшим шумом.

Каждый стрельбан одел черный полевой комбинезон, бронежилет без опознавательных знаков и скрывающую лицо, шапочку-маску. Шлемы брать не стали. Они у охранников Горюева были новые и слишком приметные. Для полного счастья не мешало бы прихватить с собой бесшумное оружие, но на трех буровых и в арсенале клуба отыскалось лишь три «вала», два «винтореза» и два арбалета. Негусто, но все же лучше, чем ничего.

В Погорельск прибыли с наступлением темноты на трех машинах, которые оставили на пустыре за городом. «Козырной король» находился на главной улице и поджечь его было нельзя — пожар мог перекинуться на соседние здания. Так что самый простой способ истребить дерюжинцев отпадал. Поэтому наемники подкрались задворками к автомастерской, что располагалась напротив бара, выломали дверь черного хода и засели в темном здании, ожидая условного сигнала. Который должен был подать сам Чулым.

Он и его бригада также участвовали в поминках, дабы не вызывать у Мирона подозрений. Неизвестно, как чулымцы собирались не упиться вдрызг, но Колька заверил Мизгиря, что все будет тип-топ. Пока что капитан в этом сомневался. Он видел из окна мастерской, в каком состоянии выходят наружу участники попойки, и слышал доносящиеся из бара пьяные вопли.

Как бы то ни было, но последние звучали все реже и реже. Желающих подышать свежим воздухом или покурить на крыльце тоже становилось все меньше. Трех едва стоявших на ногах дерюжинцев увели из бара шлюхи, которых также пригласили на тризну (видимо, по старой дружбе, а не по службе, хотя как знать). Больше никто «Козырного короля» не покидал. Свет горел во всех окнах, а поскольку на втором этаже были жилые комнаты и офис братьев, значит хозяева и гости разбрелись к этому часу по всему зданию. Как хотелось надеяться — в поисках кроватей и иной мягкой мебели.

Лишь бы только сам Чулым не напился и все не проспал. С одной стороны, наемники при этом ничего не теряли. Но с другой оставались без награды, ибо глупо было ожидать от Кольки денежную компенсацию за «ложный вызов».

Первый противник, с которым столкнулись этой ночью стрельбаны, был не бандитом, а вернувшимся домой хозяином автомастерской. Впрочем, они его ждали и он не застал их врасплох. Будучи навеселе, он ковырялся ключами в замке до тех пор, пока дверь вдруг сама не открылась и чьи-то сильные руки не втащили его внутрь. Но ни возмутиться, ни удивиться хозяин не успел — его сразу же оглушили, связали и забили ему в рот кляп.

На часах было без десяти два, когда из бара наконец-то вышел Чулым. Как он и обещал — держась на ногах и сохраняя ясность рассудка.

На крыльце Колька достал сигарету и закурил. Это и был условный знак, простой и не вызывающий подозрений. Для обычных перекуров Чулым выходил на задний двор. Но раз он объявился здесь, это означало, что дело не отменяется и все по-прежнему в силе.

— Колька подает знак. Арбалетчики — на позицию. Атакуем по команде, — оповестил всех Мизгирь. После чего Ушатай и Заика сняли засов с ворот мастерской и приготовились их распахнуть. Вооруженные арбалетами Барсук и Турок встали так, чтобы выстрелить сразу, как только ворота откроются.

Мизгирь продолжал следить за Чулымом из окна. Тот не спешил, видимо, давая время своим головорезам выйти на задний двор и рассредоточиться. Их задачей было убивать тех дерюжинцев, которые станут выпрыгивать из окон или добегут до черного хода. Работу внутри здания наемники взяли целиком на себя. Не столько ради награды, сколько ради того, чтобы подвыпившие наниматели не лезли в запарке под их пули.

Докурив сигарету, Чулым затоптал бычок и направился обратно к двери.

— Внимание! — Мизгирь позволил Кольке войти внутрь, досчитал до пяти и лишь тогда дал отмашку: — Что ж, всем удачи!.. Вперед!

Верил или нет Мирон в случайную гибель брата, но об осторожности он не забывал. На крыльце все время дежурили два охранника, которых через пару часов сменяли другие. Такая же охрана стояла на заднем дворе, но с нею обещали разобраться чулымцы. Головорезы у парадного входа были заботой стрельбанов. Правда, совсем недолгой.

Едва распахнулись ворота, как из мрака гаража вылетело сразу два арбалетных болта. Каждый вонзился в сердце одного из дерюжинцев. Прислонившись к стене у двери, они являли собой хорошие мишени, по которым не промазал бы даже Илюха… если бы у него хватило духу выстрелить в противника, стоящего к нему лицом.

Пронзенные стрелами бандиты, хрипя и обливаясь кровью, еще сползали по стене, а команда Мизгиря уже шла на штурм «Козырного короля».

Наемники пересекли улицу и, взбежав на крыльцо, ринулись друг за другом в дверь. Арбалеты были отброшены. Теперь в руках у Барсука и Турка было огнестрельное оружие, и они пропустили вперед себя соратников с «валами» и «винторезами»: Мизгиря, Кайзера, Пенделя, Горыныча и Малахая. А им предстояло выкосить «по-тихому» как можно больше врагов, прежде чем грянет настоящая пальба.

В том, что она грянет, никто не сомневался. В баре пьянствовала почти вся банда Мирона, перебить которую без единого ответного выстрела было бы невероятной удачей. Таких везунчиков в группе Мизгиря не водилось.

Работа закипела прямо с порога.

Первыми целями наемников стали дерюжинцы, которые были на ногах. Не в смысле «были недостаточно пьяны», а в буквальном — не сидели на диванах и в креслах, а ходили по бару. Эти бандиты могли первыми выхватить оружие, а значит первыми их и требовалось уничтожить.

В ударной пятерке Мизгирь шел последним. И ему, согласно боевому порядку, достался крайний слева сектор обстрела. «Прямо как ростовая мишень в тире», — мелькнуло в голове комвзвода, когда в прицел его «вала» угодил противник, стоящий к нему лицом и наливающий себе выпивку из бутылки. Бандит и упал словно пораженная мишень, поймав грудью короткую очередь, разве что грохоту при этом издал больше.

А Мизгирь чуть опустил ствол «вала» и прострелил спинку кресла, над которой торчал чей-то затылок. Последняя пуля вошла прямо в него, и содержимое этой головы разлетелось кровавыми брызгами по выцветшим обоям. Кто стал второй жертвой комвзвода, он не увидел. Наполовину обезглавленный труп наклонился вперед, но не выпал из кресла, а так и остался сидеть в нем.

Справа от капитана чихали другие «валы» и «винторезы». Еще трое расхаживавших по бару дерюжинцев были нашпигованы свинцом, не успев схватиться за оружие. И лишь когда мертвые тела стали падать на пол под звон бьющихся стаканов и бутылок, тогда пьяная братва всполошилась и начала сопротивляться.

— Чё за на!.. — заорал было вскочивший с дивана, растрепанный головорез, досылая патрон в патронник своего «браунинга». Мизгирь тут же всадил в крикуна три пули: одну в бок, вторую в плечо, а третья снесла ему нижнюю челюсть.

Прежде чем упасть замертво, бандит ощупал рукой неимоверно расширившийся рот. И, судя по выпученным глазам, немало этому удивился. А Мизгирь уже выпускал остаток магазина в очередную жертву.

Этот головорез решил не выскакивать под пули, а, наоборот, упал на четвереньки и пополз к выходу в подсобные помещения. Не дополз. Короткая очередь вспорола ему спину и он распластался на полу в двух шагах от спасительной двери.

— Перезаряжаю! — крикнул Мизгирь. Почти одновременно с ним то же самое прокричал Малахай. У Кайзера, Пенделя и Горыныча еще оставались патроны и они взялись стрелять одиночными, дабы успеть прикрыть товарищей, пока те меняют магазины.

Первые ответные выстрелы грянули, когда оружие перезаряжали Горыныч и Пендель. Трое дерюжинцев, сумев не нарваться на свинцовый шквал, добежали до стойки, где заняли оборону. Палили они из пистолетов наугад, высунув руки из-за укрытия. Вдобавок все трое были пьяны и их пули летели над головами наемников, разбивая парадные окна и дырявя простенки.

Что ж, бесшумное оружие помогло стрельбанам отыграть время. Они почти зачистили главный зал до того, как в «Козырном короле» начался переполох. Но теперь, когда все в баре знали о налете, соблюдать тишину не было смысла. И наемники шарахнули по врагу уже из всех стволов.

— Мы справимся! Вторая группа — наверх! — приказал Мизгирь Кайзеру, и тот повел свою команду к лестнице. А комвзвод и семеро его бойцов сосредоточили огонь на стойке, прикрывая идущих на второй этаж товарищей.

Стойка была сделана из толстых досок, но от автоматных пуль защищала плохо. Дерюжинцы вжались в пол, поскольку деваться им было некуда. Чем Мизгирь и воспользовался. Жестом велев команде продолжать удерживать врага на полу, сам он прихватил с собой Турка и вместе они обошли стойку сбоку. После чего расстреляли лежащих бандитов в спины, не обращая внимания на их вопли о пощаде.

Едва группа Кайзера скрылась из виду, как наверху тоже грянула яростная пальба. У Мизгиря же хватало забот на первом этаже. К главному залу кроме подсобок и кухни примыкала еще биллиардная, где в данный момент что-то грохотало. Кажется, там переворачивали столы и тоже готовились к обороне. Наказав Чугуну и Салаиру приглядывать за кухней, капитан и остальные поспешили на шум, пока враги не успели соорудить баррикаду.

С визгом выскочившая из биллиардной шлюха, видимо, хотела удрать из бара. Увы, это был явно не ее день. Стоило ей наткнуться на стрельбанов, как бабахнул дробовик Барсука, и последние шаги ее тело пробежало уже без головы. Барсук едва успел отступить в сторону, а иначе оно врезалось бы в него.

— Вашу мать! Падлы! Суки! Волки позорные! — наперебой заорали из биллиардной. Но когда Мизгирь туда заглянул, то понял, что наемники поспели вовремя. Пятеро осоловевших спьяну дерюжинцев перевернули лишь один стол и еще только взялись за второй. Трое из них работали, а двое их прикрывали. Но у первых ничего не вышло. Выпущенная комвзводом очередь прошила одного из них, ранила другого, а третий не удержал в одиночку тяжелый стол и уронил его обратно.

К Мизгирю присоединились остальные. Пока он прикрывал их огнем, они разбежались по бильярдной и тоже стали решетить перевернутый стол пулями, не дав укрывшимся за ним дерюжинцам ни шанса на спасение.

Последний из них, подобрав второй пистолет, решил выскочить навстречу убийцам, паля из двух стволов. Прямо как в кино. Однако желание героя умереть красивой смертью не сбылось. Он сделал лишь пару выстрелов до того, как Хан перебил ему очередью оба колена. Упавший ничком бандит пронзительно закричал. И умолк, когда через секунду ему в спину впилось не меньше десятка пуль.

На его тяжелораненых приятелях боеприпасы уже экономили — пуля в голову и вся недолга. Добивая их, комвзвод отметил, что троих из них — Бочу, Плевого и Финта, — он хорошо знает. Это они участвовали в налете на горюевские нефтевозы и ушли от наказания, когда полковник велел Мизгирю утрясти с Дерюжными это разногласие по-мирному.

Ну вот и поквитались! Жаль, что убить этих тварей пришлось быстро, не промариновав их пару недель в Гламурной яме и не подарив их Горюеву в качестве мишеней. Да и черт с ними! От добра добра не ищут. И то, что эти трое вообще погибли от рук стрельбанов с «Гордой», а не чьих-то еще — настоящая высшая справедливость, очень редкая для Пропащего Края…

Глава 8

Пока Мизгирь достреливал врагов, его соратники вернулись в зал, где снова разразилась пальба и звенели пробиваемые пулями кастрюлю. Стреляли из кухни. Также кто-то истерически вопил, обещая напавшему на бар врагу такие кары, на какие у пьяного дерюжинца хватило фантазии.

Впрочем, его слова не были пустым звуком — он уже успел прострелить бедро Чугуну. Которого, к счастью, Салаир уволок из-под огня в безопасный угол.

«Ну почему вы не сбежали через черный ход под пули чулымцев!» — с досадой подумал Мизгирь, глядя на перекошенное от боли лицо Чугуна, разрывающего солдатский медпакет. После чего велел Хану, Барсуку, Салаиру и Горынычу обстреливать кухню через дверь, что вела туда из бара. А сам с Турком и Ушатаем решил обойти врага с фланга, по подсобным помещениям.

Они тоже не пустовали. Повара и посудомойку, что забились под стол в бытовке, наемники не тронули. Эти двое хоть и испугались, но не метались под пулями в поисках выхода. Зато первый же, кто выскочил из кухни в коридор, нарвался на очередь в живот.

Это был коротышка, у которого не оказалось в руках оружия. Но к поварам он тоже не принадлежал. На это указывали его наколки, которыми он покрыл даже лицо и голову. Однако Ушатай не оценил творчество неведомого ему мастера тату. Проходя мимо скорчившегося в луже крови коротышки, наемник выстрелил ему в затылок. Чем испортил не только татуировку, но и бандитские мозги, разбросав те по дощатому полу.

Напротив бытовки находился туалет, чья дверь была заперта. Тот самый туалет, где скоропостижно оборвалась жизнь Петьки Дерюжного. И где, по идее, также следовало лежать траурным венкам, хотя, конечно, их там не было. Зато у кого-то из бандитов могло хватить ума занять в туалете оборону.

Прежде чем туда заглянуть, Турок дважды шарахнул в дверь из дробовика. А затем пинком распахнул ее и изрешетил картечью кабинки, истратив по одному патрону на каждую.

Из самой дальней прогремели два ответных пистолетных выстрела. Турок пригнулся, но, как оказалось, обе вражеские пули ушли в потолок. Не иначе, отведавший свинца дерюжинец спустил курок инстинктивно. Наемник всадил в дверь его кабинки еще одну дозу картечи и лишь затем проверил его самочувствие.

Добавка не понадобилась. Россыпь кровоточащих дырок в лице и шее туалетного вояки гарантировали, что он не оживет.

Между тем ранившие Чугуна бандиты попробовали удрать из кухни через заднюю дверь. Тщетно. Нарвавшись на огонь чулымцев, они оказались в ловушке и не знали, как из нее выбираться. Враг обложил их спереди и сзади и лишь из двери, что вела в коридор, в них пока не летели пули.

Мизгирь велел Турку и Ушатаю повременить и не соваться на кухню. Вместо этого они взяли на прицел дверь, дожидаясь, когда «зверь» сам побежит на ловцов. Ожидание не затянулось. Высунувшийся в коридор громила нарвался сразу и на пули, и на картечь. Передозировка свинца отбросила его назад и он выпал из двери черного хода во двор уже мертвым.

Второй и последний на нижнем этаже живой дерюжинец шарахнулся обратно на кухню. Но Ушатай успел прострелить ему бок, и он, заорав, упал сразу за порогом. После чего заелозил по полу, стараясь отползти от двери.

Вбежавший на кухню первым, Мизгирь решил добить подранка, но старенький «вал» дал осечку. Капитан передернул затвор, однако выброшенный из патронника патрон оказался последним. Мизгирь мог бы двинуть бандита прикладом или из пистолета, но тут его взгляд наткнулся на грязную кастрюлю с кипятком, которую повара отмачивали на плите после ужина.

— Это тебе за Чугуна, сволочь, — прорычал комвзвод, роняя кастрюлю на голову бандита. А пока тот блажил, схватившись ошпаренными руками за ошпаренную голову, комвзвод поменял автоматный магазин, после чего добил страдальца пулей в лоб.

— Вы, двое! — Мизгирь указал на Барсука и Турка, когда группа вновь собралась вместе. — Живо на улицу! Караульте «святых». Позаботьтесь о них, если они вдруг сюда заявятся. Только без крови, вам ясно?

Барсук показал капитану большой палец, и они с напарником заторопились к парадному входу.

Вряд ли трое дежурящих в городе наблюдателей Святого Острога станут вмешиваться в драку. Но если они прибегут на шум, это тоже не обещало ничего хорошего. Убить же их означало объявить войну «святым», на что в Погорельске никто не отважился бы. Впрочем, наемники обсудили эту проблему еще до того, как отправились на дело. И были готовы разобраться с нею, как и с остальными своими проблемами.

Судя по непрекращающейся стрельбе наверху, группа Кайзера не смогла захватить второй этаж нахрапом и получила отпор. А судя по отсутствию пистолетных выстрелов, у Мирона нашлось под рукой оружие посерьезнее. И Мизгирь повел своих бойцов на подмогу замкомвзводу.

В целом Кайзер сработал неплохо. Его ребята прошлись по комнатам, оставив за собой полтора десятка трупов. Камнем преткновения для них стал кабинет главаря, находящийся в конце коридора. Пока наемники расчищали себе путь, Мирон и кто-то из братвы схватили автоматы. И теперь обстреливали коридор сквозь двери офиса.

Патроны у них явно куры не клевали. В массивных резных дверях зияли уже не просто дыры, а продолбленные пулями бреши. А Дерюга-старший палил без остановки, разражаясь между очередями потоками брани.

Стрельбаны в долгу не оставались. И огрызались из всех стволов, внося свой вклад в разрушение двери. Но хозяева кабинета оставались неуязвимыми, видимо, отстреливаясь из-за какого-то пуленепробиваемого заслона.

— Эх, гранату бы сейчас! — посетовал Кайзер, когда Мизгирь засел неподалеку от него за чугунной печкой-буржуйкой. — Зря не захватили парочку. Уже бы закруглились и разошлись по домам!

Комвзвод в ответ лишь отмахнулся: не говори ерунды, сам знаешь, что нельзя. Чулым предупредил наемников, что в «Козырном короле» Дерюжные могли запрятать под полом ящики с тротилом, поэтому метать гранаты здесь было равносильно игре в русскую рулетку. Если взрывоопасный тайник детонирует, на воздух взлетит не только бар, но и половина города.

— Живьем кого-нибудь взяли? — спросил Мизгирь у Кайзера во время короткого затишья.

— Скрутили трех бухариков в кальянной. — Зам указал на первую дверь от лестницы. — Больше не удалось.

— Ну хоть что-то, — заметил капитан. — У нас по нолям. И Мирон, чую, живым не сдастся.

Новая очередь из кабинета впилась в коридорный пол и сорвала с него доску. Мизгирь глянул ненароком в образовавшуюся дыру, недолго подумал, а затем вновь обратился к Кайзеру:

— Есть одна мысль. Оставайся здесь с тремя людьми, продолжайте обстреливать кабинет. А я возьму остальных и попробую дотянуться до Мирона с первого этажа.

— Ты уверен?

— Здесь дощатые перекрытия. Если мы со склада ударим из всех стволов в потолок, деваться Мирону будет некуда…

Претворять идею Мизгиря в жизнь отправились вдевятером. Снизу было легко вычислить, где находится последний рубеж дерюжинской обороны. Рассредоточившись по складу, стрельбаны направили автоматы в потолок и, дождавшись команды, нажали на спусковые крючки.

С продырявленного потолка обрушилась туча щепок и пыли, которая едва не запорошили стрелкам глаза, но цель была достигнута — стрельба наверху умолкла. И все же в последний момент случилось то, без чего Мизгирь надеялся сегодня обойтись. И что испортило ему и остальным радость от победы.

Поначалу Мизгирь не сообразил, что это было. Свинец превращал потолок в решето, как вдруг из шеи Малахая брызнула струя крови, а сам он выронил автомат и завалился на пол. Лишь потом выяснилось, что прежде чем издохнуть, Мирон и его подручный начали расстреливать пол. И хоть их контратака была недолгой, одну жертву бандитские пули все-таки нашли.

Группа все еще вела огонь по потолку, когда капитан, схватив Малахая за шиворот, выволок его в коридор. Пуля вошла комвзводу «Щедрой» в голову над правым виском, а вышла из шеи, вырвав кусок плоти. Из раны хлестала кровавая струя, а когда Мизгирь попытался заткнуть выходное пулевое отверстие, кровь хлынула у Малахая изо рта. И он даже не закашлял, потому что уже был мертв.

Мгновенная смерть — для Пропащего Края это было почти что благо…

— Соболезную насчет твоего человека, — сказал Чулым после того, как Дерюга-старший отправился следом за братом в бандитскую Вальхаллу, и наемники известили об этом Кольку. — Но он ведь знал, на что подписывается, верно?

— Никаких предъяв. За его гибель мы к тебе не в претензии, — ответил Мизгирь, вытирая липкие от крови Малахая руки кухонным полотенцем. — Но его долю ты нам все равно выплатишь.

— Разве я отказываюсь! — пожал плечами Чулым. — Отличная работа, стрельбаны! А за пленных — отдельный респект. Мои ребята переловят к утру всех дерюжинцев, что еще остались в городе. Завтра Острог получит своих жертвенных баранов. Кстати, что там с местными «святыми»?

— Ничего страшного. Нарвались в темном переулке на электрошокер, когда шли выяснять, что здесь творится, — ответил комвзвод. — Мы уложили их баиньки в автомастерской напротив бара. Связывать не стали — просто подперли снаружи двери и ворота. Уже скоро они начнут тарабанить и требовать, чтобы их выпустили. Сделайте это и скормите им свою версию событий. Но только когда мы исчезнем.

— Да не вопрос. Протрем им уши за милую душу. Не поверят — их проблема. Но лучше бы им поверить, если хотят, чтобы их грузовики со жратвой спокойно доезжали до Острога.

— Ваши разборки со «святыми» нас не колышут, — напомнил капитан. — А вот расчет за наши услуги беспокоит. Уговор был на половину суммы сейчас, а половину — через неделю, так?

— Культяпый! Отдай стрельбанам бабки. — Чулым подозвал одного из подручных, в руке у которого был большой пакет для мусора, набитый чем-то не слишком тяжелым.

Мизгирь взял у Культяпого пакет и заглянул внутрь. Там лежали перетянутые канцелярскими резинками пачки юаней. В основном — десятки и двадцатки, изредка попадались пятидесятки. Самые ходовые купюры в погорельских борделях и казино.

— Как и обещал, тут ровно половина, — заверил наемника Колька. — Хочешь, пересчитай, но я не Дерюжный. У меня все точно как в аптеке, без кидалова. Да и разве мне охота, чтобы однажды ночью вы точно также нагрянули сюда по мою душу? Ну а как только разгребем бардак, сразу получишь остальное бабло. Лады?

— Хорошо, буду ждать звонка, — не стал спорить Мизгирь. Осмотрев несколько пачек, он удостоверился, что все купюры отсортированы по номиналу, прикинул на глазок количество пачек и решил не тратить время на пересчет. В конце концов, у Чулыма и так в ближайшее время хватит проблем, чтобы он вдобавок к ним портил отношение с наемниками.

— Договорились, — кивнул новоиспеченный бандитский король. — А сейчас извини, нам пора распрощаться — есть срочные дела в городе. Да и вам лучше тут не задерживаться.

— Не будем. И так задержались дольше, чем нужно, — проворчал Мизгирь. Затем передал деньги Кайзеру, подошел к сооруженным из разбитого стола носилкам, на которые уложили тело Малахая, и сам взялся за одну из ручек.

— Выходим через задний двор, — распорядился он. — Маски не снимать, на свет не высовываться. И следите, чтобы за нами не увязался какой-нибудь любопытный.

— Пускай только увяжется, — ответил Кайзер. — Если не дурак, сам поймет, что сглупил, и отстанет. Ну а если дурак, туда ему и дорога. Патроны у меня еще есть…

Глава 9

— Здорово, бродяга! Ты прямо минута в минуту, — подал голос водитель. Он стоял и курил возле «донгфенга», поджидающего Старика у складов «Турбо Ойл». — Это хорошо. Не люблю тех, кто опаздывает.

— Мне велели прийти ровно в час ночи, вот я и пришел, — отозвался Старик. — А где мой напарник?

— Прямо перед тобой. Вдвоем будем пупки надрывать. Кроме нас больше никого нет.

— Добро, пусть так. — Старик пригляделся к водителю и узнал в нем одного из «быков», что сопровождали Чулыма в том проулке. Странно, что Старика не представили будущему напарнику еще там. Ну да бог с ним. Возможно, колькины планы успели измениться, и этот громила тогда еще не знал, чем ему предстоит заниматься ночью.

— Тебя как звать-то? — спросил он, пуская из ноздрей сигаретный дым.

— Генка, — соврал Старик. Все равно это был первый и последний раз, когда он работал на Чулыма. Заводить среди его «быков» знакомых он не собирался.

— А я — Кирюха, — представился в ответ водила. — Но пацаны меня Дубаем кличут.

— В честь города, что ли? — спросил мнимый Генка, стремясь выглядеть дружелюбным.

— Ага, — подтвердил Кирюха. — У меня троюродный брат Серега в Дубае обосновался. Вот я пацанам все уши и прожужжал, что тоже когда-нибудь туда уеду. Бабок только подниму, чтобы там перекантоваться, пока связями не обзаведусь и дело свое не раскручу.

— Так в Дубае же круглый год адское пекло. И цены, небось, дикие, — заметил Старик, читавший про Арабские Эмираты в старом туристическом журнале.

— Ничего, брат обвык, и я обвыкну. Чем я хуже него? — Кирюха плюнул на окурок и щелчком отбросил тот в сторону.

— Тебе виднее, — ответил Старик. — В любом случае тепло и солнце — это не здешние сырость и холодрыга.

— А я о чем толкую!

Прежде чем водиле пришла эсэмэска с приказом ехать к месту погрузки, прошло минут сорок. Нашедший уши, которые он еще не прожужжал своим Дубаем, Кирюха без умолку болтал о городе своей мечты. Старик чуял, что многое из того, о чем трепал чулымец — вранье или пересказанные с чужих слов байки. Но говорить об этом Кирюхе не стал. Чем больше тот молол языком, тем меньше интересовался своим напарником. И «Генку» это вполне устраивало.

Старик считал, что они поедут за город — возможно, на одну из буровых или ТЭЦ, — но Дубай вырулил на шоссе и повел машину обратно в Погорельск. Впрочем, не доезжая до города, Кирюха вновь свернул на окольную дорогу и покатил по задворкам. Зачем, Старик не интересовался. Нужные Чулыму мешки могли храниться где угодно, хоть в чистом поле.

Однако едва напарники отъехали от шоссе, как до них донеслась стрельба. И не откуда-то с окраины, а прямо из центра Погорельска. Разве что выстрелы звучали приглушенно. Так, словно перестрелка шла не на улице, а в доме. Зато из какого только оружия там не палили! Автоматные очереди, бабаханье дробовиков, хлопки пистолетов — настоящая война, что обещала взбудоражить весь город. Кроме, пожалуй, упившихся вдрызг горожан, которых было и пушкой не разбудить.

— Ого! — воскликнул Кирюха, остановив «донгфенг», но не заглушив двигатель. — Вот это шмаляют! На петькиных похоронах и то такой стрельбы не было.

— Что там происходит? — полюбопытствовал Старик. — Еще один поминальный салют, что ли?

— Можно и так сказать, — ответил Дубай. — Только поминают уже не Петьку.

— А кого?

— Потерпи, скоро узнаешь. — Кирюха подмигнул Старику, и тот понял: напарник в курсе, кто и с кем ведет в Погорельске войну. А также понял, что их работа имеет к ней отношение.

У Старика вновь тревожно засосало под ложечкой.

Пальба длилась минут двадцать. Но когда она стихла, грузовик все еще стоял на месте. Старик догадывался, почему: держа телефон в руке, Дубай ждал новую эсэмэску. И при этом нервничал, барабаня пальцами по рулю и жадно затягиваясь сигаретой. Не иначе, приказ мог и не поступить. Чему Старик обрадовался бы, но Кирюху такой расклад, несомненно, огорчил бы.

— Ну давай же! Давай! Ну же! — цедил он сквозь зубы, посматривая туда, откуда гремели выстрелы. Его нервозность заражала напарника, который и без того был напряжен. Но Старик держал себя в руках, пускай все больше сомневался, что Чулым сказал ему правду о ночном калыме.

Опасения Дубая не подтвердились. Наконец телефон у него руке звякнул и он, прочтя сообщение, сразу повеселел.

— Ну все, Генка — теперь мы короли! — объявил чулымец, включая первую передачу и трогаясь с места. — Дело сделано, Погорельск — наш! И-эх, заживем!

Старик был уверен, что говоря «мы», напарник имеет в виду себя и своих корешей, но точно не его. Впрочем, ему недолго оставалось теряться в догадках, и он терпеливо ждал финала этой поездки.

Покрутившись минут пять по пригороду, «донгфенг» въехал на задний двор бара «Козырной король». Старик узнал это неказистое двухэтажное здание, несмотря на то, что смотрел на него сзади и в темноте. Она была не кромешной — в баре горел свет, а во дворе суетились люди. Также можно было заметить, что почти во всех окнах выбиты стекла. А в оставшихся зияли пулевые отверстия.

Через окна было видно, что в баре царит разгром и все затянуто сизым — не иначе пороховым, — дымом. По всем признакам, перестрелка отгремела именно здесь. Но кто одержал в ней победу? Если пьяные дерюжинцы устроили между собой войну, на чьей стороне были Чулым и Дубай? И почему Кирюха вел себя так, будто заранее знал, что это случится?

— Ну всё, приехали, — оповестил Дубай выглядывающего в автомобильное окно напарника. — А теперь айда работать — время дорого. До рассвета надо управиться.

Старик вылез из машины… и внутри у него все оборвалось.

Вмиг стало понятно, на какую погрузку его рекрутировали. Никакие это были не мешки. Задний двор бара был завален трупами. Сколько их тут было: сорок, пятьдесят, больше? Тела выносили из дверей и выбрасывали из окон. Падая со второго этажа на бревенчатый настил, трупы хрустели ломающимися костями, разбрызгивали кровь и мозги и оставались валяться в неестественных позах. Мертвяков никто не растаскивал. Очевидно, ими предстояло заниматься уже Дубаю и «Генке».

— Пропадите вы пропадом, — пробормотал Старик и огляделся в поисках Чулыма. Но его здесь не было. Как и большей части его бригады. От трупов бар очищали четверо «быков», и говорить, что ты угодил сюда по ошибке, было бессмысленно. Да и опасно — не ровен час пустят пулю в лоб и уложат в одну из этих куч.

Ноги у Старика стали ватными, во рту пересохло и его пробил холодный пот. Проведенные в неволе годы пронеслись у него перед глазами. И вот сейчас он глядел на свой новый срок, плавающий в лужах свежей крови. И на сей раз — срок пожизненный, потому что досидеть его Старику-рецидивисту не позволит возраст.

Он жил на воле унылой жизнью, это верно. Но возвращаться в Острог ему все равно не хотелось. Старик был готов сунуть голову в петлю, лишь бы только снова не увидеть обшарпанные тюремные стены и не услышать лязг ржавых засовов. Нет, нет и нет! Ни за что и никогда!

— Пошли, Генка, — поманил Дубай замешкавшегося напарника. — Чего тупишь? Пора деньги отрабатывать.

— Я… Мне надо отлить, — стараясь обуздать панику, отозвался Старик. — Извини, Дубай — просто очень приспичило. Я отойду ненадолго.

— А раньше ты не мог, мать твою?! — всплеснул руками Кирюха. Но Старик его уже не слушал, поскольку бежал за угол.

Однако, скрывшись с глаз чулымцев, он и не подумал останавливаться. За углом был тупик, но у Старика хватило сил перелезть через двухметровый забор и продолжить бегство по узкой темной улице.

Куда она вела, он понятия не имел, да его это и не интересовало. Все, чего он добивался — удрать как можно дальше от места чудовищной бойни и не испачкаться в чужой крови. Потому что у Старика не было в запасе еще двадцати пяти лет на то, чтобы от нее отмыться…

Глава 10

Мизгирь не любил толстух. А к рыдающим толстухам и вовсе испытывал отвращение. Но сейчас был вынужден обнимать и утешать такую женщину.

Звали ее Лидия Малахаева и это ее муж погиб вчера при налете на бар «Козырной король». Только Лида слышала о его гибели совсем другую историю. Также, как и те стрельбаны с буровых «Горюев-Севера», кто не входил в охотничий клуба Мизгиря.

— Ну почему так вышло, а? — вопрошала у него опухшая от слез Лида, неистово тряся его за плечи. — Почему именно мой Степушка? Ну почему, скажи?!

— Смерть всегда забирает лучших. А он был лучшим из нас. И погиб, спасая наши жизни, — соврал капитан, стоически терпя устроенную ему головомойку. — Кабы не Степан, много наших полегло бы вчера на той дороге. Однако он решил предупредить нас о засаде впереди, хотя и знал, что погибнет.

— Но это нечестно! — не удовлетворилась таким ответом безутешная вдова. — Ему ведь оставалось служить по контракту всего полгода! А потом мы хотели переехать в Фучжоу, где уже подыскали квартирку. Дети наши там у степиной тетки давно живут. И что дальше? За что мне такое наказание, я тебя спрашиваю? За что-о-о?!

Прекратив тормошить Мизгиря, она уткнулась ему в плечо и теперь сама затряслась в рыданиях.

— У нас опасная работа, Лида. — Комвзвод поморщился, но нашел в себе силы погладить толстуху по растрепанным сальным волосам. — Многие на ней гибнут. Но далеко не многие — такой храброй смертью, как Степан. Ты знаешь, умирая, он до последнего вздоха думал о тебе. И попросил меня отдать тебе вот это.

Мизгирь мягко, но настойчиво отстранился от Лиды. И, подняв с земли пакет, который принес с собой, протянул его удивленной женщине.

— Здесь деньги. Понятия не имею, сколько в точности, но немало. — пояснил капитан, глядя в ее заплаканные глаза. На самом деле он, конечно, знал, что в пакете лежит ровно семьдесят тысяч юаней. — Я пару лет держал их у себя по просьбе твоего мужа. Ну и мы с ребятами добавили, кто сколько мог.

— Но… откуда у него это? — растерялась Малахаева, когда взяла пакет и заглянула в него. — И почему Степа хранил деньги у тебя, а не дома?

— Он не говорил. Возможно, откладывал на черный день. Или хотел однажды сделать тебе сюрприз.

Комвзвод врал напропалую. И с легким злорадством подумал, что сумел немного притупить горе Лиды. Отныне она станет гадать, зачем ее покойный муж скрывал от нее столько денег. И ни одна ее догадка не добавит Малахаю в глазах жены святости. Любовницы, азартные игры, заначка на случай развода, о котором Степан подумывал — мало ли на что он планировал истратить эту сумму. Но уж точно не на подарок жене, с которой у комвзвода «Щедрой» давно были натянутые отношения.

Мизгирь стыдил себя за столь низкие мысли, но ничего не мог с собой поделать. Покойный был ему другом, но склочную Малахаиху он на дух не переносил, хотя на людях этого не показывал.

— Спасибо, — поблагодарила она Мизгиря, высморкавшись в платок и утерев слезы. — Я многим тебе обязана. Тебе и остальным ребятам. Передай им, что я никогда не забуду вашу доброту.

— Непременно передам, — кивнул капитан. И добавил: — Как надумаешь уезжать, скажи. Я договорюсь с кем-нибудь из наших бочковозов, и он довезет тебя до границы. А сейчас, извини, мне надо в город — забрать гроб и купить еды для поминок. Не переживай, мы все устроим чин по чину. Иди-ка лучше приляг и отдохни, а то, вижу, ты сегодня совсем не спала.

Отделавшись от Малахаихи — за ней обещали приглядеть Альбина и другие женщины из поселка, — Мизгирь облегченно вздохнул. И направился к дому Кайзера, с которым они должны были ехать в Погорельск. Якобы за гробом и продуктами, но на самом деле за кое-чем еще.

— А если это все-таки подстава? — вновь озвучил свои опасения комвзвод, когда они уселись в машину, и Кайзер запустил двигатель. — Очень похоже, знаешь ли.

— Да не грей ты голову, командир. Все будет зашибись, — обнадежил его зам. — Надумай Чулым нас заколбасить, то устроил бы нам засаду по пути на работу. И уж точно не стал бы перед этим тебе звонить. Зачем? Чтобы ты оповестил всех наших о том, что едешь на встречу с новым королем Погорельска? И если тебя там прикончат, чтобы все были в курсе, кто это сделал?

— Просто я не привык к тому, что бандиты так легко отдают долги, — признался Мизгирь. — Особенно когда дело касается шестизначных сумм.

— Чулым сказал, что не нашел взрывчатку, когда разгребал бардак в «Козырном короле», зато наткнулся вместо нее на тайник с баблом. Поэтому и позвонил. Нашел случайные деньги — решил досрочно погасить долг. Обычная практичность, только и всего.

— Этого я и опасаюсь. Практичному бандиту может легко взбрести на ум устранить потенциальную угрозу. А мы вчера доказали, что можем за четверть часа поменять в городе бандитскую власть.

— Покамест Чулым не оперился, ему нужны наши «пушки». Ссориться с нами ему невыгодно, — рассудил Кайзер. — Посмотрим, какой из него выйдет король, а там и решим, что с ним делать.

— Ладно, хрен с ним, — отмахнулся Мизгирь. — Тут у нас с бухты-барахты другая закавыка нарисовалась. После того, как я доложил в «Горюев-Север» о вчерашнем нападении на наш патруль и о гибели Малахая, полковник мне лично перезвонил. Сначала выразил соболезнование, затем поинтересовался, нужна ли помощь семье погибшего. А в конце намекнул, что, мол, давненько не заседал наш охотничий клуб — аж с начала лета. И что было бы неплохо нам в скором времени собраться и отвести душу. И в память о Малахае, и просто ради удовольствия, поскольку Горюев, видите ли, все лето трудился не покладая рук и теперь хотел бы как следует расслабиться.

— Вот черт, — проронил зам.

— Ага. И я то же самое сказал после нашего разговора, — закивал капитан. — Чуешь, чем отрыгнулась нам наша революция в городе?

— Дерюжинского «зверья» там больше не осталось. А Чулым и его бригада — наши союзники. Очень не хотелось бы швырять кого-то из них в Гламурную яму. Но как объяснить это Горюеву?

— Никак, — отрезал Мизгирь. — Я и так наврал ему в три короба. Про то, как вчера в Погорельске разыгралась бандитская война, как мы из-за нее усилили патрули, как нарвались на убегающих из города дерюжинцев и как в стычке с ними пал смертью храбрых Малахай, а Барсуку прострелили ногу. Прикинь, какой будет скандал, если полковник разнюхает, что это ложь, и чем мы подрабатываем на стороне в тайне от него?

— И что ты в таком случае предлагаешь?

— Изловим после похорон Малахая пару чулымских шестерок. Самых мелких. Все равно у каждого из них руки по локоть в крови, так что принципы клуба не будут нарушены. И Колька нас не заподозрит. Подумает, что этих двоих где-то пришили недобитые дерюжинцы, и махнет рукой.

— Тоже верно. Видел я вчера среди его людей подходящие кандидатуры. Если наткнемся на них сегодня — дам знать…

«Фотон» стрельбанов подъехал к «Козырному королю» с заднего двора. Так, как попросил пригласивший их Чулым. В самом баре уже шел ремонт, поэтому Колька устроил себе временный офис в гараже, выгнав оттуда трофейные джипы Мирона и Петьки. Кто-то успел замыть во дворе пятна крови, но сделал это не слишком тщательно. И местами она еще была видна на утоптанной земле и дощатом настиле разгрузочной площадки. Гильзы тоже пока не собрали. Этим как раз занимался громила по кличке Сачок, который и открыл гостям ворота.

С первого же дня новый босс развернул кипучую деятельность. На это намекали крики, которые Мизгирь и Кайзер услышали сразу, как только вылезли из машины. Чулым устраивал кому-то разнос из-за денег. Вроде бы небольших, но, судя по тому, как разозлился Колька, дело было нешуточное.

— Что это, мать твою?! — кричал он. — Двести юаней? Зачем они мне? Ты решил откупиться от меня двумя жалкими сотками? После того, как сбежал, не сделав работу и обманув моих парней? Да ты издеваешься надо мной, старый трусливый болван?

В ответ Чулыму раздалось сбивчивое бормотание — человек, который хотел от него откупиться, пытался оправдаться.

— Хочешь искупить свою вину — принесешь со следующей зарплаты тысячу юаней! — вынес ему приговор Чулым. — И не мне. Найдешь Кирюху Дубая и отдашь деньги ему — это же он вкалывал за двоих после того, как ты его продинамил! Отдашь и извинишься перед ним, ты меня понял? Понял, я спрашиваю?

Ответ должника не вызвал у Кольки новую вспышку ярости. Видимо, этот человек не стал оспаривать свой приговор.

— Культяпый! Будь другом, убери отсюда это ничтожество, — подытожил Чулым свое громкое разбирательство. — Не хочу больше ни видеть его, ни слышать его блеянье! Выведи придурка за ворота и не забудь дать ему пинка вдогонку.

— С радостью, босс! — пробасил Культяпый. После чего схватил визитера за шкирку и повел его к выходу.

Человеком, разгневавшим нового короля Погорельска, оказался седой жилистый мужик. Как сказали бы о нем в цивилизованном мире — предпенсионного возраста. Лицо мужика было изрезано морщинами, а шею пересекал большой косой шрам. Повидавший на своем веку ранений, Мизгирь удивился: этот тип был счастливчиком, ибо редко кто выживает после такого «кровопускания». Любопытно, где он так нарвался? На бандита старик не походил — не исключено, что тоже успел повоевать в Первую или Вторую Уральскую.

Культяпый приветливо кивнул новым визитерам, но сопровождаемый им гость на них даже не взглянул. Мизгирь ему мысленно посочувствовал. Они-то с Кайзером приехали сюда за наградой, а старик, наоборот, платил штраф своими кровными. И для него, судя по его жалкому виду, даже двести юаней были солидными деньгами, не говоря о тысяче.

— А вот и вы! — Чулым не поленился выйти из-за стола и пожать стрельбанам руки. — Присаживайтесь. Знаю, что вы скорбите, и все же, как я сказал, у меня для вас добрая весть: ждать неделю вам не придется. Благодарите Дерюжных. Они оставили в баре пару заначек — как будто специально для вас. Но сначала выпьем. За успех дела и за упокой вашего братана.

Он подмигнул гостям, после чего достал из тумбы в столе бутылку водки и три стопки.

— В чем тот седой хмырь перед тобой провинился? — полюбопытствовал Мизгирь. — Ты орал на него так из-за каких-то двухсот юаней?

— Вообще-то из-за ста юаней, если быть точным, — ответил хозяин, разливая водку по стопкам. — Но там дело не в деньгах. Я нанял его для одной работенки и выплатил аванс, но он взбрыкнул и сбежал, бросив своего напарника. А сегодня притащился ко мне с извинениями и хотел вернуть аванс. В двойном размере — типа на тебе, Колян, компенсацию за неудобство.

— Как по мне, честный поступок, — пожал плечами Кайзер.

— Не честный, а трусливый, — возразил Колька. — Еще бы он не вернулся! Знал, что я его из-под земли достану, вот и явился с повинной. Ну давайте, вздрогнем! Для начала — за нашу дружбу и взаимопонимание!

Пить за дружбу с бандитами Мизгирю претило, но отказываться он, разумеется, не стал. И они с Кайзером поддержали Чулыма, приняв на грудь по маленькой, раз на то пошло.

— М-м-м… — Колька поморщился, мотнут головой и, дождавшись, когда рюмки вернутся на стол, взялся наливать по второй. — А знаешь, что самое прикольное с этим хмырем? Он двадцать пять лет оттарабанил в Святом Остроге и только недавно откинулся. Четверть века, прикинь! Лихой бродяга был в молодости. Но, видать, сломали его там об колено, если он теперь от каждой тени в страхе шарахается. «Святые» это могут — сбивать с людей спесь и превращать их в тряпки.

— И за что его туда упекли, да еще на такой срок? — спросил Мизгирь.

— Когда я чалился в Остроге, никто этого толком уже не помнил. Дерюжные в Погорельске черт знает с каких времен окопались, а старик сел задолго до их появления. В те годы здесь делами ворочал… как же его… Лопата, кажется. На него этот бродяга работал. И знатно покуролесил, если столько впаяли. Весь букет, похоже, сорвал. Мокруха — это точно, зуб даю. Изнасилование и грабеж — тоже наверняка. А если прикинуть, что после войны никто уже расследования толком не вел, можно лишь гадать, какой за ним тянется хвост неучтенных грехов.

— И как звать этого человека со шрамом?

— А тебе-то зачем?

— Просто любопытно. Работает у меня на буровой кладовщик, из местных. Деду лет за семьдесят, но память еще твердая. Как выпьет, любит о былых временах потрепаться. Хочу поспрашивать у него насчет твоего должника. Если этот седой в молодости так круто бедокурил, старожилы его, небось, помнят.

— Тебе нужно его настоящее имя? Мне оно неизвестно. В Остроге этого сидельца называли Папа Карло — за то, что днями напролет работал в столярном цеху и постоянно со стружками в волосах ходил. Кирюхе Дубаю он вчера представился Генкой. Бьюсь об заклад, что соврал. Могу лишь сказать, что работает он в дорожной службе, шоссе после землетрясений чинит. Там-то его точно знают под настоящим именем… Ну давайте, стрельбаны, еще разок вздрогнем. Не чокаясь — помянем вашего братана, мир его праху…

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спросил Мизгирь Кайзера, когда они, забрав оставшиеся деньги, вернулись в машину и покатили к гробовщику.

— Если ты имеешь в виду Папу Карло — то да, — признался замкомвзвод. — Это ведь наш шанс, верно? Махровый преступник, на котором пробу ставить негде, и вдобавок не из бригады Чулыма.

— Он больше не преступник. Он свое отсидел, — уточнил капитан.

— Да будет тебе, командир! — Кайзер фыркнул. — Скажи это родственникам его жертв, если однажды их встретишь. Сколько народу он отправил в могилы и сколько наплодил вдов и сирот? А что получил в отместку? Четверть века жил на всем готовеньком, не голодал, каждый день получал пайку и коротал время, строгая дощечки в свое удовольствие. Да и сегодня живет припеваючи — знаю я этих дорожников. Зашибают, конечно, мало и пашут с утра до вечера, но одному, без жены и детей, на их зарплату можно прожить.

— Так-то оно так. — Мизгирь покачал головой. — И все равно мне слегка не по себе. Если когда-то Папа Карло был бандитом, то сегодня он — простой работяга, вроде тех, что горбатятся на буровых. Ты слышал: Чулым дал ему работу, а он испугался и сбежал. Так, по-твоему, поступают бандиты?

— Брось его в Гламурную яму и посмотри, что он запоет. Яма — она как сыворотка правды. Всех на чистую воду выводит, несмотря на то, что в ней самой дерьма по колено.

— Похоже, у нас и впрямь нет иного выхода, — ответил Мизгирь. — Но если вдруг он убедит нас оставить его в живых…

— Если случится чудо, ты хотел сказать? — перебил его зам.

— Да. Если вдруг случится такое чудо, — с неохотой подтвердил комвзвод, — что тогда нам делать? Мы же еще никого не отпускали живым.

— В такой маловероятной ситуации придется Папу Карло хорошенько запугать, чтобы держал язык за зубами, — заключил Кайзер. — Что, я уверен, будет несложно, ведь он уже до смерти запуган, если верить Чулыму.

— Я не стал бы верить Чулыму ни в чем, мало ли, что он расплатился с долгами, — возразил Мизгирь. — Но из-за отсутствия других кандидатов на встречу с Горюевым придется заняться этим. Если, конечно, в ближайшие дни нам не подвернется вариант получше.

— Куда уж лучше-то? — проворчал Кайзер. — Тех, которые были лучше, мы вчера собственноручно отправили на тот свет. Остался только Папа Карло, хочется тебе того или нет…

Глава 11

Этот выходной день был самый что ни на есть обычный.

Прежде чем отправиться в бар, Старик зашел к цирюльнику и подстригся. Затем неторопливо прогулялся по местной барахолке. Ничего не купил, но послушал свежие сплетни. Из которых узнал, что у «святых» нет претензий к Чулыму, поскольку их удовлетворила версия про пьяные бандитские разборки. Тем более, что бригада Кольки упростила «святым» работу и сама скрутила виновников бойни. Всех, кто якобы не успел сбежать.

Никто не сомневался, что эта история шита белыми нитками. Хозяева Острога тоже вряд ли до конца в нее поверили. Но отсутствие среди чулымцев раненых действительно выглядело странным — все указывало на то, что в перестрелке они не участвовали. Так судачили люди на барахолке. Но почти каждый не забывал уточнить, что дело это мутное и окончательную правду мы узнаем не скоро. Если вообще узнаем.

И все же весть о смене бандитской власти многие восприняли с надеждой. Выдвигалась догадка, что жадность братьев Дерюжных объяснялась тем, что их было двое. А Колька Чулым — вожак-одиночка, бригада у него меньше, а значит и запросы у них будут скромнее. Хотя всяк говоривший такое больше успокаивал себя, а не выражал всеобщую уверенность.

Чулым, конечно, хватанул через край, выписав Старику счет аж на тысячу юаней, но это была подъемная сумма. Кое-что имелось у него в заначке, к тому же Колька дал ему срок до зарплаты. И пусть вся она вкупе с заначкой уйдет на погашение неустойки, месяц на голодном пайке Старик протянет. Займет десятку-другую до следующей получки и протянет.

Жизнь на свободе снова пнула ему под дых, но, к счастью, лишь в поэтическом смысле слова. А в буквальном тот пинок, который отвесил ему Культяпый по выходу из бара, был сделан вполсилы и даже не оставил у него на заднице синяка.

Иными словами, повешенный на Старика долг не был поводом отказываться от воскресного пива. Тем более, что в следующие месяц-полтора это удовольствие станет ему недоступно. И Старик, завершив прогулку по барахолке, отправился в «Южный ветер», где, как он надеялся, никто не устроит сегодня дебош.

И правда, вечер выдался на редкость умиротворенным. Народу в баре оказалось немного. Никто не гоготал, не орал и не нес пьяный бред. Даже картежники в углу, и те играли в каком-то мрачном спокойствии — так, словно явились сюда с похорон близкого родственника.

Досидев до темноты, Старик расплатился и не спеша побрел домой. То и дело он останавливался и глядел на небо, которое сегодня тоже радовало его отсутствием облаков и россыпью звезд. Так как острожников по ночам загоняли в камеры, двадцать пять лет Старик видел звезды лишь через маленькое зарешеченное окошко. На воле с его глаз как будто сняли шоры. И теперь он мог подолгу любоваться океаном ночного неба, забыв про усталость и сон.

Вот и сегодня, похоже, его воскресный вечер еще не закончился. Таращиться на звезды с улицы было неудобно, к тому же этому мешал свет фонарей и вывесок. Зато вокруг барака хватало места, где Старик мог улечься на сухую траву и созерцать космос. А беря во внимание, что ясная погода для Пропащего Края редкость, упускать такую возможность было нельзя.

Однако едва Старик поверил, что очередная черная полоса в его жизни миновала, как вдруг выяснилось, что на самом деле она еще даже не начиналась.

Погорельск был мелким городишкой, но машины по его улицам разъезжали днем и ночью. Поэтому стоящий неподалеку от барака фургончик «лифан» не казался подозрительным — таких автомобилей в городе хватало. Но когда Старик поравнялся с фургоном, у того внезапно открылась боковая дверь и из нее выскочило сразу шестеро человек в черных робах.

«И как такая орава сидела в тесной машине, не проронив ни звука?», — успел подивиться Старик, прежде чем люди в черном на него набросились.

Почему набросились, его уже не удивило. В последнее время неприятности находили его сами, даром что он старался их избегать. Ни дать на взять — живая иллюстрация крылатого выражения «На нем сошелся клином белый свет».

Сжавшийся в ожидании побоев, вскоре Старик опять удивился, так как ни один удар на него не обрушился. Напавшие натянули ему на голову мешок, затем подхватили его за руки и за ноги и бросили в фургон. Где снова навалились на него и скрутили ему веревкой за спиной руки.

Лодыжки ему связывать не стали, хотя он и брыкался — неизвестно зачем, видимо, от испуга. Вместо этого один из «черных» уселся Старику на ноги, а еще один уперся ему коленом в спину. Обездвиженный пленник услышал, как хлопнула дверь, после чего машина, заурчав двигателем, тронулась с места и куда-то покатила.

— Постойте! Это ошибка! — подал голос Старик, благо ему не заткнули рот. — Чулым разрешил мне вернуть долг с зарплаты, а до нее еще две недели. Не верите, спросите у Культяпого — он свидетель!

— Заткнись! — огрызнулся ему в ответ «черный», который попирал его коленом. — Больше ни звука или останешься без зубов.

Зубы у Старика были неважные, но он ими пока дорожил. Поэтому усвоил совет с первого раза. И, прикусив язык, навострил уши, дабы узнать, о чем похитители говорят между собой.

Только и здесь его ждало разочарование. Все они словно воды в рот набрали, показывая, что дисциплина у них в команде хорошая.

Бандиты вряд ли хранили бы столь единодушное молчание. Они бранились бы и шпыняли пленника, давая понять, в каком дерьме он очутился. Тогда кому же он вдруг понадобился? «Святым» из Острога? Но и им было незачем отмалчиваться, а тем более похищать Старика под покровом ночи. Растерявшись, он утешал себя мыслью, что ребята просто обознались и вскоре его отпустят. Вряд ли с извинениями, но Старику хватит и того, что его оставят в живых.

Ехали долго — не менее получаса. Сначала минут двадцать катили по шоссе, затем фургон повернул налево и запрыгал по ухабистому проселку. Дважды машина натужно ревела движком, взбираясь на гору, и один раз, скрипя тормозами, катилась под уклон.

Конец пути был на вершине второго подъема. Выбравшись на ровное пространство, «лифан» остановился, и водитель заглушил мотор.

Старику доводилось покидать город, но это были поездки по работе, во время которых он не отходил от шоссе. Однако сегодня его, похоже, увезли туда, где он еще не бывал. Всё те же молчуны выволокли его из фургона, поставили на ноги и, не снимая с головы мешка, куда-то повели.

Пеший этап дороги в неизвестность оказался совсем короток. И завершился в месте, где разило нечистотами. Это был дурной знак. Если Старика собирались утопить, выгребная яма у черта на куличках годилась для этого идеально.

Старику приказали остановиться, после чего развязали ему руки. Но — лишь затем чтобы опять связать их, только впереди. Загремела железная цепь, ее прикрепили к веревке, и пленник ощутил ее тяжесть. «А вот и груз, с которым меня утопят», — обреченно заключил Старик, продолжая молчать. Странное дело — похоже, с минуты на минуту его умертвят, а он все еще беспокоится за свои зубы, которые ему пригрозили выбить, если он заговорит без разрешения.

Теперь до Старика долетали чьи-то голоса, но эти люди говорили не с ним, а между собой. О чем или о ком, было не разобрать, но, видимо, речь шла о нем. А он все еще не мог поверить в то, что происходит. Казалось, будто ему снится дурной сон, который закончится, когда его разбудят утром перед работой.

Снова загремела цепь. Только она потянула Старика не вперед, как он ожидал, а вверх. Сначала подняла ему связанные руки, а потом оторвала от земли самого. Стало ясно, что пленника прицепили к крану и топить, кажется, не собираются. Правда, и отпускать — тоже, так что утешения в этом было мало.

— Эй! — рискнул он окликнуть своих похитителей, так как теперь их кулаки не могли дотянуться до его зубов. — Да объясните наконец, что вам надо?! Я простой дорожный рабочий и никому не причинил зла!

Ему не ответили, а кран, развернувшись на четверть оборота, начал его опускать. Но когда ноги Старика должны были коснуться земли, этого не произошло. А вонь между тем резко усилилась и стала почти нестерпимой.

Все стало ясно, когда ноги Старика погрузились во что-то жидкое по самые колени. Во что именно, можно было определить, даже не снимая с головы мешок. Здесь воняло так, что тошнота подкатила к горлу. Вне всяких сомнений, пленника сунули в глубокую выгребную яму. И ему оставалось лишь радоваться, что она не заполнена доверху и что под ногами у него твердое дно.

— Отцепляй веревку! — приказали сверху. — Живо, а не то прострелю тебе колено! Считаю до трех! Раз!..

Похитителю не пришлось считать даже до двух. Старик торопливо нащупал связанными руками крюк, открыл на нем блокиратор и освободился от цепи.

— Можешь снять мешок и веревку, — разрешил тот же голос.

Пленник сдернул с головы мешок, пусть даже тот был его единственной защитой от смрада.

— Это ошибка! — вновь закричал он. — Я здесь ни при чем! Вы поймали не того! Слышите?! Я не тот, кто вам нужен! Да присмотритесь же ко мне! Вы обознались, разве не ясно?!

Но у края ямы уже не было ни души, хотя голоса похитителей все еще доносились до Старика.

— Будьте вы прокляты! — выругался он. И, продолжая бороться с позывами к рвоте, осмотрелся.

Его поместили в круглую яму глубиной метра четыре и примерно такого же диаметра. Стенки ямы были укреплены бетонными кольцами. Подняться по ним являлось столь же трудно, как по отвесной стене. Но хуже всего была зловонная жижа, в которой стоял пленник. Он не считал себя брезгливым, но даже для него это был перебор.

И как будто по злой иронии над ним продолжали сиять большие, яркие и чистые звезды. Разве что небо теперь сузилось, ограниченное краем ямы.

Впрочем, кое-какое снисхождение к пленнику хозяева проявили. В самом центре ямы лежала большая тракторная покрышка, выступающая из жижи где-то на полметра. Она тоже была измазана нечистотами, но Старик узрел в ней настоящий спасительный остров. И, забравшись на нее, уселся так, чтобы не касаться ногами грязи, даром что те все равно промокли.

Старик продолжил было кричать, но вскоре умолк, побоявшись сорвать голос. Наверняка похитители его слышали. Но раз они не желали отвечать, значит он мог орать хоть до посинения — никто ему не ответит. Поэтому оставалось лишь сидеть и надеяться на лучшее, как бы мерзко он себя здесь не ощущал.

Потянулись долгие часы ожидания. Когда пленник уставал сидеть, он поднимался на ноги и либо топтался по покрышке, либо разминался приседаниями. Попробовал также улечься, но это было очень неудобно. Возможно, когда Старик устанет, все окажется наоборот, но у него еще оставались силы не падать и бодрствовать.

Иногда тишину нарушал плеск. Это из трубы в стене сливались нечистоты. Только по этому звуку Старик и определял: похитители не бросили его одного в глуши, а отсиживаются где-то поблизости, то и дело пользуясь туалетом. Их голосов он больше не слышал — надо полагать, они находились в доме и в это время уже спали.

Рассвет не принес Старику ни облегчения, ни новостей. Никто не пришел к нему с утренним приветом и даже на глаза не показался. Все, что он разглядел со дна, это верхушки сухих деревьев и отвернутую от ямы стрелу маленького самодельного крана — того, на котором его сюда спустили.

Это уже выходило за всякие рамки. Зачем кому-то тратить время и силы на похищение человека, если о нем потом забывали? Пленник вновь начал кричать и браниться, понадеявшись, что разозлит похитителей и они снизойдут до разговора с ним. Но их на такую уловку было не купить. И Старик, все еще не желая сорвать голос, снова умолк несолоно хлебавши.

Вонь сводила его с ума и привыкнуть к ней было нельзя. Отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, но для этого понадобился бы длинный шланг. Который надо было забросить наверх и которого у пленника не было. Поэтому он с жадностью ловил каждый ветерок, чьи порывы иногда достигали дна ямы. Вообще-то Старик ненавидел ветреную погоду. Но сегодня он ждал ее, поскольку лишь она могла хотя бы ненадолго спасти его от миазмов.

После полудня рядом с впавшим в сидячую полудрему Стариком плюхнулась литровая бутылка с водой. Но когда он, вскочив на ноги, заорал и замахал руками, наверху уже никого не было.

Плюнув от досады, он посмотрел на плавающую в жиже бутылку. Вылавливать ее оттуда, а тем более пить из нее не хотелось. Но жажда давала о себе знать, и Старик, подавив отвращение, воспользовался милостью похитителей. Разве что не стал прикладываться к горлышку, а вливал в себя воду, занеся начисто обтертую мешком бутылку над ртом.

К счастью, вода оказалась питьевой, а не набранной в ближайшей луже. Однако помимо жажды Старик начинал ощущать голод. Даже несмотря на то, что он находился в месте, способном надолго отбить аппетит. Как бы то ни было, пустой желудок здешние ароматы не волновали и он требовал свое. И с каждым часом все настойчивее.

Но наступил день, за ним вечер, а кормить пленника никто не собирался. Замаявшись сидеть, теперь он был рад тому, что у него есть возможность прилечь, и ему было начхать на неудобства. Голова кружилась от голода и смрада, и сейчас Старика волновало одно — не упасть с островка в жижу. Не потому что он боялся испачкаться — это перестало заботить его еще ночью, — а из опасения утонуть. И неважно, что нечистот в яме было по колено. Для вконец измотанного человека этого хватит, чтобы захлебнуться во сне.

Спустя сутки пребывания в своей новой, куда более отвратительной тюрьме, Старик понял, что это вовсе не тюрьма, а могила. Кто-то уготовил ему долгую мучительную смерть от удушья и голода, раз уж воду он все-таки получал. Вот только за какие грехи его казнили, хотелось бы знать?

Увы, задать этот вопрос было по-прежнему некому, а кричать в небо Старику надоело, ибо оно подавно не могло ему ответить…

Глава 12

Первый разговор с пленником состоялся через трое с половиной суток после того, как его бросили в Гламурную яму.

Поморив Папу Карло голодом, вонью и неизвестностью, Мизгирь явился проведать его с бутылкой воды и буханкой хлеба. Стерегущий форпост Хан доложил, что в последние сутки «зверь» уже не кричал и не требовал встречи с похитителями, а лежал на покрышке и таращился в небо немигающими глазами. Казалось, что старик даже не дышит. Если бы не его подрагивающая левая рука, он и вовсе сошел бы за мертвеца.

Мизгирь застал его в такой же позе. Но комвзвод явился к пленнику Гламурной ямы в открытую, и тот сразу вышел из прострации, принял сидячее положение и уставился на капитана мутным взором.

— Лови! — сказал Мизгирь. Затем показал пленнику буханку и кинул ее так, чтобы он ее поймал.

Папа Карло вздрогнул, но успел прижать хлеб к груди прежде чем тот плюхнулся в жижу. После чего также неуклюже, но цепко схватил брошенную ему бутылку. А потом, сунув буханку в зубы, полил себе на руки водой, вытер их о мешок, который ему надевали на голову, и лишь тогда приступил к еде.

Мизгирь заметил, что свои путы — метровый кусок веревки, — пленник тоже использовал практично. Он обвязал ею бутылку с водой, которую получил вчера, и повесил ту себе на шею. Затем чтобы держать питье в чистоте (насколько это было возможно) и не уронить бутылку спросонок в грязь.

Охотники нарочно оставляли «зверью» его путы, дабы получше узнать, с кем имеют дело. Повеситься в Гламурной яме на метровой длины веревке все равно не получилось бы. Но если пленник упорно искал способ сунуть голову в петлю, такого перед охотой долго не мариновали. У пленника должно было сохраниться желание бороться за жизнь, а если он заранее списывал себя со счетов, «зверь» из него получался неважнецкий.

— Ну что, тебе хватило времени обдумать, почему ты здесь, или все еще не догадываешься? — осведомился Мизгирь, присаживаясь на корточки у края ямы.

Папа Карло продолжал молча грызть буханку, поглядывая исподлобья на комвзвода. Вид у старика был злой и изможденный, но, судя по взгляду, он понимал, о чем его спрашивают.

— Отвечай! — приказал капитан. — А иначе, видит бог, я заставлю тебя говорить!

— Вы ошиблись, — отозвался пленник севшим голосом. — Я не тот, кто вам нужен. Я простой рабочий. Ремонтирую дорогу. Я никому не причинил зла.

— Ошибаешься, — возразил Мизгирь. — Мы тут навели у дорожников справки. Тебя зовут Пахом Чернобаев и ты отсидел максимальный срок в Святом Остроге. Так что брось прикидываться белым и пушистым. Лучше расскажи, за что ты убил тех людей и каких еще бед натворил четверть века назад.

— Я никого не убивал. Меня подставили, — ответил Папа Карло. — Я отсидел по ошибке. Расплатился за чужие грехи.

— Ну надо же! Экий невезучий ты парень, — наигранно посочувствовал ему комвзвод. — Кого ни возьми, все насчет тебя ошибаются. Прямо не злодей, а истинный мученик! Но я повторяю вопрос: в чем провинились перед тобой те пятеро, за чье убийство тебе впаяли срок? И кончай рассказывать мне сказки о своей невиновности. Будешь честен — в скором времени выйдешь отсюда. Продолжишь юлить и лгать — я тебя в этой яме сгною.

Прежде чем ответить, Пахом доел хлеб и запил его большими глотками воды.

— Те пятеро, о которых вы говорите, собрались вместе в одном баре, чтобы меня убить, — признался Чернобаев. — И убили бы, кабы я их не опередил. Я всего лишь защищался. Также, как поступили бы и вы на моем месте. А меня за это взяли и осудили. Где же тут справедливость?

— У этих людей были семьи?

— Почем мне знать. Может, и были. Я не интересовался.

— И на кой черт им понадобилась твоя смерть?

— После Первой Уральской по этим землям рыскало немало мстителей и охотников за головами. Да и после Второй, надо думать, их было достаточно. А вы разве не из таких? Зачем вы меня схватили и наводили обо мне справки?

— Так ты воевал? На чьей стороне? — Мизгирь пропустил вопрос пленника мимо ушей.

— Ни на чьей, — мотнул он головой. — Но этого тоже иногда хватало, чтобы перейти дорогу или «западным», или «восточным».

— Кем же ты был, если не тем и не другим? Бандитом и мародером?

— Обычным мирным гражданином. Старался держаться подальше от ваших разборок — они меня не интересовали. Но вам было наплевать, кто я — мирный беженец или мародер. Для вас, «восточных», я был врагом лишь потому, что не хотел сражаться за вашу чертову независимость! А зачем она мне сдалась? Я уже был независимый! Причем и от вас, и от «западных», чьи руки также были по локоть в крови и чьи лозунги звучали столь же мерзко.

— То есть прикидываешься мирным беженцем, да? — переспросил комвзвод. — Ну-ну, заливай больше! Думаешь, я не в курсе, что во время войны ты состоял в банде некоего Мотыги? Того, которого грохнули потом братья Дерюжные.

— Знать не знаю ни про какого Мотыгу, ни про здешние банды, — отрезал Чернобаев. — Это кто вам про меня такое наплел? Случайно не Колька Чулым?

— Нет, не Колька, — соврал Мизгирь. Пленник не узнал его, а иначе бы уже припомнил, что виделся с ним на заднем дворе «Козырного короля». — Но есть в округе люди, которые не забыли, кто такой Пахом Чернобаев. И на кого он работал, прежде чем загремел в Острог…

На самом деле Мизгирь не наводил о Папе Карло справки в дорожной службе, так как это выглядело бы подозрительно. Вместо этого он наказал своим людям подслушивать в барах разговоры дорожников. И вот вчера выяснилось, что один из их коллег уже третий день не выходит на службу. И что в бараке, где он жил, его тоже не видели с самого воскресенья. Разумеется, пропавшего без вести бывшего зека знали на работе под настоящим именем. И знали, за что он отсидел, поскольку его устроил туда сам начальник Острога.

С этими сведениями и пришел Мизгирь к кладовщику «Гордой», о котором заикнулся тогда в беседе с Чулымом. Однако старенький дядя Вася мало чем помог комвзводу.

«Ты думаешь, я тутошних окаянных бандюков по именам знал? — усмехнулся кладовщик в ответ на вопрос, знаком ли ему некий Пахом Чернобаев. — Они же друг друга только по кликухам называли, да и те поди все упомни. Кто из них мог убить пятерых и загреметь на долгий срок? Ну ты и вопросы задаешь! Да кто угодно! За каждым такой список грехов числился, что его на суде три дня кряду зачитывали бы. Хотя после гибели Мотыги большинство его подручных разбежалось, а прочие в могилы слегли. Так что в Остроге, сдается мне, чалилась мелкая сошка. Одна из шестерок, которую скормили тогдашнему правосудию также, как Чулым «скормил» выживших дерюженцев «святым»»…

— Даже так? И почему вы не устроили мне очную ставку с тем свидетелем? — поинтересовался Папа Карло в ответ на последнее заявление Мизгиря.

«Потому что дядя Вася не входит в охотничий клуб», — должен был сказать на это капитан, но, разумеется, не сказал.

— Я почти три месяца на воле, но до сих пор не встретил ни одного старого знакомого, — продолжал Пахом. — А вы вот так запросто его нашли? По-моему, вы мне лжете.

— Единственный лжец здесь — это ты, — возразил комвзвод. — Только зачем нам предъявлять тебе какие-либо доказательства? Ты не на суде, а я не твой прокурор. Мы достаточно о тебе разузнали, осталось лишь, чтобы ты сам признался во всех своих злодеяниях. Полная искренность — твой единственный ключ к свободе.

— И какой вам прок от моей исповеди? На хлеб ее не намажешь, денег от этого у вас не прибавится и мир не станет чище. Вы просто любите издеваться над беспомощными людьми, вот что я вам скажу. А сознаваться в грехах их заставляете, чтобы не выглядеть в глазах друг друга конченными садистами и чтобы придать вашим пыткам хоть какой-то смысл. Только со мной вы ошиблись. Мне не в чем раскаиваться. Ни перед вами, ни перед кем бы то ни было. Я искупил свои грехи на пять жизней вперед, отсидев огромный срок за то, за что другого наверняка бы оправдали.

— Ну это мы еще поглядим, — пообещал Мизгирь, вставая с корточек. — Не желаешь каяться сегодня — пожелаешь завтра. Времени у нас в запасе хоть отбавляй.

И он, плюнув на прощание в яму, снова оставил пленника в одиночестве.

На самом деле времени у охотников было не слишком много. До прилета Горюева оставалась всего неделя. И когда он появится, будет уже неважно, сознается Папа Карло в грехах молодости или нет. Но даже если сознается, досрочно его из Гламурной ямы все равно не выпустят.

Никто Пахома в городе не искал, что тоже играло охотникам на руку. Вдобавок Кайзер пустил среди его бывших коллег слух, что тот задолжал чулымцам приличную сумму. Поэтому дорожники единодушно решили, что Чернобаев отказался платить по счету и задал деру, и больше про него не вспоминали.

Мизгирь тоже мог бы забыть о нем на всю оставшуюся неделю — иных забот хватало, — да только не получилось. Теперь пленника кормили раз в день и за ним приглядывали по очереди члены клуба. Но за три дня до визита Горюева Мизгирю неожиданно позвонил дежурящий на форпосте Кельдым. И сообщил, что «зверь» ведет себя странно — не иначе, у него помутился рассудок.

Чертыхнувшись, капитан был вынужден оставить дела и поехал выяснять, что там стряслось.

— И вот так — с самого утра, — пояснил Кельдым, когда они с капитаном подошли к яме. — Бодает стену, мычит и не отзывается.

Действительно, Папа Карло слез с покрышки и теперь стоял у стены по колено в нечистотах, упершись лбом в шершавый бетон. Но не молчал, как обычно, а что-то бубнил себе под нос. Что именно, было не разобрать. До стрельбанов долетало одно лишь мычание.

— Эй, Чернобаев! — окликнул его Мизгирь. — Ты меня слышишь, Чернобаев? Хватит валять дурака, пора обедать! Держи свой хлеб! Держи, кому говорю!

Но пленник не реагировал, хотя явно проголодался — со вчерашнего дня у него во рту не было ни крошки хлеба.

— Наверняка придуривается. Голодный псих от еды бы не отказался, — рассудил комвзвод, отведя Кельдыма от ямы.

— Если только псих не чокнулся именно на голодовке, — усомнился тот. — Сколько он так еще простоит? Рано или поздно уснет, ноги подкосятся, он упадет и захлебнется.

— Ладно, подожди до темноты, а потом свяжись со мной и доложи обстановку, — заключил Мизгирь. — Если ничего не изменится, привезу ребят, будем принимать меры.

Охотники допускали, что от долгого сидения в Гламурной яме у какого-нибудь «зверя» может поехать крыша, но пока с этим не сталкивались. Их обычные пленники через неделю заточения либо еще сильнее озлоблялись и дичали, либо становились покладистыми, но с ума не сходили. Все они были бандитами — людьми беспринципными, умеющими приспосабливаться к любым условиям и живучими как тараканы.

И Пахом до сей поры мало чем от них отличался. По крайней мере, когда Мизгирь разговаривал с ним в последний раз, то не заподозрил у него никаких психических сдвигов. Поэтому имел основания считать, что Чернобаев лишь прикидывается сумасшедшим. И прекратит это, когда устанет.

Но вечерние новости от Кельдыма не обнадеживали. Папа Карло продолжал бодать стену и мычать. Удивительно, как ему вообще удалось простоять в этой позе так долго. Рассчитывать на то, что он продержится еще и ночь, уже не приходилось.

Захватив с собой Боржоми, Горыныча, Заику и Ярило, Мизгирь вернулся на форпост, дабы помочь Кельдыму разобраться с этой внезапной проблемой.

Чернобаев не изменил позы, но теперь его плечи дрожали, а мычание стало прерывистым и тихим. Было видно, что он едва не падает с ног от голода и усталости. Вот только возвращаться на островок-покрышку он упрямо не желал.

— Кажется, и правда не симулирует, — заметил капитан, почесав макушку. — Надо вытащить его и дать отлежаться в сарае. А то, боюсь, к прилету босса Папа Карло или ноги протянет, или будет еле-еле ими передвигать, за что нас тоже по головке не погладят.

— А если он откажется вылезать из Гламурной ямы, что тогда? — спросил Ярило. — «Пушкой» ему теперь не пригрозишь — он же невменяемый.

— В кладовке валяются болотные сапоги и монтажный пояс. — сказал Мизгирь. — Обвяжем им «зверя» и вытянем наверх краном.

— И кто спустится в яму? — нахмурился Горыныч. — Кидаем жребий или как?

— Отставить жеребьевку. Я спущусь. — Комвзвод не стал перекладывать грязную работу на товарищей. — Я нашел этого «зверя», а значит мне за ним и нырять.

Так и случилось. Чернобаев не желал хвататься за спущенную ему крановую цепь, и пришлось Мизгирю напяливать болотные сапоги. Которые по закону подлости оказались дырявые. Хорошо еще, что в машине нашелся скотч, и комвзвод худо-бедно заклеил им на сапогах прорехи, какие сумел обнаружить.

Ощутить себя в шкуре узника Гламурной ямы было не только неприятным, но и бесполезным опытом. Чтобы узнать, насколько там отвратительно, не обязательно было самому туда лезть. Увы, иного способа вытащить Чернобаева не существовало.

Разумеется, в одном из сапог тут же нашлась не заклеенная дыра, которая не добавила Мизгирю удовольствия от этой «экскурсии». Кривясь от отвращения и держа ладонь на рукояти пистолета, комвзвод приблизился к Пахому и ткнул его кулаком в спину. Тот даже не оглянулся. Тогда Мизгирь надел на пленника захваченный с собой широкий монтажный пояс и прикрепил к нему крановую цепь.

«Что он там бормочет? — подумал капитан перед тем, как отдал команду «Вира!». — Что-то про морковь? Или про морг? «Морк, морк»… Хотя нет, кажется, речь о мороке. Морока или морок. Морок, который… ни черта не разберу. А впрочем, оно мне надо? Не иначе, старик просто заговаривается».

Очутившись в воздухе, Папа Карло вышел из прострации и задергался. Потеряв равновесие, он перевернулся на крюке и был вытащен из ямы вверх ногами. После чего его продержали подвешенным над ямой еще минуты три. До тех пор, пока не смыли с него из шланга все нечистоты.

Когда Мизгиря тоже наконец-то извлекли из клоаки, и он скинул сапоги, промокший насквозь Чернобаев сидел на земле и дрожал. Однако купание не только отмыло его от грязи, но и, кажется, привело в чувство. Это стало понятно по его взгляду и по тому, что он больше не бредил. Хотя насчет последнего комвзвод не был уверен. Молчание Пахома могло объясняться и тем, что у него от холода зуб на зуб не попадал.

— Что с сараем? — осведомился капитан у Заики и Боржоми, которым было поручено обустроить для пленника новую тюрьму.

— Все готово. Выкинули оттуда хлам и вбили в стену скобу для цепи, — доложил Боржоми. — Разве только спать Папе Карло придется на полу, но, думаю, он будет не в обиде.

— Сухую одежду нашли?

— Да. И обувь тоже. Размер ботинок, правда, великоват, но других нет.

— Ничего, главное, что дерьмом не воняют, — подытожил Мизгирь. И обратился к Пахому: — Ты сможешь сам переодеться, Чернобаев?

Пленник не ответил, а, продолжая стучать зубами, несколько раз судорожно кивнул.

— Ну слава богу — ты снова нас понимаешь! — воскликнул капитан. — А как насчет покаяния? Ты созрел для него или все еще нет?

— Морок, — пробормотал Чернобаев, вжав голову в плечи, словно ожидая удара. — Это все он. Не я. Морок попутал. Извините.

— И это все? — Мизгирь покачал головой. — В жизни не слышал хреновее исповеди. Придется тебе, Папа Карло, еще денек-другой над ней поработать, потому что в твоем случае краткость — не сестра таланта… Заика, Боржоми! Уведите его в сарай, дайте ему переодеться и посадите на цепь. Отныне будем стеречь его попарно, на случай, если его опять придется усмирять и приводить в чувство. И держите наготове шланг с водой. Похоже, это единственное лекарство, которое Чернобаеву помогает…

Глава 13

— Какое замечательное утро! Надеюсь, вечером скажу то же самое про сегодняшний день, — изрек Горюев, выйдя во двор форпоста в полном охотничьем снаряжении. Несмотря на то, что половину ночи они с Мизгирем и Кайзером отмечали встречу, выспался босс, судя по его бодрому виду, хорошо. Чего нельзя было сказать о комвзводе. Пускай Мурат Антонович угощал его вчера первоклассным виски, голова у Мизгиря все равно побаливала.

Часы показывали почти десять, и почти все члены клуба были в сборе. Осталось дождаться Барсука, Салаира и Турка. Первый, чье бедро было прострелено в «Козырном короле», заехал в медпункт на перевязку. Двух других, видимо, что-то задержало в пути — им предстояло добираться до форпоста дальше всех, с буровой «Могучая».

Но раньше других проснулся сегодня Илюха. Не потому что он рано улегся вчера спать. Просто Горюев сдержал слово и привез ему ко дню рожденья подарок. Пускай не «блэйзер», как у дяди Горыныча, но тоже неплохую огнестрельную игрушку — полуавтоматический «хеклер-кох». Такой, как у дяди Хана, разве что на илюхином был установлен более сильный оптический прицел.

И вот теперь парень носился по форпосту с горюевским подарком, изнывая от желания опробовать его в деле. Но до начала охоты тренировочная стрельба была запрещена. Как Илюхе, так и всем остальным — дабы не пугать раньше времени «зверье» выстрелами. Покамест они звучали лишь у мальчишки в воображении, когда он, глядя в оптический прицел, наводил оружие на деревья, представляя вместо них «зверье» или своих злейших врагов.

— Ну охренеть теперь! — беззлобно проворчал Мизгирь, повертев в руках новую винтовку сына. — Да где это видано, чтобы детей одаривали такими крутыми пушками? И куда я супротив нее со своим стареньким карабином?

— Стареньким, да удаленьким, — утешил его присутствующий при этом Кайзер. — Хотя пацан, гляжу, совсем взрослый стал. Еще немного, и в карты тебя обыгрывать начнет. Сразу после того, как курить и пить научится.

— Не раньше, чем заработает свои первые деньги, — отрезал комвзвод. — Вот тогда пусть покупает все, что ему заблагорассудится. Само собой, кроме наркотиков. За них буду лупить как сидорову козу, неважно, вырастут у него к тому времени усы или нет.

Турок и Салаир опоздали на двадцать минут, так как прокололи в дороге колесо. Барсук приехал минутой позже и сразу заявил, что в этой охоте он, к сожалению, не участвует. Впрочем, это и так было ясно при взгляде на его хромоту. Рана у Барсука заживала плохо, продолжая гноиться и нарывать. С такой и ходить было трудно, а не то, что гнаться за «зверьем».

Зато приободрились остальные. В кои-то веки им не придется тянуть жребий, кому сидеть на форпосте, топить баню и жарить шашлык. Осталось лишь выяснить, кто станет загонщиком. Сегодня было достаточно и одного. В отличие от прошлого раза, ему предстояло гнать «зверя»-одиночку, да и то не особо шустрого.

Загонщики прошлой охоты — Хан и Горыныч, — а также Илюха и Горюев в розыгрыше жребия не участвовали. И когда он был брошен, оседлать квадроцикл судьба доверила Заике. А Мизгирь, убедившись, что все готовы выступать, попросил охотников отойти от сарая, чтобы опять-таки не пугать раньше срока выпущенного на свободу «зверя».

За те двое суток, что Чернобаев провел под крышей и в сухости, на него больше не находило умопомрачение. Держали его на цепи, но у него была возможность лечь. И всякий раз, когда стрельбаны заглядывали в сарай, они заставали Пахома отвернувшимся лицом к стене. При этом было непонятно, спит он или нет, но такие подробности охрану не волновали. Главное, пленник не бился головой о стену, пил воду и съедал бросаемый ему хлеб.

— А ты редкостный упрямец, — заметил Мизгирь, выводя Папу Карло на свет. — Упертый, как бык, и готов скорее издохнуть, чем сознаться в своих преступлениях. Даже тех, которые совершил в далеком прошлом. Старая тюремная школа, да?

Чернобаев не отвечал. Сощурившись, он подставлял лицо бледному, едва видимому за тучами солнцу. За десять дней он оброс густой и такой же седой, как его волосы, щетиной. Которая, однако, не скрывала то, как сильно впали его щеки.

— Тебе несказанно повезло, — продолжал комвзвод. — Жаль, у нас возникли срочные дела и нам больше некогда добиваться от тебя правды. Поэтому считай, что ты победил. Сейчас я сниму с тебя цепь и ты можешь возвращаться в город.

В этот момент «звери» обычно спрашивали о том, неужели их и правда оставляют в живых. А Мизгирь отвечал им, что да, поскольку он солдат, а не убийца. И что пережитые «зверьми» муки и унижение — достаточное наказание для них… В общем, врал напропалую, но делал это с честным лицом и ему всегда верили.

Но Пахом ничего такого не спросил, а продолжал щуриться на тусклое октябрьское солнце. Кажется, его совершенно не волновало, переживет он этот день или нет.

Мизгиря это слегка озадачило, но он уже привык к странностям последнего «зверя». И, пожав плечами, повел Чернобаева к воротам форпоста.

— Может, скажешь что-нибудь на прощание? — не выдержал капитан, когда разомкнул замок, удерживавший цепь на шее пленника. — Или вот так молча и уйдешь?

Мизгиря бы не удивило, если бы Чернобаев продолжил играть в молчанку. Но тот неожиданно посмотрел ему в глаза и ответил. Или, вернее, слово в слово повторил то, что говорил два дня назад на краю Гламурной ямы:

— Морок. Это все он. Не я. Морок попутал. Извините.

И потупил взор, как будто и впрямь ощущая вину перед похитителями.

— Морок, значит? Ну отлично, — фыркнул Мизгирь, уже представляя, как он целится в чокнутого бывшего бандита и спускает курок. — Ладно, проваливай, ты свободен. И поспеши! Не заставляй нас пожалеть о нашей доброте.

Однако Папа Карло продолжал топтаться на месте и таращиться в землю. Так, словно прочел мысли комвзвода и боялся поворачиваться к нему спиной.

«Вот же дрянь! — подумал тот. — Мне что, придется развернуть его мордой к шоссе и наподдать ему ботинком под зад, как Культяпый тогда в баре?»

Чернобаев как будто опять прочитал его мысли. И встрепенувшись, припустил неуклюжей стариковской трусцой прочь, не оглядываясь и не издавая ни звука.

— «Зверь» бежит, — сообщил Мизгирь охотникам после того, как выдворил Пахома и у тех отпала нужда прятаться. — С учетом скорости его бега дадим ему фору ну, скажем… в четверть часа. Заика!

— Д-да, командир! — откликнулся загонщик.

— Похоже, этот идиот драпает прямиком по дороге. Постарайся обогнать его по лесу так, чтобы не вспугнуть. Если «зверь» испугается и свернет восточнее, боюсь, он выдохнется еще в логу. И тогда мы слишком быстро его нагоним, а убивать его в упор какой интерес? Пускай чешет вперед и только вперед. Позаботься об этом, ты понял?

— Т-так точно, командир. — Заика показал большой палец. — Ник-каких проблем!

— Отлично. Мы рассчитываем на тебя…

— Не повезло нам нынче со «зверьем», да, капитан? — подал голос полковник, закуривая сигарету. — Мало того, что цель одна, так еще и не слишком резвая.

— Да, не подфартило, Мурат Антонович, — развел руками Мизгирь. — Из-за недавнего передела бандитской власти «звериное» поголовье в городе сильно уменьшилось. А победители все еще боятся реванша и держатся стаями, так что похищать их пока слишком опасно. Пришлось рекрутировать в «звери» убийцу из старой преступной гвардии, не связанного с новой погорельской бандой.

— Как по мне, это даже лучше, — подержал Мизгиря Кайзер. — Это тип бедокурил во времена, когда в здешних краях творилась полная анархия. Поэтому и крови на нем куда больше, чем на сопляках, которые нынче держат масть в городе. Папа Карло даже не скрывает, что мародерствовал в тылу, пока мы с вами сражались на Уральском фронте. Вот почему, Мурат Антонович, я считаю эту охоту не охотой, а справедливым возмездием. Божьей карой, настигшей мерзавца, когда он уверовал, что творимое им в прошлом зло сошло ему с рук.

— Да будет так, как ты сказал, — не стал спорить Горюев. — Мы не щадили мародеров на войне, и не должны прощать их, когда она закончилась. Эй, все меня слышат?! «Зверь» нынче не прыткий, но традиция в силе. Как всегда, вручу бутылку виски тому, чья пуля его свалит!

Разобравшись по номерам, охотники выстроились в цепь и пустились в погоню — семеро справа от проселка и столько же по другую сторону. Где-то впереди трещал квадроцикл Заики. Как и договаривались, загонщик двигался через лес, чтобы не согнать Чернобаева с дороги.

Все еще пребывая в эйфории от горюевского подарка, Илюха то и дело прикладывал «хеклер-кох» к плечу и рассматривал через оптический прицел деревья. Было заметно, что парень не столько глядит вперед, сколько любуется своей винтовкой. Даже в первую свою охоту он не казался таким довольным, как сегодня. Мизгирь хотел было отвесить ему легкий подзатыльник, чтобы он сосредоточился на деле, но передумал. Незачем было портить сыну настроение. Когда еще Илюха получит другой, столь же шикарный презент? Отец в ближайшем будущем ему такой праздник точно не устроит.

— Командир, прием! — связался с комвзводом по рации Заика, когда охотники были где-то на полпути к опушке. — Я на краю леса. «Зверя» не вижу. Повторяю: «зверя» нет ни на краю леса, ни в поле.

— Подожди еще пару минут. Сейчас объявится, — ответил Мизгирь. — Возможно, он остановился перевести дух.

Загонщик выждал на всякий случай не две, а три минуты, после чего снова вышел на связь.

— По-прежнему никого, — с легким замешательством в голосе доложил он. — Кажется, я все-таки спугнул «зверя» в лес.

— Похоже на то, — согласился капитан. — Ладно, возвращайся назад и прокатись по южному краю лога. А мы пойдем на восток.

Заика ехал к опушке с западной стороны дороги, и прочесывать тот участок леса не имело смысла. Если бы Пахом свернул туда, он не ушел бы далеко, и загонщик обнаружил бы его среди деревьев. Значит, Папа Карло рванул на восток, где наткнулся на лог и осложнил себе бегство.

Перестроив номера так, чтобы крайний слева Чугун двигался по опушке, а первый номер Кельдым — по берегу лога, Мизгирь повел группу в восточном направлении. Теперь-то «зверю» некуда было деваться. Он не скроется ни в логу, ни в сухоборе. Загонщик свое дело тоже знал. Он отрежет Чернобаеву путь по лесу и заставит его рано или поздно выйти в поле. Тут-то Чугун его и засечет.

— Кажется, я был неправ, — усмехнулся Горюев, державшийся по обыкновению рядом с Мизгирем. — Думал, пробегу полтора километра и сделаю пару выстрелов, но эта погоня становится все интереснее. Похоже, твой «зверь» не настолько стар, каким ты его описывал.

— Я бы не стал его перехваливать, — покачал головой комвзвод. — Мы думали, что он побежит по дороге, а он решил срезать путь — вот и вся его хитрость.

Однако чем дольше шли охотники, тем больше недоумевали. Заика уже объехал лог и снова тарахтел мотором где-то впереди, но новостей от него не поступало. Что само по себе было неприятной новостью. Похоже, загонщик так и не обнаружил цель, хотя к этой минуте уже должен был.

— Заика, прием! — Не выдержав, Мизгирь первый вышел с ним на связь. — Что там со «зверем»?

— Все еще не вижу его, командир. — Теперь загонщик был по-настоящему озадачен. — Я проехал от лога до опушки и обратно уже три раза. Сейчас нахожусь в сотне метров впереди вас. Если «зверя» нет на этом участке леса, даже не знаю, что и думать. Возможно, он все-таки успел добежать до поля и залег в траве.

— Даже будь он на тридцать лет моложе, ему не удалось бы так быстро пересечь сухобор, — усомнился капитан. — К тому же Чугун не спускает глаз с поля. Шевельнись там хоть что-нибудь подозрительное, он сразу сообщит.

Чернобаев в лесу так и не обнаружился. В связи с чем Мизгирь был вынужден сделать то, чего еще не делал на прошлых охотах: приостановил погоню и собрал группу на экстренное совещание, выведя ее на опушку.

— Наверняка забился в какую-нибудь щель или нору, — рассудил Кайзер, глотнув воды из фляжки. — Оставим здесь пару наблюдателей, а сами прочешем лес еще разок. Не так быстро и повнимательнее.

— Мы знаем этот сухобор как свои пять пальцев, — ответил комвзвод. — Не такой уж он и густой. Кустарника в нем давно нет, подлеска тоже. Где, по-твоему, здесь можно схорониться, чтобы стать полностью незаметным?

— Возможно, после недавнего землетрясения появились новые трещины или провалы, — предположил зам. — Хотя, с другой стороны, если «зверь» их сходу нашел, мы и подавно не проморгали бы. Но если ты не согласен прочесывать лес, что нам остается?

— Ничего другого, ты прав, — согласился Мизгирь. — Вот почему мы выходим на охоту с утра — чтобы в случае подобных накладок у нас было в запасе время до темноты. Для ускорения поисков разобьемся на две команды. Первая пройдет еще раз возле лога. Вторая проверит лес к западу от дороги. Возможно, Заика плохо смотрел, и «зверь» прошмыгнул мимо него…

— Бать, гляди, гляди! — вскричал Илюха и начал тыкать пальцем в южную часть небосклона. — Там что-то горит!

Все как по команде повернули головы в том направлении. И тоже увидели над лесом сизый дым. Такой, что поднимается над костром, но этот дымовой столп был гораздо больше. А вдобавок буквально на глазах становился гуще и темнее.

— Эй, да ведь это на форпосте! — воскликнул Ушатай.

— У Барсука пожар! — одновременно с ним крикнул Боржоми.

— Твою-то мать! Ни хрена себе! Да чтоб меня! Вот же хрень! Какого чёрта! — наперебой загалдели охотники. Никто не остался равнодушным при виде столь пугающей картины.

— Заика! — Мизгирь указал на загонщика. — Живо дуй к Барсуку и помоги ему тушить огонь. А мы сразу за тобой. Да пропади он пропадом, этот «зверь»! Удрал — и черт с ним! Все назад! У нас пожарная тревога!

Заика поддал газу так, что из-под колес квадроцикла вылетели ошметки земли. И помчался по опушке к дороге, по которой он мог гнать быстрее, чем по лесу. Охотники поспешили за ним — сэкономить время и срезать путь через лес им мешал лог. Почти каждый грязно ругался, несмотря на то, что обычно не делал этого при Илюхе.

Между тем поднимающийся в небо дым был уже не сизым а черным. Не иначе, воспламенился рубероид, которым были застелены все крыши на форпосте. И каждый стрельбан желал сейчас одного: лишь бы не усилился ветер. Потому что одно строение они еще могли потушить, но все сразу и в придачу автомобили — уже вряд ли…

Глава 14

Ветер, к счастью, не усилился, а, наоборот, стих. Что, впрочем, было слабым утешением. Когда взмыленные и выдохшиеся охотники добежали до форпоста, спасать баню — а загорелась, как все и предполагали, она, — было поздно. Пламя объяло ее от основания до крыши, и пока вновь не задул ветер, требовалось беспокоиться о доме и других постройках. Но в первую очередь — о транспорте.

— Неси огнетушители! Врубай насос! Тяни шланг! — заорал Мизгирь, озираясь в поисках Барсука. — Кайзер, Хан! Выгоняйте машины за территорию! Все остальные хватайте ведра и айда к цистерне!

Ни помпы, ни пожарного щита на форпосте не было. Зато была автомобильная цистерна на десять кубометров воды, которую всегда держали наполненной доверху. Еще в каждой машине имелись огнетушители, но их до сих пор никто не достал. Очень странно. Хромоногий Барсук был нерасторопен, но не настолько, чтобы за четверть часа не приступить к тушению огня.

Мизгирь снова огляделся, и тут его окликнули. Причем с таким ужасом в голосе, что вмиг стало ясно: сейчас капитан увидит нечто отвратительное. Такое, по сравнению с чем горящая баня покажется ему малозначительной неприятностью.

Кричал Ушатай, и комвзвод бросился на его зов сломя голову. Сразу же выяснилась причина загадочного бездействия Барсука. Она оказалась простой и веской: он был мертв. И то, что он умер не сам, тоже было ясно с первого взгляда.

Барсук лежал лицом прямо на углях мангала. И давно — его голова успела обгореть, покрывшись черной коркой. Опознать его можно было лишь по одежде, которая тоже частично сгорела, да по армейской татуировке на плече.

Но это была лишь часть устрашающей картины. А довершали ее шампуры, куски мяса с которых были снизаны и валялись на земле, тогда как сами они все до единого торчали у Барсука в спине. Отчего он, стоя в коленопреклоненной позе, напоминал огромного дикобраза.

Садист, изувечивший Барсука, всадил в него все двадцать шампуров. И довольно глубоко. Каждый из этих ударов мог быть смертельным, но убийца глумился над жертвой уже после ее гибели. А главным его орудием стало увесистое полено, один конец которого был заляпан кровью. Оно лежало рядом с трупом, чья обугленная голова была проломлена в затылке.

— Да убери ты его из огня, черт побери! — рявкнул Мизгирь на Ушатая, продолжающего растерянно топтаться возле мангала.

Ушатай вздрогнул и торопливо выполнил приказ, уложив Барсука на землю лицом вниз. Позади комвзвода кого-то стошнило. Кажется, Илюху.

— Чего встали?! Бегом тушить огонь, мать вашу! — Этот окрик командира был адресован Турку, Горынычу и Кельдыму. Завидев обгорелого и утыканного шампурами мертвеца, они в растерянности остановились, а Кельдым даже выронил из рук огнетушитель.

— Всем тушить пожар! — Снова проорал капитан. — Илюха! Бегом к бочке, помогай набирать ведра! — И, понизив голос, обратился к полковнику. — Мурат Антонович! Поможете мне осмотреть форпост? Полагаю, тварь, что убила Барсука, все еще где-то рядом.

— Само собой, капитан, — кивнул Горюев сбрасывая с плеча «итальянку». — Здесь ты командир, так что приказывай.

Мизгиря переполняла ярость, но он всеми силами пытался не дать ей выплеснуться наружу. Работа в паре с полковником гарантировала, что в его присутствии комвзвод не выйдет из себя. А вот сможет ли он хладнокровно думать? Мысли метались у него в голове, словно зерна в погремушке, и он никак не мог ухватиться за самую здравую. Если, конечно, среди них имелись таковые.

У капитана не было доказательств, что это Чернобаев убил Барсука и устроил пожар. Но первая сегодняшняя неудача — никогда до этого охотники не упускали «зверя», — была явно связана с дальнейшими. Логично было предположить, что сделав свое черное дело, Папа Карло побежал не навстречу возвращающимся охотникам, а в противоположную сторону. Это означало, что ловить его следовало к югу от форпоста.

— А где Заика? — неожиданно спросил Горюев. — Ты его видел?

Действительно, ни загонщика, ни его квадроцикла на форпосте не наблюдалось. В суете, в дыму, под треск пламени и крики, Мизгирь совсем забыл про Заику, что должен был возвратиться минут на десять раньше остальных.

— Уверен, Заика гонится за убийцей, которого вспугнул шум квадроцикла, — решил комвзвод. — Тот, кто прикончил Барсука…

— Чернобаев?

— Да, скорее всего, это его рук дело. Но от Заики ему не уйти. Поспешим, Тимур Антоныч. Здесь слишком шумно. Возьмем машину, отъедем и прислушаемся. Откуда донесется стрельба или треск двигателя, там и надо брать «зверя».

Мизгирь и Горюев запрыгнули в капитанский «фотон», который еще не выгнали за территорию форпоста, и выехали через южные ворота. Остановились, когда рев пламени перестал заглушать прочие звуки, и, выйдя из машины, навострили уши.

Ничего. Ни стрельбы, ни тарахтенья квадроцикла из леса не доносилось.

— Глянь-ка, кажется, это отпечатки его колес. — Полковник указал на дорогу, еще влажную после ночного дождя. С утра по ней проехали шесть внедорожников, но поверх их смешавшихся в грязи следов шел еще один, более узкий. И оставившие его покрышки были гораздо меньше автомобильных.

— Да, это Заика, — подтвердил Мизгирь. — Странно, что он ехал по дороге, а не свернул в лес, куда, по идее, убежал «зверь».

Как бы то ни было, след годился в качестве ориентира. Мешкать было нельзя, и комвзвод с боссом покатили выяснять, куда приведет их эта свежая колея.

Поиски продлились не более двух минут и завершились за ближайшим поворотом.

— А это что еще за дрянь такая! — воскликнул Мизгирь, когда он и Горюев увидели слетевший с дороги квадроцикл. Ударив по тормозам, капитан остановил машину и тотчас выскочил на дорогу. Не забыв, разумеется, прихватить оружие.

Как случилась авария, тоже можно было прочесть по следам. Квадроцикл вписался в поворот, но в последний момент на мокрой дороге его занесло. После чего он закувыркался по пологому склону и врезался в дерево. Да с такой силой, что изогнулась рама, а два из четырех колес оторвались.

Заики рядом не обнаружилось. Покричав, охотники так и не добились ответа, и пошли обыскивать лес вокруг места аварии. Если загонщик получил травму, он мог отползти за деревья и лишь потом потерять сознание.

Но радиус поиска расширялся, а от Заики не было ни слуху ни духу. Хотя кое-какие следы на склоне остались. Судя по всему, водитель квадроцикла успел выскочить из седла или же удачно выпал из него. Но у подножия склона жухлая трава полегла от ветра. И по ней нельзя было разобрать, куда ездок отправился дальше. Он мог рвануть и напрямик через лес на форпост, и продолжить погоню, если был уверен, что настигнет убийцу.

Порыскав еще вокруг разбитой техники, Мизгирь и Горюев оставили тщетные попытки докричаться до ее водителя. Заика их не слышал. И у него не было резона преследовать «зверя» скрытно. Наоборот, он палил бы в воздух, чтобы товарищи скорее примчались ему на подмогу.

Перед тем, как отправиться назад, Мизгирь перевернул квадроцикл, желая осмотреть его со всех сторон. И, как выяснилось, не зря. На его обшивке нашлось нечто любопытное — кровавый отпечаток. Его мог оставить порезанный в аварии, водительский палец, кабы не одно но. Комвзвод глядел не на обычный смазанный потёк крови, а на написанную ею букву «М». Написанную четко и даже не без изящества — изобразить такую случайно было нельзя.

«Буква «М», написанная кровью — где-то я об этом недавно слышал. — Капитан нахмурился, но, несмотря на мысленный сумбур, припомнил то, что нужно. — Ну конечно! Дерюга-младший написал перед смертью на полу туалета букву «М». И тоже — собственной кровью! Как любопытно!»

Мизгирь повременил делать какие-либо выводы на горячую голову. Также, как не стал знакомить полковника со своим открытием. Рассказать об этом в двух словах не получилось бы, а на длинные разъяснения комвзвод был сейчас не способен. Поэтому он вернулся на дорогу, сел за руль «фотона» и повез босса обратно.

— Кажется, потушили, — облегченно вздохнул Горюев, заметив, что теперь вместо дыма над форпостом поднимаются клубы пара.

— Надеюсь, что Заика уже здесь, — ответил Мизгирь, — и у него есть для нас хорошие новости.

Оставив машину рядом с другими выгнанными наружу, дозорные присоединились к пожарникам.

Последние, включая Илюху, были измотаны и перепачканы сажей, а некоторые — видимо, самые рьяные, — вдобавок мокрые с ног до головы. Оставшиеся от сруба бани несколько рядов обугленных бревен были погашены, но умываться и переодеваться никто не торопился. Все собрались возле тела Барсука, из чьей спины кто-то уже вынул шампуры, и наперебой обсуждали случившееся.

— Заика вернулся? — перво-наперво осведомился у них Мизгирь. — Где он?

Охотники переглянулись, но никто не смог ответить комвзводу что-либо определенное.

— Его квадроцикл лежит разбитый в полукилометре отсюда, а сам он куда-то исчез и не откликается, — сообщил Горюев об их с капитаном находке. — Очевидно, Заика погнался за убийцей, но не вписался в поворот. А вот куда он подевался затем — черт бы его знал. Но крови на месте аварии нет, а значит он, скорее всего, выжил.

— Есть кровь. Совсем немного, но… — Капитан виновато посмотрел на Горюева, словно извиняясь, что заговорил об этом лишь сейчас. — На крыле квадроцикла была нарисована кровью буква «М». И вряд ли это сделал Заика.

— Как в сортире «Козырного короля», где погиб Петька Дерюжный, что ли? — спросил Кайзер.

— В самом деле напоминает. Хотя как узнать наверняка? — пожал плечами Мизгирь.

— Но мы там все тщательно осмотрели, — возразил Горюев. — Если бы «зверь» убил Заику, ему пришлось бы тащить тело по траве, и на ней остался бы след. А его нет. Очевидно, Заика ушел с места аварии сам. Вопрос лишь в том, куда.

— А если там разбился не Заика? — поинтересовался в ответ капитан. — Как раз поэтому квадроцикл и мог слететь с дороги. Тот поворот не настолько крутой, чтобы опытный водитель не прошел его даже на скорости. А Заика хорошо знаком и с этой техникой, и с окрестными проселками. Зато у «зверя» нет ни опыта вождения, ни знания местности. И если он угнал квадроцикл, то мог в спешке потерять управление.

— Но куда в таком случае подевался сам Заика? — Горюев, а за ним остальные снова огляделись.

— Думаю, он остался на форпосте, — ответил Мизгирь. Потом с неохотой добавил: — И ему сильно повезет, если он до сих пор жив.

— В бане его точно не было, — заверил командира Горыныч. — Мы, конечно, в нее не заходили, но если бы внутри был труп, горелый смрад разлетелся бы на всю округу.

— А дом с сараями проверяли?

— Нет еще. Не до них было.

— Тогда самое время это сделать.

Охотники снова переглянулись, после чего не сговариваясь разбежались по форпосту — одни к дому, прочие к надворным постройкам. У мангала остались лишь Мизгирь, Горюев и Илюха. Парень взмок, наполняя пожарным ведра, но выглядел вовсе не разгоряченным, а бледным, как пар, что поднимался над обугленными руинами бани.

— Что теперь делать, бать? — спросил Илюха дрожащим голосом. — Так ведь не должно быть, да?!

— Должно не должно, а всякое порой случается, — ответил капитан, стараясь не показывать свое волнение. — Ты спрашивал меня, что было на войне. Ну вот, примерно такое на ней иногда и происходило. Сегодня враг застал нас врасплох, но он не на тех напал. Теперь ему ой как несдобровать. Держись рядом, сынок, и все будет хорошо, договорились?

Илюха кивнул, а Горюев, дабы тоже подбодрить мальчишку, похлопал его по плечу.

Впрочем, это вряд ли добавило ему уверенности. Особенно после того, как пропавший Заика был наконец-то найден.

На него наткнулись Чугун, Кельдым и Салаир, когда заглянули в сарай, откуда «зверь» был выпущен на волю. Череп загонщика был до основания раскроен топором — тем самым, которым Барсук колол дрова для мангала. Но, как и в случае с Барсуком, одним смертельным ударом дело не ограничилось. Мертвеца подвесили цепью за шею к вбитой в стену скобе, а на груди у него вырезали большую букву «М». Судя по его пустым ножнам, автограф на нем был оставлен его же ножом.

По всем признакам, глумящийся над Барсуком «зверь» услышал треск квадроцикла и укрылся с топором в сарае. Откуда и напал на Заику, когда тот подбежал к мангалу, чтобы снять с него мертвого товарища. После чего Чернобаев оттащил в сарай второй труп, где не преминул поиздеваться и над ним. Видать, припомнил, как Заика приковывал «зверя» к цепи, и отплатил ему той же монетой, даром что посмертно. А потом поджег баню и решил скрыться на квадроцикле. Вот только не рассчитал силы, лишился транспорта и сейчас, небось, снова удирал по лесу пешком.

Одно выглядело странно — убийца не захватил серьезные трофеи. Винтовка Барсука осталась в машине, а карабин Заики валялся в сарае, разбитый о стену. Вряд ли убийца не умел обращаться с огнестрельным оружием. И тем не менее он предпочел уходить налегке, даже зная, что враги не испытывают недостатка в «стволах» и боеприпасах.

Когда Заику вынесли из сарая и уложили рядом с Барсуком, охотники обступили их в скорбном молчании. Все переводили взоры с покойников на Мизгиря и Горюева, ожидая, что они скажут. Даже Илюха смотрел на них с таким видом, будто засомневался в их авторитете.

— Я допустил чудовищную оплошность, — заговорил наконец капитан под нацеленными на него испытующими взорами. Он хотел сказать не «я», а «мы», но решил, что будет честнее переложить вину только на себя. — Никогда не случалось такого, чтобы отпущенный «зверь» бежал не в город, а возвращался к нам, желая отомстить. Я утратил бдительность, и это обернулось трагедией! Однако я вам так скажу: не обижайтесь, но каяться перед вами и перед родственниками погибших я буду завтра. А сейчас предлагаю вам сесть в машины и продолжить охоту! Тварь, которая убила Барсука и Заику, сбежала в Ерагинский сухобор. Ветер уверенно дует на юг и до ночи вряд ли переменится. Так давайте сожжем этот лес к чертовой матери и выгоним «зверя» на пустошь, к заброшенным буровым «Транс-Нефти». Скрыться там негде, и там-то мы его прикончим! Что скажете?!

Клуб ответил командиру одобрительными кивками и возгласами. Возражающих не нашлось.

— Тогда по коням! — распорядился Мизгирь. И, посмотрев на Илюху, который побаивался, как бы его не оставили тут наедине с изуродованными трупами, добавил: — Ты тоже с нами, парень. Без твоего зоркого глаза нам не обойтись.

И подумал, что теперь, когда все зашло так далеко, он подавно не отпустит от себя сына, насколько бы ни затянулась эта проклятая охота…

Глава 15

С техникой Старик всегда плохо ладил. Поэтому неудивительно, что четырехколесная тарахтелка почти сразу выбросила его из седла.

Падение выдалось жестким, но он почти не ощутил боли. Хотя, прежде чем встать с земли, проверил, не сломал ли он какую-либо конечность или ребра. Нет, не сломал — спасибо земляному склону и ковру прибитой ветром травы. Поднявшись на ноги, Старик подобрал выпавший из-за пояса трофейный нож, а потом замер, будто сделавшая стойку гончая. Правда, в отличие от нее, он не принюхивался, а навострил слух.

Мучители, которые много дней издевались над ним, а нынче хотели его пристрелить, возвратились на свою горящую базу. Сквозь треск пламени Старик слышал крики, усилившиеся, когда они нашли мертвого товарища. Второй труп поджидал их в сарае, где они держали пленника. Два трупа за пять минут — прямо ностальгия по старым недобрым временам.

Правда, сегодня он сработал не так чисто, как в «Козырном короле», но это мелочи. Кошка играет лишь с пойманными мышами, но не с крысами. Крыс она давит сразу, не наслаждаясь их агонией. Эти стрельбаны тоже были вроде крыс — мерзкие, но опасные противники.

Слух у Старика с рожденья был феноменальный и с годами не притупился. Он не отличался острым зрением, хотя очками до сих пор не пользовался, но чуткостью ушей превосходил всех, кого когда-либо знал. Сложись его жизнь иначе, он мог бы стать музыкантом или акустиком на подводной лодке. Но судьба распорядилась так, что острота слуха стала ему подспорьем в другой работе. К которой, как оказалось, у него тоже была природная расположенность.

Старик долго боролся с этой страстью. Так долго, что даже поверил, будто изжил своего внутреннего демона. Но затаившийся демон оказался коварен и терпелив. И вернулся сразу, как только выдержка Старика дала слабину.

Первый раз он оступился после разговора с Крапчатым. Хозяин «Мазутного счастья» даже не знал, как ему тогда повезло. Двадцать пять лет назад он успел бы нанести Старику всего один удар, после чего увидел бы свои вывалившиеся на пол кишки и захрипел проколотыми легкими. Но в тот вечер Старик еще обуздывал свою ярость, памятуя, как ему важно снова не загреметь в тюрьму. Выпитая водка тоже вроде бы помогла, успокоив его и позволив расстаться с Крапчатым мирно.

Но назавтра легче не стало. Разбуженный демон уже ворочался, припекая Старика изнутри своим огненным дыханием хуже изжоги. И тот решил его накормить. Всего разок — чтобы только он угомонился. Тем более, после беседы с Крапчатым у Старика внезапно появился враг, мало ли что сам Дерюга-младший об этом понятия не имел.

Попасть в «Козырного короля» было несложно. Притаившись в тени за гаражом, Старик прислушивался к доносящимся из бара звукам. И через пару часов узнал все, что ему было нужно. Вплоть до того, как много человек находится внутри и кто из них насколько пьян. На хоздворе все время кто-нибудь крутился, но Старик выгадал момент и проскочил в бар через заднюю дверь. И сразу же прошмыгнул в сортир, где, как он определил опять же на слух (туалетные окошки-отдушины выходили на задний двор), никого не было. После чего заперся в одной из кабинок и дождался, когда пьяному Петьке Дерюжному приспичит отлить.

Дерюга-младший стоял у писсуара спиной к Старику, когда тот выскользнул из кабинки и вскрыл ему ножом яремную вену. А затем уронил жертву подножкой на пол, благо, свалить пьяного громилу на скользком кафеле не составило труда.

Петька грохнулся возле умывальника и забился в агонии, но продлилась она недолго. Старик знал свое дело, оставив на шее жертвы большой и глубокий порез, который обескровил ее быстрее, чем убийца успел запереть туалетную дверь. Он не собирался там задерживаться, но нужно было доделать кое-какую работу.

Разбив аккуратно раковину умывальника, Старик ее обломком проломил Петьке висок, а осколок поменьше и поострее воткнул в рану у него на шее. Из кармана у мертвеца торчал бумажник, распухший от юаней, но мститель устоял перед соблазном поправить заодно свое финансовое положение. А вот перед соблазном оставить автограф уже не устоял. Этого потребовал демон, который не успокоился бы, забудь Старик о столь важной детали.

Старик удружил ему и он действительно угомонился. А случившееся очень кстати землетрясение позволило убийце выскользнуть под шумок из бара тем же путем, каким он туда проник. Этот же катаклизм был объявлен в итоге убийцей Дерюги-младшего. Хотя пьяницу и без сейсмических толчков шатало так, что никто бы не удивился, разбей он себе насмерть башку в любой другой день.

Насытившийся адреналином и кровью демон снова уснул. И, кажется, крепко. Потому что когда Старик вляпался в неприятности с чулымцами, внутри у него ничего не зажглось и не заклокотало. Он счел это добрым знаком. И был не против отдать тысячу юаней, лишь бы его и дальше не потянуло на кровавые подвиги.

Беда пришла оттуда, откуда он ее совсем не ждал…

Любопытно, но даже сегодня утром, когда пробудившийся демон вовсю жаждал крови, Старик был уверен, что не поддастся ему. Наверное, потому что пленник слишком устал и оголодал. Но у человека, посаженного в темный сарай без окон, волей-неволей обостряется слух. А обладатель столь чуткого слуха, как у Старика, мог и вовсе уловить хруст ветки в радиусе полукилометра. Так что прибытие на базу четырнадцати человек с оружием не осталось им незамеченным.

До него долетало бренчание антабок, щелчки пристегиваемых магазинов, клацанье затворов и стрекотание настроечных винтов-фиксаторов оружейной оптики. Разговаривали гости негромко, но Старик все равно услышал, что они собираются поохотиться на зверя. Вот только на какого, если вокруг Погорельска давно не водилось ни зверей, ни птиц?

И все эти люди попрятались, когда их главарь по кличке Мизгирь выпускал Старика на свободу. Вернее, это они думали, что спрятались, но пленник знал, что они сидят поблизости, сразу за домом. И что оружие по-прежнему у них в руках.

«Зверем» они считали его, Старика. Какая неожиданность! Что ж, они почти угадали: живущего в нем демона можно было назвать и так. И если Старик был измучен и готов от безысходности подставить свой лоб под пулю, демон наотрез отказался с этим мириться. И, убив Старика прежде чем в того полетели пули, вновь захватил себе тело, над которым уже имел когда-то полную власть.

Старик умер. А его новую… или, вернее, не до конца забытую старую личность звали иначе — Морок. И с ним истязатели были еще не знакомы.

Они не слышали Морока, зато он прекрасно слышал их. И смеялся над ними, когда они, выстроившись в цепь, отправились в погоню, думая, что он удирает от них на север со всех ног. Но он, добежав до первого поворота, скрылся за деревьями, сделал по лесу петлю и вернулся назад. Тогда, когда на базе остался всего один мучитель, да к тому же хромой…

С квадроциклом Мороку не повезло, но он счел это не неудачей, а знаком судьбы. Похоже, она не хотела отпускать его отсюда ценой малой крови. В какую бы сторону он ни отправился, стрельбаны на машинах вскоре его настигнут. Теперь они поумнели и для них это была уже не охота, а война. А в войне они знали толк. Мизгирь сам признался, что воевал на стороне «восточных», как, видимо, и его приятели.

Заслышав шум двигателя, Морок стремглав бросился вглубь леса. Кто-то ехал по следам квадроцикла, который нельзя было не заметить с дороги. Сколько бы человек ни сидело в машине, даже если один или двое, Морок не собирался ввязываться с ними в открытый бой. Это было не в его правилах.

Именно поэтому он не любил огнестрельное оружие, стараясь как можно реже брать его в руки. Возможность убить противника издали дает человеку самоуверенность и он перестает трезво оценивать обстановку и свои силы. Особенно если он вдобавок плохой стрелок. А Морок стрелял отвратительно. Причиной тому был грохот выстрела, причиняющего боль его чувствительным ушам. А когда он ждал боли, у него не получалось сосредоточиться на цели.

То ли дело ножи и другие подручные предметы! В каждом из них, по мнению Морока, был заключен дух смерти, который он умел выпускать на свободу. Порой ему казалось, что многие вещи сами этого требовали. Как, например, те шампуры, которыми он добил еще живого стрельбана. Или мангал с углями, что так и просил ткнуть в него лицом умирающего негодяя. Морок считал, что он видит истинную суть вещей. И если у них были острые углы или кромки, эти вещи создавались для того, чтобы сеять смерть. Ибо все на свете в конечном итоге двигалось к смерти. А Морок был всего лишь скромным посредником между нею и живыми.

Шагая по лесу быстрой походкой, он ощущал себя лет на двадцать моложе. А, главное, счастливее! И куда подевался тот Старик со скрипучими суставами, больной спиной и боязнью встревать в неприятности? Зачем вообще он сопротивлялся, пытаясь казаться не тем, кем был в действительности? Наверное, поэтому он и чувствовал себя старым, так как все его силы уходили на дурацкую борьбу с самим собой.

К счастью, унылые времена закончились, и им на смену пришли новые, гораздо более яркие и интересные.

В отличие от Старика с его скудными запросами, Морок умел по-настоящему радоваться жизни. Даже воздух, и тот стал казаться ему чище и свежее. А чужая запекшаяся кровь у него на лице была словно боевая раскраска, придающая ему злости. Он взбирался на склоны, не чувствуя усталости, а когда сбегал с них, у него за спиной как будто и вовсе вырастали крылья.

Он уже забыл, каково оно — чувствовать себя настолько свободным. Жалкий Старик не мог бросить постылую работу, выжимавшую из него все соки — вот же смех! Морок шутя избавился от этой кандальной гири и уподобился вольному ветру, не привязанному ни к кому и ни к чему.

И все-таки он не забывал, что отдых ему тоже необходим. Поэтому часто останавливался для того, чтобы сесть, прислонившись спиной к дереву, и прислушаться к лесным звукам.

Он рассчитывал на то, что враги дадут о себе знать шумом моторов, но они впервые за сегодня сумели его удивить. Вместо моторов он услышал на очередном привале… рев лесного пожара! Поначалу далекого, но вскоре стало ясно, что огонь стремительно приближается.

Вне всяких сомнений, лес подожгли стрельбаны. И очень грамотно — ветер гнал пламя на юг широким фронтом, вынуждая Морока бежать в том же направлении.

Это было плохо. Он не знал, как долго еще будет тянуться сухобор, но раз враги решили его выкурить, значит до опушки оставалось недалеко. Или, может, они его не выкуривали, а зажаривали? Нет, маловероятно. Тогда они не узнают точно, погиб Морок или нет, а это их не устроит. Он был нужен им живым. Или хотя бы раненым, ведь его ждала долгая и мучительная казнь.

Бежать вперед, туда где ему устроили засаду, было немногим умнее, чем назад, прямиком в огонь. И Морок принял соломоново решение, сменив курс на восток. Теперь он не уносил ноги от пламени, а двигался почти параллельно фронту надвигающегося пожара. Почти — потому что мало-помалу он все же отклонялся к югу.

Раздутый ветром огонь пожирал лес и траву с невероятной скоростью. Еще недавно беглец видел лишь просвечивающее сквозь деревья зарево, и вот уже в опасной близости от Морока ревет стена огня. Однако вместе с нею он видел и другое: лес редел и вскоре должен был закончиться. Поэтому Морок, стиснув зубы, терпел разъедающий глаза и горло дым и накатывающие на него волны жара.

Спустя еще несколько минут он выбежал на открытое пространство. То самое, где его поджидали стрельбаны, только километра на полтора восточнее места, куда его выгоняли.

Задерживаться на опушке не стоило. Огонь грозил помчаться дальше, по траве, пусть она и была еще сырая после ночного дождя. Пригнувшись, Морок продолжал бежать до тех пор, пока не наткнулся на неглубокий овраг. Куда и спрыгнул, после чего, высунув голову, осмотрелся.

Дым над полем мешал определить, насколько оно огромно — кажется, оно простиралось до горизонта. Там и сям торчали нефтяные насосы, но, судя по их бездействию и по отсутствию вокруг суеты, эти скважины были заброшены. Или нет — кое-какая суета здесь наблюдалась. По полю ездили знакомые Мороку внедорожники, а значит его здесь и правда дожидались.

Казалось, будто машины двигаются хаотично, но на самом деле в их перемещении был порядок. Их маршруты не пересекались, и экипаж каждого внедорожника следил за своим участок поля. Если бы Морок бежал тем путем и избежал встречи с первым патрулем, то вряд ли разминулся бы со вторым. Но даже если бы разминулся, третий, четвертый и остальные все равно бы его засекли. Трава была слишком низкой и не могла укрыть беглеца.

Морок так увлекся слежкой за машинами, что упустил из виду участок поля позади себя. А напрасно. Стрельбаны ловили его в наиболее вероятном месте появления, но и про другие места не забывали. По окраине поля тоже раскатывал внедорожник, который неожиданно вынырнул из дыма так близко от Морока, что не сиди он в канаве, его сразу бы обнаружили.

Беглец не расслышал машину из-за рева пожара, а когда заметил ее, юркнул назад в овражек. И не зря. Водитель — он был во внедорожнике один, — остановил тот рядом с укрытием Морока. Не потому что заметил его, а иначе стрельбан выскочил бы с оружием наготове и приказал беглецу сдаваться. Видимо, патрульный собирался осмотреть подозрительное углубление, поскольку гибель братьев заставляла его быть начеку.

Незачем было проверять, насколько зоркий глаз у этого противника. Прятаться здесь было негде, и Морок, взяв в руку глиняный ком, залег на склоне там, где был менее всего заметен стрельбану.

И когда тот заглянул в овраг, ему в живот тут же ударил кусок глины величиной с полкирпича. Вздрогнув, патрульный направил винтовку вниз, дабы выстрелить в нападавшего…

…Но именно этого Морок и ждал. Подпрыгнув, он схватил оружие за ствол и дернул. Стоящий на кромке оврага стрельбан потерял равновесие и покатился по склону вниз. Он даже успел нажать на спусковой крючок, но винтовка уже воткнулась стволом в глину и взорвалась прямо у него в руках.

Впрочем, покалеченные руки были сейчас не главной его проблемой. Не успел он заорать от боли, как ему в основание черепа вонзился нож, что еще утром принадлежал его товарищу. Стрельбан так и умер с открытым в безмолвном крике ртом, но Морок на этом не успокоился. Распластав жертве горло, он перерезал и задние шейные мышцы, а потом нагнул ей голову вперед и рассек хрящ между третьим и четвертым позвонком. После чего, захватив вражескую голову с собой, торопливо покарабкался по склону.

Вряд ли прочие стрельбаны расслышали грохот, поскольку ствольная коробка на автомате жертвы Морока взорвалась уже в овраге. Но задерживаться здесь все равно не следовало. Когда патрульного вызовут по рации, а он не ответит, сюда примчатся его друзья, скрыться от которых убийца не успеет. Пока этого не произошло, ему было необходимо сесть в трофейную машину и уехать из опасной зоны.

Однако прежде чем это сделать, Морок достал из багажника лом и, воткнув его в край оврага, насадил на него отсеченную голову. Потом развернул ее так, чтобы она смотрела туда, откуда приедут товарищи убитого, и старательно вырезал у нее на щеке «М».

Вот теперь все было в порядке. Так, как хотел Морок, а не выгнавшие его из леса враги. Но что-то еще помимо них и близкого пожара вызывало у него тревогу. И он никак не мог понять, что именно.

Вглядевшись в затянутое дымом небо, он помотал головой. Нет, угроза надвигалась не оттуда. Тогда Морок упал на колени и припал ухом к земле.

На сей раз угадал. Еще когда он скрывался в овраге, ему показалось, что с землей что-то не так. Она как будто ожила и у нее появился пульс. Болезненно неровный и учащающийся. Его нельзя было расслышать просто так, но он чувствовался, стоило приложить к земле ухо и ладони.

Вряд ли это было доброе предзнаменование, особенно в Пропащем Краю. Но другие опасности беспокоили Морока сильнее, и он не стал больше здесь задерживаться. Сев в машину, он развернул ее и покатил в объезд горящего леса, ища ближайший проселок. Тот, который уведет его подальше от стрельбанов.

На сегодня с них достаточно. Пока враги диктуют Мороку свои правила игры, не нужно идти у них на поводу. И без того день выдался суетным и насыщенным. Не прошло и десяти часов, как Морока спустили с цепи, а он уже поквитался со своими истязателями.

Три смерти — сойдет для затравки. Переедать вредно. Это правило хорошо не только для еды, но и для нематериальной пищи, которую Мороку заменяла чужая смерть. И сейчас ему было необходимо отыскать укромный уголок и поспать, чтобы завтра на свежую голову решить, как быть дальше. Если утром он перестанет думать о Мизгире и его подручных, значит их кровь ему больше не понадобится. И тогда можно будет попробовать отправиться на угнанной машине в сторону Юга. Но если Морок проснется и вновь почует жажду крови…

…Что ж, тогда все произошедшее сегодня окажется лишь началом, и остановить его сможет только пуля. Неважно, чья — стрельбанов или «святых» из Острога, — потому что он не намеревался повторно сдаваться живым ни тем, ни другим…

Глава 16

Отрезанная голова Чугуна была последним, что увидел Мизгирь перед тем, как мир, в котором он жил вот уже два десятка лет, изменился до неузнаваемости.

То, что Чугун не отозвался во время радиопереклички, могло объясняться плохой связью. Но охотники устроили тут не пикник, и Мизгирь должен был удостовериться, все ли в порядке. Он отправился выяснять это незамедлительно, но опоздал. К приезду командира Чугун был мертв, а его внедорожник пропал.

В «фотоне» с Мизгирем по-прежнему ехал Горюев, а также Илюха. Прочие охотники разбились по двое на машину, и лишь Чугуну не хватило напарника. Поэтому капитан послал его наблюдать за наименее опасным, на первый взгляд, участком, где Пахом грозил объявиться в последнюю очередь. Но «зверь» не побоялся огня. Пробежав по кромке пожара, Чернобаев, небось, опалил на себе одежду и волосы. Но при этом не только выжил, а успел лишить жизни встретившегося ему Чугуна.

Мизгирь мог бы проехать мимо этого оврага, однако насаженная на лом голова торчала высоко над травой. И бросилась капитану в глаза еще издали.

— Сиди в машине! Пригнись, не высовывайся! — наказал комвзвод Илюхе, а сам вместе с полковником выскочил из «фотона» с оружием наготове.

Впрочем, уходящие на восток автомобильные следы говорили о том, что убийцы поблизости не было. Он успел слинять отсюда на трофейной машине.

— Это Чугун? — спросил Горюев, опуская винтовку.

— Вроде бы да, — ответил Мизгирь. Несмотря на то, что они знали Чугуна с незапамятных времен, опознать его было трудно: рот у отрезанной головы был открыт, лицо перекошено, а правая щека изрезана.

— Проклятье! А где тело? — вновь поинтересовался полковник.

— Вон оно, на дне оврага. — Приглядевшись, капитан заметил внизу присыпанный глиной труп и большую лужу крови под ним.

— Ага, вижу, — кивнул Горюев. — И как, черт возьми, его угораздило так подставиться?

— Сообщу остальным. — Мизгирь развернулся и пошел к машине за рацией.

— Это… дядя Чугун? — дрожащим голосом спросил Илюха, не сводя расширенных глаз с насаженной на лом головы.

Комвзвод мысленно чертыхнулся: надо было перво-наперво убрать эту дикость с глаз сына. Мизгирь-то с боссом к подобным ужасам привычны, а вот об Илюхе он не подумал.

— Да, сынок, это он. Не смотри туда — не нужно запоминать дядю Чугуна таким, — ответил Мизгирь, не видя смысла врать. Потом закинул за спину «тигр», снял рацию с крепления на приборной панели, нажал кнопку передачи и проговорил в микрофон: — Внимание всем! У нас тут…

Земля под ногами вздрогнула, и комвзвод схватился за машинную дверь, чтобы не упасть. «Опять толчки! — подумал он. — Как же не вовремя!»

И тут последовал такой удар, какого Мизгирь на своем веку еще не видывал, а уж он-то пережил почти все землетрясения в Погорельске с момента его основания.

Земля ушла из-под ног — так говорили в подобных случаях. Только сейчас это не вполне соответствовало действительности. Земля не просто ушла — такое впечатление, что она умчалась со скоростью пушечного ядра. На пару мгновений капитан даже почувствовал себя в свободном падении. И не один, а вместе с машиной, за которую держался. А потом они вновь соприкоснулись с землей, грохнувшись как минимум с метровой высоты. Правда, лишь затем чтобы снова подскочить и снова удариться оземь подобно мячу в руках нападающего баскетболиста.

Понять, что творилось вокруг, было нельзя. Отцепившись от прыгающего внедорожника — из боязни, что тот его придавит, — Мизгирь сразу утратил равновесие. И на протяжении остальных толчков только и делал, что пытался встать на ноги. Хотя непонятно зачем, поскольку сейчас это было не лучшее положение тела в пространстве. Тем не менее один раз ему это удалось и он успел окинуть беглым взором окрестности. После чего даже повидавший виды капитан ненадолго утратил дар речи.

По некогда ровному полю как будто пробегали волны. Земля вставала на дыбы, лопалась глубокими трещинами и снова падала, выбрасывая вверх тучи пыли. Поле на глазах покрывалось огромными складками и валами вывороченной глины. Опушка горящего леса вообще провалилась под землю и сгинула бесследно. А остальной пожар разделился на множество очагов и быстро угасал, засыпаемый пылью и комьями разлетающейся почвы.

Овраг, что доселе был едва заметен в траве, вдруг превратился в настоящую пропасть. Неведомо, какой глубины, потому что ее склоны ходили вверх-вниз, причем независимо друг от друга. Когда один берег опускался, противоположный вставал перед ним стеной. И наоборот, стоило комвзводу вновь ощутить под ногами землю, как другой склон оврага пропадал из виду, утопая в клубах пыли.

Капитан не видел, куда подевался Горюев. Но едва собрался его окликнуть, как вдруг заметил, что берег под ними медленно движется к пропасти. Иными словами, все они очутились на оползне, с которого нужно было срочно удирать.

— Илюха! — проорал Мизгирь. — Вылезай! Живо!

Ручной тормоз не мог удержать автомобиль на зыбком трясущемся склоне, и «фотон» должен был вот-вот сверзиться в провал. Дабы помочь мешкающему сыну, комвзвод добрался до задней двери и рывком открыл ее. Но Горюев пришел на подмогу Илюхе раньше и уже вытаскивал его с другой стороны машины.

Дело у полковника спорилось бы быстрее, кабы мальчишка не вцепился обеими руками в его подарок, не желая расставаться с новой винтовкой. А та угодила между водительским и пассажирским сиденьями так, что высвободить ее у Илюхи никак не получалось.

— Отпусти ее, слышишь?! — крикнул Мизгирь, сунув в карман рацию, которую чудом не потерял. И, держась одной рукой за дверь, другой стал разжимать сыну пальцы. — Отпусти, кому говорят!

Отцовское вмешательство оказалось своевременным. Как только парень отпустил винтовку, и Горюев вытянул его из внедорожника, грянул еще один толчок. Капитана снова отбросило от машины, а сама она, подпрыгнув, быстро поползла юзом под уклон, увозя с собой и илюхину винтовку, и прочие оставшиеся в ней вещи.

Но глядеть ей вслед и сокрушаться было некогда. Оползень продолжал двигаться, и едва Мизгирь, его сын и полковник вскочили на ноги, так сразу бросились вверх по склону на твердую землю. Если, конечно, поблизости еще осталась таковая.

К счастью для всех, следующий толчок застал их, когда они убрались от провала. Это не гарантировало, что рядом не разверзнется новый, но выбирать было не из чего. На обозримом ими в пыли пространстве тоже зияли трещины и громоздились земляные валы. Так что было куда разумнее оставаться здесь, чем искать в этом хаосе более безопасное место. По крайней мере до тех пор, пока земля не раскалывалась прямо под ногами.

Илюху всего колотило, а по щекам у него лились слезы, но он, к чести своей, не скулил и не ныл, а боялся молча.

— Все нормально, сынок! Выше нос — прорвемся! — похлопал его по плечу отец во время очередного затишья. Кажется, толчки слабели. По меркам сегодняшнего дня, естественно. Потому что в сравнении с любым предыдущим землетрясением даже самый слабый из нынешних ударов выглядел чудовищным.

— Я боюсь за маму, — признался Илюха, вжав голову в плечи. — А что, если они с Тарасиком и Миркой не успели выбежать из дома?

— Не говори ерунды. Они успели, — заверил его Мизгирь, переживающий о том же самом. — Ты знаешь маму, она уж точно не растеряется. Да и дом у нас крепкий, так просто его не развалить.

Капитан посмотрел на Горюева. Он был бы признателен боссу, скажи и тот его сыну несколько слов для поднятия духа. Но полковник, что прежде частенько подбадривал Илюху, сейчас промолчал. И выглядел мрачнее пылевой тучи, что накрыла поле. Но это был страх не за собственную шкуру — вон с какой отвагой Мурат Антонович вытаскивал парня из машины, — а за собственный бизнес. Которому, судя по всему, только что пришел конец. С трудом верилось, что хоть одна нефтяная станция и Погорельск устоят после этого катаклизма.

Впрочем, спасибо Горюеву и на том, что он переживал свою утрату молча, не пугая Илюху своими опасениями и догадками.

Спокойствие наступило минут через двадцать. Не полное. Земля продолжала дрожать, но последние толчки в сравнении с первыми были совсем безобидными. Отовсюду слышался грохот. Это рушились берега новообразованных трещин и провалов, и Мизгирь боялся даже представить, какую картину он увидит, когда пыль рассеется.

— Всем, кто меня слышит — прием! — Комвзвод вышел на связь с командой сразу, как только смог держаться на ногах. — Командир, полковник и парень живы! Повторяю: мы трое живы, потеряли только машину. Доложите, что у вас!

— Кайзер и Боржоми в порядке, — почти сразу же откликнулся зам. — Вижу машину Хана и Горыныча, но их самих — нет!

— Это Горыныч! — подал голос не замеченный Кайзером соратник. — Мы с Ханом у машины Кельдыма и Турка. Их тут засыпало так, что один багажник наружу торчал. Успели вытащить и того, и другого. Оба в норме, передают всем привет. Хотя еще немного, и их бы точно похоронило.

— Пендель, Салаир, Ярило, Ушатай — отзовитесь! — Не дождавшись ответов от остальных, вновь обратился к ним Мизгирь. — Пендель! Салаир! Ярило! Ушатай! Что с вами, отзовитесь!

— Ты забыл про Чугуна, командир! — напомнил Горыныч. — Он должен был выйти на связь, когда шарахнуло землетрясение, но так и не вышел.

— Чугун… А, чтоб меня! — Капитан осекся, лишь теперь вспомнив, что клуб еще не знает о последней жертве «зверя». — Чугун мертв.

— Как так? Ты уверен? — переспросил Кайзер.

— Уверен на сто процентов. Его убил «зверь». Отрезал голову, насадил ее на лом, а сам скрылся на чугуновской машине.

— Вот дерьмо! — выругался зам прямо в эфир. — Да что за ублюдочный денек сегодня, мать его дери!

— Это Ярило! — вклинился в переговоры еще один соратник. — Фух, еле рацию нашел! Короче, расклад такой. Мы с Ушатаем на дне разлома. Он примерно на середине нашего патрульного маршрута. Самим не выбраться — глубокий, сука! Нужна помощь! И поскорее! Тут все обваливается прямо нам на головы.

— Сидите, не дергайтесь, а лучше даже не дышите! Мы выдвигаемся.

Комвзвод не стал дожидаться, когда откликнутся Пендель и Салаир, а вместе с Горюевым и Илюхой отправился туда, где угодили в ловушку Ушатай и Ярило.

Куда идти, Мизгирь ориентировался по солнцу, чей мутный диск проглядывал сквозь пылевую завесу. Но пеший бросок, который еще час назад отнял бы у спасателей не больше десяти минут, теперь растянулся на целых сорок.

Отныне бывшая поляна как нельзя точно подпадала под определение «пересеченная местность». Капитан и его спутники не проходили и сотни шагов, чтобы не наткнуться на преграду. Хорошо, если ее удавалось перешагнуть или перепрыгнуть, но куда чаще они были вынуждены идти в обход. Даже неширокие трещины выглядели зловеще, а их края начинали осыпаться, стоило к ним приблизиться.

Мизгирь был подавлен. Если в такое месиво превратилась некогда ровная местность, что тогда ждало охотников по возвращению в поселок? И как скоро они вообще туда вернутся? У них остался транспорт, да только будет ли от него прок, если в округе не уцелело ни одной дороги?

Мобильная связь не работала, но это никого не удивляло. Антенные вышки китайских телефонных компаний часто падали и от обычных сейсмических толчков. Хотя со связью не все было безнадежно. На самолете Горюева, посаженном и оставленном близ станции «Гордая», имелась рация. Удастся ли теперь ему взлететь, другой вопрос, но вызвать подмогу с Юга полковник сумеет. Хотя, скорее всего, это сделают еще раньше из Погорельска, где в администрации также была аварийная радиостанция.

Ярило и Ушатаю повезло. Раньше всех до них добрались не вышедшие на связь Пендель и Салаир. Молчали они, потому что во время землетрясения повредили рацию, которая после поломки стала работать только на прием. Поэтому других они слышали, а сами ответить не могли. Что не помешало им тоже отправиться вместе со всеми на выручку товарищам и даже опередить прочих спасателей.

Спустив в разлом трос автомобильной лебедки, Салаир и Пендель осторожно вытянули наверх сначала Ушатая, а затем Ярило. Оба спасенных с ног до головы перепачкались в глине, но, главное, были целы и невредимы. А вот их внедорожнику не повезло. Его пришлось бросить в трещине, чьи склоны были чересчур зыбкими для подъема лебедкой тяжелого автомобиля.

Пока этих двоих вытаскивали из разлома, к нему подтянулись другие охотники. Мизгирь, Горюев и Илюха прибыли последними, когда землетрясение окончательно стихло. Сразу же подвели итоги. Радовало то, что при катаклизме никто не погиб и не пострадал, не считая мелких ушибов и ссадин. На этом утешительные новости заканчивались. И то, что «зверь» убил Чугуна, а потом угнал его машину, было уже не самой крупной неприятностью из всех.

О Чернобаеве больше и не заикались. Беспокоились лишь о том, что творилось сейчас в Погорельске. Никто, даже Илюха, не тешил себя надеждой, что там все обошлось. Явно не обошлось. Все стрельбаны почти наверняка лишились и работы, и жилья. В лучшем случае. Но не об этом они тревожились, а о своих близких, которые нуждались в их помощи. Еще утром отцы семейств, собираясь на охоту, думали, что уезжают совсем недалеко. Но теперь их отделяло от дома столько преград, что каждый ощущал себя так, словно его занесло на другой край Земли.

И каждый боялся, что уже никогда не вернется обратно.

Глава 17

Темнота в этот день наступила гораздо раньше обычного. После адской встряски земля выбросила в воздух столько пыли, что она не рассеялась и через несколько часов. Поглядывая вверх, Мизгирь сомневался, что небо прояснится и к утру. Тем более ветер этому не способствовал. Унося одни тучи, он приносил им на смену новые, давая понять, сколь огромное пространство угодило под удар стихии.

Рыскать в пылевой завесе среди разломов и земляных нагромождений было равносильно блужданию в лабиринте. И при свете солнца охотники не знали, двигаются они верной дорогой или загоняют себя в очередной тупик; последнее случалось едва ли не каждые полчаса. А когда сгустились сумерки, поиски шоссе — или того, что от него осталось, — пришлось и вовсе прекратить.

В свете фар впередилежащий путь просматривался едва ли на десяток метров. И когда скитальцев вновь занесло в непролазное место, Мизгирь сдался и велел остановиться. Продираясь через бездорожье, автомобили сожгли много топлива. Баки двух из них — тех, чьи водители не додумались заправиться перед утренней поездкой, — были почти сухие. А ведь охотники не проехали и трети разделяющего их с Погорельском расстояния.

Обмозговав свое незавидное положение, они решили бросить один внедорожник, перелив из него остатки топлива в ту машину, где оно тоже было на исходе. После чего осталось лишь сидеть и дожидаться утра, раз за разом проверяя, не заработала ли связь.

Связь так и не заработала.

За ночь случилось еще несколько толчков, но не сильных. Покалеченная земля издавала зловещие шумы, но поблизости от охотников ничего не рухнуло и не разверзлось. Зато с рассветом они слегка воспрянули духом — за ночь пыль все-таки развеяло ветром. Да, видимость по-прежнему была не идеальной. Но теперь округа просматривалась в радиусе пары километров, что помогло сразу же обнаружить шоссе. Скитальцы не доехали до него впотьмах всего ничего — метров сто пятьдесят.

Однако вид шоссе оптимизма уже не внушал. Годами дорожная служба Погорельска воевала с землетрясениями, но вчера они одержали в этой войне безоговорочную победу. Такие повреждения обычным ремонтом было не устранить. Казалось, будто некий античный титан пытался играть на дорожном полотне как на огромной гармошке. И когда это не получилось, он бросил ее на землю смятой и порванной.

Если на шоссе и остались целые участки, ровными они больше не были. Одни из них уходили вверх подобно трамплинам, другие зарывались в землю, третьи кренились набок под такими углами, что на них запросто перевернулся бы танк. Короче говоря, уповать на легкое возвращение домой не приходилось. Да и трудное стояло под вопросом. Местность вдоль шоссе пострадала не меньше, чем поле, с которого охотники едва выбрались.

Помимо уничтоженной трассы в округе хватало иных поводов ужаснуться.

По погасшему Ерагинскому сухобору словно топнул все тот же исполин. Вмятина напоминала бы метеоритный кратер, если бы на ее склонах не торчали обгорелые деревья, которые при падении небесного камня все полегли бы. Дна ее охотники не видели, хотя имели все шансы угодить в нее, если бы, ища ночью выход из лабиринта, свернули в ту сторону. Или остались бы на форпосте, который тоже угодил на склон этого провала.

Впрочем, не стоило об этом думать. Страшные фантазии были плохими попутчиками, особенно сейчас.

Гряда лесистых холмов, что тянулась по другую сторону шоссе, тоже претерпела чудовищные изменения. Если дорога была сравнима с порванной гармонью, то холмы как будто рубили исполинским топором, пытаясь отделить их друг от друга. Где-то это получилось, и теперь там зияли узкие и глубокие ущелья. А где-то нет, но зарубки от топора все равно остались. Дважды он и вовсе промахнулся и снес холмам вершины, осыпавшиеся на шоссе грудами камней. Которые раньше перекрыли бы дорогу, но нынче перекрывать было уже нечего.

Охотники пытались разглядеть в пыли на горизонте трубу китайской ТЭЦ, но не находили ее. Никого не удивило то, что она упала. Просто с нею была связана еще одна робкая надежда. Если бы утром труба оказалась на своем месте, это означало бы, что другие здания в округе тоже могли уцелеть. Но она отсутствовала. И это стало очередным намеком на то, что надо готовиться к худшему.

Сама ТЭЦ была возведена в стороне от шоссе, и скитальцы увидели ее спустя пару часов. А до этого наблюдали за вертолетами, что садились и взлетали на ее территории или рядом с ней. Похоже, хозяева станции эвакуировали персонал — оперативность, с которой в Пропащем Краю действовали лишь китайцы.

Труба ТЭЦ не просто упала, а вдобавок разрушила один из корпусов. И, судя по копошащимся там спасателям, погребла в руинах немало народу. Еще два корпуса были уничтожены почти до основания, а главный треснул напополам, став напоминать гигантскую разломанную вафлю.

Наверняка со станции и с вертолетов тоже заметили внедорожники с логотипами «Горюев-Севера», что ползли зигзагами в сторону города. Но никто не вышел на связь со стрельбанами и не подал им знак. Такова была еще одна мрачная традиция Пропащего Края. Во времена бедствий китайцы приходили на помощь только китайцам, хотя в иные дни улыбались бывшим хозяевам этих земель широкой дружеской улыбкой.

До поселка при «Гордой» добрались лишь после обеда, преодолев финальные километры уже пешком. Внедорожники пришлось бросить оба. Сначала «фотон», которому вчера долили топлива, выжег его остатки, и половина охотников лишилась транспорта. Но вскоре отряд воссоединился. Автомобиль Мизгиря проехал от силы еще метров триста, когда практически на ровном месте вдруг клюнул носом и сел на брюхо. Виной тому была провалившаяся земля, где таилась коварная пустота. Неглубокая, но выбраться из нее своим ходом «фотону» не удалось.

У Мизгиря еще оставалось топливо, но пропала уверенность, что если перелить его во вторую машину, то она проедет этим путем. Стало очевидно, что весь последний час охотники загоняли себя в тупик. И вместо того, чтобы возиться с бензином и прокладывать новый автомобильный маршрут — причем без гарантии, что и он окажется удачным, — было проще дойти до поселка на своих двоих.

Трудно было сходу узнать место, где Мизгирь прожил столько лет. Скважины «Гордой» были пробурены в окруженной сухобором низине, тогда как поселок построили на каменистом холме, откуда на горизонте был виден Погорельск. И вот теперь всего за одну ночь вокруг холма выросли небольшие, но крутые горы. Самая высокая из них была раза в два выше него, а самая низкая — почти вровень с ним. На склоне одной из гор торчал разбитый нефтяной насос. А за вершину другой зацепилась цистерна, тогда как другие, сорвавшись с фундаментов, раскатились в разные стороны.

Поселку тоже досталось. Все здания были разрушены почти до основания, а в трех к тому же случился пожар. К этому часу огонь погас и над руинами поднимался лишь дым. Столбы линии электропередач попадали, водонапорная башня тоже лежала на боку. А среди развалившихся гаражей виднелись помятые машины, которые никто не успел выгнать.

Глядя издали, Мизгирь поначалу не нашел останки своего жилища — исчезли ориентиры, что ранее позволяли отличать одно типовое строение от другого. Но, присмотревшись, комвзвод обнаружил разбитую теплицу — единственную в поселке, — и отныне точно знал: развалины возле нее были некогда его домом. А также домом его семьи, которая, как отчаянно надеялся капитан, не лежала сейчас под грудой досок и бруса.

— Похоже, они устроили лагерь, — заметил Горюев, указав на пустырь за поселком, где его жители и их дети, вкопав футбольные ворота, любили гонять по вечерам мяч.

Над спортплощадкой тоже поднимался дым, но он, в отличие от дыма пожарищ, был мирным. Это горели костры, разведенные людьми, что не угодили под завалы либо сумели выбраться из-под них. В лагере было немного народу, поскольку большинство копалось в развалинах, ища погибших и раненых.

Возвращение стрельбанов было встречено со слезами. Жаль, не все слезы были радостными. В поселке хватало погибших и раненых, да и Мизгирь вернулся с потерями и дурными вестями.

Однако ему посчастливилось не соврать Илюхе. Альбина успела спасти Тарасика и Мирку до того, как дом рухнул. Пережив страшную ночь, уставшие дети спали в палатке на спортплощадке, а их мать разгребала завалы, так как в поселке не досчитывались еще троих жителей. Работы было много, и Мизгирь, выпив с дороги лишь кружку чая, отправился вместе с Илюхой на подмогу спасателям.

Связь по-прежнему отсутствовала, поэтому новостей со «Щедрой» и «Могучей» не поступало. О том, что творится в Погорельске, можно было догадаться по зареву пожаров и столбам черного дыма. Кроме огня город также изуродовала вставшая на дыбы земля. Ландшафт в той стороне претерпел не менее страшные метаморфозы, что было заметно даже без бинокля.

Но Погорельск интересовал всех в последнюю очередь, а вот другие поселки «Горюев-Севера» — уже нет. Турок, Салаир и Кельдым выкопали из разрушенного гаража автомобиль и отправились проторять дорогу к своему дому. Турок и Салаир — на «Могучую», а Кельдым — на «Щедрую», благо им было по пути. Будь жив Заика, он тоже поехал бы с ними, но на «Щедрую» приходилось везти даже не его тело, а лишь скорбные вести о нем. Да и те дойдут до адресата лишь в случае, если семья Заики уцелела.

Рассчитывать на горюевский радиопередатчик больше не приходилось. Кроме бизнеса полковник лишился и своего крылатого транспорта, от которого остался один лишь хвост. Куда подевались остальные части самолета, было неведомо — кажется, его раздавила одна из раскатившихся цистерн. И теперь две трети его были где-то вмяты в землю, а от оставшейся части пользы было не больше, чем от металлолома.

Сосчитать потери удалось только с наступлением темноты, когда спасательные работы были прекращены, и обитатели поселка собрались в лагере. Из шестидесяти пяти человек шестеро погибло во время землетрясения, включая, к несчастью, поселкового фельдшера. Три человека умерло сегодня от ран и, скорее всего, грядущая ночь станет последней для кого-то еще. Это не считая стрельбанов «Гордой» Барсука и Чугуна, коих прикончил «зверь».

Жизнь дюжины раненых была пока вне опасности, хотя многие из них нуждались в серьезной медицинской помощи. Пятеро нефтяников числились пропавшими без вести. Четверо из них накануне катастрофы отправились в Погорельск и не вернулись. Одного своего коллегу не нашла эвакуировавшаяся со станции дежурная смена. Последний, скорее всего, тоже был мертв. Да и насчет оставшихся в городе имелись большие сомнения. Они могли возвратиться домой раньше Мизгиря, но их до сих пор не было — не слишком обнадеживающий факт.

Не считая Горюева, у костров в этот вечер собралось тридцать три человека. Девятнадцать мужчин, восемь женщин и шестеро детей. Ну или двадцать мужчин и пятеро детей, если учесть, что Илюха не отсиживался в лагере, а разбирал завалы не покладая рук вместе с отцом.

Счастливчиков вроде Мизгиря насчитывалось около половины. Прочие оплакивали погибших родных или хлопотали над ранеными. Ярило потерял жену, а Горыныч — трехлетнюю дочь. Вдова Барсука, до последнего надеявшаяся на возвращение мужа, билась в истерике и ревела не переставая. Единственный, по кому никто не лил слез, был Чугун. Он подобно Кайзеру, Боржоми и Пенделю, не имел семьи, что в итоге стало для него благом.

Тяжелее всех пришлось Хану — он потерял и жену и двух малолетних сыновей-близняшек. Жизнь последнего его ребенка оборвалась уже сегодня, после того, как его вытащили из руин. Малыш не дожил до возвращения отца всего полчаса и умер, безостановочно зовя папу.

Хана даже не пытались утешать, ибо это было бесполезно. Он так и сидел, бледный и недвижимый, словно статуя, над телами близких. Кто-то поставил рядом с ним кружку с горячим бульоном, но он к ней не притронулся. Лишь иногда начинал мотать головой. Видимо, спорил с собственными мыслями, отказываясь поверить в то, на что глядели его остекленевшие от горя глаза.

Вторая ночь после катастрофы выдалась столь же бессонной, как первая. Земля уже не буйствовала, но еще не успокоилась и время от времени попугивала толчками. А в лагере не умолкали плач и стоны раненых, от которых сжималось сердце даже у такого черствого сухаря, как Мизгирь. Но он был вымотан и морально, и физически, поэтому отключился сразу, как только уснули дети и он проглотил скудный ужин.

Комвзвод проспал бы до рассвета, кабы среди ночи не грянул выстрел, разбудивший всех, кому удалось сомкнуть глаза.

Выстрел был пистолетный и всего один. И когда мужчины, вскочив с одеял, схватили оружие, понять, откуда он раздался, было нельзя. Но это случилось совсем неподалеку от лагеря, и все отправились разыскивать стрелявшего, приказывая ему немедленно отозваться.

Еще до того, как его обнаружили, Мизгирь догадался, кто именно спустил курок в темноте. Просидевший полдня и весь вечер в скорбном молчании, теперь Хан куда-то запропастился и не участвовал в поисках. Впрочем, они не затянулись. Хана нашли у развалин его дома с пистолетом в руке и пулей в голове. Спасать его было поздно. Он всегда все делал на совесть, и в смерти не допустил промашки.

Соратники отнесли его тело в лагерь и уложили рядом с телами родных, накрыв всех простынями. Лить по ним слезы отныне было некому. У выживших хватало своих бед, чтобы в довесок к ним скорбеть еще и по соседям.

Самоубийство обезумевшего от горя товарища отбило у Мизгиря сон. Вторую половину ночи он провел в раздумьях, сидя у костра, куря сигарету за сигаретой и попивая крепкий чай. За это время умерли еще четверо раненых: двое мужчин, женщина и сын бригадира, одиннадцатилетний мальчик, с которым Илюха частенько играл в видеоигры. Комвзвод лично помог отнести каждое тело к другим мертвецам. Их складывали у развалин крайнего дома. И там им предстояло лежать еще пару дней, так как сегодня и завтра ни у кого попросту не будет сил их хоронить.

Едва взошло солнце, уставший от стонов и плача Мизгирь взял бинокль и, отойдя от лагеря, решил узнать, что творится в Погорельске. Над городом все также поднимался черный дым. И раз огонь никто не тушил, значит либо пожарная команда не могла к нему пробиться, либо она прекратила свое существование. Больше походило на второе, хотя кто скажет, насколько там все было плохо.

Однако первый же объект, что привлек внимание капитана, находился не в Погорельске и не на его окраине, а гораздо ближе. Где-то на полпути между поселком и городом.

— Это ведь наша техника? — спросил Мизгирь у Кайзера, которого подозвал сразу, как только обнаружил вдали нечто подозрительное.

— Логотипов отсюда не рассмотреть, — ответил комвзвод, поднеся к глазам свой бинокль, — но судя по цвету и марке машины, она определенно с «Гордой». Других таких «фотонов» в городе нет, насколько я знаю.

— Угнанная тачка Чугуна?

— Или это Кельдым, Салаир и Турок вчера застряли и дальше пошли пешком. Все возможно.

— У них с собой была рация. Они могли предупредить нас о том, что лишились машины.

— Кто даст гарантию, что у них на рации не сдох аккумулятор?

— Никто, — согласился Мизгирь. — Так или иначе, придется идти и выяснять, чья эта машина и что она забыла посреди поля.

— Командир! — К наблюдателям подбежал Ушатай. Вид у него был взволнованный, хотя он старался это скрыть. — Ты должен это увидеть. Вчера вечером этого еще не было, а сегодня утром появилось. Мы никому ничего не сказали, но люди все равно волнуются. Да и мы, честно говоря, тоже.

Дабы не выказывать тревоги, комвзвод и его зам неторопливой походкой проследовали за Ушатаем к разрушенному поселку. А точнее, к упавшей водокачке, что прежде стояла на окраине. Ее резервуар лопнул, но в нем еще осталась вода. Которую все и пили, потому что запустить насос не удалось. Скважину, откуда поселок качал воду, разрушил катаклизм, и она стала бесполезной.

Но сейчас дело было не в воде, а в огромной букве «М», нарисованной на боку резервуара белой краской.

Ушатай был прав: если бы рисунок сделали вчера, он привлек бы внимание вернувшихся охотников. Несомненно, его оставили минувшей ночью, под покровом темноты, до или после самоубийства Хана. Но на самом Хане «звериных» отметин не было. Их Мизгирь тоже заметил бы. Чернобаев клеймил свои жертвы на видных местах и к тому же доселе не брал в руки огнестрельное оружие.

— «Зверь» все еще где-то рядом. Тут двух мнений быть не может, — заключил капитан. — Готов поспорить, он и теперь за нами следит. Всем держать «стволы» наготове и почаще оглядываться. Детей и женщин из лагеря не выпускать. Мужчинам выходить только с оружием и только по двое, а лучше по трое. Кстати, что говорят бурилы и женщины?

— Теряются в догадках, — ответил Ушатай. — Решили, что это Хан оставил предсмертную записку, но не могут ее расшифровать. Имена его близких начинались на другие буквы.

— Хорошо, пускай и дальше так считают, — кивнул Мизгирь. — А нам надо собраться и поразмыслить о том, как быть. Об охоте сейчас не может идти и речи. У нас недостаточно людей, чтобы охранять лагерь и одновременно прочесывать местность. Поэтому бросим все силы на его оборону. Скажите остальным, что мы заметили на горизонте машины городских бандитов и опасаемся их нападения.

— И как долго ты планируешь обороняться, командир? — спросил Кайзер. — Я это к чему: скоро у нас кончатся запасы воды и надо будет что-то предпринимать. Потому как, чую, никто за нами с юга не прилетит. А тем более китайцы. Ты сам видел — они эвакуируют только своих, а на нас им начхать.

— Не сгущай краски раньше времени, — посоветовал капитан. — У Горюева в Китае остались влиятельные друзья. Они непременно вышлют за ним спасателей.

— Я не сгущаю, — покачал головой Кайзер. — Я говорю, как есть. Бизнесу полковника конец. Как много останется у него влиятельных друзей, когда выяснится, что он разорен — большой вопрос. И вообще, организовывать спасательную экспедицию в Пропащий Край по нынешним временам дело накладное. Даже по старой дружбе. Поэтому предлагаю не надеяться на помощь Юга, а выбираться из Погорельска своими силами.

— Спасибо, я принял твое предложение к сведению, — проворчал Мизгирь. — Но пока у нас имеется вода и еда, и пока мы не захоронили мертвецов, придется остаться в поселке. И «зверь» подал нам намек, что он тоже остается. Понятия не имею, что творится в башке у этого психа. Но теперь знаю точно: он обижен на нас гораздо сильнее, чем мы думали. Хочешь не хочешь, но мы должны отнестись к его угрозам со всей строгостью. И не проморгать, когда он нападет снова.

— Тогда это станет его последним нападением, — заверил Мизгиря Кайзер. — Пусть только угодит мне на прицел. В конце концов, Чернобаев всего лишь обычный человек. И пули его берут, как любую другую преступную мразь.

— В том, что он обычный, ты заблуждаешься, — поморщился комвзвод. — Не смей отныне недооценивать этого «зверя». Он болен на всю голову, а мы не придумали ничего лучше, как спровоцировать у него новый приступ безумия. И заплатили за это самую высокую цену. Даже если мы его убьем, Барсука, Заику и Чугуна нам не вернуть. А «зверь» уверен, что мы все еще ему должны. И тут он чертовски прав. Мы выплатим ему остаток долга, только иной валютой — не кровью, а пулями. Кровь для нас стала слишком ценной, зато свинца найдется предостаточно…

Глава 18

Мороку не довелось побывать на войне, и до сей поры он не ведал, как выглядит настоящий пир Смерти. Даже несмотря на то, что он собственноручно отправил на встречу с ней столько народу, сколько не всякий солдат убивал на той же войне. И вот этот знаменательный день наступил. Смерть явилась в Пропащий Край лично и устроила такую кровавую жатву, от которой у Морока аж дух захватило.

Когда грянуло землетрясение, он как раз добрался до шоссе. Что, возможно, его и спасло. Огромный фрагмент дорожного покрытия под его машиной ходил ходуном. Но, в отличие от соседних, что вставали на дыбы, этот не переломился и остался лежать относительно ровно. Поставив внедорожник на «ручник», Морок выскочил наружу. И переждал главную атаку стихии, наблюдая, как вокруг изменяется мир.

И эти изменения ему определенно нравились.

Мороку всегда хотелось жить в непредсказуемом и опасном мире, где царило полное беззаконие. И под старость лет его мечта, кажется, сбывалась. Лишь бы только самому не угодить под косу, которой Смерть размахивала сейчас направо и налево, и тогда все станет замечательно.

Когда стемнело, Морок заметил во мгле три пары горящих фар и понял, что его враги выжили. Вероятно, не все, но как минимум половина из них. Могло показаться, что они гоняться за ним по его следам, но это было не так. Даже если землетрясение не стерло отпечатки колес его машины, стрельбанам было отныне не до него. Они спешили домой, к своим женам и детям, за жизнь которых переживали больше, чем за свою.

Крутые, но слишком предсказуемые ребята.

Вскоре фары погасли, и Морок смекнул, что враги не рискнули двигаться наугад, в пыли и мраке. Решив пропустить их вперед, наутро он спрятал свой внедорожник с другой стороны разрушенного шоссе. А затем лег спать на разложенных мягких сиденьях. И лишь после обеда отправился за стрельбанами, которые, сами того не подозревая, проторили ему дорогу на восток.

Двигаясь по их следам, Морок наткнулся сначала на один брошенный автомобиль, а потом на другой. В первом не оказалось горючего, зато отыскалось немного воды и хлеба. Зато в баке второй машины еще что-то плескалось. Не имея под рукой канистры, Морок с помощью шланга и пластиковой бутылки сцедил оттуда литров восемь бензина. Маловато, но вместе с оставшимся этого должно было хватить до Погорельска.

Вестник Смерти еще не решил, что делать дальше. К настоящему времени стало очевидно, что уехать отсюда на машине не получится. Уцелевших дорог в округе, почитай, не осталось. Даже если Морок зальет полный бак топлива, надолго этого не хватит. Если и убираться из Погорельска, то лишь пешком. В конце концов это может оказаться и проще, и быстрее. Без машины Морок проскочит там, где она рискует застрять. Вон, даже стрельбаны не стали вытаскивать из ямы последний внедорожник, предпочтя такой езде пеший марш-бросок.

Вопрос в другом: нужно ли Мороку отправляться куда-то на поиски лучшей доли, ведь хаос был ему гораздо милее порядка?

Однако даже самому скромному его плану — добраться до города, — не суждено было исполниться. Спустя час, как Морок сошел с вражеского следа, его постигла схожая неприятность. Его автомобиль угодил на рыхлый грунт, забуксовал и увяз намертво. А водитель, пытаясь вырваться из западни, лишь еще глубже утопил машину.

Забрав еду, воду, нож и кое-какую полезную мелочь из бардачка, Морок выбрался на твердую землю и осмотрелся.

До Погорельска было еще далеко. Дойти туда засветло не представлялось возможным. Затянувшая небо пыль снова обещала ранние сумерки, но Морок не собирался ночевать сегодня в автомобиле. Рыхлая глина оседала, и ему не улыбалось проснуться утром внутри железного гроба, в который внедорожник превратится за ночь.

Зато до поселка при «Гордой» было рукой подать. И на его руинах беглец тоже мог чем-нибудь поживиться. А заодно понаблюдать, как его мучители горюют по погибшим родственникам. За шанс увидеть их страдания Морок был готов забыть о еде и сне. Недостаток того и другого его пока не мучил, а вот по хорошим новостям он соскучился.

Судьба опять вела его к стрельбанам, и он не стал ей противиться.

Мизгирь не выставил охранения. Очевидно, полагался на то, что многие соратники и так бодрствуют. И что вряд ли кто-то нападет на поселок спустя лишь сутки после катаклизма.

В принципе, он был прав. Этой ночью Морок не намеревался проливать ничью кровь. Тем более там, где земля была ею уже пропитана. Ну убьет он еще одну жертву, стрельбаны уложат ее к дюжине остальных и что потом? Нет, Морок был слишком горд, чтобы оставленные им за собой трупы считались «одними из многих». И был готов выждать денек-другой, если на то пошло.

Он сделал правильный выбор, что не отправился в город. Еще неизвестно, на кого бы он там нарвался и чем бы разжился, но здесь ночная обстановка благоприятствовала мародерству.

Вытаскивая из-под завалов близких, стрельбаны откапывали и вещи, которые назавтра могли им пригодиться. Но сортировать находки им было пока недосуг и они отбрасывали те в сторону. Мороку даже не пришлось самому марать руки, копаясь в пыли и саже. Все, что он сделал, это поползал среди разбросанных вещей и отобрал нужные.

Лишь однажды он схватился за нож, только пускать его в ход не пришлось. Идущий к нему человек даже в темноте выглядел странно: пошатывался и бормотал что-то себе под нос, то и дело всхлипывая. Но пьяным он не был. Морок умел отличать пьяных от трезвых на слух, по сопению и ритму шагов. Этот обитатель поселка «звучал» нетипично и для тех, и для других. Он как будто умирал, но при этом оставался на ногах и не страдал от боли. По крайней мере физической.

Вестник Смерти уполз у него с пути и, держа нож наготове, затаился в руинах. А странный человек встал на колени возле развалин одного из домов, затем поднес к виску пистолет и спустил курок. Почти без колебаний. Бах! — и вышиб сам себе мозги.

Глядя на тело самоубийцы, Морок снова отметил, что инстинкт его не подвел. Он и раньше чуял запах Смерти еще до ее прихода, и сегодня верно истолковал посылаемые ею, незримые сигналы.

Звук выстрела прозвучал в ночи довольно громко. С минуты на минуту сюда должен был сбежаться народ. Боясь угодить под луч фонарика, мародер отполз еще дальше. А когда стрельбаны отыскали труп и уволокли тот с улицы, Морок вернулся к прерванному занятию.

Давало о себе знать истощение и Мороку безумно хотелось сладкого. Неважно чего, хоть простого сахара. Поэтому он осматривал каждую найденную банку, надеясь, что рано или поздно ему попадется сок или компот.

Эти поиски привели к тому, что вестник Смерти не удержался и снова напомнил врагам о себе.

В одной из банок оказалась белая акриловая краска. И дремлющий в Мороке демон одобрительно проворчал, стоило ему подумать о том, чтобы передать Мизгирю привет. Четверть века назад это клеймо поддерживало убийце репутацию, когда он оставлял его на домах недругов Семена Мотыги. И Морок тряхнул стариной: изобразил на поваленной водокачке свою «М», предвкушая, как удивятся и разозлятся стрельбаны, когда ее увидят.

На то, что они испугаются, он не надеялся. Да и не стремился к этому, говоря начистоту. Ему нравилось, когда жертва боялась, но с еще большей охотой он преследовал жертвы не робкого десятка. Когда они не были парализованы страхом, погоня становилась азартнее, а жизнь Морока — красочнее и насыщеннее. И даже когда ему приходилось удирать — как вчера, например, — это тоже доставляло ему удовольствие, ведь успешное бегство было для убийцы не поражением, а победой.

Подслушав разговоры в лагере стрельбанов, Морок выяснил, что со дня на день у них закончится вода. Найти ее они могли только в городе, где было пробурено много скважин, в том числе артезианских. Землетрясение наверняка уничтожило большинство из них, но некоторые, вероятно, уцелели. Также, как запасы воды в городских резервуарах.

Грядущие проблемы с водой у Мизгиря повлияли и на планы вестника Смерти. Раз уж жители поселка так и так отправятся в город, незачем было отираться у них под носом. Будет куда лучше, если к тому дню Морок изучит обстановку и обживется в Погорельске. Поэтому рассвет застал его в дороге, с рюкзачком, набитым украденной провизией.

Об одном он сожалел — что не увидел лица стрельбанов, «любующихся» его ночными художествами. Ну да ладно. Он и так знал, что произвел на них впечатление. А вот что ждет его впереди, не знал. Но собирался выяснить это еще до полудня.

Будь жив Старик, нынешний Погорельск вогнал бы его в удрученное состояние. Но Морок, взобравшись на пригородный холм — тот самый, где была могила Дерюги-младшего, — расплылся в улыбке. Такой городок он полюбил с первого взгляда. Разруха, дым пожарищ, стрельба и валяющиеся там и сям трупы — все атрибуты Праздника Смерти присутствовали теперь на улицах Погорельска. Не хватало только ее преданного вестника — Морока. Но он был уже близко и сейчас раздумывал над тем, куда нанести первый визит.

Неповрежденных домов в городе не осталось, но остались те, где еще можно было укрыться от непогоды. Вроде двухэтажных строений с уцелевшим первым этажом или домов с подвалами. Шпиль церкви и каланча пожарного депо обрушились, сами эти здания тоже потрескались, но держались. Не рухнул и злополучный бар «Козырной король», что лишился окон, но не всего остального. Возле него наблюдалось оживление. Правда, кто там суетился — чулымцы или мародеры, — Морок с холма не разглядел.

Наибольшие разрушения городу причинила трещина, расколовшая его надвое. Начиналась она далеко на западе — почти у самого горизонта, — а заканчивалась километрах в трех за восточной окраиной. Глубину провала было издали не определить. Но его ширина в сравнении с длиной не так впечатляла: самое большее, дюжина метров в центральной его части.

Кто-то уже успел соорудить через эту преграду мост. Правда, лишь пешеходный и не для слабых духом людей — уронил поперек трещины высоковольтную металлическую опору. Это красноречиво намекало, что жизнь в Погорельске продолжалась несмотря ни на что.

Вот только что это была за жизнь? Автоматные очереди и одиночные выстрелы звучали нечасто, зато отовсюду. Они тоже служили намеком, только на другое. Не иначе, от прежнего и без того зыбкого порядка теперь и вовсе ничего не осталось. На что, в общем-то, Морок и рассчитывал.

Он и не чаял увидеть когда-нибудь Пропащий Край таким, каким тот был сразу после Первой Уральской. А тут поди ж ты, стоило учинить этому миру крепкую встряску, и он всего за сутки вернулся в свои лучшие времена. Лучшие по мнению Морока, разумеется, и больше никого. Даже чулымцы вряд ли обрадовались такому возврату в прошлое, ведь катастрофа разрушила весь их бизнес. Доходный, но, к несчастью для них, не застрахованный от фатальных убытков.

Морок спустился с холма, дошел до окраинной улицы и, морщась от режущих слух, далеких выстрелов, продолжил свой путь по ней. Дом, который был ему нужен, находился на соседней улице, но вестник Смерти не хотел, чтобы его засекли на подходе. Как знать, что на уме у обитателей того дома и насколько они встревожены. А вдруг они стреляют в каждого, кто видится им мародером или просто подозрительным?

Чистота свободы — вот что беспокоило сейчас Морока. Он не мог понять, насколько легко ему тут дышится. Вроде бы дующий в лицо ветер был наполнен ароматами вольной жизни, но проверить, так оно или нет, все равно не мешало. Этим и собирался перво-наперво заняться в городе Морок…

Глава 19

Контора «святых» располагалась в двухэтажном здании, верхний этаж которого занимали ломбард и книжная лавка. От последних остались лишь вывески — крыша обвалились, и что стало с владельцами этих заведений, неизвестно. Но «святые», кажется, были на посту. А иначе они не зашили бы выбитые окна толстыми досками, промеж которых оставили бойницы.

Однако никто на контору наблюдателей из Острога пока не покушался. Везде грохотала стрельба, но в стенах этого дома и в заколоченных окнах не было дыр от пуль. Тогда как из выведенной через окно трубы буржуйки — видимо, главный печной дымоход был поврежден, — шел дымок, а из бойниц доносились голоса.

— Эй, начальник! — Подойдя к окну так, чтобы не оказаться мишенью, вестник Смерти постучал по доскам. — Начальник, ты слышишь меня? Это я — бывший заключенный номер «девяносто два — шестнадцать»! Впусти меня, начальник! Я пришел сдаться!

Голоса внутри умолкли и в бойницу кто-то выглянул. Морок видел в ней одни лишь глаза, и в тех читалось неподдельное удивление.

— Ты еще кто такой? — спросил обладатель удивленных глаз. — Хотя постой — я тебя припоминаю. Ты этот э-э-э… Один из тех, кто отсидел максимальный срок, верно?

— Так точно. Бывший заключенный номер «девяносто два — шестнадцать», — повторил вестник Смерти. — Освободился в июле, потом работал в дорожной службе Погорельска. Но теперь ее нет, повсюду стреляют и мне нечего жрать. Возьми меня назад, начальник!

— Иди-ка ты отсюда с миром, грешная душа, — порекомендовал «святой». — Ты вышел на волю и у нас нет к тебе претензий. И без тебя забот хватает.

— Умоляю, начальник! — не унимался Морок. — Я хочу домой, в Острог. Вы обязаны меня арестовать, ведь я — рецидивист! Вчера я обокрал два магазина, а сегодня снял ботинки с трупа.

— Этот труп — твоих рук дело?

— Никак нет, богом клянусь, начальник! Зачем мне кого-то убивать? Тут и без меня нашлись те, кто усеял мертвецами улицы. Но в последние сутки я только и делаю, что ворую, а значит, вы не имеете права меня отпускать.

— Пожалуй, — с неохотой согласился «святой». — Ладно, грешная душа, уговорил. Все равно обе камеры свободны, а ты, чую, просто так не отстанешь. И прямо отсюда снова пойдешь творить беззаконие… Оружие при себе есть?

— Только нож.

— А что в рюкзаке?

— Ничего такого. Просто украл себе еды в дорогу.

— Просунь нож в бойницу, рюкзак сними и отставь в сторону, а сам ложись на тротуар и скрести пальцы на затылке. Тебе ясно?

— Да! Спасибо, начальник! — обрадовано закивал Морок. — Удружил так удружил! Век не забуду твоей доброты!

И беспрекословно проделал все в том порядке, в каком было велено.

Железная дверь конторы со скрипом отворилась и перед улегшимся на тротуаре рецидивистом возникли трое вооруженных «святых». Все они были ему знакомы. До того, как их сделали выездными наблюдателями, они служили в Остроге вертухаями. Обыскав Морока и не найдя у него другого оружия, они приказали ему встать и идти внутрь. После чего, подобрав рюкзак, тоже вернулись в контору.

Морок знал правила — за четверть века проделывал это сотни раз. Без лишних вопросов он подошел к столу начальника, опустив глаза и держа руки за спиной. Прежде чем отправить его в камеру, «святые» должны были занести данные о нем в журнал и выдать ему Библию. Еще у него требовалось отобрать ремень и шнурки, но сейчас это было лишнее. Желай «девяносто два — шестнадцатый» повеситься, ему не нужно было проситься назад в тюремную камеру.

— С едой у нас нынче плоховато, — предупредил начальник, усаживаясь за стол. — Так что если ты собрался здесь отъедаться — и не мечтай. Пайка скудная.

— У меня в рюкзаке еды много, — напомнил Морок. — Угощайтесь, там на всех хватит.

— Эта пища краденая, а стало быть, негодная, — возразил «святой». И, вынув из ящика стола Библию, положил ее перед рецидивистом. — Хотя, если в камере ты будешь не прохлаждаться, а усердно молиться, это очистит принесенный тобой хлеб от греховной скверны.

— Молюсь я ежедневно, — кивнул вестник Смерти. — Только можно, я возьму с собой мою Библию? Просто у меня в ней оставлено много закладок, понимаете. Она в рюкзаке сверху лежит.

— Что ж, бери, — пожал плечами начальник. И распорядился: — Брат Никодим, верни этой грешной душе то, что она просит. Только проверь, чтобы там между страниц и в корешке не было ничего запрятано.

Никакой Библии у Морока, естественно, не имелось. А то, что имелось, грозило стать для хозяев большим сюрпризом.

«Святой», которому был отдан приказ, поставил рюкзак Морока на лавку, отстегнул верхний клапан, развязал шнур… И отпрыгнул в испуге, когда из рюкзака выпорхнул голубь, который, хлопая крыльями, тут же заметался по комнате. Прочие «святые» оторопели не меньше Никодима, а начальник даже вскочил со стула.

Не растерялся лишь вестник Смерти, ведь для него это не стало неожиданностью. Он поймал голубя в разрушенной голубятне на краю города. Что стало с ее хозяином, которого Морок немного знал, неведомо. Но раз он бросил любимых «почтарей» в закрытой клетке на произвол судьбы, значит, скорее всего, был мертв. Морок открыл клетку и выпустил птиц, но прихватил одну с собой. У него в голове уже созрел план вторжения к «святым», но он все еще гадал, как в решающий момент отвлечь их внимание. И окончательный ответ на этот вопрос он нашел, когда увидел голубей.

Голубь продолжал метаться по комнате, а «святые» удивленно глядели на его суматошный полет. За что и поплатились, так как им надо было следить за другой «птицей».

Врезав стоящему рядом «святому» ребром ладони по кадыку, Морок выхватил у него из поясных ножен тесак. После чего, вскочив на стол, раскроил начальнику череп. А затем прямо со стола прыгнул на Никодима, которого толкнул в лицо и шарахнул головой о стену.

Все случилось настолько стремительно, что «святые» даже не успели дать отпор. Когда рецидивист остановился, голубь все еще хлопал крыльями под потолком, но хозяевам было уже не до него. Один из них, упав на колени, разинул рот, держался за горло и хрипел. Второй с разрубленной до переносицы головой обливался кровью и бился на полу в предсмертных судорогах, при этом его немигающие глаза смотрели в разные стороны. Умиротвореннее всех выглядел третий. Он просто лежал, оглушенный, и напоминал бы спящего, кабы не его открытые закатившиеся глаза.

Лишь теперь «святой» с поврежденным горлом отважился на неуклюжее сопротивление. Потянувшись к кобуре, он, впрочем, не успел выхватить пистолет. За него это сделал вестник Смерти. Лягнув противника, Морок повалил его на спину, а затем уселся на него верхом и разоружил.

— Плохо дело, да? — с наигранным сочувствием осведомился Морок у врага, что вытаращил глаза и хватал ртом воздух. — Так и задохнуться недолго. Но ты не волнуйся, брат Елизар. Сейчас я тебя спасу.

Он взглянул на пистолет и удовлетворенно кивнул. Это был «кольт-1911», редкая для здешних мест, но знакомая «пушка». Вонзил тесак в пол, Морок разобрал оружие на части и оставил в руке лишь ствол. Потом другой рукой выдернул нож, нащупал у Елизара ниже кадыка гортань и, аккуратно проткнув ее острием тесака, вставил пистолетный ствол в это отверстие.

Из шеи «святого» текла кровь, но он не обратил на нее внимание, сделав первый глоток вожделенного кислорода. И продолжил втягивать его через вставленную в гортань, стальную трубку. Ее диаметр был почти двенадцать миллиметров, но этого не хватало, чтобы быстро отдышаться, да еще таким способом. Елизар продолжал судорожно втягивать воздух и на его лице была написана паника.

— Дыши спокойнее Постарайся не кашлять, — посоветовал Морок, отойдя от спасенного. — Сначала будет трудно, но вскорости полегчает. И не делай резких движений. А лучше вообще не шевелись, чтобы не учащалось дыхание. Трубку тоже придерживай, а то выпадет. Ты понял?

«Святой» покивал. Насчет него можно было не волноваться — он уже не мог драться. А если бы и рискнул, тут же осознал бы тщетность этого из-за недостатка воздуха. И все же Морок на всякий случай унес подальше его оружие. После чего забрал у него наручники и пошел к оглушенному Никодиму.

Этому «святому» хирургическая помощь не требовалась. Но прежде чем Морок выплеснул ему на голову ковш воды, его пришлось оттащить в другой конец помещения и пристегнуть наручниками к клетке. Сразу двумя парами — за каждую руку. Отчего Никодим оказался как бы распятым сидя и не мог ни встать, ни вообще сдвинуться с места.

А мертвый начальник так и лежал возле стола, ибо бездыханный труп был убийце совершенно не интересен.

Закончив возиться с пленниками, он выглянул на улицу, убедился, что там ничего не изменилось, а потом вынес стул на середину комнаты и уселся на него перевести дух.

— Елизар и Никодим. Кому-то братья, а кому-то заклятые враги, — заговорил Морок, когда убедился, что оба пленника внимательно на него смотрят. — Честно сказать, не вас мне хотелось бы здесь встретить. Были у меня в Остроге среди вертухаев недруги посерьезнее. Такие, которых я резал бы по кусочкам в течение недель, прежде чем даровал бы им смерть. Но и вам я тоже рад, чего греха таить. Вам и начальнику Харитону. Жаль, что он умер до того, как я потолковал с ним по душам.

— И чего ты от нас добиваешься, падаль? — спросил прикованный к клетке Никодим.

— Эй! — Вестник Смерти погрозил ему пальцем. — Не смей мне грубить. Этим ты своему горю не поможешь. Скорее, наоборот. Но я отвечу на твой вопрос. Все, что я хочу, это чтобы вы вспомнили обиды, которые мне причинили.

«Святые» переглянулись. По их взглядам стало ясно, что им была поставлена нелегкая задача.

— Хорошо, напомню, — сжалился Морок, поняв, что не дождется от них ответа. — Ты, Никодим, как-то раз отлупил меня дубинкой по почкам, когда я замешкался, выполняя твой приказ. Было дело, не отрицай.

Лицо Никодима брезгливо скривилось. Он и не отнекивался. Хотя вряд ли в его памяти отложился тот случай, ведь его дубинка ходила по спинам острожников ежедневно и по многу раз.

— С тобой, Елизар, все сложнее, — продолжал Морок. — Аж два с половиной года ты бесил меня своей мерзкой привычкой харкать каждые пять минут. Особенно, когда нес ночную вахту в жилом блоке. Пока ты заплевывал коридорный пол, я не мог уснуть, потому что меня с души воротит от этого звука. Словами не передать, какое я испытывал облегчение, когда у тебя случался выходной. А когда тебя перевели на другую должность, это был и вовсе праздник. Но я все равно не забыл те бессонные ночи, когда ты изводил меня своим харканьем. И сегодня ты сполна за это рассчитаешься.

Елизар и сейчас с радостью плюнул бы в бывшего зека, да только со сломанным кадыком и дыркой в горле это было затруднительно.

— Если собрался нас убить — убивай, а не мели понапрасну языком, — ответил Никодим. — Сил нет слушать твою идиотскую болтовню. В Остроге ты таким балаболом точно не был.

— Верно подмечено, — согласился вестник Смерти. — В Остроге молчание — не только золото, но и лишний шанс дотянуть до освобождения. Там я все делал правильно: помалкивал в тряпочку, ходил на проповеди, читал молитвы и не участвовал в бунтах. Но теперь, на воле, я должен вернуть себе то, что ты и твои братья мне задолжали, отняв почти половину моей жизни.

— Никто не вернет тебе потерянные годы, — заметил «святой». — Наши смерти не сделают тебя долгожителем.

— Позволь с тобой не согласиться, — возразил Морок. — Для человека счастье — это когда сбываются его заветные мечты. А счастливые люди, как известно, живут дольше остальных. Так что если ты поможешь моей мечте сбыться, это меня осчастливит и обогатит на лишнюю пару лет.

— Убив нас, ты не протянешь и полгода, — пообещал Никодим. — Как только уляжется бардак, мои братья с тебя шкуру спустят.

Морока такой прогноз не смутил.

— Я запомнил, о чем мечтал в ту минуту, когда твоя дубинка отбивала мне почки, — продолжал он. — То желание оказалось настолько сильным, что не угасло по сей день. Терпя побои, я представлял, как вырываю у тебя из груди сердце и съедаю его. Что странно, ведь раньше я никогда не ел человеческого мяса. Но с другой стороны, почему бы однажды его не попробовать? Кто знает, а вдруг я лишаю себя одного из величайших наслаждений на свете?

Глядя Никодиму в глаза, вестник Смерти опробовал пальцем острие трофейного тесака.

— Господи помилуй, да ты же псих! — Глаза «святого» округлились. — Отмороженный на всю голову, конченный психопат!

— Ошибаешься. — Морок покачал головой. — Псих здесь не я, а ты. Это ты регулярно ешь хлеб с вином и думаешь, будто поедаешь плоть и кровь своего бога! Вот что такое настоящее сумасшествие! Я же в сравнении с тобой говорю и поступаю абсолютно честно. Мне хотелось съесть твое сердце — и сегодня я съем его, а не смоченную в вине булку!

И он, решительно встав со стула, шагнул к Никодиму…

Морок читал, что некоторые африканские дикари вырезали и поедали сердца своих врагов до того, как те успевали умереть. И что порой сердца побежденных еще бились, когда победители вонзали в них свои зубы. Морок был бы не прочь проделать такое, но у него недоставало практики. Точнее, вырезать сердце он мог, но понятия не имел, как отсрочить врагу смерть, чтобы он успел засвидетельствовать триумф вестника Смерти.

Впрочем, достигать подобного совершенства он даже не пытался. Куда больше его волновала собственная одежда, которую не хотелось испачкать. Поэтому вестник Смерти вонзил тесак чуть выше сердца Никодима, рассек ему аорту, а потом отступил в сторону и немного подождал. И когда из тела жертвы вытекло достаточно крови, тогда Морок и приступил к работе.

Отцепив труп от решетки, потрошитель уволок его на сухой участок пола. Где и вскрыл ему грудную клетку, срезав с нее мышцы и перерубив тесаком ребра. Не с хирургической аккуратностью, разумеется, но стараясь не повредить лакомство, на которое он позарился. И которое, теплое и склизкое, вскоре оказалось у Морока в руках.

— Мечты сбываются. — Он покрутил перед носом у мертвеца свою добычу. Затем поморщился — выглядела она не слишком аппетитно, — и впился зубами в парное мясо.

Увы, вся грязная работа оказалась насмарку. Как ни старался Морок довести ее до победного конца, он не смог разжевать и проглотить даже первый кусок. Вкус у вражеского сердца был куда отвратительнее, чем у обычного сырого мяса, которое бывшему острожнику доводилось в жизни пробовать. Возможно, для африканского дикаря это было в порядке вещей, но для Морока устроенное самому себе испытание оказалось непосильным.

Он терпел, сколько мог. Но когда ощутил позывы к рвоте, не стал больше над собой издеваться и выплюнул не дожеванное мясо. А потом долго полоскал рот водой, зачерпнутой ковшом из бака в углу.

— Тьфу, ну и гадость! — Он в последний раз промыл рот и сплюнул воду на пол. — Эти «святые» и как люди дерьмо, и на вкус такие же. Верно я толкую, Елизар? Не желаешь отведать кусочек брата — тут еще много осталось… Елизар?

Вестник Смерти обернулся и посмотрел на второго пленника. Но тот уже ничего не мог ответить, поскольку был мертв. Синюшное лицо и вываленный изо рта язык давали понять, что он задохнулся, а Морок был так увлечен сбывшейся мечтой, что не заметил этого. Видел лишь краем глаза, что второй «святой» лежит на месте, а что он при этом умирает, Мороку в голову не пришло.

— Еще один легко отделался, — буркнул потрошитель. — Счастливчик! Ну да плевать на тебя хотел. Так же, как ты плевал через губу на зеков, поганый святоша.

Видимо, при взгляде на кровавую вакханалию у Елизара от страха участилось дыхание и он скончался от недостатка воздуха. Или у него остановилось сердце — поди теперь определи наверняка. Да и надо ли это вестнику Смерти? Трупы пускай вскрывают патологоанатомы. А он разочаровался в своей давней мечте и больше его на такие гастрономические подвиги не потянет.

— А ничего у вас конторка. Уютная, — обратился к покойникам Морок, устроившись в мягком кресле начальника. — Вода, еда, теплый сортир, печка… Да еще и нападать на вас, гляжу, все боятся. Ладно, уговорили: погощу здесь денек-другой. Только сначала немного приберусь.

Подняв с пола надкусанное сердце, Морок подбросил его в руке, словно мячик. А затем послал точным броском в дырявую грудную клетку мертвеца — вернул, так сказать, то, что у него забрал.

Вестник Смерти еще раздумывал над тем, стоит ли ему и дальше мстить стрельбанам «Гордой» или нет. Но насчет одного был уверен: они могли не переживать за свои сердца — есть их Морок уже точно не станет…

Глава 20

Еще совсем недавно работники «Горюев-Севера» ездили в Погорельск на машинах, с гордо поднятыми головами, как одни из хозяев здешних мест. А сегодня они шли туда потрепанные и угрюмые, словно толпа беженцев.

Хотя почему «словно»? Они и были беженцами, потерявшими близких, друзей, свой кров, работу… На месте их поселка остались руины да свежие могилы, но вряд ли кто-то из его выживших обитателей вернется туда, чтобы проведать мертвых родственников. Беженцам с «Гордой» отныне некуда было идти, кроме как в Погорельск. Где их тоже не ожидало ничего хорошего, о чем они, естественно, знали…

…И все равно надеялись на лучшее. А на что еще нужно было надеться?

Раненых, которые не могли идти, везли на двух внедорожниках — тех, что выкопали из развалившихся гаражей. Бензина до Погорельска должно было хватить. Главными угрозами для машин оставались провалы и зыбучие участки почвы. А тут еще так некстати полил дождь, и беженцы были вынуждены спешно подниматься на возвышенность, чтобы его переждать.

Дождь сделал путь до города и вовсе непроходимым. Изломанная вдоль и поперек земля раскисла, и по ней потекли не только ручьи, но и маленькие реки. Сотни водопадов размывали склоны трещин, делая те еще шире и коварнее. А там, где прежде было сухо, теперь хлюпала грязь по колено.

В общем, добраться до Погорельска за день не вышло. Похоже, дождь зарядил до вечера, а то и на всю ночь. И Мизгирь велел разбивать лагерь здесь, благо скитальцы захватили палатки с собой.

Оставшиеся девять членов охотничьего клуба собрались под одним брезентовым навесом. И, попивая чай, обсуждали вполголоса текущие дела. А также вероятные планы на завтра. То и дело заходила речь о Чернобаеве. В последний раз он напомнил о себе четыре дня назад, но за это время так и не дерзнул покуситься на лагерь. В связи с чем многие охотники включая Мизгиря предположили, что «зверь» от них отвязался. Попугал напоследок и скрылся, радуясь тому, что выжил и успел поквитаться с некоторыми обидчиками.

Короче говоря, Чернобаев победил. Мизгирь смирился с неизбежным и не собирался это оспаривать. Само собой, при условии, что их пути со «зверем» больше не пересекутся.

Будущее по-прежнему виделось туманным. Новостей с Юга не поступало, и потому любое известие, которое не ввергало в уныние, могло считаться хорошим. Например — связь, установленная со «Щедрой» и «Могучей» через служебные рации, чьи батареи удалось зарядить от автомобильных генераторов.

Обе эти станции тоже серьезно потрепало, и кладбища возле их поселков за минувшие дни стали шире. Зато на «Могучей» уцелела водяная скважина, а также выжил фельдшер. И Салаир с Турком не хотели почем зря рисковать, переселяя в город тридцать пять человек, пока у них имелось в достатке воды и пищи. Тем более, что идти от «Могучей» до Погорельска было в три раза дальше, чем от «Гордой».

Мизгирь согласился: на месте Салаира и Турка он поступил бы так же.

А вот у Кельдыма со «Щедрой» выбора «идти — не идти» уже не было. Вдобавок его поселок опустошил страшный пожар, и запасов еды там почти не осталось. На этой станции уцелело всего двадцать шесть человек вместе с ранеными. И Кельдым намеревался последовать примеру Мизгиря сразу, как только прекратится дождь. Обе группы договорились встретиться в городе где-то через неделю, поскольку добираться туда от «Щедрой» тоже было далековато.

Охотники решали, кому завтра идти в дозор, потому что соваться в Погорельск без разведки было опрометчиво, когда к их костру подсел бывший кладовщик дядя Вася, он же Михеич.

Во время катаклизма дядя Вася сломал правую руку и теперь держал ее на перевязи. Но ему повезло — обошлось без заражения крови, и Михеич был в силах дойти до городского доктора. Если, конечно, последний не повторил трагическую судьбу своего коллеги с «Гордой».

— Не помешал, парни? — осведомился Михеич, усаживаясь на свернутое в рулон одеяло.

— Ну что ты, дядя Вася! Конечно, нет! — ответил Мизгирь. Хотя, говоря начистоту, присутствие на совете клуба посторонних никому не нравилось. — Чаю хочешь?

— Это можно, — согласился бывший кладовщик.

Горыныч зачерпнул из котла кружку чаю и, бросив туда кусок сахара, протянул ее гостю. Все знали, что Михеич любит сладости. Прежде у него в кармане всегда была гость леденцов, которыми он угощал поселковую ребятню.

— Рассказывай, дядя Вася, — попросил Мизгирь, после того, как старик, швыркая, отпил из кружки несколько глотков. — Так понимаю, у тебя есть к нам какое-то дело.

— Да как сказать. — Гость поморщился. — Рука зараза болит, спать не могу. Лежу, обо всем на свете думаю, и вот ненароком кое-что всплыло в памяти. Помнишь, на прошлой неделе ты выпытывал у меня, не знаком ли мне бандит, который еще при Мотыге в тутошних краях беспределил. Черноухов, Черноглазов или как там его…

— Чернобаев. Его звали Пахом Чернобаев, — уточнил комвзвод.

— Пусть так. Не суть важно, — отмахнулся Михеич. — А я тебе ответил, что эта шваль нам тогда по именам представлялась. А кабы и представлялась, на кой мне тридцать лет держать в голове ее имена?

— Ага. В точности так ты и сказал, — подтвердил капитан. — Однако, похоже, чье-то имя ты все-таки припомнил, я прав?

— Не имя. Кличку. — Михеич отхлебнул из кружки и нахмурился. Так, словно не был уверен, нужно ли посвящать комвзвода и остальных в свои воспоминания. — Был у Мотыги один подручный. Змеюка, которую даже человеком сложно назвать. Мокрушник из числа тех, кто отродясь не ведал ни совести, ни жалости. Таким даже бабы, считай, не нужны — у них стояк бывает лишь при виде крови и распотрошенных трупов. Ух и злючий был гад! И скользкий. Большинство закопанных в округе мертвяков наверняка его рук дело, вот только доказательства нынче ищи-свищи.

— Ясно. А что там насчет клички? — напомнил Мизгирь. — Ты говоришь, что знаешь его кличку.

— Морок, — ответил Михеич. — Такое погоняло ему дали свои. Хотя он с мотыгинской братвой не особо якшался и в ее кутежах не участвовал. Нелюдимый был тип, все время в тени держался. По-настоящему корешился лишь с паханом, и только пахан мог его в узде держать. Отсюда и в лицо Морока мало кто знал. Зато его дела были у всех на слуху. И если вдруг Мотыга кого-то крепко невзлюбил, пиши пропало. Либо бедолагу потом вовек не отыщут, либо найдут мертвым, изувеченным и с автографом Морока на теле. Обычно — на роже, но он, бывало, и в других местах свой знак вырезал.

Стрельбаны переглянулись, но промолчали. Хотя каждый сразу догадался, как выглядел тот самый автограф и о ком вообще толкует дядя Вася. «Морок попутал» — эту фразу твердил Чернобаев перед тем, как его отпустили на свободу. Тогда она показалась бессмысленной, но теперь все становилось на свои места.

— Любил он клеймить свою мертвую клиентуру буквой «М», — подтвердил догадки охотников Михеич. — И не только покойников. Вообще, где хотел, там ее и рисовал. И ежели ты вдруг видел этот знак на своих дверях, тебе оставалось лишь заказать самому по себе панихиду и самому в гроб лечь. Так вот, парни, к чему я веду…

— Кажется, мы тебя поняли, дядя Вася, — перебил его Мизгирь. — Буква «М», которую нарисовал на водокачке Хан перед тем, как застрелился… Ты думаешь, что это сделал не он, а Морок?

— Кабы и впрямь думал, то сказал бы без обиняков, — ответил старик. — Но тут есть одна закавыка — эта тварь давным-давно мертва.

— А ты уверен?

— Хм… — Михеич задумчиво пригладил бороду. — Ну своими глазами я его труп не видел, если ты об этом. Только когда Морок отбросил копыта, о его смерти шептались на каждом углу. Ходили пересуды, что у него нашлись серьезные враги, которые поймали его и разрубили на части. А эти окровавленные куски выложили затем под окном Мотыги буквой «М». Вроде намекнули, что и он вскорости отправится следом за своей дохлой гадюкой. Но тут они просчитались. Семен после этого верховодил своей шоблой еще года четыре. И лишь Дерюжные в конце концов взяли его за жабры.

— А что с убийствами? После смерти Морока их стало меньше?

— Может, и не стало. Но его клеймо с тех пор вроде бы нигде не появлялось. А этот сучий потрох был ну очень самолюбив, чтобы оставлять за собой неподписанные трупы. Вот все и решили, что слухи о его смерти были правдой.

— Ты кому-нибудь еще рассказывал об этом, дядя Вася? — поинтересовался комвзвод.

— Слушай, Мизгирь, за кого ты меня принимаешь? — Старик отставил пустую кружку и поглядел на капитана с укоризной. — У меня хоть и песок из задницы сыплется, но я пока из ума не выжил. И не стал бы пугать без того напуганных людей такими историями. А еще я скумекал, что когда мне задают вопросы про бандитскую шоблу, что лютовала здесь аж во времена Уральских войн, это неспроста. Не иначе, какая-то отрыжка тех скверных лет вернулась в наши края и снова отравляет жизнь честным людям. Сначала ты спрашиваешь про Чернобаева, а потом я вижу другой привет из прошлого — знак Морока. Может ли Чернобаев оказаться им? Почему нет, если эта дрянь все-таки уцелела и дожила до седых волос. Может ли Чернобаев выдавать себя за давно издохшего кореша? Опять же как знать. Но так или иначе хорошего здесь ничего нет. И всем нам теперь надо спать вполглаза.

— Прости за недоверие, дядя Вася, — извинился Мизгирь. — Ты все понимаешь и делаешь абсолютно верно. Поэтому скажу тебе как другу: мы убеждены, что Чернобаев и Морок — одно и то же лицо. И он не умер. Последнюю четверть века он просидел в Святом Остроге и вышел на свободу этим летом. Она-то, похоже, и вскружила ему голову, после чего мерзавец взялся за старое.

— А за что его туда упекли? — спросил Михеич.

— Мутная история, — ответил капитан. — За давностью лет уже не докопаешься, кто в ней был прав, а кто виноват. Чернобаев рассказывал своим знакомым, что за ним охотились пятеро убийц, но он выследил их первым. И когда они собрались в одном баре, Пахом ворвался туда и убил их всех. Однако затем удача от него отвернулась. Он попытался скрыться, но его схватила полиция. А потом его судили и приговорили к максимальному в те годы сроку. Вот только полиция, видимо, так и не узнала, кого она на самом деле арестовала. Ведь если бы узнала, мы бы сегодня о Мороке не говорили.

— Убей он в том баре невиновных, его бы точно поставили к стенке, — рассудил дядя Вася. — Но раз не поставили, значит те пятеро и вправду были убийцами, угрожавшими Мороку.

— Очевидно, так, — согласился комвзвод. — К тому же Чернобаев убил их кухонным ножом, а у них наверняка имелись при себе «стволы» — тоже смягчающее обстоятельство.

— Кстати, да! Еще кое-что вспомнил! — закивал Михеич. — Морок не любил «пушки». Уж не знаю, почему, но был у него такой бзик. Впрочем, он мог себе это позволить — и без «пушек» хорошо справлялся с грязной работой.

Охотники снова переглянулись, вспомнив странное нежелание Папы Карло подбирать винтовки убитых им жертв. Что ж, картина складывалась четкая и ясная. А также не слишком утешительная. Нет, конечно, «зверя» для своей охоты клуб выбрал идеального. Вот только сильно его недооценил. Такого монстра надо было сразу выпускать в чистое поле и все время держать на мушках. Но он перехитрил стрельбанов. Усыпил их бдительность своим возрастом и изможденным видом, поэтому они и допустили чудовищную промашку.

«Первую и единственную промашку!» — такой зарок дал Мизгирь после того, как увидел знак Морока на водокачке. И сейчас мысленно пообещал себе то же самое.

— Ладно, дядя Вася, иди отдыхай. Впереди трудный день, а мы еще и полпути не прошли. — Комвзвод похлопал старика по плечу, ободряя его, а также давая понять, что их разговор окончен. — Завтра к вечеру мы будем в городе, и доктор позаботится о твоей руке. А насчет Морока не волнуйся. Мы и раньше были начеку, а после твоего рассказа удвоим бдительность.

— Лучше бы утроили, — тяжко вздохнул Михеич. — Если этот дьявол правда восстал из ада и прислал нам свою метку, одной бдительностью вы от него не отобьетесь. Только пуля спровадит его обратно в ад, хотя и тут бабка надвое сказала. После воскрешения из мертвых самого Морока я на этом свете больше ни в чем не уверен…

Глава 21

— Отставить дозор, — отрезал Мизгирь, когда Кайзер спросил, почему командир не отпускает его в город одного. — Ладно, найдешь ты водяную скважину, а тот, кто ее захватил, откажется с нами делиться. И что дальше? Пока ты вернешься, пока мы соберем отряд и дойдем до скважины, ее хозяева займут оборону. Так не лучше ли сразу нагрянуть к ним скопом и во всеоружии, чтобы в случае конфликта сходу вышибить их оттуда?

— Да я не против, командир, — пожал плечами зам. — Просто у нас не так уж много боеспособного народа. Не хотелось бы дробить силы, пока не выясним, что ждет нас в Погорельске.

— Ну мы же не бросим людей в чистом поле, — возразил комвзвод. — Пусть ждут нас на старом кирпичном заводе. Он стоит на возвышенности, в его развалинах можно закрепиться и отстреливаться, если кому-то вздумается на нас напасть.

— Ты говоришь про руины на холме около шоссе?

— Они самые. А по другую сторону дороги холм, на котором похоронили Дерюгу-младшего.

— Понятно… Да, удачное место, чтобы держать оборону. Надеюсь, там сейчас никто не кукует. Не хотелось бы ни с кем ссориться раньше времени.

— На старом кирзаводе и прежде нечего было делать, а теперь и подавно, — ответил Мизгирь. — Ни воды, ни дров, ни теплых помещений там нет. Воевать в тех руинах еще можно, но жить — это вряд ли.

— Ладно, сориентируемся, — кивнул Кайзер. — Сколько человек планируешь взять с собой в город?

— Кроме тебя еще четверых. Этого хватит, — прикинул капитан. — За главного оставлю Боржоми. Он ногу натер, так что пусть передохнет и заодно побеспокоится об охране лагеря. А Илюха пусть бегает у него на подхвате.

— Я тоже останусь, — подал голос полковник. — Вымотался я что-то вконец. Боюсь, оказаться вам в городе обузой. Лучше посижу и понаблюдаю за округой — все больше пользы принесу.

— Хорошо, Мурат Антонович, как скажете, — не стал спорить Мизгирь. Горюев и впрямь выглядел неважно. Сказывалась физическая усталость, но больше, конечно, усталость моральная. Полковник изменился, и не в лучшую сторону. Раньше это был бодрый пожилой человек, казавшийся заметно моложе своих шестидесяти с гаком лет. Однако за минувшие дни он не только словно бы наверстал это отставание, но и вырвался вперед. Ненамного, но этого хватило, чтобы все, кто его знал, чувствовали жалость при взгляде на его небритое осунувшееся лицо.

Как Мизгирь и предсказывал, развалины кирпичного завода были заброшены. Последнее землетрясение, казалось, ничего здесь не изменило. А если что-то где-то и обрушило, никто этого не заметил, ибо завод превратился в руины уже очень давно. Восстанавливать его не имело смысла. Погорельск строился не на века и даже не на десятилетия, поэтому почти все постройки в нем были деревянными. А поскольку за вырубку сосен в окрестных сухоборах никого не наказывали, город не знал недостатка в древесине.

Оставив Боржоми и прочих дожидаться новостей, капитан отобрал Кайзера, Горыныча, Пенделя, Ярило и Ушатая, все они взяли с собой побольше патронов и отправились на разведку. Или на разведку боем — это как получится.

Усталая Альбина по традиции наворчала на мужа вместо прощанья, но все равно было очевидно, что она за него волнуется. Илюха тоже был недоволен тем, что его оставили стеречь женщин и детей. Но Мизгирь подсластил ему пилюлю, назначив его заместителем временного командира лагеря. Когда Илюха это услышал, он даже не нашелся, чем возразить, а отчеканил «Есть!», посерьезнел и побежал к дяде Боржоми за оружием.

Зато Мирка и Тарасик попрощались с отцом по-детски искренне и без обид. Дочка поцеловала его в щеку, а младший сын позволил покачать себя на руках. За что оба ребенка получили в награду по карамельке, которые случайно завалялись в кармане отцовской «разгрузки».

У семейства Мизгиревых не осталось дома, но Мизгирь был рад уже тому, что все они живы и что в их отношениях ничего не изменилось. Жена и дети по-прежнему верили в него, и он собирался в лепешку расшибиться, но не подвести их. И вытащить семью из ада, чего бы ему это ни стоило…

Стрельбаны вторглись в город, разбившись на две группы. Первые трое шли друг за другом по одной стороне улицы, вторая тройка — по противоположной. Осматривали разрушенные здания справа и слева, будучи готовыми открыть кинжальный огонь, если впереди появится враг. Им нынче мог стать кто угодно, хоть чулымец, хоть обычный горожанин. Иными словами — любой, кто направит оружие на стрельбанов и рискнет им угрожать.

Такое запросто могло случиться. Выстрелов Мизгирь пока не слышал, зато видел на улице трупы. Не свежие, а уже разлагающиеся, но стрельбанам не хотелось составить им компанию. Тот, кто их убил, почти наверняка скрывался неподалеку и мог начать убивать снова. Хотя речь шла явно не о Мороке. Все эти люди погибли от пуль, а он таким оружием брезговал.

А впрочем, что мешало ему однажды забыть о своих принципах и взять в руки винтовку?

Стрельбаны направлялись к городской больнице. Там была ближайшая водяная скважина и там они надеялись отыскать доктора. А южная окраина не походила на обитаемую. И потому что была разрушена, и из-за того, что в ней недавно шла война. Но когда Мизгирю стало казаться, что он дойдет до больницы, не встретив ни одной живой души, отряд наконец-то столкнулся с первыми горожанами.

Двое вооруженных типов выскочили из проулка перед стрельбанами, всего в десятке шагов от них. Но ни те, ни другие не открыли огонь, а лишь вскинули оружие и нацелили его друг на друга.

— Стоять, не двигаться! — приказал Кайзер. — Бросайте «стволы»!

— Спокуха, мужики! Не шмаляйте! — ответствовал ему тот тип, что был покрупнее. Оружие они не бросили, хотя, дойди дело до перестрелки, оно им вряд ли помогло бы — обоих изрешетят в момент. — Мир, дружба, переговоры! Нас всего двое и мы не мародеры! Мы от Кольки Чулыма. Просто ищем одного кореша и никого не трогаем!

— Культяпый, ты что ли? — Приглядевшись, Мизгирь опознал в чумазом громиле недавнего знакомца.

— Точняк! — закивал он. — А ты, никак, Мизгирь, верно я толкую?

— Вернее не бывает, — согласился комвзвод, лицо которого тоже было трудно узнать под многодневной щетиной и слоем грязи. — Так что, уберете оружие? Насколько я помню, в последний раз мы расстались союзниками.

— А вы свое опустите?

— Только после вас. Обещаю. Не спорь, Культяпый. Сам посуди: вас двое, а нас шестеро. Расклад явно не в вашу пользу.

— Ладно, Мизгирь, уболтал, верю. Ты вроде мужик с понятиями и Чулым тебя уважает. — И, кивнув напарнику, распорядился: — Убери «дуру», Сачок. Нам с этими стрельбанами делить нечего. Да и все равно их больше.

Бандиты поставили автоматы на предохранители и направили стволы вниз. После чего капитан жестом велел своим людям сделать то же самое.

— Как поживает твой босс? — спросил у Культяпого Мизгирь, когда напряжение между ними спало и они подошли друг к другу, чтобы поздороваться.

— Да не слишком весело, — поморщился громила. — Когда тут всех конкретно тряхануло, на Кольку с потолка упала балка и сломала ему ногу. Теперь сидит злой как черт и убытки подсчитывает. Кантуемся мы все там же, в «Козырном короле». Кабак того и гляди развалится, но лучше него хаты теперь все равно не найти. Так что деваться некуда. Пока не ерепенимся, ждем, что будет дальше.

— Новости с Юга есть?

— Из мэрии в первый же день послали по «аварийке» сигнал «SOS». Им ответили: держитесь, типа, помощь будет, но неизвестно когда. Базарят, что зона бедствия огромна, и первыми спасают тех, кто угодил под цунами. Ну а раз мы не тонем, за нами прилетят во вторую, а то и в третью очередь. Короче, торчать нам здесь еще долго.

— А как у вас обстоят дела с питьевой водой?

— Да так себе. Насос качает и из крана течет, но тонкой струйкой. Баланду сварить, чай вскипятить да руки помыть можно, но в душ не сходишь и шмотье не постираешь. Ежели ты хотел набрать у нас воды — извиняй, ничем не поможем. Самим едва хватает.

— Кое-какие запасы у нас еще есть, но пополнить их мы бы не отказались, — признался Мизгирь. — Не знаешь, в больнице скважина уцелела?

— В какой еще больнице? — Культяпый невесело хохотнул. — Забудь про нее. Трещина, что город пополам раздербанила, угодила четко в больничку. Хорошо, что у обоих наших костоправов в тот вечер работы не было и они в кабаке зависали. Поэтому и выжили. А без них остался бы Чулым уже без ноги, или вовсе кони бы двинул. Да и многие другие побитые и поломанные скопытились бы.

— И где теперь искать ваших докторов?

— Рафика и Димыча? Без понятия. Тут теперь, как видишь, полный беспредел. Народишко от рук отбился, кучкуется там и сям, былые счеты сводит да за жратву воюет. Чулыма ни в грош не ставит, того и гляди, оборзеет настолько, что палить в нас начнет. Костоправов, ясен пень, никто не трогает, поэтому они могут быть где угодно. Откуда им свистнут, туда и бегут. Но кроме нашей скважины в городе уцелела еще одна — в пожарном депо. Вот там бы я Рафика с Димычем и искал. Только со «стволами» вас туда не подпустят, имейте в виду.

— Это еще почему?

— Кесарь на всех разобиделся и теперь наливает воду только безоружным.

— Что еще за Кесарь? — Мизгирь всегда путался в погорельских кличках. — Брандмейстер, что ли?

— Угу, — подтвердил Культяпый. — Скважина принадлежит ему, вот он нынче у нас водой и распоряжается. В первые два дня все было зашибись: приходи с канистрой или флягой, наполняй их и уходи. Но потом какие-то ушлепки решили срубить на этом бабла. И наставили на Кесаря «стволы», думая, что он испугается и убежит. А он не сдрейфил и со своими братанами перебил ушлепков. Правда, и сам двух человек в той разборке лишился. После чего и ввел новое правило: хочешь набрать воды, но не хочешь получить дырку в башке — ближе ста метров с оружием не подходи.

— Ладно, спасибо. Будем иметь в виду, — кивнул Мизгирь, порадовавшись в мыслях, что, кажется, одна из двух насущных проблем отпала. Вода в Погорельске была и ее раздавали бесплатно. — Ну счастливо, чулымцы! Передавайте привет боссу. Пусть не грустит и не хромает.

— Погодь-ка, — придержал его Культяпый. — Слышь, вы тут случайно чувака по дороге не встретили? Пониже меня, вихрастый такой и левый глаз чуток косит. Зовут Кирюхой, а кличка Дубай. Небось, кто-нибудь из вас его даже знает.

— Нет, не видели мы твоего Дубая. Ты и Сачок — первые, на кого мы наткнулись, — признался комвзвод. И полюбопытствовал: — А что, ваши люди уже начали из города разбегаться?

— Да нет, — ответил чулымец. — Послали мы Кирюху к «святым» с флягой воды, чтобы поменять ее на «колеса», а он куда-то запропастился.

— Не слышал, что «святые» наркотой подторговывают, — признался капитан.

— Не торгуют они ею. И не о наркоте базар. Мы лишь предлагали им богоугодный обмен, — уточнил Культяпый. — У них напряженка с водой, у нас — с обезболивающим. А в конторе у них есть лекарства. Китайские электрики и связисты всегда подкидывали для Острога кое-какие товары. В обмен на то, что святоши не давали нам здесь бурагозить. И в погорельской конторе у них что-то вроде пункта для сбора пожертвований от узкоглазых. А что чаще всего жертвуют тюрьмам? Лекарства, конечно!

— И «святые» согласились обменять их на вашу воду? А вдруг вы туда отраву или снотворное подсыпали?

— И на кой шиш нам их нахлобучивать? — пожал плечами бандит. — Они ведь не отстегнут Дубаю «колеса», пока не напоят его из его же фляги.

— Это уж точно, — согласился Мизгирь. — Значит, говоришь, у «святых» есть лекарства и они готовы их на что-нибудь сменять?

— Мы их за язык не тянули. Предложили — они согласились. Только вот Дубай, зараза, ушел — и с концами. С самого утра от него ни слуху, ни духу.

— Знаешь, а пойдем-ка мы с вами тоже к «святым», — принял решение комвзвод. — Воды у нас нет, но есть сигареты. Взяли как раз на случай, если придется кого-то задабривать. Авось повезет выменять курево на упаковку-другую антибиотиков. А то вдруг мы сегодня доктора не разыщем, а нашим раненым лекарства позарез необходимы…

До убежища «святых» добрались без происшествий. Мизгирь отметил, что они хорошо подготовились к обороне, превратив свою полуразвалившуюся бревенчатую контору в маленькую крепость с бойницами. Взять такую штурмом без потерь было бы затруднительно. Разве только при поддержке гранатомета или крупнокалиберного пулемета.

— Вот те нате! — воскликнул Культяпый, едва увидев контору. — А вон и кирюхина тележка! Кажись, он до сих пор тусуется со святошами. Ха! Они там что, бухают или в карты режутся?

Действительно, возле двери стояла двухколесная каталка, на которой Дубай привез сюда флягу с водой.

— Может, «святые» его арестовали? — предположил Мизгирь. — Они ведь себе на уме. Припомнили ненароком за Дубаем старые грешки и закрыли в камеру, мало ли что вокруг бедлам творится.

— И какой им резон с нами терки устраивать? Это раньше к ним подмога за четверть часа могла подъехать. А нынче кто за этих трех уродов впряжется? — рассудил чулымец. И, сунув два пальца в рот, издал короткий пронзительный свист. После чего обратился к хозяевам конторы: — Эй вы там, внутри! Отзовитесь! Мы насчет сделки. Какого лешего наш братан все еще у вас?

Он не кричал, но говорил достаточно громко, чтобы его расслышали. Тем не менее ответа не последовало. Культяпый не счел за труд повторить. Результат остался неизменным. Либо «святые» наотрез отказывались от беседы, либо их попросту не было в конторе.

— Хрень какая-то, — подытожил громила свои несостоявшиеся переговоры. — Если Кирюха все еще там, куда подевались хозяева? Надо бы пойти и проверить.

— Что ж, дерзай, — поддержал его капитан. — Раз это твоя идея, значит ты идешь первый, а мы за тобой.

— А самим рискнуть слабо? — проворчал Культяпый. — Чисто из благодарности — это же я рассказал вам про лекарства.

— И мы тебя за это от всей души благодарим, — кивнул Мизгирь. — Но пока у нас нет лекарств, и большим мы тебе не обязаны.

— Лады, ясно все с вами. — Чулымец огорченно посопел, а затем хлопнул кореша по плечу: — Пошли, Сачок, наведем шухер в этой дыре, раз стрельбаны очкуют. Эхма, где только наша не пропадала!..

Глава 22

Никто не открыл по чулымцам огонь, хотя они шагали к конторе в полный рост по середине улицы — то ли нарочито бравируя, то ли и вправду являясь профанами в военном деле. Стрельбаны себе такого позволить не могли. И, прячась за развалинами, ждали, чем закончится разведка Культяпого.

— Дебилы, блин, — выругался Кайзер, наблюдая, как бандиты замешкались перед дверью — железной и на вид неприступной. Она была закрыта, но, как выяснилось, не на засов. Вот только прежде чем войти, чулымцы устроили спор. Кажется, не могли договориться, кому из них открывать дверь, а кому первым переступать через порог.

Спор шел на повышенных тонах, и если никто до сих пор не заметил гостей, теперь это перестало быть секретом. И для хозяев, и для их соседей, если таковые остались, что маловероятно.

Так или иначе, вторжение прошло без боя. Оба чулымца, суетясь, бранясь и топая, вломились в контору и не наткнулись на сопротивление. Хотя на что-то они все-таки наткнулись. Из двери и бойниц тут же грянула такая брань, что вмиг стало ясно — внутри какой-то непорядок.

— Кажется, эти двое нашли своего Дубая, — догадался Мизгирь. И скомандовал отряду. — За мной! Узнаем, что там за шум.

Чулымцы разорались не впустую. Стрельбаны отреагировали на увиденное внутри примерно также, правда, бранились сдержаннее. Но лишь потому что не знали Кирюху Дубая. А будь это их знакомый или друг, они бы тоже извергали проклятья на всю округу. Так, как на форпосте, когда они обнаружили изувеченные тела товарищей.

В отличие от Барсука и Заики, с Кирюхой обошлись гораздо свирепее. Ему отрубили кисти рук и ступни, а затем прижгли раны, чтобы замедлить кровотечение. Причем тот, кто это сделал, не связывал жертву и не приковывал ее к чему-либо. Палач оставил ее ползать в агонии, отчего пол конторы был скользким от крови.

Но самое душераздирающее — Кирюха до сих пор не умер и издавал стоны, уже с трудом походившие на человеческие. Было ясно, что он не жилец — по крайней мере нынче в Погорельске его бы не спасли. Культяпый тоже об этом догадался. Поэтому не кинулся искать жгуты для конечностей пострадавшего, а присел рядом с ним, перевернул его на спину и заговорил:

— Братан! Да как же так?! Что за курва с тобой это сделала, а?! Да мы ей сегодня же кишки по городу размотаем! Слышь, братан, говори, не молчи! Эй, Дубай! Гляди сюда! На меня гляди, кому сказал! Это я — Культяпый! Ты слышал, о чем я спросил?

Мизгирь решил, что от болевого шока Кирюха ничего не соображает. Но тот посмотрел на кореша мутными глазами и все-таки ответил:

— Генка! Сука Генка! Тот самый, что драпанул, когда мы Дерюгу валили!

— О чем ты? Какой еще Генка? — переспросил Культяпый. — Тот старпёр со шрамом на шее, что ли? Как его… Папа Карло?

— Да! Да! Да! — судорожно закивал Дубай. — Папа сука Карло! Траванул меня газом, прикинь! Я вырубился, а когда очнулся, он мне… Он мне… Ой-ей-ей! Мать твою, Культяпый! Кажись, я подыхаю… Кабздец мне, братан! Дышать не могу! Не… могу…

Каждое слово давалось Кирюхе с трудом, он быстро обессилел и стал жадно хватать ртом воздух. Так, будто хотел опровергнуть присказку «Перед смертью не надышишься».

— Никого нет! — доложил вернувшийся с черного хода Сачок. — На заднем дворе и на складе пусто. Слиняла падаль и, похоже, давно. Но ты зырь, Культяпый, что я там нашел! К дверному косяку было присобачено.

И он брезгливо, двумя пальцами показал нож, на чей клинок было насажено что-то вроде небольшого сдутого мяча или экзотического фрукта.

Мизгирь пригляделся лучше и поморщился. Оказалось, что Сачок держал в руке не то и не другое, а проколотое насквозь сердце. Не иначе, человеческое, хотя сказать наверняка было нельзя. Оно уже начало разлагаться и вдобавок было ущербным — из него вырвали кусок. Или правильно сказать — выкусили? Комвзвод склонялся ко второму варианту, пускай тот и выглядел безумнее.

— Ну и воняет же мерзость! — Лицо Сачка перекосило от отвращения. — Никто не против, если я ее выброшу?

— Валяй, — согласился Культяпый. — На кой черт вообще принес это сюда?

— А где тело, откуда извлекли этот «пламенный мотор»? — спросил Мизгирь.

— На заднем дворе его нет, — ответил Сачок, выкинув гнилое сердце вместе с ножом в бойницу. — Наверное, куда-то утащили. После вчерашнего дождя пойди сыщи хоть чьи-то следы… Что с Кирюхой?

— Загибается братан, не видишь, что ли? — огрызнулся Культяпый. — Мать честная, упаси меня бог вот так же ласты склеить. Нет, не могу смотреть на его корчи. Пожалуй, добью, чтоб не мучился.

Но не успел он навести на Дубая автомат, как обрубленные по щиколотку ноги бедолаги задергались, а сам он напрягся, издал громкий сип, потом обмяк и больше не двигался.

— Ну слава богу, не пришлось лишний грех на душу брать. — Культяпый облегченно вздохнул. — Кстати, все слышали, что он сказал перед тем, как начал задыхаться?

— О том, что его прикончил Папа Карло? — спросил Мизгирь, изучая стены и потолок в поисках дьявольской метки.

— Точняк! — кивнул чулымец. — По-моему, Дубай рехнулся от боли. Папа Карло остался ему должен штуку юаней, вот он и вспомнил об этом накануне смерти. Деньги-то Кирюха любил, никогда не отказывался сшибить пару лишних монет.

— Ёкарный бабай, да тут еще одна мерзость! — вновь подал голос Сачок, тоже осматривая помещение, только уже с целью поживы.

Нагнувшись, он достал из-под стола белый пластиковый контейнер без крышки, из которого торчала… окровавленная человеческая ступня. Капитан не видел, но, судя по всему, она была там не одна и лежала поверх других отрубленных у Дубая конечностей.

— Тут даже что-то написано, — добавил Сачок. И повернул контейнер к зрителям другим боком, где черным маркером была выведена надпись: «Объединенные Арабские Эмираты, Дубай. Моему брату Сереге. Извини, что прилетаю по частям. Иначе не получается. Кирюха».

— Этот долбанный беспредельщик еще и стебется над нами! — вскипел Культяпый, прочтя адрес и послание на «посылке». — Да что за гнида так измывалась над Дубаем? В чем он перед нею провинился?

— Ни в чем, — ответил Мизгирь. — Кирюха не бредил, когда заикнулся про Папу Карло. Действительно, похоже на его рук дело. Сачок, там возле прибитого к косяку сердца буква «М», случаем, кровью не написана?

— Была, ага. Здоровенная такая, на полдвери, — подтвердил чулымец, убирая проклятую коробку с глаз долой обратно под стол. — Эй, а ты откуда узнал?

— Неважно, — отмахнулся комвзвод. Но поскольку чулымцы внезапно стали его союзниками в войне с Мороком, он счел должным посвятить их в некоторые подробности. — Этот монстр не впервые пускает чью-то кровь за последние дни. Кажется, от землетрясения у Папы Карло напрочь сорвало крышу и он взялся за старое. Ты, вижу, не в курсе, что до того, как загреметь в Острог, этот тип был известен в здешних краях под кличкой Морок. И что Семен Мотыга считал его своим лучшим мокрушником.

— Вот так новость! — Культяпый присвистнул и переглянулся с Сачком. — Расскажи мне ее другой стрельбан, в жизнь бы не поверил. Но раз ты в этом убежден… Короче говоря, наш старик со шрамом всего лишь прикидывался ветошью, давая вытирать о себя ноги, да?

— Не таким уж он был тихоней, — возразил Мизгирь. — Вспомни букву «М» возле трупа Дерюги-младшего. Никто не придал ей особого значения. А зря. Ведь это был знак Морока, хорошо известный здесь четверть века назад. Да только ни вы, ни братья Дерюжные о нем не слышали, а иначе сообразили бы, с кем имеете дело.

— Ну лады. — Громила придвинул к себе стул и оседлал его, хмурый и озадаченный. — Чертов Морок вернулся и замочил Дубая, чтобы не платить ему долг. И еще перебил всех «святых», раз их тут нет, а к двери их хаты приколото чье-то сердце. К «святым» у Морока, поди, тоже давние счеты — кому в Остроге эти твари не встают поперек горла? То есть это что получается — Чулым тоже под угрозой, раз он наехал на Морока и поставил его на «бабки»?

— Сам-то как думаешь? — хмыкнул Мизгирь. — Морок добрался до одного из Дерюжных, потом замел следы и ему это сошло с рук. Насколько ты уверен в охране своего босса? А Петьку, надо полагать, стерегли получше, чем Коляна.

— Поганый расклад, — согласился Культяпый. — Надо срочно рвать когти домой. И сигналить братве, что в городе завелся безбашенный мокрушник, которому ни законы, ни авторитеты не указ. Куда он мог смыться после того, как изрубил Кирюху, есть соображения?

— А в какой угол курятника бросится лиса, если она уже начала резню? Да куда угодно. — Капитан не стал добавлять «в том числе и к нам». Вместо этого признался: — Тут еще кое-что не дает мне покоя. Дубай сказал, что его сначала отравили газом, а уже потом искалечили. Если это правда, то откуда у Морока взялся газ?

— Братаны, сидевшие в Остроге, говорят, что «святые» подавляют там бунты усыпляющим газом, — ответил чулымец. — Его закачивают в вентиляцию из баллонов с китайскими иероглифами. Газ безвредный, только башка от него потом болит, как с похмелюги, но с ног валит махом. Пару раз вдохнул — и в отключку на целый час.

— И на кой черт «святым» в Погорельске газ?

— Я же сказал: у них здесь был пункт для сбора пожертвований. А кто бы еще подогнал им такую химию, если не китайцы?

— Что-то я не нашел у них на складе эти баллоны, — почесал макушку Сачок. — И лекарств там не видно. Может, они того… кинуть нас хотели с таблетками?

— Вроде раньше за ними такое не водилось, — усомнился Культяпый. — Наверное, это Морок стащил отсюда все ценное. Сколько дней он тут проторчал?

— Не меньше трех, — прикинул Мизгирь. — На следующий день после землетрясения Морока видели близ нашего поселка. Но прибитое к косяку сердце начало разлагаться, так что его вырезали из тела явно не вчера.

— Пропади всё пропадом! — всплеснул руками чулымец. — Ежели так, выходит, это не святоши, а Морок базарил с нами насчет «колес»!

— Вы что, не видели, с кем договаривались?

— Нет. Нам отвечали через дырку в досках. Но ты сам прикинь: с чего бы вдруг мы заподозрили, что в конторе чужак?

— Оба-на! — воскликнул Сачок, открыв дверь чуланчика и обнаружив за ней огромный сейф, куда при желании поместился бы даже мотоцикл. — Слышь, Культяпый, кажись, я нашел тайничок святош!

— Он заперт? — поинтересовался громила, поднимаясь со стула. Ему не хотелось возвращаться к боссу с одними плохими новостями. Доставленная Чулыму коробка с лекарствами обещала подсластить для него «пилюлю» дурных вестей.

— Ключ торчит в двери, — ответил Сачок. — По ходу, Морок и тут покопался. Но ведь он не двужильный, чтобы утащить отсюда всё. Что-то здесь наверняка осталось.

— Погоди, не открывай! — всполошился Мизгирь. — Морок жил здесь три дня. Мало ли какую подлянку он мог устроить тому, кто… А, черт возьми!

Предостережение безнадежно запоздало. Сачок к нему не прислушался и, потянув за торчащий из скважины ключ, открыл дверь сейфа. Вот только обнаружил внутри совсем не то, что хотел.

Раздался металлический щелчок, бандит отшатнулся от двери… и схватился обеими руками за торчащий у него из солнечного сплетения, арбалетный болт. Который он, видимо, хотел выдернуть, но не смог, поскольку силы уже оставили его.

— Что за на?.. — только и вымолвил Сачок, после чего его глаза закатились и он рухнул навзничь. Прямо в размазанную по полу, чужую кровь.

— Сачок, твою мать! — Культяпый подскочил к корешу, но, как и в случае с Дубаем, тоже ничем не смог ему помочь. Короткая стрела вошла в тело Сачка почти целиком, а ее наконечник торчал у него из спины.

«А ведь я его предупреждал!» — хотел сказать Мизгирь, но деликатно промолчал. И дождался, пока у Культяпого минует приступ бешенства. Кратковременный, но яростный. Схватив стул, громила размолотил его в обломки о стену, затем перевернул стол и напоследок пнул печурку, видимо, собираясь опрокинуть и ее. Но та устояла, и чулымец лишь отбил себе ногу.

— Долбанная чугуняка! — Морщась, Культяпый оперся о стену и затряс ушибленной ступней. — Слышь, Мизгирь: если здесь и остались лекарства, они все в этом долбанном сейфе. Иди проверь, если они тебе позарез нужны. А мне уже осточертели трупы и подлянки.

— Хорошо, — не стал спорить комвзвод. После чего подошел к сейфу, встал так, чтобы не нарваться на еще одну стрелу — маловероятно, но кто знает, — и посветил внутрь фонариком.

Нехитрая ловушка с арбалетом была в сейфе одна. Но Морок мог припрятать второй убийственный сюрприз среди коробок. Продолжая стоять сбоку от двери, Мизгирь кинул внутрь сначала один обломок стула, а затем еще парочку. Так, чтобы они толкнули штабель из коробок и заставили ловушку сработать.

Ничего не случилось, и капитан рискнул наконец войти в хранилище.

Красные кресты на упаковках дали понять, что чулымцы не ошиблись. Запас медикаментов в конторе и правда был серьезный. Но прежде чем выбросить наружу коробки и проверить их содержимое, Мизгирь обратил внимание на переносной контейнер с шестью металлическими баллонами. Они походили на те, которыми пользуются дайверы и альпинисты, только их упаковка выглядела как армейская. И была рассчитана не на шесть, а на восемь баллонов — два гнезда в ней оказались пусты.

— Будь ты проклято, больное животное, — вновь обругал Мизгирь Чернобаева. Затем приподнял контейнер за ручку и прикинул, сколько тот весит.

Он и впрямь был тяжел для того, чтобы таскаться с ним по округе. Но сами баллоны тянули килограмма на три каждый, и парочку таких можно было унести в одиночку. Особенно Мороку, не обремененному винтовкой и запасом патронов.

— Думаю, всем нам нужно поскорее возвращаться к своим, — подытожил комвзвод, подавая коробки Горынычу. Тот перекидывал их остальным, а они в свою очередь начали вскрывать упаковку, ища необходимые медикаменты.

— Верно толкуешь, стрельбан, — согласился Культяпый, тоже участвуя в потрошении трофейного груза. — Надыбаю правильные «колеса» и помчусь назад, как наскипидаренный. Жаль бросать тут Дубая и Сачка, не по-братски это. Но один я их до кабака не дотащу, так что пусть полежат — авось еще вернусь сюда с корешами.

Снаружи долетело эхо далеких выстрелов. Первых с тех пор, как стрельбаны и чулымцы вторглись в убежище «святых».

— Это откуда? — встрепенулся капитан, а следом за ним и остальные.

— Кажись, с юга, — прикинул чулымец, навострив ухо. — Ага, с юга. Где-то за городом шмаляют.

— Вот дьявольщина! — Капитан выбежал на улицу и опять прислушался. К этому моменту стрельба утихла, но минуты через полторы возобновилась. И тоже ненадолго. Через десяток выстрелов опять наступила тишина.

— Палят на кирзаводе или рядом с ним, — заключил Кайзер. — Точно тебе говорю.

— Сам слышу, не глухой, — буркнул в ответ Мизгирь. И, достав рацию, вызвал Боржоми. — База, это ищейки! Прием! Как слышите, база? Доложите, что у вас происходит? Прием!

Боржоми молчал. Комвзвод вызвал его повторно, затем еще и еще. Бесполезно — ни ответа ни привета.

И вот, когда чертыхающийся Мизгирь решил убрать рацию назад в карман, ее динамик внезапно щелкнул и из него послышалось:

— М-мед в лесу м-медведь нашел: м-мало м-меда, м-много пчел.

Комвзвод не узнал этот вкрадчивый голос. Хотя стишок был ему знаком — недавно он читал его дочери в одной детской книжке. Но не голос и не стишок заставили Мизгиря покрыться холодным потом, а то, как незнакомец растягивал слова, начинающиеся на букву «М».

— Морок?! — дрожащим голосом поинтересовался капитан. — Морок, это ты?

— Спит спокойно старый слон, стоя спать умеет он, — процитировал голос другие строки из того же стиха.

На комвзвода обрушилась новая ледяная волна страха. Человек, завладевший рацией Боржоми, читал азбуку Маршака. Ту самую книжку, по которой Мизгирь разучивал с дочерью буквы. И которую видел у нее в руках буквально вчера, когда они пережидали в палатках дождь.

— Отвечай мне, сукин сын! — потребовал капитан, сжимая рацию побелевшими от напряжения пальцами — Кто ты такой, мать твою?! Откуда у тебя передатчик?! Где Боржоми?!

— Носорог бодает рогом — не шутите с носорогом! — ответила рация еще одним знакомым двустишием.

— Слушай меня, Морок! — задыхаясь от злобы и страха, проорал комвзвод. — Слушай внимательно! Не дай тебе бог…

— Не поймет Мизгирь теперь, кто охотник, а кто зверь. — На сей раз чтец озвучил строки собственного сочинения. После чего разорвал связь. И сколько ни кричал Мизгирь затем в микрофон, никто ему больше не ответил.

— Назад! — Единственное, что приказал он отряду, прежде чем бросился обратно в лагерь, забыв и о лекарствах, и о воде и даже о соратниках, которым пришлось сломя голову догонять командира. И хоть им это удалось, стрельбанов все равно терзала паническая мысль, что они бегут слишком уж медленно…

Глава 23

Осторожность — сильное качество человека и одновременно его слабость. И дело тут не в оборотной стороне осторожности — нерешительности. Есть помимо нее еще один недостаток, присущий всем без исключения осторожным людям. Имя ему — Предсказуемость.

Осторожный человек не сунется в темную подворотню и не станет делать рискованные ставки в азартных играх. Осторожный охотник предсказуемо крадется к зверю с наветренной стороны и ищет самую выгодную позицию для атаки. Осторожная жертва не выйдет к водопою, не осмотревшись, и бросится наутек при малейших признаках угрозы.

Иными словами, если каждый охотник желает знать, где сидит фазан, то для фазана все может быть еще проще. При наличии мозгов он способен точно вычислить, где сидит охотник, если существует такая угроза.

Осторожность диктует свои правила игры, давным-давно известные каждому, кто намерен их обойти. Или использовать их с выгодой для себя. Так, как собирался сделать вестник Смерти.

Командир стрельбанов, голову которого Морок решил заполучить, был обременен семьей, друзьями и прочими беженцами. А значит нарушить законы осторожности Мизгирь и подавно не мог. Вдобавок убийца его соратников исчез бесследно, что давало Мороку еще одно преимущество.

Он знал, с какого направления явятся в Погорельск беженцы с «Гордой». Знал, что Мизгирь не поведет их в город без разведки. Догадывался, где они разобьют лагерь, пока их дозорные будут выяснять обстановку. Развалины кирпичного завода были для этого идеальным местом. Морок при всем старании не взобрался бы незаметно на тот холм ни днем, ни ночью. И всё из-за каменистых осыпей на склонах. Любой, даже аккуратный шаг по ним порождал небольшой, но шумный камнепад.

Однако Морок обратил свой взор на кирзавод, когда до прихода беженцев «Горюев-Севера» оставалась как минимум пара дней. И у него еще было время обмозговать грядущую встречу с ними.

Не знай он, что за баллоны хранятся в сейфе у «святых», то не стал бы и выяснять, чем они наполнены. Но Морок слишком долго просидел в Остроге. И не раз видел, как тюремщики использовали эти штуковины. Только вот на ком проверить их Мороку? Хозяева конторы были мертвы, а экспериментировать на себе он не собирался.

Тем не менее он унес на холм пару баллонов и противогаз. И обустроил себе в руинах тайник, где также мог схорониться сам и где его вряд ли обнаружили бы при обыске. Что бы ни было в баллонах, Морок испытает это на людях, когда они здесь появятся. Ну а дальше как карта ляжет.

Впрочем, «подопытный кролик» все-таки нашелся. Вестник Смерти продолжал отсиживаться у «святых», когда однажды кто-то стал вызывать их на разговор и предлагать сделку — обмен воды на обезболивающее.

Судя по бандитскому жаргону, это были чулымцы. Опасаясь, что не дождавшись ответа, они нагрянут в контору, Морок выдал себя за «святого» и согласился принять гонца. При условии, что тот явится завтра рано утром, один и без оружия. Потому что ближе к полудню Морок намеревался залечь на кирзаводе и ждать, когда на горизонте появятся Мизгирь и компания.

Они могли прийти и завтра, и послезавтра — вестник Смерти не ручался за точность своих прогнозов. Но так или иначе к этому времени ему надлежало быть на холме, а не в Погорельске.

К вящему удивлению и радости Морока, чулымским гонцом оказался его кредитор Дубай. И едва Кирюха переступил порог конторы, его участь была предрешена.

Бедолагу ожидало не столь легкое пробуждение, как усыпленных газом бунтарей из Острога. Морок отыгрался на Дубае с лихвой — за всю тысячу юаней, что был ему должен, и даже больше. А затем бросил жертву умирать на залитом кровью полу и отправился на кирзавод с чувством выплаченного долга.

Ждать до завтра не пришлось. Расчеты вестника Смерти оказались верны. Уже в обед беженцы с «Гордой» обустраивали временный лагерь на кирзаводе. А шестеро стрельбанов включая командира потопали узнавать, насколько в Погорельске все плохо.

На свою беду, они понятия не имели, что на кирзаводе все было гораздо хуже, пускай здесь не гремели выстрелы и не свистели пули.

Медлить было нельзя, но суетиться тоже не стоило. Поэтому Морок дал разведчикам время добраться до города и лишь тогда выполз из своего тайника.

Он не мог видеть из убежища, что происходило вокруг. Но чуткие уши подсказали ему, что беженцы устроили лагерь в старой выработке — неглубокой, но просторной яме, откуда завод черпал когда-то глину для своих нужд. Только там можно было укрыться от пронизывающего ветра, что завывал в руинах на вершине холма.

Ветер притуплял Мороку слух, но вместе с этим заглушал его шаги, так что пока все складывалось удачно. Он не знал, сколько часовых охраняло лагерь, но это его не слишком тревожило. Все они глядели в сторону, противоположную той, откуда к ним подкрадывалась угроза.

Первого дозорного вестник Смерти устранил так быстро, что тот и пикнуть не успел. Это был не стрельбан — слишком беспечно он себя вел. Прислонив автомат к стене, этот сутулый плешивый тип сидел на камне, курил и глядел вдаль с такой отстраненностью, словно был не на посту, а занимался медитацией. А может, и впрямь сочетал полезное с приятным — почему нет.

Выскочив из-за камней, Морок всадил горе-часовому нож в основание черепа. И утащил бьющееся в агонии тело за камни. Потом вернулся за оружием и тоже убрал его с глаз долой, а упавшие на землю капли крови затер ботинком. Он не знал, совершает ли кто-то обход постов. Но если да, пусть лучше кажется, что этот дозорный куда-то отлучился — чем позже поднимется тревога, тем лучше.

Ко второму часовому так легко было не подобраться. Морок помнил его. Это он вместе с Мизгирем и другими доставал пленника из выгребной ямы и садил на цепь. Боржоми — так, кажется, называл его командир. На вид он был серьезный малый. Стоял расслабленно, но оружие держал наготове. Не таращился вдаль, а поглядывал во все стороны. Чтобы атаковать его со спины, нужно было прокрасться полтора десятка шагов по открытому пространству. И Морок засомневался, что сумеет сделать это незаметно.

К такому врагу требовался особый подход. Правда, вестник Смерти тоже не вчера родился. И умел, когда нужно, запудрить людям мозги.

Открыв меню смартфона, который он забрал у Дубая, Морок нашел там папку с играми. И, запустив одну из них, установил громкость на максимум. А затем перепрятался так, чтобы можно было наблюдать за стрельбаном, и стал гонять по экрану смартфона нарисованный гоночный автомобильчик. Подобно тому, как это делали некоторые коллеги Старика во время рабочих перерывов.

Игрок из Морока был неважнецкий, но он и не стремился выиграть. Все, чего он добивался — чтобы смартфон не переставая жужжал, щелкал, тренькал и пиликал, привлекая внимание стрельбана.

Боржоми расслышал эти звуки, которые нельзя было спутать ни с какими другими. Разумеется, ему и в голову не пришло, что они исходят от врага. Не иначе, решил он, какой-то ребенок из лагеря отошел по большой нужде и, справляя ее, развлекал себя видеоигрой. Поэтому несколько минут часовой никак на это не реагировал. Но в конце концов все же не выдержал.

— Эй ты, там, за камнями! — окликнул он невидимого игрока. — А ну прекрати зазря садить аккумулятор! Мы что, ради этого жжем машинное горючее, когда заряжаем наши телефоны?

Морок не угомонился.

Решив, что его не расслышали или не поняли, Боржоми зашагал к источнику своего раздражения. Но когда заглянул за стену, обнаружил там лишь валяющийся на земле, пиликающий смартфон, на чьем экране переливалось красками игровое меню. Владелец же смартфона успел скрыться, не то испугавшись выволочки, не то…

Надо отдать должное стрельбану, реакция у него была неплохая. Он успел повернуться лицом к напавшему на него сбоку противнику и отбил автоматом нацеленный ему в шею клинок. Вот только в другой руке у Морока был камень, которым он саданул Боржоми в висок, едва тот отразил первую атаку.

Поразительно, как после такого удара стрельбан удержался на ногах. Впрочем, толку от его стойкости не было. Ошарашенный, он так и замер с открытым ртом, не успев поднять тревогу. А Морок вновь зарядил врагу булыжником в то же самое место. И добил его ножом в глаз, когда Боржоми с проломленным черепом рухнул на землю.

Вторую свою жертву вестник Смерти также утащил в руины и спрятал. У Боржоми оказался при себе компактный передатчик, работающий в дежурном режиме. Такой же, как у Мизгиря. Из чего следовало, что именно этого стрельбана оставили за главного. Но он был явно не последним часовым. Морок на месте командира выставил бы не меньше четырех наблюдателей. По одному на каждую сторону света. Учитывая, на каком расстоянии друг от друга стояли убитые часовые, так все и было.

Однако Морок не стал охотиться за двумя оставшимися. Если с ними тоже придется возиться, это грозило поднять шум и сорвать кульминацию «праздника». Морок не за тем убил столько времени на подготовку, чтобы его планы рухнули от подобной мелочи.

Он неспроста устранил помехи на подветренной стороне кирзавода. И теперь, когда он действовал скрытно на благоприятном ветру, отвлекаться на других часовых, возможно, не понадобится. Облако пущенного отсюда газа могло накрыть и лагерь, и их.

Газ, которым в Остроге утихомиривали зеков, был тяжелее воздуха. Когда разгорался бунт, в тюремных блоках отключали электричество, и вентиляция переставала функционировать. Чтобы устроить химическую атаку, вертухаи забирались на крышу и пускали газ через заборники вентиляционных каналов. После чего он и без нагнетания быстро распространялся по тюрьме, делая свою коварную работу.

Морок нацепил противогаз и, подкравшись к краю выработки, открыл вентиль на первом баллоне. Затем переполз восточнее и проделал то же самое со вторым. Это расширило фронт газовой атаки и обещало повысить ее эффективность. А шум ветра приглушал шипение газа, что стекал в выработку. И заполнял ее незаметно для будущих жертв, поскольку не имел ни цвета, ни запаха.

Все-таки обитатели лагеря расслышали подозрительное шипение. Они стали выбираться из-под навесов, озираться и переглядываться. Все пытались определить, откуда доносится странный звук, но никто не мог дать на это внятного ответа. Кое-кто взялся осматривать колеса загнанных в выработку машин, но, естественно, не обнаружил в них проколов.

Вестник Смерти подумал, что на месте этих людей он вел бы себя не лучшим образом. Сколько времени нужно человеку, дабы понять, что его травят газом, если раньше он не сталкивался с подобной угрозой? Видимо, до тех пор, пока она не станет очевидной. Одно но — когда она такой станет, удирать будет поздно.

Беженцы наконец-то поняли, что случилось, когда первые из них упали без сознания. Раздались крики, люди заметались в панике, бросились к детям, чтобы увести их от незримой беды, самые догадливые закрывали носы и рты тряпками… К несчастью для беженцев, едва их накрыло газовое облако, ничто уже не могло их спасти. И примитивная защита не помогала. Газ проникал через несколько слоев ткани, и все, кто соорудил себе тряпичные маски, зря старались. Им было суждено уснуть лишь на несколько секунд позже остальных.

Глядя, как дно выработки покрывается падающими без чувств людьми, Морок упустил из виду противоположный склон. А напрасно. Когда он вновь поднял глаза, то увидел часовых, до которых не добрался. Ими были пожилой мужик и мальчишка лет четырнадцати. Оба стояли на краю склона, в испуге взирая на то, что творилось внизу. И оба держали в руках оружие.

Ветер дул в их сторону, и Морок замер, выжидая, когда они глотнут свою порцию газа. Однако мужик соображал на удивление быстро. Мальчишка закричал и хотел было кинуться вниз — похоже, там находились его родные, — но мужик схватил его за шиворот и потащил за собой прочь от ямы. Мальчишка стал вырываться, но без толку. Мужик держал его крепко и уводил все дальше от зоны поражения.

Морок раздосадовано поморщился. Все шло идеально, пока эти двое не испортили ему финал блестящей охоты. Теперь волей-неволей надо идти и подчищать за собой огрехи. Ведь это был не какой-то там ремонт дорог, где за одну-две пропущенных выбоины Старика могли и не наказать. В отличие от него, вестник Смерти служил более достойному работодателю. И не желал его подводить.

Парочка везунчиков все еще не видела Морока, а иначе они давно открыли бы огонь. Но, спасая пацана, мужик вел его в самую безопасную часть кирзавода. То есть прямо к виновнику разыгравшейся трагедии. Что ж, так тому и быть. И на сей раз Морок не собирался избегать встречи с ними.

Он навострил уши, прислушиваясь к голосам. Подумать только — опять старые знакомые! Сидя в сарае на цепи, «зверь» слышал, как этот мальчишка по имени Илюха радовался подарку — кажется, новенькой винтовке, — а пожилой мужик беседовал с Мизгирем. Командир стрельбанов обращался к нему уважительно и называл Муратом Антоновичем. К родственникам так редко относятся — только к начальству. А если вспомнить, что хозяина «Горюев-Севера» тоже звали Муратом — Мороку доводилось слышать его имя в кабацких пересудах, — о чем это говорило?

Невероятная честь для бывшего зека — какой важный человек хотел на него поохотиться! Неужто только ради него Горюев прилетел с Юга? Любопытно, скольких еще «зверей» подстрелила до Морока эта компания? Вряд ли ему было суждено угодить в их список первым. Но и последним он там не окажется. Теперь уже наверняка. Потому что теперь у него имелся свой список, где для Горюева была отведена почетная строчка…

Глава 24

Раздражение вестника Смерти переросло в гнев. Холодный и праведный. Противогаз стеснял дыхание и вызывал звон в ушах, что сказывалось на остроте слуха. Но раз Мурат и Илюха до сих пор не уснули, значит на этой стороне выработки газа не было. И Морок, скинув мокрую от пота резиновую маску, двинулся под прикрытием руин наперерез бегущей парочке.

Долго гоняться за ними он не собирался. Если Горюев отдышится и возьмет себя в руки, он станет опасным противником. Нападать на него следовало чем быстрее, тем лучше. К тому же на стороне вестника Смерти была внезапность. И как только противники миновали его укрытие, он выпрыгнул у них за спинами и ринулся в атаку.

В первую очередь требовалось убить щенка. Иначе в схватке с Муратом Илюха начнет мельтешить под ногами, а то и вовсе осмелеет и откроет огонь. Но за секунду до того, как он должен был получить клинок промеж лопаток, Горюев засек позади движение и оттолкнул пацана в сторону. А затем преградил Мороку путь и, подставив ружье, поймал в захват его руку с ножом. После хотел вывернуть ее также с помощью ружья, но не успел.

Морок выхватил левой рукой нож из правой и по самую рукоять вонзил его Горюеву в плечо. Вообще-то Морок целился в горло, но промахнулся, хотя и такой результат его устроил. Хватка противника ослабла, что позволило вестнику Смерти освободиться и снова перейти в атаку.

Но раненый Мурат вновь показал свою выдержку. Правая рука у него теперь двигалась плохо, но он все-таки изловчился и заехал врагу прикладом в грудь. А затем пнул его в живот, отчего Морок не устоял и упал на одно колено.

Ему повезло, что Мурат бил впопыхах, поэтому боль от обоих ударов была терпимой. И Морок тут же бросился к ногам Горюева, который в этот момент вскинул ружье и спустил курок.

Выстрел грянул, когда Морок уже прыгнул. Пуля, что должна была снести ему голову, пронеслась в пяди над нею, и единственный урон, который он получил, были его заложенные уши.

Мурат понял, что сплоховал. И хотел отскочить назад, чтобы выстрелить снова — его полуавтоматическая винтовка не требовала ручной перезарядки, — но повторно оплошал. Схватив оружие за ствол, Морок задрал его в небо. А пока раненый Горюев сопротивлялся, противник нанес ему несколько ударов ножом в печень.

Силы вмиг оставили Мурата, чья кровь ручьем хлынула на ботинки ему и его врагу. Глядя в ледяные глаза вестника Смерти ненавидящий взором, Горюев несколько раз нажал на спусковой крючок. Это было единственное, что он еще мог сделать, дабы предупредить об опасности ушедших в город стрельбанов. А также — других часовых, о чьей смерти он не знал. Затем его ослабевшие пальцы разжались и винтовка брякнулась на землю. Куда тотчас рухнул бы и Мурат, кабы Морок не обхватил ему шею, не прижал к себе и не прикрылся им, как живым щитом.

Морок был вынужден так поступить. К этому моменту Илюха уже стоял на ногах и ловил его на мушку карабина «СКС».

Держать Горюева, чьи ноги уже подкосились, было тяжело и неудобно. Благо, позади убийцы оказалась полуразвалившаяся стена. Отступив к ней вместе с заложником, он уперся в нее лопатками. Это облегчило ему задачу, но не намного, и долго ему с такой обузой было не простоять.

— Стреляй, парень! — из последних сил прохрипел Мурат. — Мне уже конец! Стреляй, не бойся! Это и есть Морок! Он всех отравил! Прикончи эту дрянь!

Но руки Илюхи тряслись так, что он промахнулся бы с нескольких шагов даже по открытой цели. Он и сам это понимал. Поэтому не стрелял, ибо несмотря на призывы Горюева, все равно боялся в него попасть.

— Отпусти Мурата Антоновича, козел! — взвизгнул Илюха, по щекам которого лились слезы. — Я тебе приказываю! Отпусти немедленно! Или… Или…

Морок помалкивал, гипнотизируя мальчишку лютым взором, чем вгонял того в оторопь безо всяких слов. Кроме этого убийца мелкими шагами понемногу смещался влево. У него была идея, как ему выкрутиться, не нарвавшись на пулю, и пока его устраивало это противостояние.

— Стреляй, кому говорят! — не унимался Мурат. После чего сменил тактику уговора: — Мне чертовски больно, парень! Окажи услугу — избавь меня от страданий! Не могу больше терпеть! Умоляю, помоги мне умереть быстро! Прицелься лучше и стреляй! Давай же, хватит жевать сопли!

Эти доводы оказались убедительнее. Илюха застонал от отчаянья, но нажал на спусковой крючок. Правда, выпущенная им пуля ударила в стену левее убийцы и его заложника.

— Молодец! Так держать! — все равно похвалил мальчишку Горюев. — Целься еще лучше! Прямо вот сюда. — Он указал на собственное сердце. — Торопись, парень! Нет больше сил — эта адская боль меня доконала!

Мальчишка действительно старался: расставил ноги шире, упер приклад «СКС» покрепче в плечо, прекратил всхлипывать, вытер слезы и начал выравнивать дыхание, шумно втягивая и выпуская ртом воздух. Все указывало на то, что его следующий выстрел будет точным. Насколько точным, неведомо, но вторая пуля мимо уже не пролетит. И продырявит не только Горюева, но и вестника Смерти.

Выжидать больше не было смысла. До намеченной Мороком цели оставалась пара шагов, но он боялся не успеть их пройти. Поэтому с силой толкнул полумертвого Мурата навстречу пацану, а сам, пригнувшись, метнулся к проему в стене. Туда, куда и продвигался все это время.

От неожиданной выходки Морока Илюха вздрогнул и спустил курок. Но Горюев уже падал, и мальчишка попал ему не в грудь, а в голову. Пуля ударила Мурата под левый глаз, прошла сквозь череп и, разворотив затылочную кость, обрызгала стену кровью и ошметками мозга. Кровь угодила и на вестника Смерти. Но это были мелочи. Главное, его не зацепило, и он юркнул в проем до того, как Илюха выстрелил снова.

Мальчишка закричал. В первую очередь от страха. Он только что вышиб мозги отцовскому боссу и вообще, не исключено, убил первого человека в своей жизни. Нервы Илюхи не выдержали, и он начал палить в дыру, куда скрылся Морок. Который, разумеется, не стал подставляться под пули и нырнул за ближайшие камни.

«Один. Два. Три. Четыре…» — считал про себя выстрелы Морок. Хотелось, чтобы их было девять, не считая сделанного за минуту до этого. Потому что если меньше, это будет означать, что пацан одумался и не стал выпускать все пули в «молоко».

Но Илюха осерчал настолько, что даже не заметил, как расстрелял магазин. О чем Морок догадался раньше него. И когда выглянул из-за камней, мальчишка все еще целился в проем и раз за разом жал на спусковой крючок.

Увидев живого и невредимого вестника Смерти, Илюха вздрогнул и выронил разряженный карабин. Но все же спохватился и подобрал с земли винтовку Горюева. Да только и с нею ничего не вышло — Мурат тоже опустошил ей магазин, стреляя в воздух.

О перезарядке не могло идти и речи. На это требовалось время, а убийца был слишком близко. Морок криво ухмыльнулся и погрозил мальчишке пальцем. А затем перехватил нож поудобнее и бросился к Илюхе с твердым намерением срезать кожу у него с лица и затолкать ее ему в глотку.

Но едва дышащий от страха Илюха вдруг сорвался с места и рванул наутек. Да так шустро, что убийце тоже пришлось резко ускориться, чтобы не отстать.

Тут-то и выяснилось, насколько помолодевшим ощущал себя Морок по сравнению со Стариком. Увы, не настолько, чтобы тягаться в беге с настоящей молодежью. Он совершил свой рывок уже на пределе сил, зато Илюха, увидев, что его настигают, поднажал и сразу ушел в отрыв.

Еще до того, как пацан добежал до склона холма, вестник Смерти понял, что не догонит его. А когда Илюха очертя голову помчался вниз по склону, преследовать его и вовсе пропал смысл. Пока Морок спустится на своих немолодых ногах по зыбким осыпям, мальчишка оторвется от него на полкилометра, а запыхавшемуся Мороку придется потом снова взбираться на холм.

Ладно, пусть уходит.

Вестник Смерти все равно своего добился. Лучше вместо беготни он пойдет и выведет из строя еще две винтовки. Затем чтобы они не выстрелили Мороку в спину. А то не ровен час пацан надумает вернуться за реваншем, ведь у него при себе наверняка остались патроны…

Трофейная рация в кармане Морока уже пыталась с ним заговорить. И снова включилась, когда он стоял на краю выработки, протирая противогаз чистой наволочкой; он нашел ее среди вещей, что беженцы оставили наверху. Голос в рации принадлежал Мизгирю. Он требовал, чтобы «база» срочно доложила ему, что за выстрелы он слышал, и что вообще здесь происходит.

Морок безмолвствовал. Говорить с командиром беженцев ему было не о чем. Как только Мизгирь вернется, он прочтет оставленное ему послание. Оно будет красноречивее любых слов.

Когда мародер, ища протирку, вытряхивал пожитки из мешка, вместе с ними к оттуда выпала детская книжка. Поначалу он не обратил на нее внимания. Но после того, как ветер стал переворачивать ей страницы, и на одной из них Морок увидел большую букву «М», это его заинтриговало. Что это было: всего лишь совпадение или очередной знак судьбы?

Вестник Смерти отложил противогаз, подобрал книжку, оказавшуюся детской азбукой в стихах, и прочел, что было написано под его любимой буквой. А прочитав, испытал остроту ножа — срезал уголок картонной обложки. После чего довольно улыбнулся, переключил рацию на передачу и все-таки ответил Мизгирю. Но не своими словами, а строками поэта Маршака:

— М-мед в лесу м-медведь нашел: м-мало м-меда, м-много пчел…

Глава 25

Раньше Мизгирь был уверен, что есть лишь жизнь и смерть, а больше — ничего. Но он заблуждался. Оказывается, существовало нечто еще между жизнью и смертью, чему он затруднялся дать название. Да и охота ли ему было искать какие-то дурацкие названия? Ведь он уже не жил, пускай по неведомой прихоти судьбы еще и не умер.

Последнее было легко исправить. Взведенный пистолет лежал в набедренной кобуре. Стоило лишь взять его в руку, поднести к виску и последовать примеру Хана — и всё.

Пока что капитан хватался за оружие по иной причине — чтобы отпугнуть негодяев, которые раз за разом порывались отобрать у него «ствол». Их лица Мизгирь узнавал с трудом, но убивать их не хотел, пусть они и были негодяями. К счастью для них, они предпочитали не нарываться. И быстро исчезали из виду, когда их очередная попытка разоружить Мизгиря терпела фиаско.

В себя он тоже так и не выстрелил. Странно, почему. Он не испытывал ни малейшего удовольствия, пребывая между Землей и адом. Напротив, это было мучительно. Однако Мизгирь не забыл, что сначала ему надо выплатить долг седому человеку со шрамом на шее. Будучи живым, Мизгирь возвращал свои долги. Будучи ни живым ни мертвым, придерживался того же принципа. Умерев сейчас, он обманул бы кредитора. Что выглядело бы несправедливо, ведь у капитана было, чем платить, и он не нуждался в рассрочке.

Вот только кредитор куда-то запропастился и не хотел являться к своему должнику.

Жизнь Мизгиря оборвалась в тот момент, когда он, взмыленный и задыхающийся, вбежал на холм и увидел, что опоздал. Именно тогда у него в голове что-то взорвалось и он провалился в это неведомое ему доселе состояние.

Сколько там было трупов? Он уже не помнил. Их число стало неважно, когда ему сообщили, что из всех оставленных на кирзаводе беженцев выжил лишь Илюха. А прочих вырезали словно кур, в чей курятник пробралась лиса. Именно вырезали — все они были убиты ножом. Кого-то зарезали одним ударом, но на многих было по нескольку ран. Чудовищных, уродующих тела и лица. С трудом верилось, что такое сотворил всего один живодер, да еще в спешке, пускай усыпленные им жертвы не сопротивлялись.

И везде — кровавая «М», до сих пор горящая перед глазами у Мизгиря. Теперь он тоже был клеймен Мороком, даром что тот не полосовал его своим ножом.

Морок лишил капитана практически всего. И даже не дал нормально попрощаться с мертвыми родными. Тварь знала, что делала. Знала, что Мизгирь навсегда запомнит жену и детей такими, какими убийца их оставил. У Альбины, которой Морок рассек горло от уха до уха, были вдобавок выколоты глаза, а также отрезаны нос и щеки. Семилетней Мирке чудовище вонзило нож в спину, а затем сломало ей тоненькую шейку и оставило ее лежать с развернутой назад головой. А Тарасик… Его голову отыскали лишь на следующий день у подножия холма. Выброшенная Мороком, она скатилась по острым камням с самой вершины. Поэтому от лица у мальчонки ничего не осталось — даже изуродованное лицо его матери выглядело не столь душераздирающе.

Все, что Мизгирь делал в тот день и два последующих, это копал. Почти безостановочно ковырял землю лопатой. И завывал по-волчьи, когда лопата порой выпадала из его дрожащих рук. А затем снова копал до кровавых мозолей, натертых поверх тех, что едва зажили после недавних похорон.

Все стрельбаны и Илюха копали могилы, а с наступлением темноты, когда едва держались на ногах от усталости, жгли в кострах ненужные вещи убитых. Кладбище, оставленное ими в своем разрушенном поселке, теперь казалось совсем небольшим по сравнению с тем, что они вырыли здесь.

Немыслимо, но один-единственный человек убил куда больше людей с «Гордой», чем последнее землетрясение. И этот человек — хотя человек ли на самом деле? — все еще гулял на свободе. Чем приводил стрельбанов в выжигающую их изнутри, бессильную ярость.

Что творилось дальше, Мизгирь припоминал смутно. Это были не поминки, а какое-то сумасшествие. Выпитый над свежими могилами за упокой умерших самогон шибанул капитану в голову со страшной силой. И он, не зная, куда направить неудержимый поток злобы, поджег палатки и оба внедорожника. А затем орал, пока не сорвал голос, давясь слезами и пытаясь перекричать рев пламени.

Никто не остановил капитана. Кайзер, Горыныч, Пендель, Ярило и Ушатай вели себя не лучше, успев напиться, подраться, вновь побрататься, нарыдаться и поваляться в грязи. Чудо, что они не перестреляли друг друга и не сгорели в огне. Как чудо и то, что их не навестил Морок, хотя он мог бы прийти и добить стрельбанов, которых в столь пьяном виде можно было брать тепленькими всем скопом.

Впрочем, «зверь» потому и не объявился, ибо знал: убив Мизгиря сейчас, когда тот сам желал умереть, Морок окажет ему величайшую услугу, только и всего.

Илюха взирал на эту пьяную «солдатскую» скорбь уже без того отвращения, с каким наблюдал за былыми отцовскими попойками. Нынче парень сам впервые в жизни приложился к бутылке и никто его не остановил. Бухач был мерзким пойлом, но Илюха отважно глотал его, пока в конце концов не упал без чувств и не уснул в собственной блевотине.

А когда наутро с трудом разлепил глаза, то решил, что ночью приходил Морок и пытался отрезать ему голову, но почему-то не довел дело до конца. И лишь отсутствие крови убедило испытавшего первое похмелье Илюху, что его догадка неверна.

В эти дни они с отцом были словно чужие. Казалось бы, гибель семьи должна была их сплотить, но вышло наоборот. Отец корил себя за то, что недооценил коварство «зверя». Сын сокрушался о том, что бросил оружие и сбежал. Не потеряй он карабин, то мог бы вернуться и прикончить Морока, прежде чем тот начал резню. Друг друга Мизгирь и Илюха ни в чем не обвиняли, но и утешать не торопились. Никто ни на кого не обижался, но выглядело именно так. Каждый переживал свое горе в одиночку, уйдя в себя и не ища успокоения. Тем более, что искать его все равно было бесполезно.

Горе горем, но к исходу второго дня этой свирепой тризны у скорбящих закончилась вода. Что с учетом мучившего всех похмелья оказалось сродни катастрофе. Мизгирь был в шаге от того, чтобы пустить себе пулю в висок, но самоубийство обезвоживанием в его планы не входило. Поэтому стрельбаны, похмелившись, собрали оружие, манатки и отправились в Погорельск.

Если кто-то наблюдал за их вторжением в город пять дней назад, сегодня он узнал бы их с трудом. Теперь это была натуральная кодла пьяниц, грязных, небритых и разящих перегаром. Но по-прежнему вооруженных и опасных. Или, правильнее сказать, еще более опасных, чем раньше, ведь в каждом из них клокотал гнев, готовый в любой момент вырваться наружу.

Илюха плелся следом за всеми с такой же тяжелой раскалывающейся головой и злобой на сердце. Как бы ни было ему мерзко, на второй день он снова глотнул бухача, искренне полагая, что физические муки притупят ему муки душевные.

Отчасти так и вышло. Но когда наступило отрезвление, стало только хуже. Илюха терпел. Стискивал в руках «итальянку» Горюева, затвор которой ему повезло отыскать (разобравший винтовку Морок выбросил затвор далеко, но недостаточно, и вдобавок тот блестел на солнце), и шел за пьяным отцом, так же шатаясь от похмелья и усталости, и так же порой спотыкаясь на ровной дороге.

Ближайшим источником воды, известным Мизгирю, была бандитская фляга в убежище «святых». Томимая жаждой, отнюдь не великолепная семерка дотащилась до него и поняла, что опоздала. Кто-то побывал здесь до стрельбанов. По всей видимости, это были чулымцы, забравшие своих убитых, а затем спалившие логово Морока почти дотла. Фляги на пожарище не обнаружилось. И ценных вещей в сейфе — тоже.

— Это кабак? — спросил охрипшим голосом Мизгирь, указав на здание в паре кварталов дальше по улице. Оно выглядело почти целым, разве что, как и остальные, лишилось оконных стекол.

— Ага. «Мазутное счастье», — ответил Кайзер. — Бар толстяка Крапчатого. Того самого, над чьей дочкой надругался Петька Дерюжный.

— Идем туда, — решил за всех комвзвод. Никто не осмелился перечить. Да и с чего бы? Пожарное депо — второй известный стрельбанам источник воды, — находилось на восточной окраине, а до «Мазутного счастья» было рукой подать.

Осуждавшие недавно чулымцев за безалаберность, теперь стрельбаны сами уподобились им. И шли по улице с таким видом, будто являлись хозяевами города. Или, вернее, того, что от него осталось. Разве только чулымцы бравировали друг перед другом, а стрельбаны вели себя так из-за смертельной усталости и тупого равнодушия ко всему.

Окна первого этажа в «Мазутном счастье» были заколочены досками, а на подходе лежало три изрешеченных пулями, разлагающихся трупа — верный признак того, что здесь кто-то обосновался. Но Мизгирь не стал кричать, выясняя, так это или нет, а продолжал идти к бару, не тревожась о том, что его могли взять на мушку. Кайзер и прочие следовали за командиром и не пытались отговорить его от рискованного поступка.

Разумеется, их заметили, прежде чем они добрели до цели.

— Куда это вы намылились, черт бы вас побрал? — прокричал им кто-то из окна второго этажа. Судя по голосу — не Крапчатый. Этот человек скрывался за межоконным простенком и целился в незваных гостей из автомата. — Разве не видно, что бар закрыт?

— Нам нужна вода. И выпивка, — отозвался Мизгирь, продолжая идти. — Мы заплатим. Деньги у нас есть.

— Я что, неясно выразился: бар закрыт! — повторил крикун. — За водой идите к Кесарю в пожарное депо. А выпивку ищите где хотите — меня это не колышет! Проваливайте! Или я буду стрелять!

Трупы вокруг давали понять, что эти угрозы — не пустой звук. Если бы в свой предпоследний визит сюда комвзвод угодил в такую ситуацию, он не стал бы нарываться на драку — кто знает, сколько вооруженных людей забаррикадировались в «Мазутном счастье»? Однако слишком многое изменилось за минувшие дни не в лучшую сторону. Да и сам Мизгирь был уже не тот, что прежде.

— Стреляй! — крикнул он хозяину. — Давай, окажи услугу, сделай доброе дело! Только чур не промахивайся, а то я решу, что ты, сукин сын, меня не уважаешь!

— Я что, по-твоему, шутки шучу?! — разъярился автоматчик. И выпустил короткую очередь под ноги капитану. Очевидно, в качестве последнего предупреждения.

А в следующий миг по окнам и простенку, за которым стоял хозяин, ударил шквальный огонь. Мизгирь и стрельбаны вскинули оружие и ответили на здешнее гостеприимство в столь же невежливой манере. Растерявшийся поначалу Илюха тоже присоединился к остальным, ибо что еще ему оставалось делать с заряженной винтовкой в руках?

Обстрел вынудил автоматчика спрятаться за простенком, но это укрытие было ненадежным. Некоторые пули пробивали бревна, и одна из них зацепила хозяину плечо. Запаниковав, он хотел сбежать, однако идея была неудачной. Попытка проскочить мимо окон к лестнице закончилась тем, что раненый заполучил три пули в спину и, взмахнув руками, загремел кубарем по ступенькам.

— Говорил же тебе: лучше не промахивайся! Говорил или нет?! — проорал ему вслед Мизгирь, перезаряжая «тигр», но вряд ли хозяин его уже расслышал.

Командир не отдавал приказаний, но стрельбаны и так знали, что им делать. Пока в них не начали стрелять, они сами подбежали к бойницам в заколоченных окнах. И, просунув туда стволы винтовок и дробовиков, стали палить наугад, усеивая бар пулями и картечью. Затем Ушатай и Пендель разнесли из дробовиков дверной засов и, ворвавшись внутрь с Ярило, Горынычем и Кайзером, выстрелили еще несколько раз. На сей раз прицельно.

Когда к ним подтянулись Мизгирь и Илюха, стрельба уже прекратилась. Ее результатом стали еще четыре трупа: двое погибли от беглого огня и двое — в ходе короткого штурма. Кое-кого капитан даже знал. Один из них работал у Крапчатого поваром, а другой был здесь постоянным клиентом.

Судя по игральным картам и деньгам, рассыпанным вокруг изрешеченного перевернутого стола, эта компания неплохо проводила время. Уцелевшие стены и потолок, склад с едой и выпивкой, печь, дизельный электрогенератор… Даже проблема нехватки воды перед хозяевами не стояла. В «Мазутном счастье» не было водяной скважины, зато на складе имелся большой резервуар, который предусмотрительный Крапчатый всегда держал наполненным доверху.

Кстати, а где он сам? Среди убитых его не наблюдалось.

— Кто-то бежит! — воскликнул стоящий в дверях Илюха, указывая на улицу. — Какой-то толстяк!

— А ну-ка отойди. — Отец отпихнул его и, вскинув «тигр», прицелился в убегающего.

Это действительно был Крапчатый. Не угодив под пули, он выскочил через черный ход и теперь улепетывал по улице прочь. Мизгирь и не подозревал, что эта двуногая туша способна бегать с такой резвостью, но глаза его не обманывали.

— Не так шустро, жирный ублюдок! — процедил сквозь зубы капитан и спустил курок.

Промахнуться было сложно — Крапчатый отбежал еще недалеко. Но Мизгиря подвели трясущиеся от нервов, рытья могил и попойки руки. Выпущенная им пуля пронеслась над головой толстяка и впилась в покосившийся фонарный столб перед ним.

Не исключено, что следующий выстрел получился бы удачнее, о чем также подумал и Крапчатый. Не будь дураком, он метнулся в ближайший проулок и был таков.

— Ну что, командир? — осведомился Кайзер.

— «Зверь» не взят. Слиняла паскуда, — пробурчал Мизгирь, отставив «тигр» к стене и закуривая сигарету. — Дайте мне кто-нибудь воды, что ли. В глотке пересохло, аж спасу нет.

Илюха сбегал на кухню и, набрав из бака ковш воды, принес его отцу.

— М-м-м… — промычал Мизгирь в качестве благодарности, приложившись к ковшу, и осушил его большими глотками.

— Бать… а мы что, теперь убиваем всех подряд? И обычных людей тоже? — собравшись с духом, спросил Илюха. Он отлично видел, что в «Мазутном счастье» стрельбаны перебили не бандитов, а простых горожан. И хоть сами убийцы не выказывали на сей счет сожаления, все равно Илюхе было не по себе.

— Не мели ерунды, сынок. Кроме нас в этом городе больше нет обычных людей, — ответил Мизгирь, утерев губы рукавом и вновь затягиваясь сигаретным дымом. — Не видишь, что ли: вокруг одно «зверье», которое только и хочет вцепиться тебе в глотку. Так что держи винтовку крепче и не роняй, чтобы в следующий раз тебе не пришлось сверкать пятками.

Эти слова не были упреком — когда Мизгирь в чем-либо упрекал сына, он делал это жестче и без обиняков. И все равно отцовский наказ задел Илюху словно пощечина.

Но мальчишка проглотил обиду, не став ни пререкаться, ни оправдываться. Лишь подумал, глядя на отца, курящего теперь чаще обычного, что неплохо бы тоже начать курить. Если им так и так предстоит здесь издохнуть, табачный дым будет последней из причин, которая убьет Илюху. К тому же вряд ли отец станет его за это бранить, раз уж не бранился, когда видел его намедни с бутылкой самогона.

Перешагнув через труп, Илюха подошел к перевернутому столу и подобрал сигаретную пачку с зажигалкой, что принадлежали кому-то из убитых. Никто не сказал мальчишке ни слова. Даже отец, который снова впал в депрессию, забыв о том, что не вся его семья еще покоилась в могилах.

Что ж, пусть так. Все равно говорить с ним пока было бесполезно. И Илюха, прихватив «итальянку», отправился на второй этаж искать себе укромный уголок. Потому что стрельбаны планировали возобновить поминки, тогда как Илюхе хотелось лечь и уснуть. Или умереть. В общем, как получится, но оба варианта казались ему одинаково желанными…

Глава 26

Тризна была продолжена, но уже без сумасшедших выходок, стрельбы и поджогов. Теперь Мизгирь сидел в одиночестве у камина с расстегнутой кобурой, откуда товарищи то и дело пытались выкрасть пистолет. И всякий раз безуспешно

Просыхать комвзвод и не думал. Зачем? Внутри у него полыхали гнев и скорбь, его сознание было затуманено и трезвый он ничем не отличался бы от пьяного. А если нет разницы, зачем отказываться от единственного занятия, которое было Мизгирю по силам?

Что делали остальные и Илюха, его не интересовало. Но изредка кто-нибудь из них показывался Мизгирю на глаза, а значит они его не бросили. Иногда, выйдя из полузабытья, он обнаруживал рядом на столе миску с едой. Иногда — пустую, но он не помнил, как ел. Как вставал из кресла и добирался до туалета, припоминал смутно, но этот «автопилот» вроде работал без сбоев. По крайней мере штаны у Мизгиря были сухие и дерьмом от него не разило.

В один из таких походов в уборную он подошел к раковине, чтобы ополоснуть лицо; водопровод в баре не работал, и Крапчатый приделал над раковиной обычный рукомойник. Однако стоило капитану взглянуть в зеркало, как он в ужасе отпрянул. Потому что увидел там своего злейшего врага. После чего выхватил из кобуры пистолет, прицелился…

…Но не выстрелил. Нет, он еще не сжег мозги алкоголем и понял: в зеркале был не Морок, а он сам. Осунувшийся и постаревший, но не это было их главным сходством, а седина. В последний раз Мизгирь смотрелся в зеркало, когда у него еще был дом — перед поездкой на злосчастную финальную охоту. И тогда шевелюра у него была темная, лишь слегка припорошенная сединой. Теперь же…

Он провел рукой по волосам. Да, теперь черные волосы у него на голове надо было искать с лупой. И никто ему об этом не сказал. Небось, думали, что он уже в курсе, и не хотели лишний раз огорчать.

А тут было с чего огорчиться. Мало того, что Чернобаев сделал прощание с родными для Мизгиря кошмаром, так вдобавок превратил в кошмар его собственное отражение в зеркале. Для пущего сходства с Мороком не хватало только шрама на шее, но и без этой детали они стали похожи на братьев. Чтобы это устранить, придется распрощаться с волосами, выбрив макушку наголо. Но, разумеется, не сегодня, а когда у капитана перестанут трястись руки.

Мизгирь потерял счет времени, хотя замечал, когда через бойницы пробивается дневной свет, а когда за ними царит мрак. Но и тот, и другой служили плохими ориентирами, ведь капитан не был уверен, какой сегодня день: все еще нынешний или уже следующий.

Раньше на этот вопрос могли бы ответить наручные часы и мобильник, но не теперь. Первые Мизгирь положил в карман Тарасику, прежде чем зарыл его могилку. Тарасик любил играть с этими часами, а отец редко ему это позволял, боясь, что малыш их разобьет. Вот он и получил от отца такой прощальный подарок. А мобильник… Да кто бы знал, куда он запропастился. Может, лежал где-то в рюкзаке, а, может, потерялся. Мизгиря это не волновало, поскольку с недавних пор ему некому стало звонить…

— Командир!

Кто-то тряс его за плечо, и он схватился за кобуру, решив, что у него опять отбирают пистолет. Что за настырность! Нарвутся однажды на пулю — сами будут виноваты.

— Спокойно, командир! — Растормошив Мизгиря, Кайзер отступил назад и показал свои пустые руки. — Все в порядке, это я. Есть новости. Вчера Кельдым привел в Погорельск беженцев со «Щедрой»…

— Так передай ему, чтобы уводил их отсюда к чертовой матери! — прорычал Мизгирь, оставив в покое оружие и нашаривая дрожащей рукой на столе сигареты. — Куда угодно, лишь бы подальше. И чем быстрее, тем лучше.

— Уже сделано, — кивнул зам. — После всего, о чем мы рассказали Кельдыму, его не пришлось долго уговаривать. Мы снабдили его людей едой и водой из бара, и Глебыч сразу же повел группу на юг, в Чернодолье. Полагаю, недели за две доберутся. Народ изможден, но пусть лучше они отдыхают в дороге, чем рискуют своими жизнями здесь.

— Ты сказал «Глебыч»? — Капитан нахмурился. Соображал он туго, но все же обратил внимание на нестыковку в докладе. — Это еще что за хрен с горы? Главбур «Щедрой», что ли?

— Он самый, — подтвердил Кайзер. — Толковый мужик, уважаемый и стреляет неплохо. У них в группе одиннадцать боеспособных ребят, так что в обиду они себя не дадут.

— Кажется, недавно я тоже говорил что-то подобное, — проворчал Мизгирь, закуривая. — А что стряслось с Кельдымом? Почему Глебыч стал командовать вместо него?

— Ничего не стряслось. Просто он решил остаться с нами.

— За каким еще чертом?

— Прошу, командир, не оскорбляй его. Он же от чистого сердца хочет помочь нам расквитаться с Мороком.

— А ты сказал ему, что мы понятия не имеем, где искать эту тварь? И что гораздо вероятнее, это Морок доберется до нас раньше, чем мы до него.

— Я сказал Кельдыму, что у тебя есть план действий. Я же ему не соврал? У тебя есть план, не так ли? Хотя бы приблизительный?

— Пф-ф! — Мизгирь презрительно фыркнул, отчего ненароком выплюнул сигарету. — Твою мать! Посмотри на меня. Я что, похож на человека, который сидит и строит планы?

— Ты похож на человека, который завтра встанет с этого кресла и найдет того, кто… — Кайзер осекся. — Я хотел сказать: найдет Морока и выпустит из него дерьмо, которое у него вместо крови.

— Давай, утешай себя и дальше, если тебе от этого легче, — отмахнулся капитан. — Где Кельдым?

— Пошел провожать своих, — ответил Кайзер. — К вечеру должен вернуться.

— Как вернется, пусть меня разбудит. А пока… — Он затоптал выпавшую сигарету и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. — А пока дай мне побыть одному…

— …Командир!

Мизгирь вновь положил руку на кобуру, но чисто по привычке. Этот голос он не слышал больше недели, и человек, который его тормошил, явно не станет его разоружать.

— Здорово, Кельдым, — поприветствовал капитан новоприбывшего. — Садись, выпей со мной.

Пока стрельбан со «Щедрой» ходил за стулом и стаканом, Мизгирь налил себе бухача. Затем наполнил второй стакан, когда Кельдым поставил тот рядом.

— Даже не знаю, что и сказать… — Кельдым отвел глаза и уставился на бутылку, как будто она могла подсказать ему нужные слова.

— Можешь ничего не говорить, — ответил капитан. — Я помню, как хорошо ты относился к моей семье и вижу, что ты скорбишь со мной о ее утрате… Помянем!

— Пусть земля им будет пухом, — кивнул стрельбан, хотя оба они знали: земля Пропащего Края уж точно не была для покойников мягкой.

Выпили и сразу налили по второй.

— Хорошо, что ты отправил своих людей из Погорельска, — заметил Мизгирь. — Но ты зря не ушел вместе с ними. Наше дело безнадежное. Что бы ни говорил тебе Кайзер, эту войну мы проиграли. Нам по-прежнему неизвестно, где прячется Морок. У него нет друзей, а все, кто сталкиваются с ним, умирают. Он ни к кому не привязан, и никто не наведет нас на его след. Чтобы найти его логово, нужно разобрать до фундамента каждое разрушенное здание в городе, а их добрая сотня, если не больше. Морок всегда на два шага впереди нас и может прямо сейчас подкарауливать тебя или меня… да хоть вон там, под прилавком.

Капитан указал на пробитую пулями барную стойку.

— Хочу дождаться очередного урагана и сжечь город дотла, — подытожил он свои рассуждения. — Иного выхода нет. Морок умеет пудрить нам мозги, но против огня он бессилен. И побежит от него вместе с остальными, хочется ему того или нет.

— Но в Погорельске осталось много простых горожан, — напомнил Кельдым. — Есть даже старики и дети.

— Их будет очень жаль, но как иначе? — пожал плечами Мизгирь. — Вот почему я запалю город отсюда. На южной окраине никто кроме нас не живет. Пока ветер раздует здесь пожар, люди увидят его и успеют сбежать.

— Куда? В безводную пустошь? — Кельдым посмотрел на командира с недоверием. Так, будто усомнился, с ним ли он на самом деле говорит. — В Погорельске остались единственные источники воды на десятки километров вокруг. А также стены, за которыми можно укрыться от холода. Завтра-послезавтра грянут первые морозы, и что тогда? Вдруг спасатели не прилетят до весны, и людям придется здесь зимовать?

Мизгирь обхватил раскалывающуюся от боли голову руками. Для спора у него не было ни сил, ни доводов. Единственные люди, которые его теперь волновали, лежали в земле, изуродованные и не отмщенные. До прочих ему не было дела. До всех кроме Илюхи, разумеется.

С другой стороны, если Илюха сбежит на Юг от папаши-неудачника, Мизгирь только обрадуется. Сын имел полное право его презирать. Со смертью Горюева семья Мизгиревых лишились будущего, к которому долго и планомерно готовилась. И которого у самого капитана больше не было. Все их не бог весть какие сбережения были вложены по совету Мурата Антоновича в акции гонконгских компаний, но уезжать в Китай Мизгирь больше не планировал. Все самое ценное для него осталось в Пропащем Краю. И здесь ему придется доживать свои дни.

— Раз все настолько сложно, остается одно: сидеть и ждать, когда Морок сам нагрянет к нам в гости, — ответил капитан на возражения Кельдыма. — Как видишь, ты сделал неверный выбор, решив остаться. Впрочем, тебе еще не поздно догнать своих, пока они не ушли далеко.

— Мой выбор — это мое личное дело, командир, — отрезал стрельбан. — Если потребуется сидеть и ждать, я буду сидеть и ждать — как прикажешь. Но позволь спросить, почему ты рассматриваешь только крайние способы охоты на «зверя» и исключаешь промежуточные?

— Все, что я сегодня рассматриваю — это дно моей бутылки, — проворчал Мизгирь. И наполнил стаканы по третьему разу. — Погоди, как ты сказал? «Промежуточные»? А что, по-твоему, есть и такие?

— Между полным уничтожением Погорельска и ничегонеделаньем? Конечно, есть. — Кельдым выпил. — Для начала я бы прочесал город. И опросил бы всех, кто мог заметить в руинах подозрительного старика. Почему нет? Иногда простейшие методы — самые действенные, тебе ли этого не знать.

— Прочесать всемером можно квартал, но не город. — Капитан помассировал затекшую от долгого сидения шею. — Слухи о том, что мы бродим по улицам и допрашиваем людей, разлетятся быстро. И все бы ничего, но мы тут серьезно повздорили с Крапчатым, а у него наверняка остались друзья. В том числе и чулымцы. Поэтому вместо нужных ответов мы рискуем нарваться на пули. Не везде, конечно. Но где именно, об этом нам тоже неизвестно.

— Кайзер говорил, что Крапчатый бежал по улице, а ты палил ему вслед, — подтвердил стрельбан. Но не стал добавлять, что он об этом думает. Глупо было осуждать человека, у которого от скорби ум зашел за разум. — Но если простейшая охота не годится, давай ударим Морока в его ахиллесову пяту. Мы, правда, не знаем, насколько она уязвима, но попробовать стоит. Чтобы змея зашипела, ее нужно раздразнить.

— И как мы выясним, где у змеи слабое место, если мы не видели ее с тех пор, как она сбежала от нас на форпосте? — вновь усомнился Мизгирь.

— Мы это уже выяснили, — возразил Кельдым. — В тот самый день, когда она сбежала. И затем не раз убедились, что наша догадка похожа на истину.

— Прости, но я слишком пьян, измотан и не врублюсь, о чем ты толкуешь, — сдался капитан.

— Если все, что мы знаем о Мороке — правда, он остается предсказуем в двух вещах, — пояснил Кельдым. — Он никогда не пользуется огнестрельным оружием и всегда клеймит свои жертвы буквой «М». Кайзер рассказал, что Михеич припомнил кое-что об этом типе, когда увидел оставленную им метку.

— Морок сделал дяде Васе Михеичу «колумбийский галстук», представляешь! — тяжко вздохнул Мизгирь. Слишком свежи были воспоминания, пусть он и старался их заглушить. — Разрезал горло вдоль и вытащил язык наружу через эту дыру. Я слышал об этой казни, но даже пройдя через две войны, ни разу не видел ее своими глазами. И тут вдруг в мирное время невиновного старика режут, будто грязного наркобарыгу. Ни за что. Просто потому что одному больному ублюдку это доставляет удовольствие.

Капитан вытер непрошеные слезы. На самом деле он уже свое отрыдал, но иногда в минуты слабости не мог сдержаться и раскисал. Потом, конечно, успокаивался, но окончательно взять себя в руки все еще не мог.

Кельдым позаботился о расстроившемся командире, налив ему и себе новую порцию «успокоительного».

— То есть по-твоему, эти две привычки Морока — его слабое место? — Мизгирь первым вернулся к прерванному разговору. — Но в чем тут слабость, если он ни разу не подставился под наши пули?

— Ты верно подметил: Морок убивает ради удовольствия. И жертвы свои клеймит по той же причине, — подчеркнул Кельдым. — Эта подпись — его особая гордость, если он тратил на нее время, даже когда мы за ним гнались. А теперь представь, что какой-то неизвестный убийца вдруг станет подписываться кровавым знаком Морока. И не только подписываться, но и компрометировать его, убивая свои жертвы самым грязным и шумным способом. Например, взрывая их.

— Морок рассвирепеет, — прикинул капитан. — И станет защищать свою репутацию.

— Так точно, командир! — кивнул стрельбан. — Возможно, после бойни на кирзаводе Чернобаев упился кровью настолько, что теперь его долго не потянет убивать. В конце концов, высидел же он в тюрьме без убийств. Но наглый и грубый подражатель выманит чудовище из логова. Конечно, при условии, что Морок еще в Погорельске, а не сбежал.

— Не сбежал. Ручаюсь.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что мы до сих пор живы. Потому что жив Илюха, удравший прямо у него из-под носа, что тоже, надо думать, разозлило Морока. Да и к чулымцам у него остались счеты. Так же, как у чулымцев к нему. Хотя Колька на всех теперь зуб имеет. Включая нас, раз уж мы оккупировали один из его баров.

— А как у вас обстоят дела со взрывчаткой?

— Вроде было несколько гранат, которые мы выкопали из арсенала на «Гордой», — припомнил Мизгирь. — Только не ручаюсь, что мы не швыряли их во все стороны на поминках. У нас тогда здорово крыши посрывало, творили черт знает что.

— На «Щедрой» не было гранат, но в багажнике одной из инженерных машин я нашел ящик тротила и радиодетонаторы, — добавил Кельдым. — В принципе, должно хватить. Если, конечно, ты дашь на это добро.

— Постой-постой! — запротестовал Мизгирь. — Ты упрекал меня в том, что я намерен сжечь город, а сам собираешься его взорвать? Да, я помню, что на войне ты был классным подрывником. И все же чем твоя тактика отличается от моей?

— Тем, что огонь уничтожает всех без разбору, а мои взрывы будут убивать одно «зверье». И мы добьемся своего ценой не только малых, но и правильных жертв. Но даже если затея не выгорит, что плохого в том, если в Погорельске десятком бандитов станет меньше?

— Убивать «зверье»? Это мне по душе. — Капитан посмотрел на оставшийся в бутылке самогон, затем — на свой пустой стакан. Но наполнять его больше не стал. — Кажется, я только что услышал первые мудрые слова за эту проклятую неделю. Однако убивать «зверье» все же лучше на трезвую голову, а значит сначала мне надо проспаться.

Мизгирь, покачиваясь, встал из кресла и застегнул пистолетную кобуру. Кажется, он снова пересек границу «нейтральной зоны» между жизнью и смертью, вернувшись на территорию жизни. Она была по-прежнему хуже некуда, зато теперь в ней забрезжил огонек надежды. Слабенький, но даже ради него капитан был готов стиснуть зубы и продолжать начатую им войну…

Глава 27

Если природа ошибается, она всегда исправляет свои ошибки. Такое открытие сделал Морок, когда вернулся в контору «святых» и отмылся от крови. Природа допустила оплошность, позволив вестнику Смерти родиться человеком, а не хищником. Но она искупила перед ним свою вину. И поместила его в ту среду, где он наконец-то смог быть тем, кем всегда себя чувствовал — зверем, пьянеющим от крови и предсмертных криков своих жертв.

Всё, баста! Морок достиг цели, о какой только может мечтать хищник: заполучил в свое распоряжение охотничьи угодья, где он мог творить все, что ему вздумается. И он с лихвой это доказал, расквитавшись со стрельбанами, что унизили его и покушались на его жизнь.

И все же эйфория не давала ему забыть об осторожности.

После изнурительной охоты ему хотелось завалиться спать, но он поборол это искушение. Теперь, когда в конторе «святых» побывали бандиты, та стала чересчур опасным логовом. Они могли нагрянуть сюда в любую минуту, о чем напоминали два трупа на полу. А также содержимое склада и сейфа. Даже если чулымцы плевать хотели на мертвецов, лекарства и продукты они не бросят. А значит Мороку нужно было забирать воду, еду, кое-какие медикаменты, усыпляющий газ и отправляться на поиски нового логова. Такого, где его никто бы не потревожил.

Раздумывая над тем, как увезти на бандитской тележке помимо фляги еще и баллоны с газом, Морок заглянул в сейф и понял, что эта проблема исчезла сама собой. Баллонов в сейфе не оказалось.

Вестник Смерти покачал головой — досадно. Утром он был уверен, что больше сюда не вернется (а вернулся лишь потому, что пронаблюдал за конторой издали и понял, что там сейчас никого не было). По этой же причине он не запер сейф, а устроил в нем ловушку, пока ждал урочного дня — просто, чтобы чем-то занять руки. Про баллоны он тогда не подумал. Взял, сколько смог унести, а прочие оставил. Хотя загадывай он наперед, мог бы припрятать их где-нибудь в округе. Но все его мысли были поглощены грядущей охотой, а не тем, что будет после нее. Так же, как у любого хищника, который видел цель, изготовился к прыжку и не думал о том, что случится завтра.

И вот теперь баллоны пропали. Наверное, их унесли чулымцы — те самые, один из которых сунулся в сейф и нарвался на арбалетную стрелу. Ну и ладно. Главное, они не унесли воду, а она была Мороку нужнее, поскольку на ее поиски у него не осталось сил.

Чтобы отыскать новое убежище, он потратил еще четыре часа. Но долгое блуждание по руинам того стоило. И кто бы мог подумать, что второе логово вестника Смерти окажется… в бывшем офисе дорожной службы! Вернее, в том, что от него осталось — среди нагромождения обломков.

Узкая и еле заметная щель, в которую Морок едва не провалился, вела в подвал разрушенного здания. Дорожники складывали в том подвале свой рабочий инвентарь, и Старику доводилось там бывать. Других входов в хранилище кроме трещины не осталось, и Морок сильно рисковал, пролезая в нее. Разразись новая сейсмическая тряска, эта брешь могла закрыться и похоронить его в склепе. Где, впрочем, было полно лопат, так что у Морока еще оставался шанс выбраться из западни.

Будь вестник Смерти упитаннее, он не протиснулся бы в трещину. Но за минувшую пару недель он растерял даже те скудные жировые запасы, что у него имелись. Поэтому сбросил в подвал вещи и без труда пролез туда сам. Не забыв, естественно, прикрыть вход в логово обломками и прочим хламом. А увенчал маскировку труп, который Морок притащил с улицы. И который своей вонью и полуразложившимся видом должен был отпугивать всех, кто мог захотеть поковыряться в этой груде мусора.

Отыскав в подвале укромный уголок, Морок соорудил из найденных тут же мешков подстилку и забылся долгим, но чутким сном.

Он вставал лишь затем чтобы справить нужду и глотнуть воды. Счет времени не вел — зачем ему теперь это было надо? Свободный хищник в свободном мире мог спать и бодрствовать, когда и сколько ему вздумается. Тем более, он утолил жажду крови, и угомонившийся демон в нем тоже задремал.

Звуки снаружи сюда почти не долетали. Разве что стрельба заставляла Морока то и дело разлеплять глаза, но беспокойства не вызывала. Тишины, приятной для его ушей, в Погорельске не было и раньше, и он давно с этим смирился.

Однако в конце концов раздался шум, заставивший его вскочить с пола и отбивший у него сон.

Это был взрыв, достаточно близкий и сильный. Убежище вестника Смерти содрогнулось, с потолка посыпалась штукатурка, а сам он, зашипев от резанувшей уши боли, заткнул их руками. Но уже напрасно. Полагая, что наверху разразилась война со взрывами и стрельбой, он так ее и не дождался. После чего вздохнул с облегчением и проверил, не сместились ли потолочные плиты.

Нет, выход не закрылся. Успокоившийся Морок попробовал снова уснуть, но безуспешно. И он, удрученно повздыхав, решил умыться, а затем перекусить.

Делать Мороку было нечего и он продолжил вслушиваться в звуки снаружи. И хоть поначалу это было скучно, вскоре всё изменилось. Настолько, что охваченный любопытством «зверь» подошел к трещине в потолке, чтобы лучше слышать.

Теперь наверху орали. Противно и истерично. Одни крикуны ревели до хрипоты, другие гундосили, срываясь на визг. Все они бранились наперебой, но не друг с другом, как можно было счесть поначалу. Скорее, это была одна компания, чем-то сильно обозленная и расстроенная.

Но не крики как таковые привлекли внимание Морока, а то, что в них звучали… его имена! Все, которыми его называли в последнее время.

— Морок! Сучий потрох! Иди сюда, трусливый дерьмоед! Чернобаев, на! Куда ты слинял, козлище?! Выходи, базар есть! Вшивый Папа Карло! Найдем — хуже будет! А ну выныривай из той параши, где ты заныкался! Быстрее, на! Волчара позорная! Тебе кранты, ты понял, гнида! Понял, долбанный Морок-шморок! Отрыгнется тебе еще за наших братанов, на!

Вестник Смерти ожидал, что осерчавшие стрельбаны ринутся на его поиски, но это были не они, а чулымцы. Кольке тоже было с чего на него ополчиться — два трупа в конторе «святых» взывали к отмщению. Только почему бандиты воспылали гневом и вышли на поиски Морока спустя так много времени?

Крики раздавались отовсюду. Походило на то, что чулымцы разбрелись по округе и прочесывали руины. Но, судя по скорости перемещения искателей — Морок отслеживал их также по голосам, — они нигде долго не задерживались. И уж точно не разгребали завалы. Последнее утешало, хотя и не до конца. Мороку нравилось новое укрытие — вряд ли он мог найти лучше, — но у того отсутствовал запасной выход. И если враги неожиданно обнаружат щель в бетонном полу…

Нет, не обнаружили. Хотя прошли по улице мимо и заглянули в бывшую контору дорожников. Но возгласы отвращения дали понять, что гнилой мертвец справился со своей задачей, и Морок перестал злиться на него за испорченный в подвале воздух.

Пока чулымцы бродили у него над головой, он подслушал еще кое-что. Пугая «козла и волчару» Чернобаева лютой смертью, колькины братаны упомянули в разговоре между собой, что причиной их злости стал недавний взрыв, убивший несколько человек. Это случилось неподалеку от развалин бара «Пять звезд», где бандитский автомобиль либо напоролся на мину, либо в него ранее подложили взрывчатку. В общем, по мнению бандитов, это был «конкретный наезд», а не трагическая случайность, что тоже не исключалась в разрушенном городе.

Все это звучало любопытно, только при чем здесь был Морок? У чулымцев хватало врагов, но они в первую очередь заподозрили вестника Смерти. Почему? Озадаченный, он сел поразмыслить. Все указывало на то, что бандиты ошиблись, но заноза сомнения не давала ему покоя.

Дождавшись, когда стемнело и шум на улицах стих, Морок покинул убежище. И отправился к «Пяти звездам», благо, они находились по эту сторону от разлома.

В отличие от «Козырного короля» и «Мазутного счастья», этому бару не повезло — он развалился до основания. Но в его руинах осталось много ценного, и чулымцы, набрав добровольцев из выживших горожан, отправили их на раскопки. Чему копатели, надо думать, были только рады. Получить работу, за которую платили едой и водой, являлось сегодня немалой привилегией.

Вестник Смерти сразу же отыскал нужное место. Оно располагалось в полусотне метрах от «Пяти звезд». Бандиты погасили огонь и извлекли из раскуроченного внедорожника трупы, но его останки продолжали дымиться посреди улицы.

Воронка рядом с ним выглядела серьезно. Ручная граната такую не оставила бы — только хороший заряд взрывчатки. Либо ее где-то прикрепили к днищу автомобиля и взорвали здесь, либо и впрямь заминировали дорогу перед его проездом. Так или иначе, работу выполнили толково, пусть даже по меркам тихого и аккуратного Морока она была чересчур грязная и шумная.

— Ну и при чем здесь я? — вновь спросил он себя, прячась во тьме неподалеку.

И внезапно получил ответ на свой вопрос.

Даже пуская кровь своим обидчикам, вестник Смерти сохранял завидное спокойствие духа. Но настал день, когда его удалось вывести из себя. И хоть его лицо по-прежнему ничего не выражало, в Мороке закипело негодование, а его пульс и дыхание участились. Побоявшись сорваться и привлечь к себе внимание, он улегся на землю. И, до боли стиснув кулаки, продолжил глядеть на то, что его взбесило.

Из-за темноты он не сразу заметил свисающий с руин обломок кровли, а на нем — большую и жирную букву «М». Было не разобрать, чем она написана, но походило на кровь. И тот, кто ее написал, в точности скопировал почерк Морока. Не помни он точно, что не захаживал сюда после катастрофы, мог бы подумать, что автограф оставлен его рукой. Вот только казнь, которую имитатор устроил чулымцам, вызывала у настоящего Морока отвращение.

Такого на его веку еще не случалось. Впервые за долгое время он растерялся, не зная, как это воспринимать. И просто застыл, словно впавшая в анабиоз рептилия. Ему хотелось закричать, что это гнусное предательство. Да только не было у Морока ни друзей, ни соратников, а значит предать его не могли в принципе. И тем не менее, даже когда его бросили в тюрьму, он не испытывал столь острого чувства досады. Вдвойне обидной от того, что он не мог явиться к бандитам и поклясться, что он тут ни при чем, и что его кто-то подставил.

Виновнику провокации предстояло за нее ответить. Но кто он? Ее мог устроить и какой-нибудь хитрый бандит, решивший наказать собратьев, и Мизгирь, захотевший втянуть чулымцев в свою войну с Мороком. И у тех, и у других мог отыскаться подрывник, и все они были знакомы с почерком вестника Смерти.

Ничтожные, подлые людишки! Вместо того, чтобы заявлять о себе, они прикрываются чужими заслугами и именем! Даже несмотря на то, что в Пропащем Краю оно не упоминалось аж четверть века.

Вот только надо ли тратить время, выясняя, кого наказывать? Морок что, следователь? Не лучше ли наказать их всех, дав понять, что настоящему вестнику Смерти не нужна взрывчатка?

Мстить по горячим следам, однако, не стоило. Нынешнее подставное убийство и подлинные не должны были выглядеть как кровавый след одного исполнителя, использовавшего разное оружие. Вдобавок Мороку требовалось не только оставить «правильные» трупы, но и доказать свою непричастность к сегодняшнему взрыву. А как сделать это максимально доходчиво? Этот вопрос тоже надо было хорошенько обмозговать.

Вестник Смерти не собирался возвращаться в убежище. Отсыпаясь, он потерял из виду стрельбанов. И раз его снова выгнали на тропу войны, перво-наперво надо было разыскать, где сегодня отсиживалась группа Мизгиря.

Не исключено, что пальба, которую Морок слышал спросонок, имела отношение к стрельбанам. Если Мизгирь снова вторгся в город, он бы тоже не прошел мимо конторы «святых». И тоже не остался бы там, только, в отличие от Морока, по другим причинам. А куда убитые горем стрельбаны могли отправиться дальше? Возможно, в уцелевший бар на этой же улице. Но туда их вряд ли впустили бы — Крапчатый с приятелями не брали в свою компанию посторонних. Что и могло завершиться перестрелкой.

Через полчаса вестник Смерти прятался в руинах по соседству с «Мазутным счастьем», глядел на брезжащий в бойницах свет керосиновых ламп (видимо, нынешние хозяева не жгли почем зря горючее для генератора) и прислушивался к тому, что происходит внутри.

Народу в баре было немного. Морок уловил голоса всего трех человек. Они говорили негромко и спокойно, видимо, обсуждая какие-то дела. Шум пьянки отсутствовал, что было странновато. Мороку казалось, что любой, кто бы ни хозяйничал в баре, должен был не просыхать. В том числе и с прагматической целью — чтобы зазря не пропало добро. Ведь если вскорости прилетят спасатели, они не станут эвакуировать запасы выпивки. И чем меньше ее останется в баре к их прилету, тем меньше будет досада, когда ее придется бросить.

Ни Мизгиря, ни Крапчатого среди говоривших не было. Эти три голоса Морок тоже не припоминал. Но прикинул, что если бы дверь открылась, он успел бы заскочить в бар и разделаться со всеми, прежде чем те опомнились бы. Правда, имелся риск, что эти трое бодрствовали, тогда как их приятели уже спали — время было за полночь. Впрочем, так или иначе вестник Смерти успеет слинять. Или — при выгодном раскладе, — добавить к трем мертвецам еще парочку.

И все же Мороку пришлось себя одернуть, ведь он пообещал себе никого не убивать этой ночью. Зато подглядывание в окна не нарушало его стратегию. И он решил выяснить, кому теперь принадлежит бар, потому что на чулымцев и вечно поддатых друзей Крапчатого эти люди не походили.

Но едва Морок покинул укрытие, как тут же юркнул обратно — дверь внезапно открылась и все трое говоривших вышли на крыльцо. В руках у них были те самые лампы, без которых в «Мазутном счастье» сразу стало темно. Помимо них троица несла оружие, а у одного было еще и ведро с торчащей из него палкой.

Осмотревшись, компания пересекла улицу и подошла к гаражу напротив. Одна створа его железных ворот сорвалась с петель, но вторая еще держалась. К ней и подошел человек с ведром. А двое других поставили лампы так, чтобы они освещали ворота, и разошлись в стороны, прикрывая товарища.

Палка, что торчала из ведра, была ручкой малярной кисти, а в самом ведре оказалась красная краска. Морок выяснил это, когда взявшийся за кисть человек начал рисовать на воротах. Что именно, тоже не представляло собой секрета. Маляр выводил большую и жирную «М». При этом он подглядывал в бумажку, где, очевидно, был написан образец.

Вестник Смерти снова заскрежетал зубами. С каким бы восторгом он подскочил к горе-художнику, выпотрошил его, а остаток «картины» дорисовал его кровью. Жаль, не получится — его товарищи пребывали настороже. Бросься Морок на них, и его пристрелят еще раньше, чем он перебежит улицу. Опять пришлось сдержаться, утешившись мыслью, что он распишется ножом на шкурах оскорбителей в скором будущем. И для этого Мороку не потребуется шпаргалка.

Вспышка ярости слегка помутила ему рассудок. И до него не сразу дошло, что в наблюдаемой им картине что-то не так. Он видел, как подделывают его автограф, но не видел поблизости трупов. А без них его знак стоил не больше, чем банковская печать на туалетной бумаге. Конечно, трупы могли лежать в «Мазутном счастье». Но зачем тогда «М» рисовали так далеко от них? Не уместнее было бы изобразить ее на двери бара? Разве только…

Когда вестника Смерти осенила плохая догадка, художник как раз закончил работу. Но в «Мазутное счастье» он и его приятели не вернулись. Погасив лампы, они забрали их и краску и торопливо скрылись во мраке. А Морок тем временем столь же поспешно удалялся в другую сторону. И лишь когда его от бара отделял целый квартал, тогда он отыскал укромный уголок, забился туда и, сжавшись в комок, заткнул ладонями уши.

А еще через пять минут «Мазутное счастье» взлетело на воздух, подорванное нешуточным зарядом взрывчатки. И пусть Морок был готов к потрясению, это не уберегло его от новой боли в ушах. Которая, однако, была наименьшей бедой из всех, что он пережил, и какие его еще ожидали…

Глава 28

— Что вообще за дела? Ты говорил, что Морок не пользуется «пушками» и взрывчаткой, — напомнил Чулым. Сам он этих слов от Мизгиря не слыхал, но стоящий рядом Культяпый закивал, подтверждая, что был тому свидетелем.

— Хорошо быть вегетарианцем, когда вокруг полно еды и стоит она недорого, — заметил на сей счет капитан. — Но во времена голодухи не до выпендрежа и приходится жрать все подряд. То же самое с Мороком. В прошлом он работал на могущественного покровителя, имея под рукой и подельников, и целый арсенал бесшумного оружия. А теперь ублюдок одинок и крайне стеснен в средствах, однако жажда убивать в нем не пропала. И он хватается за любое оружие. В первую очередь за самое жестокое и кровавое. Как видишь, покамест удача на его стороне.

— Ну это мы еще поглядим, — пробурчал Колька. — И все же угрохать за одну ночь девять наших и четверых ваших, взорвав две машины и бар — и впрямь невероятное везение.

— Мы ошиблись, думая, что Морок упился нашей кровью на кирзаводе. — Мизгирь помолчал. Говорить на эту тему ему было по-прежнему больно. — Сильно ошиблись. Теперь ясно, что этот монстр ненасытен. И остановится лишь тогда, когда убьет последнего из нас…

Чтобы отвести от себя подозрения, Мизгирь смухлевал, взорвав помимо двух бандитских внедорожников еще и «Мазутное счастье» (вторую машину они уничтожили после того, как разделались с баром). Само собой, никто в баре не погиб. Но поскольку Чулым понятия не имел, сколько человек пережили бойню на кирзаводе, Мизгирь, скрепя сердце, решил солгать. И заявил, что Морок убил в баре четверых его соратников. А мог бы убить всех, если бы остальные не ушли выяснять, что это рвануло возле «Пяти звезд».

Выглядело ли капитанское вранье оскорблением памяти мертвых? Нет. Наоборот, Мизгирь делал так из уважения к ним, ища способ отомстить за их гибель.

Ложь во спасение — вот что это было. Неблагородная ложь и коварные убийства во имя благородного дела. Вряд ли такое прощали на Страшном суде, но Мизгирь давно не искал божьей милости и не переживал на сей счет.

Было жаль уничтожать комфортное убежище, но новый план охоты на «зверя» не подразумевал, что стрельбаны будут отсиживаться в «Мазутном счастье». Вдобавок им требовалось помириться с Колькой, что вряд ли удалось бы, продолжай они оккупировать его бар. Но крапленая карта, рисующая их перед Чулымом такими же жертвами, как он, обещала сгладить его недовольство. Вдобавок после ночных убийств ему не хватало людей, и группа Мизгиря была для него ценным приобретением.

— Думаю, настало время возобновить наш союзнический договор, — перешел капитан к сути дела, с которым он явился в «Козырной король» на исходе кровавой ночи. — Не отрицаю, что в последнюю неделю у нас возникли разногласия. Но я уверяю тебя: это был не наезд, а обычное недоразумение.

— Хорошенькое недоразумение! — Чулым хотел было всплеснуть руками, но вспомнил, что стоял, опираясь на костыли. — Да если бы вы не отжали у Крапчатого бар, Морок не разнес бы «Мазутное счастье» к едрене фене.

— Во-первых, не факт, что не разнес бы. Морок знал, что это твое заведение, и мог взорвать его в любом случае, — возразил Мизгирь. — А во-вторых, смотри в корень. Если бы приятели Крапчатого не начали стрелять в ответ на просьбу продать нам воды и выпивки, мы бы тоже не погорячились. Но кто бы не вспылил после того, как похоронил столько друзей и близких?

— Базара нет, — не стал отрицать очевидное главарь. — Мне жаль, что вам довелось такое пережить. Ты наши понятия знаешь — мокрушный беспредел мы не одобряем. Незачем проливать реки крови. Какой в этом смысл и выгода? Но с баром все равно нехорошо получилось, ты согласен?

— Согласен, что в этом не было ничего хорошего для нас обоих, — кивнул Мизгирь. — Но если ты ждешь извинений или компенсацию — забудь. У нас к тебе одно предложение — помощь в охоте на оборзевшего Папу Карло. Не такая помощь, как в прошлый раз, а обычная. Денег мы за нее не требуем, но и ты с нас за «Мазутное счастье» тоже не взыщи.

— Ваши извинения мне не нужны, хотя от компенсации я бы не отказался, — ответил Чулым. — Ну да ладно, проехали. Меня устраивает твое предложение. И мои уши раскрыты для твоих идей, потому что наши не сработали. Мы прочесали улицы и установили пост на переправе через разлом, но все впустую.

— А народ оповестили?

— Да. Отправили кое-кого растрепать по городу, что мы заплатим десять тысяч за живого или дохлого Чернобаева. Или три тысячи за годную наводку на него.

— Правильно сделали. К вечеру посмотрим, что нам это даст. А пока я бы на твоем месте собрал всю братву здесь и занял оборону. Такую, чтобы в бар и муха незаметно не пролетела. Заприте на засовы все двери — сквозь них Морок проходить не умеет, — и не впускайте посторонних. Кстати, ты не в курсе, куда подевались остатки усыпляющего газа из конторы «святых»?

— Мы забрали их вместе со жратвой и таблетками. Все шесть баллонов, что там оставались.

— Слава Богу. Значит шанс газовой атаки на бар невелик. На кирзаводе Морок бросил два пустых баллона. И того полный комплект. Разве только у «святых» был второй такой контейнер, который папа Карло где-нибудь припрятал. Но это маловероятно. Ваши баллоны хранятся в надежном месте?

— Под замком на складе.

— Лучше перепрячь их в сейф. Так спокойнее, — посоветовал Мизгирь.

— Ладно, — согласился Чулым. И поинтересовался: — А сами-то вы чем планируете заниматься?

— Трое наших дозорных заберутся на крышу и будут следить за подступами. Вряд ли Морок нападет днем, и все же он бывает полон сюрпризов. А я и остальные возьмем пару твоих ребят и обследуем в баре каждый закуток от чердака до подвала.

— На кой хрен? — удивился Колька. — Ты всерьез считаешь, что Чернобаев может быть уже здесь?

— А как, по-твоему, он застал нас врасплох на холме, куда даже ночью было без шума не взобраться? — ответил капитан. — Он знал, откуда мы явимся. И вычислил, где мы разобьем лагерь, прежде чем сунемся в Погорельск. А когда мы выставили охрану, проку от нее не было, потому что Морок уже прятался на кирзаводе.

— Черт с вами, шмонайте бар, сколько хотите, — сдался Чулым. — Только я не это хотел от тебя услышать. Думал, ты предложишь дельный совет, как отыскать нору этого гада и выкурить его оттуда. А тебя заботит лишь наша оборона.

— Разумеется, заботит, — подтвердил Мизгирь. — И еще как заботит, раз уж прежняя и ваша, и наша оборона не выстояла против Морока. После того, что я тебе рассказал, ты дашь гарантию, что он не прокрадется в «Козырного короля»? Тем более, что однажды ему это удалось — тогда, когда он пришил Дерюгу-младшего.

— А ты умеешь убеждать, хренов стрельбан! — проворчал главарь. — Вот только не по-нашенски это — отсиживаться в укрытии, когда на нас конкретно наезжают. Что в городе про нас станут базарить, смекаешь?

— Понятия не имею. Но точно знаю, что про вас начнут базарить, если Морок доберется до твоей глотки, — заверил его Мизгирь. И не поленился напомнить: — Всему свое время, Чулым. Сейчас тебя должны заботить не кривотолки, а собственная безопасность. «Зверь» может рыскать где угодно, но мимо твоего бара он не пройдет.

— Точно ты его окрестил — «зверь», — мрачно ухмыльнулся Колька. — А то ведь это нас в городе обычно «зверьми» кличут — разве справедливо? Мы же по сравнению с Мороком все равно что пушистые котяры рядом с бешеной псиной…

Илюха ощущал себя неуютно в этом притоне, пускай никто его не обижал и вообще не обращал на него внимание. И все равно он был рад залезть на крышу вместе с Горынычем и Пенделем, нежели осматривать с отцом бар. На крыше тоже дежурил чулымец, но он был там один и потому молчал. Чем избавил Илюху от выслушивания полупьяного бандитского трепа.

Крыша была плоской, с низким, по щиколотку, парапетом и невысокими трубами дымоходов. На ней нельзя было спрятаться ни от вражеских глаз, ни от пуль. Затаскивать же сюда мешки с песком чулымцы поленились, предпочтя оборудовать огневые точки в окнах.

Кровля была вымазана гудроном, и Илюха сидел на ящике из-под бутылок, обозревая в бинокль доверенный ему сектор наблюдения. При этом он терзался неприятным чувством, что за ним тоже следят из окрестных руин, даром что сам он никого не замечал.

Чувство это усугублялось одной догадкой, втемяшившейся в илюхину голову. Отец приказал сыну сидеть здесь после того, как сам побывал на крыше и заглянул в дымоходы, хотя по тем все равно не прополз бы человек, даже очень тощий. А прежде отец говорил, что «зверь» должен сильно ненавидеть его, Илюху, поскольку он оставил Морока на кирзаводе в дураках. И вот, сложив два и два, мальчишка пришел к невеселому умозаключению, что ему поручили эту работу вовсе не из-за его зорких глаз. Больше походило на то, что из него сделали приманку.

Основную приманку или вспомогательную, этого он не ведал. Но если Морок наблюдал за «Козырным королем», он не мог не заметить пацана, который нанес ему оскорбление. И хоть сегодня был солнечный и безветренный денек, Илюху все равно пронизывал холод, когда он вспоминал немигающие глаза психопата с окровавленным ножом.

Разнесенное по городу известие о бандитской награде дало свои плоды уже к обеду.

Не успели стрельбаны завершить осмотр бара, как наблюдатели подали сигнал, что приближается гость. Им оказался, естественно, не Морок, а тощий шустрый мужичок по имени Борька. Так он представился, когда ему приказали остановиться, поднять руки вверх и сообщить, кто он такой и зачем пожаловал.

— Хочу заработать три штуки, — ответил Борька на второй вопрос. После чего, дабы он не выкрикивал на всю улицу, возможно, ценные сведения, его впустили внутрь. Разумеется, тщательно перед этим обыскав.

— Видел я Пахомку Чернобаева полчаса назад в развалинах нашей конторы, — выпалил Борька. — Там он прячется, точно вам говорю!

— Что еще за ваша «контора»? — спросил Культяпый. Он допрашивал запыхавшегося вестника, поскольку Чулыму было несолидно встречать таких гостей.

— Офис дорожной службы, — уточнил Борька. — Мы с Чернобаевым работали там до катастрофы. Поэтому я его сразу узнал, когда увидел.

— И чем он занимался?

— Сидел на корточках рядом с кучей мусора и гнилым покойником. Не иначе, по карманам у него шарил.

— Чернобаев тебя заметил? Он с тобой говорил?

— Да. Я мимо по улице шел, голову повернул и случайно на него глазами наткнулся. И он на меня тоже посмотрел. Ну я-то не дурак, виду не подал, будто знаю, что вы за ним охотитесь. Говорю ему: «Здорово, Чернобай! Как житуха? Давненько тебя видно не было». А этот урод в ответ ни слова не сказал. Рожу отвел и дальше в мусоре копается. Что ж, молчит — и хрен с ним. Я ему рукой помахал, крикнул «Ладно, как знаешь. Бывай!» и дальше пошел типа по своим делам. А сам попетлял по улицам, проверил, что он за мною не увязался, и затем прямиком к вам. Вот что было.

Естественно, денег Борьке сразу же не отстегнули. Проверить его сведения вызвалось несколько чулымцев.

— Почти наверняка ловушка, — заключил Мизгирь, когда главарь позвал его и Культяпого, чтобы посоветоваться. — Сначала Морок объявляет нам войну, а потом вот так запросто роется в мусоре среди бела дня у всех на виду? И вдобавок не убивает видевшего его свидетеля. Ты сам-то в это веришь?

— По ночам копаться в мусоре труднее — ничего же не видно, — рассудил Культяпый.

— А зачем ему вообще это делать? — спросил капитан. — Продуктов у него хватает — наворовал и у «святых», и у нас. Воду в мусорных кучах с гнилыми трупами не ищут. Оружие? Возможно. Хотя я не думаю, что у Морока его мало, раз уж он сегодня разбрасывается бомбами.

— Да, дельце мутноватое, — согласился Чулым. — Но слова Борьки все равно надо проверить.

— Я пойду с пацанами, — вызвался Культяпый. — Только это… мне бы спец по бомбам не помешал, а то мало ли.

— Хорошо, схожу с вами, — поддержал союзника Мизгирь. В подрывном деле он разбирался хуже Кельдыма. Но поскольку эту угрозу стрельбаны выдумали сами, никакой специалист по бомбам чулымцам все равно не понадобился бы.

— Может, возьмем с собой баллон с газом? — предложил Культяпый. — Авось да пригодится.

— А противогазы на всех найдутся? — усомнился капитан.

— Какие еще противогазы? — наморщил лоб чулымец. — У нас их нету и никогда не было.

— Тогда забудь про газовую атаку, — отрезал Мизгирь. — Не хватало еще, чтобы мы сами себя усыпили, а Морок перерезал нас потом, как…

Он запнулся, вновь невольно растревожив в памяти скорбные воспоминания. Однако, при всем уважении к мертвым, думать о них было не самое удачное время. И капитан усилием воли подавил нахлынувшие эмоции с той же решимостью, с какой продолжал охоту на Морока.

«Недолго осталось этому ублюдку трепать наши нервы, — в который раз пообещал себе Мизгирь. — Что бы он ни затевал, показываясь на глаза случайным прохожим, главное, он все еще здесь. А раз так, значит мы его раскусили: пока мы живы, он не успокоится и никуда отсюда не сбежит…»

Глава 29

— Я так и думал! Попался сучий потрох! Ну всё, тебе кранты! — воскликнул чулымец, первым обнаруживший брешь в полу конторы дорожников.

— Назад, Помпон! Отойди назад, кому говорю! — осадил его Культяпый, помнивший, какая участь постигла неосторожного Сачка. — Короче, все отошли от дырки, если вам жить не надоело! Эй, Борька! Где вход в этот подвал?

— Вон под той упавшей стеной. — Проводник, который не терял надежду заработать свою награду, указал на один из завалов.

— Ясно. То есть другим макаром, кроме как через эту задницу, туда не пролезть. — Культяпый сплюнул.

— Но есть и хорошая новость, — добавил Мизгирь. — Если Морок в логове, ему от нас никуда не деться.

— И как будем его оттуда выковыривать? — спросил Помпон. — Из нас только я да Глист в эту щель протиснемся, а остальные точно застрянут.

— Верно базаришь, — согласился Культяпый, окинув взором корешей, подавляющее большинство которых имело либо косую сажень в плечах, либо пивные животы, либо то и другое одновременно. — На пару с Глистом вы Морока не заколбасите. Похоже, без гранат не управимся.

— А вдруг у него там припрятан ящик со взрывчаткой? Или даже не один? — предположил Мизгирь. — Где-то ведь он ее хранит, так почему не здесь? Ты уверен, что тебе хватит времени удрать после того, как забросишь гранаты в щель?

— Вот зараза. Об этом я не подумал. — Чулымец хмуро уставился на трещину, не рискуя к ней приближаться.

— Фигли мозги ломать — давай пригоним бульдозер и сдвинем плиту, — предложил кто-то из братвы.

— По эту сторону разлома тракторов нет, — помотал головой Борька. — Точно знаю. Мы сами их искали, когда хотели переправу насыпать, но так и не нашли. А с той стороны до нас в объезд еще ни одна техника не добралась.

— Нарисуй карту подвала, — неожиданно потребовал у него капитан. — Сколько в нем помещений, что где лежит и вообще всё, что помнишь.

— Ладно, смотри сюда. — Борька пожал плечами. И, присев на корточки, взялся чертить на земле щепкой схему, благо та была несложной. — Заблудиться там нельзя, да и спрятаться негде…

— Что у тебя на уме? — поинтересовался у Мизгиря Культяпый, когда проводник закончил инструктаж.

— Ты забыл сосчитать меня, — ответил тот, снимая куртку. — Я тоже могу пролезть в щель. Так что нас внизу будет трое, а это уже какая-никакая, но сила… Помпон! Глист! Скидывайте верхнюю одежду, чтобы ненароком не застрять.

— А если внизу все-таки ловушка? — спросил Помпон.

— Есть только два способа это выяснить. Попробуем самый безопасный. — Мизгирь подобрал обломок половицы, подошел к трещине, бросил в нее доску и сразу отскочил.

Доска громыхнула о подвальный пол, но ничего не произошло. Тогда капитан оставил свой карабин Культяпому, сел на край бреши и принюхался. Пахло обычной затхлостью вперемешку с вонью гниющего трупа. Никакого снотворного газа — будь он там, Мизгирь уже ощутил бы головокружение.

Свесив в трещину ноги, капитан аккуратно, дабы не ободрать грудь и спину, соскочил вниз. Где, попав ногами на свою же доску, тотчас выхватил из кобуры пистолет и включил приделанный к нему фонарик.

Никто не атаковал Мизгиря, ничем в него не бросил и не выстрелил. Не забывая поглядывать под ноги, он отступил к стене и, окликнув чулымцев, велел им спускаться.

Помпон и Глист присоединились к нему через несколько секунд. У первого также был пистолет, а второму подали сверху дробовик. Оба, к счастью, не стали выкрикивать угрозы и открывать ногами двери, а вели себя смирно и не лезли вперед стрельбана.

Как Борька и сказал, прятаться здесь было негде, если только Морок не научился зарываться в бетон. С оглядкой и без суеты визитеры обыскали все помещения, но никого не обнаружили. Зато нашли немало следов чьего-то недавнего пребывания: сложенную из пустых мешков постель, вскрытые банки из-под консервов, среди которых Мизгирь узнал и те, что были у беженцев с «Гордой», и рваные упаковки других продуктов.

На верстаке был разбросан слесарный инструмент, а возле тисков скопилась кучка металлических опилок. На вид свежих, раз они в такой сырости еще не покрылись ржавчиной. Вероятно, Морок смастерил какую-то штуковину, но унес ее с собой. Разумеется, она была смертоносной, ибо этот кровожадный монстр не мог создать ничего другого.

— Ого, кажись, наша фляга, — заметил Помпон, указав на стоящую в углу емкость, на дне которой еще была вода. — Мы когда Сачка и Дубая из конторы «святых» вперед ногами выносили, флягу там не нашли. А вон и тележка из-под нее.

— Только не вздумай пить оттуда воду, — предупредил Мизгирь.

— Да ты что! Я теперь к этой фляге ни в жизнь не притронусь, — пообещал чулымец. — Кому она нужна, пусть тот ее и забирает, а я пас.

Судя по запахам, доносящимся из самой дальней комнаты, в ней у «зверя» был туалет. Заглядывать туда не хотелось, но пришлось, хотя и этот осмотр закончился ничем. Последняя надежда загнать Морока в тупик испарилась также, как он сам испарился из своего логова.

Закончив обыск, стрельбан и чулымцы убрались из подвала тем же путем, каким сюда попали.

— Так что там с моей наградой? — полюбопытствовал Борька, огорчившись, что ловцы Морока вернулись ни с чем.

— Хороший вопрос, — развел руками Культяпый. — Три штуки было обещано тому, кто даст наводку на Чернобаева, а не на дыру, где эта падлюка отлеживалась. Вот и решай, почем стоит твоя помощь.

— Но наводка была не тухлая. Чернобаев мог запросто тут оказаться, — рассудил проводник. — Ладно, давайте штуку и мы в расчете.

— Сколько-сколько? — округлил глаза Культяпый. Он не мог прогнать наводчика без денег, ведь тот растрезвонит, что Чулым не держит слово, и тогда у Кольки не останется добровольных помощников. А без них в войне с Мороком это был бы плохой расклад.

— Я хотел сказать — полштуки, — резко уполовинил цену Борька. Ссориться с Чулымом ему тоже не хотелось. — Полштуки — так справедливее, да.

— Ну вот, другой разговор, — подобрел Культяпый. И достав бумажник, отсчитал проводнику пятьсот юаней «за беспокойство»…

— Все равно не врублюсь, зачем Мороку было засвечивать свое убежище, — сказал Мизгирь Культяпому по дороге обратно. — Разве только он хотел раздробить наши силы. Но это бессмысленно. Мы не ослабили оборону бара на ту пару часов, что отлучились. Если, конечно, твой босс не отдал насчет нее какой-нибудь «особый» приказ.

— А, забей, — предложил чулымец. — Будь ты даже ну очень тертый крендель, все равно однажды где-нибудь да облажаешься. И Папа Карло не исключение.

— Не могу с тобой согласиться, — ответил капитан. — Морок — то редкостное исключение, способное пройти по тонкой проволоке и ни разу не оступиться.

«При одном условии — если проволока натянута тобой и ты готов перекусить ее в нужный момент» — добавил он мысленно.

За время их отсутствия в «Козырном короле» ничего не случилось. Но Мизгирь сразу отправил людей перепроверять здание от крыши до подвала. Бандиты им помогать отказались — по их меркам это был уже перебор с мерами безопасности. Впрочем, стрельбаны не возражали. На первой проверке хозяева показали им все вероятные укрытия Морока, и теперь гости не нуждались в подсказках.

Возможно, в глазах чулымцев Мизгирь выглядел глупо, когда опять не обнаружил угрозы. Зато по крайней мере всем стало спокойнее — после обнаружения пустого логова Чернобаева обитатели бара слегка напряглись.

Хотя настоящего успокоения никто не чувствовал. Наступала ночь, а от нее стоило ожидать чего угодно, кроме добра.

Колька заставил своих людей поклясться, что до поимки Морока они не будут приводить шлюх, употреблять наркоту и прикладываться к бутылке. Насколько честно братва соблюдала эту клятву? Прыгающий на костылях Чулым мог проконтролировать лишь исполнение ее первого пункта. И все-таки в открытую никто не бухал и не ширялся, так что эта ночь была в «Козырном короле» не похожей на предыдущие.

Нынче здесь не слышалось пьяных криков, гогота, звона стаканов и сладострастных стонов — только негромкие разговоры да бренчание оружия, которое держалось под рукой. За неимением иных удовольствий свободные от караулов чулымцы вяло перекидывались в картишки и курили, поэтому дым в баре стоял коромыслом. Все размышляли уже не о погибших корешах, а о том, долго ли придется соблюдать непредвиденный «пост». И были готовы убить Чернобаева еще и по этой причине.

Очередная тревога разразилась в полтретьего утра.

Сначала в конце ведущей к бару улицы замелькал свет автомобильных фар, а затем до чулымцев и стрельбанов долетел рев мотора. Судя по всему, это был мощный грузовик. А судя по грохоту, он несся по загроможденной обломками улице, расчищая себе дорогу бампером.

— Кельдым, прием! — Мизгирь тут же вызвал дозорного на крыше. — Глядишь в оба?

— Гляжу во все глаза, командир, — откликнулся тот. — Остаюсь на связи.

— Не подведи, — напутствовал его Мизгирь. И, вскинув «тигр», прицелился чуть выше горящих фар, в невидимое пока во мраке лобовое стекло грузовика. Сам капитан находился у главного входа вместе с Илюхой. Мальчишка задремал, привалившись к стене, но едва разразился шум, он тут же вскочил на ноги.

Машина приближалась, но было неясно, проедет она мимо или врежется в бар. За рулем у нее мог сидеть и пьяный в стельку горожанин, решивший прокатиться среди ночи с ветерком, и замысливший очередную гадость Чернобаев. Но кто бы там ни был, он выбрал крайне неудачное время, чтобы трепать братве нервы.

— Это он! Нахрапом прет, мразь! Не дай ему подъехать! Стоять, падла! Огонь! — заорали сразу несколько голосов, и темноту озарили вспышки как минимум двух десятков автоматов и винтовок.

Испуг чулымцев был объясним. Это Мизгирь знал, что в грузовике почти наверняка нет взрывчатки. А они имели все основания думать, что к ним несется бомба на колесах. И сделали всё, чтобы остановить ее как можно дальше от «Козырного короля».

Стрелки из них были так себе, но плотность огня и нежелание умирать сказали свое веское слово. Разбитые фары погасли, и когда изрешеченный сотнями пуль грузовик — это была пожарная машина, — подкатил к бару на пробитых колесах, всё, на что его хватило, это вышибить один из межоконных простенков. Тем не менее бандиты шарахнулись прочь от окон. Чисто инстинктивно, потому что взлети автомобиль на воздух, вместе с ним взлетело бы и здание со всеми его обитателями.

Но ничего такого не произошло. Слегка приободрившись, бандиты вновь подскочили к окнам и направили на незваного гостя лучи фонарей.

Очень своевременно. Задержись они ненамного, могли бы не заметить, как из кабины грузовика вывалился человек. Упав на землю, он тут же вскочил на ноги и заковылял прочь, сильно припадая на правую ногу. Очевидно, та была прострелена, но этому типу все равно повезло отделаться столь малой кровью.

— Не стреляй! Бери живьем гадюку! С дыркой в заднице далеко не упрыгает! — проорал из окна своего кабинета Чулым, прежде чем кто-то вновь спустил курок.

Возбужденная братва могла и не расслышать приказ главаря, но все же расслышала. Несколько головорезов выскочили на улицу с фонарями и ринулись в погоню за незадачливым водителем.

Далеко он не сбежал. И сопротивляться не стал. Смекнув, что ему не уйти, он упал на дорогу, закрыл голову руками и взмолился о пощаде. Потому что, как выяснилось, это был не Морок, а… тот самый Борька, что навел чулымцев на убежище Чернобаева и получил за это пятьсот юаней.

— Умоляю, пощадите! — верещал Борька, когда его подтащили к бару и бросили под окно, из которого опирающийся на костыли Чулым взирал на происходящее. — Чернобаев — он заставил меня это сделать! Он взял в заложники мою жену и отрезал ей ухо! А потом сказал, что перережет ей горло, если я не угоню пожарную машину и не протараню ваш бар!

— Что ты там мелешь, гнида? — не разобрал Колька. — А ну-ка повтори!

— Моя жена у Морока! Он пообещал, что убьет ее, если я не…

— Командир, прием! — Рация Мизгиря опять заговорила голосом Кельдыма. — Я никого не заметил, но в здании что-то происходит. Что-то неладное. Я вижу сверху дверь черного хода. Она открыта, из нее торчат чьи-то ноги, а на пороге — брызги крови. Судя по ботинкам, это один из наших. И я не слышу выстрелов! Если Морок уже внутри, а наши не стреляют, значит засада раскрыта и их дело плохо! Я снимаюсь с поста и иду на подмогу! Где ты, командир? Ты с нами?

Мизгирь посмотрел на передатчик, прикусил губу и ничего не ответил.

— Живо наружу, сынок. — Он хлопнул Илюху по спине и тоже поспешил за ним к выходу.

Допрашивающие Борьку чулымцы не обратили внимания на то, что командир стрельбанов увел сына на другую сторону улицы, где оба и остались.

— Бать, в чем дело? — спросил Илюха, не врубившийся спросонок, что происходит.

— Помолчи, сынок! Ни слова больше! — попросил капитан, не сводя глаз с окон второго этажа.

Кельдым не стал бы зазря паниковать, только выстрелы действительно не гремели. Это были тревожные признаки. Но если Морок уже проник в здание и перебил засаду стрельбанов, значит он вот-вот дотянется до своей главной цели и столь же быстро скроется.

Мизгирь не мог позволить ему удрать. И собирался задействовать резервный план, как бы ни разрывалось у него сердце от того, что он был вынужден на это пойти.

— А ну-ка тащите придурка ко мне наверх! — велел Колька. — Сейчас разберемся, кто и зачем его сюда послал…

Это были последние слова Чулыма, которые он сказал в своей жизни. Не успел он договорить, как позади него из полумрака возникла темная фигура, нанесшая ему четыре молниеносных удара. Сначала убийца дважды ткнул Кольке ножом в спину — точно в каждую почку, — затем перерезал ему горло, а напоследок вытолкнул его из окна вместе с костылями. Прямо под ноги изумленной братве.

— Проклятье… мы оплошали. Этот урод нас порезал… Сам не знаю, как, но… он нас опередил, — вновь донеслось из рации. Только на сей раз Мизгирь едва узнал Кельдыма. Его голос звучал сдавленно и прерывисто — не иначе он испытывал сильную боль. — Помоги, командир! Не знаю, как другие, но… я и Кайзер еще живы! Скорее, командир! Нам нужен врач!

Мизгирь посмотрел в окно, откуда выпал Чулым, но там, естественно, уже никого не было.

— Простите, братья, но Морок уходит! — поднеся рацию к губам, ответил капитан на призыв о помощи. — Да, я конченая мразь, но иначе не могу. Прощайте! Встретимся в аду!

Бросив передатчик на землю, он обнял сына одной рукой так, чтобы заслонить его от обломков, которые могли сюда долететь. А вторую руку, что держала пульт для подрыва тротиловых детонаторов, Мизгирь нацелил на бар и нажал кнопку…

Глава 30

Вестник Смерти не сомневался, что бандиты объявят за его голову награду. На чем и планировал сыграть. Для этого требовалось немногое — показаться на глаза какому-нибудь горожанину. Желательно, робкому. Такому, который не полезет в драку, а предпочтет оповестить о Мороке чулымцев.

Ждать пришлось долго. Сегодня поодиночке в городе никто не шастал, особенно после ночных взрывов. Но зато когда Морок увидел бредущего по улице бывшего коллегу-дорожника Борьку Винищева, то уже не сомневался: он — именно тот, кто нужен. Винищев был и трусоват, и жаден до денег. Так что если он слышал о бандитской награде, то не упустит шанс ее заполучить.

Разговаривать с Борькой вестник Смерти не стал. Просто позволил ему себя заметить и уйти своей дорогой. Или нет, уже не «своей». Винищев лишь сделал вид, что прошел мимо, а сам взялся петлять, дабы оторваться от вероятной слежки. Но следить за ним не было нужды. Пока Борька рыскал по улицам, Морок отправился прямиком к «Козырному королю», опередив явившегося туда же Винищева минут на десять.

Далее взбудораженные бандиты должны были послать отряд для поиска убежища вестника Смерти. А Морок в это время собирался воспользоваться тем, что в бандитском логове осталось мало народу, и пробраться туда. Тем паче у него был опыт скрытного проникновения в это здание.

Однако его стратегия дала осечку. Неведомо когда, но Чулым спелся со стрельбанами Мизгиря. И после ухода отряда «Козырной король» по-прежнему находился под усиленной охраной.

Делать было нечего — пришлось отложить вторжение на потом. Вернувшись к убежищу, Морок пронаблюдал украдкой за Мизгирем, который отважно спрыгнул в подвал, где его могла подстерегать гибель. И подстерегала бы, будь у вестника Смерти время понаставить там ловушек. Но взрывы выбили его из колеи и заставили раньше срока покинуть логово, так что Мизгирю подфартило. Ненадолго, разумеется. Пока Морок был жив, везучесть этого стрельбана стояла под большим вопросом.

Так же, как везение Борьки Винищева. Оно закончилось, когда Культяпый вручил ему награду, и он отправился к себе домой, полагая, что для него эта охота завершилась. Как бы не так! Морок припомнил, что кроме работы Борька нес в городе общественную нагрузку — числился водителем пожарной команды. Что и навело вестника Смерти на новую коварную идею.

Винищев был человек женатый, но бездетный. Его супруга пережила катастрофу, и нынче они обитали в сараюшке, построенной на скорую руку близ пожарного депо. Похоже, Борька находился под защитой Кесаря, поэтому Морок не стал поднимать лишний шум. Затаившись в ночи близ сараюшки, он дождался, когда супруга Винищева выйдет наружу, приставил ей нож к горлу, велел не кричать и вернулся в домик вместе с нею.

— Сиди, не рыпайся и только попробуй вякнуть! — прошипел вестник Смерти испуганно подскочившему с нар Борьке.

Тот все-таки начал хорохориться и пугать Морока карами, что обрушат на него Кесарь и Чулым, если он причинит Раисе боль. Морока такой ответ не устроил. Затолкав женщине в рот полотенце, он отрезал ей ухо, а после надавил ножом на шею так, что рассек кожу до мяса.

— Делай, что говорят, и я оставлю ее в живых, — наказал гость задрожавшему в бессильной ярости хозяину. И объяснил, что от него требовалось.

— О нет, пощади! Они же меня пристрелят! — взмолился Борька, узнав, что ему поручили.

— Не пристрелят, если успеешь выпрыгнуть, — ответил вестник Смерти. — Я не заставляю тебя погибать. Делать всё возможное, чтобы выжить. Но если хочешь, чтобы выжила Раиса, в половине третьего ночи твоя пожарная машина должна врезаться в бар Чулыма. И еще: надумаешь меня обмануть и привести сюда подмогу, ты знаешь, что будет.

Борька заверил его, что все уразумел и что сделает это ради Раисы. Прозвучало искренне. Отпустив его, Морок немного выждал, а потом убил заложницу и снова отправился к «Козырному королю». Где занял ту же самую наблюдательную позицию, что и в день убийства Дерюги-младшего.

Винищев не подвел. Спустя полтора часа вдали замерцал свет фар и послышался рев двигателя. А вскоре грянула и стрельба, послужившая для Морока сигналом к атаке. Он надеялся, что отвлек внимание бандитов и стрельбанов, хотя один дотошный тип на крыше не давал ему покоя. И все же, когда загрохотали выстрелы, этот дозорный забеспокоился и оглянулся. А большего Мороку и не требовалось.

За четыре секунды Морок, не выбегая из тени, домчался до черного хода. Сразу за дверью, насколько он знал, дежурил охранник. А сама она запиралась на накладной засов, чей характерный стук долетал до Морока, когда охранник кого-нибудь впускал и выпускал.

Вот только катастрофа расшатала стены «Козырного короля», перекосив двери и окна. Щель, что образовалась между этой дверью и косяком, была достаточно широкая, чтобы в нее пролез клинок. Поддев им засов, вестник Смерти открыл дверь и в следующий миг вонзил нож охраннику в глаз. Будучи уверенным, что вход заперт, охранник стоял к нему спиной и тоже прислушивался к стрельбе. А обернулся лишь тогда, когда сброшенный Мороком засовный брус упал на пол.

Обернулся — и умер, поскольку убийца не позволил ему даже понять, что стряслось.

Пальба мешала Мороку прислушиваться. Но за полтора часа слуховой разведки он выяснил, что внутри — засада. А по какой еще причине несколько человек долго не сходили со своих мест в коридоре и комнатах второго этажа? И при этом громко переговаривались друг с другом, то и дело упоминая Морока. Хотите поговорить — соберитесь вместе и говорите, не так ли? А подобное общение напоминало перекличку вертухаев на стенах Острога. Или же стрельбанов, занявших позиции в засаде.

Стук костылей Чулыма долетал из его кабинета — туда и лежал путь вестника Смерти. И каждому, кому не повезет с ним столкнуться, предстояло умереть. А чтобы не умер сам вестник, ему следовало уподобиться молнии. И промчаться по бару с такой скоростью, на которую он только был способен.

В главном зале бара, откуда на второй этаж вела лестница, околачивались чулымцы. По запасной лестнице Мороку тоже не подняться — она была слишком узкая и наверху ее караулил стрельбан. Но обрушившиеся там и сям перекрытия подарили убийце альтернативные маршруты. Ближайший из них находился в хорошо знакомом туалете, чьи окошки были теперь зарешечены. И все же Морок разглядеть через них дыру в обвалившемся потолке.

Что за помещение располагалось выше, Морок не знал. Но знал, что там был еще один стрельбан. Враг сидел на краю дыры, наведя винтовку на туалетную дверь. Отличная позиция, но стрельба снаружи его тоже отвлекала.

Ворвавшись в туалет, вестник Смерти прямо с порога метнул в стрельбана будто дротик металлическую стойку от дорожного знака. Три таких снаряда он изготовил в убежище: разломал знак «Дорожные работы» и ножовкой по металлу спилил под углом концы его стоек. Заточенные метровые трубки получились не слишком убойными, зато легкими. Морок обмотал их рубашкой, потом, связав ей рукава, сделал из них лямку и повесил импровизированный колчан за спину. И вот теперь настала пора пустить это оружие в ход.

Стрельбан нажал на спусковой крючок в тот момент, когда дротик воткнулся ему в правое бедро. Неглубоко, но от боли его руки дрогнули, и пуля пронеслась мимо цели. А вторая вовсе ушла в потолок, когда убийца, подпрыгнув, вцепился стрельбану в лодыжку и рывком стянул его через дыру в туалет.

Едва стрельбан грохнулся на кафель, Морок выдернул у него из бедра дротик и вонзил тот ему в левый глаз. До упора. А потом запрыгнул на раковину и с нее через дыру взобрался наверх.

Вестник Смерти старался не шуметь, но пока братва решетила борькину машину, эти два выстрела были заглушены прочими. И все же они привлекли внимание стрельбана, засевшего на втором этаже в соседней комнате.

Между комнатами имелась дверь. И когда стрельбан ворвался в нее, он столкнулся с Мороком буквально нос к носу. Вот только незваный гость был к этому готов, а гость Чулыма не ожидал, что противник окажется настолько близко. И практически сам напоролся горлом на нож.

Следующим ударом вестник Смерти распорол жертве брюхо. После чего ее кишки вывалились ему на ботинки, а сама она, дрожа в конвульсиях, рухнула ниц поперек порога.

Стрельба прекратилась, и Морок наконец-то услышал голос Чулыма. Главарь находился в своем кабинете и отдавал приказы кого-то догнать. Не иначе, Винищева — кого же еще. Удивительно, что Борька выжил после такого обстрела, но Морока больше не волновала его судьба. До Кольки было рукой подать, однако между ним и вестником Смерти по-прежнему находились стрельбаны.

Они не расслышали выстрелов товарища, а иначе уже нагрянули бы сюда. Один из противников караулил запасную лестницу, но кроме него их было еще двое или трое. Морок знал, что ходит на волосок от смерти, но он все еще не утратил фактор внезапности. И решил выбросить все козыри, что были у него на руках.

Враг у лестницы обернулся, прежде чем убийца добежал до него по скрипучим полам, но выстрелить не успел. Брошенный с расстояния в несколько шагов дротик пронзил ему кадык. После чего стрельбан загремел бы по ступенькам, но подскочивший Морок не дал ему упасть, аккуратно уложив его на пол. Внизу слышались крики и топот, и скатившееся сверху тело явно не осталось бы незамеченным.

Добив жертву ножом в глаз, Морок выдернув дротик, но лишь затем чтобы снова метнуть его, когда в коридоре показался новый враг. Но этот бросок выдался неудачным. Заостренная трубка угодила во вражеский автомат и отскочила, а стрельбан отшатнулся к стене и вскинул оружие… Но курок не спустил. В этот момент позади Морока из чердачного люка выскочил второй противник. Из-за него первый и замешкался — побоялся задеть его пулями.

Очевидно, это был дозорный, которому убийца боялся попасться на глаза снаружи. Как бы то ни было, он отреагировал мгновенно. Едва ботинки спрыгнувшего с чердака врага коснулись пола, Морок был тут как тут и потрошил его ножом. А первый удар он получил под подбородок — чтобы не заорал.

Заткнуть второго было сложнее. Рявкнув «Стой, падла!», он бросился на подмогу товарищу, собираясь шибануть Морока прикладом. Но тот увернулся и подставил под удар изрезанного противника. А затем поднырнул под автомат и вонзил нож стрельбану в печень. Потом тоже полоснул его по гортани. Но удар был нанесен в спешке, и упавшая жертва, зажав распоротое горло руками, продолжила издавать громкие хрипящие звуки.

Впрочем, добивать ее вестник Смерти не стал. Побоялся, что Чулым уже расслышал шум и схватился за оружие. Поэтому убийца оставил все как есть и поспешил в колькин офис, от которого его отделяли считанные шаги.

Заглянув туда сначала одним глазком — дабы не напороться на очередь, — Морок обнаружил, что Чулым все еще стоит у окна спиной к двери. Очевидно, вопли снаружи заглушили главарю возню в коридоре.

— А ну-ка тащите придурка ко мне наверх! — приказал он своим подручным. — Сейчас разберемся, кто и зачем его сюда послал…

Поняв, что нельзя больше мешкать, Морок промчался через кабинет и, очутившись позади Чулыма, убил его двумя ударами в почки и одним по горлу. А затем не удержался от красивого жеста и выкинул главаря из окна прямо под ноги изумленной братвы.

Что ж, а теперь молнией прочь отсюда!

Хотя нет, стоп! Проклятый склероз! Вестник Смерти едва не забыл самое главное!

Подскочив к роскошному столу, Морок пальцем стер на него с ножа кровь. Эх, маловато — желательно бы побольше. Ну да ладно, и столько крови хватило, чтобы написать на светлой полированной древесине четкую и недвусмысленную «М».

Вот теперь почти идеально. Для полного счастья Мороку недоставало лишь трупов Мизгиря и его щенка, но — хорошего помаленьку. Где бы они ни были, сегодня вестник Смерти нанес им новый сокрушительный удар: лишил их последних соратников и бандитского покровителя. И куда бы теперь ни подались отец с сыном, Морок от них уже не отстанет.

Перепрыгивая через умирающих и уже мертвых стрельбанов, он рванул к выходу проторенной и расчищенной от врагов дорогой. Когда чулымцы забегут по лестницам на второй этаж, Морок сквозь брешь в полу спрыгнет в туалет. А оттуда через черный ход рванет прочь, под защиту его лучшей подруги — тьмы.

Пробежка, соскок, еще одна пробежка… Вот она, знакомая дверь, а за нею — спасительная темнота. Еще пять шагов и…

Обрушившиеся на Морока грохот и удар были чудовищны. Он успел почувствовать лишь то, как пол ушел у него из-под ног, и он полетел вперед. А затем наступила тьма. Вот только не та, навстречу которой он бежал, а совсем другая: напрочь лишенная звуков, источников света и наполненная одной нескончаемой болью…

Глава 31

Засада стрельбанов не сработала. Зато взрывчатка, которую они разместили по всему бару втайне от хозяев, сработала безукоризненно, как и прошлой ночью. И доделала то, с чем не справилось последнее землетрясение — обратила «Козырного короля» в пылающие руины.

Заряды были установлены внутри — там, где они могли нанести максимальный урон. Поэтому основной удар приняли на себя стены и перекрытия. Мизгирь зря беспокоился. До них с сыном обломки не долетели, а ударная волна докатилась ослабленной. Зато остальным не посчастливилось. Тех, кто находился в баре, разорвало на куски и погребло под завалами, а топчущихся снаружи под окнами чулымцев и Борьку — контузило и сбило с ног.

Илюха тоже упал, когда Мизгирь его отпустил, но его ноги подкосились от испуга. Отец не говорил ему, что бар заминирован. И тем более не признавался, что готов взорвать здание, когда там будут находиться их товарищи. Ошарашенный таким поворотом Илюха утратил дар речи. И продолжал лежать с отвисшей от удивления челюстью.

В отличие от сына Мизгирь остался невозмутим. Не потому что был настолько хладнокровен — как раз наоборот. Когда прогремел взрыв, внутри у него тоже что-то вспыхнуло, после чего там образовалась выжженная пустота.

Он по-прежнему все видел, слышал и осознавал, но эмоции в нем заглохли. Кроме одной. Отныне ему претило якшаться с бандитами, пусть те и не знали, что уничтожение бара — его рук дело.

Или он просто хотел выместить на ком-то обиду и злобу? Но как можно выместить то, что уже перегорело в нем без остатка?

— Сиди здесь! — приказал Мизгирь Илюхе. А сам вставил в «тигр» новый магазин и направился туда, где барахтались в пыли контуженные союзники.

Первыми умерли те из них, кому удалось встать на ноги. Правда, сопротивляться они все равно не могли, и капитан отправил их вслед за главарем, всадив каждому в голову по пуле. А мимоходом подстрелил двух лежачих, когда перешагивал через них.

Увидев, что вытворяет стрельбан, бандиты стали расползаться в разные стороны. Кое-кто успевал нашаривать в пыли автоматы, но в конце концов сам нарывался на пулю. Таких Мизгирь убивал в первую очередь. Других — во вторую, они как правило получали уже пулю в спину.

— Не убивай! Жена Раиса… заложник Морока! Без меня… ей конец! — взмолился Борька, едва дыша от страха и оставляя на земле кровавый след от простреленной ноги. Думал ли он, когда бежал сюда вчера за наградой, что эта история завершится для него таким образом?

— Морок был здесь, а значит твоя жена мертва. Но ты служил ему, а я это не прощу, — ответил капитан. И нажал на спусковой крючок, однако «тигр» дал осечку. В глазах у Борьки загорелась надежда, но Мизгирь выхватил пистолет и быстро ее погасил. Вместе с правым глазом жертвы, куда он всадил пулю, а затем вернул пистолет в набедренную кобуру.

Передернув затвор, он избавился от негодного патрона и поменял магазин. Но прежде чем загнал в патронник новый патрон, схлопотал от Культяпого пулю в правое плечо. Мало-мальски оклемавшись, чулымец сумел достать свою «беретту» и сделал точный выстрел.

По руке словно ударили с размаху ломом и она повисла плетью — кажется, пуля перебила кость. Мизгирь взревел от боли, но устоял на ногах. Решив, что не дотянется до пистолета так быстро левой рукой, он присел на колено, поставил «тигр» прикладом на землю и взвел-таки затвор. А заодно уклонился от следующих выстрелов чулымца.

Тот палил второпях, будучи контуженным и закрепить свой успех ему не удалось. Остальные пули пролетели над головой Мизгиря. А стрельбан, уперев карабин левой рукой в левое плечо, кое-как прицелился и всадил Культяпому пулю в живот.

— Падаль чмошная! — прохрипел тот, скорчившись от боли. — Гнида ссученная!

Мизгирь мысленно с ним согласился. В том, что он сейчас вытворял, не было ни честности, ни благородства. Затем ногой перевернул бандита на спину, сунул ему в рот ствол карабина, выбив при этом зубы, и вторым выстрелом разнес ему голову.

Отдача от такой неудобной стрельбы едва не отбила капитану вторую руку. Поняв, что больше не совладает с «тигром», он отбросил тот в сторону. И вновь достал пистолет, разве что теперь ему, правше, надо было стрелять другой рукой.

Но «зиг-зауэр» весил гораздо меньше четырехкилограммового «тигра», да и справляться с ним было сподручнее. Расстреляв один магазин и оставив за собой еще три трупа, капитан зажал пистолет под мышку раненой руки и перезарядил его за считанные секунды.

Последний уползающий бандит был остановлен одной пулей в крестец и еще одной в затылок. Оглянувшись, Мизгирь смерил свой кровавый путь всё тем же равнодушным взглядом. Никто больше не шевелился и не стонал. «Господи, — подумалось ему, — как же бессмысленно это все закончилось!»

Или нет, не закончилось. Мизгирь еще не видел труп Чернобаева. И пока этого не случится, он отсюда не уйдет. Даже если придется выкапывать тело этой мрази из сгоревших руин.

Содрав с мертвого чулымца бандану, капитан туго забинтовал ею простреленное плечо и ослабил кровотечение. А мимоходом подумал, что лучше бы ему поскорее найти доктора, если он не хочет лишиться руки или умереть от гангрены. Но Мизгирь не поддался этой панической мысли и изгнал ее, прежде чем она им завладела.

Вставив в «зиг-зауэр» последний магазин, капитан забрал у мертвецов еще два пистолета, из которых не успели ни разу выстрелить, взвел их, поставил на предохранители и засунул себе сзади за ремень. И лишь затем пошел осматривать руины.

Фонарь для этого не потребовался. Разгорающийся пожар освещал территорию в радиусе полусотни метров. И он же снижал шансы опознать труп Морока, когда тот будет выкопан из пепла. Единственная примета, что на него укажет — отсутствие на сгоревшем теле или рядом с ним огнестрельного оружия. Это в лучшем случае. А в худшем тело Чернобаева могло быть разорвано на куски, и тогда его поиски превратятся в сущий ад.

Ну ничего, пока у Мизгиря не иссякнут силы, он соберет все тела, их фрагменты и решит эту головоломку.

Думая так, он обогнул руины и доплелся до места, где прежде был черный ход. Отсюда, как утверждал Кельдым, Морок вторгся в бар. И отсюда же, по всем признакам, убийца собирался его покинуть.

Стоп! А это еще что такое?

Поверх разбросанных на заднем дворе обломков тянулся кровавый след. Не слишком отчетливый, но заметный. Он начинался возле багрового пятна — там, где раненый, очевидно, какое-то время лежал, — и уходил прочь.

След был оставлен не выжившим чулымцем или стрельбаном. Очнувшись от контузии, они не стали бы убегать от своих, тогда как этот раненый явно пытался скрыться из бара.

— Да неужели, твою-то мать?! — процедил сквозь зубы Мизгирь, не зная, радоваться ему или огорчаться. Хорошо, что Морока не придется искать среди обгорелых трупов. Но то, что он до сих пор не издох, не нравилось капитану гораздо больше.

Морщась от боли, что пронзала раненую руку при каждом шаге, Мизгирь отправился по следу. И вскоре тот привел его к открытым воротам гаража. Свет пожара туда не проникал, и капитан включил на «зиг-зауэре» фонарик, чтобы осмотреться.

В гараже стояли два внедорожника и, на первый взгляд, никого не было. Полоса из кровавых капель проходила между ними и сворачивала в правый дальний угол. Вроде бы все было ясно. Но, памятуя о коварстве врага, Мизгирь не поленился встать на колени и посветить фонариком под днища автомобилей. А затем проверил их салоны, где тоже оказалось пусто.

И все равно, не доверяя своим глазам, капитан не пошел точно по следу, а обогнул машины, едва не обтерев лопатками гаражную стену. Так, чтобы исключить нападение сзади.

В углу, куда свернул раненый «зверь», лежали скомканные брезентовые палатки. След терялся под ними и обратно не выходил.

— Ну вот и конец! — подвел Мизгирь итог своей погони. После чего оперся на капот внедорожника — для пущей устойчивости, — и выпустил весь семнадцатизарядный магазин «зиг-зауэра» в брезент.

А пока гремели выстрелы, изо рта Мизгиря вырывался злорадный крик, которого он ничуть не стеснялся.

Но стоило ему оттащить палатки в сторону и его злорадство вмиг сменилось новой яростью. Вместо трупа за ними в стене обнаружилась дыра. Вряд ли ее проломил Морок — видимо, эти гнилые доски оторвались при последнем землетрясении. Но человек мог туда протиснуться, и беглец, судя по отпечаткам крови, этим воспользовался.

— Да провались ты! — рявкнул в дыру Мизгирь. Однако соваться в нее поостерегся. Ползя по-пластунски, да еще с раненой рукой, он будет слишком уязвим даже с пистолетом наготове.

Отшвырнув разряженный «зиг-зауэр», он достал из-за ремня трофейный «че-зет» и снял его с предохранителя. Стрелять в пролом не стал. Еще неизвестно, попадет он в кого или нет, а боеприпасы истратит. Вместо этого капитан заткнул дыру брезентом и уронил поверх него инструментальный шкаф. Так, чтобы Морок не пролез назад, если он вдруг решит вернуться. Сам же Мизгирь пошел обратно на задний двор. Лучше было обойти гараж снаружи длинным, зато более безопасным путем.

Вот только след за стеной почему-то обрывался. Мизгирь нашел лишь багровую лужицу — не иначе, раненый переводил здесь дух, — но куда он отправился затем? Если ему удалось заткнуть рану и ненадолго остановить кровь, вскоре она польется снова. Однако как далеко убежит «зверь» к тому моменту?

Разглядывая землю в поисках следов, капитан оперся на поленницу, сложенную у гаражной стены. И сразу ощутил под рукой что-то липкое. Поднеся испачканную ладонь к глазам, он обнаружил на ней свежую кровь. Явно не свою.

Кровь Морока была на дровах, но не на земле. Это означало, что он не касался поленницы, а взобрался на нее. И куда он делся потом? Неужто полез еще выше?

Мизгирь отшатнулся от стены, посмотрел вверх и заметил на краю крыши движущуюся тень. Которая тут же спрыгнула и полетела прямо на него.

Капитан выстрелил навскидку, но не попал, а атаковавший сверху враг толкнул его и опрокинул навзничь. Сам Морок — а кто еще это мог быть? — тоже не устоял на ногах и упал рядом. В простреленную руку Мизгиря при этом словно вторую пулю всадили. Ему понадобилась секунда-другая, чтобы прийти в себя, и он не смог сразу же выстрелить повторно. А когда повернулся на бок, нацелить пистолет на «зверя» уже не вышло. Чернобаев ударил наотмашь ножом капитану по руке, отрубил ему большой палец и выбил у него оружие.

Взвыв от ярости и новой боли, Мизгирь откатился от противника — прямо по простреленной конечности, но куда деваться? — и разорвал с ним дистанцию. После чего, продолжая орать, вскочил на ноги. И хотел выхватить из-за ремня третий пистолет, который, к счастью, не потерял…

…Да только, к несчастью, сделать это четырехпалой рукой не получилось. Оставшиеся пальцы ухватились за рукоятку, потянули оружие вверх, но не удержали тяжелую «беретту» без большого пальца. От рывка пистолет выскочил из руки, пролетел по воздуху и, ударившись о стену гаража, упал на поленницу.

Как бы то ни было, в кулак левая рука Мизгиря еще сжималась. Да и ноги могли лягаться. И теперь он сам набросился на врага, едва тот тоже подскочил с земли.

«Зверь» разил ножом очень быстро, и капитан едва успевал уклонялся от его выпадов. У Мизгиря же в запасе оставалась одна тактика — ошеломить противника ударами и провести удушающий прием. На что-то другое он с покалеченными руками был не способен, тем более против столь опасного врага.

В отблесках пожара Морок выглядел жутко. Он все-таки не избежал взрыва. Правый глаз у него вытек и из ушей лилась кровь. Размазывая ее по голове вперемешку с грязью, Чернобаев превратил свои седые волосы в мерзкий колтун. В бедре у него также кровоточила рана, которая и оставила след, позволивший его догнать. Такую дыру в ноге проткнул либо обломок дерева, либо арматура — да мало ли, на что мог напороться «зверь» при взрыве.

По этой ране Мизгирь и саданул ногой, когда уклонился от очередного выпада. Наверняка это было адски больно. Но вместо крика Морок издал лишь хриплое шипение и отскочил назад. Не желая терять инициативу, капитан продолжал наносить удары и одновременно следил, чтобы не нарваться на нож. «Зверь» то и дело пытался полоснуть им по конечностям Мизгиря и нанес тому пару порезов, только израненный стрельбан уже не обратил на них внимания.

Вторым слабым местом врага был отсутствующий глаз. На удары справа Морок реагировал медленнее, и они чаще достигали цели. Увы, но шанс провести фатальную атаку капитану всё не выпадал. Даже с поврежденной ногой враг ловко двигался и не давал прижать себя к стене.

Дыхание начинало сбиваться. Еще полминуты такой безумной пляски, и Мизгирь рисковал вконец выдохнуться. Чтобы «зверь» угодил в захват, требовалось приблизился к нему вплотную. И сделать это можно было единственным способом — заставить его контратаковать.

Очередное нападение Мизгиря оказалось фальшивым. Сделав вид, будто он опять хочет пнуть Морока в раненое бедро, капитан притворно оступился и упал на одно колено.

Сработало! Выгадывающий момент враг тут же бросился к нему, собираясь повалить его на лопатки, да не тут-то было. Едва Чернобаев рванулся вперед, Мизгирь уперся левой рукой в землю, а правой ногой подсек ему ноги.

Тоже удачно! Разве что Морок рухнул прямо на стрельбана и вонзил ему нож в правое плечо, но это не помешало Мизгирю поймать шею противника локтевым сгибом левой руки. А чтобы «зверь» не разжал ему руку, капитан зафиксировал ее собственным весом: рывком перекатился вбок и, очутившись поверх врага, придавил его к земле.

Морок задергался, но деваться ему было некуда. Выдернутый из плеча Мизгиря нож был все еще у «зверя» в руке. Но капитан удерживал врага, сковывая его по рукам и ногам, и Морок из такого положения не мог дотянуться до него ножом.

Мизгирь испустил победный рев. Еще немного усилий, и Морок забьется в агонии, а потом издохнет. После чего капитан помочится на его труп и прокричит вслух имена его жертв с буровой «Гордая». Это будет лучшее напутствие тому, кто отправляется в ад, куда Чернобаева примут без очереди с распростертыми объятьями.

Все внутри Мизгиря ликовало, но он обратил-таки внимание на чьи-то шаги позади. Довольно грузные, так что это вряд ли был Илюха.

Вот же зараза — ни раньше, ни позже! Кого там еще черт принес?

Не ослабляя хватки, капитан обернулся. И увидел дуло дробовика, нацеленного ему в лицо. Но кто наставил на него оружие, осталось для него загадкой. В следующий миг перед глазами Мизгиря сверкнула вспышка, и его голова разлетелась кровавыми ошметками по земле, уже залитой его и Морока кровью.

Командир стрельбанов сдержал свое обещание. И не заставил павших товарищей себя ждать, присоединившись к ним даже быстрее, чем он думал…

Глава 32

— Ты вовремя! Еще полминуты и опоздал бы, — прохрипел вестник Смерти. А может, просипел или прорычал. Этого он не знал, так как напрочь лишился слуха, когда взрыв разорвал ему барабанные перепонки.

Крапчатый положил на плечо дробовик и что-то ответил. Но Морок не умел читать по губам и не понял его. Наверное, толстяк огрызнулся чем-то вроде «Скажи спасибо, что я вообще за тобой пришел, пугало ты одноглазое».

— Я тебя не слышу, — мотнул головой Морок. — Совсем ничего не слышу после взрыва. Можешь даже не орать мне в ухо — это бесполезно, я оглох.

Крапчатый поморщился, плюнул на почти обезглавленный труп стрельбана, а затем махнул рукой, приглашая следовать за собой. Надо полагать — к машине, на которой сын Мотыги пообещал увезти Морока из Погорельска…

А ведь Морок едва не убил его прошлой ночью после того, как бар «Мазутное счастье» взлетел на воздух. Крапчатому повезло — вестник Смерти опознал его в темноте. И хотя их предыдущая встреча была не из приятных, Морок не пожелал убивать этого человека. «Это же сын твоего друга Семена! — щелкнуло у него в голове нечто вроде предохранителя. — Ты готов прирезать сына Мотыги? После того, как отомстил Дерюге-младшему за внучку Семена?»

Нет, палач беженцев с «Гордой» был к этому не готов. Более того — понял, что должен подойти к Крапчатому и объясниться в том, что это не он, Морок, уничтожил «Мазутное счастье».

Толстяк стоял один посреди улицы, глядел на взорванный бар и плакал. Вестник Смерти не чувствовал к нему жалости — с чего бы вдруг? — а просто приблизился к нему сзади и кашлянул.

Крапчатый вздрогнул и обернулся. И пусть не сразу, но признал в Мороке человека, которому он однажды намял бока на складе своего бара.

— А, это снова ты, — буркнул он, так и не наставив на Морока дробовик, который держал в руках. — Чего тебе еще надо? Оставь наконец меня в покое, чертов друг моего чертова папаши!

— Пришел сказать, что я здесь ни при чем, — ответил Морок, указав на пожар. — Ты должен об этом знать.

— А разве я тебя в чем-то обвиняю? — удивился Крапчатый.

— Нет. Но завтра тебе скажут, что «Мазутное счастье» взорвал Морок. И покажут мой знак, — предупредил вестник Смерти. — А это вранье, клянусь. Просто кто-то желает меня подставить. И я подозреваю, кто именно.

— Морок? — переспросил хозяин сгоревшего бара. — Тот самый Морок, про которого базарят чулымцы? Так это ты убил погорельских «святых», а также Сачка и Кирюху Дубая, туда им всем, ублюдкам, и дорога?

— Они — моя работа, — не стал отрицать вестник Смерти. — И Дерюга-младший — тоже моя. Я прикончил эту грязную тварь в сортире после разговора с тобой. Не мог не прикончить, ведь Петька надругался над внучкой моего старого друга. А твой бар я не трогал. Однако я найду и убью того, кто это сделал. А также Чулыма, который ничем не лучше Дерюжных.

— Серьезно? Без шуток? — не поверил столь смелому заявлению Крапчатый.

— Зачем мне бросаться пустыми обещаниями? — нахмурился Морок. — Разве Чулым и остальные с нами шутят? Посмотри, во что они превратили твой бар.

— И когда ты намерен их всех порешить?

— Очень скоро. Возможно, завтра. Или послезавтра. Не люблю затягивать с такими вещами.

— Хм… — Толстяк помолчал. — Знаешь, а ты не такой плохой малый, как мне раньше казалось. В общем, слушай сюда, дважды предлагать не стану. Я тут решил поутру свалить из Погорельска. Люди Кесаря хвалились, что нашли проезд аж до Аганайского тракта, где разрушения уже не такие сильные. Хочу проверить, правду они говорят или нет, хотя с какой стати им врать? Но я могу задержаться на пару суток, чтобы забрать тебя с собой, как только ты разделаешься со здешней нечистью. Буду рад увидеть напоследок, как она корчится в предсмертной агонии. Ну что, едешь со мной после того, как управишься с работой, или останешься здесь?

Вестник Смерти задумался и понял, что местные охотничьи угодья ему надоели. Если он загрызет своих главных конкурентов-хищников, смерть мелких уже не принесет ему такого удовлетворения. Так, может, и впрямь пора менять среду обитания — когда еще представится возможность?

— Еду, — согласился Морок. — По рукам. Где ты теперь живешь?

— На складах за «Козырным королем». Машина у меня там же, под боком. И горючка есть, на несколько дней хватит.

— Отлично, — кивнул вестник Смерти. — Будь начеку. Если завтра днем или ночью у Чулыма разразится стрельба, значит разогревай мотор — я скоро приду. Ну а если после стрельбы до следующего утра не объявлюсь — езжай один, ты мне уже ничем не поможешь…

Неизвестно, зачем Крапчатый явился к горящему бару — наверное, хотел своими глазами засвидетельствовать гибель Чулыма, — но вышло так, что Морок ошибся. Толстяку все же удалось ему помочь. Кабы не этот выстрел, победу в последней схватке праздновал бы Мизгирь.

Вот только собственная победа ничуть не радовала вестника Смерти. Он ослеп на один глаз, но что еще хуже — оглох на оба уха. И судя по количеству вытекшей из них крови — оглох навсегда. Мизгирь умер, но вместе с ним умер и прежний Морок, ибо кто он такой без своего феноменального слуха? Теперь ему одна дорога — в богадельню для инвалидов, учить язык глухонемых. А такая перспектива была для него куда хуже двадцатипятилетнего тюремного срока.

Морок поднялся с земли и стер с волос налипшие на них вражеские мозги. Он мог отправиться на юг, но что ждало его там? Короткая охота и смерть от полицейских пуль, ведь он даже не услышит, как его окружат и будут предлагать ему сдаться. Легендарного убийцу, один автограф которого наводил на его врагов суеверный ужас, поймают и пристрелят, будто старого шелудивого пса…

Разве о такой позорной смерти он всегда мечтал?

Нет, конечно. Морока должны запомнить таким, каким он был еще полчаса назад. И легенде о нем следует закончиться иначе.

Крапчатый резко обернулся, но посмотрел не на Морока, а куда-то левее. Затем вдруг снова вскинул дробовик, но выстрелить не успел. В этот миг его шея как будто лопнула, выплеснув брызги крови и ошметки плоти. Толстяк выронил оружие, попятился, упал навзничь и, схватившись за горло, судорожно засучил ногами. Кровь из-под пальцев Крапчатого хлестала потоком, и даже окажись рядом с ним хирург, вряд ли он ему чем-то помог бы.

Вестник Смерти не расслышал выстрела, убившего его нового союзника. Но отреагировал мгновенно, бросившись за кучу строительного мусора. Она была не лучшим укрытием от пуль, но другого рядом не нашлось.

Едва он плюхнулся на землю, как там, где он только что стоял, взметнулся фонтан земли. Вкупе с разорванной шеей Крапчатого это дало понять, что по Мороку стреляют из мощной винтовки.

Между тем стрелок и не думал таиться. Как только в укрытие Морока ударила третья пуля, он выглянул одним глазом (тем паче, что второго у него больше не было) и увидел перед гаражом мизгиревского сынка. Оружие у него тоже было приметное. Из этой винтовки стрелял на кирзаводе в Морока босс Мизгиря. И вот теперь, получается, она перешла по наследству к Илюхе.

А пацан-то возмужал! Ишь ты, как лихо ухлопал Крапчатого — тот даже выстрелить в ответ не успел. И Морока щенок ухлопает без колебаний, стоит лишь попасться ему на прицел.

Впрочем, ума у него за столь короткий срок не прибавилось. Стоило Мороку затаиться, как пацан занервничал и взялся озираться. Видимо, решил, что упустил врага, и боялся, что тот обойдет его сзади. Рот Илюхи открывался и закрывался — он все время что-то кричал. Наверное, вызывал палача своей семьи на битву, понятия не имея, что тот его не слышит.

По мере того, как Илюха приближался, Морок обползал мусорную кучу — так, чтобы она все время его заслоняла. Да, щенок был растерян и вел себя глупо. Но он не бросился с плачем к телу отца, а пока шел и оглядывался, успел дозарядить ружейный магазин. И если бы Морок атаковал его прямо сейчас, то гарантированно нарвался бы на пулю.

Хотя играть с пацаном в прядки вестник Смерти тоже не собирался. Взяв из кучи мусора обломок кирпича, он метнул его так, чтобы тот упал шагах в десяти позади Илюхи, а затем со стуком покатился по двору.

Щенок не замешкался — тут же обернулся на шум и выстрелил. А когда смекнул, что что-то не так, было поздно — отвлекший его Морок уже подскочил к нему со спины.

Илюха не успел нацелить на него винтовку — он схватил ее за ствол и отвел тот вверх. Сын Мизгиря снова выстрелил и попал в гаражный карниз. Морок же, ухватив винтовку двумя руками, рванул ее на себя и швырнул Илюху через бедро. Так резко, что пальцы мальчишки разжались и он упал на землю безоружным.

Встать самому ему не позволили. Отбросив «пушку», Морок схватил сопляка за грудки, поднял его и припер лопатками к стене гаража. Илюха попробовал отбиваться, но вестник Смерти дважды шибанул его спиной о доски, и боевой пыл в нем угас. Вцепившись убийце в запястья, он глядел расширенными от ужаса глазами в его единственный глаз и дышал так, что, казалось, его легкие вот-вот разорвутся.

Когда Илюха искал врага, то кричал, а сейчас умолк. Это слегка озадачило Морока и он приказал:

— Моли о пощаде, щенок! Если не хочешь, чтобы я одел тебе на шею галстук из твоих же кишок — моли о пощаде!

Илюха что-то пролепетал и мотнул головой. Мороку понял, что щенок артачится.

— Ну что ж… — Вестник Смерти высвободил правую руку из илюхиных пальцев, достал из-за ремня нож и проткнул кончиком острия пацану кожу на животе. — Ты, видать, решил, что я шучу, да?

Пацан задрожал, и Мороку ударил в ноздри запах мочи. Но губы Илюхи были крепко стиснуты и он по-прежнему отказывался подчиняться.

Морок продолжил давить на нож, полагая, что еще немного, и щенок сломается. Однако тот снова его удивил. Продолжая трястись, Илюха вдруг схватил его левой рукой за лицо, а большой палец погрузил ему прямо в пустую кровоточащую глазницу.

Боль пронзила Морока с такой остротой, что буквально ослепила его. Он отшатнулся и впервые за долгое время не сдержался и заорал. А за болью моментально вскипела ярость. Око за око! И вместо того, чтобы выпустить сопляку кишки, вестник Смерти замахнулся и всадил нож мальчишке в глаз. По самую рукоять — так, что клинок пронзил ему мозг и уперся в затылочную кость черепа…

Вернее, это Морок думал, что все случилось именно так. Но когда боль отступила и перестала туманить ему взор, он вдруг увидел, что промахнулся! Или же это пацан в последний миг дернул башкой, отчего нож вонзился рядом с ней в стену, лишь слегка разрезав ему ухо.

А Илюха все также смотрел на Морока ненавидящим взглядом, стиснув губы и трясясь, как осиновый лист.

Вестник Смерти неожиданно обнаружил, что он тоже дрожит и тяжко дышит. Почти как его пленник, разве только Морок трясся не от страха, а от волнения. Но откуда оно взялось? Вот так сходу было и не понять.

В последние пять минут он допускал одну ошибку за другой: едва не погиб от рук раненого стрельбана, не учуял пацана с ружьем, позволил тому убить Крапчатого, потом не сумел заставить Илюху подчиниться, не смог вытерпеть боль, и вконец опростоволосился — ударил ножом обездвиженную жертву и промазал. Верно он решил прежде чем Крапчатый нарвался на пулю — прежний Морок умер. А то, что от него осталось, являло собой жалкое и омерзительное зрелище.

Пока история Морока окончательно не пошла вразнос, в ней надо было срочно поставить точку.

Схватив Илюху за подбородок, вестник Смерти выдернул нож из стены и, приставив тот к щеке пленника, сказал:

— Я в тебе ошибся. Ты не трус. Позволь наградить тебя за твою храбрость. Носи это с гордостью и помни: ты — единственный человек в мире, кто получил эту награду живым.

И Морок, прижав голову пацана к стене, вырезал у него во всю щеку — от глаза до нижней челюсти, — свою любимую «М». После чего отпустил кричащего от боли Илюху и, зашвырнув нож подальше, вышел на середину двора. Где и остановился, раскинув руки в стороны и глядя на бушующий перед ним пожар. Такой пугающий и в то же время такой живой и теплый.

Самое время начать привыкать к большому огню — в аду, небось, на это времени уже не будет.

Вестнику Смерти не нужно было оглядываться. Он и так знал, что делает у него за спиной Избранный, которому он оказал честь, наградив своей последней печатью. Илюхе понадобилась пара минут, чтобы свыкнуться с тем, что он жив и отпущен на свободу. И едва до него это дошло, он оправдал надежды Морока.

Подобрав винтовку, Илюха проверил, есть ли патрон в патроннике, а затем подошел к Мороку и остановился в трех шагах позади него.

Вестник Смерти так и не обернулся. Он глядел на пламя и мысленно ощущал себя на полпути к Преисподней.

Илюха тоже не сказал ни слова. Просто вскинул «итальянку», взял на прицел затылок убийцы, сделал глубокий вдох и на выдохе спустил курок. После чего постоял немного над трупом, голова которого обратилась в кровавые брызги и улетела в огонь. А затем повесил винтовку на плечо и, ощупав изрезанную щеку, подытожил вслух:

— Надо промыть и перевязать, пока не загноилась. Батя бы ругался, разгуливай я по улице с такой открытой раной. Пойду гляну, может, в гараже есть аптечка…

Эпилог

Шок наступил утром. Ночью все случившееся в «Козырном короле» походило на дурной сон, а к кошмарам Илюха в последнее время привык. Но когда взошло солнце, и вокруг догорающих руин бара закопошились мародеры, все изменилось. Понимание того, что он остался один на всём белом свете, накатило с такой силой, что у мальчишки закружилась голова, подкосились ноги и ему стало трудно дышать. Он уселся на землю, привалился спиной к поленнице и наконец-то дал волю слезам. Разве что плакал по-мужски молчаливо, без скулежа и громких всхлипываний.

К этому часу Илюха перебинтовал голову, а также заклеить пластырем глубокий порез на животе. Кабы не сочащаяся из щеки через повязку кровь, можно было подумать, что у мальчишки болят зубы. Впрочем, мародеров его здоровье не интересовало. А вот явно не дешевое оружие у него в руках — наверняка. Но либо остатки совести не позволили этим людям напасть на ребенка, либо вид у Илюхи был такой, что никто не рискнул проверить, хватит ли у него духу выстрелить в человека. В общем, его предпочли оставить в покое. Также, как ему не было дела до стервятников, пирующих на останках банды Чулыма.

Осмотрев исполосованную ножом щеку в зеркале над гаражным умывальником, Илюха обнаружил на ней не просто порезы, а ненавистную «М». После чего разбил со злости и зеркало, и умывальник. Но сокрушаться было поздно. Избавиться от прощального клейма Морока он не смог бы при всем желании. Кровожадное чудовище знало, что делало. Такие шрамы заживали долго и оставались затем на всю жизнь.

Позаботившись о собственных ранах, Илюха занялся телом отца, бросать которое на поругание мародерам, разумеется, не собирался.

Вытащив из гаража одну из брезентовых палаток, мальчишка завернул в нее труп. Потом нашел на дровяном складе двухколесную тачку и решил отвезти скорбный груз к могилам своей семьи на кирзаводе. Вот только мертвеца в эту тачку требовалось сначала погрузить, что было не так-то легко для измотанного мальчишки.

Он потерял счет времени, пытаясь и так и этак справиться со своей задачей. Вдобавок щека зверски нарывала и кровоточила, что тоже отнимало силы. Но звать кого-либо на подмогу он упорно отказывался. И в конце концов одержал победу, задействовав длинную крепкую доску и чурбак в качестве соответственно рычага и точки опоры.

На короткий конец рычажного коромысла Илюха втащил труп, затем поднял тот на метровую высоту, закрепил длинный конец под поленницей, а короткий на всякий случай подпер еще одной чуркой — для страховки. Поместив таким образом тело выше уровня бортов тачки, мальчишка перевалил его в импровизированный катафалк и лишь тогда обнаружил, что наступил рассвет. И что все произошедшее с Илюхой сегодня было не сном, а явью…

Выплеск эмоций еще больше ослабил его, но оставаться среди мародеров он не хотел. Поэтому, с трудом держась на ногах, все же ухватил тачку за ручки и покатил ее прочь отсюда.

Так началось долгое и мучительное восхождение Илюхи к его семейному кладбищу на вершине злополучного холма.

Отдыхать приходилось через каждые пятнадцать-двадцать шагов. А на подъемах — еще чаще. Несмотря на то, что тачка была устойчива и двигалась легко, тяжелый для детских рук груз, а также грязная и неровная дорога превращали илюхин труд в непрерывную борьбу. И уже к полудню он со страхом думал о том, как ему взбираться на холм, если путь по улице требовал от него такого напряжения.

Легче не становилось. Вскоре напомнили о себе жажда и голод. Но эта проблема была решаема. Перед тем, как идти мириться с Чулымом, стрельбаны припрятали в городе заначку с водой и продуктами. На случай, если их отношения с бандитами не заладятся и им снова придется искать себе убежище.

Илюха знал, где находится этот тайник. Докатив тачку до окраины, он спрятал ее в руинах, а затем вернулся в город и опустошил заначку, благо, за пару дней ее никто не разграбил.

Налегке он дошагал бы до кирзавода минут за сорок. Но обремененный покойником, рюкзаком и оружием, к исходу первого дня пути достиг лишь подножия холма. Где и остановился на ночлег.

Разведя костерок, Илюха обработал раны и завалился спать, совершенно не беспокоясь о том, что кто-то может нагрянуть к нему во мраке со злыми намерениями. Просто он был слишком измучен и чихать хотел на всё, включая собственную жизнь.

Если кто-то и собирался явиться сюда из города на огонек, этому помешало очередное землетрясение, разразившееся после полуночи.

Это было первое землетрясение, которое не только не напугало Илюху, но даже не заставило его проснуться. Он, конечно, ощущал толчки, но сквозь сон ему чудилось, будто это отец везет его на машине по тряской дороге. Отец зачем-то гнал автомобиль, тот подпрыгивал на каждом ухабе, но Илюха так хотел спать, что это не могло его разбудить. И он лишь бормотал во сне, чтобы батя ехал помедленнее, поскольку спешить им все равно было некуда…

Утром мальчишка обнаружил, что лежит неподалеку от сошедшей с холма, свежей осыпи, и что над Погорельском вздымаются новые столбы дыма. Взглянув на то и на другое равнодушным взором, Илюха вновь промыл раны, сменил повязку, перекусил и отправился со своим катафалком на штурм холма.

Здесь, на склоне каждый пройденный шаг стал казаться Илюхе маленькой победой. То и дело упирая тачку в придорожные валуны, он уходил вперед и расчищал себе путь, поскольку дорога была усыпана камнями. Даже небольшие из них, попадая под колеса, становились препятствием, переехать через которое было невозможно. По крайней мере, прилагая те усилия, на какие мальчишка еще был способен.

Хорошо, что тачка имела два колеса, хотя Илюха все равно боялся, как бы она не опрокинулась. Трижды она едва не вырывалась из его скользких от пота рук, когда на слишком крутых участках подъема ее приходилось не толкать, а тянуть за собой. Но мысль о том, как мучительно будет волочить тело отца по земле, не давала Илюхе расслабиться и он вцеплялся в тачку до боли в пальцах.

Толчки не прекращались. В течение дня они сотрясали Погорельск чуть ли не ежечасно. Причем пару раз настолько сильно, что мальчишку сбивало с ног, а однажды он едва не угодил под сорвавшийся со склона валун. Оглядываясь, Илюха видел, как город прорезают новые гигантские разломы, ответвляющиеся от главного. С каждым толчком они расширялись и удлинялись, проглатывая руины и извергая из себя клубы пыли. Она не успевала рассеяться, так что к обеду Погорельск был плотно затянут и ею, и дымом новых пожаров.

Илюха часто отдыхал и пил много воды. Только так он мог продолжать идти вперед, не забывая, что наверху ему еще придется ковырять лопатой землю. Лопаты должны были остаться там с прошлых похорон. Мальчишка уже не плакал и был уверен, что не станет лить слезы, даже когда опустит тело отца в могилу. Однако он заблуждался. Едва его взору предстало то, что творилось сегодня на кирзаводе, слезы сами потекли у него из глаз. От обиды и бессилия, поскольку он не ожидал, что и без того скорбный холм стал еще мрачнее и ужаснее.

На месте кладбища, рытье которого отняло у стрельбанов столько времени и сил, ныне зиял провал глубиной в полтора десятка метров. Приблизившись к нему, Илюха был потрясен, так как еще ни разу не видел братских могил, тем более разрытых. А тем более тех, где покоились его близкие родственники.

Именно такой была разверзшаяся на холме трещина. С ее склонов обваливались камни и глина, в которую еще недавно были закопаны погибшие беженцы. И теперь не все, но многие из них снова лежали под открытым небом. Беспорядочно — так, словно их вывалили туда из самосвала.

Илюха плакал, глядя на присыпанное глиной тело матери. Он узнал ее по савану из штор, что некогда висели у Мизгиревых в гостиной. Тело Тарасика лежало неподалеку. Саван на нем размотался, открыв детские ножки в красных ботиночках. Гниющая кожа у мертвого братика Илюхи была синюшной, зато ботиночки выглядели как новые.

Тело Мирки, которую тоже похоронили рядом с матерью, найти не удалось. Видимо, обваливающиеся склоны успели ее засыпать. Что, впрочем, было к лучшему. Илюхе с лихвой хватило и того, что он увидел. И что меньше всего на свете хотел бы увидеть, ибо только встречи с уже похороненными близкими ему сейчас не хватало.

Неизвестно, сколько еще он простоял бы на краю трещины, кабы не очередной толчок, напомнивший ему об осторожности. Отбежав от ямы под грохот обваливающихся склонов, он дождался, пока колебания утихнут. А затем вытер слезы и огляделся в поисках лопат. Но не нашел их — очевидно, брошенные стрельбанами у кладбища, они тоже сгинули в провале.

Что ж, все это избавляло Илюху от хлопот с новыми похоронами. С другой стороны, был ли смысл хоронить отца отдельно от семьи, что волею судьбы очутилась теперь в общей могиле? Достать тела родных и перезахоронить их Илюха не сможет при всем желании, даже найди он помощников. Провал был слишком глубок и его склоны продолжали разрушаться. Спустись туда, и сам окажешься погребен вместе с мертвецами, причем заживо.

И все же обвалы давали надежду, что останки матери, Тарасика, Мирки и прочих беженцев скоро опять упокоятся в земле, пускай и не самым подобающим образом. А пока они лежали под открытым небом, Илюха мог уложить отца рядом с ними. И это было лучшее, что сын мог теперь для него сделать.

Жаль, что такие похороны выглядели непочтительно, но куда деваться. Переждав очередной толчок, мальчишка подкатил тачку-катафалк к трещине и, стараясь не задерживаться на краю, сбросил завернутое в брезент тело вниз.

Упало оно не слишком удачно — если в данном случае можно вообще говорить об удаче, — зато всего в паре шагов от жены и сына. От удара труп Мизгиря скрючился и увяз в глине так, словно бы он, преклонив колени, отвешивал поклон семье, а также лежащим обок с нею друзьям и знакомым.

Походило ли на то, что он перед ними каялся? Наверное, да, хотя Илюха не помнил, чтобы отец когда-либо в жизни испытывал раскаяние.

Вот и сейчас он как будто отвесил сыну пощечину за недостойные похороны: стеганул порывом северного ветра, а также мелким колючим снегом — первым в нынешней осени. Потом стеганул еще и еще. А когда увидел, что Илюха не отворачивается — зачем, если сын это заслужил? — дух отца начал хлестать по его изуродованному лицу снежным ветром не переставая.

Мальчишка же глядел на север и безропотно сносил это наказание. Которое, как он чуял, было лишь первым и самым безобидным в череде бед, что ему вскорости предстояли.

Северный ветер дул в Пропащем Краю довольно часто. Но в его сегодняшних порывах было нечто такое, что Илюха прежде не чувствовал. Какой-то непривычный запах, сырой и тяжелый. И новые облака, что появились на северном горизонте, тоже выглядели странно. Они не перемешались со снеговыми тучами, а плыли заметно ниже и быстрее их. И еще этот гул… Он звучал не отовсюду, как при землетрясении, а, казалось, тоже долетал с севера.

Мальчишка принюхался. Нет, что-то знакомое в новом запахе ветра улавливалось. Когда Илюхе исполнилось семь, а его мать была беременна Миркой, их отец, получив отпуск, свозил семью в Приморье, к Тихому океану. Эта поездка стала самым ярким воспоминанием за все илюхино детство, и он был впечатлен бескрайними водами, что обрушивались на берег грохочущими пенными валами.

Их запах он тоже помнил. И, как выяснилось, довольно хорошо.

Дующий ему в лицо ветер пах океаном. И чем дольше Илюха им дышал, тем сильнее был в этом уверен…

КОНЕЦ

Content

Роман Глушков
Сорвавшийся с цепи

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог