Подозрительные предметы

Святослав Иванов

Москва! Какой огромный

Странноприимный дом!

Всяк на Руси – бездомный.

Мы все к тебе придем.

(М. Цветаева)

– Разлюби! Ты знаешь, сколько я думала и чувствовала? Ужасно! И не вышло ничего.

– Что не вышло?

– Жизни не вышло. Я боюсь, что она никогда не выйдет, и я теперь спешу… Я раз видела женщину, она прислонилась лицом к стене и плакала. Она плакала от горя – ей было тридцать четыре года, и она горевала по своему прошлому времени так сильно, что я подумала – она потеряла сто рублей или больше.

– Нет, я люблю тебя, Москва. Мне с тобой будет хорошо жить!

– А мне с тобой будет нехорошо! – отвергла Москва.

(А. Платонов, «Счастливая Москва»)

Можно стать воздушным асом. Можно стать воздушной планетой. И будешь уверен, что эту планету примут по учебнику. Значит, на пользу физики пойдет одна планета.

(безымянный мыслитель)

© Святослав Иванов, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

I

Уважаемые москвичи и гости столицы! Приглашаем вас на обзорную двухчасовую экскурсию по красавице-Москве. В сопровождении опытного экскурсовода на комфортабельном автобусе вы проедете по самым красивым улицам и площадям и сделаете три остановки с выходами из автобуса: на Воробьёвых горах, где полюбуетесь панорамой Москвы с высоты птичьего полёта, увидите территорию спорткомплекса «Лужники», Новодевичий монастырь и Московский государственный университет, на Мосфильмовской улице увидите киностудию «Мосфильм», посетите аллею звёзд российского кинематографа, на Поклонной горе проедете по территории музея под открытым небом, где вы увидите уникальные экспонаты военной техники, принимавшие участие в Великой Отечественной войне, а также со всех сторон объедем Храм Христа Спасителя, Московский Кремль, увидим памятник Петру Первому, Кутузовский проспект, деловой центр Москвы «Москва-сити», Дом Правительства Российской Федерации, Садовое кольцо, Бульварное кольцо и по Новому Арбату и старой улице Знаменке вернёмся на Театральную площадь.

– говорит она и следует сказанному. Обычным шагом, не быстро и не медленно, она пересекает Манежную площадь мимо конного памятника Жукову, проходит сквозь чугунные ворота и шествует среди вырубленных тополей Александровского сада. Конные полицейские её не трогают. Переходит дорогу, там под мост, дальше по набережной к Храму Христа Спасителя, почтительно обходит его со всех сторон, поднимается на пешеходный мост. Пройдя мимо облюбованных богемой развалин шоколадной фабрики, она идёт в парк при ЦДХ, где расставлены отжившие своё памятники. Она крестится на лик Дзержинского и идёт дальше. Бросив почтительный взгляд в сторону трёхъярусной карусели у входа в Парк Культуры, она потом долго спускается по Ленинскому проспекту, где церкви, больницы, банки, кофейни, элитные жилые дома прошлых эпох – всё вперемешку. Обязательно перекреститься на светлый образ Гагарина, взмывающего под небеса. Потом долгий, монотонный путь по окружённой преимущественно деревьями улице Косыгина – на смотровую площадку перед МГУ. Люди радуются чему-то, любуются, а она только ищет в небе одного своего знакомого – она его знает, а он её нет – и иногда находит, приветствует его, пока он пролетает над городом на своих деревянных крыльях. Потом на «Мосфильм», где танки сражаются со съёмочными кранами, затем, протискиваясь через заросли гаражей, выходит к железнодорожным путям. Здесь нужно дождаться ближайшего поезда и салютовать ему. На Поклонке ещё немного военной техники и сакральная колонна. Ну и с этого момента обратно в центр. С Кутузовского после развязки налево, на набережную Тараса Шевченко, откуда хороший вид на «Москва-сити» и Дом Правительства, которые можно благословить и через реку. Зимой, когда она идёт по Новому Арбату, уже темнеет, и ветры прошивают насквозь, но надо терпеть. После подземного перехода она минует Министерство обороны, кинотеатр «Художественный», ротонду – вход в метро, – и часовню, затем по старой и неприветливой улице Знаменке выходит обратно к Кремлю. А там уже всё просто – налево мимо Пашкова дома, библиотеки, журфака, – потом в подземный переход под Моховой, – и вот она уже снова на Манежной площади. Обратно мимо памятника Жукову к Театральной. А там уже можно и домой ехать.

Весь маршрут занимает семь-восемь часов. Нормальный рабочий день. Обеденный перерыв – когда хочешь. Оформление по ТК. Разве что праздников нет и выходных.

Она – худощавая женщина неопределённого возраста в безразмерной серебристой куртке. На голове всегда капюшон, затянутый крепко накрепко, так что её костлявое лицо в круглых очках смотрится в нём довольно странно и несколько сиротливо. Куртка расширяется к низу, как палатка. На ногах тёмно-коричневые вельветовые брюки и кроссовки. В руке чёрный пакет.

Она никогда не ходит молча. Большую часть времени она говорит не очень громко, но достаточно, чтобы прохожие могли расслышать. Иногда – просто бормочет себе под нос. Изредка – кричит во весь голос.

Она рассказывает истории, дословно и по ролям произносит услышанные и подслушанные диалоги. Выкрикивает фразы из газет. Зачитывает стихи, поёт песни и сообщает горожанам, какие они мерзостные, отвратительные и недостойные того, чтобы существовать.

II

ХОРОВОД

Геннадий Фёдорович как раз выходил из подъезда, когда эта больная женщина проходила мимо, что-то голося. Ему было, в сущности, наплевать, кто она и что она – он просто шёл по своим делам, и, признаться, очень спешил.

Кликуша – так, что ли, это называется, говоря культурным языком? Бормочет себе что-то под нос, время от времени переходя на крик и – быстренько – обратно. Кликушествует, стало быть. Сама неопрятная, не по погоде в свою плащ-палатку укуталась – и давай ходить. Геннадий Фёдорович уже видел её несколько раз – видать, живёт неподалёку.

Когда они поравнялись, на Геннадия Фёдоровича вдруг как обрушилось:

– А ты что идёшь, думаешь, самый главный здесь, что ли, блядь? Вы все бляди. Вы все. Выродки, выкормыши вороньи, ублюдки, вы знаете что такое ублюдки мрази ёбаные. Ни одного ни одного доброго человека, все стервозы, драть вас убивать драть вас убивать. Настанет страшный суд и будет всё по справедливости. Никого не пожалеют даже не думайте гниды собачьи…

Геннадий Фёдорович сперва отшатнулся, потом ускорил шаг, потом, заметив, что кликуша пристально за ним следит, даже перешёл на лёгкую трусцу. Ну а что? Спорт – всегда хорошо, особенно по утрам. Хотя сейчас уже и не совсем утро.

Оторвавшись, сбавил скорость, хотя ведьма оставалась в поле зрения. Какая же всё-таки дрянь эта матершина! Геннадий Фёдорович недавно слышал, что книги, в которых встречается нецензурщина, будут продавать в какой-то специальной обложке – и правильно! Хотя нет, поможет их только сжигать. И по губам надавать всем, кто позорит наш великий и могучий русский язык. Это ж надо с таким неуважением относиться, в первую очередь, к самому себе?

Геннадий Фёдорович вспомнил пару слов из услышанного только что от кликуши – и самому стыдно стало, что он что-то вообще запомнил из этого лепета. Он обернулся – и взгляд его наполнился отвращением: женщина всё мерцала где-то на горизонте.

Но, слава Богу, Геннадий Фёдорович был уже около цели. Оправив борта пиджака, он восшествовал в магазин.

Уже выезжая из извилистых дворовых проездов, Шевцов резко затормозил и шёпотом выругался: совсем забыл о коньяке. Взглянул на время: ну ничего, вроде бы можно и в магазин заскочить, и не опоздать. Но действовать надо быстро.

Шевцов дал задний ход и так, пятясь, проехал назад метров пятьдесят и тормознул у гастронома. Здесь должен быть.

Он выбежал из машины и – быстрыми скачками – в магазин. Это был непричёсанный супермаркет (раньше здесь был вонючий совковый гастроном). Шевцов прошёлся по рядам и с удивлением обнаружил, что из алкоголя здесь можно купить только пиво. Уборщица кивнула ему со знанием дела:

– Алкоголь ищете?

– Ищу, да.

– Много вас таких, неприкаянных, – улыбнулась уборщица.

– Слушайте, вы мне скажите сразу, я очень спешу, – нервно заговорил Шевцов.

– Да внизу, внизу.

Алкогольный отдел оказался в подвале. У прилавка зависал стареющий тип интеллигентского вида в пыльных ботинках и заляпанном сером пиджаке. Он рассматривал бутылку водки.

– Нет, не годится, – разочарованно сказал тип. – Дайте мне вон ту, да нет, левее.

Интеллигент снова уставился в этикетку, внимательно читая состав через очки для чтения. Шевцов долго и презрительно обозревал алкоголика, будто бы забыл, что спешит на встречу.

– Мужчина, что вы хотите? Геннадий Фёдорович всегда долго выбирает.

– А, да, – отозвался Шевцов. Потом, правда, долго не мог вспомнить, какой же коньяк так любит Першиков.

Першиков заметил, что уже с трудом влезает в, как ему раньше казалось, просторное кабинетное кресло. «Надо с этим что-то сделать, проанализировать рынок, запросить график…» – блуждая в собственных мыслях и привычных формулировках, он повернулся на кресле к окну. Он сидел на тринадцатом этаже бизнес-центра, перед ним открывалась довольно далёкая перспектива города.

Картина не очень впечатляла: всё какой-то асфальт, грязно-серые дома, провода, которые связывают между собой, кажется, два любых объекта в поле зрения. На Третьем транспортном кольце снова пробка. Утром, к своему удовлетворению заметил Першиков, удалось удачно проскочить. Ну, это дело шофёра.

Не успел Першиков заскучать, как он увидел где-то далеко впереди, яркое и переливающееся пятно розового и фиолетового цветов. Совершенно невозможно было разглядеть, что это за источник света, но это определённо было что-то внушительных размеров – это было какое-то здание или комплекс зданий почти на горизонте. Рядом виднелись строительные краны – быть может, это была какая-то масштабная стройка, а красивая иллюминация выполняла функцию предупреждающего огня для самолётов.

Не уследишь совсем за этими стройками. Он попытался прикинуть, где эта штука находится – получилось, что на западе города, не то в Мневниках, не то в Филях, не то в Кунцево – ну, то есть, в районах, которые он знал меньше всего. Подумать только, Першиков столько лет в Москве!

Он вспомнил, что уже наблюдал это свечение на западе с балкона, когда вышел с коллегами покурить во время какого-то фуршета. Это были, вернее, не коллеги, а подчинённые, которые его побаивались и тогда боязливо приняли его гипотезу о том, что это там светится северное сияние. Но какое ж оно северное? Западное, получается.

Першиков взял со стола подаренный ему кем-то дубовый инкрустированный компас. Сверился. Действительно, эта штука светилась на западе, вернее, на юго-западе от него, что не удивительно, так как сам Першиков сидел на севере.

Тут зашёл этот, Шевцов. Заносил коньяк в честь Дня согласия и примирения. Со всем согласился, со всеми в мире.

Даже став большим начальником, Першиков стеснялся и даже побаивался некоторых подчинённых, но Шевцова – никогда. Им можно крутить, как Бог на душу положит, а он продолжает быть угодливым и гуттаперчевым. И ещё пытается до чего-то дослужиться. Кто бы ему в голову вдолбил, что для того, чтобы кем-то стать, надо быть твёрдым и непреклонным? Э, да ну его, неча с ним возиться. Мерзкий тип.

Першиков поскорее избавился от гостя.

Лена Кондратьева шла по коридору, а этот самый Першиков из-за угла шасть – знамо дело, жди беды. Он такой невыносимо толстый, что кажется, будто он занимает в ширину весь коридор. Она отшатнулась и взглянула на него с неподдельным отвращением – попыталась даже подделать своё лицо под доброжелательность.

Он улыбнулся в ответ и собрался, видимо, шепнуть очередную пошлость и по возможности ущипнуть Лену за что-нибудь, но она ускорилась и выудила из сумки мобильник – вроде как кто-то ей звонит. Никто, конечно, не звонил – в моменты, когда это так нужно, звонки не раздаются. Но, во всяком случае, от этого мерзавца удалось оторваться.

Молодому человеку, студенту, ехавшему в архитектурный институт к третьей или четвёртой паре и по привычке прикорнувшему в вагоне метро, как обычно, снились невозможные или даже невообразимые конструкции, возведённые на московских площадях и в дремучем русском лесу.

Вдруг его кто-то дёрнул за плечо, и студент услышал неприятный женский голос, который увещевал: «Молодой человек, уступите место пенсионерке». Студент-архитектор со сна не сразу понял, в чём дело, а когда понял, некоторое время не реагировал и просто оглядывал женщину: перед ним стояла молодящаяся женщина лет тридцати восьми (а то и больше), одетая по офисной моде и явно везущая куда-то какие-то рабочие документы. При мысли об этом скучном картонном мире, который медленно, но неминуемо на него надвигался, молодой человек испытал омерзение.

Потом он заметил бабушку – ну, вернее, аккуратную пожилую женщину, которая, может быть, особенно и не напрашивалась, чтобы ей уступили. Он сразу вскочил и любезно указал рукой на освободившееся место. Пожилая женщина села, холодно кивнув.

Протиснувшись сквозь людей, юноша выскочил на следующей станции и с досадой развёл руками: ему надо было проехать ещё два перегона.

– Невоспитанный молодой человек, – сказала Валентина Петровна. – Даже не извинился.

Та милая девушка кивнула.

Валентина Петровна доехала до своей станции и пошла наконец домой.

А у крыльца её дома сидели три вещуньи: Валентина Александровна Евгеньева, Евгения Валентиновна Александрова да Александра Евгеньевна Валентинова. И рассуждали о том о сём да кто о чём.

Все трое родились перед войной (какой-какой? да перед любой!) и все трое знали, что жизнь полна опасностей и невзгод. В сущности, им довелось убедиться, что высшая цель и в то же время рутина нашего бренного сосуществования – избегать бытовых кручин. Сиречь переходить дорогу на зелёный свет, мыть руки перед едой да мазать зимою ноздри чесночным раствором во избежание вирусных инфекций.

Мастерицы долгих разговоров, на голове носительницы платков, время от времени вещуньи берутся за предсказания. И уж тогда держись.

– Быть беде, – прорицает одна.

– Всё как-нибудь образуется, – отвечает другая.

– Будь что будет, – итожит третья.

И все трое совершенно правы. Недаром твердила их покойная товарка Софья Власьевна, что была старше и умудрённей гораздо, что на всё-то управа найдётся («Всякому раю – своя райуправа», – говаривала она бывалоча), всему-то в этом мире есть свой равновес, всё-то мудро с незапамятности устроено. И на старуху бывает проруха, к бабке не ходи. Всяк сверчок, знай свой шесток, а придёт срок – и оттуда сдует ветерок. Как говаривал ссыльный муженёк (тот ещё фраерок) Софьи Власьевны, придёт серый мусорок и посадит в воронок.

А тут как раз Валентина Петровна мимо шла, дай Бог ей здоровья.

– Здравствуйте! – Валентина Петровна развернула перед вещуньями свою безграничную приветливость.

– Здрассте… – прошипели сказительницы ей вослед.

Не любили они Валентину Петровну и смотрели на неё с презрением и надменностью. А то она как неродная: гулять не ходит, цветов не сажает, да и обсудить с ней как-то нечего. Скучную, видать, жизнь прожила. И к их волшебной касте уж явно не принадлежала.

– Чё за ботва? – воскликнул Шурик в надежде разрядить атмосферу.

– Ччччч! – зашипели остальные.

– Минуту подождать не можешь, дебил! – прошептал Лёха. – Ща договорит и всё скажет. А ты тут детский сад устроил.

Тут Васёк как раз вернулся в комнату. Парни увидели, что он суёт телефон в карман, и закричали: ну что? ну что?

– Да пиздец, короче. Возвращаются через полчаса, не больше. Сворачиваемся.

Ребята вздохнули и принялись убираться, обмениваясь едкими репликами. На мороз идти не хотелось, хотелось дальше пить пиво на мягких диванах. Ну ничего не поделаешь.

– Зато коньяка купим, – предложил неуёмный Шурик.

– На какие шиши? – спросил Тимыч.

– Поскребём по сусекам.

– Твои сусеки – первые!

Набили мусором три пакета, аккуратно расставили всё, как было.

– Вот ведь, блин, забыл что-нибудь наверняка, – заволновался Васёк.

– Забей, – примирительно хлопнул его по плечу Лёха.

– Блядь, парни, это будет просто ЭПИЧНОЕ видео, я вам отвечаю, – подал голос пятый юноша, Дрон, снимавший всё происходящее на камеру.

– Да заткнись ты!

– Выложишь на ютуб – пиздец тебе, – мрачно пригрозил Васёк.

– Ладно-ладно.

Гурьбой вывалились на улицу, над чем-то смеясь. Тут как тут три бабки, вечно сидящие у подъезда Васька.

– Мальчики, почему не в школе?

Но пацаны, как обычно, не обратили внимания на это кудахтанье, лишь презрительно взглянув на разваливающихся старух. Что с них взять? Ничтоже сумняшеся, они устроили соревнования по закидыванию пакетов в мусорный бак.

Часто говорят о людях, которые в зрелом возрасте сохраняют в себе детские черты. Говорят в разных ключах: от «Ну что за детский сад!», до утверждений, что оставаться инфантильным – как раз важнее некуда. Человеку полезно сохранить свежесть восприятия, способность искренне переживать, удивляться и радоваться.

Но почему-то никогда не говорят, что среди нас есть как люди-дети, так и люди-подростки. И это категории не возраста, а склада характера, лишь по случайности ассоциирующиеся с периодами жизни.

Человек-ребёнок плачет, потому что ударился пальцем ноги о шкаф. Человек-подросток плачет, потому что мир несправедлив (причём не всегда именно к нему). Взрослый ребёнок не понимает и переспрашивает, взрослый подросток сразу понимает даже то, что ему непонятно, и рубит сплеча. Ребёнок задаётся вопросом «Почему?», подросток придирается: «Какого хрена?». Первому хочется сладостей с труднодоступной полки («Как же мне хочется на остров Пасхи!»), второй выбирает то, до чего дотянуться несложно («Дайте мне вон тот портвейн»).

Подросток Игорь и подросток Марина, обнявшись, ехали в автобусе. Обоим было под сорок, оба с утра неоднократно замахнули. Они ехали и любовались на первый снег, скупо сыплющийся с неба. Вроде бы было романтично, но, как и других шестнадцатилетних (и тех, что в школе, и тех, что на пенсии), их обоих тянуло в койку.

Но тут мир напомнил им о своей мерзости и неустроенности: в автобус завалились пятеро мальчиков лет 14—15; их ржание резало слух, а шутки, над которыми они смеялись, вызывали оторопь, да и лексикон оставлял желать лучшего. Когда Игорь сделал им замечание, они заржали ещё сильнее, чувствуя свою силу и превосходство. На следующей остановке, не доехав до койки минут пяти, Марина потащила его на улицу, в свежую слякоть. Игорю стало до жути досадно, что он ну никак не мог что-то противопоставить этим зарвавшимся щенкам – мог только с презрением взглянуть им вслед.

«Хромые, зачерствелые монстры – вот кто мы. Карлики, упыри и инвалиды. То лучшее, что в нас было – осталось в глубокой юности, ушло вместе с ней. Мы постарели, даже толком не повзрослев. Моя нога болит в сырую погоду – вот самое человечное, что я могу о себе сообщить заинтересованному встречному. Вот только кто мною заинтересуется?» – так думал он, сидя в унылом автобусе и оглядывая пространство, когда глаз его зацепился за парочку алкоголиков, которые препирались с группкой подростков.

«Чудная демонстрация, нагляднее не придумать, – подумал Коля. – Вот моё прошлое: крикливые парни, которые хоть и примитивны и настроены воинственно и максималистски, но всё-таки хотя бы полны жизни и способны искренне переживать. А вот моё будущее: пара отвратительных алкоголиков, которые глушат вселенскую тоску – как бы они это ни называли! – телесной близостью и выпивкой. И чёрт его знает, что им на самом деле нужнее».

Презрительным взглядом Коля проводил Игоря и Марину, когда они сошли на одной из остановок. Сам он доехал до станции метро, проехал несколько остановок до центра и в переходе между станциями от нечего делать увязался за симпатичной девушкой – во всяком случае, при взгляде сзади она казалась очень симпатичной. Она изящно ходила на каблуках, а Коля это очень ценил.

– Девушка, постойте! – крикнул он, догнав её.

– Да отстаньте вы уже от меня, наконец! – закричала Тина на неприглядного молодого человека, который пристал к ней в метро, и никак не хотел откатывать – даже когда она вышла на улицу.

Она резко остановилась и грозно смотрела на парня. Было ему лет двадцать пять, а то и хиленькие тридцать, он был неопрятен, носил очки. Тина постаралась сделать взгляд как можно более суровым: она знала, что в общении с мужчинами взгляды работают лучше всяких слов.

Парень же продолжал что-то лепетать, но Тина слышала в основном обычное для Театральной площади приглашение на обзорную экскурсию по городу: «… А также со всех сторон объедем Храм Христа Спасителя, Московский Кремль, увидим памятник Петру Первому, Кутузовский проспект, деловой центр Москвы „Москва-сити“, Дом Правительства Российской Федерации…»

«Как же он жалок, – подумала Тина, презрительно осматривая его. – Я же даже не слышу, что он говорит. А он не понимает, почему я на него так смотрю. Надоело».

Тина также знала, что в общении с мужчинами телодвижения работают даже лучше взглядов – и отвесила приставучему парню пощёчину. Невозмутимо пошла дальше, чуть погодя оглянулась: тот бредёт обратно к метро. Понял, видать.

Профессор Зенкевич положил ноутбук на колени и открыл социальную сеть. Ввёл в поиске «Кристина Николаева», но сходу найти студентку не получилось. Профессор чуть пораскинул мозгами и вспомнил, что Николаева везде представлялась именно как Тина, несмотря на другое имя в зачётке. Ввёл «Тина Николаева», уточнил, что поиск ведётся по Москве – и через минуту уже смотрел на страницу девушки.

Днём она отвратительно вела себя на пересдаче – она не знала дату Октябрьской революции (юбилей отмечали же как раз на днях, идиотка), а когда Зенкевич возмутился по этому поводу, она стала ныть, что к его предмету это отношения не имеет. Имеет – и наипрямейшее, настаивал преподаватель литературы Зенкевич.

Он сидел в полумраке недавно снятой квартиры, в которой почти не было мебели. Свет горел только в коридоре, так что комната была освещена лишь частично. Кудрявые волосы, бороду и очки профессора из мглы выхватывал свет дисплея ноутбука.

Зенкевич подумал, что, может быть, зря так взъелся на девушку. Ну, переволновалась, ну, забыла пару фактов. Скоро зимняя сессия, так что застарелые пересдачи приносят, наверняка, куда больше нервов (точно Зенкевич сказать не мог: сам никогда и ничего так долго не пересдавал). А так – нормальная, наверно, девушка, и к тому же симпатичная. Всё при ней, вот только с литературой нелады.

Но с каждой следующей фотографией его лицо становилось всё более хмурым. Судя по всему, девушку интересовали преимущественно накачанные татуированные мужчины, безвкусные кепки, тонкие шпильки и автопортреты со случайно подвернувшимися третьесортными знаменитостями. Это был самый мерзкий тип молодых людей, с которыми Зенкевичу приходилось иметь дело. И с каждым годом численность этого типа трагически нарастала.

Зенкевич с отвращением захлопнул её страничку. Потом заварил чаю, прикурил сигарету и сказал себе: «Но всё-таки долго мурыжить её не буду».

Гастарбайтер Фёдор (а в сущности вполне себе Фархад) обновлял кухонную плитку в квартире, которую снимал рафинированный университетский профессор. Фархад был доволен этим подрядом, и планировал справиться за два дня, но уже первым утром, встретившись в подъезде с профессором, он почувствовал к нему резкую неприязнь или даже отвращение.

Всё в словах и поведении профессора было ему чуждо и неприятно: эти растрёпанные кудрявые волосы, эти вроде не то «молодёжные», не то «стариковские» очки, этот аккуратный наряд и главное – его речь, изворотливая и многословная. Его манера говорить подразумевала, что он хочет объяснить мысль как можно подробнее, но на деле выходило наоборот – смысл высказывания от слушателя утаивался.

Вечером, когда профессор вернулся со своих лекций и выпускал Фёдора на улицу, он увидел, какие у него длинные холёные пальцы, и едва удержался от того, чтобы не полезть с ним драться – так его распирало от отвращения.

Выйдя из дома, он позвонил товарищу постарше и поопытнее: мол, сходи за меня доработай. Там несложно. А у меня что? У меня дела. Оплату хоть всю себе забирай, брат.

Договорились – отлегло. А то чем шайтан не шутит – придушил бы очкарика прямо там, на месте – а потом расхлёбывай.

Каждый год с наступлением морозов Морозов погружался в нестерпимую тоску. Казалось, весь знакомый ему мир летел навстречу неведомой угрозе – столкновение с ней было фатальным и неизбежным. А сам Морозов был атлантом, который, вместо того, чтобы держать на плечах более устойчивую конструкцию, был по ошибке помещён на нос корабля, несущегося прямо на скалы. Он должен принять удар первым.

А тут как раз этот низкорослый чуркобес – скрытая угроза, насмешливый вестник грядущей катастрофы.

В голове Морозова едва ли проносились столь возвышенные слова. Ему было не до этого: он каждый день упорно тренировался, чтобы быть готовым к любому вызову. Со временем он и сам стал напоминать скалу; грозным коромыслом выступало нагромождение мышц прямо у него из-за шеи. Руки были столь напряжены, что он выглядел так, будто бы всё время держал под мышками какие-то тяжёлые бочки. Когда он садился, ещё одну невидимую бочку ставили между его широко расставленных стоп.

Стоп. Он сел в поезд на Беляево и тут же столкнулся взглядом с человеком напротив. Это был небольшой коренастый гастарбайтер в рабочей одежде. Они проехали несколько остановок в сторону центра, не отводя взгляда друг от друга. Опустить глаза означало признать поражение.

Взгляд Морозова набряк презрением, в то время как иноземец смотрел ровно, спокойно – и будто бы думал все эти минуты о чём-то своём на своём тарабарском языке, так что даже если бы он взял и вслух оскорбил Морозова, тот едва ли смог понять всю его подлость.

Трудно сказать, кто из них кинулся на другого первым. А уж кто победил в схватке, не дано понять никому. Явно, не дружба.

Дружба народов обернулась боем между силой и изворотливостью, любой исход которого признаётся нечестным и неполным. И уж совсем наивно полагать, что этот бой закончился в те мгновения, когда несколько находящихся в вагоне мужчин, убедившись, что в схватке не применяется оружие (так бы бросились врассыпную), разняли дерущихся. Ведь между разными концами вагона, между разными районами города и между разными вселенными от одного к другому всё равно тянулась тонкая серебристая ниточка презрительного взгляда.

Этих ниточек множество – десятки, сотни тысяч, они проходят сквозь дома, пустыри и перелески. Они ныряют под землю и всплывают вновь, натягиваются между телефонными трубками и ноутбуками, подключёнными к интернету, они мерцают, то ослабевая и почти совсем исчезая, то натягиваясь с новой силой. Они образуют крепкую паутину, без которой – чёрт его знает! – быть может, всё бы и развалилось.

Окно тянуло к себе как магнит, засасывало, как водоворот. Он стоял перед распахнутым окном и не то чтобы осуществлял заранее задуманное, скорее тянулся к чему-то вечному, предначертанному.

Он испытывал нездоровый, патологический интерес к самоубийству. За свою слабость и безумие считал не желание покончить с собой, а свою нерешительность наконец это сделать.

Наконец он – очередная слабина – закрыл окно. Нет, успокоил он себя, выброситься из окна – смерть не мужественная, не символическая и не жертвенная, а до боли очевидная и простая. Поразмыслив, он отложил окончательное решение вопроса «на попозже» и вспомнил о планах на вечер. Там значилась встреча выпускников.

Через десять лет после выпуска все поистрепались и располнели. Мерзко было смотреть на этих людей, хотя прежде они были ему дороги.

Разговоры были такие: вот, дескать, мы выросли и, наконец, можем, стать одной командой и захватить весь мир. Этот отвечает за государственную власть, этот за экономику, а этот за законодательство. Каждый школьный класс – модель общества во всей его ущербности. Кем выбрали его – человека, ни с того ни с сего отслужившего в армии и провисевшего в неизвестности несколько лет, – он как-то даже не приметил.

Он присматривался к гогочущим лицам и удивлялся сам себе – как я мог считать их близкими себе хоть в чём-то? Перед ним сидела орава монстров, ни на сантиметр не повзрослевших – даже, сбросив с себя подростковый флёр понта, они стали ещё младше и ещё глупее.

– Вот смотрите, – подал голос накачанный как генно-модифицированный бык Морозов, – На первой остановке в автобус зашли трое. На второй остановке один вышел, а зашли четверо. На следующей остановке вышли двое, зашли шестеро. На следующей вышел один, зашло двое. Потом вышли пятеро, зашёл один.

Он выдержал паузу.

– Ну а на последней все вышли. Вопрос: сколько было остановок!? – и Морозов сам захихикал, а потом засмеялись все. Потом кто-то спросил, откуда у Морозова под глазом синяк, он как-то неловко ушёл от ответа и снова стал шутить.

Аккуратно сдержав своё презрение к Морозову и остальным, самоубийца ненавязчиво положил на стол рядом с собой деньги, которые должен был за пиво – и вышел под предлогом «в туалет», незаметно прихватив с собой куртку.

Ну а с чиновником высокого класса Огородничим, в сущности, не случилось ничего интересного. Ну да, столкнулся в дверях ведомства с парнишкой, должно быть каким-то курьером (костлявое лицо без выражения, мешковатая куртка, в целом глупый вид), ну, выронил портфель из рук, ну, сорвался на сорванца, обматерил его, да и пошёл в кабинет.

«Ну надо же, – подумал Огородничий, – Сколько ни отгораживайся от них, всё равно придут в твой дом и всё испортят. Зря я, конечно, так кипячусь, но ведь и правда обезьяны какие-то криворукие. Мы им служим, колоссальный объём работы проделываем, а они хоть бы что – только и могут, что у нас предметы из рук выбивать. Зла не хватает, право слово».

Ну, позлился немного Огородничий, но потом всё-таки взял себя в руки и принялся за работу: надо же кому-то, в конце концов, трудиться на благо Родины.

Увидев очередную новость в интернете, Соня воспылала кипучей яростью, которая в последние недели стала для неё привычной. На иллюстрации к новости красовался крупный чиновник Огородничий – улыбчивый и молодой, в сущности, немногим старше самой Сони, – а уже руководитель какого-то департамента. Что-то там он заявил на каком-то там профильном заседании – в сущности, ничего примечательного, но один вид его кабаньей ряхи внушал Соне отвращение. Она закрыла страницу, особенно не вчитываясь в содержание новости.

Пора уже давать объявление «ненавижу по фотографии», подумала она. Ведь ненависти всё равно, по каким каналам сообщаться. Одного надменного взгляда хватит, чтобы сжечь некоторое количество нервных клеток, а пара гадких слов нет-нет да и вызовет икоту.

Можно сделать на этом бизнес, решила пофантазировать Соня. Нанять целый зал людей за компьютерами, которые посменно ненавидели бы неугодных людей на дисплее. Подобное можно было бы попробовать и с добрыми чувствами, но кто бы стал за такое платить? А за презрение – пожалуйста.

Потом Соня долго не могла заснуть – судя по всему, потому что пару раз за прошедший день улучала пятнадцать минут, чтобы просто подремать. Утром, несмотря на то, что на работу можно было подойти аж к полудню, ей едва удалось заставить себя встать, не начав звонить начальнице с лживым сообщением о собственной болезни.

Она вышла на улицу; было холодно, накрапывало, погода решительно не давала знать о реальном времени года. Хотелось уже поскорее добраться до метро, чтобы там – пусть бы и находясь в зарослях толпы – загородиться от всех книжкой или, и если удастся, сесть на скамейку и уснуть на драгоценные тридцать пять минут по прямой.

Но сначала надо было сесть на маршрутку, а эта зараза всё так и не шла. Соне стало досадно, что она не оделась потеплее – ветер прямо-таки пронизывал.

Вдруг девушка услышала где-то рядом с собой хриплый голос, что-то бормочущий и время от времени выкрикивающий, явно к кому-то обращаясь. Она идентифицировала источник этого звука: сбоку от неё стояла женщина, по которой сразу было видно, что она, мягко говоря, не в себе: она была втиснута в бесформенный серый плащ, раскачивала в руке чёрный шелестящий пакет, из-под капюшона выбивалась сальная рыжая прядь. Образ дополняли нелепые очки с толстыми стёклами. Трудно было сказать, сколько ей лет: может, и за пятьдесят, а может, и меньше сорока – с такими людьми возраст играется особенно причудливо.

При долгом взгляде на женщину Соня почувствовала себя дурно: безумная смотрела ровно на неё и всё это время обращалась именно к ней. Взгляд её пылал, так и повторяя: ненавижу тебя, дрянь этакая, терпеть тебя не могу. Интонация речи её была зловещей, но говорила она будто бы что-то совершенно безобидное:

– При обнаружении агрессивно настроенных групп граждан, в том числе несовершеннолетних, на станциях, в вагонах электропоездов, а также возле станций метрополитена, сообщайте об этом дежурному по станции, сотруднику полиции или машинисту поезда…

Соне захотелось заплакать или куда-нибудь убежать – таким гнетущим был презрительный взгляд сумасшедшей женщины. Потом она вдруг подумала: а если попросить её так не смотреть? Если попытаться убедить её в том, что меня не за что ненавидеть?

Вскоре Соня поняла, что это бесполезно. Она вдруг вспомнила, что единственный способ повлиять на сумасшедшего человека – рассмеяться ему в лицо. Результат может оказаться неприятным, но во всяком случае дело сдвинется с мёртвой точки.

Но Соня никак не находила сил хотя бы слегка улыбнуться. Она старалась, но сил её мышц лица всё никак не хватало.

III

Уважаемые москвичи! Для вас работает бесплатная московская служба психологической службы населению. Психологи службы помогут вам найти выход из трудной жизненной ситуации, наладить отношения с близкими людьми и преодолеть стрессы. При обнаружении агрессивно настроенных групп граждан, в том числе несовершеннолетних, на станциях, в вагонах электропоездов, а также возле станций метрополитена, сообщайте об этом дежурному по станции, сотруднику полиции или машинисту поезда по устройству связи «Пассажир – Машинист» в вагоне электропоезда. Ням, ням, ням, ням, покупайте Микоян. Летайте самолётами «Аэрофлота». Храните деньги в сберегательных кассах. Отойдите от края платформы.

На Бога надейся, да сам не плошай. Делай, как надо. Съешь ещё этих мягких французских булок, да выпей чаю. Переходи на ноль: ноль рублей в минуту, начиная со второй минуты разговора! Не думай о секундах свысока. Я прошу, хоть ненадолго, боль моя, ты покинь меня. Я прошу, хоть ненадолго: поймай радугу, попробуй радугу.

Не клади сахар в чай, ешь конфеты, так будет вкуснее. Мой руки с мылом. Рой муки смыслом. Ни в коем случае не ругайся матом. Не открывай дверь незнакомцам. Не заходи в лифт с незнакомцами. Не разговаривай с незнакомцами. Не смотри на незнакомцев. Не думай про белых обезьян. Следуй за белым кроликом. Любишь – отпусти.

Ни в коем случае не позволяйте детям играть с пакетом. О подозрительных предметах сообщайте дежурному по станции. В жаркую погоду избегайте открытого солнечного света. При обнаружении подозрительных лиц ни в коем случае не смотрите на них. Не рекомендуется также смотреть ни в одну из сторон света. Проявляйте бдительность. Любите Родину. С любимыми не расставайтесь. Если вы видите человека в чёрных очках и с белой тростью, помогите ему воспользоваться эскалатором. <…> Выдави раба по капле! Аффтар, выпей йаду!

Сообщите дежурному. Повторение – мать учения. Тяжело в учении, легко в бою. Просьба выйти из вагонов. Такой футбол нам не нужен. Будьте бдительны! Всегда, везде! Не позволяйте пробираться в наши пенаты чёрной гидре западной заразы! Восточной заразы, южной заразы, северной заразы. Заокеанские шакалы уже плывут сюда на плотах. Не нарушайте закон. Кто хочет поспорить – идите в парламент. Парламент – не место для дискуссий. Если с вами поступают несправедливо, обращайтесь в полицию. Идите в суд. Пока суд да дело. Был бы человек, а статья найдётся! Была бы статья, а человек найдётся! Нет человека – нет статьи. Нет статьи – нет проблемы. Делай, что должно, и будь, что будет! Не плоди сущности сверх необходимого! Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой! Или не поступай. Как хочешь.

Поезд следует в депо. Уважаемые пассажиры, отойдите от края платформы. Молодой человек! Отойдите от края платформы! Да-да, вы, в синей куртке. ОТОЙДИТЕ ОТ КРАЯ ПЛАТФОРМЫ! А НУ ОТОШЁЛ ОТ КРАЯ, Я КОМУ СКАЗАЛА?

IV

ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

Какой же вопрос задать?

«Что это за девушка?»

Хорошо. Что это за девушка?

Это Соня. Допустим, просто Соня, без фамилии и без отсылки к Достоевскому. Обычная, а может быть и слегка необычная девушка, ей двадцать с чем-то, не замужем, живёт одна, беспартийная. Симпатичная.

Как она выглядит?

Средний рост, стройная, с маленькой грудью и красивыми стройным ногами. Волосы – русые (как и почти у всех). Близорукая, носит для дали прямоугольные очки, часто забывает их снимать. Одевается стильно, но скромно. Чёрное, лиловое, тёмно-синее. Красивое, благородное лицо, но красавицей её не считают.

Где она живёт?

На отшибе, неподалёку от кольцевой дороги. Каждое утро, чтобы добраться до работы, она проходит достаточно большое расстояние пешком, несколько минут ждёт маршрутки, доезжает до метро и едет до работы тридцать пять минут. А там ещё пять минут пешком.

Нет, в смысле: в какой квартире? Как выглядит её жилище? И так далее.

Однокомнатная квартира в доме-башне с одним подъездом и огроменным межквартирным коридором. Соня снимает это жильё, сама она из другого города.

У неё есть достаточно просторная гостиная (она же спальня), продолговатая кухня и большой балкон. Мебель скромная – «икеевский» стол, «икеевский» диван, «икеевский» шкаф… Ну и далее по списку. Неустроенность её не пугает.

Почему?

Детство и школьный возраст Соня прожила в маленьком городке в глуши. Не то Хмуром, не то Жмуром – tristesse oblige. Каждый раз, когда она возвращается туда – погостить к семье, – ей становится тоскливо от одного вида этих пустынных улиц, покосившихся заборов и облупленных одно– и двухэтажных зданий. Так что её всегда смешат рассказы о том, как большой город делает людей одинокими и депрессивными – а где тогда жить веселее?

А кем она работает?

Как и у большинства жителей Москвы, у Сони нет конкретной профессии. В последнее время она SMM-менеджер в рекламном агентстве, хотя любит представляться художницей. Но не будем заострять на этом внимание: работу свою она не любит и рассматривает её только как способ добывать и накапливать деньги, при этом настоящей художницей она всё равно никогда не станет. Похожих людей среди нас тысячи.

Это верно. Так что же в ней такого особенного?

Неясно. С одной стороны, ничего, а с другой – … Ну вот возьмём, к примеру, её ход мыслей. Совершенно замечательные мысли, редкие для современной девушки. Вот отрывок из записей в её ежедневнике:

Волшебство не выдумано и не забыто. Ему просто нужно другое словарное определение.

Пусть чародейством будут признаны действия, вроде бы не приносящие рационально объяснимого результата, но тем не менее этот результат есть. Это могут быть действия ритуального характера или действия, чей результат достигается настолько причудливым путём, что это остаётся для постороннего непостижимым.

Этак всё встаёт на свои места.

Волшебством занимается музыкант, какими-то неясными сочетаниями звуков и тишины лечащий человека от его душевных (а иногда и телесных) хворей. Над чем-то своим колдует учёный, в точности не знающий, какую пользу принесёт его открытие (и случится ли оно). Погруженный в транс шаман выходит на поле и заталкивает непонятный снаряд в промежуток между двумя столбами – и этот бессмысленный ритуал влияет на настроение миллионов.

Маг вроде бы и не занимается настройкой сложных приборов, не скрепляет кирпичи цементом и не убеждает крупных начальников в необходимости инвестировать в добро. Но он делает нечто более сложное. Или более простое. Поди уж тут объясни: колдовство.

Если бы я знала, что это такое, когда была ребёнком, на вопрос «Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», я бы всенепременно отвечала: волшебницей.

Может быть, люди даже делятся на тех, кто в детстве хотел быть волшебником (волшебницей) и принцем (принцессой)? На тех, кто хотел самому творить новые сущности и на тех, кто хотел всего и сразу?

Ну вот, допустим, именно этим наша Соня и уникальна. Тем, что хотела в детстве стать волшебницей, да не стала. Зато смогла всё это себе рационально объяснить.

Слабовато. Может быть, есть за ней что-нибудь ещё примечательное?

Скажем, ей сонливость. Да, комически оправдывает себя её имя. Соня способна заснуть абсолютно в любой позе, при любом шуме, в любых обстоятельствах. По выходным она валяется в постели до двух часов дня, чтобы часов в шесть снова ненадолго заснуть. Пару раз она даже спала стоя.

И какие она при этом видит сны?

Во сне продолжаются её чудные размышления. Однажды, раздумывая о количестве учеников в школьном классе, Соня задремала и дошла дофантазировалась до построения в центре Сибири новой столицы России, в которой все дома связаны подземными ходами – в основном, ради того, чтобы идущие в школу ученики не мёрзли на нечеловеческом морозе. А в другой раз она придумала целую разветвлённую террористическую организацию, взрывающую кабинеты злых чиновников во имя вселенского добра.

Или вот: она представила, как работает в издательстве и придумывает чудесное нововведение: вместо аннотации на задней стороне обложки книги помещать список книг, на которые данная книга хочет быть похожей. У детективных авторов на обложке курсивом были бы вписаны Кристи и Конан Дойль, у фантастики – Стругацкие да Толкиен, у современной русской литературы – Гоголь и Пелевин (у этой книжки – видать, Дёблин, Джойс, Зощенко и Сорокин).

Та история, которая с ней приключилась, тоже оказалась сном?

Нет, вряд ли. Разве что если мы допустим, что она ехала с работы, задремала на тридцать пять минут, и в голове её пронеслись во всех подробностях события, растянутые на несколько часов.

Перейдём к этому случаю. Когда это случилось?

В обычный, в сущности, зимний день. Не то незадолго до Нового года, не то вскоре после него, когда уже начались рабочие дни. Во всяком случае никакого праздничного настроения у Сони не было.

Что делала Соня перед тем, как началась эта история?

Праздновала что-то на работе. Кажется, чей-то день рождения. Подливали ещё и ещё, выбегали раз за разом покурить на обдуваемый четырьмя ветрами балкон. Соня выбралась оттуда с трудом, зацепившись за соседку по столу, за которой заехал муж. Перепутав направление, он высадил её у какой-то отдалённой станции метро, от которой домой нужно было ехать с двумя пересадками. Соня опоздала на маршрутку и в итоге ловила машину.

Пытался ли водитель завести задушевную беседу?

Ехать было недалеко (хотя пешком там идти минут двадцать), так что на долгий разговор времени просто не хватило бы. Но да, он действительно попытался.

Какие темы были затронуты?

Откровение Иоанна Богослова, засилье черножопых, состояние внешней политики РФ, планы Сони на выходные. Соня этих тем не поддержала и, расплатившись, вышла из машины и пошла домой.

Сколько денег получил таксист?

Сто рублей.

Что произошло, когда Соня пришла домой?

Она как обычно вошла, зажгла свет, сняла обувь и пальто, прошла в комнату и свалилась на диван лицом вниз. Некоторое время полежала так, перебирая события дня. Затем прошла на кухню, где заварила себе чаю, некоторое время попила его и, не допив чашки, пошла в ванную, умылась, почистила зубы, погасила везде свет и легла спать.

И что, неужели это и был тот занимательный случай, что с ней произошёл?

О нет. Когда она легла спать, она долго ворочалась – давало о себе знать лёгкое опьянение, после которого Соне всегда спалось ещё тяжелее, чем обычно в постели (будь она в поезде, в кафе или на работе – она бы уже спала). Ей не давала покоя мысль об открытой двери.

О какой-то конкретной открытой двери или о некоей абстрактной, всеобщной Открытой Двери?

Да нет, это была простая открытая дверь, вполне конкретная. Дверь в дверь с её квартирой располагалась другая, двухкомнатная. И там была открыта дверь – Соня заметила это, когда возвращалась домой, отпирая свою дверь.

Не слишком ли много слова «дверь»?

Возможно, но так или иначе это слово только и крутилось в Сониной голове. Поначалу она не придала значения этому вполне обыденному обстоятельству, но теперь оно заняло все её ворочающиеся мысли.

Была ли дверь открыта только вечером? Или утром, уходя на работу, Соня тоже видела, что дверь открыта?

Ей это было вовсе даже не известно – и это подогревало интерес.

Знала ли она человека, живущего в этой квартире?

Въехала она недавно, и познакомиться с ним ей не представлялся случай. Хозяйка квартиры о жителе (жителях) той квартиры ей ничего не говорила. Стало быть, никто этакий особенный там не обитал.

Удалось ли Соне побороть тревожные мысли и погрузиться-таки в блаженный мир грёз?

Нет. Она встала, набросила халат, надела тапочки и пошла посмотреть, что там за дверью.

В квартире был включён свет?

Нет, там было темно. Соня нащупала выключатель.

И что же она увидела?

В квартире явно никого не было. Соня прикрыла за собой дверь и прошлась по комнатам – они были заметно захламлены, но никаких следов кражи или какого-то иного вторжения не было.

Как была обставлена квартира?

В ней явно жили несколько поколений семьи, но теперь оставался только один человек – неряшливый молодой мужчина. Он спал на диванах в двух разных комнатах – одна была вроде как «спальней», другая – вроде как «гостиной», но эти функции комнат давно размылись. Там и тут были видны какие-то грязные тарелки и чашки с засохшими чаинками, по углам притаились клочья пыли. Вместе с тем это жилище выглядело почему-то достаточно свежо – неясно, что именно создавало такое впечатление (фотографии ли, нарочито небрежно развешанные по стенам, а в одном месте даже на тянувшуюся через комнату верёвку; или, быть может, дорогие массивные колонки). Жил здесь явно человек европейский – такой, кого в прошлом веке назвали бы «продвинутым». Картину вершила вытянутая трубочка со скромной горкой пепла в чубуке – пепла едва ли табачного.

Почему Соня не покинула квартиру?

Она увидела аквариум, и включила в нём свет. За ним явно давно не ухаживали – вода слегка зацвела, – так что она решила покормить чудом не передохших рыбок. Она на столе у аквариума какую-то распечатку и машинально стала её читать.

Что это был за текст?

Это была художественная проза, написанная и распечатанная спешно – текст располагался на бумаге криво, были заметны опечатки. К тому же, это была распечатка без начала и без конца текста (будь то рассказ или глава романа). Строго говоря, это были всего лишь несколько страниц, откуда-то вырванные.

И что там был за сюжет?

Некий пожилой мужчина (имя его менялось по ходу текста), сопровождал юношу, от имени которого велось повествование (возможно, между ними была родственная связь), на чердак, где была оборудована целая лаборатория: полки, забитые стопками бумаг, какие-то приборы и пробирки. Вроде как старик сам построил эту лабораторию в тайне от родных, прорубив путь на чердак в потолке собственной комнаты. Главным плодом его работы был телескоп, вставленный в дыру в потолке.

– Моя конструкция, – с гордостью сказал он, смахнув слой пыли с неуклюжего деревянного корпуса телескопа. – Я провёл за изучением звёздного неба сотни и тысячи вечеров. Иногда мне кажется, что вся моя жизнь состояла только из этого. Никто об этом, конечно, не знал, и я не хотел, чтобы кто-то узнал, но всякому секрету суждено когда-то быть открытым, иначе какой же это секрет.

Потом он включил свет над ещё одним большим столом, напоминавшим те, над которыми с тревожным видом склоняются офицеры-киногерои; в мирное время такой стол сошёл бы за бильярдный или покерный.

Он достал из шкафа ватманский лист с нанесёнными на него сотнями мелких пометок, и пригласил меня взглянуть на него. Когда я наклонился над бумагой, я понял, что это – карта звёздного неба. Вернее, я не мог сказать об этом со всей уверенностью, так что скорее это просто был огромный лист с отмеченными на нём точками с подписями, обозначающими звёзды. В каких-то местах их связывали тонкие карандашные линии.

– Я знаю, что ты хочешь сказать: дескать, ну и чем ты меня удивить захотел? Всё это изучено и так. Справедливо, я и сам ещё совсем недавно считал, что это так. Но в результате многолетних исследований мною была выработана гипотеза, которая открывает нам глаза на многие вещи, которых мы не могли понять десятилетиями. А ведь это так просто!

Где-то слышал, что в таких ситуациях нужно проявлять особенную учтивость. Я деловито сцепил руки за спиной и принял такое выражение лица, будто прислушиваюсь к словам старика. Случайно увидев себя в тусклом зеркальце, я подумал, что мне в этот момент к лицу было бы пенсне.

Старик, впрочем, заявил, что рассказывать ничего не будет, а просто покажет на пальцах. Он достал из ящика несколько толстых разноцветных маркеров. Подмигнув мне, он взял красный маркер и аккуратно соединил ряд звёзд – так, что получилась неровная линия, пересекающая небосвод по диагонали.

– Ничего не напоминает? – с игривой интонацией сказал он. Я покачал головой, на что он ответил: – Ясное дело, пока ничего. Смотри дальше.

Он взял зелёный маркер и провёл похожую линию перпендикулярно первой. Между ними сверху вниз пролегла линия серого цвета.

– Всё ещё не понимаешь?

– Нет.

– Эх ты! Пространственного мышления тебе не хватает, вот что. Ладно, сдаёшься?

– Сдаюсь.

Тогда старик взял коричневый маркер и аккуратно начертил в центре окружность. Я ахнул (может, я и не издавал звуков, но ощущение было как раз такое: ах!) и присмотрелся к карте: около каждого названия звезды рядом совсем уж маленькими буквами были приписки: «Университет», «Парк культуры», «Аэропорт».

– Теперь понял? – старик выдал мне несколько маркеров. – Дальше сам, если не дурак.

Я старательно начертил оставшиеся линии – получается, карта звёздного неба была искажённой, но сохраняющей свои основные очертания картой московского метро.

– Ботанический сад, Свиблово, Бабушкинская, Медведково, – старик закончил проверять оранжевую ветку. – Малое Медведково, Большое Медведково… Я всего-то лишь открыл новое созвездие, но зато оно вобрало в себя множество старых. Я назову его Созвездием Осьминога.

Я посмотрел на стол – действительно, на звёздном небе лежал кривоватый, уродливый, но по-своему обаятельный осьминог. А мы сами находились в его голове – какую бы систему координат ни признать за основную.

Дальше текст уходил совсем в другую сторону – герой обращался к каким-то воспоминаниям – а потом снова вроде бы выворачивал на тему созвездия Осьминога: вроде бы, согласно сюжету, с древнейших времён вся концепция города Москвы была согласована с неким полуязыческим тайным орденом, так или иначе манипулировавшим властями России. На самом интересном месте текст обрывался.

И что было потом?

Соня огляделась вокруг в поисках продолжения. Через некоторое время она обнаружила, что множество подобных распечаток разложено по разным углам квартиры. На первый взгляд их присутствие было ненавязчивым, но если присмотреться, можно было обнаружить их везде. Буквы были представлены во всех возможных вариациях: распечатки, рукописи, кое-что было напечатано на машинке. Соня нашла пару исписанных тетрадей – в клеточку и в линеечку. Бумагами были заполнены урны на кухне и в обеих комнатах. Кое-что лежало в туалетном ящике в ванной комнате.

Был ли на этих распечатках тот же текст или его продолжение?

Соня не нашла этому никаких свидетельств. Это всё были разные тексты, в разных жанрах (проза, стихи, эссе, воспоминания, дневники и чёрт ещё знает что) и, насколько Соня могла судить, совершенно разного качества. Она взяла телефон и вбила в гугл первые строки нескольких страниц – никто и никогда не складывал слова в таком порядке, так что, очевидно, найденные ею листы были заполнены произведениями обитателя этой квартиры. Совершенно забыв об усталости, она принялась читать эти бумаги – и с каждой новой кипой бумаг она понимала, что живёт в этой квартире если не гений, то, во всяком случае, кто-то ей очень близкий.

Когда Соня ушла из квартиры?

Уже светало. Она перебрала множество бумаг, но ни в какую систему они не складывались – это были совершенно оторванные друг от друга фрагменты разных произведений, которые должны быть либо закончены, либо каким-то причудливым образом объединены. Ей было понятно, что покинувший квартиру жилец – человек импульсивный, нервный, неповоротливый – и ей было страшно, не случилось ли с ним чего-нибудь. Она решила обязательно прийти туда вновь и поговорить с интригующим соседом.

Удалось ли ей это?

Спустя пару дней Соня позвонила в дверь, но там не открывали. Она нажала на дверь и поняла, что в квартире ровным счётом ничего не изменилось. Заметив, что рыбки в аквариуме не кормлены, она покормила их – хозяин, видимо, уехал в отпуск, да не позаботился о рыбках. Повезло же ему, что нашлась такая ответственная Соня, которая случайно попала в его квартиру и спасла рыбок от гибели!

Вернулся ли хозяин из отпуска?

Нет, не вернулся. Через несколько недель знакомства с этой квартирой Соня поняла, что ни в какой отпуск он и не уезжал – видимо, с ним действительно что-то случилось: сошёл с ума, погиб или бросил всё и уехал из города навсегда. С пониманием этой мысли Соню нещадно захлестнула тоска.

Насколько подробно Соня изучила творчество соседа?

Она прочитала несколько десятков распечаток, но их было гораздо больше. Соня была убеждена, что в этой квартире жил новый Кафка – гений-отшельник, который забросил своё творчество и исчез (хорошо ещё, что он не попытался здесь ничего поджечь). Она приняла решение сохранить его творчество для истории.

Что она стала для этого предпринимать?

Она стала приходить в квартиру каждый день после работы и строго систематизировать найденные распечатки, классифицируя их по жанрам, местам их расположения в квартире, а также по типу самого носителя информации (распечатка, рукопись, тетрадь и т. п.). Она бережно раскладывала тексты по папкам, сканировала или, при необходимости перепечатывала их, потихоньку сводя их в крепкое собрание сочинений. Работа над рукописями совсем избавила её от привычной сонливости. Тем не менее ей грезилось, что автор будет найден уже когда книга будет опубликована (под каким-нибудь урбанистическим названием, что-то вроде «Забытые вещи»). Он войдёт в квартиру, и вместо вороха неясных рукописей его будет ждать на столе книга в подарочном издании. А если бедняга всё-таки погиб, то здесь будет организован необычный дом-музей, который будет являть собой его квартиру именно в том виде, в котором однажды ночью её обнаружила Соня.

Надо думать, всё сложилось не так, как она ожидала?

Да. Однажды, когда Соня поздним вечером перебирала бумаги загадочного автора, она услышала скрип открывающейся двери (всё это время она ни разу не запирала дверь – хотя бы потому, что у неё не было ключей). Она бесшумно выбежала в коридор – в дверном проёме стоял незнакомый ей человек.

И что было потом?

Расскажу потом.

V

Нет, это я тебе всё расскажу сейчас, милок, как оно бывает.

В СЕРОМ-СЕРОМ ГОРОДЕ

Как-то раз, проснувшись утром, одна девочка нашла у себя под дверью СЕРЫЙ КОНВЕРТ. Цветом он был похож на невкусный кисель, который в школьной столовой черпали половниками и выплёскивали в гранёные стаканы.

Девочка спросила у соседей по коммуналке, не видели ли они, кто принёс этот конверт. Никто из соседей не видел, и девочка решила, что конверт принесли её маме, которая сейчас была в командировке. Открывать его девочка не стала: положила конверт на комод, и к вечеру совсем об этом забыла.

Но ночью девочку разбудил незнакомый голос. «Открой меня, открой меня», – слышала она. Это говорил СЕРЫЙ КОНВЕРТ на комоде, дёргаясь и слегка подпрыгивая.

Девочка очень испугалась, но не захотела притрагиваться к конверту. Она накрыла голову подушкой и решила просто не обращать внимания на происходящее. Через некоторое время шум как-то сам собой утих.

Утром девочка взяла конверт и выбросила его в мусоропровод. Но когда она вернулась из школы, он снова лежал на комоде.

Ночью она вновь проснулась от шума – на этот раз от страшного грохота, который стоял по всей комнате. И снова кто-то говорил «Открой меня!», но теперь дёргался и разговаривал не только СЕРЫЙ КОНВЕРТ, но и сам комод, на котором он лежал. Комод приплясывал на месте, грозно хлопая дверцами.

Девочка снова накрыла голову подушкой в надежде, что этот ужас прекратится. Но это всё продолжалось и продолжалось. Ей не удавалось уснуть до самого утра, пока первые лучи рассвета не проникли в комнату девочки. С этими лучами комод вдруг остановился сам собой.

Днём девочка взяла конверт и пошла на Большой Устьинский мост. Она кинула конверт в воду Москвы-реки в надежде, что её воды понесут конверт вниз – сперва в Оку, потом в Волгу, а потом, наконец, в Каспийское море. Географию девочка знала очень хорошо. Эта девочка вообще была очень хорошей девочкой.

Так или иначе, в третий вечер конверт вновь оказался на комоде. Девочка #заплакала, но вскоре вновь уснула, так как за предыдущую ночь почти не выспалась.

Ночью она проснулась от страшного грохота и тряски. Вся комната ходила ходуном. Комод, шкаф, стол, стулья и кровати – всё плясало и подпрыгивало и велело девочке открыть конверт. Им вторил хор стаканов, тарелок, вилок, ложек и ножей. Сам СЕРЫЙ КОНВЕРТ висел посреди всего этого бала мрачным серым фантомом.

Девочка не смогла больше терпеть, вскочила с трясущейся кровати и разорвала конверт. Внутри был всего-то лишь какой-то порошок. Всё быстро стало на свои места, а девочка тут же упала без чувств с половинками конверта в руках.

Утром мама вернулась из командировки и обнаружила, что дочь её страшно больна. Доктор сказал, что она подцепила страшную заразу – АФРИКАНСКУЮ ЧУМУ СВИНЕЙ. Штамм этой болезни и хранился в зловещем сером конверте…

Девочка долго и мучительно болела, а потом умерла. Так никто и не узнал, какая же она была хорошая.

.

<…>

А ещё один интеллигент мечтал о революции.

Он жил в своей тёплой просторной квартире с эркером на Чистых прудах. Интеллигент любил сесть у окна, налить себе чаю и макать в него бублики и пастилу, которая была разложена перед ним на красивой тарелочке. Он курил папиросы через длиннющий мундштук и смотрел, как идёт снег над Чистым прудом, который когда-то назывался Поганым болотом.

Так вот интеллигент так мечтал о революции, что устраивал у себя дома спиритические сеансы, на которых он просил духов предков как-нибудь устроить революцию. Духи предков вроде бы многое обещали, но на деле обещанного совсем не выполняли. Интеллигент вздыхал и думал о том, что на том свете все тоже жутко безответственные. Наливал себе ещё чаю, и раскладывал перед собой на тарелке свои любимые мягкие французские булки.

Но вот однажды интеллигент услышал голос.

– Добрый вечер, Аристарх Плутониевич.

Ему показалось, что разговаривал кто-то знакомый. Вроде бы это был один из беглых еврейских бандитов, которых интеллигент укрывал у себя дома, проникнувшись их симпатиями к Марксу.

– Добрый вечер. Только меня по-другому зовут…

– А это не важно. У меня для вас важное сообщение. Извините, я с мороза…

И действительно, на интеллигента повеяло холодком, хотя окна были плотно закрыты. За окном был суровый морозный февраль, и от скуки и холода так хотелось писать стихи…

Долго ли, коротко ли, невидимый гость с мороза изложил интеллигенту свою просьбу. Интеллигент должен был ровно в полночь выйти на центр Поганого болота, постучать по льду и спросить: «Как пройти к библиотеке?». Это, значит, такой пароль.

Ночью интеллигент надел свою лучшую шубу, валенки, галоши и каракулевую шапку, и при параде вышел на хрупкий чистопрудный лёд. Отмерив центр, он встал на четвереньки и посмотрел на часы. Немного подождав, он ровно в полночь постучал по льду и спросил «Как пройти к библиотеке?».

Глухой, раскатистый голос из пруда медленно ответил ему: «Ещё не время». Смекнув, что речь идёт о приближающейся революции, интеллигент сказал:

– Может быть, вы как-нибудь поторопитесь? Народу уже не терпится.

– Провентилируем, – уверенно сказал голос.

Весь следующий день интеллигент читал газеты и помечал карандашиком возможные признаки приближающейся революции. Он потирал руки и весь прямо-таки притопывал от радости.

В полночь он повторил процедуру. Подлёдный голос даже обсудил с интеллигентом проблемы страны. Надо сказать, не во всех взглядах они сошлись, но революционный порыв собеседника интеллигент оценил.

На следующий день из Петрограда стали поступать тревожные вести. На улицах Москвы только об этом и говорили.

На третью ночь интеллигент вновь вышел на середину пруда и ровно в полночь постучал по льду.

– Как пройти к библиотеке? – спросил он и нетерпеливо добавил, – Самое время, промедление смерти подобно.

– Это мне не страшно, – усмехнулся голос. – А впрочем, вы правы.

Тут лёд под ногами интеллигента пошёл трещинами. Интеллигент попытался встать, но его правая нога провалилась в ледяную воду.

– Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! – раздался из-подо льда еврейский прононс таинственного духа.

Нечто грозное вырвалось из Поганого болота и взмыло в воздух. Это был страшный ДУХ РЕВОЛЮЦИИ, который законсервировал в пруду ещё герцог Меньшиков. А теперь западные еврейско-фашистские комбинаторы проспонсировали его освобождение. Дух немного полетал над Москвой, окропив зловонной моросью её славные улицы, и улетел в Петроград делать большие дела.

А интеллигент, барахтаясь и ломая лёд, с трудом выбрался на берег. Он весь вымок и окоченел. По улицам бегали бородатые мужики с бешеными глазами и с факелами в руках. «Революция! Революция!» – слышались крики.

Несколько мужиков окружили переходящего улицу интеллигента.

– Да здравствует революция, – неуверенно поприветствовал их интеллигент.

– А что это ты у нас такой мокренький?

– Так в пруду плавал.

– Простудится же.

– И правда.

– Мокренький – так давайте посушим. Вот и верёвочка сгодится.

Так и вздёрнули мужики интеллигента на фонарном столбе, не оценив его бесценный вклад в историю мировой революции. А ведь говорила интеллигенту мать (и как в воду глядела): «Не лезь ты в это дело, сынок, тебя же первым на столбе и повесят».

Мы ранешенько вставали

Бела лица умывали

Вокруг поля ходили

Егорья окликали

Макарья величали

Егорий наш храбрый

Макарий преподобный

Ты храни нашу скотинку

В поле и за полем

В лесу и за лесом

Под ясным солнышком

Под светрым месяцем

От зверя лютого

От зверя хитрого

От ЕВРЕЯ лукавого

Ну это всё брехня и детский лепет. Спросите любого здравомыслящего человека, и он доходчиво объяснит вам, что это вымысел и бредятина. У меня на это времени нет. Но вы будьте уверены, что я в курсе ситуации. Я читаю те газеты, которые вы не читаете. У меня богатая информационная база.

Я такие истории знаю, что у вас волосы дыбом встанут, кстати, про дыбу, тоже вот был случай. Один мужик ходил в огород к коммерсанту и воровал огурцы, и его прямо на грядке на дыбу и вздёрнули, хотя мужик думал, что это турник.

А вот одна женщина всё время покупала неправильные овощи и фрукты, ГМО, или как там. И вот однажды у неё позеленел палец. А она продолжила покупать ГМО. А потом у неё позеленел нос. Но она продолжила покупать ГМО. В конце концов она вся позеленела и вросла в кресло. А из головы её начали расти ветви, на которых висели яблоки, состоящие из человеческого мяса. А она стала есть эти яблоки, а они снова вырастали. А потом она умерла.

А один мужчина поздно вечером встретил в метро крысу размером с собаку. Он сцепился с ней и так увлёкся борьбой, что уехал вместе с поездом в депо. В конце концов он перегрыз крысе горло и довольный вышел из поезда, но было уже поздно. Он попал в ДЕПО, если вы понимаете, о чём я. Его тут же схватили и засунули в специальный автомат, который причиняет человеку жуткую боль, если не крутить педали. Он оказался среди тысяч несчастных, которые случайно уехали в ДЕПО и крутили педали, обеспечивая электричеством весь метрополитен. Они крутят педали даже во сне. А потом в мужике заиграла выпитая им крысиная кровь, и он перестал чувствовать боль, которую причиняет автомат. Поняв это, он ещё некоторое время для вида покрутил педали, а потом собрался с силами и выбрался из автомата. И покусал всех вокруг. Они перестали крутить педали, и все поезда метро встали. И стояли так, пока не включили резервное питание. А люди-крысы разбродились по метро и так там и живут – наружу они не выбираются, потому что не выносят яркого света. Но время от времени люди в метро пропадают – их похищают люди-крысы для своих страшных иудейских жертвоприношений.

А один перспективный молодой человек работал журналистом и бесстрашно разоблачал коварные планы Америки по колонизации Сибири. Он также доблестно открывал людям глаза на ужасы мирового сионизма, поработивших и развративших весь западный мир. Так вот однажды ему позвонил лично Збигнев Бжезинский и предложил ему ПРОДАТЬСЯ за гранты и немного пошакалить у Спасо-Хауса. Перспективный молодой человек доблестно отказался, на что Бжезинский ответил ему: «Ты об этом ещё пожалеешь». Журналист плюнул и взялся за очередное расследование: согласно добытым им эксклюзивным данным, имело место очередное искажение истории… В общем, когда перспективный молодой человек уже заканчивал последний абзац, его квартиру разбомбил американский БЕСПИЛОТНИК. А по телевизору сказали, что это газ взорвался. Вон куда прокрались, шельмы. Прислушивайтесь к сообщениям о взорвавшемся газе – это вполне могут оказаться беспилотники.

Что там ещё? А, одна молодая девушка не знала, чем ей в жизни заняться. Её родители были ликвидаторами в Чернобыле и недавно умерли. И некому девушку было на путь истинный наставить. И вот она стала ходить на похабные спектакли, слушать запрещённые песни и читать нехорошие книги. Разумеется, вскоре как коршуны на неё налетела дурная компания. Она стала пить, курить, драться. Потом и парня себе нашла из этих. Он современным искусством занимался, волосы ещё у него были по бокам все сбриты, и серьга в ухе. Он вообще и другими парнями не брезгал, но вот на этот раз со своими грязными целями совратил невинную девушку. А потом ещё рисовал ей по голому телу красками. И вставлял ей серьгу в нос. И что-то там ещё с фекалиями её заставлял делать. А она думала, что это всё весело. Потом оказалось, что он ещё и кришнаит. И читает Коран каждый день. И организовывает на Арбате специальный спектакль, оскверняющий православную веру. В этом спектакле люди ходили голые по улице, производили бесовские дрыганья и много матерились. И призывали всех окружающих к ним присоединиться. Взрослым людям хватало силы воли отказаться, а вот многие несовершеннолетние дети соблазнялись на предложенную им АНАШУ и вкалывали её себе в вены прямо там. И потом лежали голые на земле. В общем, страсти какие-то. А потом этот негодяй совсем уж учудил. Он придумал такую, значит, как они это называют, художественную акцию, в ходе которой девушка должна была изображать шахидку и кричать «Аллах акбар!» и взрывать себя в центре города. Только это не по-настоящему. Девушка приехала, куда ей сказали, вся одетая в шахидское одеяние, и закричала «Аллах акбар!» и дёрнула за чеку или что там. А бомба оказалась настоящая, и она взорвалась. Бомба была правда несильная, так что никто, кроме самой девушки не погиб (эти мрази даже бомбу нормально сделать не могут, руки у них изнеженные и кривые). Хоронили её в закрытом гробу.

А один ещё студент КОСИЛ ОТ АРМИИ. Был он здоровый, мускулистый и высокий парень – казалось бы, в самый раз пойти отслужить и стать настоящим мужчиной. Но нет, зараза, лень его взяла. Придумал себе болезней всяких разных, симулировал их, и избежал призыва. Но всё тайное становится явным. А именно – сначала глаза у него как-то этак закосели, потом плоскостопие в терминальной стадии, ну а потом и воспалилось что-то внутри, так что парень и умер на следующее утро. Мораль: врать нехорошо.

Так что вот что происходит, а не то, что вы мне тут травите.

VI

НЕЗДОРОВЫЙ ИНТЕРЕС

Налево пойдёшь – смертью умрёшь.

Пойдёшь прямо – сдохнешь.

Направо пойдёшь – умереть не умрёшь, но и живъ не будешь.

фильм «Счастье» А. Медведкина

1,5% людей умирают в результате самоубийств. Самоубийц больше, чем забитых до смерти, утопших, сгоревших и гибнущих на войне.

по данным Wikipedia

Ни в коем случае нельзя закрывать затворку печной трубы, и вообще в доме, в четырех стенах, сидеть не рекомендуется. Яблоки осиротели с деревьев, плотно заштриховали сад, в углу стоит прицеп, прикрытый брезентом. Я метаю яблоки в прицеп – если попадаю, делаю шаг назад и подбираю новое яблоко, если промахиваюсь, делаю шаг вперёд и подбираю новое яблоко. Любимая игра – никогда не нужно искать партнёра. Цель игры – пятиться и добраться до противоположной прицепу ограды сада, пока добиться этой цели не удавалось. В прицепе яблоки уже собрались в кучу, вокруг их не меньше, если не жужжат дедовы инструменты, в саду только и слышно, что стук ржавых плодов о ржавое железо, я хожу по примятым сорнякам, крапиве, колодец накрыт серой деревянной крышкой, если повернуть кран, из шланга будет бить вода, земля рыхлая и черная, специально завезенная из далекой страны Черноземье (страна поэтому так и называется, о ней часто говорят в прогнозе погоды, чтобы землю хорошую завозили).

В огороде бузина, а у дороги чибис.

Облепиха, клетчатая клеёнка на столе, хлебные крошки, чай. Иногда этот стол обрадует зелёным луком, иногда – какао из банки, иногда утомит супом, который почему-то считается очень вкусным. Разговоры тоже на разный лад. Когда-то я давился до слёз невкусной картошкой под рассказ о том, как какой-то толпе людей приносили какие-то важные камни с горы, когда-то никак не мог засунуть в рот вилку с печенкой под увещевания о загадочном времени, когда кому-то из родственников из-за нехватки еды пришлось сварить собственный кожаный ремень. Но сейчас я одну за другой разрываю зубами ягоды крыжовника, выедаю мякоть, а кожуру бросаю в специально отведенное для этого блюдечко, а мне рассказывают всегда увлекательное и всегда страшное, а потому увлекательное, сказание о печной трубе.

Помнишь, почему ни в коем случае нельзя закрывать затворку печной трубы в твоей комнате, когда рядом нет старших? На всякий случай напоминаю: когда в печи огонь, наверх поднимается дым, а дым содержит опасное вещество, которое, как бы объяснить… Представляешь себе море? Страшно в нём утонуть, так? Так вот, этого опасного вещества одна вот такая чайная ложка – больше, чем целое море. Из моря тебя можно достать и откачать, а после отравления – заснёшь и больше не проснёшься. Был тут один, парень, лет двадцати, заперся в доме и точно такую же задвижку не вовремя задвинул – и привет! Такое было горе… Выглядел, конечно, не как утопленник, но приятного мало. Смерть – вообще такая штука. Мементо море!

Ложка больше моря

Какое было горе!

Момент – и в море

Мементо горе!

А вообще эта затворка для того, чтобы тепло от прогоревших углей оставалось в доме. Повзрослеешь чуть – научу тебя правильно следить за огнём. Когда все дровишки как следует прогорят, от них остаются только угольки, у них пламя слабое, безопасное. Тогда можно уже и закрывать затворку, но тут масса всяких тонкостей… В общем, рано тебе ещё об этом знать, мой юный друг.

Трогать затворку страшно, потому что умирать страшно – об этом говорят по телевизору. Новости из большого мира: очередные тридцать четыре смерти в большом городе, а у нас за ужином – у кого пиво (однажды тайком доставал из холодильника: такое горькое, что я зажмурился, потом искал в саду листья мелиссы – рвал и пихал в рот), у кого брусничная вода (не такая горькая). Плита почему-то разогревается очень долго, зато поджаренное здесь, меня искренне в этом убеждают, – вкуснее городского в разы. Ужин я уплетаю обычно гораздо прилежнее, чем обед (у ужина есть значительное преимущество – гарантированное отсутствие супа); настроение к вечеру всё уютнее, но после каждого завораживающего рассказа о чайной ложке, в которой можно утонуть, ещё долго тянется ощущение, что смерть всё время несёт вахту где-то рядом.

Мы со случайным другом у странного сооружения под условным названием «веранда». Потрёпанная и изначально ненадёжная кирпичная стена, от которой в две стороны расходится покатая крыша, под ней – деревянный настил, который вышеуказанная стена делит на две секции. Таких веранд на территории три, четыре или больше. Предполагается, что сонмы товарищей по несчастью будут заполнять эти веранды, если во время прогулки пойдёт дождь. Но нас не сонмы, а во время дождя гулять нас не выводят. Если же он пойдёт, мы должны построиться по парам и последовать за воспиталкой в опочивальню.

Мы со случайным другом отбились от общих игр. У нас в руках нет загадочных «соток», и играть в догонялки мы тоже не любим. Он – явно глупый (обидное слово) и неповоротливый, я – скорее просто необщительный. Недавно девочки обнаружили большое родимое пятно у меня на шее и целой толпой оттащили меня к начальству – у меня, наверно, какая-то редкая болезнь – начальство сказало, что всё со мной нормально, но неприятного впечатления после этой ситуации уже не отменить. Я держусь в стороне от толпы и предпочитаю копаться в глинозёме вместе со случайным другом Мишей.

Миша похож на игрушечного медведя или медведя из иллюстраций в книжках. Настоящего в зоопарке мы тогда так и не дождались – он прятался в берлоге. Ну и хорошо, раз похож на своё имя. Миша неожиданно ловко подцепляет где-то в траве червяка, кидает его на светлое место изучаемой нами бежевой почвы. Он аккуратно заносит над червём свою рабочую ветку и делит живое существо на две части. Расчлененный червь корчится в предсмертных муках, я смотрю на товарища с недоумением. Миша триумфально поднимает вверх веточку и кричит: «Два червяка!». Если быть точным, «р» он не выговорил, мы оба ещё этому толком не научились, но мне это уже режет ухо.

Умирать-то, говорю, как страшно, к слову сказать! Слёзы, моря, чайные ложки, а потом – тссс! – тишина и больше ничего. Слышал про такое, Миш? Однажды была у нас в квартире, как говорили, утечка газа – и кто-то из родных спичкой чиркнул, его и опалило. Криков-то было, ты бы видел, скорая приезжала, я только разглядеть не успел, кого она забрала, всё носился беспорядочно по квартире и мешался под ногами в коридоре, на меня прикрикивали и чуть не наступали. Ну ничего, вроде все живы остались, а то как подумаю, жутко становится – все бы, вшестером в трёхкомнатной квартире, все бы на воздух взлетели, если бы чуть больше газу утекло – ты себе представляешь? И сестра, и родители, и дедушка-бабушка – все чуть не умерли! Я сам чуть не умер!

Миша лупит глаза и неуверенно вопрошает: «И… ты не умер?» и внимательно ко мне присматривается. Я сам не свой от непонимания: кажется, этот медведеподобный человек ещё не знает, что такое смерть. Конечно же не умер, ты не видишь что ли? Миша жмёт плечами или что-то в этом роде.

Вот в чём дело, вот почему все такие весёлые, а я такой угрюмый: они ещё не знают. А может и вообще не узнают, проживут себе всю жизнь радостными и глупенькими (по возможности смягчим слово, хотя всё равно довольно грубо, однажды я маме сказал: «Ты что, глупенькая?» – и она очень расстроилась). А я знаю, я знаю, что такое смерть! Вот так удача!

Я начал бегать вокруг веранды, размахивая руками вокруг головы и крича несуразицу. Не знаю, зачем. Прибежал кто-то ещё из товарищей по несчастью: они крутили пальцами у виска, а я подбегал к ним и кричал: «Я знаю! Я знаю!» и продолжал бег. Когда подошла какая-то из злых тёток, я с разбегу наскочил на ствол дерева и с небывалой ловкостью взобрался на какую-то ветку, до которой никто не мог дотянуться.

Я знаю! Я знаю! На весь мир я смотрел сверху вниз, впервые в жизни осознавая свою значимость, обособленность, мощь. Казалось, на меня смотрят не только человек тридцать товарищей и несколько слишком добрых женщин, но и соседствующие «веранды», деревья, кусты и клетчатые девятиэтажные дома.

Озадаченные, работницы детского сада (все как одна, с ярко накрашенными губами и голубыми глазами) находили себя слишком солидными, чтобы карабкаться на дерево. Пришлось вызывать электрика из близлежащего ЖЭКа, который поставил под моей веткой стремянку и спустил меня с небес на землю. Но сколько бы они не отпаивали меня чаем и не измеряли температуру, им было не понять моего чудного открытия, о котором я не мог объясниться.

Сумерки, заснеженный склон горы. Уставший лыжник стоит и любуется на пейзаж, отпивая из термоса. Звучит крайне умиротворяющая музыка, и турист то ли видит на самом деле, то ли ему мерещится – зеленоватая в ярко-жёлтый фрактал бабочка парит среди ветвей близлежащей ели, увешанной, кстати, ещё и рождественскими украшениями. Вдали виднеются огни деревенских домиков и шикарной гостиницы.

Вдруг турист оборачивается, услышав подозрительный шум. Приняв приближающуюся фигуру за своего знакомого, он радостно окликает его, но когда ему удаётся разглядеть, кто перед ним, он оборачивается и пускается в бегство.

Наутро – яркий солнечный свет – хладный труп лыжника обнаруживают в какой-то паре сотен метров от гостиницы, где царило праздничное веселье. Мертвеца обнаруживает одна из постоялиц отеля – широко известная в узких кругах певица кабаре, по совместительству пышная блондинка и хрупкая любительница приключений. Несмотря на свой бойкий характер, молодая дама кричит и закрывает лицо руками. Лыжник изуродован до неузнаваемости. Другой турист – статный и статусный красавец в меховой шапке – определяет на глаз, что убитого изощрённо истыкали лыжной палкой, причём понадобилась для этого нечеловеческая сила. Кроме того, в определённых местах туристу нанесены рваные раны другим острым предметом, который без надлежащей экспертизы установить невозможно. У собравшихся туристов сильно испорчено настроение и аппетит.

В гостинице глинтвейн течёт рекой, люди играют в азартные игры за бархатными столами, дамы кутаются в лисьи меха. За одним из столов собралась интеллигентная компания: та певица, тот статный господин, старенький доктор с трубкой, а также скептически настроенный ко всему аристократ, которого все называют просто бароном. Они ведут возвышенные беседы, пытаясь отвлечься от неприятной утренней находки, восхищаются игрой местного пианиста, etc. Между статным господином и певицей возникает заметная взаимная симпатия, однако её же берётся окручивать барон: водит её восхищаться пейзажем в зимний сад, рассказывает какую-то дребедень о ходе звёзд и древнеегипетской астрологии.

Их милую беседу прерывает пренеприятнейшее известие: из города сообщают, что экипаж с родственниками погибшего, а также врачами, следователями и прочими необходимыми в таких ситуациях людьми и предметами – попал в снежную бурю и был вынужден вернуться. Телеграфировали и из соседней деревни: единственную дорогу в большой мир завалило лавиной, и расчистка пути займёт добрую неделю.

Статный господин берёт на себя функции детектива: он говорит о том, что у него имеется соответствующий опыт, но раскрывать подробностей не спешит, да и вообще довольно скрытен, что естественным образом вызывает у окружающих некоторые подозрения в тёмном прошлом. Особенно на этот вариант напирает уязвлённый барон, который не мог не заметить, что симпатии певицы склоняются в сторону сыщика.

На следующий день неподалёку от отеля обнаруживают новую жертву – это тот самый прекрасный пианист. Он убит аналогичным образом – лыжная палка. При помощи следов от собственно лыж найти убийцу невозможно: они прерываются на одном из обрывов: будто бы убийца сорвался со скалы вниз. Однакож внизу не наблюдается никакого трупа злодея, только опалённые ветви елей, по чьим стволам неуклонно выстукивают свои ускоренные марши зимние дятлы.

Противоречивые улики, обнаруживаемые статным господином и всюду следующей за ним певицею, указывают на то, что убийца, скорее всего, живёт не в гостинице, а где-то в другом месте: в деревне или вообще прячется в горах. Люди потихоньку начинают паниковать: не выходят из здания гостиницы, запираются в своих номерах и выпивают. Вечером в общем зале барон рассказывает местную легенду о страшном чудище, которое приходит раз в сто лет и забирает по четыре крепких мужчины из тех, кого оно встречает в горах. Тут гонец приносит новую тревожную весть: кто-то обрушил телеграфные столбы, и восстановление коммуникации потребует добрый месяц.

В отсутствие пианиста певица вынуждена восполнять образовавшуюся дыру в музыкальной программе – и справляется с этим с блеском, вызвав сентиментальные слёзы на глазах товарищей по несчастью. После выступления уже сыщик выводит её в зимний сад, где без лишнего трёпа овладевает ею под почти уже полной луной.

Свидетелем этому становится несчастный барон. Опрокинув пару лишних стаканов, он выходит на улицу и кричит: ну, лютый зверь, кто на меня? Поговорим с глазу на глаз! Он карабкается на гору по глубокому снегу и кричит всё громче, чудом не сбивая новую лавину.

И является зверь: огромная фигура в тёмно-оранжевом костюме на лыжах. У него гордая орлиная голова, а лыжные палки он держит в огромных когтистых лапах с перепонками. Барон смело шагает ему навстречу, просит поведать ему свой секрет, но птицеголовый безжалостен: он наносит ему ряд разящих ударов лыжной палкой. Потом, уже почти бездыханного он клюёт в несколько сакральных точек – барон кончается.

Лёгкой и быстрой поступью птицеголовый восходит на один из склонов, а потом резко съезжает по запретному пути мимо соответствующей таблички. Он соскакивает с обрыва и, не долетев до земли, сгорает, чтобы материализоваться снова в следующий вечер – и довести своё священное дело до конца, когда взойдёт полная луна.

Глядя на иллюстрацию в учебнике, 11-летний я вспомнил, как в раннем детстве наелся каких-то таблеток из шкафа, и мне было так плохо, что я был уверен – умру. В учебнике был изображён птицеголовый Ра – в таком виде предстал передо мной завораживающий ужас, когда из меня всё уже вытошнили, и я ворочаясь, засыпал в полубредовом состоянии. В этом видении – не стану называть это сном, потому что ничего настолько подробного и символичного мне потом не снилось – я был скорее не сыщиком, которому, как логично вытекает из сюжета, предстояло на следующий день побороть демона, а бароном, который шёл к ужасу с открытым забралом и, вопреки всесильной лыжной палке, оставался моральным победителем.

Лыжная палка была и в руке Ра на иллюстрации – правда, почему-то одна, да и лыж никаких не наблюдалось. Но сами законы древнеегипетского изобразительного искусства показывали богов и людей так, что они никогда не отрывали ног от поверхности: то есть, явно не могли передвигаться иначе как скользя, как на лыжах. Ну а то, что они не знали снега – так это их, египтян, проблема.

Отложив учебник, я встал с дивана и подошёл к распахнутому окну. Был жаркий сентябрь, но мне совсем не хотелось идти гулять, хотя меня кто-то и звал. Внизу копошились какие-то люди: двое пьяниц на скамейке, городская сумасшедшая, качающаяся на качелях и говорящая сама с собой, играющие в футбол парни постарше, среднеазиаты, устанавливающие новую ограду, девочки, прыгающие по меловой разметке на асфальте. Меня охватило уныние: зачем мне это всё? Зачем я им всем? Трудно представить, что меня кто-то когда-нибудь полюбит. И совсем уж невозможно, чтобы меня полюбил этот мир.

Как это просто – перекинуть ногу через подоконник, потом вторую, посидеть немного на парапете, а затем легко соскользнуть вниз, как в бассейн, попробовав воду. Просто соскользнуть, ни о чём не думая, не пронося перед глазами своей жизни – упасть на зелёную траву с какими-то ещё остатками цветов, расколошматиться до неузнаваемости, глухо смяться в угловатую лепёшку.

Нет, подумал я. Своей собственной волей это сделать – это слишком просто. Оно должно случиться как-то само, как предначертано, и это уже где-то начертано. А пока моё дело – искать эту возможность, поднять забрало и улыбаться ей в лицо.

Нужно было делать математику, но она никак не делалась. Прямо в тетрадке я вдруг начал писать карандашом: «Удивительным образом пересекается египетская мифология с поверьем одного из горных селений в Альпах. Местные жители с незапамятных времён верят в мистического горного монстра с головой орла, передвигающегося на лыжах и являющегося раз в сто лет в канун Рождества, чтобы забрать души троих сильных мужчин и три раза совершить ритуальное самоубийство в форме прыжка со скалы и сгорания в воздухе. По легенде, этот монстр – бывший человек, искупающий таким нетривиальным образом грех самоубийства, совершённого им из гордыни в расцвете жизненной силы. Однако согласно расхожей гипотезе, такое толкование навязано христианскими проповедниками, которые не могли извести диковатые легенды местных жителей. Учёные считают, что орлоголовый монстр – некое воплощение божества, собственноручно забирающее самых сильных с тех самых пор, когда люди обленились и перестали приносить ему жертвы. Как утверждают местные жители, единственный способ избежать смерти от наметившего жертву зверя – убедить его в том, что человек сам наложил на себя руки в его честь. Что самое интересное, существование этого монстра имеет некоторые доказательства. В 1938 году…»

Я взрослел. У меня были ключи от чердака, и я часто ходил туда: наблюдал за голубями и воронами, сам вместе с ними сидел на краю – а чего мне было бояться? Птицы спали, и я сам не отказывал себе в удовольствии вздремнуть.

Мне нравилось это общество, но всё-таки я находил птичий быт довольно печальным: каждое утро они просыпались – и без всяких размышлений принимались за единственное возможное занятие, поиск еды. Было их жалко: никакой возможности выбора, никакой интриги, никакого досуга, в конце концов.

Я, хоть и держался по большей части одиночкой, жил, как мне казалось, весело и разнообразно. Заложенный с детства интерес к смерти стал приносить свои плоды – как минимум, я её не боялся. Я громко включал музыку в наушниках и гонял на велосипеде, нарочно не обращая внимания на автомобили, дорожные знаки и светофоры. Однажды меня даже сбила машина, но дело было на узкой дворовой улочке, скорости были никакие, и я ограничился досадными ушибами. Водитель попытался задобрить меня, всучить мне деньги и увезти в травмпункт, но я спокойно поправил цепь и поехал дальше – что ещё этот человек мог сделать для меня лучшее, чем сбить?

Ночью я ходил по тем районам города, что считались опасными, вёл себя вызывающе, переходил дорогу на красный. Опробовал все виды экстремального спорта, впечатлял окружающих рискованными кульбитами и прогулками по самому краю. Время от времени оказываясь на пьянках, я по примеру киногероя утверждал, что водка меня «не берёт» и требовал налить чего-нибудь парфюмерного.

Наблюдая за людьми, я потихоньку выяснил, что их устремления не так уж далеко ушли от птичьих. Просыпаясь утром, они без всяких раздумий двигались на многочасовые поиски еды, а освободившись от этой необходимости, просто бездумно растрачивали излишки. Люди стали производить на меня впечатление сытых и скучных животных, которые благодаря некоторым физическим особенностям размножились так, что им больше не грозила никакая угроза исчезновения.

Я собрался было идти в орнитологи, но подкачала химия, и в последний момент руки опустились. Наплевав на родительские горькие подвывания, я отправился в армию. Коль скоро все основные способы умереть перепробованы, стоит обратиться к самому мужественному, подкреплённому богатой традицией.

Однако никаких военных действий поблизости не шло, а несчастные случаи происходили какие-то мелкие да били мимо цели. Банду кавказцев, которая собралась меня бить за оскорбительное замечание, остановили офицеры. Склад неподалёку от моей казармы загорелся ночью, и я даже не узнал об этом, пока не загудела сирена пожарной машины.

Год в армии помог мне осознать важную вещь: моё прежнее суждение было неверным – люди не так же нелепы, как птицы, а ещё больше. Каждый день много часов уходило на действия, которые никому никакой еды не приносили. Нужно было бегать, прыгать, ползти, стоять, таскать одни и те же предметы из одного места в другое и обратно, обмениваться символическими репликами и жестами, не несущими и оттенка осмысленности. Один из немногих разов, когда мне-солдату удалось подняться на уровень чуть выше – а именно, на тот самый птичий уровень добычи еды – это когда мы с сослуживцем копали червей для рыбалки. Рыбачить любил какой-то высокий генеральский начальник, и руководство нашей части решило сделать ему приятное – позволить ему поймать несколько рыбин в близлежащей реке.

Стояла тягомотная скучная жара, мы с парнишкой, которого прислали значительно позже, чем меня, возились в грязи и доставали оттуда червяков. Чтобы развлечься, я обратился к товарищу:

– Знаешь, кто мы?

– Кто?

– Мы птицы.

– Почему? – он удивлённо посмотрел на меня.

– В данный момент мы добываем еду для наших детей. В разжёванном виде её доставят им. Наше отличие от птиц лишь в том, что доставит им еду кто-то другой. А так бы мы доставляли. Я предполагаю, это потому что мы обеспечиваем своих детей, а они – своих. То есть мы – старшее поколение птиц.

– Что ты несёшь, какие нахер птицы? – парень был возмущён.

– Вот такие. Товарищ генерал – наш главный птенец и он же – наше божество. Добывая этих червей, мы кладём их в ведро, которое является как бы сосудом для нашего жертвоприношения – символического кормления Птенца. На таких кормлениях и функционирует любое начальство.

– А-а-а, понял, – сказал парень. – Ну и шутки у тебя.

Принеся жертву генералу, я вернулся домой, где выяснилось, что моя мама совсем тяжело больна. Степень тяжести я понял, когда осенним утром в нашу квартиру вломился отец, не приезжавший уже несколько лет. Мама была в больнице, поэтому дверь открыл я, сонный и несколько потерянный. Отец привёз какую-то еду, кормил меня, расспрашивал об армии, но в нём чувствовалась определённая тревога – возможно, в тяжёлой ситуации он понял, что по-настоящему любил свою бывшую жену? Не знаю. Он был с нами обоими очень заботлив и обходителен, но когда мама умерла, он как-то быстро похолодел, перестал со мной разговаривать, а сразу же в день похорон уехал. После этого я его не видел.

Я распродал все мамины вещи и всякую ненужную мебель – вышло, что я один в неплохой трёхкомнатной квартире, и у меня масса денег, так что больше не придётся думать ни о каком поиске червей.

Я закупился книгами о древних культурах, учебниками, научными журналами и сборниками мифов. Я закопался в это. Дни и ночи напролёт я читал, анализировал, перечитывал, делал пометки, выписывал, что-то для себя формулировал.

День за днём на древних страницах я видел одно: культ, культ, культ. В этом слове для них была бесконечная, самодостаточная осмысленность. Прочие нужды только служат культу. Всё служит культу. Служит красиво и причудливо, без той пуританской строгости или варварской воинственности, которых полны нынешние земные религии.

А всё лишь потому, что эти культы не были связаны с постижением земных добродетелей – будь то джихад или милосердие. Они были устремлены к одному: к проникновению в загадку смерти. На вопрос, который человек рано или поздно всё равно себе задаёт – «Зачем я рождён?» – культ отвечал ему с первых дней жизни: чтобы умереть. И вопрос не в том, когда и почему это случится, а в том, что произойдёт потом. И посему вовсе не важно, будешь ты сыт или голоден, милосерден или жесток, красив или ужасен – важно, чтобы твоя гробница была правильно обставлена, а под языком лежала монета, необходимая для переправы через вечную реку.

Нейтральное, ничего не значащее лицо, короткая причёска с выбритым затылком и косыми висками. Серое пальто, какой-то платочек в цветочек. Ей уже, пожалуй, прилично за тридцать, но держится бодро, хранит шарм и необходимую для привлечения внимания таинственность.

Она ехала напротив меня по кольцевой линии, потом пересела на какую-то из радиальных, и я – за ней. Не думаю, что я смог бы с ней познакомиться, но наблюдать за ней было интересно – мелкие движения лица, какой-то внутренний монолог, походка. Влечение говорило во мне холодно и сдержанно, я и не собирался никаких поползновений предпринимать, просто – пройтись, проследить, узнать какую-нибудь мелочь. Знакомство с женщиной вело бы к неминуемому разочарованию, проникнуть к кому-то в душу так или иначе означает заглянуть в зеркало своей же бессмысленности. А так – интересно пронаблюдать за человеком как за телом, просто движущимся и не утерявшим своего сакрального смысла.

Работает, наверняка, в конторе. На часах – пол одиннадцатого, значит на работу она приходит, когда ей вздумается, но всё-таки работает кропотливо, раз не заявляется туда после полудня. Следовательно, она не рядовой работник, не цеховик, а приставленный к какой-либо организации специалист – ну, юрист или бухгалтер.

Она явно не замужем, да и любовников имела мало – желающих много, но она знает себе цену. С неприглядной реальностью смирилась, но не ищет ни в чём высокого смысла, сделав ставку на простые удовольствия. Что ж, выбор хоть и тривиальный, но по-своему справедливый. Во всяком случае, позволяющий ей сохранять как человеческое лицо, так и в целом опрятный вид.

Мы поравнялись на пешеходном переходе. Вокруг высились заводские трубы, под ногами текла какая-то слизь. Я заглянул ей в лицо: на нём была написана едва заметная тревога. Не по поводу чего-то конкретного, а насчёт бытия в целом. Она беспокоилась за всех людей как мать за детей, которых у неё, впрочем, и нету у самой. Однако по ней явно чувствовалось, что за какие-то души она ответственна, не знаю, почему.

Зажёгся зелёный цвет, и эта птичка выпорхнула на проезжую часть. Я остановился, глядя ей вслед, чтобы потом случайно не обогнать её. Неторопливо двинулся вперёд через несколько секунд.

Из-за угла вылетел автомобиль – пузатый крупнокалиберный джип – и, визжа тормозами, наехал на женщину. Я оторопело попятился. Из кузова вылез толстый мужчина с короткими волосами, который, матерясь, стал осматривать помятый бампер, из-под которого торчало смятое тело. На дороге рядом лежал платочек в цветочек.

Никаких сомнений, она мертва. Я склонился над трупом и сунул ей в рот монету – на всякий случай, – а потом бросился бежать. Ещё давать свидетельские показания… – что может быть хуже?

Весь день я бродил по городу, следя за птицами и людьми. В конце концов я вернулся в свой район, но домой идти не хотелось. Я улёгся на холодную землю у какого-то куста, думал: так умру, чёрт с ним с героизмом. Ещё не вполне потеплело после зимы, и к утру я наверняка окоченею.

Ко мне подходили какие-то люди и пытались меня поднять, но я старался не реагировать. Кто-то даже просидел со мной долгое время, что-то рассказывая и объясняя, но я не слушал, а всё думал и думал, перебирая факты и воспоминания. В конце концов я задремал.

Фуникулёр поднимает сыщика на пустынную площадку между двумя отвесными спусками. Горы, ёлки, снег. Будто бы прогуливаясь, он некоторое время описывает круги вокруг станции фуникулёра. Для пущей красоты и беззаботности он насвистывает незамысловатую мелодийку, но внутри он напряжён как струна, холоден и расчётлив.

И вот, рассекая склон, нисходит птицеголовый. Он деловито подъезжает к сыщику, тот разворачивается к нему лицом и изрекает:

– Постой. Я могу сам. Я думаю, тебя это спасёт.

Зверь стоит, оторопелый и подозрительный. Уткнув лыжные палки в наст, сыщик ловко достаёт кинжал из сапога и показывает птицеголовому.

– Вот, смотри. Настоящее лезвие, никакого обмана.

Чтобы показать, что нож по-настоящему остр, сыщик лёгким движением взрезает себе палец, на снег капает кровинка. Птицеголовый почтительно кланяется, поверив в эту милость.

Сыщик уверенно бьёт себя ножом в грудь – туда, где сердце. Жадно захватывая воздух ртом, он валится на снег, из-под него течёт бурая жижа. Из последних сил он колет себя в сакральные точки, обязательные для этого жертвоприношения. Зверь смотрит на это, но дотронуться до человека не имеет права, иначе он становится жертвой, и его самоубийство бессмысленно. Если предполагаемая жертва зверя убивает себя сама, то следующее сгорание птицеголового становится последним – и он освобождается от своего многолетнего труда.

Но надо спешить: и, не проверяя, мертв ли человек, зверь стремится на ту точку, с которой он триумфально съедет вниз. Высота взята – и вот он уже берёт старт, не отрывая взгляда от сыщика, истекшего кровью. Зверь на лыжах несётся вниз и вдруг видит, что жертва приподняла голову, а из здания станции выбежала какая-то женщина. Зверь пытается затормозить, но ему вослед уже пущена лёгкая лавина, и он продолжает движение вместе с идущим под ногами оползнем.

Р-р-раз! – и птицеголовый срывается с обрыва, несётся вниз, колошматится о камни – и только там вспыхивает, биясь в жутких муках. Очевидно, скажет потом старый врач – а по совместительству специалист по мифологии – инцидент будет трактован как попытка обмана в сговоре с человеком, и напортачивший Ра будет направлен на новую многовековую пытку, ещё более изощрённую, чем горные жертвоприношения.

Огромный червь ползёт по рельсам, закапываясь глубже и глубже в Нечерноземье. Внутри червя – своя жизнь, своё микро– и макро-, свои социальные слои, распределённые по годовым кольцам, свой спрос и предложение: маркитантки ходят туда-сюда по пищевому тракту, торгуя преимущественно хлебом и зрелищами.

Я останавливаюсь посреди дороги и давлю червя, аккуратно, носком ботинка, на две половины: ползите теперь в противоположных направлениях: «На Москву» и «От Москвы». Тяжело, конечно, второму, без какой-то конкретной координаты, но это каждому суждено либо всегда идти к заветной цели, либо куда угодно – но только от неё.

Отпочковав зёрна от плевел, иду дальше. Мой путь обрамляет галерея деревьев, которые вот-вот оперятся, из каждого заветного дупла торчит по богу-птице. Дятлы трудятся, опять же. На одноэтажных домиках с чердаками – нарядные раскрашенные наличники, вот только окна заколочены. Не разворовали чтоб добро, которое и так никому не нужно. Я так погляжу, невостребованное добро злом и зовётся.

Голова – нет, а вот ноги помнят дорогу. Добрался до родного дома, отогнул пару серых досок от покосившегося забора. Подобрал оттаявшее яблоко, метнул в сторону прицепа – не попал.

Пролезаю в дом через разбитое окно в чулане. По крысиному дерьму и занесённому в кладовку снегу прохожу дальше – открываю, а потом наглухо закрываю дверь в гостиную. Тут мрачно и тихо, на полу – следы разведённого костра – кто-то за долгое отсутствие находил здесь приют, но сейчас и этого некому сделать.

Тщательно проверяю, закрыты ли все окна и двери, чтобы воздух не просачивался на улицу. Вроде закрыты. Пихаю в печь всё, что более-менее сухо: старые книги (бросился в глаза цитатник Мао), журналы («Наука и жизнь»), какие-то тетради и папки с документами. Чиркаю спичкой несколько раз.

К тебе взываю, Бог-Птица, к тебе взываю я, недостойный червь. Недостойный, но стремящийся стать достойным путём принесения себя в жертву. Приношу себя в жертву, услышь меня! Хороню себя под гнётом твоей благодатной чайной ложки. Момент – и в море!

С непреложным ощущением красоты и важности момента я смотрю на огонь, подхожу к трубе и задвигаю затворку.

VII

ПРОСТО РАЗМЕСТИЛ ОБЪЯВУ

Страна Балагурия, город Тяпляпград (который модернизаторы алчут переименовать в Бардак-сити, а консерваторы – в Срамобад), дата текущая (она же плавающая). Имею сообщить, что на прошлой неделе я купил фотоаппарат марки Avvakum, который мне по ошибке доставили в двух экземплярах. Второй, мне, разумеется, не нужен.

Я бы мог его продать, но так как я с презрением отношусь к современной кредитно-денежной системе и вообще не люблю наш помешанный на деньгах мир, я отдам камеру случайному человеку, сделавшему репост этого сообщения.

Я с презрением отношусь к современной кредитно-денежной системе и вообще не люблю наш помешанный на деньгах мир. Я с презрением отношусь к современной кредитно-денежной системе и вообще не люблю наш помешанный на деньгах мир. Я с презрением отношусь к современной кредитно-денежной системе и вообще не люблю наш помешанный на деньгах мир.

Поэтому первому дозвонившемуся мы совершенно бесплатно доставим двенадцать эксклюзивных ножей в спину революции. Если вы перепостите это сообщение прямо сейчас, то мы выдадим вам годовой абонемент на посещение похорон на любом удобном вам кладбище. Сотрите защитный слой и выиграйте восхитительную поездку туда, где раки зимуют.

Мы с презрением относимся к современной кредитно-денежной системе. Мы проводим благотворительный аукцион: тот, кто заплатит больше всех, получит уникальную возможность благотворительно сжечь свои деньги на глазах у толпы. Аукцион пройдёт по адресу: улица Святого Бизнеса, дом 22. Дай мильон, дай мильон, дай мильон!

Люди добрые, помогите кто чем сможет. Нам не хватает денег на оплату счёта за электроэнергию, потраченную на мероприятие в защиту отказа от электроэнергии. Нам не хватает денег на взятку за то, чтобы наш сын устроился на работу и мог брать взятки сам, чтобы иметь возможность сам их и раздавать. Мы всё вернём, право слово!

Люди добрые, я остался совсем один! Подайте на спички. Я их продам по одной и куплю на вырученные деньги несколько пачек сигарет и буду продавать их по одной. Потом я накоплю денег и буду ездить челноком в Киргизию, покупать там сигареты, привозить их в Москву, продавать их по местным ценам и постепенно богатеть. Ну а уж когда разбогатею, я наконец-то смогу заняться тем, о чём всегда мечтал – торговлей оружием. Подайте на спички!

Не любим мы наш помешанный на деньгах мир! Ох как не любим! А ну-ка выворачивайте кошельки, господа пассажиры! Это всё в рамках терапии против помешательства на деньгах. Что, не слышали? А мы вас научим. Почему мы вас должны учить? Видите ли, это вы здесь пассажиры, а мы здесь и кассиры, и контролёры, и машинисты в одном лице. Привыкайте.

Деньги вызывают привыкание, ежели вы не знали. Время – деньги. Деньги – время на ветер. Ветер – деньги на время. Е равно эм це. Такая нехитрая математика и такая диалектика души.

Как стать самым успешным человеком на планете? Читайте об этом в книге «Как стать самым успешным человеком на планете?» от обладателя премии «Самый успешный человек на планете – 2011».

С презрением надо относиться к современной кредитно-денежной системе, а как ещё. Неужели вы любите этот помешанный на деньгах мир? Никто не любит. Все презирают. Всем бы только денег побольше, а нет бы глаза открыть да на мир посмотреть. Помешанный на деньгах.

Как стать самым успешным? Как протоптать дорогу к Богу? Как сделать так, чтобы о тебе заговорили? Как выполнить бизнес-план? Как пополнить баланс? Как пережить кризис? Как сделать счастливой свою семью? Как спасти мир?

Да как-как, очень просто: подайте на спички, люди добрые!

Страна Балагурия, город Тяпляпград, дата текущая, подпись.

VIII

НЕ БРАТЬ ТРУБКУ 34

Потому что она была девица

Тэффи

Колоссальная мозаика на корпусе медицинского института: две ладони, а в них сердце человечье. Зима, утро, пустая узкая улица. На противоположной от медицинского стороне высится сталагмитами элитное жильё. Каждый из этих домов раз за разом скрывается за прозрачной белой занавеской: обходит свои владения снежная буря.

И стоит у дороги столб – как обычно по утрам, он ещё не издаёт ни ржавого звука от ветра, ни электрического гула от работы фонаря, хотя фонарь светит своим почти уже не нужным оранжевым светом. Подходит к столбу красна девица – в кожах и мехах, сама румяная, – уверенно берётся она за столб, и, опираясь на него, переступает через сугроб и выходит на дорогу. Не дожидаясь, пока девушка поднимет правую руку, зажигает фары припаркованный автомобиль и подъезжает к ней.

С самого начала вечера всё пошло как-то не так. Мужчина был застенчивый, а когда вдруг распалялся и начинал что-то активно рассказывать – …словом, иногда лучше жевать. Тина отводила глаза, вертела в руках телефон и пряталась за бокал с вином.

– Так трудно кого-то найти. Когда я был в твоём возрасте, я думал: вот будет мне тридцать пять – тогда найду себе кучу друзей, буду постоянно, как это сказать, под софитами, всё время вечеринки какие-то, праздники… А пока, думал, поработаю как следует, чтобы ни в чём себе не отказывать. Не отказывать-то не отказываю, но друзей у меня почти нет, да и вообще холостяцкая жизнь – не подарок.

Тине отчаянно захотелось курить. Только так она могла скрасить нервную скуку, в которой она пребывала. Обидно, если сейчас сорвётся: только бросила ведь! Они сидели в уединённом уголке ресторана, в торжественном полумраке – попросить сигарету поблизости было не у кого.

– Извини, что перебиваю, а ты не куришь?

– Нет, я бросил, – мужчина мягко улыбнулся, обаятельный всё-таки, – У меня в последнее время здоровый образ жизни. Кто-то скажет – смешно, но со временем волей-неволей задумаешься. Одноклассника тут встретил – ну старик стариком! Пузо вот такое, одет чёрт знает как, проплешины эти… Ну, положим, волосы мне от отца хорошие достались, а вот над остальным надо работать, много работать.

– Понимаю, – ответила Тина, – мне надо работать над тем же самым.

– Ха-ха, похвально! Но я должен заметить, тебе от мамы всё досталось по высшему уровню. Я не знаю, что тут улучшать.

Ну и комплименты. Через пару минут Тина отлучилась, захватив косметичку. Для проформы посмотрелась в зеркало: всё ли на месте. Стрельнула пару сигарет у бармена – в глазах у темноволосого смуглого юноши было лёгкое презрение, – и вернулась за стол. Принесли какие-то красиво оформленные блюда.

– В девяносто седьмом, когда я только начинал… Мне один знакомый посоветовал это место… Я один раз чуть было не женился, да что-то как-то… Но что на зеркало пенять, коли рожа крива… Слушай, а что я всё время разговариваю?

Действительно.

– Мне бы хотелось про тебя хоть что-то узнать. Я понимаю, в женщине должна быть загадка, и не одна, но не всей же ей быть целиком загадкой.

– А что – я? Мне двадцать, у меня всё впереди, я получаю удовольствие от жизни. Что-то ещё нужно знать? Остальное-то неважно.

– Чем ты занимаешься, помимо учёбы?

– Ты не поверишь, но у меня миллион дел каждый день. Всё по минутам расписано.

Принялся вытягивать у неё за фразой фразу про её несчастную жизнь. Кто родители, как провела детство, почему решила поступать именно туда… Нет, только бы не добрался до любимого вопроса. Если ты его задашь, у тебя не будет шансов.

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

It’s a beautiful life

Спасибо тебе, незнакомый номер, что спасаешь меня от этого дубового общения.

– Алло.

– Здравствуй, милая.

Неясно, что за голос. Антон? Очень странно, вроде не похож. Кто ещё может так называть?

– Здравствуй. Я сейчас немного занята, быстро говори, что тебе нужно.

– В сущности ничего, просто поговорить. Что на тебе сейчас надето?

– Ты охренел такие вопросы задавать? – сказала Тина не со злобой, а с удивлением.

– Меня интересует вся твоя одежда и то, что под ней. И я скоро всё об этом узнаю. Важно то, поможешь ты мне в этом или нет, – тихий, поскрипывающий голос.

– Придурок, – рявкнула Тина в трубку и сбросила звонок.

– У тебя какие-то проблемы? – спросил мужчина, с которым она сидела за столом.

– Нет-нет, не обращай внимания. Старые связи покоя не дают.

– Ну хорошо. Слушай, а можно нескромный вопрос?

– Ты, вроде, уже знаешь, сколько мне лет. Или забыл?

– Нет, я такое не забываю, – снова хорошо улыбнулся, но тут же задал самый проигрышный из возможных вопросов, тот самый – Тина – это настоящее имя? По паспорту?

Зажгла сигарету. Тарелки пусты.

– По паспорту Кристина. Но мне не нравится это имя, оно у меня с крестами ассоциируется.

– С тюрьмой?

– С какой тюрьмой?

– Ну, «Кресты», – усмехнулся, – тюрьма такая в Питере.

– Да не-е-ет! С крестами, как на кладбище, или как на церкви. Я своим родителям всё время говорю: ну что за глупость, я у них родилась, а они меня сразу на кладбище отправляют, или в монастырь. Что ещё хуже.

– А по-моему, красивое имя. Кристина, – протянул он мечтательно, – светлое такое… Слушай, а для меня сигареты не найдётся?

Надо отдать ему должное: за исключением, собственно, общения, он вёл себя предельно галантно. Подавал пальто и всё такое. И улыбался своей чудесной улыбкой. Машина у него хорошая, какой-то очень приличный седан. Внутри просторно, как в гостиной. Салон кожаный, опять же.

Выехали на Садовое, потом он вдруг свернул на какую-то узкую улицу. Остановился на обочине. Отстегнул ремень безопасности, склонился к Тине.

– Слушай, я ведь просто так тебя бы никуда не пригласил. В смысле, я, как только увидел твои фотографии, сразу всё понял. Понравилась ты мне очень. Я не хотел бы расшаркиваться, тратить время… В общем, у меня на твой счёт очень серьёзные намерения.

Тина слушала тихо, замерев, как рептилия.

– Готова ли ты, так сказать, разделить эти намерения в данный момент? – от нервов он говорил с лёгким канцеляритом.

Автомобиль стоял на краю дороги, полыхая среди зимнего вечера ритмичными аварийными огнями. Тина положила холодную ладонь ему на шею – он понял знак и продолжительно поцеловал её. Выдался хороший, страстный поцелуй – она с удовольствием отметила медленные, тщательные движения его языка и губ. Где-то читала, что это говорит об обстоятельности, глубокомысленности человека. Это хорошо.

В ресторане сидела будто с кем-то другим, со школьником, что ли. А тут – он действовал спокойно и внимательно. Пока он целовал её шею, рука спокойно проскользнула в декольте и сжала её левую грудь.

Она представила, как они окажутся вместе, как он окажется в ней, а на самом деле она – вокруг него. Что-то выдавало в нём выдающегося любовника. Сознание её постепенно затухало в торжественной неге.

Он повлёк её руку куда-то к себе – веди, веди меня за собой, я готова на всё, лишь бы ты не разговаривал, а просто был со мной, слышишь, рыцарь дорог? Он оставил её ладонь на широком своём ремне, и тут она услышала – услышала то, чего совсем не ожидала в этой идиллической ситуации. Услышала, что он расстегнул молнию на брюках.

Козёл! Захотел развести прямо так, после одного ужина! Тина резко оттолкнула его и попыталась выскочить из машины – но, как оказалось, была пристёгнута ремнём безопасности. Мужчина начал что-то лепетать, приговаривать: ты не так поняла, я ничего такого… Тина завозилась с ремнём безопасности, начала материться. Он помог ей отстегнуть ремень и всё повторял: подожди, подожди. Ждать не стала, выбежала в каблуках на мороз и побежала обратно на Садовое.

Села в первый остановившийся «Жигуль». В машине нещадно жарила печка, но по ногам всё равно дуло. И погода эта отвратительная! Достала телефон – к чёрту все пропущенные вызовы! – написала в твиттер:

Правило номер один: никогда не знакомиться с мужчинами через интернет. Чревато всеми вытекающими.

Затем:

Правило номер два: если мужчина начинает расспрашивать про твоё имя, жди беды. Хозяйке на заметку. Урок окончен.

Окна в её студии выходили в две стороны, перпендикулярные друг другу. За широким окном над постелью виднелась змеистая Кольцевая дорога, а с балкона за kitchenette – вид на плоский город. Где-то вдалеке можно было разглядеть какие-то из высоток, а в ясную погоду – и Останкинскую башню, но на первом плане виднелись заводские трубы в красно-белую горизонтальную полосу, из которых клубами, зимой особенно живописными, вился дым. Тина жила высоко.

Будильник в восемь. Её рука высунулась из-под одеяла, нащупала телефон на полу у кровати; поднесла к глазам – едва нащупали фокус, – выключила сигнал. Взялась руками за металлическое изголовье широкой постели, вытянулась в струну.

Снилось что-то чудесное, необъятное в своей замечательности. Жаль, сейчас уже никак не вспомнишь, сколько ни бейся.

На улице ещё темно. Тина зажгла повсюду свет, включила кофе-машину и плоский телевизор, висящий на стене. Доброе утро, сельское хозяйство.

В душ. Холодная-горячая-холодная-горячая. Хорошо! Посмотрелась в зеркало на себя обнажённую: кажется, бока, действительно, немного ушли – повод для оптимизма. Конечно, ни здесь, ни тут естественным образом не нарастишь, но будем и тем довольны, что ничего лишнего не выпирает, правда?

Прежде, чем сушить волосы, пробежала глазами твиттер. Сама записала свежую идею: Про «утро добрым не бывает» придумали алкоголики! Какое утро может быть добрее, если ты знаешь, что сегодня четверг? Только утро пятницы!

Долго сушила волосы. На завтрак – чашка кофе и творог. Нужно же как-то уравновешивать вечернее объедение. По телевизору показывали бодрящую утреннюю телепередачу, которая, скорее, склоняла ко сну. Выключила.

Лосины, серое платье, просторный чёрный кардиган. Волосы в пучок, сдержанно-мрачный макияж, тяжеловесные очки. Буду сегодня серьёзной, поучусь. В конце концов, когда приходишь на учёбу редко, начинаешь её по-настоящему ценить. Да.

Покормить эту чёртову птицу.

Что же мне сегодня снилось?

На улице неясно, наступил рассвет или ещё нет, небо цвета черничного йогурта. Чтобы срезать – мороз же! – пошла по знакомой тропинке, опираясь на фонарный столб переступила через оградку и вышла на проезжую часть. Машин, как назло, мало.

Напротив – медицинский институт. Вот пошла бы ты, Тина, на врача – было бы дело: пешком до института пять минут, никаких тебе пропусков и соблазнов. Какие там соблазны в этой дыре! Хорошему делу бы научилась; деньги, конечно, дрянь, но в этом есть что-то от самопожертвования. Медсёстры на войне. Вышла бы замуж удачно, в конце-то концов: за всю семью тогда стала бы отдавать долг обществу. Красота!

Думала об этом, пока ехала в машине. На водилу не обратила бы особого внимания, если бы он не начал о том же: в скорой помощи, говорит, работает, тоже за рулём. Туда на машине, сюда на машине, так круглые сутки и сижу, мол.

– Ты себе не представляешь, – говорил он с едва заметным кавказским акцентом, – как тяжело куда-то ехать сквозь эти пробки. Не уступают дорогу, суки, и всё тут! Видят же, что скорая, спасать человека надо, но не пропускают. А всё знаешь почему? Потому что развелось всяких уродов на машинах с мигалками. Все знают, что они бездельники, им на самом деле спешить некуда, вот и никаких мигалок не пропускают.

– Ну, знаете! – обиженно воскликнула Тина, – Мой папа, скажем, тоже с мигалкой ездит. Очень важный, занятой человек, между прочим.

Соврала, конечно. Папа ездил с мигалкой когда-то очень давно, когда Тина была маленькой девочкой. Иногда можно было просто покататься со включённым сигналом, это её очень веселило. Сейчас бы, подумала, была бы у него мигалка – это бы многое значило. Не ездила бы Тина каждый день на бомбилах с «Жигулями», да и не жила бы на окраине города.

Водитель подвёз её до метро и отказался брать деньги. Сказал:

– Что ж вы до метро, девушка? Я бы вас до самого места назначения доставил бесплатно!

И криво улыбнулся, сверкнул серебряным зубом.

– Вам куда ехать?

– Куда надо! – и захлопнула дверцу.

Помимо русской и зарубежной философии в вузах необходимо преподавать философию таксистов.

В метро глядела на кислые лица, раздумывала. Так, нужно поймать момент и нажать кнопку, когда поезд остановится на станции.

Чем раньше встаёшь, тем больше вероятность мыслей об эмиграции. Дядя президент, отмените утро в целях сохранения государственности!

Войдя в аудиторию с опозданием, Тина ступала аккуратнее – чтобы каблуки не стучали слишком громко. Не помогло – паркет был гулкий; преподаватель взглянул на неё брезгливо.

Симпатичный, конечно, приятный мужчина. Одет он серьёзно, но не напыщенно, и, пожалуй, со вкусом, неплохо пострижен, и щетина эта. Одна проблема – ну с чего ему было становиться преподавателем? Нет, понятно, престижный вуз, хорошие люди работают, особая притягательность места… Нет, не понятно.

Сидели в небольшой пыльной аудитории, две группы: Тинина и пиарщики. Вместо семинара преподаватель читал лекцию: общий лектор его чем-то не устраивал, да и не ходил на него никто.

– Лагерь социалистической прессы, – говорит, – отличался крайней эклектичностью и резкой динамикой развития, причём не всегда позитивной.

Не поднимая руки, подала голос Тоня, провинциальная одногруппница себе на уме.

– Лагерь социалистической прессы отличался, простите, чем? Эк-лек…

– Эклектичностью. Мне странно слышать, что вы не знаете таких слов.

Продиктовал по буквам. Значение отправил смотреть в словаре.

– Как мы тогда поймём вашу лекцию, если не знаем каких-то слов?

Объяснил: эклектичность – это смешанность, неоднородность, хаотичность. Начался гул:

– Зачем говорить «эклектичность», когда можно сказать проще, есть же слова, понятные сразу!

Преподаватель отвечал:

– Мы же в университете не только конкретные знания получаем. Помимо прочего, мы ещё пополняем словарный запас и расширяем категориальный аппарат.

Поднялся смех, и Тина тоже смеялась. Преподаватель улыбнулся, но какое-то недовольство в его выражении лица всё же сквозило, так что Тина состроила серьёзную мину: вроде как неудобно и стыдно стало, неясно за что.

Девушки стояли на крыльце, курили. От холода они переминались с ноги на ногу и легонько подпрыгивали. Тина отказалась от сигарет – бросает, – но от родной компании что отказываться? Полная, но, как считала Тина, очень симпатичная Маша Сахарова рассказывала что-то о прошлых выходных (в универе на этой неделе она ещё не появлялась):

– … Меня всегда это безумно веселит, когда все вокруг напиваются, а я трезвая. И вот, значит, веселимся мы, всё нормально. Все начинали подарки ей дарить, и тут я спохватилась, что свой подарок в машине забыла. Лезу, значит, в сумку – и никак не могу найти ключи от машины. Шуровала-шуровала, всё оттуда вытрясла: ну нет и нет! Ну, я на нервах, естественно, стала везде искать по залу, а все, главное, внимания не обращают – будто так и должно быть. Только Гриша мне помогал, и то, потому что я в него вцепилась изо всех сил – так бы и он, наверно, бухать продолжил. Короче, не могли никак найти и выскочили на улицу. И, представляете, машина не на месте. Пиздец! Гриша такой: может быть, ты где-то в другом месте припарковалась? Да нет, в том. Обошли всё вокруг – нету ничего похожего. Я как села на корточки прямо там, так и заплакала. Ну, он меня внутрь отвёл, я в туалет, зарыдала там всё, конечно.

Сахарова с усмешкой сильно затянулась сигаретой.

– В общем, подумала: а, ладно, гулять так гулять. Всё равно сейчас, типа, ничего не сделаю. Пошла в бар, выпила подряд несколько шотов, и вроде в каком-то смысле успокоилась. И тут приходят эти двое: Макаренко и Амбарцумян, – целуют меня в две щеки и кладут на стол ключи от машины. И говорят: «Ой, Маш, мы тут прокатиться решили, а у самих машины нет, поэтому вот взяли твою». Вы представляете себе, как я охренела?

Девушки бурно осудили действия Макарова и Амбарцумяна. Но, послушайте, что с них взять, в сущности? Два пьяных придурка.

– Но они оба даже водить не умеют, – не унималась Маша, – мало того, что пьяные. Если бы их остановили, или если бы была авария, это уголовное дело!

– Ну, если бы авария, они бы скрылись, – закивали девочки. Кто-то обнял Машу: пока она рассказывала, интонация постепенно сменилась с шутливой на нервную и злую.

Пошли всем скопом на лекцию. Решили: раз на улице такой дубак, да и не день ещё даже, будем умными, запишем всё сказанное. Кто-то любил русскую литературу девятнадцатого, кто-то, как Тина, испытывал лёгкие угрызения по поводу того, что на лекциях появляется редко.

Сели вшестером на пятом-шестом ряду огромной аудитории: достаточно далеко, чтобы перебрасываться репликами шёпотом, достаточно близко, чтобы хорошо разбирать, что говорит лектор. Рассмеялись над пошлой шуткой; пара страшных девочек со второго ряда оглянулись почти гневно – и от этого стало ещё смешнее.

Подруги Тины сидели слева от неё, самая левая из них сидела совсем у центрального прохода. Кроме них никого на ряду не было – и справа от Тины был целый пустой ряд. «Кто-то ведь сядет». Вообще в аудитории было довольно мало людей.

Смешной мужичок лет под шестьдесят начал многозначительную лекцию о Толстом: кажется, ни о чём другом он в этом семестре и не рассказывал. Он то и дело сбивался на противопоставление духовного материальному: в роли духовного выступал, собственно, Толстой, материальное он пренебрежительно обозначал словом «майонез». Каждый раз, когда упоминался майонез, по аудитории проходил лёгкий смешок, а лектор глядел на студентов с нарочитой ироничной снисходительностью.

Через двадцать минут к Тине подсел тот, кого она хотела видеть в последнюю очередь – однокурсник Кирилл, с которым она однажды неосмотрительно «зажгла» на университетской вечеринке. Ничего особенного между ними в тот вечер не было, но с тех пор Кирилл время от времени обозначал претензии на её внимание. Принялся трещать:

– Слышала, что Макаренко с Амбарцумяном сделали? Это просто пиздец! Я так угорал, это ж надо! Как у тебя вообще-то дела? С личной жизнью как? Какие планы на лето? Я тут одну историю слышал…

Тина отвечала междометиями. Кирилл вдруг перешёл с шёпота на тихий, но вполне отчётливый бас, не переставая, впрочем, нависать у неё прямо над ухом. Тина пыталась усмирить его, но тот, видимо, поймал какой-то особый кураж. Лектор давно приметил Кирилла; теперь ему надоело:

– Молодой человек! – возопил он, – Прекратите болтать! То, что вы не услышите эту лекцию – целиком на вашей ответственности. А вот то, что её не услышит ваша собеседница, будет уже моей виной. Она хотя бы что-то записывает, а вы сюда явно не за этим пришли.

Перед Тиной на столе лежала раскрытая тетрадь с заголовком «Анна Каренина» на пустой странице. В ответ на обвинение преподавателя Кирилл заткнулся и даже немного отодвинулся от Тины, будто бы это она была виновата. Преподаватель кивнул и обратился на этот раз к самой Тине:

– А вам, девушка, обязательно надо прислушаться ко мне, а не к нему. Если вы не хотите закончить как главная героиня романа Толстого.

Женские голоса огласили смехом аудиторию. Тина же заткнула уши наушниками и принялась чертить на тетрадном листе какую-то абстракцию.

По кочкам разбитого асфальта, по рекам тающего пломбира перебежками и прыжками они добрались до уютного суши-бара. Не удержавшись, Тина достала из чьей-то пачки сигарету и зажгла её. Хорошо.

Сидели вчетвером: Тина, Маша Сахарова, Лана, начинающий искусствовед в толстовке «I❤ROME», и маленькая Оля, смешливая сокурсница, мечтающая стать преподавателем литературы.

Обсуждали политическую обстановку. Оля предсказуемо верещала об ужасной, невыносимой власти. Загнивающие детские сады, сфальсифицированные выборы, скотские выражения лиц.

Тина вспылила.

– Слушай, ты не обижайся, но я всё время слышу: власти то, власти сё. Как будто они одни плохо работают и нарушают закон. К тебе это не относится, но все эти критики – сами такие же жулики и воры, только не знают этого. Те же депутаты – тратят бюджетные деньги на озеленение – людям ведь пофигу? Всё затопчут, засрут через месяц! Детские площадки те же – это что, депутаты на них слово «хуй» пишут? Или, может, министры? Я так предлагаю: давайте сначала не будем мусорить в лесах и покупать права, а потом уже будем от власти чего-то требовать.

– Нет, ты не понимаешь, – отвечала Оля, – Это же всё звенья одной грёбаной цепи! Скоты во власти – скоты в народе. Пока людям не вернут угнанную у них страну, никто не станет сознательным и цивилизованным. Так и останемся в каменном веке.

– Ладно, хватит – «мы» и «мы»… Ты мне прямо скажи: лично ты нарушаешь закон?

Аня подумала, склонив голову, затем резко взглянула Тине в глаза.

– Нет, не нарушаю.

– Ты просто не знаешь об этом! Я могу честно сказать: нарушаю, и ничего с этим не поделаешь. Хотя я стараюсь внутренне измениться к лучшему, и все должны стараться. Тогда всё получится.

Подруги поддержали Тину, Оля молчаливо капитулировала.

– Вообще, ненавижу все эти споры о политике, – как бы примирительно сказала Лана, – каждый раз собираются выдающиеся специалисты и начинают спорить. Как будто всё это вообще что-то значит!

– А если вдруг значит, – буркнула Оля будто бы без знака вопроса.

Пришло СМС от Антона: «Как дела, милая?». Самонадеянный малый. Ну ничего, зато перспективный. Подождать немного, и затем собирать урожай. Ответила: «Это не ты вчера вечером звонил?».

Сахарова проявила наблюдательность:

– Кстати, как у вас с Антоном?

– Как, как, – вздохнула Тина, – отвратительные манеры. Позвонил мне вчера, нарочно низким голосом нёс какую-то херню… Порнографическую почти. Я стараюсь с ним пореже видеться, но для моих родителей он в статусе жениха.

– Боже ты мой! – усмехнулась Оля.

– Ну а что? Мужчины – они такие. Ты посмотри на однокурсников. В двадцать лет ума совершенно нету. Но иногда бывает, что деньги при этом есть – тут уж сердцу не прикажешь.

Рассмеялись.

– Ему бы немного подрасти, ощетиниться. Вот тогда с ним и поговорим серьёзно. А пока – в лёгком режиме, раз в месяц по букету.

– И по минету! – срифмовала Сахарова; все засмеялись, кроме Тины, – Ладно, ладно, не обижайся.

– А чего на вас, тупых, обижаться?

Тут Тину окликнули из-за стола неподалёку. Подошла: ребята-одноклассники там пили красное. Пять пар подкрашенных вином губ чмокнули её в щёки. Серёжка Огородников рассказывал:

– И вот, подъезжаю я к её дому на Порше, в тот же день. Всё блестит, цветы, шампанское на заднем сиденье. Звоню ей: выходи, говорю. Выходит. Сначала: сначала «Ах», вздохи там, какая красота… Я шампанское открываю, благородно так наливаю ей, сам, говорю, не буду, за рулём. И тут она что-то задумалась и говорит: «А багажник большой?». Нет, говорю, не очень, зато движок пятьсот лошадок. А она, типа: «Сдались мне твои лошадки, как на этой тачке за покупками ездить?». Ну, я начал что-то шутить, типа, труп в мешке конечно в багажник не влезет, с этим проблемы. А она всё-таки завелась: а, блядь, без задних сидений как? Это ж мы только вдвоём сюда влезаем, а если подвезти кого-то? В общем, испортила праздник мне, конечно, рассорились с нею в прах. Но вот, что я вам скажу, ребята: тачку взял вот такенную.

Тина посидела с ними несколько минут, но вежливо откланялась – сегодня никакого вина, надо в тренажёрный зал. Загалдели:

– Ну Кристинка, ну сколько мы с тобой не виделись?

– Вот я, лично я – возьму и обижусь. Ты скажешь: не обидишься; а я обижусь!

– Крис, мы столько лет вместе, а ты нас на каких-то тёлок променяла, ну!

Еле отделалась, вернулась к девочкам.

– Отходишь от коллектива! – сказала Лана.

– А это потому что вы тут про меня пошлые шутки шутите круглые сутки, – сказала с улыбкой, а сама подумала: и правда.

От Антона пришёл ответ: «Нет, а чё такое? Могу приехать».

Всё-таки нужно, нужно, нужно бросать курить. Безоговорочно. Безо всяких перекуров с подружками на свежем воздухе и пятничного правила «Курю, когда пью». Над тем, чтобы бросить пить, тоже нужно подумать, но не сегодня.

Трудно дышалось Тине на беговой дорожке. Каждую минуту она тайком от инструктора понижала скорость бега. Вспомнила, как пару лет назад точно так же упорно повышала скорость, желая сбросить жир во что бы то ни стало.

Боюсь, что до конца своих дней я не овладею каким-либо механизмом лучше, чем беговой дорожкой и велотренажёром. Остальное – для мужчин.

За окном стремительно темнело. Инструктор Женя стоял тут же, облокотившись на подоконник перед широченной стеклянной стеной, отделявшей зал от заснеженной улицы. Тина рассматривала его фактурную спину с этим характерным для всех накачанных мужчин, но таким странным для человеческого тела в принципе, мышечным массивом за шеей. Женя носил крепкий кожаный пояс, как у боксёров, с красноречивыми белыми буквами: «BULL». Строгий чёрный спортивный костюм, серебристые часы на правой руке, забранные в хвостик чёрные волосы. Женя пил тёплую воду из кулера.

Действительно, бык, размышляла Тина. Провинциальный, хамоватый. За задницу горазд ухватить – впрочем, в каком-то смысле это и есть его работа. Все его друзья – такие же глыбы, как он, их разговоры тяжело слушать: камень с камнем говорит. Всё-таки неправильно, когда у мужчины на стене вместо каких-нибудь голых тёлок висит плакат со Шварценеггером.

А всё-таки – сила. Сила и способность ударить – даже нет, не ударить, а одним своим видом дать понять, что лучше не связываться. Этого, пожалуй, и не хватает всем этим щуплым Ромео, которые меня окружают. Эх, Женя, тебе бы мозги! Хотя бы как у меня…

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

It’s a beautiful

– Алло.

– Кристина Эдуардовна?

– Да, это я. Говорите быстрее, я сейчас бегу.

– Это вас беспокоит ООО «Колизей-сервис». Вы у нас заказали пылесос.

– Какой пылесос, я ничего не заказывала.

– Ну как же. Заказ номер триста семьдесят четыре девятьсот восемьдесят шесть на сумму три тысячи девятьсот девяносто десять рублей. Беспроводной полноприводный пылесос Паркинсон Ща-тридцать.

– Что за бред? Какой пылесос, вы в своём уме?

– Конечно. Всё хорошо. Замечательный пылесос. Сделано в Германской Демократической Республике. Мы вам скидку сделали – и телескоп в подарок. Находка для вуайериста!

– Это какой-то розыгрыш? Передайте заказчику, что не очень смешно.

– Конечно, не смешно. Это не розыгрыш, а реальная жизнь.

– Актёрские данные у вас не очень. Раскалываетесь быстро.

– Твоё время колоться, милая. Что на тебе сейчас надето?

– Урод!

Она скинула звонок. Подошёл Женя:

– Какие-то проблемы, Тиночка?

– Нет-нет, всё в порядке, как раз программа подходит к концу, – и заулыбалась, что было сил.

В метро Тина порылась в айфоне: да, вчера вечером звонили с того же номера. Хотя голос был вроде бы не тот.

Сохранила контакт в телефонной книжке как «Не брать трубку 34». С некоторых пор она взяла за привычку так обозначать номера неудачных знакомств, чтобы сэкономить время и нервы, расходуемые на то, чтобы давать им отпор. На втором или третьем номере она решила, что нужно всё-таки отдать должное индивидуальностям каждого звонящего и стала их нумеровать. Чуть позже она решила добавить в процесс функциональности: скучноватые парни с парой недостатков и некоторыми достоинствами получали нечётные номера: в минуту душевной смуты им можно и ответить, а совсем уж в крайнем случае – может быть, даже позвонить самой. Нечётные дошли до цифры 9. Чётные номера доставались ублюдкам, с которыми совсем уж нельзя было связываться.

Тина пришла на курсы испанского языка с небольшим опозданием. Села на заднюю парту и замерла, вспомнив, что уже в четвёртый раз подряд не принесла домашнего задания. Услышав сладкую испанскую речь, Тина вдруг вспомнила, что ей снилось этой ночью. Сон был, как она и почувствовала утром, просто прекрасный.

Она сидела с Виктором на его чудесном балконе в квартале Барселонета – в обычном, даже тесноватом жилом доме на самом берегу моря. Отсюда и к горизонту по водной глади были разбросаны суда разного калибра, но Тина, всматриваясь вдаль, не чувствовала ни портовой суеты, ни туристического бума, творившегося в какой-то сотне метров от неё, на общественном пляже Барселоны.

Была только она и он, страстный, фактурный испанец с недельной щетиной. Она искренне восхищалась им: за душою – ни копейки, работал он на какой-то автомойке да учился в университете по непроизносимой специальности. Но – испанец: болтливый, загорелый, мог рассмешить её даже на своём ломаном, дикарском английском.

Во сне не было никакого секса: в реальности его было столько, что на сон не хватило. Они просто сидели на балконе и посматривали друг на друга, подливая в стаканы раздешёвую сангрию «Дон Симон». Солнце светило так ярко, что Тина жмурилась и жмурилась – до того зажмурилась, что проснулась, обо всём позабыв. Её память поступила милосердно, присыпав этот сон временным забвением – иначе Тина бы мучилась воспоминаниями о Барселоне весь день, а так вспомнила только вечером.

Мне снятся такие сны, что лучше бы я не просыпалась. По крайней мере, в этом городе. Разве ЭТО – жизнь?

Участие в занятии не задалось. Тина ушла минут за десять до конца, что-то невнятно пробормотав в адрес испанки. Медленно зашагала по коридору, не желая снова выходить на мороз.

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

Самый часто звонящий номер – любимый и ненавистный «Не брать трубку 1». А вот и не буду подходить. Не буду.

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

I just wanna be here beside you

Ладно, подойду. Из короткого телефонного разговора выяснилось, что он уже знал, где она – у кого-то из подруг выведал. Приехал на машине.

– Я тебя просто подвезти захотел. Время свободное после работы, а на улице метель, температура упала. Подумал, как ты там домой добираться будешь.

– А это что?

– Ну, по дороге купил. Захотел тебе приятное сделать.

– Что-то ты раньше не был таким заботливым.

– Я изменился. Стал таким, каким ты бы хотела меня видеть.

– Ладно, поехали. Жарко у тебя тут.

– Сейчас печку послабее сделаю.

Пришло СМС с незнакомого номера. «Когда снова увидимся? Владимир». Тина не сразу сообразила, что писал вчерашний похабный дядька, с которым она познакомилась в интернете. Сохранила контакт: «Не брать трубку 36». Подумала и исправила на «Не брать трубку 11».

Машина остановилась в пробке. Они молчали, было неловко. Тина поймала на себе его упорный, загадочный взгляд.

– Может, включишь музыку? А то как-то скучно.

– Тебе же не нравится музыка, которую я слушаю. Не хочу тебе досаждать.

– Ну включи радио. Какое-нибудь, любое.

– А радио мне не нравится. К тому же, я хотел с тобой поговорить.

– О чём мне с тобой разговаривать, скажи пожалуйста? Ты что, не видишь, что мы с тобой начинаем о чём-то спорить, даже толком не поздоровавшись. Я всегда твоё внимание на это обращала, мы не можем быть вместе. Мы могли бы стать хорошими друзьями, если бы ты тоже это понял.

– Тина, но я люблю тебя. Ты мне вроде бы тоже об этом говорила. Не может же это всё пройти за какие-то две недели в Испании.

– А вот и может. Что ты вообще знаешь о любви?

Тина уткнулась носом в окно.

– Включи радио, я тебя умоляю.

– Не буду. Мне и в тишине комфортно.

– Слушай, хочешь, я на метро доеду?

– Ты же не любишь метро! Всё время жалуешься, что там тесно, жарко…

– А теперь, может быть, люблю! Ты обо мне вообще ничего не знаешь!

Тут он, слава богу, не стал отвечать, включил радио. Доехали до дома без происшествий. У подъезда он выключил зажигание и заговорил:

– Я думаю, я всё-таки что-то о тебе знаю. Николаева Кристина Эдуардовна, тысяча девятьсот девяносто третьего года рождения, по гороскопу Близнецы, цвет волос светло-русый, цвет глаз серо-зелёный. Рост – метр шестьдесят девять. Очаровательно смеётся, любит белое вино и творчество певицы Мадонны. Очень бойкая в общении и в постели.

Его голос приобрёл ту тягучесть и монотонность, с которой он говорил в те моменты, в которые хотел подчеркнуть значимость каждого слова. Тина закрыла ему рот рукой, не могла это больше слушать.

– Не нужно больше. Я тебя люблю. Я ещё подумаю.

Казалось бы, чудный обычай: сжигать мосты. Но слёзы – плохое горючее.

Греческий салат.

Помидоры.

Болгарский перец.

Огурцы.

Лук.

Брынза.

Чёрные маслины без косточек.

Подсолнечное масло.

Соль.

Перец.

Нарезала как попало, самой большой ложкой перемешала в миске и этой же ложкой принялась есть. К чёрту диеты! Зачем вообще это всё? Не такая я и красивая, чтобы на меня все бросались, будь я хоть как спичка тонкая. Этот всё равно меня любит, хоть я заплыву. А этот не любит. А тот не приедет ни в какую Москву. Ну почему я родилась в России?

Всхлипывая, Тина налила себе ещё вина и подъехала по ламинату на кресле с колёсиками к клетке с птицей. Антон подарил ей эту птицу несколько месяцев назад, просто так, а она и не удосужилась спросить, что это за порода. Вернее, спросила, но забыла. Не то дрозд, не то дронт какой-то.

– Ну что, птица? Одни мы с тобой. Только ты знаешь, что значить быть такой одинокой, как я. Вернее, ты конечно немного другое знаешь: просто сидишь одна в клетке с прекрасным видом из окна и думаешь себе, что есть где-то твои друзья-дронты, соплеменники, что-то в этом духе. А я круглые сутки среди этих соплеменников верчусь – и нихуя! Никто меня не любит, а если любит – то с этим человеком быть ну никак нельзя. Плохо физически, понимаешь? Понимаешь, скотина ты этакая?

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

It’s a beautiful life, o-o-o-oh

– Ну что тебе нужно опять?

– Что обычно.

– Майка на мне одета, с портретом Путина. И трусы белые.

– А на ногах?

– Босиком. У меня пол с подогревом.

– Вот это уже совсем другой разговор. Кристиночка, на что ты готова ради любви?

– Не смей называть меня Кристиночкой, урод! Во-первых, мы на брудершафт не пили, во-вторых, если бы вы меня лучше знали, вы бы были в курсе, что я ненавижу это имя. Раз и навсегда это запомните!

– У нас ещё будет время познакомиться, Кристина Эдуардовна. В самом полном смысле этого слова, милая моя.

– Да какая я тебе милая, мудило? «Милая» я только для своего жениха. От меня один звонок – и он приедет и разберётся.

– Да неужели. Он уже выехал, наверно.

– Скоро выедет. Я обо всём ему сейчас сообщу.

– Можешь не беспокоиться. Теперь я – твой жених.

– Ещё чего. Я себе сама женихов выбираю.

– Разочек можно и мне выбрать. Скоро ты будешь моей, можешь не сомневаться. Браки заключаются на небесах.

– Сука, как же ты меня достал.

Тина положила трубку.

Девочки, кто завтра пить пойдёт? Мне необходима психотерапия.

Колоссальная мозаика на корпусе медицинского института: две ладони, а в них сердце человечье. Зима, утро, пустая узкая улица. На противоположной от медицинского стороне высится сталагмитами элитное жильё. Каждый из этих домов раз за разом скрывается за прозрачной белой занавеской: обходит окрестности снежная буря.

И стоит у дороги столб – как обычно по утрам, он ещё не издаёт ни ржавого звука от ветра, ни электрического гула от работы фонаря, хотя фонарь светит своим почти уже не нужным оранжевым светом. Подходит к столбу красна девица – в кожах и мехах, сама румяная, – уверенно берётся она за столб, и, опираясь на него, переступает через сугроб и выходит на дорогу. Не дожидаясь, пока девушка поднимет правую руку, зажигает фары припаркованный автомобиль и подъезжает к ней.

Она пытается открыть дверь, но ручка что-то заедает. Мужчина выходит из машины и, обойдя её сзади, идёт помочь девушке с дверью. Ручка не поддаётся: мороз. Зато с задней дверью всё в порядке: он открывает её и делает учтивый жест рукой. Когда девушка садится в машину и начинает отряхивать ноги, он вдруг наклоняется внутрь машины и суёт девушке в лицо заранее заготовленный платок. После недолгой борьбы она ослабевает, он закидывает её ноги в машину и закрывает дверцу. Садится обратно на место водителя и уезжает.

Пятница! Ничего так не люблю, как утреннюю пятницу и ощущение приближающихся выходных. Всем улыбаться!

IX

А ВОТ ЕЩЁ БЫЛ СЛУЧАЙ

Один мужик приехал в Москву из своего маленького шахтёрского городка. Был там какой-то съезд шахтёров или просто людей физического труда.

А был мужик хоть и очень простой, но всё-таки совсем непростой. Слыл одним из лучших бригадиров на заводе, делу отдавался беззаветно и безропотно, и, хоть и получал для этих мест хорошие деньги, жил скромно, если не сказать убого. Скрипучая кровать, стол да стул о трёх ножках. Ну и телевизор.

Много раз предлагали мужику перейти на административную, так сказать, работу, отсидеться в кабинете, а там и дослужиться до чего-нибудь по совокупности заслуг, да не стал мужик горбатиться в конторских коридорах, предпочёл дальше горбатиться в шахте. Знать, милее ему было выходить вечером из шахты с чёрным лицом, чем садиться вечером в «Волгу» с чёрными мыслями. Лицо-то ведь отмоешь, а душу, как и «Волгу», – нет. Даже если отмоешь, всё равно быстро испачкается – городок-то маленький, а дороги никудышные.

Но думал он об этом мало. Любил помолчать, посмотреть на что-нибудь, да кого-нибудь послушать. Его уважали как раз как хорошего слушателя – секрет его был лишь в том, что он не считал необходимым самому участвовать в любом разговоре.

А тут вот приехал в Москву. Долго ехал, всё глядел в русский простор и ел варёные яйца.

Москва поразила его своим размахом. На вокзал он приехал на Киевский, так что сразу пошёл смотреть на небоскрёбы. На дворе был дурной, слякотный ноябрь, а от небоскрёбов веяло настоящим зимним холодом, и мужик вдруг почувствовал в этих совершенно чуждых ему зданиях что-то родное и знакомое, но так и не смог понять, что.

Потом был продолжительный съезд шахтёров, на котором мужик надел очки и внимательно конспектировал сказанное. Говорились, в основном, глупости, но сам брать слово мужик не стал – чтобы с трибуны выступать, много ума не надо. Правильный человек всё внимательно проанализирует, да и реализует на производстве, а не будет языком чесать. Впрочем, если все будут только слушать и анализировать, кто же будет чесать языками?

Долго ли, коротко ли, а конференция закончилась, и мужик отправился в гостиницу, которую ему оплатило начальство. Администратор уважительно выдал ему ключ от номера и помог донести его скромные пожитки до самой двери.

Оказалось, поселили мужика в шикарный номер – президентский люкс. И тебе шампанское в холодильнике, и кровать огромная, и телевизор плоский – мужик такие телевизоры только по телевизору видел.

Расположившись, мужик тут же пошёл в душ и, согласно твёрдой шахтёрской привычке, тщательно вымылся – больше всего в человеке он ценил гигиену и чистоту. Надел роскошный гостиничный халат и улёгся на кровать, телевизор смотреть.

Тут принесли мужику ужин – рябчик (ух какой рябчик), устрицы и вино какого-то раздремучего года. Вкусил всего этого дела мужик и совсем тепло и хорошо ему стало на душе. Смотрит вокруг себя и не нарадуется – вот это де жизнь, порадовали на старости лет.

Переключает канал, а там такое, чего он никогда не видел. Если без подробностей, то вокруг одного мужика сразу три девки вьются – светлая, тёмная и рыжая – и любят его по-всякому, и он их любит. Раньше стыдно было смотреть мужику на всякие такие картинки, а теперь вдруг стало светло внутри от похабного зрелища. И стало ему вдруг ясно, что разврат это всё равно любовь, и как бы грязно это не было, это всё равно какой-никакой шаг к Господу…

Тут ворвались в его комнату несколько служителей гостиницы, суетливо что-то крича и вроде бы извиняясь. Двое стали вещи его паковать. Мужик прислушался к их речам: не без труда он понял, что поселили его в шикарный номер по ошибке, и что его сейчас переселят в палату поскромнее. И что делать это надо поскорее, так как вот-вот приедут важнецкие гости. Ну, что ж делать, пошёл он с приставленными к нему работниками в скромный номер. А они всё извините да извините.

Затолкали его в какую-то подсобку, поставили ему раскладушку – здесь мол и ночуй. Другого, извините, номера у нас для вас нет, это ваше, извините, начальство не озаботилось, извините. Такие дела.

Стоит мужик в подсобке, сквозняк гуляет, а лампочка мерцает, грозя потухнуть. И никакого тебе телевизора. Только его оставили в покое – врываются в подсобку три девушки в гостиничной униформе и давай с мужика халат снимать. Ну, подумал мужик, сейчас будут его здесь любить, как в том фильме – это как раз светлая, тёмная и рыжая были. А нет – выяснилось, что халат-то тоже коммерческий и ждёт почтенного гостя. Оставили девушки его одного стоять в чём мать родила в неуютном помещении и убежали дальше творить свои хитрые рабочие дела.

Взгрустнулось мужику. Лёг он на раскладушку и собрался задать храповицкого, но совсем ему что-то не спалось. Оделся он потихоньку, да и пошёл гулять в ночной город.

Ветер пронизывал насквозь, да и слякотно как-то было, так что решил мужик в кабак зайти, да и замахнуть там по-человечески. Зашёл в какой-то модный бар, велел принести ему сто грамм, да и выпил. Вроде бы хорошо стало.

Осмотрелся мужик по сторонам и увидел, что у всех посетителей бара на лице та же печать тоски и томления, что у людей, которых он знал и любил. Подумал, что его это люди, и что надо с ними наладить контакт. Присел к одной компании – четверо парней и пара девушек.

Мужик угостил их выпивкой – командировочные позволяли – и давай им истории из своей шахтёрской жизни рассказывать. Без злобы и нравоучений, а так, вприкуску. Никогда мужик не замечал за собой такой болтливости, а здесь как прорвало. Ребята вроде бы сначала смущались и погнать хотели мужика, но потом ничего, оживились, и давай смеяться и даже аплодировать его остроумным байкам. Видать, не зря мужик всю жизнь экономил слова, даже не рассовав их по карманам, а аккуратно зашив по подкладкам – в нужный момент красноречие пригодилось.

Но через какое-то время мужик ребятам наскучил. Выпили ещё – и давай бродить по улице. Девчонки звонко хохотали над всем подряд, а двое парней зачем-то принялись целоваться. Мужик не стал их за это осуждать, но отвернулся – неприятно всё-таки.

А на улице, кажется, начались заморозки, и лужи под ногами кое-где начали хрустеть. Шёл снег. Молодёжь приняла решение попарно разъехаться по домам – и решение это привели в исполнение очень быстро: трое ребят выскочили на дорогу и стали останавливать машины и занудно торговаться с бомбилами.

– Что, уезжаете? – спросил мужик.

– Да, пора уже баю-бай, – ответила одна из девчонок, делая непристойный жест, и вместе с подружкой бурно рассмеялась.

– Ребята, подождите! Я вам ещё не всё рассказал!

– Слышали мы эти рассказы! – бросил один из парней с проезжей части, – Сами фантазировать горазды. Серёга вон целую книгу рассказов написал, закачаешься.

Серёга кивнул.

– Нет, ребята, мои-то рассказы – правда! – воскликнул мужик, и, как бы ища подтверждения своим словам, добавил: – Видели бы вы меня сразу после смены в шахте, сразу бы поняли, что я имею в виду! А что это я? Я сейчас покажу!

Мужик присел на корточки, зачерпнул грязную жижу с обочины дороги и размазал себе по лицу.

– Эй! Эй! Вы что это?

– Так я выгляжу после работы! Почти негр!

К хохоту девичьих голосов присоединились мужские. Мужик стоял на дороге с чёрным лицом и глупо улыбался…

Утром мужик проснулся в своей келье-подсобке с недюжинным похмельем. Ещё и в горле першило – видать, простудился. Губы несколько припухли. Встал и подошёл к раковине, выпил из-под крана сырой воды и посмотрел в зеркало.

– Батюшки!

Лицо его было по-прежнему чёрным. Он тщательно смыл грязь с лица и снова взглянул в зеркало: ну негр негром. Мужик оглядел себя: чёрной была кожа не только на лице, но и по всему телу. Черты лица тоже изменились: нос слегка приплюснулся, губы стали толще, уши оттопырились. Волос стал жёстким и курчавым. Зато, осмотрев себя повнимательнее, мужик с удовлетворением обнаружил, что он несколько прибавил в размерах гениталий.

– Это я что, негр теперь, получается? – вслух спросил себя мужик, почувствовав, что говорит с едва заметным акцентом. – Это ж надо было до такого допиться.

Коря себя за страшное пьянство, мужик стал собираться в путь. Вскоре он вышел из гостиницы и неспешно направился по улицам Снежной Эфиопии к Кенийскому, сиречь Киевскому вокзалу.

Пришёл мужик на вокзал рановато, уселся в зале ожидания напротив большого телевизора. Там как раз шла передача о быте африканских деревень. Мужик с удивлением обнаружил, что живут-то негры эти так же, как наши люди. Стол, стул о трёх ножках, если повезёт, телевизор. Кругом разбитые дороги, бандиты с копьями наперевес да злогребущее начальство.

Невыносимый жар/холод, копейки в кошельке, болезни и смертоносные дурные привычки. Неопрятные дети и красивые женщины.

Мужик пустил слезу о голодающей и ободранной Африке. Нет, подумал он, сходство, конечно, есть, но мы здесь всё-таки лучше справляемся. Чай, не голодаем.

И собрался пойти перекусить, но вдруг услышал голос соседа по скамеечке:

– Родственники твои, что ли?

Соседом оказалась пожилая женщина с низким прокуренным голосом.

– В каком смысле родственники?

– Не расстраивайся, арапчонок. Всё это неправда, что по телевизору.

Мужик вскочил и побежал в туалет. После прогулки похмелье совсем вроде бы прошло, но в зеркале по-прежнему отражался коренастый чернокожий мужчина средних лет. Пожалуй, что и покрепче, и посимпатичнее того, кем мужик был раньше, но всё-таки кардинально не он.

Мужик подумал, что сходит с ума. Достал паспорт и взглянул на фотографию: оттуда, сверкая белыми зрачками, смотрел всё тот же негр, хотя прочие данные мужика остались прежними.

Он в ужасе выскочил на привокзальную площадь. Несколько мужчин кавказской внешности предложили ему купить цветов, но он рассеянно мотал головой.

Что же делать? Нельзя же в таком виде показаться в своём городе! Мужики не поймут… В общем, решил новообращённый негр остаться в Москве на первое время. А там посмотрим.

С тех пор прошло уже несколько лет. Много слухов доводилось слышать о дальнейшей судьбе мужика. Поговаривают, что живёт он в Беляево, неподалёку от Университета Дружбы Народов – места, где традиционно селятся приезжие из Африки. Вроде бы он некоторое время работал официантом в одном из тамошних ресторанчиков, и был так хорош, что дослужился до заместителя директора. Самые разные люди рассказывают, как имели душевную беседу с тем самым русским негром – едва познакомившись с человеком, он любит завести с ним долгий и глубокий разговор, из которого собеседник уходит обновлённым и, как правило, потом больше никогда его не встречает.

А ещё говорят, что в Беляево мужик нашёл себе красавицу-жену – родом она не то из Руанды, не то из Луанды. У неё чудесная щедрая фигура, она красит волосы то в рыжий, то в светлый, то в свой родной чёрный цвет.

X

– Першиков слушает.

– Андрей Николаич, это Шевцов, у нас здесь форс-мажор.

– Что такое?

– Лена погибла.

– Какая Лена?

– Ну Лена Кондратьева. Машина сбила.

– Кошмар какой. Ну, позовите всех, я приехать не смогу. Минута молчания, или что там делается в таких случаях. Ну ты же разберёшься, мать твою за ногу. Бля, ужас какой…

– И не говорите, Андрей Николаич, ужас. Ладно, всё сделаем.

– Отбой.

Мерзко как-то. Что ж за сезон такой выдался: одни смерти. Ещё исчезновение – у Эдика дочка куда-то пропала, Небылицын без вести… И ещё это дрянное ощущение, что тебя вроде бы миновало, и ты этому как бы радуешься.

– У аппарата.

– Андрюш, ты? Машу спасать надо.

– Это кто говорит?

– Да Настя, сестра.

– А, Настя, здравствуй. Мы с Машей разошлись в прошлой жизни, ну что вам от меня надо?

– Андрей, ты уж мог бы помочь. Она совсем плоха стала.

– Она уже пятнадцать лет совсем плоха.

– Слушай, я тебе серьёзно говорю. Она совсем поехала. Ходит по улицам и орёт на людей.

– На меня она орала уже на второй день брака.

– Ты неисправим. Можешь шутить сколько угодно, но ты обязан помочь. Ты прожил с ней столько лет и стольким ей обязан. А она ходит по городу каждый день и вещает. Не ровен час её заберут и будут лечить так, что в ней от человека вообще ничего не останется.

– Может быть, с ней можно просто поговорить? По-человечески с ней давно не разговаривали. И не ставили её на место.

– Андрей, не увиливай! Ей просто некому помочь, кроме тебя!

– А чем я-то могу помочь? Я не психиатр, я бизнесмен. Прошу заметить, совершенно в другой области. Мить, тормозни здесь, ага, ага, вот здесь.

– В том-то и дело, что бизнесмен. Деньги есть.

– Ну какие могут быть деньги, если человек – совсем того? Только квалифицированная медицинская помощь.

– Андрей, я тебе для этого и звоню…

– Настя, я совсем в этом не разбираюсь. Знаешь, как на упаковках лекарств пишут – «Проконсультируйтесь со специалистом». Вот и здесь тот же самый случай – проконсультируйтесь со специалистом, а не с бывшим мужем пациентки.

– Андрей, ну я тебя по-человечески прошу.

– Я так понимаю, у тебя нет под рукой интернета, и ты не знаешь, по какому номеру звонить в таких случаях. Я наведу справки и перезвоню. А пока можешь попробовать 03, вроде бы раньше этот номер помогал.

Родственники моей бывшей жены изводят меня уже лет десять – вроде бы через пару лет после нашего развода у неё поехала крыша, и она стала, как раньше говорили, кликушей. Ну я-то что могу с этим сделать? В костюме ангела спуститься к ней на верёвках и благословить её на выздоровление? Дать миллион, чтобы она поехала подлечиться в Карловы Вары? Или что?

– Здравствуйте, вам курящий или некурящий?

– Некурящий, пожалуйста.

– Ваше пальто.

– Минутчку.

Меня любезно проводят за стол, усаживают, раскрывают передо мной широченное меню, и тут ещё один звонок.

– Алло.

– Андрей Николаевич, это Саймон, по поводу фотографии.

– Да, Саймон, ну мы как и договаривались.

– Я буду минут через сорок.

– Хорошо, я как раз успею поесть, – усмехаюсь в трубку.

Саймон Андерсон – британец-фотограф, хороший малый, как-то с ним случайно познакомились и разговорились, он чудно говорит по-русски и прекрасно снимает. Сейчас я ему нужен для какого-то журнала – я уже и запамятовал, какого, – я им какой-то комментарий давал или что-то такое. Мне приятно увидеться со стариком Саймоном.

Я делаю заказ и отлучаюсь в туалет. Пока справляю нужду, смотрю вниз – пузо закрывает обзор, так что поднимаю глаза прямо перед собой: на стене висит карта Москвы – стилизованная под старину, но по топографии вполне современная. Вдруг вспоминаю про то фиолетово-розовое свечение на горизонте, которое я видел с высоты офиса – было оно где-то на западе, я даже запомнил ориентиры – высотные здания, между которыми этот источник света находится.

Черчу взглядом линии на карте: вот здесь мы, вот тут МГУ, тут Пётр Первый, свет, стало быть, где-то посередине… Чёрт, как раньше я этого не понял – вдалеке светилась не таинственная новостройка на западе города, а хорошо известное мне место – высотные дома на Новом Арбате, где по вечерам включают нарядную подсветку. Не раз я видел это вблизи, но совершенно не обратил на это внимания. А издалека это оказалось чем-то завораживающим и манящим.

У меня был довольно длинный заказ – я люблю обстоятельные трапезы – и когда я возвращаюсь из уборной, на стол уже начали накрывать; но я не приступаю к еде, пока не принесут всё – люблю оттянуть удовольствие.

Что-то такое вытворял мой прадед ещё в царские времена – выжидал, пока ему накроют на стол сразу всё, а потом накидывался на какую-нибудь гору блинов, как заправский удав – заглатывающий сразу всё и потом не нуждающийся в питании долгое время. Я продолжаю его традицию.

Все мои предки были самодостаточными людьми, которые добивались всего сами, несмотря на меняющиеся обстоятельства. Я терпеть не могу всё это нытьё про «страшный сталинский режим», который выжимал из людей все соки – в моей семье люди выжимали соки из себя и из жизни самостоятельно. Что бы у них не отнимали, они сами силой возвращали себе это сторицей – какая-нибудь тесноватая московская квартирка, попавшая под уплотнение, оборачивалась роскошной переделкинской дачей, утопленные фамильные драгоценности вдруг превращались в солидную зарплату, а на пару лет жизни в ссылке отвечали семьюдесятью годами крепкого здоровья. И по нарастающей.

Официант раздражает меня своей медлительностью – причём это не аккуратная неспешность, не обстоятельность и даже не благородство; это лень – а ух как я ненавижу лень! Трудись, рви своё, шевели батонами, бедняга, пока не настало твоё время заслуженно отдыхать.

Открываю газету – ну, не газету в полном смысле слова, а так – безделушку для тех, кто дожидается своего заказа. Там карикатура на ту известную фреску, где Господь и человек соединяют руки – только на карикатуре в руке у творца бутылка вина, которую тот уж было протянул человеку, но передумал и сказал «Отопью ещё». Подпись (почему-то стилизованная под старорусское письмо) гласит: «В этом ожидании Господь держит человека с незапамятных времён. Он показывает ему некоторые предназначенные ему блага, но в последний момент отказывается их ему давать. Человеку не терпится, он хочет отвернуться от Бога, но если он отвернётся, никаких благ он точно не получит, а пока он ждёт и верит, кое-какие шансы сохраняются».

Дурость одна! А ещё газета – «газета врать не будет», как говорили раньше. И все остальные полосы – насквозь бредятина и гонор. Если газеты по-прежнему претендуют на то, чтобы отражать реальность, то сошли с ума либо все кругом, либо, что вероятнее, сами бумагомаратели. Либо, что ещё вероятнее, всеобщее помешательство кому-то выгодно.

Любое событие – даже самое мелкое, обыденное, случайное – всегда кому-нибудь да выгодно. Ну, не бывает иначе – об этом говорит мне весь мой профессиональный и житейский опыт.

И тот, кто сразу задаёт себе вопрос «Кому это выгодно?» и верно на него отвечает – способен в нужный момент сделать правильную ставку. И тогда любой поворот ситуации становится выгоден уже ему.

Бог, судьба, да даже и любимая нашим братом Невидимая рука рынка – не более, чем красивые концепты, созданные для того, чтобы кого-то подбодрить или запугать, а используемые так вообще для того, чтобы просто оправдать свою недальновидность или безответственность.

Штука в том, что в этой игре – в ней, как это сказать… – в ней нет общеизвестных правил, но это не означает, что они не действуют. Очень даже действуют. Как миленькие действуют.

Как миленькие, как миленькие, как миленькие… Странное слово, или нет, как это, словосочетание, да?

Оно отправляет меня куда-то в младшую школу, если не раньше, в совсем дремучее детство. Люди любят вспоминать свои детские годы, а я не могу. Скучно это было – всего-то и слов у меня. А потом вдруг стало весело – это, как я понял, я повзрослел. Судя по многим слышанным мною рассказам, обычно случается обратное. Но я же ведь никогда и не цеплялся за мечту «делать то, что я люблю», я, напротив, прагматично старался полюбить то, что я делаю. И то, чем я являюсь. Поэтому со временем стал не скучнее, а наоборот, интереснее – хотя бы для самого себя.

Интересно посмотреть, как я выгляжу со стороны – нет, не толстяк в дорогом костюме, сидящий за столом, который постепенно заполняется пышными яствами. И даже не директор успешной фирмы, которого сейчас придёт фотографировать известный журнальный фотограф. А просто – человек. Такого ведь не оценишь на глазок, только на зубок: расколешь – смотри не подавись!

Не слишком ли этот почтенный дядя самодовольничает? Вроде бы нет. По крайней мере, ему действительно есть чем гордиться. Не холодноват ли он? Здоровая холодность – мой закон выживания, тут уж ты либо холоден, либо ты хладный труп. Виноват ли он в чём-то? Да, водятся грехи, но не искупил ли он их совершённым добром?

Вдруг в голове отчётливо возник текст – будто бы какой-то проектор высветил его прямо на внутреннюю поверхность моего глаза. Я понял, что это из рассказа Чехова, который моя полоумная жена знала наизусть:

Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами… Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки… Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной… Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет!.. Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился… Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, потом уж, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар.

Я отправляю в рот вилку с грибом, но тут знакомый лик проступает на оконном стекле. Это моя жена – больная, кликуша – прислонилась снаружи к окну ресторана. Это же второй этаж… Корчит рожу. И я вроде бы тоже корчусь в ответ, хотя совершенно этого не желаю.

И никак не могу остановиться, вот ведь глупость какая!

XI

Саймон Андерсон ходит очень аккуратно, ровно, будто держа на голове кувшин и стараясь его не расплескать. Спину он держит прямо, а руки по швам. Саймон – фотограф, и всё его тело напоминает крепкий штатив.

Он живёт в Москве уже лет пятнадцать, но до сих пор сохраняет британскую сдержанность и аккуратность, которые на родине в нём сильны не были – но здесь включились с новой силой, прокравшись даже в его походку: он перемещается по улицам, будто бы просачиваясь между прохожими.

Своей строгой походкой он вошёл в ресторан; тревожное оживление официантов само привело его к месту назначения – столу, за которым сидел его знакомый, бизнесмен Першиков. Надо было сделать фотографию.

Саймон привык не удивляться и приучил себя никак не проявлять свои эмоции – так существовать комфортнее. Но теперь его брови вздёрнулись на прежде незнакомую высоту: человек, назначивший ему встречу, лежал лицом в тарелке с едой. Подал голос стоявший рядом с ним официант-среднеазиат:

– Мы вызвали скорую, но это просто формальность. Я врач по образованию, и я с уверенностью могу сказать, что он мёртв. Это ваш друг?

Саймон кивнул, быстро достал фотоаппарат и сделал несколько снимков. Тот из них, что вышел удачнее, определённо, обойдёт весь мир – пока этого не снял кто-то ещё, пора спешить.

На выходе англичанин столкнулся с сумасшедшей женщиной, упакованной в серый плащ и покачивающей чёрным полиэтиленовым пакетом: она орала что-то несвязное, озираясь по сторонам. Саймон прислушался, но разобрать ничего не мог – всё-таки, он иностранец. А тут она к нему и повернулась:

– Бусурман! Сразу видно, что бусурман! По-нашему то небось не понимаешь! Ну давай я тебе по-вашему всё объясню:

Эшкерме бекерме пульгасари ахтисаари бастурма чихиртма! Шейпинг лизинг шопинг краудфандинг! Месьё, же не манж па сис жур, э же сюи трист, муйто тристе эт дэсоле! О, рус! Що, кво вадис, паненко? Йосивара? Дебрецен? Клагенфурт унд Оберхаузен? Йа-йа, ферштейн, готс тиснад. Лос шантрапас де Шантеклер но пасаран, нэва-нэва! Ци-донь чи ха донь цао ши ши ши. Йоги брахмапутра бхагават-гита суд-пралад-тхиманойунг бра-ца-ла. Умца-дрица-дри-цаца! Вери гут штандартен пюльдистааре! Де ла гранде небойша ист ш-хагн дохан а’бль тухир-дма. Шандеволе гурген-цоллерн?

– Простите, я пойду, – Саймон отстранил от себя уже вцепившуюся ему в руку кликушу.

– А, так ты и по-нашему можешь! Ну тогда вот послушай:

Есть на Руси один холм (где-то между Тверью, Смоленском и Калугой), на котором со стародавних времён сидят три девицы. Кто и за что их туда посадил, никто уж и не помнит, но есть такая версия, что засели они туда самовольно, и с тех пор сидят.

Три – на одном холме. Смотрят в разные стороны. И плачут. От каждой – по ручейку. Чуют они, что беда где-то рядом творится – ещё хлеще заплачут. Чуют, что где-то радость – растрогаются, и тоже давай рыдать сильнее. А когда ничего не происходит, они плачут тише – но такие перебои случаются редко.

У одной из них волосы чёрные-чёрные да манящие карие глаза. Слёзы, капающие из её глаз, текут всё больше на запад – и зовётся этот ручеёк с некоторых пор Днепром. У той, что рыжая, с задорными зелёными глазами – слёзы текут на юг, образуя реку Дон. Ну а та, у которой светлые волосы и холодные синие глаза, источает всем известную Волгу.

Так и оплетают нашу Русь слёзы в три ручья. Стоит жизни наладиться и поскучнеть, реки мелеют и повсюду начинается засуха, что приносит голод, ссоры, бунты и ещё больше горя – засуха и проходит, и всё снова своим чередом. Ну и про слёзы радости не забудем – без них совсем бы высох русский чернозём.

Этак завелось с таких давних времён, что нет таких старожилов, чтобы помнили тех старожилов, которые слышали что-то о таких старожилах, что знали бы старинные предания о том, как этот порядок завёлся. Чёрт бы с ним, завёлся и завёлся. От самих дев на холме тоже ничего не добьёшься – молчат как рыба об лёд; да и не ходит к ним давно никто, дел невпроворот. У них и у самих дело важное.

Нет, были, конечно, знатоки: один требовал, чтобы хотя бы одна из них в противоположную сторону обратилась, чтобы можно было доставлять воду в отдалённые уголки страны. Но сколько ни пытались, ни на вершок их не сдвинули. Да и плюнули на них.

Был, впрочем, один инцидент. Пришла к ним троим одна сельская девчонка – блаженная вроде, или что-то вроде того. И давай вокруг них ужом виться: а чё это вы тут сидите? а не пора ли домой, красны девицы? Те не отвечают.

Девчонка села на соседний холм и кричит им оттудова: «А мне так тоже не слабо! Спорим?» – и давай слезу давить. Давила-давила, но хватило лишь на небольшую струйку, да и текла она куда-то не туда: в самые непроходимые леса.

Тут-то девчонка и прониклась уважением к трём девицам. Сказала им: «Давайте я буду с вами тут сидеть. Я защищу вас от любых горестей и принесу все удары на себя. Вы только отдавайте мне долю своих слёз, сиречь своих горестей и радостей». А девчонка, говорю, непростая была, блаженная или что-то вроде того. Ну, блаженная в хорошем смысле.

Уж не знаю, сколько она там их уговаривала, но как-то удалось ей до них достучаться. И разрешили они ей часть их горя и радости себе забирать, чтобы самим полегче всё это давалось. В обмен на это она их от всего на свете оберегала и защищала, но вдобавок немножечко ими и командовала.

Говорил народ, что она ими помыкает, и вообще горе куда-то сливает, а себе только радость оставляет, но куда уж там реку вспять повернуть, а холм-то, на котором она сидит, с годами в ельнике затерялся. Да и с тремя-то девицами холм давно никто не видел, только и знают все, что есть эти три ручья.

Звали девчонку Москвою, и была она блаженная или что-то вроде того.

Пока кликуша зашлась в этом увлекательном рассказе, Саймон аккуратно достал камеру и несколько раз сфотографировал её. Это была не такая страшная женщина, как показалось сначала – было ей, пожалуй, лет сорок пять, и не сойди она с ума, она была бы красива. Отвлекшись на свои мысли, Саймон не заметил, как женщина перешла на какой-то совершенно другой рассказ. Она громко перекрикивалась сама с собой, изображая два совершенно разных мужских голоса – причём так похоже, что закрой Саймон глаза, он и воспринял бы это за спор двух молодых людей:

– …Векторы чего? Вес? Скорость? Длина? В математике таких понятий не существует! Никогда их нахуй не было.

– Существует понятие числа, которое в математике…

– Число это абстракция!

– Можешь ты просто, не перебивая…

– Число!

– Дай мне сказать!

– Одиннадцать – это абстракция?

– Дай мне сказать! Можно я скажу?

– Одиннадцать – это абстракция?

– Одиннадцать – это абстракция.

– Это – математика!

– Один гектар – это не абстракция? Это чистая не-абстракция! Вот один гектар существует, а одиннадцать просто – не существует!

– Одиннадцать – это математика, а один гектар – это физика…

– Ээээ…

– БЛЯДЬ, ДА ДАЙ ТЫ МНЕ ДОГОВОРИТЬ-ТО, НУ Ё-МОЁ! Ты реально себя неприлично просто ведёшь, и не даёшь мне сказать…

– Это не настолько примитивная хуйня! Математика – это абстракция от и до, как только математика начинает прилагаться к чему-то, она становится физикой, блядь!

– Блин, чувак, изначально доминировала физика, а не математика! Любой греческий учёный занимался физикой, а не математикой! Это очевидно! Это известно всем! Физика это непосредственный источник математики. Появление математики обусловлено потребностями людей. А чем ещё? Потребности в осуществлении физических, блядь, задач обусловили появление самой математики – ЭТО ОЧЕВИДНАЯ ХУЙНЯ! Не было бы никакой математики, если бы не нужно было мерять землю! Не нужно было бы считать деньги!

– Учёные посчитали физические параметры, и появилась математика… ТАК НЕ БЫВАЕТ НАХУЙ!

– Любое явление, происходящее в математике, связано с физикой! Теория относительности! Она изменила в том числе и математику тоже! Создание новых условий – математических переменных…

– Какие математические переменные появились вследствие теории относительности? Назови, блядь, математическую переменную, которая появилась вследствие теории относительности!

– Дело в том, что…

– КАКАЯ МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ПЕРЕМЕННАЯ ПОЯВИЛАСЬ ВСЛЕДСТВИЕ ТЕОРИИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ?

– Бля, ты реально ведёшь себя как… Это просто пиздец. Реально.

– Ты сам сказал, что…

– Я больше не хочу разговаривать, потому что ты, блин, просто, вот у тебя реально аргумент «ТЫ ТУПОЙ, БЛЯДЬ! МОЛЧИ! ВСЁ!». Я НЕ ХОЧУ РАЗГОВАРИВАТЬ! ТЫ МЕНЯ НЕ СЛУ-ША-ЕШЬ! Ты придираешься к каждому слову, прямо как… Это полный пиздец.

– Я просто говорю то, что…

– ТЫ – САМЫЙ УМНЫЙ! Я – ПОЛНЫЙ ИДИОТ! ВСЁ! Ты доказал! Ты поорал! Ты не хочешь слушать ничего! Если ты вошёл в эту, блядь, свою хуйню, ты НЕ ХОЧЕШЬ СЛУШАТЬ ВООБЩЕ НИ СЛОВА! Ты занимаешься тем, что ты берёшь одно слово и начинаешь «Ну-ка давай мне! Давай!». Блядь, это ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ! Это настолько ОМЕРЗИТЕЛЬНАЯ ХУЙНЯ… Реально это полный пиздец!

Саймон вдруг спохватился – пора бежать и что-то делать с этой фотографией умершего за столом Першикова; он быстро извинился перед женщиной и широкими шагами двинулся к пешеходному переходу, за которым был вход в метро. На полпути плюнул и вышел на проезжую часть – ловить машину, движение на дорогах было вроде бы не напряжённым. Прежде чем сесть в притормознувший автомобиль, он бросил взгляд в сторону сумасшедшей женщины: она вцепилась уже в следующего ни в чём не повинного слушателя.

XII

МОТЫЛЬКИ

Нет у Коли-Николая ни кола

Ни кола у Коли-Николая нет

Нету ног у стула и стола

Отключён за неуплату свет

В бутерброде нету хлеба у него

Да и с маслом, как обычно, дефицит

Из семьи у Коли никого

Друг единственный чего-то не звонит

Родной город расселили насовсем

А столица не становится родной

Кем-то был, но скоро стал никем

Был какой-то, нынче – никакой

У висящей на стене гитары вдруг лопнула струна. Холодный пот.

Проснулся. Пить хочется. Неотступно звенит струна, которой уже больше не звучать. Нащупал выключатель – лампочка в светильнике над диваном вспыхнула и мгновенно перегорела. Ладно, так. Встал с постели и побрёл в темноте на кухню.

Шарах!

Выдохнул протяжный тихий стон. Держась за голову правой, шаря во тьме левой, втиснулся в дверной проём и включил свет в ванной.

Досадно, глупо, нелепо! Ударился-то об открытую дверь, о её торец. Над левой бровью – ранка, как скальпелем вскрытая, кровь – сочится. Уткнулся на себя же в зеркало – сколько дней и ночей не брился? Жуть.

Кое-как привёл себя в порядок: прижёг рану ваткой с перекисью из мутной бутылочки с затёртой этикеткой. Лениво и неровно побрился (будто бы кого-то ждал), помыл глаза. Чайку бы теперь да поесть что-нибудь.

Ожидая, пока вскипит чайник, Коля попробовал посчитать, сколько он так уже сидит. Интернет отключили день на четвёртый, затем счёт времени вообще потерялся; остановились любимые наручные часы. Мобильный Коля выключил сразу, ноутбук за отсутствием интернета был больше не нужен.

Он сидел круглые сутки с плотно задвинутыми тяжёлыми шторами, смотрел один за другим фильмы, оставленные хозяевами квартиры, часто громко включал музыку и листал журналы. За дополнительным алкоголем вышел только один раз – был вечер, пронизала насквозь метель, он добежал до супермаркета, сгрёб несколько увесистых бутылок, что-то поесть, а придя домой, условился сам с собой, что не выйдет из дома до тех пор, пока не будет прямой необходимости. И никаких контактов с людьми.

Должно быть, дней девять в общей сложности – сделал вывод Коля. А сейчас, видимо, часа два ночи: именно в это время он обычно просыпался в тех случаях, когда вот так безответственно выключался из жизни.

На половине чашки чая Коле захотелось продолжить банкет. Решил запустить «волка в овечьей шкуре»: налил холоднющей водки в попавшийся под руку стакан, сделал маленький глоток чая, резко опрокинул водку и снова запил чаем, почти допил чашку. Коля с трудом переносил вкус алкоголя и постоянно поражался, как это люди спиваются. Этим же методом он мог безболезненно выпить достаточно много водки и после каждого подхода чувствовать в теле не только водочное, но и неподдельное чайное тепло.

Из еды остались только какие-то соленья в банках – и Коля не мог сообразить, кто и когда принёс это к нему в холодильник. Мама, что ли, всучила в прошлый его приезд? Разбираться было лень, так что Коля решил пойти ещё какое-нибудь кино посмотреть. Однако как только он вышел в коридор, в дверь позвонили. Он тут же решил не открывать – кому здесь что-то нужно среди ночи? Да и вообще сам себе назначил правило: пока не отпустит, не пересекаться с людьми ни под каким предлогом.

Посмотрел всё же в глазок: там стоял, опираясь рукой на стену, пожилой – но не сказать, чтобы старый – мужчина, одетый как-то очень уж легко: какой-то коричневый осенний плащ, козырёк, присыпанный снегом. Очки у него были запотевшие, щёки красные, сам он тяжело дышал – видимо, от одышки, всё-таки он был довольно полным. Закончив звонить, он просто стоял и смотрел на дверь.

Коля решил дверь не открывать – этот идиот перебесится и спать пойдёт – а сам лёг обратно на кровать и взял с тумбочки открытую книгу. Дочитав первое предложение, он уткнулся глазами в точку – вот она какая, многозначительная капля чернил. Силясь начать следующее предложение, он всё возвращался и возвращался к ней, ничего не понимая в тексте, и всё думал, думал о точке. Мужик отчаянно ломился в дверь, бил по ней изо всех сил.

Коля потянул дверь на себя; оказалось, что человек всем телом навалился на неё с внешней стороны и бил ногой – теперь он лежал у Колиных ног. Он наклонился и развернул человека к себе лицом – глаза зажмурены.

– Эй, э-эй! Я вас приглашал? По какому вы вопросу? – человек не отвечал, и поэтому Коля говорил всё громче, – Напился, что ли? Ну, давай, вставай же!

Коля взял гостя за рукав и за полу плаща, неуклюже приставил его к стене. Человек был очень холодный, Коля сам буквально покрылся мурашками. Закрыл дверь.

– Вы не понимаете! Вы ничего не понимаете! – разразился бормотанием человек. Голос у него был глухой и напористый, будто его душили, – Они пытались заставить меня… Они заставили меня убить. Я не виноват, они виноваты. Помогите мне, по-мо-пх-ф-кх-х, – он закашлялся, сотрясаясь всем телом, было видно, что кашель идёт откуда-то из глубины.

Мужчина начал заваливаться, Коля подхватил его и буквально поволок его в ванную. Там он снял с человека его кепку и сунул его под толстую струю холодной воды. Он всё время сопротивлялся, через полминуты набрался сил и решительно оттолкнул Колю, нагнулся и подобрал с пола брошенную им кепку. Вдохнул, собираясь что-то сказать, но тут же без сил осел на край ванны.

Не зная, что делать, Коля усадил гостя на кухне и налил ему чаю. Гость сидел ссутулившись, крепко взяв себя за локти, едва касаясь стула, как птица на проводе. Коля несколько раз поинтересовался его самочувствием, но тот лишь пожимал плечами и неуверенно брался за чашку с чаем.

Потом вдруг спросил:

– А вы давно здесь живёте?

– Года два. Я снимаю.

– Понятно. А что за люди сдают?

– Да какой-то мой ровесник. У него, похоже, бабушка умерла, вот он и…

– Ровесник, значит? А вам сколько?

Коля смутился от выбора темы. Будто они соседи, и познакомились в застрявшем лифте. Впрочем, в этом доме лифта не было.

– Двадцать семь. Что-то я вас никогда в этом доме не видел.

– Забавный вы, молодой человек, с чего это вы должны были меня здесь видеть? Я тут не живу.

– Зачем-то же вы зашли в подъезд.

– Плохо мне было, плохо! Не видно, что ли…

Человек встал со стула, и, зажав чашку в ладонях, стал ходить по кухне, рассматривать стены, обшарпанный пол, перегоревшую лампочку в плафоне.

– А просторная кухонька!

– Здесь раньше коммуналка была, в них всегда большие кухни.

– То есть, погоди, ты снимаешь коммуналку? Это сколько ж денег?

– Нет, это только кусок коммуналки, – объяснил Коля, – В какой-то момент здесь сделали капитальный ремонт, разрезали её на части. Вот смотрите…

Пришлось показать гостиную, закиданную хламом и следами минувших эпох. Человек поднял с пола книгу «Сокровища Кремля и Оружейной палаты» – большой иллюстрированный том, который Коля иногда использовал как подставку для нагревающегося ноутбука.

– Вот все говорят: Кремль, Кремль…

Усмехнулись.

– Ты не против, если я здесь у тебя посижу часок? Отойти надо, отогреться.

– Пожалуйста, пожалуйста, – нехотя, из вежливости отвечал Коля, – всё равно у меня никаких планов нет.

Человек примостился на кресле у окна, стал щупать тяжёлую штору.

– Зря ты, – говорит, – так забаррикадировался. Ведь как оно на самом деле: окно откроешь, устроишься у него поудобнее – и ты зритель в театре! Там, на улице, такие драмы происходят, знай только за поп-корном на кухню бегай. Жизнь как-то особенно интересна, если ты в ней не участвуешь. Попомни моё слово, друг.

Потом он беспокойно забормотал, будто сам с собой разговаривая:

– Нет, ну это ж надо! Заставляли убить человека, а этот взял и поверил! Оба статные такие, уверенные. И прилично смотрятся, не быдло какое-нибудь. Сразу видно: люди деловые. А такое предложение странное, и повторяют, и повторяют. Как же можно было?

– Послушайте, я не очень понимаю, о чём вы.

– Да история, в которую я попал. Жил себе спокойно, ни на кого не злился. А потом, как говорится, на тебе! Сидел, делом занимался – и тут вдруг в голове что-то такое пульсировать начало. Убей, говорит, убей злодея! И не останавливается никак. Несколько дней сам не свой ходил туда-сюда, таблетки пил, всё такое. Только успокаиваться начал – заявились ко мне эти двое. Так, мол, и так, дело государственной важности, вот вам и деньги на первое время, потом будет и премия правительственная, и путёвка в Дагомыс, в санаторий.

Коля начал думать, как бы избавиться от сумасшедшего. Ну какая тут может быть серьёзная беседа! Дело государственной важности, путёвка в Дагомыс.

– Оружие выдали, патроны, всё честь по чести, – мужчина вдруг вскочил и заметался, – Куда дел? Куда дел? Вот балда старая, портфель где-то оставил.

Прибежал на кухню – нет портфеля. Человек опустился на стул, взялся руками за голову и тихо, тоскливо завыл.

Коля открыл входную дверь: так и есть, на лестничной клетке аккуратно стоял чёрный старенький портфель. Принёс его на кухню:

– Ваш?

Тоскливый вой превратился в слёзы радости: мужчина уже обнимал Колю и говорил о том, как тот много для него сделал.

– Тебя как зовут?

– Николай.

– Коленька, родной, милый! Как царь наш последний, Коленька! Ты не представляешь, какую ты мне услугу оказал, – он сел, раскрыл портфель и достал оттуда небольшой пистолет, – Вот, видишь, что за вещь? Это те двое мне дали, чтобы я убил злодея. Государственной важности дело!

Коля сел, от напряжения его пальцы сами собой вцепились в стул. Мужчина же успокоился, его руки как-то сами отыскали на столе бутылку водки, лёгким движением он плеснул себе грамм двадцать – «Для вкуса!» – и с удовольствием выпил.

– Эх, – сказал, – хорошо-то как бывает! Тебе, я думаю, такое ещё не знакомо: когда ты буквально при смерти по улице волочишься, а потом постучишься в светящееся окно – а тебе откроют, и в норму тебя приведут. Вот ради таких моментов стоит жить, Коль. Это я тебе честно-честно говорю, с высоты моего опыта. Сколько, говоришь, ты здесь живёшь?

– Переехал два года как.

– В Москву?

– Нет, в квартиру эту. В Москву… Десять лет уже, получается.

– Десять! Пхе! – весело усмехнулся человек, – Я вот уже лет, пожалуй, двадцать пять в Москве, и все годы как неродной. Есть такой момент?

– Ну, не знаю.

– Этого, Коленька, никто не знает! А я тебе точно говорю, я человек поживший: в городе этом никто не родной, и поэтому все родные. Это большой такой магнит для всех, кому больше некуда податься.

– Ей было некуда пойти, и она пошла на панель.

– Это в другом городе было, Коленька! Тут всё сложнее, запутаннее. Но с панелью тоже сходство есть. Всем бы продаться, а тем, кто уже продался – лишь бы что-нибудь купить, а потом снова продать, да подороже. Страшные дела делаются! Это мы вот с тобой на кухне сидим и разговариваем, а кто-то на улице действительно людьми торгует, по-настоящему! Едет на машине – глянет: девушка красивая идёт. Хвать её и в машину. И прощай вся красота! Эх!

Человек ещё выпил, выдохнул, весь захрустел. Коля заёрзал на стуле. Леденящий ужас от вида оружия поубавился, появилось беспокойство: он хотел, чтобы всё это побыстрее закончилось.

Однако мужчина всё говорил и говорил. Рассказывал, как в каком-то городе на Урале работал в математическом НИИ, а потом, как в перестройку чёрт дёрнул в столицу, но не пригодился он здесь, и все эти годы всё «как-то» да «где-то». И сил нету дальше искать, ошибаться, на что-то надеяться. Семью так и не завёл, ни одного большого дела до конца не довёл – а какие планы были, какие мечты. Вот и сидит себе над бухгалтерией какой-то, а возраст-то уже, возраст! Не тот, чтобы чего-то добиваться с нуля.

«Ну вот что за мудило, залетел сюда, как мотылёк на светящееся окно, сколько не трави, не выгонишь теперь, – думал Коля, – Мотыльки летят по извечной спирали, которая неизбежно приводит их к источнику света. Этот механизм – древний, генетический, с помощью него насекомые с доисторических времён ориентировались по звёздам, и только человек со своими нестерпимыми источниками света нарушил божественный план устройства мира». Коля так задумался над мотыльками, что пропустил момент, когда мужчина произнёс:

– Ах да, забыл представиться, – и сказал своё имя и отчество. Они моментально вылетели у Коли из головы: ведь если допустить, что этот человек – мотылёк, прилетевший на свет, то свет – это сама Колина квартира, а вернее не Колина, а другого человека, чьё имя он тоже сейчас не вспомнит, не заглянув в список контактов. А значит и сам Коля – мотылёк, годы и годы двигавшийся по природной спирали к всемогущему светилу, звезде Маир, чтобы в конце пути выяснилось, что светило-то ненастоящее. Не звезда вовсе, а старый светильник на террасе, который забыли выключить, прежде чем ложиться спать. Так и застрял в плафоне.

– Что-то ты замолчал! – сказал человек, взяв задумчивого Колю за плечо. Да, пусть он будет просто «человек».

– Нет-нет, ничего. Я слушаю.

– Слушаешь. Все вы вот так вот слушаете, а на самом деле ушами хлопаете. Хлопай ресницами и взлетай! Только это у вас на уме, я знаю. А я вот у тебя книжный шкаф интересный заприметил. Там от хозяев книги?

– В основном, да.

Вернулись в гостиную. Когда человек смахнул с одной из стопок книг в шкафу слой пыли, Коле стало очень неудобно: он часто брал оттуда что-то, библиотека действительно была интересная. Не хотелось перед начитанным человеком казаться невежей, который ничего не читает.

– Вы не смотрите, что тут так пыльно. Просто книги не мои, я их не решаюсь трогать.

– А зря, друг мой, очень и очень зря. Я впервые вижу такое массивное издание Дос Пассоса, а это, между прочим, такая голова! Этого вашего, как его… Ну известный писатель!

– Фолкнера?

– Да какого Фолкнера! Тьфу, чёрт, забыл! В общем, никого бы без Дос Пассоса не было, это я тебе точно говорю. Бунин. Знаешь, когда я студентом был, с гуманитариями дружбы водил. И вот была у них такая шутка. Я точно не помню, но суть такая: звонит Бунину жена, я не помню, какая из жён, и она ему говорит: как дела, Ваня? Как на рыбалку сегодня съездил? А он ей, чтобы не рассказывать, как с друзьями нажрался и баб обсуждал, давай ей про погоду: облака были такие-то, в воде они так-то отражались, а тени такие длинные-длинные, длинные-длинные… Не смешно? Ну значит, я как-то не так рассказываю, в те времена на моменте с тенями все уже в истерике на полу валялись. Эх, молодёжь!

Коля прикрыл диван покрывалом, человек туда сел, перелистывая страницы какого-то тома. Коля пошёл за водкой на кухню; там он, сам не зная зачем, спрятал портфель человека в морозильник.

Выпили. Человек рассказывал:

– Так я чего пришёл-то, Коля. Эти двое выдали мне оружие и подробно расписали, как я должен буду действовать. Утром, в восемь часов с копейками у этого чинуши была какая-то встреча с пенсионерами, в школьном актовом зале около моего дома. У меня там приятель работает, обэжэшником, и по технической части мне помогает. Машину чинит, в смысле, я в этом деле ни бум-бум. Короче, есть у меня ключи от входа в его подсобку. Все думают, что там запечатано. Охрана не знает, не проверяет. Дальше так: я с вечера Серёгу, обэжэшника своего обрабатываю посредством водки, чтобы он наутро в школу не заявился точно, да и выходной ведь. Захожу в подсобку, а там дверца есть, едва заметная, в фойе на первом этаже, оттуда и стрелять удобно. Я его – бац! – застрелил из этой дверцы, сам её быстро на ключ. Пока эти в дверь ломились, я быстренько по тапкам – и будто меня не было! Я свои проходы знаю, везде просочусь. Ловко я его, да? Теперь ищут меня, наверно, повсюду.

– Постойте, вы же вроде… Не воспользовались.

– А что, ты мне не веришь, что ли? У меня, между прочим, по стрельбе первый разряд. Со школьных лет ещё! Вот в школе и пригодилось!

Человек заливисто захохотал. Смех его был похож на карикатурный смех злодеев из кино; Коле хотелось убежать, побыстрее скрыться от этого нелепого и страшного существа, залетевшего с ним в один плафон.

Вдруг начал задыхаться. Коля вновь поставил его на ноги, приобняв, повёл к выходу.

– Подышим, подышим свежим воздухом! – Коля повторял это как мантру, а сам почему-то пребывал в полной уверенности, что никакой свежий воздух ночному гостю уже не нужен: он умирает, он не дотянет даже до выхода из подъезда. Так и придётся бросить его на лестничной клетке, а самому потом звонить в милицию: так и так, нашёл мертвеца, пьяный, замёрзший, чёрт его разберёт, почему скончался прямо здесь. Только прежде, чем звонить, нужно избавиться от ёбаного портфеля!

Пока вытаскивал человека из комнаты, споткнулся о лежащую книгу «Сокровища Кремля и Оружейной палаты».

Пока дошли до двери, человеку, кажется, стало лучше. Мантру о свежем воздухе повторяли совместно.

Свет! Яркий свет ослепил Колю: он-то думал, что там ночь или, по крайней мере, раннее утро. Затем – холод, пронзительный ледяной ветер протянул сквозь него свои нити. «Эх, хорошо!» – воскликнул неожиданно взбодрившийся гость и размашистым шагом стал бродить по широкому тротуару, то подпрыгивая, то делая приседания.

Коля оказался на улице впервые за несколько суток. Стоял морозный зимний день, след от самолёта рассекал светящееся небо. В воздухе висел скрип качелей, а где-то выше – шум автомобилей.

Человек сгрёб в ладони горсть снега с большого зелёного мусорного бака. Символически протёр себе щёки и лоб, прикрикнул от удовольствия.

– Ох, хорошо-то как! Да, не то что в четырёх стенах сидеть, какой-никакой, а воздух! Гораздо мне лучше стало, такое дело. А ты чего бледный стоишь? Разомнись.

– Невесело мне от ваших историй.

– Да я пошутил, Коль, ты что! Стану я в этого придурка стрелять, нужен мне он. Ребята, конечно, постарались, но им профессионализма недостаёт, пусть они и деловые. Я, справедливости ради, на дело всё-таки пришёл; но мне в той подсобке от духоты плохо стало, я на улицу вывалился и сам не свой шатался по городу пару часов. Какая там стрельба, такой грех на душу брать. Но плохо мне было безумно, ты себе не представляешь. Я в итоге на эту подъездную дверь всем телом навалился: всё, думаю, дальше не пойду. А она, как в сказке, открытая оказалась!

Коля покачивался на ветру. От водки на пустой желудок его немного подташнивало.

– Ты чего, опять задумался? Ну, Коль, хорошего – понемногу! Пойдём чаю попьём! Мне тоже на холоде лучше особенно не торчать, это врач сказал.

В чашке чая приводнилась моль. Изо всех сил махала крыльями, валандалась из стороны в сторону. Вот ведь зараза! Не весь же чай теперь выливать.

XIII

Когда он пришёл с работы, она возилась с чем-то на кухне. Они редко разговаривали, так что он успел проскользнуть в спальню, запереться, растянуться на диване и в последний раз подумать о том, как он будет осуществлять свой давний план.

Поженились они двадцать лет назад – обоим тогда было уже за тридцать. Детей заводить они не стали, предпочтя благородной цели продолжения рода спокойный симбиоз относительно обеспеченного главы семьи и домохозяйки, звёзд с неба особенно не хватающей. К тому же, у неё от первого брака был сын, которым они оба были вполне довольны. Он же радовался тому, что тягостная для многих мужчин необходимость продолжения рода была вполне обходима. Пасынок оказался вполне толковым мальчиком, сошёлся с ним характером и впоследствии перенял у него многое, в том числе и профессию. Несколько лет назад сын – а они полноправно считали себя отцом и сыном – благополучно окончил институт и снял квартиру с какой-то накрашенной милашкой. Теперь они виделись редко, но сохраняли добрые отношения.

С женой отношения тоже были ничего – во всяком случае, вместо того, чтобы выяснять отношения в случае разногласий, они просто играли в молчанку, так что любой конфликт очень быстро утихал – в прямом смысле и в переносном смысле.

Иногда разлад превращался в увлекательную игру: они переставали разговаривать друг с другом, но продолжали рассказывать о событиях дня общему собеседнику – светло-серому кому шерсти, зиждившемуся на кухонном угловом диване. Этот ком шерсти по недоразумению до сих пор считался котом, хотя и был кастрирован ещё в прошлом веке.

Он лежал на кровати и думал, не торопится ли он с осуществлением своего плана. Или жену нужно ещё немного подготовить?

С одной стороны, на осуществление этого замысла он положил всю свою жизнь, хотя большую часть времени, конечно, не осознавал этого. С другой стороны, его неизменно терзали сомнения о том, не слишком ли порочна эта идея и не искушает ли его какой-то персонально приставленный к нему бес? (На работе он постоянно имел дело со статистикой и точно знал, что если Тёмные силы существуют, то, несомненно, это одна из самых строго организованных структур, что только можно вообразить. И бесы, конечно же, работают персонально.)

Так решиться ли наконец? Или повременить? Или оставить этот соблазн навсегда?

Когда они познакомились, – злодейка-память уже вымарала почти все воспоминания об этом, – он сперва усомнился, нравится ли ему эта женщина. Она была полновата, а это, как считал он тогда, было не в его вкусе. Но – судьба свела их в одной постели, и лишь тогда он осознал, что его прежние увлечения – кожа да кости – суть лишь жалкие подобия настоящей Женщины. Она была мягкой и благодатной, в её объятиях он с головой погружался в какую-то совершенно иную реальность; и казалось, он готов отдаться ей полностью, если вдруг появится такая возможность. Отдаться – или напротив, завоевать этот укромно припрятанный мир.

С годами она полнела и полнела – в какой-то момент он понял, что он попустительствует этому с особым удовольствием, будто его цель – раскормить её, как раскармливают гуся, или свинью, или восстанавливающегося после болезни ребёнка.

Пока она толстела, он сжимался и скрючивался. Куда-то делись молодецкие метр-восемьдесят, часто прихватывало больную спину. Только в последние пару лет жена расшевелила его: он стал ходить в спортзал, где стал жилистым, жёстким, как пережаренное мясо. Но его фигура всё равно оставалась щуплой. Когда они появлялись где-то вместе с женой, впечатление это производило странное. Впрочем, он успокаивал себя тем, что всё чаще видел подобные пары. А когда созрел нынешний его план, он совсем успокоился.

Жена загремела на кухне какой-то посудой. Он улыбнулся своим мыслям о ней, о том, как она двигается, как говорит и что думает.

Он любил её нежно и последовательно. Он никогда ей не изменял – не из каких-то моральных соображений, а просто не хотел расстраивать её – как родители не хотят расстраивать детей новостями об умершем домашнем животном. Возможность развлечься с какой-нибудь красавицей ему время от времени предоставлялась, но он останавливал себя, бормоча под нос: «Ей нужно немного подрасти» – так он невольно отождествлял жену с ребёнком. И жена росла. Росла и росла.

Сейчас она весила примерно 150 килограмм – почти в три раза больше, чем он. Но он хорошо распределял свои усилия, так что ему не должно было составить труда с ней справиться.

Он точно знал, как это произойдёт. Он подойдёт к ней сзади, ласково приобнимет и уткнётся носом в затылок. Она скажет: «Ну, не приставай. Не видишь, я готовлю…» Он пробормочет в ответ что-то невнятное, а она расслабится, исполненная нежности от его объятий. Тут он сомкнёт руки вокруг её головы и резко крутанёт – так, что хрустнут позвонки. Он даже не успеет понять, что с ней произошло.

Он подробно изучил всю доступную информацию об этом приёме, так что он точно знал, что если сделать его умело, сознание она потеряет мгновенно, а полная остановка жизнедеятельности наступит через несколько минут. На случай, если что-то пойдёт не так, у него было припасено ещё несколько надёжных способов.

Потом он аккуратно разделает её, упакует части тела в полиэтилен и заполнит ими холодильник. Если что-то не поместится, можно воспользоваться лоджией, благо на дворе зима. Потом придётся сделать большую уборку, дочиста всё отдраить, – но это ничего, это просто детали.

Он собрал у себя на компьютере целый сборник рецептов всевозможных блюд из человеческой плоти. В дело пошли данные о всех самых изысканных людоедских кухнях мира.

По его расчетам, чтобы полностью употребить в пищу её тело, ему понадобится полгода. Зато он был уверен, что через полгода после «таинственного исчезновения» его жены он станет совершенно иным человеком – крепким, здоровым, молодым. Он как бы станет двумя людьми сразу – и сквозь него будет говорить с миром и его жена, они в полном смысле станут одним целым. Это ли не настоящая любовь?

На кухне её не было. Он с удивлением вышел обратно в коридор и крикнул:

– Милая, где ты?

– Я здесь, в гостиной, – раздался крик со стороны гостиной.

Он боязливо, на носках, прошёл в комнату. Она сидела во главе длинного стола с вилкой и ножом в руках, хотя перед ней не было не то что еды – даже пустой тарелки. Она строго смотрела на него, будто чего-то ждала – будто он в чём-то провинился и сейчас же должен это исправить.

– Дорогая, что-то случилось?

– Раздевайся.

– Э-э-э, я как-то не собирался… Надо сначала поужинать.

– Раздевайся и ложись на стол.

– Дорогая, я не уверен, что стол для этого подходит… Что случилось?

– Просто захотела попробовать что-то из каннибальской кухни. Нашла у тебя рецепты. Говорят, очень даже ничего.

– И… и, собственно, что?

– У тебя хорошее мясо. Немного, но хорошее.

Его охватил холод. Прекословить жене не имело абсолютно никакого смысла.

С осознанием непредсказуемости и вместе с тем неотвратимости фатума, он принялся выпутываться из своего толстого шерстяного свитера.

Вроде бы он был счастлив.

XIV

ГРОБИК

Настало печальное утро: хоронили Н. П. Мы с Димой тихонько стояли в стороне, но к нам всё равно подходили люди, и надо было приносить им соболезнования, а им надо было отвечать нам взаимностью, хотя кто мы здесь такие?

Как реагировать на смерть человека, мягко говоря, неблизкого? Неплохо знакомого, но настолько неблизкого, что ещё задумываешься над вопросом, как реагировать. Н. П. преподавал у меня в университете, читал какие-то лекции, потом, после проваленного мною экзамена на пересдаче мы разговорились и он стал научным руководителем моего дипломного проекта. С защиты прошёл год, и вот Дима позвонил мне и сказал, что Н. П. не стало.

На мне аккуратные узорчатые ботинки, узкие тёмно-серые брюки, бордовая рубашка, чёрный пиджак. Как-никак траур. Где-то в полумраке прихожей затерялось строгое пальто, в котором, если застегнуться на все пуговицы, я похож на католического священника. Странная же будет картина, когда я в таком одеянии буду нести гроб.

Дима позвонил в понедельник днём. Я спал, замученный ночным зависанием в интернете за поисками работы.

– Я не разбудил? – поинтересовался Дима, услышав мой глухой голос.

– Нет-нет, ничего.

– Про Н. П. слышал?

Я прислушался к себе. Нет, ничего про Н. П. не слышно. Тут же сразу всё понял: зачем ещё мне станет звонить одногруппник, с которым я не виделся месяцами?

– Он умер вчера.

– Жаль. Сколько ему было?

– 74 всего-то. Ты знаешь, что это значит?

– Что?

– Мы должны быть на похоронах.

Я сначала не помнил, но Дима освежил мои воспоминания.

Мы с Димой были двумя единственными в группе студентами, которые не сдали простой экзамен, который он принимал. Уже не помню, почему. Пересдавать тоже пришли вместе. Он сидел за столом, грузно возвышаясь. Вместо того, чтобы спрашивать по теме, он заговорил о жизни, и тогда я вдруг почувствовал, что он мне в чём-то очень близок, что он человек, а не седой зверь, желающий отправить меня в армию.

Выяснили, что у нас с ним схожие профессиональные интересы. Пораскинули мозгами о том, каким может быть мой дипломный проект. Дима, отвечавший после меня, в основном обменивался с ним анекдотами, но тоже славно пообщался.

Когда тот получил свою заслуженную тройку (я – четвёрку), Н. П. поднялся и грустно побрёл к учебной части. Мы шли за ним. Он причитал, что никто не выучивает всё сразу, и приходится пересдавать – мы были для него чем-то вроде родных детей, не оправдавших надежд, но не настолько, чтобы можно было из-за этого серьёзно расстраиваться. Так, ложка дёгтя – правда окружающий мир едва ли был для него мёдом.

В учебной части, когда сотрудница института заполняла какие-то бланки, где ему нужно было расписаться, он оглянулся на нас и сказал:

– Высокие, хорошие парни. Вот я высоким никогда не был, а хотел, очень хотел. Висел на турнике, – потом подумал и добавил: – Вот что, вы гроб мой понесёте. Для этого высокие люди нужны.

Кто-то бросился отговаривать его от печальных настроений, но он ответил с каким-то непонятным в этой ситуации достоинством:

– Я угасаю с каждым днём. До следующего юбилея я не доживу, это я могу говорить точно.

Он и правда был точен. 75 ему бы исполнилось через неделю.

Серьёзно, мы встали во главе процессии. В первой паре несущих гроб были я и Дима, вторыми – ещё какой-то выпускник постарше нас и пожилой высокий профессор с усами, натыкавшийся животом на мою спину, последнюю пару составляли какой-то сухопарый родственник в очках и массивный работник ритуальной конторы.

Соболезнования принимались в огромной минималистичной квартире на высоком этаже. Квартира растекалась сразу на несколько уровней, и оттого ещё казалась колоссальной, что была по-скандинавски обита белым лакированным деревом. В иной ситуации мне бы понравилось такое дизайнерское решение, но сейчас оно отдавало тоской – грязный московский снег и мертвец в таком же лакированном гробу.

Когда ко мне подходили и сочувственно жали руку, не зная, кто я, и выдавали всякие «Крепитесь», я думал, что нахожусь на вершине неловкости, но нести гроб было, конечно, ещё хуже. Ещё не выйдя из квартиры, все принялись кряхтеть и елозить, подбирая более удобное положение для рук. Все, конечно, знали правильный ответ: удобного положения не бывает. Позади слышались сдержанные всхлипы собравшейся публики и многозначительный вздох человека из похоронной конторы.

Вокруг бегала съёженная родственница лет тридцати-тридцати пяти, в очках и подёргивавшаяся не то от волнения, не то от нервного тика. Она открывала нам двери и говорила «Осторожно, ступенька». Без неё бы мы не справились с выходом из квартиры.

По загнутому дугой белокаменному коридору мы вышли к лифтам. Родственница нажала кнопку и двери тут же услужливо открылись – это потому что кто-то из гостей поднялся на нём совсем недавно. Мы двинулись в лифт – чтобы пройти внутрь, нам понадобилось чуть потесниться. Когда, как мне показалось, мы зашли, последовал толчок сзади – пузо старика уткнулось мне в спину, а чтобы гроб не ударился об стенку, я ухватился рукой за его передний угол. Гроб всё равно ударился, но и руку мне прищемило. Кто-то всплеснул руками. Раздался глухой голос работника ритуальных услуг: «Не проходим».

Мы попытались развернуться и уставить гроб по диагонали. Никак. Поступило предложение опустить заднюю сторону гроба пониже, но кто-то ответил, что это будет особенным неуважением к покойнику.

Вышли. Нервная родственница предположила, что второй лифт может быть побольше. Отправили кого-то спуститься на этом лифте вниз, а посредством единственной кнопки вызвали второй лифт. Мы с минуту стояли в тишине с гробом на руках. Шестеро атлантов в чёрных пальто.

Лифт прибыл. Вроде такой же по размеру. Снова заход. Не получается. Кто-то матернулся. Третий лифт не работает. Придётся идти пешком.

– Какой тут у вас масштаб? Ага, ага. У меня как раз есть подходящий образец. Что вы глаза пучите, молодой человек? Я предупреждал, что будет такая проверка.

Дом этот представляет собой сложную конструкцию. За основу его архитектурного решения взята форма знака бесконечности или, если угодно, восьмёрки. Из восьмёрок собрана большая стеклянно-металлическая лестница, являющая собой центральный стержень здания. Только вместо того, чтобы соединиться с самой собой, линия восьмёрки под наклоном ныряет вниз, а потом ещё вниз и ещё – так что сложно понять, сколько именно восьмёрок формируют собой эту конструкцию. Этот восьмёрочно-бесконечный штопор книзу потихоньку сужается: самая низкая восьмёрка ýже самой высокой раза в три. Помещена эта хитрая фигура в воронку стен и укреплена ответвлениями от лестницы, которые перетекают в площадки этажей, количеством девятнадцать штук (во всяком случае, кнопок в лифте именно столько).

Квартиры ближе к верху увеличиваются в ширину, но уменьшаются в высоту. На более нижних уровнях есть ряд квартир в четыре этажа. Жившего на самом верхнем уровне Н. П. миловали всего тремя разными уровнями-полуэтажами, зато в ширину простор был приличным. Дыры между огромными семейными апартаментами повсюду заткнуты маленькими дешевыми студиями для молодого поколения, в некоторых из которых функционируют парикмахерские, закусочные, магазины и даже галереи современного искусства.

И всё это – под фигурным куполом, по форме схожим с буквой П, ножки которой подкосились к центру, а верхний правый угол уехал ещё выше и ещё правее, что делает здание похожим на схематически изображённый факел. Таков был манифест нового конструктивизма.

Движение по восьмёрке подразумевало чередование поворотов направо и налево – то я, то Дима становились рулевым. Больше рулевым, впрочем, чувствовал себя я – видимо, потому, что стоял с левой стороны, что само по себе ассоциируется с процессом руления.

Входить в повороты оказалось совсем непросто. Лестница представляла собой большую сеть из стилизованных металлических прутьев и матового стекла. На ней не было как таковых перил, зато не было и проёмов между ними и следующим пролётом – мы чувствовали себя будто бы в колоссальной клетке для попугая. Кто-то из стариков сзади ворчал, что всё это неудобно – ну, последовал ответ, всё равно все ездят на лифтах, а лестница эта для красоты.

– А там ещё пожарная лестница есть, – заметил, видимо, сухопарый мужчина в очках, шедший в последней паре несущих. – Но это ладно, там такая погода, небось все ступеньки обледенели.

Признаться, вьющаяся у ног нервная родственница едва ли помогала процессу своими замечаниями насчёт следующих ступенек и «Аккуратнее-аккуратнее, левее». Вот уж в чём мы едва ли могли ошибиться, так это в ступенях. Они были равномерны, без единой площадки, и мы поймали их ритм, словно бы это была не лестница, а какой-нибудь нотный лист.

Дурно стало уже через несколько пролётов. Я долго ждал, пока кто-нибудь выдавит: «Перекур», но этого не пришлось даже и предлагать – выпускник постарше, шедший за Димой, оступился и выскользнул из строя, едва не сбив нас с ног. Упряжка перекосилась, мы чуть не выронили гроб, в считанные секунды нас со всех сторон окружили гости – они придерживали нас за локти и попутно смахивали пыль с наших плеч. Решили передохнуть на следующей площадке.

Когда мы опустили гроб на пол, от нас все сразу ретировались, не предоставив нам ничего лучше, как сбиться в небольшую компанию. Мы с удовольствием потягивались, расправляя плечи. Кто-то закурил, кто-то уставился в окно. Мы всё ещё были на высоких этажах. Внизу простирался заснеженный спальный район, прямо по курсу – хорошо освещённый густой дым поднимался из тонкой трубы в красно-белую полосу.

– Слушай, ну это никуда не годится, – усмехнулся он. Я не стал спорить, потому что он обо всём говорит, что это никуда не годится. – Концептуально неплохо, эстетически это определённо китч, на некотором уровне работает, но посмотрим, как это на практике.

– А я знал его страшно сказать с какого года. Лет уже почти сорок назад мы встретились – а он уже тогда был человеком солидным, уважаемым, а я юнец. Вот как вы.

– А погодка-то так себе. Март уже давно, а на улице Новый год.

– Ну, на Новый год-то потеплее было! Да и метели не было.

– Справедливо.

– Тоже верно.

– Мне даже здесь холодно становится, как подумаю, что нам придётся его по улице нести.

– Ладно уж, справимся.

– А сколько гроб весит?

– Это математика пятого класса.

– И физика шестого, хаха.

– Ну смотрите, он дубовый, длина 200, ширина 90, высота 60.

– Правда ширина 90? Не уже?

– Точно не уже. Может и шире.

– Математика пятого класса это объём. А физика шестого – это плотность материала?

– Ну и откуда мы знаем плотность дуба? И потом, надо толщину досок знать.

– А сколько сам покойный весит, прости Господи?

– Кило 80.

– Это он при жизни столько весил, после смерти, говорят, люди усыхают слегка.

– На двадцать один грамм.

– Слушайте, молодой человек, я бы на вашем месте занялся чем-то более скромным. Теория малых дел – слышали про такое? Уж по-моему лучше застроить весь город маленькими домами – да хоть дорожные знаки, я не знаю, проектировать – чем всю жизнь пытаться привести в жизнь такой колоссальный проект. Я даже не знаю, как мне вам помочь…

– Слушайте, а 200 – это стандартная длина, что ли? И поэтому груз 200, да?

– Нет, груз 200 это другое.

– Есть ещё груз 300.

– Я думаю, восемьсот килограмм…

– Какие восемьсот, вы чего? Мы бы столько не подняли.

– Восемьсот килограмм на кубический метр. Плотность дуба.

– Всё равно многовато – вы посмотрите какой гроб большой.

– Ну так там и нет кубометра. Намного меньше.

– Вы эту цифру с потолка взяли?

– Да что-то такое вспоминается.

– Да какая разница, сколько гроб весит, лесов у нас много.

– И сил много, донесём нормально.

– Не думаю, что 200 это стандартная длина, есть же люди длиннее 200 сантиметров.

– Ну им отдельные гробы делают. Специальные.

– И в армии? Для них как раз груз 300 получается.

– Ой, ну хватит. Груз 300 – это вес. Покойник 100 килограмм плюс два санитара.

– Зачем покойнику санитары?

– А те, кто больше двух метров, могут и ноги подогнуть.

– Прокрустово ложе, ёпт.

– Прустово ложе.

– Я слышал, позвонки покойникам удаляли, когда гробов нужного размера не хватало.

– Ужас вы какой-то говорите.

– Да это же правда!

– Груз 300 это раненый! Я вспомнил! Человек на носилках и два санитара. А груз 200 это мертвец в тяжёлом цинковом гробе.

– Ну вот и прояснилось. Слава Богу.

– Все докурили? Может, пойдём уже?

И мы двинулись дальше.

Жужжа, подлетел какой-то миниатюрный родственник. Он чуть не сбил с ног нервозную родственницу в очках, которая продолжала давать нам ценные указания по поводу того, как переставлять ноги.

– Я высчитал на калькуляторе, – сказал родственник, – На каждого из вас приходится груз примерно по двадцать восемь килограмм. Вам не тяжело? Может быть, кому-нибудь из вас требуется замена? Н. П. бы это понял.

Мы решительно от него отмахнулись и продолжили шествие, упоминая для успокоения тех африканских и азиатских женщин, что несут тяжёлые грузы на голове, что выходит у них легко и грациозно.

– А вы слышали, что Н. П. ещё и прозой увлекался? – спросил старый преподаватель. – То-то же. Между прочим, очень тонкий автор. Хотел написать книгу, которую можно читать в нескольких разных порядках без ущерба для смысла.

– Кортасар так уже делал.

– Э-не, – досадливо отозвался профессор. – Тут-то в этом вся и штука, что у Кортасара это законченное произведение, а Н. П. знал, что до конца его не допишет, и завещал жене непременно опубликовать написанное, в каком бы состоянии оно не находилось.

– Любопытно, в каком же состоянии оно находится сейчас.

– Да ни в каком. В последний раз я спрашивал его об этом с месяц назад, и он заверил меня, что у него в папке несколько недописанных рассказов, какие-то черновики, заметки и газетные вырезки. Кроме того, он намекнул, что публикация может бросить тень на некоторых его знакомых, которые выведены в неприятном свете. Так что он сказал, он даже не знает, стоит ли действительно оставлять такое наследие.

После того, как мы прошли очередной тесный поворот, профессор заметил:

– Но я всё-таки хотел бы прочитать. Н. утверждал, что любой кусок текста может оказаться равнозначен законченному произведению. Он сравнивал это с архитектурой: сколько не бейся над продуманными и законченными проектами, всегда найдётся обломок античной колонны, которая обратит на себя всеобщее внимание. Я до сих пор об этом часто думаю.

Тем временем водоворот лестницы становился всё теснее и теснее. Мы задевали бёдрами за перила, а процессия за нами растянулась на много пролётов вверх. Мышцы сводило, но нас согревала мысль, что осталось уже недолго и скоро можно будет сделать перерыв. А ещё позже Н. П. похоронят, и станет совсем легко.

Но вот, когда до первого этажа оставалось совсем немного, мы упёрлись в поворот, из которого было никак не выбраться. Дальше гроб не шёл, как бы мы не исхитрялись. Дима сбегал вниз – да, это был последний пролёт, но мы застряли в повороте как в бутылочном горлышке.

– И куда дальше? Нет, здесь он не пройдёт.

– Может, всё-таки на лифте?

– А если лифт не работает? Всё надо учитывать, мой юный друг.

Нервическая родственница Н. П. и здесь стала авангардом поиска выхода. Через несколько минут метаний она прибежала с заявлением:

– Там есть пожарная лестница.

Через площадку с лифтом мы вшестером выбираемся на скользкую скрипучую лестницу. На улице бодрящий мороз, но мы не мёрзнем, потные и напряжённые. Проходы здесь ещё уже, гроб можно разворачивать и над перилами, но вот места для ног остаётся совсем немного. Ну ничего, осталось чуть-чуть.

Первым поскользнулся работник ритуальной конторы. Пытаясь восстановить равновесие, он выпустил гроб из рук, и всю нашу конструкцию перекосило, но на какую-то секунду или две мы всё-таки выстояли. Но затем удар судьбы постиг и нас с Димой – кто из нас споткнулся, а кто поехал на льду, уже не столь важно. Мы все вшестером смялись под гробом, который соскользнул с наших тел и, перевалившись через перила, упал на землю.

Вполне свежий и даже бодрый труп Н. П. вывалился из гроба, упавшего набок. Я лежал плашмя на решетчатой лестнице и смотрел ему прямо в глаза. Он громко и чётко сказал:

– Этот проект никуда не годится, дорогой мой.

***

Мы сидели за столом на кафедре среди высоченных покосившихся книжных шкафов. Н. П. вновь достал из кармана большую визитницу, в которой он держал картонные макеты гробов разного масштаба. Он аккуратно положил использованный им гробик на предназначенное для него место с подписью.

– Нет, слушайте, ну это никуда не годится. Мало того, что это крайне непрактично, так ещё и эта гигантомания. Кто вам такое закажет, я ума не приложу. Я бы лично ни за что не захотел жить в таком доме, – он улыбнулся, – а умирать – тем более.

Я понуро свернул листы проекта и упаковал их в тубус. Тихо попрощавшись, я вышел во двор института и закурил на скамейке. Дела мои обстояли плохо. Около меня лежала газета с заметкой о пожаре в ГИТИСе. Лучше бы Архитектурный сгорел, к чёртовой матери! Я стал обдумывать план поджога, потому что думать о чём-то другом было совсем скверно.

Н. П. вышел из института, весело постукивая тросточкой. Завидев меня, он подошёл и присел рядом.

– Слушайте, я вам помогу. Вижу, талант у вас есть, просто амбиции не в коня корм. Не хочу, чтобы у вас были какие-то проблемы, ещё зарубят на защите… В общем, есть у меня старые черновики, там только до ума довести. Экологически чистый особняк.

Я понуро закивал.

– Понимаю, неудобно, плагиат, все дела. Но я же вам дарю идею. Не хочу, чтобы вы расстраивались. И вообще, слушайте, вам действительно не к лицу большие идеи. Нужно быть проще, утилитарнее. Теория малых дел, слышали про такое? Это как если вы, например, решили отравить человека – эффективнее подкармливать его ядом каждый день по чуть-чуть, чем вбухивать огромную порцию в одну тарелку супа. А вдруг он её не съест? А вдруг почует что-то неладное? Или, даже если съест, успеет вовремя вызвать врача. А так – тихонечко, здесь построил, там построил, и вот уже мир у нас в ловушке. Ну, мы с вами никого не отравляем, наоборот лечим, облагораживаем, но принцип тот же. В конце концов, врачи тоже назначают пациенту курс лечения, а не вкалывают всё лекарство одним шприцом, верно же?

Он некоторое время сидел, улыбаясь собственным мыслям.

– Ладно, – сказал Н. П., поднимаясь. – У меня сегодня ещё есть дела, а вы пока отдохните морально. А завтра созвонимся.

XV

СТО ФАКТОВ ОБО МНЕ

1. Мои родители познакомились в институтском общежитии. У отца была приоткрыта дверь – и мама зашла туда, чтобы предупредить об этом хозяев комнаты. Но там никого не было, зато царил жуткий бардак, устранением которого мама и занялась. Когда папа и его сосед вернулись с пьянки, их ждала чистая комната.

2. Мои родители поженились спустя полгода после знакомства. В ходе празднования компания гостей каталась на трамвае и пила «Три топора». Соседи подарили им библиотечную «Анну Каренину». Через полгода я появилась на свет.

3. Говорить я научилась раньше, чем большинство детей. Моё первое слово, если верить маме, – «кастрюля». Читать и писать я научилась тоже рано – в четыре года. У меня врождённая грамотность, может быть, потому что оба родителя – гуманитарии.

4. Моё первое воспоминание – серая спинка дивана в детском саду. Я много буянила, поэтому во время тихого часа меня часто укладывали не на раскладушки, а на диван у окна. Во время тихого часа я никогда не засыпала.

5. В детском саду мальчики подсматривали за тем, как я хожу в туалет, и я никогда этому не сопротивлялась. Сейчас я думаю, что мне это нравилось.

6. У меня с детства аллергия на мандарины. Однажды я объелась их, и так распухла, что даже пришлось вызывать врача. С тех пор всеобщая новогодняя одержимость мандаринами вызывает у меня почти отвращение.

7. Зато я обожаю хурму. Просто не могу без неё жить в холодное время года.

8. Я никогда не занималась спортом, разве что недавно начала ходить в тренажёрный зал. Когда в пять лет меня отдали в балетную студию, я выбежала оттуда в слезах. Не знаю, почему так случилось, но не жалею, хотя у меня естественная гибкость.

9. Я не считаю себя красивой. Узнать об этом в ранне-подростковом возрасте было ужасным шоком, но сейчас я понимаю, что так даже лучше.

10. Много раз мне врали, что это не так.

<lj-cut>

11. Я уже восемнадцать месяцев не пользуюсь косметикой и не крашу волосы. До этого было всякое, разной степени удачности.

12. Самая оригинальная причёска – наголо. Также мало кто знает, что тогда же я набила себе небольшую татуировку на затылке.

13. Главное в жизни – это удовольствие. Это факт, конечно, не столько из моей практики, сколько из нашей с вами общей. Я же лично поняла это в четвёртом классе, когда заплаканная пришла домой, а родители дали мне шоколадного мороженого. Так гедонизм победил моральные страдания.

14. Иногда я вижу, что опечаталась, но оставляю написанные свола без изменений. Особенно приятно, когда так фразы обретают новый смысл.

15. В младшей школе у меня была только одна подруга, не буду здесь называть её имени. Мы ходили с ней везде, были не разлей вода, все вокруг произносили наши фамилии в одно слово. Потом она поступила со мной очень грубо и подло, мы с ней не общаемся.

16. Первый поцелуй случился со мной в 13 лет – та моя подруга смеялась надо мной, сказав, что это рано. Так что первый секс случился тоже в 13 – правда, уже с другим мальчиком.

17. Мне сразу понравилось.

18. С того же времени я начала часто и с удовольствием употреблять алкоголь и курить. И, кстати, никогда не скрывала этого от родителей – потому что зачем? Главное – быть собой. Дело десятое, хорошая ты или плохая.

19. Однажды после новогодней дискотеки меня стошнило прямо на школьное крыльцо. Подруги каким-то образом убедили учителей, что я отравилась котлетами в столовой, и вообще у меня проблемы с пищеварением. Не знаю, как им это удалось, ведь водку они пили со мной. Правда, меньше.

20. С тех пор те, кто плохо со мной знаком, считают меня болезненной и слабой. Те, кто знаком хорошо, считают ровно наоборот. Не люблю, когда они встречаются.

21. Моя первая работа случилась в 14 лет. Я раздавала рекламные листовки цветочного магазина. Дело было зимой, я очень мёрзла и курила одну за одной. Со мной в паре работала женщина лет семидесяти – и хотя она была вынуждена подрабатывать таким способом, она старалась держаться с достоинством, и работала в какой-то шикарной шубе, оставшейся, видимо, из прежней жизни. Тогда я отметила для себя, что к зрелости нужно всё-таки позволить себе жить без таких жутких необходимостей. Человек, которому тридцать, сорок, шестьдесят – должен жить спокойно и с достоинством. А вот молодость допускает эксперименты и отклонения.

22. Мне легче назвать наркотики, которых я не пробовала, и ощущения, которых я не испытывала, чем наоборот. В игре «я никогда не» я засыпаюсь после трёх пунктов: я никогда не употребляла героин, никогда не каталась на сноуборде и никогда не прыгала с большой высоты.

23. Хотя могла бы. Тоже в школьном возрасте я попыталась выброситься из окна, потому что ошибочно предполагала, что беременна. Сейчас для меня это звучит как совершенное зверство, но я не вижу смысла скрывать этот факт.

24. Вообще попыток самоубийства у меня было три. Один раз я наглоталась снотворных таблеток – их хватило только на обильный блёв и пару часов безумного сна об убийце с птичьей головой, потом вот одумалась прыгать на самом карнизе, ну и ещё был случай с порезанными руками, но это совсем смех.

25. Каждый раз накануне дня рождения со мной случается истерика.

26. В подростковом возрасте извела за четыре года несколько десятков фотоплёнок. Я сама всё проявляла и сканировала. Многие здесь ещё помнят время, когда этот журнал был популярным сборищем фотографий почти провокационного содержания.

27. За последние шесть лет я ни разу не брала в руки фотоаппарат. Мне трудно это как-то объяснить.

28. На тогдашних съёмочных сейшнах мы забирались в самые умопомрачительные места. Заброшенные скверы, недостроенные многоэтажки. Один мой приятель из-за меня сломал ногу.

29. Встречалась два месяца с шизофреником, пока он не начал за мной гоняться с ножом.

30. Некоторое время была солисткой рок-группы. Неровно дышавший ко мне барабанщик выгнал меня, когда я пришла на репу обкуренная и в какой-то момент смеясь забилась за усилитель.

31. Мы звучали как Velvet Underground, после моего ухода ребята стали играть какой-то мутный пост-рок.

32. Родители развелись, когда мне было 16. Я никогда не держала обиды на кого-то из них, но это сильно расстроило мои планы. Нам с мамой пришлось снимать квартиру, а мне понадобилась какая-то работа, что ставило крест на скором поступлении в институт.

33. Никогда не забуду те дни, когда я работала консультантом в магазине в «Охотном ряду». Там было настолько скучно, что я приходила туда уже удолбанная. Вечером мы встречались с моими друзьями-музыкантами и собирали мелочь на дне фонтанов так называемой реки Неглинка.

34. Мне никогда не нравились эффекты туссина, но я всегда пила его в такой хорошей компании, что было плевать.

35. Меня выгнали с той работы за то, что я помогла другу перевесить на дорогую вещь бирку с чего-то совсем дешёвого. Что интересно, это была какая-то женская цацка, которая ему была совершенно ни к чему. Разве что мне подарить, но я такое не носила.

36. Тогда я носила всякую винтажную дребедень, какую-то бешено пышную косметику, длинные перчатки; выбривала себе виски. Трудно сейчас это осознавать.

37. Я терпеть не могу пиво и вино. Только крепкие напитки!

38. Я не боюсь собак, только кошек. Это, конечно, не страх – так, презрение или что-то вроде того. Всеобщее умиление ими мне непонятно.

39. Имела секс с женщинами. Мне не очень понравилось, а вот они оставались довольны.

40. А вообще я люблю мужчин. Их у меня было много.

41. Лет с 15 ни разу не была одинокой дольше, чем пару месяцев.

42. Ненавижу, когда мужчина всё рассказывает своей маме. Это как-то сразу видно, и почему-то очень часто встречается. Помню, у Фрейда я что-то читала на эту тему, уже не помню.

43. Один раз переспала с мужчиной ради денег. Не стыжусь этого, так как он не оправдал этих ожиданий:)

44. Я очень ревнива, но чаще сама заставляла к себе ревновать.

45. Один раз мужчины из-за меня подрались. Было ОЧЕНЬ забавно наблюдать за двумя цапающимися мужчинами, зная, что никому из них ничего от меня не перепадёт. Потом, правда, я сделала всё, чтобы этого не повторялось.

46. Я очень люблю танцы, даже некоторое время подрабатывала обучением людей хореографии. Учитель из меня получился так себе, но тогда я много об этом думала, и это помогло мне нащупать путь к самой сути самой себя. Этот путь пролегает через танцпол.

47. Когда меня выгнали с работы из-за того инцидента с кражей, я вернулась домой и застала у мамы какого-то мужчину. Он был не в моём вкусе ни по какому из параметров, и тогда я ушла из дома.

48. Несколько месяцев я прожила в сквоте. Мы жили в своё удовольствие, много долбили и вели философские беседы. Я узнала многое о себе и о людях.

49. Меня выгнали из сквота за плохое поведение. На самом деле заправлявший всем женсовет просто мне завидовал за то, что я как-то очень уж легко уживалась со всеми.

50. До того момента я думала, что миром правит женщина, влияя на мужчину и создавая для него иллюзию, что всё крутится вокруг него. Я поняла, что ошибалась: на самом деле миром правит банальная ПИЗДА.

51. Самое необычное место, где у меня был секс – автобусная остановка. Это происходило не под навесом, а НА нём.

52. Мне часто бывает жалко себя. Просто за всё, что пришлось пережить. Но я не унываю, потому что понимаю, что многие мне завидуют. Так вот. Не завидуйте мне.

53. В детстве я думала, что «окружающая среда» – это такое обозначение обыденности, в которую мы все погружены. Как бы от среды как дня недели.

54. Мой любимый сериал – «Баффи – победительница вампиров».

55. После того, как я надолго ушла из дома в первый раз, я в общей сложности жила с мамой не более полугода.

56. Самый солидный человек, с которым я жила, был старше меня на тридцать лет. Я никогда не любила его, но до сих пор очень его уважаю, потому что обязана ему многим.

57. Например, благодаря ему я после трёх лет непонятных скитаний поступила в институт, где по воле судьбы до сих пор и учусь.

58. Моя специальность – графический дизайн.

59. Самое странное празднование нового года случилось в поезде, шедшем в Киев. Такие уж взяли билеты. Мы с друзьями не представляли себе, на какое убийственное празднование способны русские (?) люди. Закончилось тем, что мою подругу пытался трахнуть какой-то хач, а она ОББЛЕВАЛА своё место. Меня же феерично накурили прямо в вагоне-ресторане.

60. Однажды в том же Киеве (но уже летом) мы с подругой были вынуждены ночевать в парке на скамейках.

61. В милицию меня забрали всего один раз, когда мой парень огромной доской сбил со столба дорожный знак. Мы разбежались по дворам в разные стороны, меня догнали, а его нет. Мне удалось откупиться 500 рублями (я уверила ментов, что больше у меня нет), а они, между прочим, упустили золотую рыбку – в одном из карманов у меня лежал пакетик с амфетамином.

62. Однажды мама нашла у меня экстази, и мне пришлось сказать ей, что это витамины. После чего она незамедлительно попробовала их. Понадобилось очень сытно накормить её, чтобы она не подумала, что это что-то большее, чем просто хорошее настроение.

63. Я верю в очень крутые совпадения.

64. Самое крутое совпадение произошло, когда я встретила В.

65. Я стараюсь не упоминать в интернете полных имён людей, поскольку мои слова могут затронуть их личную жизнь. Так что я всегда пишу В., К., М. и т. д.

66. Момент встречи с В. я могу назвать с точностью до минуты. Совершенно точно помню, за каким столом я сидела, что он сказал, а что я ответила. Но в подробностях описывать никогда и никому не буду, потому что это со временем стало чем-то сокровенным.

67. В. впервые увидел меня сонной и похмельной, пересиживающей утро перед занятиями в кафе.

68. Ключи от его квартиры были у меня уже через три дня после знакомства. А вообще, мне сразу стало понятно, что это что-то особенное.

69. Он меня очень сильно любит, но тем не менее с ним я чувствую себя свободной. Наверно это самое главное.

70. В. работает в крупной государственной фирме, и часто приходит домой поздно. Но во всяком случае он точно может знать, что дома его ждёт вкусный ужин и нежная женщина.

71. Готовить я научилась в «солидном» возрасте 22 лет. Моё любимое блюдо, сделанное своими руками – лазанья. В. больше всего нравится запечённое мясо с овощами.

72. До недавнего времени я никогда не носила очки, хотя всегда понимала, что довольно плохо вижу. Я стеснялась своего вида в очках, а теперь нормально, не знаю почему.

73. Я сама предложила В. выйти за него замуж, когда узнала, что беременна. Ему я об этом сказала уже только после свадьбы.

74. В. очень религиозен, поэтому он настоял на том, чтобы перед свадьбой я приняла крещение. Потом ещё было венчание.

75. На свадьбе я впервые за несколько лет увидела своего отца. Он работает курьером.

76. Больше всего на свете я боюсь перестать быть собой.

77. Пока я была беременна, прочитала Библию и несколько духовных книг. Моё мировоззрение было перевёрнуто.

78. Раньше я сочувствовала восточным религиям, но после этого духовного опыта мой взгляд расширился и углубился. Под этим впечатлением я дала себе слово больше никогда не пить, не курить и не сквернословить. По поводу последнего: да, я часто делаю это на страницах своего дневника, но для меня это своеобразный выпуск пара. Не могу вспомнить, когда в последний раз произносила матерное слово вслух.

79. Три раза в неделю я занимаюсь йогой. Она помогает мне глубже понять своё тело и дух.

80. Когда я рожала дочь, это произошло без таких мучений, которых я ждала. Длилось это всего часа четыре.

81. Чтобы сбросить вес после родов, я взяла привычку бегать по утрам. И так от этой привычки и не отказалась. Сначала бегала со знакомой, которая занималась этим издавна, потом оказалось, что я гораздо выносливее, чем она, так что теперь бежим порознь.

82. Я прочитала духовные книги пяти религий, и это ещё не конец.

83. Мой муж ответственный и уважаемый человек, от которого много зависит. Для меня это иногда бывает трудно, но в целом я довольна такой ответственностью. Иногда мне кажется, что из меня вышла бы прекрасная первая леди.

84. Я держусь в стороне от политики. Какая разница? Правильно говорят, что народ получает то правительство, которое он заслуживает.

85. Прежде чем налаживать порядок вокруг себя, нужно наладить его внутри.

86. Я испробовала несколько религиозных практик самоограничения – кошер, халяль, вот это всё – но ближе всего мне оказался традиционный православный пост. Я собираюсь соблюдать его вот уже третий год подряд.

87. Я неплохо изучила постную кухню.

88. Во второй раз я рожала дома с приглашённой акушеркой.

89. Мне двадцать четыре года, и у меня двое детей. Мне кажется, это хороший результат.

90. Сын похож на меня, дочка – на мужа.

91. Раньше мне казалось, что гомосексуализм это нормально, а теперь меня подташнивает от самой мысли.

92. Люди, которые употребляют наркотики и алкоголь – примитивны и закомплексованы.

93. Женщина должна быть сексуальна, но никогда не должна выставлять напоказ свою привлекательность.

94. Моя дочь будет балериной.

95. Сына мы планируем отдать в Суворовское училище. Там он станет мужчиной, а дальше – это уже его ответственность.

96. Думаю, что через пару лет можно будет ещё раз задуматься о родах. Пока мне и с двумя детьми хлопот хватает:)

97. Имея такой опыт, как мой, несложно понять, от чего нужно оградить своих детей.

98. Мой дом – храм всех религий, здесь еврейская менора соседствует с фигуркой Будды и с православными иконами. Мой муж против этого, но у меня есть резоны.

99. Я верю в колесо Сансары.

100. Если бы моя жизнь была дана мне ещё раз, я бы прожила её точно так же. Какие тут могут быть сомнения?

XVI

ПОЛИНА И ГАЛИНА

Жили-были две подруги – Полина да Галина. Полные их имена были Галина Полина и Полина Галина, но все их звали просто Поля и Галя.

Они вместе учились в институте и стали там лучшими подругами, так что потом они стали вместе снимать квартиру и проводить всё свободное время. Как и у многих близких подруг, у Поли и Гали были похожие голоса, похожая внешность и похожий стиль (одинаковые размеры помогали им часто делиться друг с другом одеждой).

С некоторых пор Галина Полина и Полина Галина работали в одном бизнес-центре – только одна на 12-ом, а вторая на 21-ом этаже. Это обстоятельство сделало подруг совсем уж неразлучными.

Они могли бы часами молчать, не чувствуя никакого дискомфорта наедине. Впрочем, предпочитали они болтать без умолку, чем несколько утомляли окружающих, в то же время и очаровывая их.

Фундаментальное различие между Галей и Полей было одно: первая была брюнеткой, а вторая – блондинкой. Впрочем, хоть обе и гордились своим цветом волос, обе их красили – изначальный цвет у обеих был самый обыкновенный, серовато-русый. Так что, в сущности, и в этом столь важном для девушек вопросе Полина и Галина были единодушны.

Друзья Волин и Нилов были совершенно другими. Митя и Дима вместе не жили, да и виделись строго по расписанию – раз в неделю ради пятничного загула, который, впрочем, мог по желанию растянуться на все выходные. Волин был юристом в аудиторской компании, а Нилов был аудитором в юридической – словом, на профессиональной стезе им обсудить было совершенно нечего. Они нечасто обменивались репликами, инвестируя сэкономленную энергию в более рентабельные отрасли: посещение баров и клубов города, знакомство с привлекательными девушками и их последующее соблазнение.

Волин и Нилов действовали по строго отработанному плану: один напивался вдрызг и становился красноречив и обаятелен, другой же оставался кристально трезв, благородно отмалчиваясь в сторонке, – и сохранял способность водить автомобиль в целях комфортабельной доставки ценного груза по назначенному адресу. Роли пьяницы и трезвенника они еженедельно чередовали, создав таким образом беспроигрышный образ повес-трезвенников и молчунов-краснобаев.

Ну и что ж тянуть: в один прекрасный вечер Волин и Нилов встретили Галину и Полину. Обе пары задолго заприметили друг друга, но изящно оттягивали знакомство на протяжении нескольких часов, прикрываясь необязательными беседами с другими посетителями бара.

Наконец, достаточно набравшийся Дмитрий повёл товарища к блондинке и брюнетке у барной стойки.

– Девушки, мне, право, как-то не по себе, когда я вижу, что такие красавицы скучают, – сказал он. – А когда мне не по себе, это совершенно не по мне.

Наутро, учтиво обменявшись с девушками телефонными номерами, Волин и Нилов покинули уютно обставленную квартиру Гали и Поли.

Митю, разумеется, терзало похмелье, а Дима просто плохо выспался; заехали, словом, выпить кофе: Митя взял пива, а Дима чаю.

В результате обстоятельных обсуждений своего совместного досуга Волин и Нилов пришли к неожиданному для них обоих выводу: надо взять передышку. Привыкшие действовать сообща, они и в этом случае запланировали сотрудничество.

Со следующего пятничного вечера, Дима и Митя приезжали к Галине и Полине при всём параде – оба трезвые и каждый на своём авто; багажники полнились цветами, винами и подарками. Девушки встречали их роскошным ужином – каждый раз они утверждали, что готовили сами, в то время как на деле они предпочитали предоставлять это поварам окрестных ресторанов – вернее, тех из них, где исправно работала служба доставки.

Все четверо замечательно проводили выходные – за разнообразными трапезами, утончёнными беседами и, конечно, любовными утехами.

Впрочем, через два-три месяца такой досуг Волину с Ниловым наскучил. В порядке эксперимента они решили тайком поменяться спальнями и попробовать в деле девушек друг друга, которые всё это время соблазнительно маячили перед глазами. Всё это, конечно, в рамках борьбы со скукой и рутиной.

И вот в условленный час оба молодых мужчины вышли в коридор в одних халатах. Тихо-тихо они поменялись халатами и направились в спальни друг друга в ожиданиях новых впечатлений и опыта.

Но, по иронии судьбы, именно в эту ночь Галя и Поля также договорились побаловаться обменом партнёров. Только успели Волин и Нилов приземлиться на незнакомых кроватях, в коридор уже вышли Галя и Поля – там они бесшумно поменялись ночными рубашками и двинулись в сторону объятий привычных партнёров.

Оставшись один на один на следующий день, Волин и Нилов решили поделиться впечатлениями. Оба не получили особенного удовольствия. По словам Нилова, доставшаяся ему в ходе эксперимента партнёрша была холоднее и закрепощённее, чем привычная – тем самым он намекал, что изначально был проницательнее друга и выбрал более горячую штучку. Волин же заметил, что девушка его друга в постели, быть может, и не плоха, но фигура у неё явно более неуклюжая – тут жирновато, там угловато. Да и кричит она как-то ненатурально, будто бы симулирует удовольствие.

Друзья пожали плечами и порешили, что на вкус и цвет товарищей нет. В то же время каждый из них внутренне раздосадовался, что сплоховал перед другом, и что, пожалуй, не стоит надолго задерживаться с этими девушками.

Галя же и Поля и вовсе поссорились. Полина кричала, что Мите ночь с ней понравилась значительно больше, чем все его ночи с Галиной, о чём тот не преминул шепнуть на ухо. Галина же говорила то же самое о Диме: дескать, он, не зная, что обнимает другую, сказал «Сегодня – что-то особенное», чем указал Поле на полную несостоятельность Гали.

В четверг вечером Волин всё-таки набрал номер девушки и сказал ей:

– Знаешь, у меня завтра очень важные дела, я засижусь допоздна. Ещё и в субботу работать буду. Не знаю, смогу ли приехать…

– Ничего-ничего, – перебила собеседница. – У нас тут тоже форс-мажор. Я уезжаю к родственникам в другой город, срочно. Не знаю, когда вернусь. И Поля тоже. К своим родственникам.

– Когда мы теперь увидимся?

– Не знаю.

– Да, у меня тоже дела такие серьёзные… Не знаю, когда разгребу это всё.

– Ну и славно. Давай, будем на связи.

– Пока, целую.

Волин положил трубку и пожал плечами. Он думал, что ему придётся долго объясняться с Галей, а она сама вдруг взяла и бросила его. Ну и ладно – баба с возу.

Дисплей его мобильника вновь загорелся зелёным цветом – звонил Нилов.

– Алло.

– Ну что у тебя там?

– Да то же, что и у тебя.

– Я в курсе. Я не это имел в виду.

– А что же?

– Кто завтра пьёт, а кто за руль?

XVII

Она стояла перед зеркалом и изучала свой лоб. Он был какой-то слишком сухой, кожу неприятно стягивало ближе к центру, от этого немного побаливала голова.

Она пошла гулять и долго ходила в забытьи – кто она и где она, как-то совсем не задумывалась. Со всех сторон смотрели какие-то странные, непривычные вывески: «Красная икра», «Плетёная мебель», «Креплёные вина», – и ей хотелось, будто бы она снова маленькая девочка, почемучкать: зачем такие магазины вообще существуют, если за всем можно съездить в гипермаркет?

Она остановилась под какой-то из этих вывесок и захотела рассмотреть что-то на витрине, но заметила своё отражение – лоб совсем ссохся. Она потрогала – на ощупь кожа стала как дерево, прикосновения пальцев совсем не ощущались.

«Деревяшка», – подумала она про себя, да и обнаружила вдруг, что она сама стала дерево, вернее, может, и была им всегда, а сейчас только это заметила. Обнаружилась соседка по лестничной клетке – кокетливая берёзка, хоть и в годах. Заявила:

– Ну и что, подумаешь, мы деревья. Да, мы состарились и изрядно засохли, но некоторые-то вообще пни с самого детства.

– Действительно. Мой сын – тот ещё пень, упрямый с самого детства.

– Нет, твой сын – другое. Он как виноград или плющ – везде вьётся как он хочет. А пни – это вон как он, – соседка указала рукой на усатого таксиста, сидящего в «Победе» поблизости и подмигивающего из-под кепки. – Как с детства обрубили, так дальше и не вырос.

Она, кажется, начала понимать соседку. Посмотрела на себя в зеркало: не то осина, не то вообще ива какая-то плакучая.

– А из кого-то что-то усиленно лепят всю жизнь. Из кого стул сделают, из кого стол. Но мебель, как правило, скоро выкидывают, а мы, деревья, стоим себе на месте дооолго-долго. Может быть, наша судьба и скучна, но зато мы держимся корней. А потом, самое худшее – когда плотника толкового нет, а человек сам из себя стол смастерить пытается. С такого потом скатёрка – и та соскальзывет, я уж не говорю о посуде. Ноги кривые, потому что. А у нас стройные, даром что сохнут.

Она стряхнула с себя листья и побежала прочь от скверного видения. «Только не оглядываться, только не оглядываться, – думала она. – Иначе кто-то из нас застынет навсегда». На бегу она ощупала лоб: он пошёл трещинами.

Метнулась в метро: там уткнулась лицом в отражение в двери и с ужасом видела, что на лбу наросли какие-то коровидные пластины – уже не одним блоком, а по отдельности. Ощупала их пальцами и вдруг обнаружила, что они с лёгкостью отходят с характерным хрустом – чувствовалось удивительное облегчение.

Но тут что-то и поезд как-то стал не так идти – будто бы и не вперёд вовсе, а куда-то вверх по спирали, и голова с телом поменялась местами, и сама она захотела вдруг поездом стать, да не умещалась больше в нём…

Вшистко заколовертебратилось и даже обыркновенные слова стремлительно потегряли свой змызл. Внутривенный хренолог стал напомянывать губку, развпропитавшуюся всеразличным бредом, рассыпавном вокругом. Голову вышпандюрили из тела как жробку из затылки с бомжанским. И завплыло понадверть. Разнадвабочилось вшистко всуе и вотще. И вообще.

Радуга-ладога замерещала из-под жматерти, выстро зглопнула с млаз болой и сольше не черяпилась.

Утром, вспоминая этот сон, Валентина Петровна совсем уж разволновалась. К чему это всё? Деревья, каменеющий и разваливающийся лоб, странный монолог подруги по несчастью… Или по счастью.

Стоял нежданно тёплый февральский день, почти уже весна – светило яркое солнце, и весь двор был в лужах. Валентина Петровна смотрела в окно, тоскуя, что не может пойти гулять – снова разболелось горло.

Позвонила подруга, Римма, преподавательница с журфака. Рассказала странную историю: будто бы когда-то в студенческом театре она играла главную роль в «Пигмалионе» – и кричала «Цветы! Цветы! Кому цветы?». Спустя много лет она задумалась о том, что театр занимал помещение церкви св. Татьяны – и подобные крики были кощунственными. Тогда она будто бы посоветовалась с воцерковлённой подругой – и та велела ей тысячу раз перекреститься, проходя мимо церкви. И тогда Господь простит.

И вот сегодня – уже полдень! (В. П., очевидно, совсем заспалась) – сегодня был ей знак. Нерадивые студенты, придя на пересдачу, подарили ей вялый букетик. Два юных дуболома, завалившие переэкзаменовку, нагнали её уже на улице, и принялись уговаривать выслушать их дополнительно. Римма отказывалась наотрез – и тут к ней обратился какой-то прохожий, очевидно, в спешке:

– Почём цветы?

Он, подзаборный лимитчик, перепутал Римму – преподавательницу МГУ с сорокалетним стажем, с той самой Элизой Дулиттл, цветочницей из «Пигмалиона». Римма со всем возможным достоинством отдала мужчине веник за так – и громогласно рассмеялась на всю Моховую улицу. Двое студентов стояли в оцепенении (видимо, подумала В. П., сдерживая смех).

Валентина немного поумилялась над этой историей и положила трубку. Вспомнив, что обещала написать электронное письмо Галке – подруге, обитающей в Париже, – открыла ноутбук.

Начав письмо, Валентина Петровна обнаружила, что на ноутбуке не работает первая буква алфавита. Нажимаешь – а на экране она просто не появляется. Что ж, подумала она, попробуем написать и без А.

Дорогой мой друг, золотце моё Г!

Тебе известно, что в последние недели здоровье меня волнует – болит горло, и в целом силы уже не те. Впрочем, успокоение в том, что под конец зимы это повторяется ежегодно, много лет.

У Мэри всё хорошо, у Дмитрия – сносно. Вновь очередные головоломные идеи, от которых он потом отречётся и, вспомнив, состроит дурную рожу. У милого моего Лёшеньки подходит к концу второй год обучения – время летит, и невозможно его притормозить.

С компьютером некие проблемы – пишу тебе, вовсе не используя первую букву русской и любой другой речи. Тяжело, дружище! Выбор слов – ощутимо сложнее, чем обычно, впрочем, можно вспомнить слово, которое годы не говорил. Но вот же дрянь – если и прочие буквы тоже будут уходить! Что же тогд

Валентина Петровна с неприязнью закрыла ноутбук. Не ладилось у неё с техникой. И ведь могла же пропасть какая-нибудь другая буква! Без Ё вовсе можно жить. Без твёрдого знака. Без Щ, без Й, да и Ф-то встречается нечасто!

Ну и как теперь связываться? Она же в Париже – это и не позвонишь даже. Бумажные письма баре, видите ли, не читают. Какие мы нежные.

Тут зашёл Дмитрий – сын Валентины Петровны. 32 года, белобрысый, огромный, угловатый, похожий на баскетболиста на поздних этапах карьеры. Чаю? Да, конечно. Сыро там.

Его призванием в жизни было подвергать всё сомнению. Довольно быстро расправившись со всеми общепринятыми суждениями, он уже в довольно ранней юности принялся за свои собственные вкусы и взгляды. В результате он навсегда засмотрел волком на себя же двухлетней давности.

Деятельность свою он менял вместе с мировоззрением – сейчас его взглядам не противоречила торговля в интернете, преуспевать в которой он научился ещё десять лет назад, но с тех пор несколько раз забрасывал, становясь то дворником, то уличным музыкантом, а то и вовсе каким-нибудь водолазом.

Дмитрия никогда не звали ни Димой, ни Митей, ни как-либо ещё – он всегда настаивал на полной форме, походя не то на героя классического романа, не то на кого-то совсем уж нездешнего. Дмитрий всегда был таким «умным мальчиком, которого никто не слушает», говорил с прибалтийскими длиннотами – и тем контрастнее смотрелась его внешность рязанского работяги.

Дмитрий говорил о чём-то невнятном, снова пытался пропагандировать свою политическую позицию (там была какая-то уморительная сложность), привычно отлынивал от ремонта компьютера (хотя кому заняться водружением на место буквы А, как не ему!), было видно, что пришёл он по какому-то другому поводу, но не знает, как к этому подступиться.

Наконец, Дмитрий вынул из кармана пиджака какую-то смятую бумагу и разгладил её по скатерти. Сверкнул глазами. Это была распечатка фотографии, неаккуратно смотрящаяся на простом листе А4.

На чёрно-белом снимке начала прошлого века – юная девушка, стоящая возле увесистого чемодана на фоне железнодорожной платформы. Большие слегка напуганные глаза. Антрацитовое пальто, большие белоснежные манжеты из-под рукавов, огромное перо на шляпке.

Валентина Петровна вопросительно посмотрела на сына.

– Да, вот такой вот курьёз. Ты поняла, о чём я?

– Да.

– Давай сравним.

Валентина Петровна сходила за увесистым тёмно-зелёным фотоальбомом, из которого неплохо бы было вытрясти пыль. Быстро нашли фотографию – большую, сделанную дядей Сашей в 1963 году – 17-летняя Валя стоит у платформы Белорусского вокзала, одетая вроде бы и модно, но как-то неуклюже. Это простительно – Валя только что впервые сошла на московскую землю с пришвартованного на заднем плане судна.

Они положили рядом две фотографии – сходство было не только в самой сцене, но и в композиции кадра, в масштабах объектов.

– Мама, я не склонен считать это совпадением, – говорил Дмитрий. – Во-первых, ты и внешне очень на неё похожа. Во-вторых, эта фотография – я специально съездил туда и посмотрел – сделана буквально на том же месте. В-третьих, и это самое забавное, я выяснял у её родственников, автор фотографии – тоже её дядя.

Валентина Петровна смотрела на фотографии безмолвно и бездвижно.

– Мама, ты и есть – она! Другая реинкарнация, понимаешь?

В. П. не слушала. Она окаменела.

XVIII

ПРОЕКТ

Школа – то, откуда всё начинается. А что, если оттуда и начать?

Сколько в школе учеников? Классы с первого по одиннадцатый, две параллели. Двадцать два класса по двадцать человек – это оптимальное количество. То есть, 440 учеников в возрасте от шести до семнадцати. По сорок представителей каждого возраста.

Тем, что помельче, нужен детский сад – это в возрасте от двух до шести. Получается, ещё 160 детей. И ещё 80 совсем маленьких. Около 700 несовершеннолетних, получается.

По данным переписи населения 2010 года в России проживало около 143 миллионов человек. Из них несовершеннолетних – 23 миллиона, то есть около 16 процентов. Если 700 несовершеннолетних – это 16 процентов всего населения, то всего у нас должно быть 4375 граждан. Ну, положим, пенсионеры туда переезжать особенно не будут, так что округлим до четырёх тысяч.

Согласно тем же данным переписи, среднее население одного частного домохозяйства в городе (сиречь, квартиры) – 2,5 человека. То есть, одна школа нужна на 1600 квартир – уменьшать плотность заселения не будем, ведь это будут просторные и добротные квартиры.

Каждый дом – это высокая башня, ступенчато расширяющаяся к низу (чтобы даже при падении с самого верха было трудно расшибиться насмерть). Этажность – ну, положим, 20 этажей. Один или два подъезда; квартир на этаже в общей сложности 8. Итого в каждом доме 160 квартир. Чтобы сделать всего 1600 квартир, нужно десять таких башен.

Десять башен расставлены в некую геометрическую фигуру (необязательно симметричную) на сопоставимом расстоянии (400—700 метров) от центра, в котором находится комплекс зданий, не кучкующихся, впрочем, на небольшом пятачке, но раскинутых по местности. Расположение зданий и саму фигуру, которую они образуют, можно придумать потом, на первом месте – концепция.

В центре, помимо школы, от которой мы пляшем, располагается спортивный комплекс с бассейном, футбольным полем, теннисным кортом и проч., небольшой торговый центр, супермаркет, аптека, бар, ресторан, книжный магазин, кинотеатр, возможно, концертная площадка. И, разумеется, остановка экологически чистого вида транспорта. Отделение полиции, поликлиника, ЖЭК, различные административные помещения.

Все здания связаны подземными коммуникациями, а если быть точным, неким общим цокольным этажом, который вмещает в себя автомобильную парковку и резервные пешие пути на случай плохой погоды и в целом климата – такой жилой комплекс или фаланстер может быть построен в абсолютно любой климатической зоне (что особенно актуально для России, большая часть которой никем не заселена не в последнюю очередь именно из-за нечеловеческого климата).

Над общим цокольным этажом – исключительно пешеходная зона со всевозможными детскими площадками, садами и арт-объектами. Возможно неглубокое искусственное озеро и примыкающий к нему пляж.

Все помещения и пространства, не являющиеся частной собственностью, находятся под наблюдением скрытых камер, что явно понижает уровень преступности. Крыши зданий и иные свободные пространства оснащены солнечными и ветряными батареями, частично обеспечивающие фаланстер электроэнергией.

Подобное поселение являет собой принципиально новый принцип организации жизни, синтезирующий ценности современного буржуазного общества и, казалось бы, полностью противоположные ему общинно-коммунистические идеи футуризма. Фаланстеры могли бы стать не только новаторским методом освоения территории, но и новым чудом света.

Такими фаланстерами можно окружать крупные российские города и, связывая их высококачественной транспортной сетью (по моему представлению, это должны быть трамваи), менять структуру городов и разгружать их центр. Более того, базируясь на таких поселениях, можно конструировать новые города, размещая их в местах, стратегически важных для развития страны и народа. 250 таких фаланстеров – вот тебе и город-миллионник.

В конце концов, новая столица России, которая когда-то неизбежно будет основана, может являть собой как раз сеть из подобных фаланстеров, в промежутки между которыми вкраплены деловые и административные кварталы.

Новая столица России должна быть построена, безусловно, в Красноярском крае, в 300—400 километрах от столицы региона. Это самые богатые и самые неосвоенные земли страны. Новая столица, будь она основана в этих краях, получила бы экзотический статус самой холодной столицы мира – и в то же время самой современной и необычной. Миллионы туристов ежегодно приезжали бы в этот необычный русский город. А какие оковы сбросила бы Москва, уже сто лет находящаяся под тяжёлым эмоциональным прессом со стороны всей страны и мира. У меня есть наброски для названия новой столицы, которые можно было бы выставить на всенародный референдум…

Он отложил ручку и разметал чертежи по столу. Отставить глупые мечты! Вот всегда ведь так: сказал себе – придумай интересную концепцию, над которой можно работать годами. Ты ведь архитектор, ты в первую очередь должен уметь именно это.

А ты что делаешь? Раздуваешь мысль до предела – и не замечаешь момента, когда этот шар должен лопнуть, а дальше всё дуешь, дуешь и дуешь, позабыв, где в этом замысле было рациональное зерно. С чего я там начал? Ах да, со школы. Верная мысль – «всё начинается со школы». В одном фильме какой-то бомж рассуждал, что вся жизнь – это школа. Есть двоечники, а есть отличники, а есть те, кто учится вроде бы хорошо, но их всё равно никто в грош не ставит. И всегда есть «учителя» – всевозможное начальство, да и вообще люди, которые ставят себя выше – и ты к ним на каких-то непонятных основаниях должен относиться как к божествам. С чего?

Стоп рассуждения. Кажется, ты обещал себе что-то ещё? Ах да, искать работу.

Архитектор посмотрел на часы и понял, что вставать завтра слишком рано, чтобы ещё засиживаться. Он наспех разделся и затушил свет. На следующий день было назначено три собеседования. А голова как назло подсовывала всё новые и новые идеи для непропорциональных ей фантазий.

XIX

Избушка на курьих ножках поворачивается к вам передом, а к лесу задом и со скрипом разверзает ставни. Оттуда высовывается человек: не то мужик, не то баба, бес разберёт. Весь во что-то замотанный, сверху худощавый, расширяющийся книзу, в деревенской рубашке, над губой старушечьи усы. И как заговорит:

– Дорогие россияне! Добры молодцы и красны девицы! Братья и сестры! Для самых внимательных – содержание предыдущих серий! Студент-архитектор перепутал картонный макет гроба с настоящими похоронами! Разнузданную москвичку похитили неизвестные! К алкоголику в дом ввалился старик со странными намерениями! Недавний солдат совершил самоубийство через отравление угарным газом! Бизнесмен скончался за вкусным обедом! В заброшенной съёмной квартире найдены гениальные рукописи! Наркоманка познала Бога и стала образцовой матерью! Пенсионерка нашла себя на фотографии, сделанной до её рождения! Учёные: людям свойственна ненависть!

Роман Абрамович выделит сто сорок миллионов фунтов стерлингов на осуществление французскими войсками ракетного удара по ИК-22, в которой содержится активистка Мария Алёхина. Об этом «Интерфаксу» сообщил ИТАР-ТАСС со ссылкой на пресс-службу ГУВД по Костромской области со ссылкой на руководство колонии. «Гости экономического форума остались довольны сценами жестокости, которые они наблюдали, – отметил представитель МИДа. – Мы осуждаем вмешательство других стран в наши внутренние дела». Теннисистка Екатерина Андреева выиграла турнир «Большого шлема» имени Леонида Андреева, проходившего в условиях строгой финансовой экономии после урагана. Кстати, о погоде. Столбик термометра опустится до отметки в минус двести семьдесят три градуса, что вызовет задержки в расписании электричек Курского направления.

Овны. На этой неделе вы почти наверняка будете просыпаться с мыслью о скоротечности и бессмысленности жизни, а засыпать с улыбкой на устах и добрыми ожиданиями от завтрашнего дня.

Тельцы. Вас ждёт несколько рядовых дней, которые вы, впрочем, успешно скрасите рядовыми, но приятными вечерами. Не поленитесь, если вам не будет лень.

Близнецы. Не упустите свой шанс не упустить какой-нибудь из своих шансов. Ваша тёмная половина будет уговаривать вашу светлую половину совершить что-нибудь тёмное, но пусть уж только она этим и занимается.

Раки. Отведайте раков, пока они спелые. Продемонстрируйте эксцентризм и экстремизм, не бойтесь встретить самих себя в глухом переулке.

Львы. Перестаньте прятать свою неприязнь к неприятному в коробке из-под доброты, которую вы не можете вынести из своего дома, как новогоднюю ёлку. Кстати, вынесите уже ёлку из дома.

Девы. Не отчаивайтесь, что родились Девами. На этой неделе вам будет предоставлен уникальный шанс показать всем зубы. Только не перегрызите случайно провода, от которых работают софиты, которые вас же и подсвечивают.

Весы. Если какие-то из ваших многочисленных тёмных и светлых половин вновь вступят в неравновесие, просто смешайте тёмное и светлое пиво и выпивайте по две капсулы перед едой. Должно пройти. Кстати, не очень-то и это.

Скорпионы. Перестаньте прятать своё добродушие в коробке из-под неприязни. Вынесите ненужное куда-нибудь, куда потом не заглянете, только случайно больше никому ничего не вынесите, не высадите, не выбейте и не выньте.

Стрельцы. Хорошо вооружитесь, оденьтесь тепло и идите на кабана. Ненастная погода будет вам только на руку, на сердце, на ногу, на печень и на селезёнку, туды её в качель.

Козероги. О боги-боги мои, козероги мои. Что сказать вам, козероги, на прощанье? Доброй вам ночи, до свиданья, до свиданья. Сидите смирно и спокойно, не раздражайтесь, не пускайтесь в лишние объяснения, и всё будет нормуль.

Водолеи. Держите руку на пульсе, держите пульс на руке. Держитесь корней, держитесь, Корней. Воду лейте правильно, чисто, слаженно, отутюженно. Лейте воду и ждите хорошей погоды.

Рыбы. На этой неделе вы почти наверняка будете просыпаться с улыбкой на устах и добрыми ожиданиями от наступающего дня, а засыпать с мыслью о скоротечности и бессмысленности жизни. И знаете, что? Гоните эту мысль взашей.

XX

РЕВИЗСКАЯ СКАЗКА

сказка ложь, да в ней намёк

добрым мóлодцам урок

По пути на службу Небылицына взволновал полуденный звон колоколов. Звон колоколов напоминал ему о непрестанном ходе времени. В полдень колокола били особенно долго, шутка ли, двенадцать ударов вдобавок к традиционной увертюре, и когда Небылицын именно в полдень (что случалось нередко) проходил мимо церкви, он часто озадачивал себя размышлением на тему того, как же такая старая, покосившаяся церквушка сохранилась во время строительства делового квартала. Площадь, которую он пересекал, была окружена из понатыканных случайным образом домов для ответственных сограждан, годами ковавших именно здесь всеобщее финансовое благополучие; а посередине – церковь. Бренчит колоколами и напоминает прохожим о том, что их драгоценное время неравномерно утекает в небытие, а небытие есть вечность, а вечность есть мучительные и волнительные размышления.

По пути на службу Небылицына взволновал полуденный звон колоколов, напоминавший ему о ходе времени, и суета людей.

Около полудня люди всегда перебегали площадь туда-сюда по своим делам. Так уж сошлись сетчатые узоры расписаний работы близлежащих контор, что главная в них пробоина приходилась на полдень. Бывало, за полчаса до раздражающего боя колоколов на площади не было ни души, а в двенадцать часов шлюзы открывались, и люди выбегали из них кто куда. Одним нужно было удовлетворить естественные потребности в хлебе и зрелищах, другим – отнести важнейшие документы в какое-нибудь из соседних зданий. Небылицын, своё собственное расписание очень удобно обустроивший, часто приближался к месту собственной службы именно в эти минуты, и порою очень раздражался, видя развевающиеся бумаги в руках коллег, сослуживцев и соседей – он задавал себе неминуемый вопрос: «Чем я лучше?», давивший на его самолюбие и с детства выученный культ собственного первенства. Для Небылицына было несравненно важно чувствовать своё собственное дело, в первую очередь, уникальным и ни на что не похожим и к тому же значительным, приносящим кому-то ощутимую пользу. Сомнений в собственной полезности у него, по большому счету, не было, но толпы людей, похожих на него, притесняли его желание быть единственным в своём роде и максимально обособленным. Небылицын особенно любил, напротив, случаи, когда ему доводилось пересекать площадь в одиночестве, потом в одиночестве указывать лифту, куда ехать, а потом шагать по коридору так, чтобы больше ничего не слышать, кроме стука собственных каблуков.

По пути на службу Небылицына взволновал полуденный звон колоколов, напоминавший ему о ходе времени, суета людей, перебегавших площадь туда-сюда по своим делам, и оттепельная расхлябанность земной поверхности.

Тут чисто практический вопрос: извечно смотрящий строго перед собой, Небылицын почти не смотрел под ноги. Когда в холодное время года на улице хоть немного теплело, он то и дело угождал в лужи и ручейки различной прозрачности. А кроме задумчивости он любил аккуратность и комфорт, а мокрая обувь это определённо не комфорт, а опыт скользкий и неприятный.

По пути на службу Небылицына взволновал полуденный звон колоколов, напоминавший ему о ходе времени, суета людей, перебегавшим площадь туда-сюда по своим делам, оттепельная расхлябанность земной поверхности, от которой у него мокли ботинки, а также оживившийся городской сумасшедший.

Сумасшедший кричал: опомнитесь, люди добрые, караул. «Многие из вас уже мертвы, а кто не умер, и тому недолго осталось», – нервно вскидывая голову, как бы отбрасывая назад воображаемую копну волос, выпалил юродивый в лицо Небылицыну. В его несуразном стареющем лице, самых обыкновенных седых волосах и ничем, абсолютно ничем не примечательной одежде скрывалось будто осознание тайн мира сего, и оттого Небылицыну стало не по себе. «Да разбредутся туманы, – продолжал нездоровый человек, – и да увидят умершие путь к свету истинному! Да перестанут их призраки беспокоить мир человеческий, да смастерят они сами себе крылья и вознесутся на небеси, а кто и в бездну адскую низвергнется, но только по своему желанию, только по своему желанию в преисподнюю-то опускаются… У кого волюшки хватит, тот крыльями раз-два, да и в прорезь в небе шасть!». Не стал Небылицын дальше слушать эту околесицу, но ведь что услышано, того назад не воротишь.

По пути на службу Небылицына взволновал полуденный звон колоколов, напоминавший ему о ходе времени, суета людей, перебегавшим площадь туда-сюда по своим делам, оттепельная расхлябанность земной поверхности, от которой у него мокли ботинки, а также извечный городской сумасшедший, выкрикивавший пугающие несуразицы.

Мгновения, когда Небылицын пересекал площадь, были омрачены досадным совпадением нервировавших особенностей его городской жизни. Ощущение усталости, тревоги и смутного надвигающегося (а то и уже надвинувшегося) горя захлестнуло его на секунду, но он отмахнулся от него, как от назойливого комара. Занимая себя экономическими задачками, он продолжил чеканить шаг. Небылицын шёл на службу.

Служил Небылицын высокому идеалу, и служил он руководителем службы оперативной поддержки. Служба Небылицына служила поддержке служения высоким идеалам. Небылицын каждый день несколько часов непринуждённо водил руками во имя высоких идеалов корпоративного развития: словом, руководил.

Задача этой службы с загадочным названием заключалась в выполнении задач повышенной сложности, повышенной тонкости и секретности, однако Небылицын и несколько его многофункциональных помощников, повторимся, занимались выполнением указанных задач с повышенной непринуждённостью.

Повышенная секретность задач объяснялась не иначе как их пониженной законностью. На Небылицына и партнёров сваливалась вся работа корпорации (занимавшей, скажем, четверть значительного стеклобетонного здания) по направлению деликатного обхождения законодательства. Труженики небылицынской службы исправляли, а то и целиком подделывали отчётность о доходах и расходах предприятия; они со знанием дела разносили вознаграждения по надлежащим государственным и частным организациям; налаживали контакты с судьями, чиновниками и ревизорами, укрепляя тем самым позиции корпорации на одном из самых щекотливых фронтов её работы. Отсюда – повышенная тонкость деятельности Небылицына. Повышенная сложность – тоже.

Бывшего министерского счетовода Небылицына руководителем службы оперативной поддержки нанял школьный ещё товарищ Свирепов, упрямо соответствующий своей фамилии в одном из высоких (по значению и по местонахождению) кабинетов корпорации. В качестве одного из немногих значительных событий своей жизни Небылицын припоминал маленького, лопоухого и тонкоголосого Свирепова, вдохновенно и потому сбивчиво рассказывающего о своём замысле. Свирепов как-то посчитал, что существующий, «непрофессиональный» механизм уплаты взяток и налоговых махинаций создаёт такие риски и такие обильные издержки, что выгоднее и безопаснее создать для этого отдельную, что важно, профессиональную службу. Своего соседа по парте начинающий коммерсант пригласил руководить службой оперативной поддержки неслучайно: государственная служба Небылицына так и билась у Свирепова в голове, когда тот обдумывал свою гениальную находку. Во-первых, кто как не скромный министерский служащий умеет обходить закон! Во-вторых, Свирепов свирепо раздражался, когда вспоминал о месте работы старого друга – ничего, повторял он себе, ничего не может быть хуже чиновников! Обидно было ему за Небылицына.

Через всю свою дальнейшую работу Небылицын пронёс светлую идею обмана с высокой целью. Ещё в министерскую пору на него с полки свалился Гоголь с его ревизскими сказками, сиречь списками крестьян для налогового обложения помещиков. Выражение, незамеченное во времена сидения за одной партой со Свиреповым, теперь заиграло перед Небылицыным всеми красками (всеми красками Гоголь – сказками). Как это – думал он – официальный документ, отчётность по рабочим единицам, а зовётся – сказкою? Автоматически – поле для обмана. Взаимного обмана, взаимовыгодного даже обмана. Помещики продолжали платить налоги за умерших крестьян – так государство ненавязчивым обманом увеличивало свои доходы; а кто поумнее – использовал гибкую систему ревизий в свою пользу. Договор: обманываем – значит существуем. Не мешаем друг другу друг друга обманывать.

Сначала Небылицын испытал тихий, безветренный восторг от этого утраченного уклада, и самих формулировок – подушевой налог, подворная перепись и прочие ассигнации (а к ним в добавок грозный, но по-своему симпатичный блюститель порядка – околоточный надзиратель). Потом – шторм идей и наваждений, где Небылицын представлял себя иллюзионистом, при помощи ловкого обращения с официальными бумагами добивающегося счастья и благополучного экономического роста для всех. Затем мысленная буря поутихла, постепенно выкристаллизовалась новая, чистая, красивая идея.

Написать свою ревизскую сказку. Небылицыну она виделась неким документом его собственного авторства, наделённым неограниченной юридической силой. Важное условие – ни одно слово этого документа не должно соответствовать действительности, Ревизская Сказка Небылицына должна быть абсолютной ложью, глобальной подменой настоящего мнимым. Подмена эта, при этом, представлялась ему единственно удобной для всех правдой; этот самый документ каждый желающий должен был в праве повернуть под удобным ему углом и извлечь из этого максимальную выгоду для себя и своих близких. Жертвой же обмана не должен был стать ни один человек на планете, пострадала бы, может, истина или действительность, но кому они нужны, когда на свете есть масса более важных вещей?

Так два слова превратились для Небылицына разом в волшебную палочку, эликсир бессмертия, вечный двигатель, Святой Грааль, философский камень, камень преткновения, яблоко раздора и ящик Пандоры. Небылицын заветно и беззаветно мечтал о создании своей всеспасительной и всепоглощающей ревизской сказки, но ошибкой было бы предположить, что он отдавал этим мыслям всё свое время и метался в бессоннице, мучаясь в поисках разрешения этой главной задачи своей жизни.

Небылицын тихо работал во главе своей службы оперативной поддержки. Грыз карандаш, разглядывал нюансы компьютерного монитора и безупречно выполнял все задачи, поставленные высшим руководством корпорации. В моменты легкой меланхолии он успокаивал себя утверждением, что, возможно, вся его служба – скромная, но протяжённая во времени своего рода ревизская сказка. Выполняемая с чувством собственного достоинства работа по борьбе с суровой и бессмысленной жизненной правдой во имя человеческого процветания.

Небылицын грыз карандаш и разглядывал нюансы компьютерного монитора. На тыльной стороне какой-то потерявшей свою ценность бумаги красовалось:

Усачи меня беспокоят

Лысые вызывают подозрение,

От этих персон конечности ноют

А также голóвоверчение.

Почему Небылицын не написал «головокружение»? Он не знал и упорно грыз карандаш.

Вертеть головой. Небылицын давно потешался над этим словосочетанием – в школе говорили: прежде чем переходить улицу, нужно повертеть головой в разные стороны. Сложно придумать, как описать это действие лучше, но – казалось бесконечно забавным такое определение. Вертеть – предполагает повороты на триста шестьдесят градусов, а повернуть голову так может только сова. Среди школьных друзей Небылицына, которых учили правильно поворачивать голову, сов явно не было, потому он и смеялся.

Голововерчение. Можно ударять на первый слог – тогда получается более правильно (ср. «головокружение»), а можно – на второй, как отметил у себя на бумаге Небылицын. Это чтобы в ритм стихотворения укладывалось, а также чтобы не выходило «голого верчение».

А почему, в сущности, человек не может вертеть головой на триста шестьдесят градусов? Было бы очень полезным умением, скажем, для автомобилистов, которые, замечал Небылицын, когда дают задний ход, никогда не пользуются зеркалом, но неуклюже разворачиваются, насколько возможно, в сторону кормы машины. Или – футболисты, с повышенными поворотными способностями шеи гораздо лучше видели бы поле, мяч и своих партнеров. Можно было бы смотреть на хорошеньких девушек, проходящих мимо, не разворачиваясь всем корпусом и не рискуя потерять равновесие.

И прочая. «Обязательно напишу какое-нибудь прошение, чтобы учёные разработали систему, позволяющую человеку поворачивать голову на сто восемьдесят градусов. А ещё лучше – учту это в разработке ревизской сказки…». Прагматичные мысли унеслись, затмившиеся мыслями фантастическими – а что, если самому попробовать?

Небылицын мягко потянул голову налево – ничего особенного, обычное напряжение в верхних позвонках; направо – шея продемонстрировала неожиданную гибкость. Ещё раз налево – гибкость и там. Ещё два три поворота – и без хруста, без тяжести, голова Небылицына повернулась на желанные градусы.

На стене за спиной Небылицына – стоящие часы и портреты пары особо важных лиц. Гнусная картина – подумал он – и, крутя головою в разные стороны, принял решение снять и портреты, и часы, вдруг показавшиеся ему пошлыми и слишком блестящими. Выкидывать было жалко – Небылицын сложил в ящики стола эти предметы, увиденные вдруг за собственной спиной.

Небылицын стал ходить по своей комнате, отделённый от общего зала высокими перегородками, крутя головою как заблагорассудится. Один раз – размахнулся ушастою – да и заверни полный оборот, триста шестьдесят градусов.

Триста шестьдесят! Небылицын придал своей голове небывалое верчение. Спохватился минут через двадцать, когда понял, что не знает, сколько раз он повернул голову против часовой стрелки, сколько – по часовой; а значит, без медицинского вмешательства не сможет установить, где же нормальное положение его головы на плечах.

Баловство! – сказал он себе, сев за стол, и твёрдо решил больше не употреблять без надобности эту удивительную способность своего организма. Появится надобность – буду употреблять; так порешил Небылицын, сев за стол.

Далее Небылицын думал, но думал Небылицын далее о вещах, о которых быстро запамятовал. Отогнав от себя мысль о возможной цирковой карьере, Небылицын вышел на какую-то удивительно приятную тему для размышления; отойдя от неё, чтобы поприветствовать своего коллегу Маркова, он не смог её вновь нащупать. В голове его царило предпраздничное настроение: сейчас, думал Небылицын, приступлю к этой замечательной мысли, и воспряну духом!

От предвкушения сладкого размышления ощущения тоже были до поры до времени приятные. Но Небылицын хорошо знал эту ситуацию: вот придёт в голову что-нибудь хорошее, а потом отвлечёшься, и не додумаешь мыслишку, и губу прикусываешь в лёгкой досаде. Как долетевший из далёкой кухни аромат (желанной, но позабытой пищи) или всплывшая из ниоткуда мелодия (знакомая, но очень смутно), билась приятная мысль в лабиринте головы Небылицына, головы, которую теперь можно было крутить в любую сторону, сколько будет угодно её хозяину.

Марков сидел безмолвно и вопросительно глядел на Небылицына. Только что он вроде бы говорил: «А вот у меня вроде и дел никаких нет, так что я у вас тут посижу немного?», заметил что-то о погоде (помним, потеплело), отпустил вроде бы дежурную шутку – но теперь Небылицыну не верилось, что Марков вообще когда-либо что-нибудь говорил.

Марков молчал и смотрел на Небылицына, будто ждал, что тот его чем-то развлечёт, расскажет о своих свежих мыслях и особенно удачных управленческих решениях; поведёт его в бар, накормит обедом, пусть бы даже изобьёт и надругается – Марков очевидно ждал от Небылицына действия, ему очевидно нужна была компания, но выражать своих намерений он не находил нужным. Также он не находил нужным прислушаться к внешнему облику Небылицына, который весь только и старался излучить утверждение: я хочу остаться наедине со своими мыслями.

Небылицын вообще умел деликатно прогнать человека: что-нибудь соврать о важном деле, требующем концентрации, о вот-вот приближающейся деловой встрече, о больной голове и прочая – отговорки легко приходили ему в голову; он бы и сейчас легко сочинил бы способ избавиться от Маркова, но ему мешала какая-то внезапно возникшая доброта к малозначимому коллеге (пусть и в сплаве с раздражением). День складывался для Небылицына как-то иначе, нежели любой другой день.

Такие Марковы заходили к Небылицыну часто – он считал, что они считают себя посредственностями по сравнению с ним; и, следовательно, приходят к нему, чтобы научиться его, вестимо, непосредственности. Они явно были глупее него – иначе нашлись бы, что сказать. Сколь бесцеремонно Небылицын их бы ни выгонял, они приходили вновь – и это ему несколько льстило.

Теперь вовсе не льстило. Аккуратная, молодая ещё голова Маркова без единого волоса, аккуратно прилаженный к телу костюм и аккуратное в своей доброжелательности выражение лица вызывало у Небылицына раздражение, склоняющееся к недоумению. В мои лета недолжно сметь своё суждение иметь – вопиющий Марков. Прогнать всех этих Марковых с улиц и заполнить теми, кто подерзче, теми, кто придёт к Небылицыну в кабинет и настойчиво расскажет ему всё, что считает нужным. Кто будет глуп и излишне смешлив – но только не таков, как Марков.

Нате пожалуйста – в рабочее помещение Небылицына внёсся Скворечников: коричневый пиджак, похожий на вафельный торт с шоколадом (плюс нитки в разные стороны); сально-каштановый горшок волос; широкие усы, по всей коже прыщи, болячки, порезы, но вид не забитый, а залихватский. В облике скромного работника соседнего отдела сквозил настоящий гусар.

Гусар Скворечников рассказывал о том, как ехал на машине. Он всегда рассказывал примерно это.

– Ну у меня-то сто шестьдесят девять лошадиных сил, а у него – меньше ста пятидесяти! Упёрся мне в спину, и давай сигналить – пусти, пусти! В левом ряду дело происходит. Ну я-то понимаю, что он меня не обгонит ни при каких, но решил подшутить над ним – ушёл вправо, вроде бы дорогу ему уступаю, потом ещё правее, объезжаю машину, а потом выруливаю прямо у него перед носом в левом же ряду. У него там сердце в пятки, а я вперёд так пошпарил, что скоро в зеркальце глянул, а его уж нет, чистая дорога.

Что за мыслишку такую пытался ухватить Небылицын, да не мог выцепить её из колодца в глубине головы своей? Может, о китайской еде? Небылицын улыбнулся догадке. Приедет вечор домой – и закажет себе с доставкой какой-нибудь букет неясной пищи, и будет уплетать её с особым удовольствием. Особое удовольствие для Небылицына являло приятнейшее вкусовое ощущение, сопряженное с непониманием – что же это такое он ест. Сладкая неизведанность, иногда врывавшаяся в его жизнь – была для него праздником. Обыденностью были разговоры гусара Скворечникова.

– Смельчаки у нас на дорогах – жуть. Еду себе, значит, в левом ряду. Сзади хмырь – упёрся мне в спину, и давай сигналить – пусти-пусти! Ну я подшутить над ним решил – ушёл вправо, объехал там машину какую-то, и обратно на левую полосу вырулил – прямо у него перед носом. У меня-то сто шестьдесят девять лошадиных сил, а у него едва ли сто с кепкой – он меня не обгонит ни при каких. Сердце у него – в пятки, поди, ушло. В зеркальце смотрю – как не было, так и нет, добра молодца.

Может, сын? В воскресенье предстояла Небылицыну традиционная встреча с сыном. Холодный и безликий персонаж, ранее известный ему как жена-Катерина – холодный и безликий персонаж впустит его в свой новый дом и выведет растущего с каждым месяцем юного кавалера, который всегда так рад встрече с отцом. Небылицын, впрочем, никогда точно не знал – рад ли Небылицын-младший славному досугу в компании ближайшего родственника, или ему интереснее значительное пополнение собственных карманных расходов. Но так или иначе эта инвестиция тоже приносила Небылицыну удовольствие из тех, о которых приятно подумать заранее – но сейчас вроде было не то. Скворечников продолжал гусарствовать.

– Сердце, говорю, в пятки у него ушло. Я вырулил перед ним с правого ряда, а сам как будто перед этим дорогу ему упустил. Ну не обогнать же ему меня – у него под сто пятьдесят лошадок, а у меня сто шестьдесят девять. А сам – смельчак такой дорожный – сигналит: пусти, пусти! Тоже мне, нашёлся. Как сигналить, так он смелый, а как подшутил я над ним слегка – так исчез с дороги, как не было, так и нет, добра молодца. Это я в зеркальце потом смотрел.

Секретарша Альмира? Её гладкая суть трепетала где-то за дверью, а мысли Небылицына часто её касались. Это явно не та мысль, которую искал в своей голове, но почему бы за неё не взяться. Альмира. Татарское имя, выяснял, происходит от города Альмерия, а дотоле арабы назвали город в честь слова «зеркало». Назвали Альмирою её в родном городе на большой реке, но выросла не под стать южному имени – пепельно-светлые волосы, светлая кожа, нордические черты; от южан – только сочная фигура и хитрые, заигрывающие глаза. Глаза её заигрывали со всеми, но с тем же Скворечниковым, формирующим теперь болезненный фон небылицынских мыслей – как будто побуждая к действию (говорят, побуждённое действие уже и случилось). С Небылицыным же – кажется, скорее, из жалости, ведь нужен ли он, Небылицын, со своей исконной скромностью и спокойствием, горячему сердцу татарской дивы? Едва ли.

– Подшутил сегодня над одним. Он сигналил – пусти, пусти! – я и сделал вид, что уступаю ему, а сам думаю: у него же лошадиных сил всяко меньше, чем у меня. Ну и вырулил обратно на полосу, он мне чуть было в спину не упёрся с размаху, а у самого – сердце в пятки. Ну я почесал дальше, а он шмыг – и пропал с радаров. Вот они, в наши дни-то смельчаки какие на дорогах, господа.

Не поймал Небылицын свою заветную мыслишку. Альмира открыла дверь в его рабочее пространство, и Скворечникова с Марковым сдуло сквозняком.

Злой сидел Небылицын, обезмысленный и обессмысленный. Сквозь приоткрытую дверь виднелся стол Альмиры, вокруг которого вились млеющие от отсутствия работы сослуживцы. Скворечников в лицах рассказывал очередную дорожную коллизию, Марков учтиво сидел в бесхозном кресле. Его поза источала элегантность.

Небылицын пару раз нервно прокрутил головой по часовой стрелке, потом одёрнулся и совершил то же движение против часовой. «Больше не буду этого делать», – сказал он себе. Он поймал за хвост потаённую надежду, что аномальная способность его тела привлечёт внимание собрания в соседнем помещении, в то время как не привлекать внимания – было одним из принципов, которые он культивировал в себе с детства.

Сегодня шатались все эти принципы: поменьше задумываться над вечными вопросами, заниматься только осмысленными занятиями, не отпускать с поводка свои чувства, мысли и действия. Не пробовать на устойчивость свой дух и своё тело. Не засматриваться на красавиц. А Небылицын на Альмиру засматривался.

Может, это старость подступила? Небылицын представил себя со стороны – нет, пожалуй, он и выглядит младше своих лет, и чувствует себя получше сверстников. Пронёсся в голове день за днём хиреющий Свирепов, с его болью в суставах и лихо портящейся памятью. Может, это что-то большее, чем старость? Небылицын вновь поймал себя на нарушении принципов и отмахнулся от излишней рефлексии.

Но нарушение принципов продолжилось. Альмира смеялась над шутками Скворечникова. Наверняка гусарские анекдоты не являлись нарушением альмирских принципов. И игривые гляделки с белоголовым Марковым – также. Из-за шума компьютеров, сквозняка и разговоров в соседних помещениях, Небылицын не мог уловить содержания беседы сослуживцев. Однако явно речь шла не о подушевом налоге, и не о нюансах проведения очередной махинации – строго говоря, серьёзной работы у отдела в эти дни и не было. Речи Скворечникова качались на волнах весёлой лодкой в сильный ветер – но лодкой, держащейся на якоре. Поза Маркова источала элегантность.

Как было бы здорово, замыслил Небылицын, чтобы оба этих подхалима в одночасье пропали отсюда, словно бы их и не было! Но, чтобы греха на душу не брать (странная формулировка, сам о своих мыслях подумал Небылицын), надо, чтобы они не канули в небытие, а нашли себе какую-нибудь другую стезю.

Вот Скворечников рассекает на автомобиле повышенной проходимости по африканским дюнам: смельчаки, которых он обгоняет и тем самым весело над ними подшучивает, – теперь участники ралли, с которыми Сквор соревнуется. У него и прозвище теперь – «гусар», потому что он водит преимущественно в костюме гусара, по крайней мере – на глазах у фотографов и операторов, которые выдают что-то похожее на изображение Небылицына-младшего, когда тот позировал в соответствующем наряде в детском саду.

А вот Марков – корабельный кок – с чувством собственного достоинства готовит ужин на сто сорок персон. Источая элегантность, он гордо занимается Сизифовым трудом – колоссальные объёмы пищи, которые вышли из-под его ножа (не без помощи нескольких ассистентов), в считанные мгновения навсегда пропадают из видимости в судовой столовой. Тщетность и неблагодарность труда – Марков и бровью не поведёт.

Замечтался Небылицын, глядь в дверной проём, а ни Маркова, ни Скворечникова там нет. И Альмира – в каком-то другом одеянии, с распущенными волосами, без той самой заколки, которую, по слухам, подарил ей Скворечников во время их кратковременного, но толком не завершённого романа. Дела.

Аннигилировал двоих сослуживцев Небылицын! Посмотрел по документам: никакого Маркова П. О., никакого Скворечникова К. С. в отделе никогда не работало. Навёл справки – действительно, знаменитый гонщик по прозвищу «гусар» занял недавно третье место в очередном этапе, в последний момент хитроумно обогнав основного конкурента. Насчёт второго проверить трудно, но у Небылицына почему-то не было никаких сомнений, что сейчас Марков где-то в океане рубит мясо.

Автоматическое исполнение собственных желаний по рационализации мира! Даже никаких бланков заполнять не надо! Небылицын пылал от восторга. Это ли не дело жизни, не вожделенная ревизская сказка, о которой он так мечтал? И не будет никакой войны и зла больше в мире, и настанет умеренное счастье и красивая жизнь для каждого. Чтобы исполнить это, Небылицыну придётся потренироваться, но написать новую картину мира… Сама идея!

Небылицын решил потренироваться в творчестве, и дописать стихотворение. Ничего не вышло лучше, чем набросок для завершения стиха о раздражающих людях:

В час, когда усачи беспокоят

Лысые вызывают подозрение,

Длинноволосые возьмут и успокоят

Бородачи поднимут настроение.

В середине – подумал Небылицын – будет описание душевных мучений при виде беспокоящих и подозрительных персон. А в конце такой намёк на просветление.

Не то!

В час, когда меня всё беспокоит

Все вокруг – одни подозрения,

Ты одна меня – раз! – успокоишь

Два! – поднимешь моё настроение.

То!

Небылицын посмотрел на Альмиру. Он хотел, безудержно хотел составить её счастье, ускакать с ней на коне в степь, или построить ей в мановение ока дом её мечты – ведь может же теперь Небылицын, может всё, что она хотела бы захотеть!

Но можно ли собрать счастье, как конструктор из тысячи частей? Взять у Альмиры список вещей, которые ей необходимы для счастья, а потом взять и все разом загадать? Это что-то сродни походу в супермаркет. Нужно другое.

Небылицын сосредоточился и слово за словом сформулировал желание. Хочу. Чтобы. Альмира. Обрела. Своё. Счастье. В. Самой. Лучшей. Для. Неё. Форме. Слегка канцелярская фраза, но для загадочного духа-исполнителя желаний – наверняка вполне ясная. Небылицын желал счастья и для себя, и держал кулаки, чтобы сию минуту они оказались где-то далеко отсюда вместе с красавицей из-за дверного проёма. Но – Небылицын неведомым образом отделял загадываемое от действительно желаемого.

В момент максимального напряжения загадывательных сил Небылицын зажмурился и долго не мог открыть глаза перед результатом, который, он точно знал, состоялся.

Альмиры не было на рабочем месте. Небылицын выбежал из своего кабинета и стал носиться по офису – не было ни Альмиры, ни следов её пребывания. За её рабочим столом сидела незнакомая женщина постарше, любезно улыбавшаяся Небылицыну и спросившая: «Вы что-нибудь ищете?».

Далее – Небылицын сбегал вниз по лестнице своего огромного офисного здания. Была не была: повелел лестнице ускориться. Железобетонная структура заходила ходуном и в считанные секунды превратилась в многоярусный эскалатор, который мгновенно спустил Небылицына с неба на землю – с двадцать второго этажа на стоянку меж небоскрёбов. На стоянке он приказал всем автомобилям в поле зрения не выпускать выхлопных газов, и полупрозрачный дым заменился холодным водным распылением, как из пульверизатора.

Небылицын устремился на площадь, по которой он проходил этим утром, беспокойный и задумчивый. На бегу вокруг своей оси крутилась не только голова, но и все конечности, пальцы, уши и глаза. Мир превратился в сверхскоростной калейдоскоп.

На площади Небылицын остановился перевести дух. Он постепенно успокоил своё тело и через минуту он был неподвижен и бесцельно оглядывался по сторонам. Только в груди у него медленно крутилось против часовой стрелки сердце.

Небо источало ровный оранжевый свет вечернего города. По желанию Небылицына закончившие рабочий день служащие шли домой куда неспешнее, чем обычно, автомобили шумели чуть слабее, а неоновые вывески и фонари светили чуть менее ярко. Небылицын закричал куда-то.

«Я в шаге от создания всемирной гармонии, я могу творить счастье для каждого, но где моё-то счастье!?!»

Небылицын опустился на колени. Какую бы удивительную способность теперь ни дарила ему природа, он не знал, как воспользоваться ею, чтобы угодить и себе, и другим. «Где моя ревизская сказка?» – кричал он так, чтобы никто не услышал.

И тут слова утреннего юродивого проложили дорогу к Небылицыну:

«Многие из вас уже мертвы, а кто не умер, и тому недолго осталось. Да разбредутся туманы, и да увидят умершие путь к свету истинному! Да перестанут их призраки беспокоить мир человеческий, да смастерят они сами себе крылья и вознесутся на небеси, а кто и в бездну адскую низвергнется, но только по своему желанию, только по своему желанию в преисподнюю-то опускаются… У кого волюшки хватит, тот крыльями раз-два, да и в прорезь в небе шасть!».

Слова утреннего юродивого проложили дорогу к Небылицыну. «Да перестанет мой призрак беспокоить мир человеческий» – подумал он. Крылья откуда взялись – то история не указывает, да и Небылицыну было совсем не до того. Он поднялся с колен, замахал икаровыми инструментами и стал разбегаться.

Хватило волюшки. Икар Дедалович Небылицын воспарил, вознёсся. Очень скоро где-то внизу оказался и единственный озадаченный наблюдатель – городской сумасшедший, – и бьющие очередной час колокола, и двадцать второй этаж небылицынского офиса с канувшими в неизвестность Марковым, Скворечниковым и Альмирою, и маячащий где-то поблизости в работе над собственным счастьем хиреющий Свирепов.

Юродивый тихо (но лихо) радовался удивительному факту, что одного человека в его поле зрения сегодня хватило просветление. Колокола отбивали очередной час, автомобили выбрасывали выхлопы, освещение вернулось в нормальный режим. Оставалось ждать нового дня и нового чудесного взлёта.

Небылицын летел, чтобы никогда не приземляться. Недописанная ревизская сказка осталась на земле.

XXI

Последние известия. Пенсионер заплатил женщине за право изнасиловать её 9-летнюю дочь в перехваченном афганским истребителем самолёте, который летел рейсом Бали – Екатеринбург, где на прошлой неделе состоялся фестиваль украинского бального танца, закончившийся трагедией, сообщает телеканал «Звезда». Напомним, тренер молодёжной сборной по пляжному гандболу повесился на сосне в реликтовом лесу, митинг за сохранение которого состоится на Марсовом поле в четверг. Заявка подана, подписи собраны, однако по ходатайству депутата Лугового деятельность правозащитной организации «В защиту гражданских инициатив» признана незаконной, что противоречит не букве Конституции, но её духу. «Это обдуманное решение наших властей, сигнал того, что тема актуальна и требует к себе внимания», – уточнил эксперт. В подмосковном Красногорске все улицы на праздники переименованы в честь членов российского кабинета министров, сообщает официальный Twitter мэра города. Таким образом планируется поддержать инициативу Хамсуда приговорить Махсуда Гамзатова к тому, чтобы надрать ему зад. Адвокат заявил, что приговор диковат (ВИДЕО).

Новости экономики. Аудиторы кредиторы миноритарии бюджеты фонды курсы валюты директора приватизации финансы собственники деривативы аукционы профсоюзы хедж-фонды банки делегаты банкноты монеты кредиты министры конкуренты операции транзакции компании имущества сотрудники командировки сокращения законодательства обеспечения периоды декады кварталы рабочие группы замгендиректора чиновники расходы доходы кризисы катастрофы дефициты профициты продажи выручки прибыли заседания совещания конференции дивиденды акционеры секторы тысячи миллионы миллиарды триллионы суды слушания топ-менеджеры банкиры отчетности клиенты консультации руководства лицензии варианты риски проверки органы конфликты интересы элиты системы отделения дочки организации. Спасибо за внимание.

КУЛИНАРНАЯ СТРАНИЧКА

(забракованная колонка)

Посмотрите на свои ладони. У вас их, допустим, две.

Расслабьте руки. Указательным пальцем левой руки потрогайте подушечку на ладони у основания большого пальца. Мягкая, должно быть.

А теперь соедините указательный и большой палец правой руки – как если бы показывали кому-то жест «ОК». Снова потрогайте подушечку. Скорее всего, она стала чуть твёрже.

Далее – сделайте такой же жест, только вместо указательного пальца соедините с большим средний палец. Ещё твёрже. Повторите процедуру с безымянным пальцем и мизинцем – и вы получите пять заметно различающихся градаций мягкости-твёрдости подушечки у основания большого пальца. Любопытно, не правда ли?

Ещё более любопытно, что эта особенность нашего тела может здорово помочь нам в хозяйстве. Сравнивая свою кожу с готовящимся мясом можно определить степень его прожарки. Rare – свободный большой палец, medium rare – соединённый с указательным, medium – соединённый со средним, medium well – соединённый с безымянным, well done – соединённый с мизинцем. Очень просто запомнить и использовать на кухне. Voila!

Но чтобы хорошо приготовить мясо, недостаточно простого знания хитростей. Чтобы по-настоящему порадовать домашних своим кулинарным искусством, нужно признать себя частью некоей особенной игры, о которой человечество почти совсем забыло, и от которой некоторые особенно прогрессивные его члены пытаются раз и навсегда отказаться. Не выйдет, господа злопыхатели. Прямо здесь на страницах нашего журнала мы вдохнём новый жар в эту игру, и сделаем так, чтобы она никогда не заканчивалась.

Итак, в ходе приготовления мяса главное помнить одно: вы и сами – мясо. Тоже готовое быть когда-то кем-то съеденным. Да и кого из вас, дорогие, не жарят каждую ночь? Кого из вас не съедают заживо каждый день?

Кого поймал, того и ешь. Приготовь только правильно. Настанет день – съедят и тебя, да восторжествует вечная справедливость. Именно это имелось в виду в тех проповедях о колесе перерождения – нас съедают, и мы рождаемся заново, в иной форме, в ином биологическом виде, в ином типе сознания.

А как понятен становится мир людей, если представить его в виде склада мясных туш! У меня тушь подтекает, когда я об этом думаю. Это только кажется, что в целом весь этот муравейник двигается и мельтешит – на самом деле, каждый кусок мяса знает своё место и чётко прикреплён к нему устойчивыми корнями. Чтобы стоять, вы должны держаться корней.

Есть одно место в страшных болотах Новгородской губернии – Долина смерти, где тысячи солдат просто пропали в 1942 году. Ближайшая деревня называется соответствующим образом – Мясной Бор. Но послушайте только, как волшебно звучит это название? Не Мясной ли это Бор – город-антигерой, в котором мы живём? Не мы ли тусклыми деревьями понатыканы в глухое болото, и скрипим на ветру, отчаянно галлюцинируя, что мы юркие животные, добывающие себе пищу, в то время как мы всего лишь чёрные стволы, состоящие из несвежего дряблого мяса?

Карта города – краплёная карта. Её окропили кровью дохристианских младенцев, женщин и стариков. Окрапивили крапивой, оборщили борщевиком. Бодритесь же, мои деревянные воины, и главное – ежедневно бросайте себя на хорошо подогретую сковороду и добавляйте по вкусу специи.

Вперёд за Родину, в бой! Только не двигайтесь с места.

XXII

ИСКУШЕНИЕ АНДРЕЯ ГРЕШИНА

В авиакатастрофе обвинили сотрудников аэропорта

В Приморье предъявлено обвинение двум сотрудникам аэропорта «Владивосток» по делу о катастрофе Ан-124 летом прошлого года. Директору аэропорта Михаилу Николаеву инкриминируется халатность, а начальнику управления радиотехнического обеспечения полётов Владимиру Веремко – нарушение правил безопасности движения и эксплуатации воздушного транспорта.

Андрей Грешин в раздумьях уткнулся в монитор. Скука одна! Халатность, правила безопасности движения… А что, если они нарочно там гайки какие-нибудь открутили, и самолёт упал? Знали же, что самолёт грузовой, большого греха на душу не берут, а тут ещё шкурный интерес – в том, чтобы ценный груз не долетел до места назначения, были заинтересованы бандиты. Что стоит им, большим шишкам локального значения, вступить в сговор и обрушить лайнер в приморский лес с уссурийскими тиграми? Пусть так и будет.

Михаил Николаев и Вальдемар Веремко обвиняются в преступном сговоре, повлекшем за собой гибель воздушного судна и шести человек на борту. По сообщению МВД Приморского края, злоумышленники внесли неисправность в механизм самолёта в обмен на вознаграждение, обещанное представителями криминальных структур.

Напомним,

«На самом деле, – подумал Андрей, – представители криминальных структур – сами местные менты!» Никакого умысла, просто страшная, убийственная инерция: пытались проверить этих уродов на вшивость, по тому же принципу, как они ловят драг-дилеров: предлагают им деньги, и ловят за руку, когда те являются с наркотой. Этих поймать за руку не успели. Но этого я сейчас не скажу, потому что как же об этом сообщит местное МВД.

Во Владивостоке дело шло к вечеру, в Москве первые лучи зимнего рассвета били сквозь жалюзи. Работник новостного агентства Андрей Грешин радовался рассвету с сентиментальностью составителя школьного диктанта: встаёт солнце, а значит, скоро закончится его смена. Застучат десятки ног по редакции, а сам Андрей пойдёт по морозцу домой, спать. По дороге до дома можно будет не только книгу почитать в метро, но и – на пеших отрезках пути – подумать, о чём хочется, а не о новостных сюжетах.

Когда наступал рассвет, у Андрея просыпались какие-то дополнительные силы, он начинал работать необычайно бойко, чуть не присвистывая. К моменту, когда явились первые полноценные новостники, Грешин закончил ещё две заметки, выпил воды, минуя стакан, прямо из кулера и двинулся к выходу, втискиваясь в куртку. Кто-то крикнул:

– Что за бред? Правда, что ли, шурупы какие-то подкрутили? Я думал, это слух был.

– Честное слово.

– Я думал, всё слухи.

Лёгши в постель, Андрей быстро почувствовал благость засыпания; часто обилие мыслей подавляло сон, и он ворочался ещё минут сорок-пятьдесят, даже будучи усталым и невыспавшимся. Сейчас он ощущал, будто всё его тело уплощается и удлиняется, превращаясь в подобие вычурного деревянного изваяния (не то языческого истукана, не то сказочного уродца с детской площадки). Под набухшей образами головой растекались ладони, превращаясь в горячие капустные листы.

Когда Андрей проснулся, он долго восстанавливал в памяти сон, но стоило лишь зацепить один сюжетный поворот за другой, как-то выпадало из памяти предыдущее звено. Ну не записывать же? К тому же, интересен сон был не сюжетом, а причудливым подбором персонажей, которые едва просматривались, но всё же узнавались безошибочно.

Это были необычные приветы из детства и юношества. Когда Андрей в те годы читал книги – сначала всяческие мушкетёры, потом научная и ненаучная фантастика, хрестоматийные детективы, а далее – школьная классика, от Грибоедова до Чехова (со всё замедляющейся скоростью, увы), – он представлял персонажей в образах реальных людей, которых он где-то видел. Трудно ассоциировать персонажей с теми, кто знаком тебе хорошо – мало ли куда заведёт их сюжет, да и личные отношения мешают, – поэтому Андрей выбирал лица совершенно случайные, в жизни для него совершенно безразличные.

Смутный хоровод сегодняшнего сна вели: рано забородевший старшеклассник, с которым Андрей никогда и парой слов не перекидывался (Базаров), актёр из сериала про бандитов (какой-то воинственный индеец), директор школы (Амвросий Амбруазович Выбегалло), дальняя родственница, какая-то юродная сестра, не виданная с детства (Маша Миронова, дочка капитанская), друг прадеда с фотографии (Форестье), поздняя гостья – красивая девушка из метро (Оруэллова Джулия).

Подумал Андрей: ведь, получается, я совсем для единиц родственник, друг, знакомый. Для большинства из тех, кто меня видел – или даже из тех, кто моё лицо запомнил, я – просто прохожий, которого вот так же можно поставить на чью-то роль. Не окажется ли она вдруг важнее, чем та, что я играю в действительности?

Для большинства незнакомых и полузнакомых Андрей сыграл ту роль, которой совсем не разучивал и не репетировал, не говоря уж о том, чтобы вживаться в неё годами, как в роль свою собственную, ленивого мыслителя Андрея Грешина. Для них он стал тем самым парнем, который в новостной заметке вдруг записал выдуманную им самим историю – слишком нелепую и неуместную, чтобы считать её кем-то заказанной уткой. Даже самые наивные не приняли за чистую монету историю о работниках аэропорта, что-то развинтивших в самолёте «в обмен на вознаграждение».

Бредовую новость удалили с сайта крайне оперативно, а к вечеру, когда до Грешина дозвонились, уже было готово заявление об уходе по собственному желанию, которое ему полагалось подписать. Однако, несмотря на попытки замести следы (сенсационный материал никто не успел даже процитировать), всевидящее око журналистской братии, как и всегда в похожих случаях, ринулось обсуждать и осуждать. Смеялись над непрофессиональным редактором, «скатившимся в говно» изданием и – само собой, логичное развитие мысли – самой эпохой и страной, где такое происшествие стало возможным. А и нечего самолёт ронять было!

Кто-то воспринял поступок Андрея как едкий иронический ход, проверку системы на прочность или плевок в лицо самой действительности. Предлагали даже написать в популярный городской журнал колонку выдающегося поджигателя и подрывника – Андрей смущённо отказался, не желая оказываться в центре внимания и не зная, в сущности, что сказать. Он отвечал всем интересующимся, что выдумал историю, которая показалась ему более правдоподобной, чем официальная информация. В ответ аплодировали, но, отойдя в сторонку, присоединялись к тем, кому всё это скорее не понравилось: парня, кажется, хватило только на одну мелкую пакость, а сделать что-то по-настоящему сильное – кишка тонка. Ещё и за трудоустройство дальнейшее боится, явно же.

Андрей сидел на стуле, упёршись лбом в стекло аквариума.

– Всегда отдавай себе отчёт в том, что ты делаешь, – сказал Гайто, оранжевая пецилия с чёрными подпалинами, – иначе перестанешь осознавать, где мир реальный, а где твоё воображение.

– Он уже перестал, – заметил, расслабленно фланируя мимо, серебристый с красным неон Уильям, – Я всё время это вижу, как он всё это обдумывает, что-то пережёвывая, смалывая в одно правду и неправду. Народили дурней, а потом жалуются. Сквозь водоросли вижу, сквозь его голову вижу, что творится.

Андрей стукнул ногтем по стеклу, где меченосец Владимир опять бодал мирно окучивающего свои донные владения сома Фёдора. Они разлетелись в стороны.

Джером, в узкую чёрную и синюю полосу данио:

– В этом мы с тобой похожи. То, чем ты сам себе голову забьёшь, для тебя важнее, чем то, что действительно произошло. Интроспекция – твоя кость в горле, и я не знаю, что сделать, чтобы её вынуть.

– Нужно ли вытаскивать? – вмешался в разговор Марсель (серебристый в чёрную вертикальную полосу барбус), – сиди здесь и воспевай свою кость в горле, как если бы это была самая великая твоя любовь и самая великая трагедия. А на улице, как говорил тут один, чай не Франция.

Андрей спросил, как, что, зачем воспевать. Посыпались предложения. Балагур не от мира сего – плоская скалярия Джеймс – бешено метаясь из стороны в сторону, выкрикивал, что неплохо бы писать стихи. Стих-ти-хит-хи-схи сать-пи-сать-спи-тсать. Гайто и Герман (извечно прямоплывущий гуппи) сошлись на том, что прежде всего – дисциплина, а уж жанр найдётся, Фёдор указывал на необходимость Божьего света. Владимир ёрничал.

Из-за водорослей выплыл скрытный, в чёрной чешуе, Франц, порода моллинезия. Он рёк:

– Запомни: так ты пытаешься внести себя в вечность, но почти гарантированно – вперёд ногами. Если возьмёшься за писание, то понимай, что это именно Писание. А твой внутренний разговор с самим собой – ежечасная молитва о спасении, как бы ты это ни называл. В мире, в который ты погружаешься, законы строже, чем в обычном, и ты никогда не научишься различать, где да, а где нет. Это не сказка и не сон, это реальнее, чем всё, что ты когда-либо испытывал.

Рыбы молчали. Грешин лёг на диван и взялся продумывать, что из пришедшего ему в голову он зафиксирует на бумаге.

Он вспомнил и попытался записать всю историю своего вранья. Получалось ломано и разрозненно: начинал воспоминание о том, какие небылицы он лет в семь-десять рассказывал о себе же одноклассникам и взрослым – а в какой-то момент с недоумением обнаруживал, что разница между фактом и вымыслом за давностью лет значительно поистёрлась.

Выдумал – или так случилось на самом деле, что

Его собака обладала фантастическими способностями, умела водить автомобиль, летать и разговаривать.

Когда мерзкий одноклассник двинул ему ногой между лопаток во время продлённого дня, он схватился за стул, поднял его над собой и кинул в обидчика – но из-за плохого зрения попал в милую девочку с косичками, в которую был, что ли, влюблён. Та попала в больницу, а пара оставшихся шрамов сделали её не такой уж и красивой.

Потом Андрею ещё говорили о необходимости изолировать его от общества, а он только ныл, что «Он первый начал», а в ответ неизменное «Неважно, кто начал». Как это, неважно, кто начал? Это во все детские годы приносило реальную боль, а во взрослые – тему для размышлений. Мало что важнее, чем кто ударил первым. Всё это «неважно, кто начал» ведёт к полной потере осознания причинно-следственных связей.

Скрываясь от преследования старшеклассной шпаны он залез на дерево, и его не заметили. Удивительным образом, когда на следующий день он рассказывал о произошедшем приятелю, в указанном месте не оказалось даже никаких следов на снегу. Решили, замело.

Потом, классе в восьмом, у него появился друг – Лёха – и они с ним дружили крепко-накрепко, пили пиво и знакомились с классными девчонками. У Лёхи всё время свободная квартира, он слушает клёвую музыку и с ним всегда интересно поговорить – не то что с вами, одноклассниками. С вами, бывает такое дело, ничего кроме этого самого Лёхи и не обсудишь. Кстати, у Лёхи тысяча прозвищ, ведущих происхождение, как правило, из области овощеводства: Огурец, Патиссон да Баклажан.

Так было это или нет? Что-то – наслоилось из более поздних фантазий, что-то было рассказано прямо тогда, а что-то произошло на самом деле, но где грань?

Андрея разбудил зашедший сосед, Володя, до которого настолько не было дела всем окружающим, что он сам вдруг начинал проявлять заботу о них. Заметив, пару раз встретившись в подъезде, что у Андрея что-то не так, Володя каким-то неведомым образом проник к нему в квартиру, расставил рюмки и закуску на столике на колёсах, тихо пробрался в комнату, где Андрей, не раздеваясь, спал на неразложенном диване.

– Ты как сюда проник?

– У тебя было открыто. Совсем ты что-то сдал без работы.

– Да нет, что ты. И какая водка? У меня, между прочим, сегодня дела.

– Ага, дела. Дрыхнешь до часу дня, а говоришь, что дела. Я всё про тебя понимаю. Нужно выпить, обсудить, уточнить пару моментов.

Андрей рассказал ему всё или почти всё. Володя слушал вдумчиво, потом помолчал и изрёк:

– Кажется, я здесь, чтобы поставить диагноз.

– А какое у тебя образование?

– Метафизическое. Я могу ставить все диагнозы и открывать все двери.

– Что ты городишь?

– То, что доктор прописал.

Выпили. Володя утёрся бородой.

– Ну и какой у меня диагноз?

– Вследствие нематериальной детской травмы ты вышел за пределы бытового понимания реальности, привычного для большинства людей. Впрочем, не для всех.

– Как это?

– Мне тоже не свойственно фактологическое восприятие реальности, но моё сознание шагнуло не так далеко, как твоё. Долгие годы ты, не ведая этого, готовил себя к тому пути, на который по-настоящему вышел только сейчас. Впрочем, настоящего-то для тебя и не существует. Ты как будто умер.

– Приятные известия.

– Очень приятные. Ведь если ты умер, тебе уже ничего не страшно. Ты в любой ситуации можешь увильнуть в какую-то другую реальность, всё обязательное здесь, в бытовой реальности, для тебя, в сущности, вполне обходимо, минуемо.

– Так, давай перейдём на более человеческий язык, – пытался усмирить соседа Андрей, – У меня есть ощущение, что моё сознание уже очень давно работало над тем, чтобы стереть грань между реальным и воображаемым. Такое ощущение, что в то утро в офисе она реально так надломилась, и между действительностью и моей фантазией началась неумолимая диффузия.

– Можно и так сформулировать. Но ты и не мыслишь, насколько это большее, чем просто диффузия. Эта перегородка, которую тебе удалось сломать, она с каждым днём всё больше и больше разлагается. На самом деле тебе – одному на тысячу-другую людей – удалось подобрать ключи к своей клетке.

– У меня ощущение, что меня просто пересадили в другую клетку.

Володя формулировал, как дурной эзотерик, от которого несёт благовониями – благо, но всё-таки вонь. И Андрей рядом с этим соседом чувствовал себя не лучше – в голову лезло одно отчаяние, а он же теперь знал, что если что-то есть в голове, то оно есть и вокруг. Так что, веселья ради, играючи, он решил от Володи избавиться.

Огрел его бутылкой, тот свалился на пол, отключившись. Андрей завернул его в ковёр и стал интенсивно тыкать его вилкой, пока на поверхности не стала наконец выступать по четыре точечки в десятке мест зелёная, как и положено эзотерику, кровь. Смеясь, Андрей сложил сочащийся рулон вдвое, тело соседа Володи бодро хрустнуло. Попрыгал сверху, сложил ещё вдвое и ещё вдвое. Получившийся липкий кулёк он спустил в унитаз, вслед за теми сожителями его квартиры, что умирали своей смертью.

Андрей внял советам кого-то из своих советчиков (живые и неживые, все спутались в единый клубок): стал писать, гробя сутки напролёт на прозу, поэзию, драматургию и, как всякий уважающий себя автор, публицистику.

Первые несколько дней он просидел за ноутбуком, конвертируя в текст все самые странные свои идеи. Потом он понял, что одного способа маловато для полноценной деятельности.

На блошином рынке Андрей приобрёл советскую печатную машинку. Не все буквы пропечатывались, строчки выходили очень неровными, а бумага иногда даже рвалась после особенно сильных ударов по заедающим клавишам, но ему так нравился сам процесс, что он испоганил с несколько десятков страниц, не перечитывая.

Попробовал, как Набоков, писать от руки стоя и лёжа. Испробовал различные виды перьев и чернил, подражая старинным классикам, и жёг свечи, чтобы достичь настоящей аутентичности. Казалось, атмосфера прививала ему и какой-то особый слог.

Напившись, он принимал ванну с печатной машинкой и составлял письменные планы того, с какими бы наркотиками следует экспериментировать, чтобы получить тот или иной вид прозы или поэзии.

Исписал целый блокнот во время одной прогулки под дождём.

Впервые за долгое время взялся за гитару и записал на диктофон пару песен, которые сочинил тут же.

Пытался зафиксировать собственный поток сознания, достигнув максимально возможной скорости письма от руки. Научился сносным почерком писать неродной правой рукой (с детства считал себя левшой, а оказался амбидекстром).

Занялся формальными экспериментами: брал собственный текст, искал в словаре использованные в тексте слова, и записывал новый, причудливый текст, составленный из слов, идущих на семь позже. Потом взялся и за русскую классику:

Мокрота евангельский сангвиник правительство

Когтистый небезопасный занимательность,

Онемелость увариваться северо-восток застёгивать

Ивановский лыжный выдыхать небезопасный мошна.

Писал в метро, в лифте (пять слов вверх, шесть вниз), в туалете, под мостом, в кафе, в автобусе, в лесу, на лодке, пьяный, трезвый, несчастный, счастливый, не выспавшийся, уже заснувший, имея в голове ворох идей или полную пустоту.

Вечером было жарко, и он распахнул все окна. Проснулся ночью от страшного ветра, пронизавшего его насквозь. Ранний июньский рассвет, откуда-то накрапывающий дождь и порывы ветра. Андрей прошёлся туда-сюда по квартире, завернувшись в халат. Все помещения были забросаны мусором, среди которого значительную долю составили его сочинения. Он ходил и поднимал листы один за другим – где-то вместо текста была несусветная тарабарщина, где-то – всего пара абзацев, какие-то листы были исписаны полностью, но ни один текст не был дописан до конца.

Он комкал и рвал листы один за другим, но их, как голов у Гидры, становилось всё больше и больше. Бумага, печатные машинки, ноутбуки и писчие принадлежности заполонили собой всё. Продираясь сквозь бесконечный неоконченный и неначатый текст, Андрей добрался до шкафа, наскоро оделся и, не закрывая двери, выбежал на улицу.

Вот теперь да, думал он, вот теперь-то я наконец, теперь я наконе

XXIII

Однако здравствуйте. Вот есть Америка, а есть Россия. Мы тут тысячу лет живём и потихоньку, экономно разрабатываем свои природные и духовные богатства. Американцы же – нация бывших заключённых, негров, евреев и геев; им Господь таких богатств не уделил – а очень хотелось. Повезло им во время войны – у себя на отшибе им не пришлось с Гитлером сражаться; наши деды кровь свою проливали, а эти от войны откупились, а к победе нашенской в результате всё равно примазались. Сейчас по всему миру платят авторам учебников истории, чтобы они считали, что это Рузвельт, а не Сталин фашистов-то победил.

Но дело не в этом. Есть-то хочется, и есть хочется с каждым годом всё больше и больше. А ресурсов-то своих у пиндосов кот наплакал, и народ ленивый к тому ж – стали весь мир доить, до белого каления доводить. И культурку свою пошленькую распространять: пускай де африканские дети голодают, зато мы им боевики все эти, Элвис Пресли, кому повезёт – Макдональдс. Но африканские дети что – у них особенно не надоишься, а вот Россия – это да. Поэтому перед американскими спецслужбами была поставлена чёткая цель – разрушить русское государство. Сначала Сталина отравили, потом Чернобыль этот самый, потом и вовсе ствол наш обстругали – и назвали это «крахом коммунизма». А всё просто на самом деле – посадили окольными путями в Кремль этого, ну, с пятном на лбу – он страну и развалил. Дальше только сиди и капусту стриги.

Так и уселись сверху, на все девяностые годы. Как уж стонал под их плёткой русский народ! Как взывал к появлению здравого, крепкого руководителя, который смог бы железной рукой навести порядок – разогнать всех этих еврейских наместников коварной американской разведки…

И этот человек пришёл. Он с нами, плоть от плоти наш, с нашими достоинствами и недостатками. Всю жизнь на службу Родине положил. И порядок действительно навёл, и стабильное развитие наладил. Не нарадуешься. Более того – взял за правило регулярную ротацию кадров на высоких постах – раз в четыре года все аккуратно меняются местами, а паршивые овцы отсеиваются. Диво.

Ну а американцы-то затряслись! Куда им без наших природных богатств! Пока Владим Владимович в полную мощь разворачивался, кошельки их всё тоньше и тоньше становились. Чуть в России хватку ослабили – пришлось в другие страны за нефтью и другими ресурсами соваться. Сами себе башни взорвали и давай в Афганистане свой порядок налаживать – чтобы героин оттуда вывозить и всему миру продавать (не своим гражданам, конечно, своим такой дряни не надо). Но этого недостаточно было – Ирак, Ливия, кто следующий? Там правили красивые и достойные люди, у которых хватало смелости всех слать – но сил, чтобы справиться с американскими войсками, не хватило… Хватит ли у нас? Нам ведь тоже праздники устроили: сначала на Украине власть свою поставили – вот, мол, как мы умеем, бойтесь. Оранжевая революция… Такая оранжевая, что все украинцы к нам жить перебежали. И грузины потом тоже. У нас уютно потому что, и всё по-честному.

Ну а чеченам, известное дело, пиндосы давно деньги давали, чтобы они тут всё повзрывали. Они такой народ – кто деньги даёт, тех и слушают. У нас денег навалом – так что вот теперь мы их против американцев наставим, так что им мало не покажется.

Аппетит, как известно благородному собранию, приходит во время еды – и сколько бы они не выкачивали ресурсов из чужих земель, им всё мало. Затряслись от кризиса все, Европа эта, им подконтрольная, скоро вообще рухнет. А им бы всё больше и больше загрести. Так что решили по старым запасам поскрести – о, Россия же осталась нетронутая! Сунулись – а тут Путин. Поэтому и стали нашим людям мозги этой дрянью засеивать: Путин должен уйти, Путин должен уйти. А пятая колонна наша только и рада – наконец появилась возможность к природным богатствам присосаться. Вот и стали под америкосовскими лозунгами народ на площади выводить.

Люди! Сограждане! Одумайтесь! Не дайте себя водить за нос американским ублюдкам! Да, всем понятно, что Путин не идеален. Но кто, если не он? Без него же наступит настоящая АНАРХИЯ! Вы это поддерживаете? Окститесь! Неужели вы хотите, чтобы вместо этой, как вы называете, «Партии жуликов и воров» в страну пришла «Партия предателей и коллаборационистов»? Хотите, чтобы здесь были нацисты и власовцы? Возвращаясь к вопросу о Великой Отечественной – готовы ли вы предпочесть Гитлера Сталину, или хотя бы поставить между ними знак равенства? Россия – страна, которая создана для того, чтобы выполнять свою божественную миссию, нести духовность в мир хаоса. Поэтому сегодня нам нужны не оранжевые революции и не пляски под дудку запада, а нормальное, стабильное развитие.

XXIV

КАША ИЗ ЭЛЕКТРОДРЕЛИ

«Раз вас нет дома

здесь будет наш город»

Витя:

Встреча была назначена у одного из выходов со станции метро «Кузьминки» в полдень. Я как всегда пришёл вовремя – и как всегда раньше всех. Минут пять я бродил и озирался, как-то ни о чём не думалось, и я сам с собой стал вести вежливо-смущённую беседу о погоде. Небо было такое чистое, решил я, что через пару часов начнёт жутко печь, а о дожде не может быть и речи.

Пришёл Володя. Он был несколько взволнован, могло даже показаться, что он был напуган. Он повторил несколько раз: «Надеюсь, сегодня всё пройдёт хорошо». Я усмехнулся: ну а что может пройти плохо? Он ответил смутно, что-то вроде «Потом поймёшь».

Паша опоздал минут на двадцать, из-за чего мы пропустили нужный автобус (не беда – следующий был ещё через десять). Мы сразу увидели причину его опоздания – с ним была девушка. Я взглянул на Володю, который умело скрывал раздражение: я знаю его давно, и поэтому сразу понял, что раздражение всё-таки имеет место. Пригласив нас съездить на карьер, он особо отметил, что нужно, чтобы были только мы втроём.

Девушку звали Оля, Паша представил её как студентку журфака. «Вы нос не воротите, что с журфака, она не из этих, – сказал Паша, – Оля умная, Набокова по-английски прочла». Говоря про «не из этих», он намекнул на неудачную любовь Володи, которая оказалась какой-то очень тупой (Володя, правда, не очень расстроился).

Не знаю насчёт ума, но обаяние в ней было видно сразу. Смешливая, с резковатым голосом, тёмными волосами, она производила какое-то очень ладное впечатление (я правильно употребляю это слово?). Даже великоватый нос с нелепой родинкой сбоку впечатления не портил.

Когда мы приехали на карьер и только подошли к берегу озера, она что-то радостно закричала и быстро разделась – оказалось, была она уже в купальнике – и ринулась в воду. Глядя на её прекрасную фигуру, я про себя немного заскулил, но в дальнейшем – из солидарности к Паше – старался на её тело не смотреть.

Пока Оля плавала, мы расстелили на берегу несколько покрывал, выложили на них у кого что было – ветчина, хлеб, фрукты, пиво, – и по очереди сходили переодеться в сиротливо стоявшую поблизости тесную кабинку.

Я быстро вошёл в воду и, взбодрившись, стал быстро грести и скоро уже вылез на противоположный берег. Покричал друзьям «Эгегей!» и переплыл обратно. Они всё это время плескались где-то у берега, только Оля отплыла куда-то подальше – и в сторону.

Сидя на берегу, Володя с Пашей вдруг взялись обсуждать вопросы армейской службы:

– Это просто отвратительно, и я не нахожу этому никакого оправдания, – говорил Паша, – всеобщая воинская повинность постепенно превращается в атрибут каменного века, а у нас в стране это, видите ли, необходимость. Почему-то в Китае это не необходимость, а у нас необходимость!

– Но с другой стороны, какие у нас границы! – сказал Володя. – Ну как может страна с такой территорией без многочисленной армии?

– При выгодной службе по контракту туда и так достаточно людей пойдёт. А принудительная армия есть только у отсталых государств, ну и у тех, кто под постоянной угрозой войны. Корея, типа, или Израиль. А всё партии и правительству спасибо! Пришёл тут к бабушке своей, рассказал о том, какую хрень приходится делать, чтобы получить военник, а она – знаешь, что? Спасибо, говорит, что на год служить призывают, а не на два!

– А с другой стороны, если война? – спросил я.

– Легко тебе говорить, с военной кафедрой. А тем, у кого не получилось – всем на амбразуру, что ли?

– Может, и на амбразуру, – сказал Володя, – если Родина зовёт.

– Ага, ты-то конечно полезешь! – возмутился Паша.

– Смотря с чем воевать будем. Война бывает разная.

Я потянулся за пивом, но Володя прервал меня, предложив выпить ламбруско. Все были за, но никто не взял штопор. Я открыл рюкзак, порылся там и нашёл свой складной нож, в котором штопор тоже был.

Ни мне, ни Оле не удалось усмирить назревшую политическую дискуссию. Паша разошёлся: воровская власть, бестолковость, несправедливость.

– То есть, ты хочешь хаоса? – спросил Володя.

– Ой, ну давай пугай меня хаосом. И анархией. Да у нас уже хаос и уже анархия. Мне кажется, если случайным образом, с помощью лотереи, президента выбрать, то он и то будет честнее и эффективнее, чем этот. Более того, я бы перенёс эту практику вообще на все чиновничьи должности, и тогда точно стало бы лучше. Впрочем, что ни придумай – хуже не будет.

– То есть, ты хочешь прямо сразу всё взять и изменить? Хватит раскачивать – пора переворачивать? Ну, так далеко не уедешь.

Я вспомнил, что Паша в какой-то момент чуть было не стал оппозиционным активистом, а Володя в последний год работает в каком-то не то департаменте, не то управлении, не то комитете – получается, у меня на глазах разворачивалась настоящая идеологическая схватка, а я, дурак, и не понял сразу: как, например, не понимаешь первое время, что сражаются насмерть двое насекомых, на которых случайно упал твой взгляд.

Краткая биографическая справка:

Володе 22, он родился в неполной, но небедной семье: мать работала в издательском бизнесе, дед владел каким-то не то автосалоном, не то шиномонтажом. В школе он учился на одни пятёрки – и в одном классе с Пашей. Мы с ним – друзья детства, играли вместе на детской площадке, и так как я старше его на два года, я всегда был его старшим товарищем. Школу он закончил экстерном и в какие-то смешные чуть ли не пятнадцать лет поступил на престижнейший юрфак. Времени зря не терял, проходил практики в престижных компаниях, потихоньку саморазвиваясь и проходя что-то сверх университетской программы, потом работал в какой-то адвокатской конторе, и затем вдруг перешёл на государственную службу, никак не запомню в какое ведомство. Володя никогда, по-моему, не влюблялся и ничем не увлекался всерьёз, он достаточно задумчив, и задуматься ему есть над чем.

Паша только в этом году закончил учиться на филолога – вроде бы, издают какие-то его научные работы, но мне он их никогда не показывал, всё равно это, мягко говоря, не мой профиль. В остальном он скорее халтурит, чем работает, много сидит дома, читает. Я его уважаю, но ему чего-то не хватает. Практичности, конкретности, целесообразности в действиях. Зато в творчестве он корифей. Может волевым решением заставить себя сделать всё что угодно – так, просто из интереса, ну или из идейной необходимости. Ну а девицу симпатичную привёл, кажется, у них всё серьёзно.

– Менять систему изнутри – вот мой ответ на все твои претензии, – сказал Володя.

– И как, удачно меняется? Не слышал я, чтобы ты там что-то изменил. Там, по-моему, изменить можно только в другом значении этого слова.

– С переменным успехом, согласен, – спокойно ответил Володя, по его выражению лица чувствовалось некоторое самодовольство, – С трудом и с низким КПД можно менять всё, что угодно, даже самую закоснелую, неподатливую систему. Но то, что я увидел на своей работе – ты такого себе даже не представляешь, Паш. Это не простые воры и подлецы, это гораздо сложнее. Ты когда-нибудь ставил себя на их место?

– Ещё чего, себя на их место ставить.

– Вот именно. Сложно себя на их месте представить, даже мне. У них особенный тип мышления, занесённый в их головы на ранних стадиях работы, как инфекция. Избежать этой инфекции можно только с помощью очень хороших антибиотиков.

– Это ты какие имеешь в виду? – спросила вдруг Оля.

– Чтение, много хорошего чтения. Но увы, если инфекция уже в твоей крови, это уже не поможет.

– Хорош уже атаковать красивыми словами! Какая инфекция? Так себе художественный образ, – возмутился Паша.

– Ну хорошо, другой пример: заикание. Когда они учились говорить – ну то есть, формировали свою общественную позицию, выбирали свою стратегию поведения и так далее – что-то пошло не так, и они стали заикаться. Большинство понимает, что это проблема, но решение её они откладывают на потом, а потом как-то даже стесняются её решать – ведь все же кругом заикаются. И упрёки в свой адрес насчёт этого заикания они не принимают – даже с гордостью некоторой, мол, да, мы заикаемся! А что такого? На западе вон тоже, похлеще нашего заикаются. Не мы такие – жизнь такая.

Я решил всё-таки выяснить, что же это за метафора такая, и прямо спросил об этом Володю.

– Ну если для непонятливых, то их заикание – нескончаемое волнение за собственную жопу, тяга к воровству при обострённом чувстве справедливости – в кавычках – и желании учить всех жизни, ни капли не интересуясь тем, чем эта жизнь на самом деле является. И самое главное – полное, кристально чистое отсутствие уважения к ближнему. Мой начальник – Огородничий, небось слышали про такого? Этот с детства заикался, и всякого перезаикает. Я всё про него знаю. В школе он был первый по разряду мухлежа – списывал у девочек-умниц, выполняя в ответ им тоже какие-нибудь поручения, часто связанные с раскрытием чьих-то секретов, слежкой, и всё такое прочее. Он переспал со своей же учительницей из желания выправить какую-то отметку, в итоге её выгнали, а его потом только жалели и выдали на радостях золотую медаль. В институте он продолжил свою напористую тактику – не то, чтобы шёл по головам, но изо всех сил делал вид, что своей у него нет. Заранее договаривался о том, чтобы сдавать каждый экзамен – отдельно от группы, водил дружбу с местным гэбэшником и совершал глупость за глупостью – в результате чего при помощи вузовских связей стал государственным деятелем. На районном уровне он, не обзаведясь никакими моральными принципами, быстро распилил строительство автобусного парка, и за это его – что бы вы думали? – повысили! Он переходил туда-сюда по различным службам и департаментам, откуда его прогоняли каждый раз довольно скоро, потому что косячить он начинал практически сразу. Но система выталкивает наверх самых тупых и поэтому легко контролируемых – и он умудрялся ловко падать вверх, выше и выше. Он добрался почти до самого дна – получил престижный федеральный пост, но вы же понимаете, что ещё немного – и он уже в министры будет метить!

– Хорошо, – прервал Паша, – Ты так бойко формулируешь, что я бы мог этому поаплодировать. Это как бы приятно, неожиданно, и всё такое. Но ты же продолжаешь работать на государство, даже прекрасно осознавая, какая мерзость там царит! И я не поверю, что это просто из-за денег: ты бы мог с гораздо большим успехом…

– Ясное дело, что не из-за денег. А для того, чтобы менять систему изнутри.

Пошёл дождь. Мы спрятались под деревьями, я вдруг уткнулся взглядом в Олино плечо, по которому текли капли. В руках Паши откуда-то появилась фляга с чем-то крепким, они с Володей стали её распивать. Я отказался, залез в рюкзак в поисках своей – она оказалась пустой. Зато нашёл оранжевую строительную каску. Я напялил ее – все рассмеялись, зато капли, пробивающиеся сквозь ветви, просто отдавались тихим стуком, так что я не мок. Пригодилась каска!

– Ну, за то, чтобы ты изменил систему! – Паша выпил.

– Один я её не сломаю, – сказал в ответ Володя.

– Ты противоречишь сам себе. Сначала ты такой всезнающий и всемогущий, а теперь – всего-то какую-то систему не можешь изменить.

– Изменить… Менять мало, она успеет перестроиться, у неё есть особый иммунитет к таким меняльщикам. Тут другое надо делать. Подрывать.

– В каком смысле – подрывать?

Увлекшись их разговором, я чуть было не упустил момент, когда Оля отошла чуть в сторону и, пользуясь небольшим затишьем в дожде, сняла купальник, обернутая в одно из покрывал. Вся извиваясь, она надела на себя шорты и футболку. Я подошёл и спросил, не нужна ли помощь.

– Да уже нет, – усмехнулась она, – Павел там так увлёкся дискуссией, что мне приходится без его помощи обходиться.

– Да, дискуссия увлекательная.

С их стороны доносился голос Володи: «Россия всегда страдала от инфантилизма и прекраснодушия интеллигенции…».

– Увлекательная, увлекательная. Любите вы, русские мужчины, подискутировать. А как до дела… Они вон говорят: воровство, преступность. Да что они знают о преступности? У меня вот очень хорошую знакомую, подругу практически, этой зимой похитили. Прямо на улице – посадили в машину, и всё. Так о ней никто ничего и не слышал с тех пор. Какие вообще могут быть обсуждения глобальных вопросов, когда такое происходит?

Я пожал плечами: да, да.

От Паши и Володи разило коньячным духом. Весело, должно быть, мы выглядели: двое пьяных спорщиков с вещами под мышкой, увалень с огромным рюкзаком и в строительной каске и девица, обёрнутая в покрывало.

– Заикание как лечат? Шок, страх, потрясение, ошеломляющая неожиданность. Этим я как раз и собираюсь заняться, но один не сдюжу.

Склонившийся – Володя был чуть пониже – к нему Паша будто бы что-то понял.

– А если не получится шокировать?

– Получится, получится, иначе мы вообще ничего не стоим. На случай если при лечении не получается шокировать, есть только один выход – горбатого могила исправит.

Постояли немного молча, пытаясь осмыслить сказанное. На противоположном берегу в столб ударила молния, и мы видели, как с проводов ещё несколько секунд сыпались искры.

Оля:

Когда я впервые оказалась у Вовы дома, я всё ещё чувствовала себя неловко в общении с Пашиными друзьями, хотя уже была, пусть и незапланированно, посвящена в их намерения. Мы поднялись в его студию, всю в кофейных тонах, на верхотуре жилого комплекса, заброшенного по совсем неудобному направлению куда-то за МКАД. Я, удушая в себе смущение, обратилась к Вове с принципиально неудобным вопросом (нужно было как-то облегчить коммуникацию):

– Слушай, а ты не думал переехать куда-нибудь поближе? Паша мне говорил, у тебя есть возможность, – спросила я (Паша смущённо усмехнулся).

– Ты знаешь, мне родители предложили отдать квартиру довольно близко к центру, но мне не очень хотелось, и я её продал. Купил вот эту, боюсь, тоже скоро разонравится. Мы в детстве переехали совсем из центра в Лефортово, потом родители за город, а я сюда… Мне кажется, это очень правильное движение, когда-нибудь я вообще в деревню жить перееду. Это как бы движение против течения.

Витя, тот угрюмый человек с рюкзаком, склонился над письменным столом, заваленным какими-то деталями. Когда Паша и Вова стали что-то с интересом обсуждать, я подошла к столу и поздоровалась с Витей. Он ответил как-то полушёпотом, дав понять, что он сосредоточен и отвлекать его не стоит. На улице было довольно ясно и только начинало темнеть, но он включил настольную лампу и в её ярком свете аккуратно работал над чем-то с помощью отвёртки. Перед ним на листах газет в упорядоченном виде лежали гвозди, шурупы, гайки, лезвия, какие-то металлические шарики и прочее. Моё внимание привлёк самый большой объект на столе: в перевёрнутой тёмно-бирюзовой ёмкости угадывался корпус электродрели.

– Володь, мне нужны осколки.

– Сейчас, разолью, – Вова наполнял стаканы тёмным напитком из полупустой бутылки.

То, что осталось, он выпил из горлышка, потом положил бутылку в пакет и резко ударил ею по внутренней стенке раковины, чтобы та разбилась. Принёс пакет с осколками Вите: «Ага, спасибо». Предложил ему выпить: «Нет, не буду».

– Привет, Вить, – сказал, обняв меня сзади, Паша, – А это, я так понимаю, сардинница ужасного содержания?

Я и Витя в ответ недоумённо оглянулись на Пашу, тот устало вздохнул.

– Да, она, – спокойно ответил Вова.

Ужасная картина, когда люди между собой начинают общаться какими-то шифрами. Пашин вздох явно означал: «Эх, долго объяснять…» Судя по тому, что Витя тоже не понял фразы, это намёк на что-то, о чём знают только эти двое – значит, это ещё и способ посмеяться над окружающими. Фу.

В стаканах был приторный южный напиток – портвейн или мадера; я вообще такое не особенно люблю, но с учётом промозглой погоды позднего сентября – самое то.

Вова задёрнул багровые шторы, и в помещении стало почти совсем темно, кроме стола, за которым сидел Витя. Вова включил торшер и сел в кожаное кресло, стоявшее в кругу света. Достал какие-то мятые листы бумаги и попросил минуточку внимания. Мы с Пашей сели на диван, Витя развернулся в сторону Вовы на стуле на колёсиках. Удовлетворённый нашим вниманием, Вова стал читать тихим, но резким голосом.

АРМИЯ ПРИЛИВА

Манифест, предназначенный исключительно для устного ознакомления участниками троек. После ознакомления руководитель тройки обязуется уничтожить рукописную копию.

Общеизвестны правила космической геометрии: хитросплетения взаимодвижений Земли, Луны и Солнца порождают глобальные сдвиги ватерлиний, называемые в обиходе приливом и отливом.

Говорят, что множество природных, биологических, исторических и социальных процессов развиваются циклически, кругами. Мы считаем, что всё проще и сложнее: в центре всего – та самая приливно-отливная благословенная синусоида, которая по сути своей проще, чем многоэтапное циклическое развитие, но сложнее, потому что выплетает из себя самой гораздо более сложную, едва познаваемую структуру.

Мы – современные городские аристократы духа. Как бы пошло ни звучала подобная формулировка, мы пошлости не страшимся – в том числе и в пошлости есть манящий нас жизненный нерв, отличающий нас от устрашающей (но не пугающей нас) отливной массы.

Как аристократы духа, мы ничто не ценим больше, чем свободу. Свободу с большой буквы, если слово стоит в начале предложения. Приливы свободы приходят в любое общество с неминуемой периодичностью: если после отливного периода несвободы (а вместе с ней – тупости, воровства и вранья) не приходит освежающий прилив – следовательно, в механизме допущена устрашающая поломка.

Ещё один признак общества, которому требуется терапия, – увеличение амплитуды синусоиды. Развиваясь, человечество, само того не ведая, идёт по пути большей умеренности и меньшего противостояния между свободой и несвободой, стремясь в идеале к полному штилю с едва заметными колебаниями графика, свидетельствующими о том, что пациент ещё более-менее жив. Но когда после относительного измельчания масштаба колебаний вдруг наступает непропорциональный отлив – следовательно, силами некоторой группы людей предпринято изменение естественного порядка вещей в собственных интересах.

Ни для кого не секрет, что российское государство сегодня осуществляет именно это – пресловутое закручивание гаек, ставящее перед собой цель надолго установить в стране царство консерватизма, нетерпимости и фундаментализма. Это непозволительный радикализм, идущий в разрез с естественным ходом вещей, и сам по себе он произойти не может. Он может привести – и уже приводит – к катастрофическим последствиям, рискуя угробить всякое развитие страны и запустить уже необратимый процесс деградации.

Радикализм в современном обществе – мера практически совсем недопустимая, но мы считаем необходимым отвечать радикализмом на радикализм. Мы боремся не против них, а за себя – и в этом эгоизме в критической ситуации мы готовы дойти до крайнего предела, прежде невообразимого. А ситуация – критическая.

Мы – Армия Прилива. Мы приветствуем общегражданское освободительное движение, но не отождествляем себя с ним. С сожалением мы вынуждены признать, что мирные формы протеста категорически не удовлетворяют его же цели.

Мы аристократы духа, но мы не дифференцируемся от основной массы населения. Мы – кустодиевский большевик: нас – единицы, но своим всепобеждающим духом мы олицетворяем чаяния миллионов.

Цели мы утверждаем такие:

– создание полностью демократического государства с народным волеизъявлением в качестве фактически основного источника принятия любых решений, касающихся всего общества или значительных его частей

– уничтожение государственной машины в её действующем виде, создание принципиально новых методов управления, ставящих личность неукоснительно выше любой общности

– внедрение в общество свободомыслия и терпимости в максимально возможном объёме, полное освобождение от стереотипов и предрассудков

– установление повсеместного культа знания и интеллектуальности

– законодательное закрепление невозможности увеличения амплитуды приливов-отливов

Мы не ставим перед собой задачи захвата власти – у нас другая профессия. Мы – свободные граждане, которые не видят себя государственными деятелями, мы лишь свободны посвятить небольшую часть времени акциям с высоким коэффициентом полезного действия. Мы всё делаем своими руками, не привлекая к своей деятельности людей с улицы и отбирая новых участников нашего движения со всей возможной скрупулёзностью и без какой-либо спешки.

Любая акция, осуществляемая Армией Прилива, рассчитана на участие трёх человек. Наша организация делится на тройки – авторов-основателей трое, каждый из них находит ещё по двое верных людей, не сообщая их имена другим коллегам, каждый из девяти участников создаёт свою тройку и т. д. Мы рассчитываем на то, что из каждой тройки может сформироваться полноценный коллектив примерно в течение полугода, поэтому наращение троек происходит как раз приблизительно раз в полгода.

Человек, полгода назад бывший новичком Армии, находит двух верных последователей, проводит идеологическую и тренировочную работу, возможно, осуществляет какие-то акции, а через полгода после вербовки двое его соратников находят свои тройки, никому не отчитываясь в том, что участники найдены. Так как достаточно легко рассчитать количество участников организации, выводя соответствующие формулы, мы, к сожалению, не можем сообщить, когда организация была создана. Мы можем обещать только одно: если наши акции не возымеют желаемого действия, к моменту, когда нас будет достаточное количество (возможно, несколько тысяч), нам придётся осуществлять вооружённый государственный переворот. Как бы то ни было, мы обещаем вам, слушателям этого доклада из уст вашего политического руководителя, что вы рано или поздно станете героями, навечно отпечатавшимися в истории России, а может быть и всего мира.

Дальнейшие разъяснения вы получите у того человека, который прочитал вам этот текст.

Отцы-основатели Армии Прилива, Первый, Второй и Третий

Вова скомкал тетрадные листы в клеточку, поджёг их и положил в пепельницу на тумбочке, внимательно проследив, пока бумага прогорит до конца.

Весь вечер мы провели за обсуждениями. Вова рассказал, что на него, как на работника департамента, возлагаются особые надежды: вероятно, именно на нашу ячейку будет возложено первое масштабное действие Армии. Кстати, я была принята в тройку именно по этой причине – не столько потому, что я слышала зачин обсуждений на эту тему, столько потому, что Вова разглядел во мне какой-то потенциал, который поможет в осуществлении столь ответственной акции, более ответственной, чем остальные. Теперь перед нами стоит задача ждать и готовиться, готовиться и ждать.

Часа через два Витя выкатился на стуле в центр комнаты и торжественно продемонстрировал собранную им конструкцию. Внешне она ничем не отличалась от дрели.

– Первый экземпляр. Будут ещё и ещё, нужно тестировать. Принцип действия я прочитал в одной умной книге, из запрещённых, но оформление, можно сказать, моё собственное… С вашего позволения я называю это «Каша из электродрели». Особенность устройства заключается в том, что собрать его можно из подручных средств, доступных в хозяйственных магазинах, не используя никаких взрывчатых веществ. Иными словами, это «механическая» бомба, работающая от встроенного аккумулятора.

Он многозначительно указал на тумблер включения.

– Одно нажатие – и механизм запускается на такой скорости, при которой через приблизительно пять-семь секунд дрель буквально просверливает сама себя, и…

Витя вертел дрель в руках как-то очень спокойно, легкомысленно, фамильярно даже.

– В общем, она сама себя взрывает. Тротиловый эквивалент пока не посчитал, но бухнуть должно отлично.

В честь своего триумфа Витя громко зарядил с ноутбука какую-то песню группы «Ария». Мы запротестовали и он вдруг включил «Мочалкин блюз». Мы с Пашей очень мило танцевали.

Мы ехали на заднем сиденье, и я держала в руках её, электродрель, кашу из электродрели, заботливо предохраняя это наше дитя от тряски из-за многочисленных кочек.

Мы сели в Вовину машину, потому что просто не терпелось увидеть, как работает устройство. Автомобиль петлял по глухой неосвещённой дороге – я и не знала, что так недалеко нужно отъехать от Москвы, чтобы оказаться в таком месте.

Не зря Паша заставил меня напялить Вовины резиновые сапоги: мы шли по страшной грязи; был неприятный пронизывающий ветер, мешающий насладиться лесной свежестью. Фонарики на телефонах освещали путь, но почему-то совсем не было страшно, как бывает во тьме: напротив, хотелось тьму запугать, поставить на место.

Мы вышли к какому-то пруду; думаю, на самом деле Вова всё знал и заранее присмотрел это место. Тёмная вода почти не отражала непривычно светлого неба, где назойливо мерцала яичница-луна.

– Всё время мы оказываемся на берегу озера, – сказал Витя.

– Кооператив «Озеро», прямо, – сказал Паша.

– А кто взрывать-то будет? – повис вопрос.

– Как кто, – улыбнулся Вова, – Павел, конечно.

– Влад, ну какой из меня подрывник? Я так, по художественно-идеологической части…

– Именно поэтому ты и подрывник. Из нас всех только ты это и можешь сделать, – говорил Вова, взяв у меня из рук бомбу, и передавая её Паше, – Я, положим, руководитель, планировщик, координатор. Виктор – инженер. Оля – женщина, это особая статья, я думаю, что ты сам ей ни за что не поручишь делать самый важный шаг.

Не знаю, приятно ли мне было осознать себя «особой статьёй», но жать на этот тумблер действительно было бы для меня жутко.

– А ты как раз человек высоких идеалов, творец истории, фигура с богатым символическим капиталом, если угодно. Ты – человек с флагом, ведущий за собой души. Возрастая в деле, ты возрастаешь в духе.

Гладкое тело электродрели легло в Пашины родные ладони. Он понял, что сейчас не место для споров – кажется, ему всегда ясно, в какой ситуации лучше промолчать. Он уверенно нажал на тумблер, что-то внутри застрекотало и зажужжало, он замахнулся и бросил дрель в озеро, как можно дальше. Ушло на это секунды четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Де…

Озёрная гладь вспучилась громадным шаром, который тут же треснул и щедро обдал нас брызгами. Всех, кажется, чуть пошатнуло содрогнувшейся землёй, какое-то время вокруг стояло глухое эхо.

– Ой, а там рыбы нет? – вдруг забеспокоилась я (глупо, неуместно).

– Нет, – ответил Вова, – пруд совсем заросший. А живых существ мы убивать не собираемся.

Паша:

Пока стоял на станции метро и ждал металлического прилива, рассматривал мозаику: похожие на божеств с египетского барельефа, рабочие что-то усердно выплавляли и выпиливали. После минуты созерцания я понял, что в изображении было больше не от Египта, а от православной иконы – та же заботливая склонённость, страдание, прикрытое милосердием, видимо та же обратная перспектива. Разве что вместо нимбов горячий свет от раскалённого металла.

Вот он – оплот, ключевой истуканический символ русской государственности. Икона обожествляет рабочего, выплавляющего детали для автомобилей. За ним без вопросов признаётся загадочная витальная сила и статус всеобщей опоры, и лишь немногие дерзят задуматься о том, что ничто на этих рабочих не держится, производят они низкокачественный товар – да и вообще, это всего лишь товар, слово-то какое, не место ему в священном писании. Есть ли вообще миллионы этих иконических персонажей на Волге и на Урале? А если есть – они автоматически святы, что ли, как нерождённые младенцы?

Молитесь, сограждане, на несуществующее, пока ждёте прилива на платформе. Мы для того здесь воздвигли себе памятник в виде разудалых колонн, чтобы вы были в курсе, что если нас не будет, эти колонны могут подломиться, а канонизированные рабочие оживут и повесят вас на первом столбе.

Дошагал до дома, там съел какой-то лежалый кусок куриного филе, сел за стол и открыл ноутбук, чтобы наконец составить схему романа в этот свободный вечер. Взял мандарин из пиалы, задумался.

Примеры самых популярных русскоязычных текстов двадцатого века ведут нас к созданию некоей формулы идеального массового произведения, которое в то же время является и интеллектуальным. За этим жанром нам и видится единственно устраивающий нас успех.

Как эта формула формулируется?

Есть сильная личность с некоторыми удивительными, на грани сверхъестественного, способностями, а также редким обаянием. У личности есть сообщник, комический, но тоже милый, мутировавший Санчо Панса – он, кстати, может быть размножен сразу на несколько персонажей.

Личность приезжает в город – в конкретный, существующий, до боли знакомый город – в нашем случае Москва, потому что что-то фантазировать про другие города – не к месту. Приезжает он в Москву, предельно реальную, именно ту, что знакома обывателю, а не какую-то другую, параллельную Москву. Ходя по конкретным улицам, чьи названия упорно именуются, наши герои начинают что-то делать – неведомое окружающим, но в рамках своих сверхъестественных способностей вполне нормальное, и потому понятное читателю, не видящему, впрочем, его конечных целей, что его страшно интригует.

В рамках своей деятельности герой (назовём его Ш. ввиду засаленности большинства прочих букв кириллицы, не говоря уж о латинице) встречает, анализирует и непременно эксплуатирует все самые низменные стороны человеческой природы. В какой-то момент Ш. собирает вокруг себя целую толпу остолопов и лихо обдуряет их, а автор наслаждается тем, как читатель узнаёт в дураках себя и (с большим удовольствием) окружающих.

Но Ш., как бы блестящ он ни был, не всесилен. В какой-то момент, столкнувшись с чем-то истинным (ну или, скажем, с нелепостью, которая так вопиюща, что он её не учёл), он терпит неудачу. Не самую болезненную, но всё-таки. И лёгким шагом уходит побеждённым.

Позвонил Влад – велел явиться в семь часов к Вите домой, есть срочное заявление. Чёрт бы побрал! Передо мной уже раскинулась целая карта – я чертил графики и схематически изображал будущий замечательный текст, и практически уже забыл о теме, которая прошила все мои мысли за последние месяцы, – Армия Прилива, Каша из электродрели, бомбисты из XIX века.

Ёжась, вышел на улицу. До Вити идти минут пятнадцать, быстрее было бы на маршрутке, но я же знаю, как они тут теперь ходят. Сэкономим время и пойдём пешком. Отвратительный, пронизывающий холод царит в это время мандаринов.

Скажу сейчас, что всё. Мне противно и дико осознавать, что я ввязался в эту авантюру. Я – террорист, подрывник? Нет, я конечно решительно враждебно настроен относительно нашего государства, но что тут исправишь? Тем более такими методами. Может быть, кому-то и дано нажать на курок и спустить воду в этом колоссальном унитазе, но я-то здесь причём? Я создан для другого.

Для чего, стоп, для чего я создан? Самому для себя сформулировать никогда не помешает. Если вдруг кто спросит, будет готов взвешенный, чёткий ответ. Я хочу, я хочу, я хочу творить и находиться в общем культурном процессе. Чтобы мои книги читали тысячи, миллионы людей. Если вдруг из этого не получится заработка, буду промышлять лекциями о литературе, заслужу почёт в филологических кругах. И ещё ежедневная публицистика – а что? Наращу, в конце концов, потенциал общественного деятеля, и там уже – моё лицо знакомо телеаудитории, я выхожу с пламенной речью к аудитории, заполнившей мятежную площадь.

Вот – славная жизнь и борьба. А подбить неугодного паршивца, в которого ничто, по большому счёту, не упирается – это что ж? Нет, по-своему замечательно, но почему это должен быть я, человек из совершенно иной глины? И почему этого еженедельно не выкидывают те, кто реально притеснены – не говоря уж о настоящих рабочих и иных бедняках, но вот те-то активисты-радикалы, почему бы им не переубивать всех представителей высокого чиновничества – из мести, хотя бы, за страдающих собратьев? Ну, если радикальности для убийства не хватает, то, положим, просто припугнуть, застращать их? Поставить себе задачу минимум – морально разложить противника.

А я, почему я должен заварить эту кашу? Мне же потом и расхлёбывать? Я создан не для этого. Нужно жить, творить, любить.

Оля, прекрасная Оля. Чудная, тонкая, внушающая безмерную радость. Мне бы её в обнимку, и воспарить как те с картины Шагала – а не шагать по-кустодиевски с красным флагом, давя людей и предметы, с каждым шагом возвеличиваясь и стервенея.

Откажусь.

– Друзья, поступила печальная информация, которая, впрочем, для нас по-своему хороша, – начал Влад, – Ко мне поступила информация о том, что одна из соседних троек провалила очень важную акцию. Они должны были подстрелить важного городского чиновника во время визита в школу. Мужик этого заслуживал, но что-то там переклинило у человека, и он не смог выстрелить, вроде бы даже пустился в бега. Его до сих пор не могут найти.

Мы сидели в комнате, в которой было, в противовес улице, как-то даже слишком натоплено.

– Это, по-моему, была большая ошибка со стороны руководителя тройки. Во-первых, он отобрал человека явно психологически слабого, во-вторых, скажем так, сильно превосходящего нас по возрасту. Пожилой – значит, всегда действующий с оглядкой. Это не хорошо и не плохо, просто пусть для нас это будет уроком: скоро вам формировать свои тройки, и вы должны брать туда только сильных духом, смелых, молодых людей, готовых на хорошо продуманные, но с точки зрения повседневной морали необдуманные поступки.

Он отпил чаю, разогревая себя ещё больше, даже в условиях жара Витиной квартиры.

– Но чёрт с ним с уроком и с новыми тройками. Об этом мы поговорим позже, сильно позже. В связи с провалом предыдущей акции, руководство Армии одобрило нашу атаку, и велело провести её как можно скорее. Это большая удача, так как мы могли бы прождать своего времени ещё много месяцев, размениваясь на совсем уж мелочи. А так – у нас есть план, который мы после некоторой подготовки довольно быстро осуществим.

– Есть одна проблема, – сказал я, готовясь сообщить о том, что выхожу из игры. Но здесь у меня зазвонил телефон: звонила Оля, дрожащий, заплаканный голос. Я выметнулся на лестничную клетку, чтобы узнать о произошедшем вне жары.

Расскажу максимально спокойно, чтобы не нарушить хода повествования своими эмоциональными выпадами. Влад устроил Олю в своё ведомство на какую-то непыльную работу в пресс-службе. Согласно плану, которому тогда ещё было неизвестно, когда воплощаться, Оля должна пропустить меня через какой-то потайной проход прямо в прихожую, из которой вход в кабинет интересующего кадавра.

Кадавр с комической фамилией Огородничий с самого начала оказывал Оле излишние знаки внимания. Постоянно заходил в ту комнату, где она работала, игнорируя всех её коллег, спрашивал лично, как дела. Оля не столько раздражалась на неуместный флирт, сколько боялась, что начальник что-то заподозрил. Пару раз это чуть не приводило к срывам.

В тот день, когда я чуть было не отказался от участия в концессии, Огородничий пригласил Олю к себе в кабинет и попытался овладеть ей. Она не далась, и в ответ он отвесил ей затрещину. Оля, моя милая Оля разрыдалась и убежала. Растрёпанная, вышла на мороз и дрожащими пальчиками набрала мой номер.

Говоря с ней, я старался держаться спокойно, уравновешенно, быть ей опорой. Но, повесив трубку, я не смог держаться и ударил стену на лестничной клетке кулаком со всей силы. Я злился, недоумевал, и, конечно, настроен был теперь совсем иначе. Моя рука была испачкана в бледно-салатовой крошащейся штукатурке.

Я вернулся в Витину квартиру, где я больше не ощущал духоты. Усевшись за стол с друзьями, я стал активно обсуждать план акции. Я поймал себя на том, что мне хочется скорее начать.

Летний день, я бреду по обычному маршруту в большом лесопарке на окраине Москвы, неподалёку от родного дома. Жарко, но солнце совсем не печёт сквозь ветви. Со мной некоторое количество собеседников, но я на них слегка обижен, поэтому разговаривают они между собой, а я иду сам по себе в лёгкой задумчивости чуть впереди. Они следуют за мной, и я выбираю маршрут.

Вокруг тихо-тихо, но земля пружинит лёгкой вибрацией – может быть, мне только кажется, но я чувствую, что где-то совсем недалеко что-то происходит. Мы карабкаемся вверх и вверх по крутым заросшим склонам.

Преодолев самый физически трудный отрезок пути, мы выходим на протоптанную дорогу, которая выводит нас на край пропасти. Пропасть – громко сказано, но для русского рельефа это необычайно крутой обрыв. А внизу – огромный водоём, бухта диаметром в несколько километров, формой как перевёрнутая буква Ω. Невысокие горы обступили воду. Слева, на одном из сходящихся к проливу краёв бухты – внушительная заросль небоскрёбов. Вдоль берега – пустынная автодорога.

Красота захватывает дух. Вот он, рай среди русских просторов. В детстве я почему-то мечтал о том, чтобы океан затопил всё, что ниже уровнем моря, чем Москва, а также чтобы глобальное потепление превратило наши земли в Грецию. Что ж, оно так и случилось.

Мы спешим вниз, направо – там начинается огромный мост через весь залив, по которому быстрее всего можно дойти до чудо-града. Разноцветные небоскрёбы манят нас, и мы добираемся до моста почти бегом, не взирая на жару.

Оказавшись на мосту, мы сбавляем темп. Показалось, что не дойдя до середины воды, мост обрывается. Списав это на оптическую иллюзию – мираж или что-то такое, – мы движемся дальше. Пекло заставляет нас снять всё, что прилично с себя снять. Вокруг – ни души, ни автомобиля. Асфальт забросан металлическими деталями и обломками отбойников.

Пройдя несколько сотен метров, мы понимаем, что да, мост не достроен. Он обрывается даже ближе к краю воды, чем к её центру. Внизу, мерцает водная гладь.

Чуть дальше, чем автомобильный, был построен пешеходный уровень, который находится чуть ниже (узнать о нём в начале моста было почему-то невозможно), и там, среди бутылок водки, лежит какой-то человек на аккуратном ложе из газет. Из-за его плеча выступает жирный заголовок: ДОГОНИМ И ПЕРЕГОНИМ.

Кто-то кладёт мне руку на плечо, я оборачиваюсь, но почему-то не узнаю знакомого, а он говорит:

– Когда мост достроят, будет он такой высокий, что с него можно будет даже Москву разглядеть. И будем мы с вами, Павел Иваныч, по вечерам сидеть здесь и пить чай, а также рассуждать о всяких приятных предметах.

Я проснулся и несколько раз перепроверил по всем имеющимся техническим устройствам, какое настало число, дивясь и ужасаясь этому страшному дню.

Владимир:

Всё рассчитано по минутам – настолько чётко, что мне даже не приходится об этом думать. Когда-то мне говорили, что самый большой кайф от ведения бизнеса именно в этом: проработать всё так, что дело начинает функционировать само. Знать бы мне тогда, каким именно бизнесом я займусь.

С интересом представляю себе, как будут выглядеть выпуски новостей. Повтор юбилейного концерта Юрия Шатунова исполосован бегущей строкой: «Экстренный выпуск новостей – в 12:40». Мнущийся молодой ведущий: «Как сообщают информационные агентства, около полудня по Москве в здании Управления по *** делам при Правительстве РФ прогремел взрыв. По пока неподтверждённым данным погибли руководитель ведомства Анатолий Огородничий и его заместитель Шмакойто. Как сообщили в следственном комитете, имело место именно покушение на жизнь Огородничего. Рассматривается, в первую очередь, версия теракта и криминальная версия».

Потом – прямое включение с очкастым корреспондентом, который, запинаясь и заикаясь, описывает то, что зритель и так видит у него за спиной. Потом из-за спины выхожу я, в праздничном почти костюме, в пальто, на мне – щёгольски-квадратные тёмные очки.

– Вы были свидетелем того, что произошло? Правда ли, что взрывное устройство кто-то пронёс в здание непосредственно, перед взрывом?

– Ну, нельзя сказать, что я был непосредственным свидетелем, но кое-что я видел, – отвечаю я сдержанно, – Например, человека, который убегал по коридору. Я даже видел его лицо.

– Были ли у него какие-то особые приметы?

– Светлые волосы, очень светлые волосы, и кажется глаза тоже. Не исключаю, что это был вообще альбинос.

– То есть, это вряд ли был исламист-радикал?

– Вряд ли.

Ну, дальше совсем необязательная беседа. Я даю принципиально неверное описание террориста; Оля будет мне поддакивать, а за нами пойдут и остальные. Потом ещё, того и гляди, начнут на улицах вязать всех альбиносов.

Потом я вижу эти же кадры: я даю то же самое интервью, только не на современном телевидении, а лет через двадцать: о том, что я сотворил, знают, но не осуждают. Диктор произносит: «Вы видите уникальные кадры: организатор теракта, как ни в чём ни бывало, даёт интервью буквально через полчаса после того, как произошёл взрыв. В этом щуплом юноше трудно узнать Владимира Гвазденёва, будущего министра временного правительства и одного из отцов-основателей Второй республики. Взрыв в ведомстве, в котором он тогда работал, стал и его боевым крещением, и первой масштабной акцией Армии Прилива, которая сыграла историческую роль в становлении демократии в России».

Гвазденёв-де и по сей день – человек с трудом узнаваемый, но оттого ещё более легендарный. Русский Че Гевара и Боливар в одном лице, он первоначально был известен, как крупный государственный чиновник, совершивший демарш и ставший популярным оппозиционером. Великодушно отказавшись от возможности побороться за президентское кресло, он выбрал непубличное место руководителя крупного благотворительного фонда, параллельно занимаясь блестящей эссеистикой. На вопрос, почему он не продолжил политическую карьеру, Гвазденёв с достоинством ответил, что свою политическую миссию с принятием новой конституции он выполнил.

Многие гадали, что же означали эти слова, пока он сам не признался в том, что был одним из лидеров подпольной организации «Армия Прилива», совершавшей теракты и громкие политические акции несколько лет перед падением авторитарного строя. Он и его соратники были освобождены от преследования, благо «Армия» была организована таким образом, что и спустя двадцать лет её оказалось невозможно раскрыть.

Пожалуйста, следующий слайд – пессимистический.

Я сижу в обшарпанной однокомнатной квартире в Тульской области. Горячей воды нет. Холодная ежесекундно капает с крана на кухне. Я лежу на каких-то сваленных мешках на полу, ёжась. На улице ноябрь, снег ещё не выпал, но уже очень холодно, а у меня разбито окно на балконе, а между балконом и комнатой одного стекла вроде и не было никогда, только москитная сетка. Я лежу прямо так, в одежде, опасаясь лишний раз закопошиться.

Я выхожу на улицу и иду к магазину. В неприветливом супермаркете выгребаю из карманов предпоследнюю мелочь и покупаю газету. На одной из страниц я вижу своё лицо и начинаю успокаивать себя: в этих краях все уже отвыкли к чему-то присматриваться, что-то сопоставлять. Развернув газету, я практически перебежками возвращаюсь до дома. Сквозь асфальт прорастают сорняки.

О, кажется время. Стоп фантазии, время действия.

Отмеряя секунду за секундой, неспешным шагом следую в удвинутую на периферию здания кишку коридора. Здесь не горит свет, я задеваю не к месту стоящую инвалидную коляску, на стене вижу пыльный портрет горделивого усача – не то Молотова, не то Буденного. Ещё – белые прямоугольные следы от каких-то других картин со святыми ликами партийных деятелей.

Сверившись с часами, отпираю дверь. Сейчас Витя с Пашей подъезжают к зданию на мопеде. Паша слезает и уверенными шагами подходит к чёрному ходу. Потянув за дверь, он встречает за ней меня.

Паша слегка забит и образцово неприметен: пальто, тёмный костюм, белая рубашка, галстук крупную серо-чёрную полосу. Он, будто не замечая, проходит мимо меня и бесшумно удаляется. На ногах у него специально подобранные ботинки, которые выглядят официально, но не стучат каблуками. В его руках кожаный портфель, в котором лежит виновница торжества – каша из электродрели.

Он проходит по нескольким лестничным пролётам, не встречая сопротивления. По выученной наизусть и отрепетированной – правда, моими ногами – траектории он проникает в необходимую проходную комнату.

Там он встречает Олю. Не обмениваясь, вопреки обыкновению, приветственным объятием, они нервно переглядываются, он проходит в нужную дверь. Выйдя в прихожую, он аккуратно открывает портфель, достаёт оттуда дверь и, как бы извиняясь, стучится в необходимый кабинет. «Войдите!» – ему ответ, и он входит.

– Я, в сущности, ненадолго, – говорит Паша, – Я торговый агент, и хочу предложить вам вот такой замечательный агрегат.

– Как вы сюда попали? – недоумевает склонившийся над какими-то бумагами зам Огородничего.

Паша смело подходит к их столу и демонстрирует моему дражайшему шефу дрель.

– Этот предмет позволит вам подумать над вашим поведением. Знаете, как он работает?

– Что вы имеете?… – спрашивает Огородничий.

Паша отходит к выходу и, зажав портфель под мышкой, включает дрель и бросает её под стол к Огородничему. Лёгкая улыбка понимания осеняет лицо жертв.

Паша выскакивает из кабинета и бежит обратно. Я отмеряю по секундам, с учётом заминочной погрешности.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Ну же? Неудача грозит всеобъёмлющей досадой.

И вот, с поправкой на скорость звука, раздаётся победный грохот.

Вместе с триумфом меня тут же охватывает неожиданное удивление: как они вообще смогли мне поверить? Ведь проще простого же было предположить, что я их обманываю, что я выдумал Армию Прилива сам в рамках каких-то своих маниакальных расчётов.

Ничего же не стоило присмотреться к ведомственной субординации и сообразить, что если в результате акции погибнет заместитель (а в его присутствии в кабинете, исходя из имеющегося расписания, сомневаться не приходилось), то часть начальственной цепочки перегорит, как строчка в тетрисе, и следующим заместителем стану я сам, будучи подающим большие надежды молодым чиновником.

Что ж, объяснить это нечем, кроме кристальной правильности исповедуемых нами идей и убедительности риторики Армии. Эти же факторы сломили мой сдержанный государственнический оптимизм в том первом разговоре с Я. Он, чьё имя, помимо первой буквы фамилии, я стараюсь не разглашать даже в разговоре с самим собой, совершил, казалось, невозможное, отшелушив мою бюрократическую сущность и позволив расцвести моему истинному «я» – самоотверженному борцу за справедливость.

Мимо меня пробегает Паша – я киваю ему, пытаясь втиснуть в короткий кивок всё моё торжество. Он отвечает тем же. Я аккуратно закрываю за ним дверь и, прокравшись за стол отсутствующего коллеги, прячу ключ в ящик его стола. Примерно то же самое этажами выше делает в эти минуты Оля.

Прибегает охранник: взрыв! эвакуация!

Описываю ему подозрительного парня: кожаная куртка, белые волосы, побежал вон туда. Охранник послушно следует по ложному пути.

Заскочил в соседний зал, там коллеги снуют, все издёрганные. Кто-то призывает не паниковать, все в страхе готовятся эвакуироваться, но, вероятно, боятся столкнуться со злом лицом к лицу, поэтому не спешат выходить из помещения. Знали бы они, что их зло – тут как тут, и ничего страшного. Более-менее живых существ мы не убиваем.

Я выхожу из здания через ещё один чёрный ход, вперив свою корочку охраннику в глаза. Тот почтительно жмёт на какую-то кнопку, которая растворяет передо мной прозрачные дверцы на уровне ног.

На улице – толпень. Менты с собаками, автомобили «скорой», какие-то пожарники, туча зевак. Я подхожу к людям, поднимаюсь на цыпочках, как бы разглядывая, что там, за оцеплением, а сам подслушиваю: как и ожидалось, здесь говорят о загадочном бомбисте-альбиносе. Пройдя несколько шагов, я чуть не наступил на ногу Оле: встретившись взглядами, мы расходимся, не говоря друг другу ни слова.

Осколки выбитых стёкол красиво блестят на солнце. Удивительное чувство: я почти физически ощущаю, как мои эмоции расходятся с тем, что испытывают окружающие. Они напуганы, обескуражены: опять что-то выкинули злые террористы, опять зло вырвалось наружу. Я – торжествую, в очередной раз осознавая, что нет никакого добра и зла. Мой друг Паша как-то говорил, что добро и зло созданы для того, чтобы человек мог делать выбор – в первую очередь и по изначальному замыслу, в пользу добра.

Теперь, я думаю, никто не понимает лучше, чем он, что всё это – устаревшая диалектика. Нет никакого добра и зла, есть действие и бездействие. Нет созидания и разрушения, есть зашоренность и свобода. Нет морали и нравственности, есть эффективность и целесообразность.

Сегодня 19 февраля, день отмены крепостного права. Человека, который его отменил, наши коллеги убили по собственной глупости. В день, когда его подорвали, царь Александр II собирался подписать проект конституции – а значит, обеспечить самый главный возможный Прилив в истории страны. Не вышло.

Мы, Армия Прилива, исправляем досадные ошибки современников. В этом пути мы пойдём до конца. Сегодня 19 февраля, удивительно тёплый и солнечный для этого слезоточивого месяца день. Я надеваю свои солнечные очки, и не подумайте, что потому, что я хочу от кого-то скрыть своё лицо. Работу я продолжу потом, много времени спустя, а пока – меня ждёт съёмочная группа, и их камеры уже включены.

XXV

РЕКЛАМА

Экономьте на топливе

Привыкайте к тому, что динамика может сочетаться с экономичностью.

Привыкайте заезжать на заправку гораздо реже. Инновационный двигатель TSI обеспечивает быстрый разгон и высокую максимальную скорость при значительной экономии топлива.

Volkswagen Jetta. Пора привыкать к хорошему.

от 702 000 рублей*

Солдат девочка Москвы 9 лет Церковная памятка

TSI DSG

Мощные и экономичные двигатели TSI

Инновационная коробка передач DSG верующая в бога Даша Das Auto

* Гроб – Убита от волоса

Официальный дилер Volkswagen Фольксваген Центр Запад

Москва, Можайское шоссе, стр. 167, тел. (495) 775 77 79 www.vw-zapad.ru Жмоты, пахнут

*Указана рекомендованная розничная цена в базовой комплектации. Комплектация автомобиля может отличаться от изображения, предоставленного в рекламе

Солдат Словом обманутый муш (ж) иками

выключение ДВЕРЕЙ

(Неизвестный автор. Без названия. Рекламный плакат, шариковая ручка, табличка метрополитена. 2012)

ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ

Путин избран более 68 процентами избирателей России и разным мерзавцам не хочется это осознать. Но они не убивают себя пулями и не выбрасываются из окон своих хижин и богодельн. все должны работать на Россию или гоните туда. где вас примут. Россия это не загон бездельников. Труд облагораживает человека, а не капиталиста. Новориши рано или поздно поплатятся за насмешки над простым людом. Революции не кончаются и 1917 годы повториться непременно. Весь мир погряз в бандитских действиях миллиардеров и они сидят в норах с трясутся от расправы. Путин присмирил мерзость российкой чумы, но она не повержена. Мы поздравляем В. В. Путина с его ЮБИЛЕЕМ. Так Дерзать.

В среду 12 сентября в 14.00 в пресс-центре Славянского правового центра, состоится Круглый стол на тему: «Оскорбление религиозных чувств, как фактор развала страны»

На круглый стол приглашаются главы и представители конфессий, учёные религиоведы, юристы и журналисты.

Предполагается обсудить следующие вопросы:

Святотатство и вандализм в современной России

Некомпетентное действие органов исполнительной власти по отношению к недвижимому имуществу религиозных объединений

Намеренная провокация по отношению к религиозным объединениям

Религиозная диффамация и др.

Мы просим Вас заменить фотографию Тины Канделаки в статье на фотографии, которые мы вам вышлем, когда вы дадите свой почтовый адрес.

Приветствую всех.

Понимаю, что никто никому ничего не должен.

Тем не менее, если есть желающие среди граждан России, можете перечислять средства на развитие на данный счёт.

Российский государь Алексей

Развозжаеву надо сесть на нары и просто от бухать за заговор против России. Пономареву лучше закрыть свой рот, он противен ему самому и телезрителям. По физианомии не видно, что эту морду душили цепями и втыкали мордой в ведро с водой, как делают американцы в подобных случаях. Бешанность Борщевых и Волковых не знает предела. Вот бы они так с со штатами за Бутова махали своими конечностями. Кары ему и другим не избежать. Заговорщики должны нести уголовную ответственность в России. Болотные бешенные скоро утонут в трясине болотной грязи. Конец веревки на лицо.

И, да, уж извините, но, как говорится: «АВТОР – НУБ И ОПОЗОРИЛСЯ» Скрин со статьей ушел в блоги. Вгребайте.

Здравствуйте. Я хотел бы, чтобы вы выложили новость о заговоре против России и Сирии. Я не понимаю, почему это еще нигде не было выложены? Неужто все, абсолютно все новости куплены жидами и американцами?! Я прошу вас, предайте огласке эту новость.

Добрый день, уважаемые коллеги!

Предлагаем новость для размещения.

Материал в прикрепленных файлах.

Если у Вас возникли вопросы, пишите или звоните.

Буду признательна за размещение новости и ссылку на нее.

Хорошего дня!

Варианты заголовков на ваш выбор (или ваш вариант):

1. Дима Лайт исполнит самую романтичную песню предстоящего лета 2. Дима Лайт рассказал про сказочную ночь 3. Этой весной Дима Лайт приблизит лето новой песней 4. Лето станет ближе уже этой весной со «Сказочной ночью» Димы Лайт 5. Дима Лайт презентует медленную композицию «Сказочная ночь»

Марш миллиардов против армии сатаны

Мы, свободные люди всех народов мира, низвергнем их туда, откуда они пришли

15 сентября Евразийский союз молодежи проведет? Марш миллиардов?? акцию против бесовских атак на русскую цивилизацию

Мы, люди, принадлежащие к мировым цивилизациям, принимаем вызов слуг дьявола. Их в Западной Европе и Северной Америке? миллионы. Нас в Евразии, Америке, Африке? миллиарды.

Сатана наступает, это неизбежно. Каждый должен сделать свой выбор, итог битвы не предопределен. Каждый, кто симпатизирует либералам,?пуси рат?, Западу? принадлежит сатане. Это армия ада.

Мы, свободные люди всех народов мира, низвергнем их туда, откуда они пришли.

15 сентября бесовские отродья выползут на наши улицы. Евразийцы выйдут с крестами, кинжалами и серебряными пулями, чтобы остановить ад.

Мы пойдем противосолонь? от Сретенского бульвара к Пушкинской площади. Встречаемся в 14.00.

На данный момент вынос Ленина поддержали и это можно указать в в. изданиях:

Международный фестиваль «Калининград in Rock (Калининград) Международный байк-рок фестиваль «Мото-Малоярославец»

Группа «Томсаt» (Москва)

Группа «Декабрь» (Санкт-Петербург)

Группа «Если» (Москва)

Группа «Генерал» (Харьков)

Группа «Глас Пророка (Смоленск)

Группа «Август» (Санкт-Петербург)

Группа «Белый Шаман (Москва)

Группа «Откровение» (Коми)

Группа «ОскольДир» (Киев)

Вскоре к упоминаемой инициативе присоеденится и еще целый ряд рокеров России и Зарубежия. Дело это добровольное и конечно же личное. Отец Сергий и комитет, выражают надежду, что и флагманы нашего рока (Константин Кинчев, Борис Гребенщиков и др.) не останутся в стороне от сего благого дела.

..вот уж првдивые слова, с кеь поведешся от того и наберешся глупостей. Французы разместили свои карикатуры сразу же, за штатами, просто смешно, что у них времени не было и больше не будет спросите вы них?. Какой то француз распинался, что это свобода слова и прочая шелупонь, а вот есть лягушек не противно и не красиво по французки, а по мусульмански, как недостойно и не по католически. Пусть Мусульмане издадут про этих католиков и их крестные походы на мусульман. и покажут их уродства. Кок не прилично французкая республика, которую завоевывали постоянно другие народы. видимо не исправили думать правильно и по человечески вести себя.

…список Магнитского, который утащил русские деньги служа в компании штатовской, за которые проделки в штатах на стул электрический посадили бы. Он, этот Магнитский. что бы скрыть свою причастность и покончил с собой в камере заключения. К нему никто не прикосался. Он просто сидел и ждал суда. Вот Виктор Бут в штатах сидит не законно и Россия не применяет наглостные провокации против штатов. Евро парламенту лучше копаться с воем болоте, а не лезть к другим, тем более России.

ксэна была заслана в опозицию на разведку. ну и переспала пару разу с яшиным, вошла в доверие, выудила нужную информацию для путина. и получила свой миллион на глазах всей страны. она потаскуха КГБэшная! а бабе надо детей рожать!

ясновидящая

Здравствуйте. Обнаружен сенсационный артефакт, бронзовая печать Николая II с картой звёздного неба. Найдено подтверждение существования космической программы последнего русского царя. Если Вас интересует этот материал, свяжитесь со мной и я предоставлю Вам необходимую информацию и фото.

С уважением, Кайзер

XXVI

ДАЙТЕ МНЕ ГЛАЗ, ПОДНИМИТЕ МНЕ ВЕКИ

Шершавый берег моря накренился кособоко. Ыязов Магомед (бакалейщик) шёл. Бакалейщик Ыязов направлялся к морю. И неспешное широкое море колыхалось. Неторопливо шёл Ыязов и крутил бородку. Шёл и напевал беспечно киргиз Ыязов. Как назло шел мимо Ыязова бакалейщик Иван. Был конкурентом шелудивый мирянин Иван Ыязову-наивцу. «Никого», – кивнул Иван, – больше мне шанса Ыязова, бля…» Шаркнул Иван, нож киргизу метнул и Ыязов бухнулся. И море шумело; Ыязов на берегу – мертвый киргиз.

Антон Зенкевич жил не по статусу скромно: хотя он и был средне-крупным учёным и известным лектором, он снимал однокомнатную в многоэтажке на окраине, и хотя с его переезда от жены прошло уже более полугода, он так толком и не обставил своё жилище. Не самый обширный его гардероб всё ещё обитал в ящиках и коробках, библиотека – он взял с собой не всё, но самое необходимое – покоилась в виде ряда стопок вдоль стен, спал Антон на раскладном диване, рядом стояла тумба, в которой находились всякие мелочи, а сверху на ней стояла лампа. Куда-то в угол затесался телевизор.

Вот и всё убранство. А что ещё нужно? Дома Антон проводил времени не так много, чтобы оставались силы кроме работы за компьютером – обложившись книгами, он садился с ноутбуком за стол на кухне и пил литры чая за вечер – и просмотра видеоряда с того же небольшого экрана. Раньше он раскапывал малоизвестное арт-кино, теперь перешёл на популярные телесериалы. Он подумывал о том, чтобы приобрести для этого большой плазменный телевизор, но руки не доходили: всё не мог разобраться, как оформить доставку.

Было ему немного за сорок, он публиковался в научных изданиях, вёл колонку в газете, читал лекции в двух вузах, а также преподавал по приглашению в частной школе. И хотя часы, выделяемые на литературу, в последние годы совсем съёжились, в этой деятельности он пока испытывал особый энтузиазм, уверяя себя в том, что рассказывая детям о Серебряном веке, он, погружённый в Каменный, даёт надежду какому-то грядущему Бронзовому.

Однако самым любимым занятием Антона была придавленная литературоведением страсть к сочинительству. Он предполагал, что является интересным фантастом, но, даже несмотря на его некоторую известность, издатели отказывались публиковать его тексты, в которых преобладали не сюжетные закоулки, а причудливые образы: скажем, в центре его опус-магнума был контакт людей с инопланетной цивилизацией, для которой ключевой формой был не характерный для землян квадрат, а треугольник. Значительная часть книги была посвящена треугольным окнам, зданиям, столам, книгам, таблицам, экранам, автомобилям, стиральным машинам и документам. По замыслу писателя Зенкевича, часть текста должна была быть напечатана особым шрифтом, где треугольник также преобладал в начертании букв.

На публикации Зенкевич особенно не настаивал, не сражался за неё: он всю жизнь не любил уговаривать, заставлять, решать что-то за других. Это принципиальное невмешательство было особенно заметно в мелочах: он никогда самостоятельно не придумывал подарков для друзей и родных – всегда предварительно спрашивал у них самих, понимая, что человек сам всегда лучше знает, чего хочет. Люди очень любили Антона, но в самом важном отношения с ними не складывались: сын вырос каким-то не таким (пошёл на программиста), жена на старости лет собралась замуж за их старого друга.

После разрыва с женой и переезда в другую квартиру Антона забрало тягучее уныние: он был слишком задумчивым, чтобы полностью отдаться отчаянью, что, впрочем, не давало тоске перегореть и длило её дальше и дальше. Впервые за долгое время он обратил внимание на себя – и обнаружил, что постарел и ссутулился. Стал непомерно раздражаться от своей неуклюжести: постоянно спотыкался, поскальзывался, задевал людей плечами и бился головой о поручень в метро. Последние годы он ждал, что частая для его возраста склонность к дальнозоркости перевесит многолетнюю близорукость, но нет, последняя стала напоминать о себе ещё больше: он стал постоянно ощущать, что в очках ему не хватает угла зрения, и даже при их толстых стёклах он толком не может ни к чему присмотреться.

В поисках мужественности отпустил бороду и стал ходить в спортзал. Последнее быстро надоело, зато застолбилась привычка к летним велопрогулкам. Всё же, несмотря на невзгоды, Антон Зенкевич получал от множества вещей неподдельное удовольствие, и не без успеха старался уставить ими как можно больше полок в том пыльном шкафу, которым вдруг стала его жизнь.

Когда он проходил мимо одного из уличных фонарей неподалёку от подъезда, тот непременно гас – сначала Антон думал, что вокруг него какое-то особое энергетическое поле, но потом заметил, что все фонари в округе регулярно гаснут, а потом снова зажигаются. Но от гнусной мыслишки – мол, мир закрывает глаза и не хочет видеть Антона – избавиться было трудно.

И ещё – его одолевала бессонница. Он растягивался на диване – диван был коротковат, и его ступни свешивались – и слушал полый ход автобусов по пустынной улице, до которой от его окон было довольно далеко. Хотелось думать и ощущать, что он вовсе не на своём неуютном диване; вернее, не только на диване, а и ещё над той улицей, над небом и под землёй – везде.

Зенкевич привык, что для того, чтобы добраться до университета на лекцию, ему нужно минут двадцать; теперь же он мало того, что переехал на периферию, так ещё и расписание изменилось – и по вторникам он, ложась в привычное время, должен был вставать совсем уж на рассвете. Укутавшись в шарф и подняв воротник пальто, он вышагнул из подъезда в холодный полумрак. Под ногами захрустели замёрзшие лужи.

Неподалёку от подъезда переминался с ноги на ногу и курил прилично одетый мужчина азиатской внешности, по-самурайски слегка обросший бородой. Когда Антон поравнялся с ним, тот вдруг спросил:

– Извините, а у вас мелочи не будет?

Антон оглядел незнакомца. Выглядел мужчина слишком респектабельно для обычного просителя мелочи. Стало быть, в такое положение его поставили какие-то неприятные обстоятельства. Вопреки своему обыкновению в таких случаях мямлить извинения и удаляться, Зенкевич полез в кошелёк, но мелочи там оказалась самая малость: рублей пять или шесть совсем уж копеечными монетами; остальное – как назло, крупные купюры. Он протянул монеты азиату:

– Пожалуйста, больше нету. А вам зачем?

– Да на метро не хватает. Была очень трудная ночь, непредсказуемая, – вздохнул азиат, пристыжённо улыбаясь. – И вот я совсем без денег.

– И что вы будете, стоять тут и побираться?

– Ну почему побираться? Это нормально – просить помощи, взаимодействовать с людьми. И потом – свежий воздух…

– Так, знаете что, – решился Антон, – У меня есть проездной, я вас в метро проведу.

– Буду очень благодарен.

Звали азиата Виктором, был он сотрудником какого-то международного медицинского института. «Врач, то есть?» – спросил Зенкевич, «Я предпочёл бы именоваться учёным», – ответил Виктор. Антон заметил, что он тоже учёный, но двух более далёких друг от друга представителей этой профессии он не может себе представить.

– Уж на что я не понимаю математику или там физику, но эти учёные мне кажутся ближе, чем биологи или медики, – говорил он, – В конце концов, они так же, как и я, постоянно пребывают в мире абстракций, исследуют что-то, чего физически нету в нашем мире, или оно есть, но, грубо говоря, пощупать это невозможно. А вы как раз изучаете нечто предельно конкретное. И от вас, можно сказать, зависят жизни людей…

– Ну и от вас почему бы им не зависеть. Инженеры человеческих душ… – ответил Виктор, – На самом деле, все эти вещи взаимосвязаны. Для меня нет никакой разницы между тем, что происходит в мозге у человека на нейрохимическом уровне, и тем, что из этого получается, – скажем, написанный текст. Без знания одного знание другого неполно. И наоборот. Вас это смущает? Ну ничего, я уверен, когда-нибудь вы достигнете самого многогранного знания. Я-то ведь тоже в литературе профан.

Увидев, как Антон споткнулся о бордюр, азиат спросил его, какое у него зрение.

– Сильная близорукость, – смущённо ответил Антон.

– Оно и видно. Из-за очков у вас сильно сужен угол зрения, это видно по вашим движениям. Вы не пробовали носить линзы?

– Глаза от них раздражаются.

– Но сейчас есть множество современных моделей…

– Вы знаете, я в таком возрасте, что уже наверно ни к чему такому не привыкну.

– Понимаю, понимаю. Знаете, я наверно смогу вам помочь. Дело в том, что у нас в институте как раз сейчас изучается новая методика исправления близорукости.

– Я думал сделать операцию лет десять назад – выяснилось, что мне противопоказано…

– Нет, это не операция старого типа. Мы вводим в глаз вещество, которое немного меняет его структуру, так, что он начинает иначе взаимодействовать с мозгом. Это очень интересная методика, не несущая в себе никакого риска, но нам трудно найти добровольцев для проведения экспериментальных операций на человеке.

Антон постарался замять эту тему, но самого в голову всё время било страстное желание откликнуться на предложение незнакомца. В конце концов, он и сам недавно ловил себя на мысли, что в близорукости и состоит причина того дискомфорта, который с годами отхватывал всё больше и больше его жизненного пространства. Так что, расставаясь с Виктором на станции – тому почему-то нужно было в противоположную сторону, в более далёкую окраину, – они обменялись телефонами. Сев в поезд, Антон усмехнулся: так и не выяснил у нового знакомого, что это за ночь такая с ним приключилась.

Профессор Зенкевич не вспоминал о необычном знакомстве пару недель. Все эти дни он жил всё так же, да не так.

Антон не тратил времени на сомнения и размышления – в этом вопросе они только застят глаза, – он точно знал, что влюбился в Анну, аспирантку; её научным руководителем был его старый друг Паюсов.

Перед тем, как поцеловать его впервые, своевольная Анна сняла с него очки и сказала, что так он красивее и моложе. Стоял холодный и мокрый вечер, они бродили по безлюдным переулкам, а тут вдруг остановились. Антон расстегнул пальто и запахнул в него Анну, такую маленькую и худую.

Познакомил их Паюсов за несколько дней до того утра, когда он напоролся на Виктора. Они сидели в кафе и обсуждали работу над альманахом, в редколлегии которого состояли. Вдруг пришла аспирантка, которой Паюсов на то же время назначил консультацию. Антон присмотрелся: стройная, с немного детским голосом, игриво вздёрнутый нос неожиданно ладно сочетался с густыми бровями, вокруг – приятно гладкие очертания кофейного цвета волос. Эти определения, впрочем, совсем ничего не говорят о том магическом сочетании черт лица, которое раз за разом повторялось в лицах женщин, которые нравились Зенкевичу. Но узнавал он его безошибочно – щёлк, вот оно!

Она задержалась, мягко, но решительно вступив в их общий разговор, который довольно быстро совсем ушёл от дел. Паюсов, отец четверых детей, явно старался и эту девчушку усыновить, что открывало изголодавшемуся по женщинам Зенкевичу дорогу к заигрываниям. Несмотря на всю свою болтливость в окололитературном трёпе, главного о себе она на стол не выкладывала, что Антона ещё больше интриговало.

Придя домой, он долго не мог заснуть, прислушиваясь к автобусам. Ему было досадно, что он не смог подойти к самому важному – зацепке за следующую встречу с девушкой. Антон одновременно успокаивал себя тем, что это всё – от многолетнего отсутствия подобного опыта, одновременно чувствовал, как проваливается в какую-то страшную даль, отчуждённую от всех людей. Он видел себя одиноко стоящим в пустыне.

Оказалось, впрочем, что она ходит к нему на лекции. Это ему страшно польстило, и уже через пару дней они разговорились и, непредвиденно обнаружив у обоих свободное время, пошли на какую-то выставку, а потом вместе пообедали. Всё шло гладко и без сопротивлений со стороны как их обоих, так и обстоятельств.

После того первого поцелуя как-то само собой оказалось, что Антон и Анна были вместе в постели, и, как он посудил, оба были этим крайне довольны. Утром – была суббота – Антон проснулся раньше и полюбовался на неё, вопреки утончённому образу, слегка похрапывавшую. «Сколько у нас лет разницы? – спросил он себя, – Двадцать? Или даже больше».

Металлическим шаром по внутренней стороне черепа прокатилась фраза, услышанная вечером: «Без очков ты красивее, моложе». Красота его, в общем, не волновала – с детства он выглядел слегка неправильно, но в общем достойно, а с годами, как ему казалось, даже приобрёл некое благородство, но вот слово моложе как-то подцепило.

Очки он почти из принципа носил не модные и не старомодные, а просто – обычные. Два стеклянных прямоугольника с антибликовым покрытием, заключённые в тонкий каркас из неприметного серого металла. Чёрные дужки за ушами, засаленные упоры вокруг носа – очки и очки.

Снять, навеки снять! Никаких компромиссов: более стильная оправа, контактные линзы… Он вышел на балкон, чтобы Анна (на всякий случай) не слышала разговора, и набрал номер Виктора.

Институт, в который пригласили Антона на обследование, был вдвинут в арбатские дворы, неподалёку от Сивцева Вражка. После жёсткого ноябрьского ветра Антон не сразу снял пальто и повесил его на приветливую вешалку. Потом прошёл в холл, где его встретила полноватая девушка в ужасной футболке с изображением Мэрилин Монро крупным планом; глаза актрисы соответствовали на её крупной груди соскам, а рот расположился в районе пупка. Нос Монро скрывался в складке между грудью и животом, так что лицом она стала похожа на жабу.

Девушка заговорила с Зенкевичем, и он понял, что здесь его ждали – и, похоже, только его. Она говорила про какого-то доктора, который должен вот-вот прийти, о том, что у них редко бывают посетители такого рода, что Антон редкий смельчак, а он всё смотрел в глаза призрачной Мэрилин, одёргивая себя – мол, неприлично.

Работница провела его в обширный овальный зал с десятком дверей – освещённый яркой люстрой, он совсем не походил на помещение медицинской организации – и усадила его ждать врача на приземистый диван. Через некоторое время одна из дверей открылась, и человек в медицинском халате вывел в зал старика на инвалидном кресле, у которого на глазах была какая-то повязка. Старик что-то зашептал себе под нос и врач, немного повременив, укатил его по коридору.

За ними из-за двери вышли ещё несколько врачей. Самый солидный из них подошёл к Антону и почтительно поздоровался. Тот не сразу признал в нём Виктора.

– Ну, значит, вы действительно плохо видите! А я стану богатым, хорошая примета, – усмехнулся азиат, – Вы видите, у меня сейчас другая операция, так что вами займётся мой начальник, профессор Подставкин. Он очень хороший специалист, прооперирует вас просто прекрасно.

– В смысле – прооперирует? Это же вроде бы только обследование, и я не давал согласия сразу…

– И операция сразу, – вставил Виктор, – Вы не бойтесь, это самая передовая технология. Для того чтобы провести операцию, не нужно даже знать, что с вами не в порядке. Обследование нужно лишь для того, чтобы проследить результат и документально его оформить.

– А в чём тогда заключается операция?

– Я же говорил – мы физически меняем структуру глаза, параллельно воздействуя на его взаимодействие с мозгом при помощи нанороботов. Я по телефону вам всё подробно объяснил…

– Но откуда вы узнаёте, как именно нужно менять эту самую структуру. Да и мозг.

– Ваш мозг сам всё решает. Механизм работает сам, он взаимодействует с вами, а не с нами. Ваше зрение изменится ровно настолько, насколько вам необходимо для полноценного функционирования мозга. Для удовлетворения, грубо говоря, вашей потребности в зрительном опыте.

Дальше Виктор уж было пустился в ещё более сложные объяснения, но его позвали, и он ушёл куда-то вместе с врачами. Вскоре ему на смену пришла другая бригада врачей, во главе с тем, кто видимо и был тем самым начальником – профессором Подставкиным. Тот был уже не так вежлив, как Виктор, начав разговор с пренебрежительного «Вы Зенкевич?»; Антона провели в одну из операционных – он не успел сообразить, из неё ли вывезли человека на инвалидном кресле.

Обследование зрения было обычным, Антон проходил его десятки раз. Профессор направлял лазерную указку на таблицу, Антон читал, заслонив один глаз:

– Ш, Б, М, Н, К – ну это понятно, а дальше – М, М, В, М… Нет, не вижу.

– Другой глаз, какую строчку видите?

– Вторую. Ниже никак.

– Отлично.

Потом Антона усадили на стул у также привычного аппарата: положив подбородок на пластмассовый упор он, как в замочную скважину, поочерёдно каждым глазом смотрел на то расплывающийся, то предстающий во всей чёткости пейзаж: пустыня, идущая прямо дорога и низко зависший над ней у горизонта воздушный шар.

Закапывать в глаза капли для расширения зрачка профессор счёл лишним. Антона быстро уложили на почти горизонтальное кресло (вроде стоматологических) и начали готовить к операции, походя сунув ему документы на подпись. Он вяло запротестовал, но Подставкин жёстко его прервал:

– Всё будет хорошо. Безотказная технология, вам уже пора избавляться от этого недуга.

Зенкевич никогда не считал близорукость таким уж недугом, но врачи из бригады уверенно закивали, и он не стал далее сопротивляться. От профессора не последовало никакой инструкции касательно того, что будет дальше, и Антон решил с интересом проследить за происходящим.

Ему закапали в глаза зеленоватую жидкость, от которой они как-то блаженно зачесались и, он чувствовал это, налились кровью. В оба глаза вставили распорки, и он вынужденно уставился взглядом в слабо освещённый потолок больнично-салатового цвета. В это время у него на голове закрепили что-то по ощупи похожее на плавательную шапочку, только сетчатую – сквозь неё были просунуты какие-то датчики или зонды.

Прямо ему в глаза направили лампу. От невозможности прищуриться брызнули слёзы. Кто-то из врачей протянул в глаза трубку, как пылесос всосавшую влагу. Что-то подобное Антон тоже видел у стоматолога. Спустя некоторое время жуткой световой пытки над его лицом нависла фигура в белом – Антон не понял, был это Подставкин или нет. Через какое-то время он заметил, что не может ни на чём сфокусироваться – не так, как просто при близорукости, а вообще. Более того, глаза его совсем не слушались – стояли, глядя прямо по центру. Он в страхе пожаловался на это вслух.

– Всё будет хорошо, Антон, – раздался чей-то уверенный голос, – Просто принимайте всё как оно есть.

Руки врача шуровали у него в глазах, но Зенкевич не мог понять вообще ничего – окружающее превратилось для него в болезненно яркий калейдоскоп, в котором всё было размыто, и ничего нельзя было распознать. Слух ему совсем не помогал – изредка врачи обменивались какими-то неясными ему терминами и числами. Голоса доносились с разных концов помещения, из чего Антон сделал вывод, что большая часть бригады занималась не им, а какими-то приборами, участвовавшими в процессе.

Наконец, мучение закончилось – свет выключили, и всё вернулось к приблизительно знакомому виду, только без очков и в лёгком оцепенении. Антона пересадили на другое кресло.

– Сейчас вы испытаете нечто странное. Впрочем, если всё идёт нормально, испугаться вы не должны, – он положил руку Антону на плечо, – Закройте глаза и смотрите.

Антон послушно закрыл глаза. Кто-то закрепил на них повязку, крепко сдерживающую его от того, чтобы хотя бы чуть-чуть приоткрыть веки.

Антон увидел перед собой стену чёрного бархата, по которой прокатывались бесшумные удары молний. Через некоторое время он понял, что это вовсе не бархат, а какая-то жидкость, на которую он смотрит сверху. Жидкость бурлила.

Ему казалось, что всё это снится, но ощущение было слишком реальным, а всеми остальными органами чувств он продолжал ощущать то, что и прежде – кондиционерную прохладу замкнутого помещения, покашливания и короткие непонятные реплики врачей, широкое твёрдое кресло и стянувшую глаза повязку.

Потом вдруг жидкость превратилась в заевшую киноплёнку, которая прогорела в остановившемся проекторе. На Антона обрушился приветственный белый свет, за которым он постепенно разглядел синее небо с просматривающимся полумесяцем. Он вдруг понял, что падает вниз, войдя в ещё один слой облаков – именно облаком был тот слепящий белый свет в начале.

От падения закружилась голова. Он прошептал: «Падаю», вокруг раздались голоса, но Антон вдруг совсем перестал понимать значения слов. Сказал что-то ещё – и сам себя не понял. Он почувствовал физически, что куда-то движется, но в другой плоскости, чуть ли не вверх, вопреки тому, что он видел. Кто-то сунул ему в лицо стакан воды, и он жадно глотнул, но второй глоток сразу выплюнул: он оказался где-то в другом месте.

Он, совсем нематериальный, летел сквозь густой лес. Земля дымилась, некоторые деревья горели, хотелось выбраться. Через некоторое время он понял, что может выбраться через небо, но когда он воспарил, выяснилось, что деревья длились высоко-высоко. Там тоже всё было задымлено, и Антон поднимался выше и выше, пока не упал на землю: весь лес протягивался между двумя противоположными плоскостями земли, уставленными друг на друга, как две ладони.

Антон попытался закрыть глаза, чтобы остановить это, но они уже были закрыты. Он что-то крикнул, но слова были им забыты, вернее, он не понимал значения того, что произносит.

Мысли путались, путались и образы – новые и новые миры проносились перед глазами, не задерживаясь надолго. Подсказок извне не поступало, пока вдруг ураганные, страшные картины не смирились умиротворённой пустыней. По кочкам и засохшим кустам Антон выбрался на автомобильную дорогу и огляделся.

С одной стороны над горизонтом завис огромный воздушный шар, красный с жёлтым и оранжевым. Может быть, он был и не там, где горизонт, а ближе. Антон понял, что это – его единственный шанс, и побежал. Бег давался ему легко, будто вместо ног были колёса, а двигал его вперёд какой-то двигатель, а не его собственные мышцы.

Он ускорялся и ускорялся, но шар никак не становился ближе. Антон уже взлетел на какую-то высоту над землёй, а шар, вроде бы и не двигаясь, удалялся.

На полной скорости Антон осознал: шар – вовсе не объект, парящий над дорогой, а небесное светило, как Луна, нет – больше Луны. Огромная планета-воздушный шар смотрела на него звериным оскалом из космоса, но Зенкевич летел и летел.

Светило выросло гораздо больше Луны, надуваемое маленьким ребёнком, как резиновый шарик. Через несколько мгновений он заполнял собой уже весь небосвод – огромное, яркое, небесное тело, к которому уже Земля стремилась вместе с взлетевшим Антоном.

Он устал лететь и оглянулся – в ужасе он понял, что вокруг него ничего не было – только один красный воздушный шар. Он и внутри, и снаружи него. И только Антон вспомнил какие-то слова: снутри, внаружи, – шар взорвался, заиграв перед ним какими-то новыми цветами, которых он никогда и не видел.

– Вторую снизу строчку можете?

– Да я и первую могу.

– Давайте.

– И, М, Ш, Ы, Н, Б, М, К.

Снова хотели усадить за машинку с воздушным шаром в замочной скважине – Антон мягко отказался; Подставкин усмехнулся – мол, после операции пока все испытуемые вот так отказывались.

Антон видел чисто, ясно, чётко, казалось, что он даже может, не сдвигаясь с места, заглянуть за угол.

– Всё, можете идти, – сказал вдруг Подставкин.

– То есть, как это – всё? А ещё какие-то процедуры, исследования?

– Всё, что мы хотели, узнали. А вы теперь всегда будете видеть хорошо.

– Я хотел бы узнать, а…

– Знаете, мы сейчас немного заняты, нужно проанализировать ваш случай. Звоните Виктору, вы же с ним дружны?

– Ладно, хорошо, – удивлённо кивнул Антон и направился к выходу.

На улице его ждали безумно красивые в своей чёткости дворы. Вместе с тем, как была убрана преграда между глазом и миром, мир стал намного реальнее, и Зенкевич немного оторопел от этого. С другой стороны, угол его зрения расширился, и он сразу стал чувствовать себя мощнее, мускулистее, серьёзнее. Он очень бодро зашагал, перепрыгивая через замёрзшие лужи – держал путь на одну из соседних улиц, где жил его сын. Взглянул на часы – уже не так много осталось до условленного времени визита.

Веселая мелодия заиграла в голове сама собой. Антон попытался подобрать к ней текст – время от времени сочинял песни на один день – и запел себе под нос только что увиденное: в незамысловатый рифф легко вплелись буквы «ШБМНК», с которых начиналась таблица проверки зрения. Почему об этом ещё нет песни?

Сын снимал квартиру с несколькими друзьями в престижном районе, неподалёку от Патриарших. Квартира была на первом этаже в старом доме, а жили они там ввосьмером, что ли, но площади как-то хватало: бывшая коммуналка.

Зенкевичу открыла миловидная кудрявая девушка слегка еврейской внешности. Она очень обходительно провела его в гостиную, называя по имени-отчеству, сказала, что Никита ещё не вернулся с работы, но скоро будет.

Только когда девушка ушла готовить Антону чай, он, сообразил, что эта девица – и есть избранница его сына. Раньше он её как-то не разглядел. Она вернулась с подносом и сама завела беседу. Оказалось, она учится на филологическом в каком-то малом вузе, и потому наслышана об Антоне. Даже бывала на его лекциях.

– Жаль, – сказала девушка, чьего имени он никак не мог вспомнить, – В прошлый раз, когда мы виделись, не удалось толком поговорить. У меня к вам множество вопросов.

Она спрашивала его о постмодернизме и символизме, он отвечал бойко, но путано – не мог сосредоточиться. Девушка, впрочем, не замечала его скованности и слушала с интересом.

Наконец, пришёл Никита. Увидев отца, он удивлённо выпятил нижнюю губу. Сначала пытался отбиться от семейного чаепития, ссылаясь на то, что страшно устал на работе, потом всё-таки сел на диван рядом с Антоном.

– Антон Николаевич, а сколько вам было лет, когда родился Никита? – спросила девушка.

– Двадцать один, моей жене – двадцать.

– Прямо как нам сейчас!

Никита взглянул на неё скептически.

– Как у тебя на работе, Никит?

– Да ничего, верчусь. Устаю очень, параллельно несколько дел делаю – но нужно же как-то семью кормить, – он наконец-то улыбнулся, – А у тебя как дела?

– Да вот что-то не могу никак контракт на ЖЗЛ заключить.

– Как интересно! – воскликнула девушка, – У вас ведь выходил какой-то ЖЗЛ уже?

– Да, поэта Введенского. Но я в такое отчаянье впал, когда писал, что решил в следующий раз взять кого-то более жизнеутверждающего.

– И кого же?

– Льва Термена, изобретателя.

– Да-да, я знаю! Но он же не литератор.

– Ну и что? Тем интереснее, на самом деле. У людей гуманитарных профессий вообще скучнее судьба, да, Никит?

– Ты на что намекаешь?

– Ну, тебе вот явно интереснее, чем мне, живётся, так?

Подцепить сына не удалось, он надменно промолчал. Злобы за развод на родителей он не держал – слишком уж взрослым он был, когда это случилось, но с момента, когда они перестали жить вместе, он всё равно к отцу сильно охладел – а ведь были, казалось, времена!

Дальше общение шло обстоятельно, каждая фраза выходила красивой и взвешенной – и Никита, и Антон говорили медленно и дипломатично, как будто это был не разговор, а переписка. Антон новыми глазами присматривался к сыну: и хотя тот, видимо, начал отращивать бороду, как и у самого Антона, он всё-таки был на него похож не очень. Весь его облик, в отличие от бестолкового вида Зенкевича-старшего, излучал уверенность в себе, налицо были стальные нервы и отсутствие всякой рефлексии. Он был умным, но не утончённым, деятельным, но не распыляющимся, уверенным в себе, но, кажется, не эгоистичным. Антон испытывал одновременно гордость за сына, одновременно неотгоняемую грусть о том, как они с ним мало схожи.

Уловив в полуинтонации намёк на то, что ему пора, Зенкевич спешно ретировался. Весь путь в метро он не читал (что он делал обычно), а рассматривал лица людей. Как много можно в них увидеть! И как много трактовок можно придумать каждому лицу: каждый мужчина может стать хоть рецидивистом в заключении, хоть британским премьер-министром; каждая женщина – проституткой и принцессой на горошине.

Доехав до своей станции метро, он вышел и взглянул на небо – батюшки! – он теперь мог, не щурясь, разглядеть каждую звезду. Чудесное, чудесное чувство. Наверно, ради этого всё-таки стоило пережить тот зрительный кошмар, который случился с ним днём.

С каждым днём Антон видел всё лучше. Он замечал вещи, о которых раньше просто не мог задуматься: от нюансов грязных следов на земле до лепнины на верхних этажах старых домов. В один из дней он несколько часов бродил по совсем увядшему парку недалеко от своего нового дома: разглядывал опавшие листья, мысленно сортируя их по цвету, и наблюдал за идущими мимо людьми и собаками.

Анна сначала не заметила изменения: ну, без очков и без очков. Пришлось обратить её внимание. Девушка удивилась стремительности его решения, стала расспрашивать об операции – Зенкевич на всякий случай не стал распространяться: мол, ничего интересного.

Через несколько дней его пригласили на новое обследование. Он бойко читал про ШБМНК, белые халаты фиксировали результаты, ни Подставкина, ни Виктора Зенкевич не встретил. Через ещё пару дней, заметив, что он видит свои руки намного чётче, чем когда либо видел в очках и без очков, он набрал номер азиата.

«Зрение может улучшиться ещё больше, – сказал тот, – Оно должно дойти до того уровня, который необходим твоему мозгу. Потребности у твоего мозга – выше среднего, так что неудивительно, что видишь ты уже лучше, чем большинство людей». Зенкевич начал пересказывать Виктору галлюцинации во время процедуры, но тот прервал его: он объяснил, что галлюциногенный опыт испытуемых почти идентичен. Эпизод с воздушным шаром воспроизводится с абсолютной точностью. В момент, когда эта стадия начинается, врачи регистрируют особый вид активности мозга и разгоняют кресло с пациентом по коридору, чтобы остальные органы чувств ощутили движение – так мозг выходит на «крейсерскую скорость» адаптации к меняющейся структуре глаза. Антон никак не мог понять, как связано катание на кресле с внутренними процессами в глазе, но Виктор отрезал: «Я объясняю очень условно. Используй я медицинские термины, ты бы понял ещё меньше». Ещё Виктор ошарашил Антона тем, что первыми испытуемыми стали сами работники института, даже те, у кого было всё в порядке с глазами. «Дело не в близорукости, – объяснял он, – главное во взаимодействии, гармонии между внутренними органами. В первую очередь важна работа мозга, а её у всякого человека есть куда улучшить».

Антон пришёл на лекцию с некоторым опозданием. Студенты уже почти заполнили аудиторию, болтали негромко – утро. Когда они увидели Зенкевича, все поднялись, он жестом показал, что не стоит таких почестей, поздоровался и начал лекцию.

– Я прошу поднять руки тех, кто читал писателя по имени Сигизмунд Кржижановский. Негусто. В таком случае поднимите руки те, кто об это авторе хотя бы слышал. Не очень много, согласитесь. Представьте себе, какой результат был бы, если бы я спросил о Булгакове или Платонове – а ведь Сигизмунд Доминикович Кржижановский, как бы трудно ни было выговорить его полное имя, если не по масштабу, то по своей потенциальной значимости – автор не меньший, чем эти двое. Он мог бы сыграть колоссальную роль в становлении русской модернистской прозы, но не сыграл. Тем не менее мы изучаем его, хотя бы потому, что его проза отлично иллюстрирует, в какую сторону могла бы двинуться русская литература, да не двинулась – быть может, к сожалению. И, как меня обязывает жанр моего выступления, диктую вам годы жизни этого писателя – родился Кржижановский в 1887 году, умер в 1950-ом. Тексты Кржижановского читаются с трудом – это я вам сразу говорю. Он строит фразы витиевато, часто склоняясь к абстракции и совсем уж отвлечённым рассуждениям. Игра словами и образами, аллюзии, философская терминология – это его методы. Текст, мысль, слово, время – это его темы. В традиции русской литературы такой писатель-библиотекарь смотрится белой вороной, но в контексте мировой литературы и вообще искусства первой половины двадцатого века – это, так сказать, самое то. Есть целый ряд «наших писателей в мировой литературе» – от Достоевского и Толстого до Набокова с Пастернаком. Оказались они в мировой литературе по разным причинам – но во многом остались всё-таки нашими. Кржижановский же – «мировой писатель в нашей литературе», которого сюда непонятно как занесло. Осмелюсь, впрочем, предположить, что если бы наша история пошла по какому-то пути, европейскому в большей степени, нежели это получилось, таких Кржижановских у нас был бы целый ряд. Не исключаю, что тот же Платонов, окажись он в более буржуазной среде, обратился бы не к картонному советскому арго, а к утончённой западной интеллектуальности Гессе и Манна.

Рассказывая, Зенкевич ощупывал глазами аудиторию. Он мог в подробностях разглядеть лица людей даже на самом дальнем ряду, но почему-то зацепился за двух прилежных девушек – одна сидела в первом ряду, а вторая – сразу за ней. Обе прилежно ходили на лекции. Та, что сзади, брюнетка, передала подруге записку. Рыжая развернула клетчатый лист и прочитала прилежным почерком написанное: «Он изменил мне». Некоторое время бумажка лежала нетронутой – девушка записывала слова Зенкевича, а потом улучила момент и ответила на записке: «Блин: (Впрочем, этого можно было ожидать». Антон продолжал:

– Чтобы продемонстрировать связь Кржижановского с мировой культурой – а это чуть ли не самая интересная сторона этого автора – мы возьмём один из самых интересных его рассказов «Квадратурин», написанный в 1926 году. Год можно не записывать, потому что – ну какая разница? Давайте вспомним, что произошло с сознанием человечества в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Под человечеством мы понимаем прогрессивную, мыслящую его часть – это не является дискриминацией относительно народных масс, потому что они рано или поздно следуют за интеллектуалами. Прогрессивная часть общества идёт по узкой дороге, которая не всех устраивает, но, как позже показывает практика, является либо единственной, либо самой безопасной – свернув с основного пути, забулдыги (вроде нашего народа), плюнувшие на всемирную интеллигенцию, потом вынуждены с трудами возвращаться на основную дорогу, да ещё и вприпрыжку и теряя валенки на ходу, чтобы совсем не отстать и не затеряться в темноте.

Так вот, что произошло с сознанием идущей по тьме с фонарём интеллигенции. В середине девятнадцатого века господствовал позитивизм – хорошо адаптировавшееся к реальности дитя эпохи Просвещения. Позитивизм – это, если совсем уж коротко, уверенность в достижении всеобщего блага разумными методами. Все споры лишь о том, что есть благо и какие методы – разумны. Идеи были очень разной степени подкреплённости и художественной силы, но в общем и Чернышевский со своей чудовищной утопией, и Достоевский с его тонкой философией спасения – в равной степени дети позитивизма. И всё это – не просто поветрие, а следствие глубокого, ощутимого прогресса. Открываются новые научные законы, осваиваются всё новые и новые территории, каждый год в обиход входят всё новые и новые изобретения: электричество, телефон, автомобиль, кинематограф. Рядом с этими временами блекнет не только наше время, когда главным событием является создание нового айфона, но даже середина века двадцатого, когда люди были реально готовы поверить в то, что мы завтра же высадимся на Марс в полном составе.

Он всмотрелся в лицо обманутой темноволосой девушки и увидел, что оно действительно было исполнено досады. Получив записку она настрочила: «Да, конечно понятно. Но всё-таки это очень обидно. Не знаю, что с собой делать…» Получив записку, рыжая – исполненная удивительной красоты и свежести – едва заметно недовольно поморщилась, но через некоторое время всё-таки отвечала: «Дорогая, ну не грусти. Я тебе с самого начала пыталась намекнуть, что он мудак. В любом случае ты достойна лучшего».

– Однако в какой-то момент весь этот ажиотаж надломился. Принято связывать этот надлом с эйнштейновской Теорией относительности, но в одночасье это, конечно, не произошло. Кто-то оглянулся вокруг себя раньше, а кто-то позже. А оглянувшись, они увидели следующее. Представьте себе, вы сидите в комнате, в полумраке. У вас на столе слабенькая керосиновая лампа и освещён только стол и та книга, которую вы читаете. Вы уверены, что находитесь в небольшом помещении, что вам ничто не угрожает и всё под контролем. Потом лампа вдруг меняется на мощную электрическую лампу, которая освещает и стол, и что-то на полу, и вас самих. Вы разглядываете себя – и чего-то не можете понять. То, что лежит на полу, вам неведомо. А где стены, вообще не ясно. Примерно это произошло с сознанием людей на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Чем больше они узнавали, тем меньше им становилось понятно, что же на самом деле за мир их окружает. Отсюда – всеобщее ощущение неуверенности, страха, потери истины. Когда Ницше говорил о смерти Бога – он имел в виду, конечно, не буквальную смерть, а тот простой и неопровержимый факт, что религия перестала быть всеобщим и неоспоримым источником истины. В эпоху постмодернизма, отрицающего возможное господство какой-либо идеи, это совершенно не удивляет и не пугает, для тогдашнего человека это было шоком.

Девушка во втором ряду написала свой ответ отрывисто, быстро, но на столе у её соседки он пролежал долго: та последовательно записывала сказанное Зенкевичем. На бумажке было: «Будем надеяться… А знаешь, с кем он мне изменил?». Наконец, рыженькая на некоторое время уставилась на записку и быстро черкнула: «Нет».

– Так вот писатель Кржижановский поймал это ощущение в метафору, очень похожую на ту, что привёл я – только тоньше и универсальнее. В дом его героя, человека под говорящей фамилией Сутулин, входит некто – «серый, под цвет сумеркам, всочившимся в окно, человек» (обратим внимание на характерное слово – «всочившимся» – он постоянно занимается вот таким вот словообразованием при помощи приставок и окончаний, причём просто ради украшательства, чтобы текст играл новыми красками). Этот пришедший господин обозревает снимаемую героем комнату: «комната ваша: спичечная коробка. Сколько здесь? – Восемь с десятыми». Предположим, что система измерения – квадратный аршин – то есть, комната Сутулина была примерно четыре квадратных метра, да даже если и восемь с десятыми – это метры, всё равно негусто. Эту проблему и предлагает Сутулину решить этот самый визитёр: он достаёт тюбик с надписью «Квадратурин» – так называемое «средство для ращения комнат». Средство ещё не испытанное, так что предоставляется бесплатно, в качестве эксперимента. Сутулин, конечно, соглашается и, разведя средство в воде, согласно инструкции, мажет им стены своей комнатушки. И на следующий день он обнаруживает, что стены в его комнате уже разрослись.

Брюнетка вновь передала вперёд записку. Шесть букв и один пробел аккуратно заполнили соответствующие клеточки. Антон понял, что может разглядеть в подробностях каждый перекрёсток синих прямых линий и каждый штрих прилежного девичьего почерка. Надпись гласила: «С тобой». Рыжая девушка замерла, вцепившись в столешницу. Медленно поднялась и вышла из аудитории, стуча каблуками. Антон не мог оторвать взгляда от записки, только если голову отвернуть. Студенты смотрели на него удивлённо: пауза в его словах длилась уже слишком долго.

– Я, эээ, извините, мне, кажется, пора идти… – сказал Антон, стараясь не смотреть не то что на записку, но вообще никуда не смотреть – Про Крн… Ржн… Кржи-жа-нов-ско-го закончим в следующий раз.

Стыдливо вышел из аудитории, дошёл до туалета и там, запершись в кабинке, чтобы никто не видел, зажмурился.

Вечером того дня он пошёл в кино с Анной – смотреть было тяжело, он видел не только все поры на лицах актёров, но и замечал особенности плёнки и экрана, на который проецировался фильм. Он больше, чем прежде, сосредотачивался на склейках между кадрами, киноляпах, движении камеры и оптических особенностях изображения – так, что даже не мог толком проследить за сюжетом. Потом, когда они сидели в кафе, он всё время что-то ронял и вообще вёл себя крайне неуклюже – пришлось сослаться на плохое самочувствие, хотя то сочетание чувств, которые он испытывал, ему хотелось назвать как-то иначе.

По пути домой он старался никуда особенно не смотреть. Он остановился лишь взглянуть на уличный фонарь вблизи от дома, тот самый, который всё время гас, когда Антон проходил мимо него. Он поднял глаза на фонарь и увидел, как тот вдруг загорелся, будто бы поддаваясь его взгляду. Некоторое время Антон рассматривал все грани его свечения, он видел там неожиданно богатый цветовой спектр – время от времени сквозь тусклую рыжину прорывался тёмно-фиолетовый и яркая морская волна. Как только он решил: «Ладно, пойду», – фонарь снова погас. Он взглянул на него ещё раз с недоумением. Фонарь зажёгся. Антон прищурился и прошептал: «Погасни». Фонарь погас.

Удручённый таким открытием, Зенкевич побрёл домой. «Вот и приехали, – думал он, – Сходим с ума потихоньку». Дома он включил телевизор на вводящем в оцепенение телеканале «Ностальгия», где на удачу был концерт группы «Аквариум». Некоторое время Зенкевич с удовольствием наблюдал Гребенщикова, которого любил с юности, пока тот вдруг не запел:

Дайте мне глаз, дайте мне холст

дайте мне стену, в которую можно вбить гвоздь —

ко мне назавтра вы придёте сами.

Дайте мне топ, дайте мне ход

дайте мне спеть эти пять нелогичных нот,

и тогда меня можно брать руками.

Антон судорожно переключил канал. В голове БГ продолжался: дайте мне глаз, дайте мне в глаз, дайте мне то, дайте мне сё, глаз, глаз, глаз. На следующем канале панночка восставала из гроба, а Хома Брут извивался в ужасе. Советские пластилиновые монстры продолжали наступление, а Вий утробно требовал: «Поднимите мне веки!».

Зенкевич заёрзал на диване в поисках пульта. Вий кричал всё громче, и когда он нащупал пульт и выключил телевизор, тот не перестал кричать. Зенкевич отчётливо видел, как выключился телевизор – и как канал продолжил своё вещание у него в комнате и вообще везде. Вий требовал поднять веки всё громче и громче, и Антон в неистовом порыве схватил телевизор – он оказался лёгкий-лёгкий, в два шага добежал до балкона, открыл дверь и с криком «Прекратите это! Опустите мне веки!» – ухнул телевизор вниз с одиннадцатого этажа.

Пока телевизор летел, напряжение было на пределе, но когда он расколошматился о приподъездный асфальт, Антон выдохнул с облегчением. Спать он ложился, максимально плотно зашторив окна и завесив их одеялами, чтобы в случае бессонницы не взяться что-то рассматривать глазами, привыкшими к темноте.

Через пару дней Зенкевич как-то приноровился: старался не смотреть куда попало, при первой возможности утыкался в книжку и читал, не обращая внимания на то, что ему видны волокна бумаги и опечатки пальцев на страницах. Время от времени он отчётливо видел то, что увидеть не мог физически: неработающие телеканалы, людей, ушедших за угол, иногда даже то, что происходит в соседнем помещении – но он быстро научился пренебрегать получаемой таким образом информацией. Виктор по телефону сообщил ему, что всё это – побочные эффекты операции, и что скоро мозг адаптируется полностью, тогда все трудности перестанут беспокоить Антона. Антон и сам постарался успокоиться.

Однако на следующей неделе, когда он пришёл на очередную лекцию для школьников, произошло нечто, что затруднило его успокоение. Когда Антон выходил из кабинета, прямо у двери в него врезался мальчик лет четырнадцати – кажется, этот паренёк был в одном из трёх 8-ых классов, перед которыми он выступал, но имени его Зенкевич не помнил.

Он остановил мальчика, который собрался бежать дальше, за плечо и сказал:

– Я прошу прощения, молодой человек, – и, после паузы, – Вам бы тоже неплохо бы извиниться.

– Простите меня, пожалуйста, – пробормотал парень и вдруг резко поднял глаза на Антона, – Чтоб ты сдох, еврей поганый!

– Что ты сказал?! – изумился Антон.

– Я сказал, что я извиняюсь, – сказал мальчик, – Блядь, ну что тебе от меня надо?

Антон понял, что мальчик не открывает рта, но в то же время он отчётливо видел, что фраза произносится. Он отпустил мальчика, которому явно было просто не до него, поэтому он и вспылил внутренне.

Зенкевичу всегда было страшно обидно, когда его называли евреем, ведь никакой еврейской крови у него не было. Фамилия у него была от польских родственников, но больно уж часто её принимали за еврейскую – причём именно те люди, для которых само слово «еврей» было ругательством (видимо, для этого ребёнка тоже).

За всё время всех этих еврейских клеймлений Зенкевич здорово устал от национальных штампов. Ну, был бы он евреем – и что? Это бы его как-то определяло? Это что-нибудь в серьёзной мере значило для человека, который вырос в Москве и занимался литературоведением? Дед у него был поляк – но какая тут может быть национальная самоидентификация, если он и польского не знал, и о католичестве осведомлён слабо и, чего греха таить, «Рукопись, найденную в Сарагосе» так до конца и не прочитал?

Размышлениями о еврейском вопросе Антон пытался заглушить тревогу от того, что на самом деле случилось: он услышал внутренний голос человека, который никак не вырывался наружу. В какой-то момент, читая следующую лекцию для одиннадцатиклассников, он заглянул в глаза задумчивому полноватому парню в среднем ряду – и услышал, нет, увидел, как тот суммирует про себя какие-то цифры. Потом присмотрелся к главной школьной красавице – там были какие-то рассуждения интимного характера. Чтобы не портить себе настроение, условился сам с собой смотреть людям в глаза только тогда, когда говорит сам – тогда чужие мысли заменяются своими собственными.

Ночью снился жутковатый сон: он сидел и рассказывал что-то Анне, а она отвечала ему вдруг голосом познакомившего их коллеги Паюсова. Потом сын разговаривал голосом бывшей уже жены, а сама жена смешалась с покойной матерью.

Во сне он видел так же отчётливо, как и в жизни: это соответствовало правилу, которое он сам вывел ещё лет двадцать назад – обычно всё во сне представляет собой туманное близорукое месиво, но стоит заснуть в очках, тогда ты и во сне видишь как в них. Следовательно, улучшение зрения поспособствовало визуальному качеству снов. Но смыслы путались всё больше и больше и в жизни, и в дремотном мире.

В университете встретились плечами с Анной. Она хотела убежать, но Антон остановил её: куда ты? Увлёк её за собой – делать обоим было нечего – вниз по лестнице, на улицу. Там шёл дождь изо льда. Ёжась добежали до близлежащего кафе – того же, где и познакомились.

Анна была угрюма и неразговорчива. Они не виделись несколько дней, и это было не в последнюю очередь связано с зрительными мучениями Антона. Пытаясь оправдаться и в то же время как-то её увлечь, Антон рассказал ей практически всё, что случилось, смягчая углы на тех местах, которые могли вызвать подозрения в привирании: телевизора из окна не выбрасывал, просто голова заболела, никаких мыслей школьников не читал, просто обидно обозвали евреем… Анна слушала потупившись, а может быть и не слушала.

Она пила характерный для такой погоды глинтвейн, он налегал на чай, несколько раз попросив официанта долить кипятка. Он протягивал ей руку, она её отдёргивала. Он вился ужом, рассказывая всё больше и больше, задавая какие-то вопросы, пытаясь вовлечь её в дискуссию – тщетно.

– Слушай, да что случилось? – наконец воскликнул он, – Ты сидишь как оплёванная. Я что-то сделал не так?

– Всё нормально.

– Я вижу, что не всё нормально. Прости, я виноват. Я был неправ, когда так надолго оставил тебя без внимания. Я для тебя на всё готов. Ты только не молчи. Хочешь, поедем куда-нибудь? У меня денег в последнее время накопилась приличная сумма, ты не думай, я могу многое себе позволить. Съездим, отдохнём. Я вижу, ты устала, тебе как раз это нужно. Анна!

– Ну перестань, ничего не надо, – она протяжно посмотрела на него и произнесла, не раскрывая губ, – Бедный, бедный Антон. Для тебя уже всё потеряно. Как же ты не понимаешь, что мне с тобой совсем не интересно? Ты нравишься мне как человек, и поэтому я, видимо, тебя жалею и ты стал мне как родной, но это нужно как можно скорее закончить. А я не могу. Мне тебя жаль.

Антон медленно поднялся со стула.

– Ты мне точно ничего не скажешь?

– Ну а что мне говорить? – она опустила глаза, – Всё в порядке. Может, куда-то и съездим. Всё будет хорошо.

– Ладно, мне пора.

Зенкевич кинул на стол какую-то купюру и пошёл к выходу, туда, где с неба сыпались покрывшиеся ледяной оболочкой капли льда.

Защищаясь от капель, он зажмурился и пошёл вперёд, не открывая глаз. Он всё равно видел очертания пути, так что смотреть на дорогу было совсем не обязательно, даже из приличия – едва ли кто-то из укутанных прохожих обратил бы внимание на его лицо.

Боже, как можно было так обмануться? Как можно было не понять, что ему нужна совсем другая женщина – тонкая, понимающая, взрослая, и при этом – добрая, неприхотливая, сердечная. Зачем, зачем явился Паюсов с этой глупой аспиранткой, не видящей дальше своего носа? Казалось бы – что проще, чем разглядеть в Антоне нечто, что могло бы заставить полюбить его по-настоящему, на долгие годы? Он выставлял свои достоинства напоказ, он был на высоте демонстрации своих достижений – безрезультатно. Она так и осталась в своём уютном мирке с мечтами о богатых мужчинах, автомобилях и эмиграции в лучший мир.

С закрытыми глазами и тяжёлыми мыслями под руку Антон бродил по городу несколько часов, не обращая внимания на необычные осадки и промозглый ветер. Он рассматривал себя изнутри и пытался найти себе утешение, но не мог ничего увидеть в темноте. Наконец, промокший и промёрзший, он уселся на скамейку, во дворе, куда ноги его как-то сами принесли. Темнело. Люди возвращались с работы, одна из проходящих мимо фигур вдруг остановилась, некоторое время посмотрела на Антона и стремительно подошла к нему.

– Эй, пап, это ты?

Антон открыл глаза: Никита склонился над ним, занимая собой всё небо, как огромное светило. Пролепетал что-то в ответ, едва понимая свои слова.

– Понятно. А я вот с работы возвращаюсь. Слушай, ты совсем без сил, наверно. Давай ко мне зайдём, чаем тебя отпоим, согреем. Одежду найдём свежую.

Зенкевич благодарно последовал за сыном. В прихожей их встретила его девушка, чьё имя Антон снова забыл. Кроме них троих в квартире никого не было, друзья Никиты куда-то поехали на выходные, девушка и Антон прошли в кухню. Та заваривала чай, что-то напевая себе под нос. Антон прислушался и не без труда распутал знакомую мелодию:

Несмело со мной стоит

ночь с телом как у змеи —

стоит, а глаза мои, как листья.

Сомнительная луна и литерный, как война,

сплетенные трубы, темные мысли.

Белым шелком закружила мгла,

белым волком кружит ночь,

и завела, и завела.

О, тонут мои глаза,

стынут они в слезах,

звезды на косах.

О, я уже все забыл,

ты уже все сказал.

дом на колесах.

Отметил про себя – как напрямую действует автор стихов (кто его упомнит, кто там автор стихов, песню в последний раз лет пятнадцать назад слушал): ведь сплетённые трубы – это и есть тёмные мысли – до чего простой и почти банальный символ помешательства.

– Тоже любите «АукцЫон»?

– А это «АукцЫон»? – спросила девушка, – Я не знаю, просто какая-то знакомая мелодия. Наверно из того, что Никита слушает.

– Понятно. Очень хорошая музыка.

– Над чем вы сейчас работаете? – спросила девушка, когда Антон размешивал сахар в чае.

Он взглянул ей в глаза и прочитал там: «Нужно же о чём-то говорить. Вдруг интересное что-то расскажет, хотя вряд ли». Он пустился в какие-то рассуждения, тем временем пришёл Никита и позвал его к себе в комнату: там Антона ждала свежая одежда: едва налезшие белая майка и клетчатая рубашка, а также слегка порванные, но удобные джинсы.

Когда Зенкевич вернулся на кухню, девушка молча ушла. Никита уселся за столом ровно напротив него, и по тому, как он начал говорить – пусть и на какую-то необязательную тему – было ясно, что он настроен на серьёзный разговор.

– Папа, что с тобой происходит? – сказал Никита, – Ты же взрослый, самодостаточный, полноценный человек. Я знаю тебя исключительно с лучшей стороны, но в последнее время с тобой что-то не так. Ты будто бы бросил бороться.

– А за что мне бороться? Вот за что? Меня сегодня, например, женщина бросила. Потому что я старый, беспомощный, безнадёжный – как хочешь, назови. Твоя мама – тоже.

– Нет, ну почему, – отвечал Никита, – По-моему, ты – сильный человек, интересный, умный. Просто неуверенный в себе. Попавший в трудную ситуацию – но не более того. Я всегда тебя любил и ценил и с удовольствием отмечал сходства между нами. Мы же в конце концов родственники.

– Мы же в конце концов родственники, – говорили глаза сына, когда он замолчал, – Мы родственники, и некоторые моральные обязательства вынуждают меня врать. Это неприятно, но всё-таки это ложь во спасение. Папа, папа, мы так непохожи, что я в какие-то моменты просто сомневаюсь, что ты мой отец.

– И если что, – продолжил Никита, – я всегда могу тебе помочь. Я рядом, и ты должен это знать. Когда я говорю – помочь, я имею в виду не только моральную поддержку, но и, если угодно материальную, какую-то реальную помощь, ну ты понимаешь. А то ведь всё – слова, слова… Я человек дела.

– Боюсь, действительно придётся тебе помогать, – читал его мысли Антон, – Сегодня, кажется, совсем ужасно нахлестался. В глазах какое-то помутнение. И молчит, я как со стеной разговариваю. Ну ничего, ещё поговорим.

– Папа, ты можешь ко мне обратиться с любой проблемой. Не стесняйся, скажи мне что-нибудь. Если ты будешь скрывать от меня свои беды, будет только хуже для тебя, понимаешь? Мы же, как никак, семья.

– Да, тяжело и грустно, но мы семья. Я – человек, у которого всё впереди и ты, у которого всё позади. Вот вообще всё. Правда, не так-то много этого всего. Обидно, что у меня такой отец. Просто не укладывается в голове, что он такой неудачник.

Антон поспешил в коридор и стал одеваться, не ответив ни слова. Никита попытался остановить отца, но тот лишь молча отстранял его. Когда он вышел, девушка Никиты – Аня – вышла в коридор и спросила:

– Ну что опять у вас? Поссорились?

– Да нет, просто ему не понравилось, что я говорю, и он ушёл. Может, даже вернётся через часок.

– Эх, такой он странный у тебя… Но хороший. Не случилось бы чего.

«Гомер был слеп, но видел тень падающей стрелы. Я одним взглядом могу заставить падать звёзды, но зачем мне это, если я – неудачник? Я снял очки, я овладел телепатией, но я всё равно дряхлеющий сельский учитель, не более того».

Так думал он, и бежал, и ехал, и медленно брёл, и полз. Отовсюду на него смотрели удивлённые глаза, и из каждого глаза летели свои мысли. Зенкевич изнывал, жмурился, но мысли продолжали литься.

Кое-как дотянул до своего нового жилища. Злобно выключил фонарь, заприметил какой-то из осколков своего телевизора, который почему-то ещё лежал на газоне, слегка присыпанном ледяной стружкой. Лифт дома не работал, и на 11-ый этаж пришлось идти по лестнице, на которой отчего-то было тесно и темно, будто поднимался он не в свой дом, а на башню старинного замка. По ошибке он принял этот вынужденный подъём за Лестницу Иакова, но уже на первых пролётах он обронил эту надежду: и наверху не рай, и вниз всё равно придётся спуститься, так что это скорее тот склон, по которому карабкался Сизиф.

В доме было холодно и пусто, из соседних квартир неслись смутные голоса, утюг поймал отвратительную радиостанцию. Антон расколошматил его об пол. Он видел слишком многое: каждый осколок, каждую царапинку на шкафу, каждый волосок на своей руке, каждую звёздочку на небе – и не мог рассмотреть главного, как Гомер.

Антон в нервах заметался по комнате. Ему хотелось лишить себя жизни, но он всегда знал, что это поступок безответственный во всех смыслах, никакой силы для этого не требуется, а уйти от вопросов и проблем так не получится.

От топота под ногами заёрзал паркет. И тут Антон прильнул к окну: вместо луны над городом тихо висел красно-оранжевый воздушный шар. Всей силой воли Антон попытался его обрушить, но не получилось. Он отвернулся от окна, но шар продолжал стоять у него перед глазами.

«Что же делать, что же делать, что же делать», – забормотал Зенкевич, и тут же сам наткнулся на ответ:

На кухонном столе лежал призывно

поблёскивающий швейцарский нож,

оттопырив своё

самое длинное

лезвие.

XXVII

В Москве девять часов ноль минут, в эфире новости культуры и с вами я, Андрей Мутный. Сорокапятилетний юбилей отмечает сегодня актриса Оксана Бэзэ, прежде известная как Ксения Рыгалова. Ксения уже тридцать лет играет в Театре советской армии, снимается в кино и сериалах. Известность к ней пришла в 1997 году после главной роли в телефильме «Сезон смерти», где она сыграла хрупкую девушку, бросившую вызов целому преступному клану. В двухтысячные она снялась в сериалах «Пленница», «Воры», «Белые розы», а также в кинофильмах «Любовь не по правилам», «Охотники на зло», «Курская битва». На съёмках актриса всегда самостоятельно выполняет трюки, поёт песни, ездит на лошадях и снимается в постельных сценах. По поводу своего возраста Бэзэ предпочитает не задумываться. Её не волнуют цифры в паспорте.

– Меня волнуют только цифры в моих гонорарах, ха-ха. Мой возраст не мешает мне работать, да и вообще что это значит – возраст? До моих лет доживает большинство людей, а вот тридцать лет творческой деятельности – для меня гораздо более серьёзный юбилей. После первой же роли мне стало ясно, что я не хочу быть кем-то другим. И вот все эти годы я служу лире, музе, искусству.

А теперь – наш бессменный автор Алик Гонеш со своей ежедневной колонкой по существу.

Так получилось, что я был одним из последних, кто беседовал с ушедшим на днях великим лингвистом Андреем Давыдовичем Шароваровым, и то это интервью прошло незамеченным среди кого бы то ни было, кроме завсегдатаев «Журнального зала», несущих свою вахту в прокуренной кухне и не снисходящих до того, чтобы распространять свои взгляды за её пределы. За это мне перед Андреем Давыдовичем как-то особенно неловко, к тому же и интервью-то получилось не ахти – к тому же, самую интересную мысль он высказал мне не под запись, и при просьбе рассказать о ней в ходе самого интервью, Шароваров заметил, что её время ещё не пришло.

Мысль, строго говоря, никакая не научная, но публицистическая – это мне стало понятно только сейчас, когда академика не стало. Она пришла к Шароварову при изучении одного социологического исследования, измерившего симпатию жителей разных стран к иностранным языкам. Участникам исследования в случайном порядке ставили записи некоего текста, прочитанного на разных языках мира, а они по десятибалльной системе оценивали его благозвучность.

Шароварову в голову пришёл вывод, годившийся для шутки за дружеским столом, но после некоторых подсчётов ему стало ясно, что это тянет на научную гипотезу. В общем, по его информации, общая, всемирная благозвучность языка прямо пропорциональна количеству в нём гласных букв. А количество гласных букв имеет тенденцию зависеть от развитости языка – чем больше людей разных этносов и культур на нём разговаривает, тем более полнозвучным он становится с течением десятилетий.

Гипотеза неполиткорректная – в условиях того моря информации, в котором мы тонем, в ней, безусловно, увидели бы гитлеровское деление на -убер и -унтер – и тут-то пожилого Шароварова можно было брать руками. «Я мог бы сделать шаг назад, но разве это то, что мне нужно?» – риторически спросил себя сам Шароваров, и продолжил исследования. Вроде бы скоро должна выйти соответствующая научная работа, которую, я надеюсь, академик успел закончить к своей смерти. Мне грустно подумать, что станет с этой концепцией в дальнейшем – её спишут на дряхлый разум старика, да и отправят в металлолом. Время от времени её будут вспоминать – и хлёстко поносить, особенно в узком околонаучном кругу.

А ведь хитрый Шароваров всегда мыслил глобальнее, чем просто в области языка. Я ещё из детства помню его журнальные публикации, в которых вопросы языкознания разбирались с той необычайной лёгкостью, которая позволяла его мыслям усваиваться и в совсем неприспособленных к лингвистике головах. Во времена, когда одни с изумлением смотрели на запад, а другие с восторгом глядели на восток (разве эти времена, впрочем, закончились?), к нему поступали сигналы с разных сторон, и он умудрялся их обрабатывать, не отходя от станка. А при наступлении капитализма этот человек раньше прочих понял, что дело не в деньгах и не в количестве женщин, – и нёс это понимание с достоинством. Весь мир был для него декорацией, в которой он с породистой походкой появлялся в самый неподходящий момент и – пусть тщетно, – но старался изменить действие в лучшую сторону своими многоумными рассуждениями. Сограждане же, в лучшем случае, цитировали его где попало и где ни попадя. Кого-то всё услышанное и вовсе погружало в сон.

Так же и я наверно не понимаю до конца глубокой мысли академика насчёт той нелепой, на первый взгляд, языковой теории, но вот вам предположение, аккуратная, ни к чему не обязывающая трактовка.

Гласные и согласные – это же не только звуки, из которых строится наша речь. Это ещё и согласные и несогласные – мнения, для обмена которыми эта речь существует. Несогласным можно быть с чем угодно: с логическим блоком собеседника, с людоедским законом, с окружающим мироустройством. Согласных мы тоже видели – и да, их должно быть больше, чем несогласных, но когда их количество перевешивает в два раза и более, речь превращается в трднпрзнсм блбрд, от ктрй слштл зткт уш.

Чем больше сквозняка, тем больше движения и колебания – как в речи, так и в обществе, как в человеческой душе, так и во вселенной, – тем больше гласных звуков, они же несогласные. Разве ты этого хочешь? – спросят меня; – Разве это что-то меняет? – спросят ещё резоннее. Да, отвечу я, указывая на портрет Шароварова, который я повесил у себя в подъезде, раз уж мы и так – как стало окончательно понятно за последний год-два – идём вслепую в странных местах, то я почти уверен, что немного хаоса каши не испортит (всяко лучше, чем хвататься при любом удобном случае за пахнущий плесенью флаг). Едва ли я когда-нибудь услышу от своих оппонентов, что в этом вопросе я был прав, но лично мне эта параллель – гласных и несогласных звуков с мыслями и людьми – помогает избавиться из страха, что мы хуже, чем можем. В конце концов, русский язык, согласно тому исследованию, от которого отталкивался Шароваров, был одним из самых благозвучных. Сиречь развитых, цивилизованных. Главное не слишком ускоряться в нашем беге назад – скоро бежать будет уже некуда: ещё метр – и льды.

XXVIII

СКАЗ О НЕУСТРОЙСТВЕ

Акробатическими прыжками выскакивает на сцену молодой человек, прежде уже появлявшийся на этих страницах, и начинает свою шутовскую арию.

Сквозь шторы

На лоб упала капля неба.

Проснулся;

На завтрак выпил чашку хлеба.

Повернул

Три раза дверь вокруг ключа

Вышел,

Захлопнул ударом плеча.

Ой матушка,

Вот сегодня будет день!

Ой батюшка,

Поборю сегодня лень!

Забегаю!

Все доделаю дела!

Запрыгаю,

Закушу все удила!

Мои фрилансы поют романсы

Который месяц, который год.

Один за другим проливаются шансы,

В могучую реку чужих работ.

А на большой полноценной зарплате

Я бы с любимою так зажил!

Раздал бы друзьям долги все – нате! —

И сразу на похороны б отложил.

Купил бы на ужин оливок, омаров

И прочих радостей на букву О,

Таблеток от всяких ночных кошмаров

И камеру, чтобы доснять кино.

Но сколько не тычься ты в эти тысячи,

Счастье, известно, не в них, а в том,

Чтобы (квартплату за скобки вынеся)

С другими делиться своим кошельком.

Четверть дохода идёт на счета

Больных или просто голодных детей.

Десять процентов – чтоб нищета

Ушла с наших улиц, бей её, бей.

Мои пять копеек помогут кому-то

Вылечить рак, закончить альбом,

Преодолеть душевную смуту,

Со сковороды отскрести первый ком.

Краудфандинг! Фаундкрадинг!

Благотворительность, твороблагительность,

Рецепт от всех болезней найден!

Вкладывай, брат: проявляй решительность.

А у меня пока денег нет,

Хоть тресни, хоть ляг в долговую яму,

Я – безответственный человек;

Я – в Москве бестолковый самый.

В надежде на хоть какую компанию

В контактах ищу Васильева Ваню я.

Алло, говорю, друг, поедешь со мной?

Работодателям я даю бой.

Осилю один ли, не знаю,

Тебя я с собой приглашаю.

А он мне: «Братан, извини», г’рит,

Я как раз уезжаю в Звенигород.

Что ж, одному мне придётся

Искать то, что вряд ли найдётся.

МЫТАРСТВО ПЕРВОЕ

О, мне сюда. В этом подвале умещается несколько тесных офисов, и я несколько минут мнусь около двери в один из них, рассматривая причудливую табличку. На ней логотип: сказочная птица с элементами прекрасной девы (а именно – кудрявая голова в диадеме и оголённая грудь) заботливо склонилась над гнездом, полным бутылок. Подпись: ООО «АлкоНест».

На мне аккуратные узорчатые ботинки, узкие тёмно-серые брюки, белая в ненавязчивую клетку рубашка, чёрный пиджак. Как-никак надо выглядеть официально, но не слишком – поэтому я без галстука. Перед входом в офис «АлкоНеста» оправляю костюм.

Ладно, думаю, будь что будет. Тяну ручку, и открывается тяжёлая мягкая дверь, внутри – серый ковролин, огромные покосившиеся шкафы, уставленные разными коробками, несколько человек за тесно зажатыми среди шкафов офисными столами. Кто-то склонился над графиками в мониторе, кто-то курит и играет в карты. Пахнет табаком.

– Молодой человек, вы куда? – спрашивает некто.

– Здравствуйте, я к, – отвечаю, подсмотрев в бумажку. – Алексею Константиновичу на собеседование.

– Ах да, он говорил. Проходите сюда, – перст указует на ещё одну дверь.

Уверенно шествую туда, на пути сбивая какую-то папку со стола. Бумаги рассыпаются. Вместе с медлительным грузным дядькой собираю их с пола, бурно извиняясь. Чувствую, что мой голос очень слаб, как и всегда в неудобных ситуациях. Грызу ноготь.

Ладно, подумал, будь что будет. Когда папка была водружена на полагающееся место – вовсе не там, откуда упала, я снова уверенно прошествовал в кабинет местного начальника.

Тот встретил меня радушно и усадил на пышное кожаное кресло у своего стола. Сам сидел на ещё более пышном.

– Очень приятно, Алексей Константинович, Алексей Константинович Нестеров, как несложно догадаться из названия нашей фирмы, – он скривил улыбку. Худощавый лысоватый мужчина с хитрым взглядом.

Кабинет был обставлен довольно богато, и заметную по основному помещению неустроенность предприятия выдавали только окна – мы находились в подвале, и они тянулись вдоль потолка. Чтобы открыть форточку, Алексею Константиновичу явно требовалось вытянуться во всю возможную длину, а то и взобраться на что-нибудь.

Ещё был массивный, но плоский книжный шкаф, где в один ряд было уставлено чёрт знает что, искусственный камин и тяжеловесный дубовый стол, с которого на меня смотрели многочисленные песочные часы, изогнутые сувенирные бутылки и потрёпанная книга «Князь Серебряный».

– Алексей Константинович, ну – как классика. Очень легко запомнить. Хотя один тут не того классика вспомнил и назвал Львом Николаевичем. Вот, ищу ему замену.

Ему нужен был личный помощник. Готовить какие-то документы, писать пресс-релизы, посещать мероприятия, всё сразу. Больше всего мне понравилась необходимость участвовать в еженедельной дегустации алкоголя.

Узнав о моей специальности, он покачал головой.

– Да, вы сегодня, мягко говоря, не нарасхват.

– Ну что поделаешь, зато я знаю много интересного.

– Это верно. В таких профессиях ты либо первый, либо никто. Вот поэтому мне и нравится бизнес. Мало того, что тут каждый может стать в чём-то первым, так ещё и, может быть, сразу в нескольких вещах.

Мы явно понравились друг другу. Уютная захламлённая коморка и по-доброму захмелевший начальник, пусть и с барскими замашками, мне были явно больше по душе, чем строгий офисный хай-тек. А ему импонировало моё – не знаю, что, но он улыбался всё шире и атаковал вопросами на отвлечённые темы, будто ему были совсем не важны мои профессиональные качества – в противовес человеческим. Не зря же в интернете было написано, что это «работа для начинающих».

– Слушай, тут только это. Нам сейчас курьер нужен. У нас один из курьеров что-то не подаёт признаков жизни. Ты сможешь?

– Что?

– Ну, некоторое время поработать курьером, пока мы нового не найдём. Или пока ты сам его не найдёшь.

– А объёмы какие? И вообще, что нужно развозить?

– А, я так тебе и не рассказал, чем мы занимаемся?

– Нет, извините.

– Ничего страшного. Бизнес есть бизнес, и законы у него всегда одни и те же, так что конкретная его форма не имеет значения, если ты соблюдаешь общие законы рынка. Сечёшь?

– Да, понимаю.

– В общем, мы доставляем алкогольные напитки на дом. Каждый год принимаются всё новые законы, ограничивающие их продажу. А мы тут как тут! Доставляем напитки среди ночи. Наценка несущественная, но зарабатываем неплохо. Скоро вот в офис поприличнее переедем.

– Погодите, а это законно?

– Ну что ты как маленький. У меня всё законно. Я раньше знаешь чем занимался? Консультировал крупные фирмы в области обхождения законов. Так что я на этом всём законодательстве собачку съел, и не одну, как корейцы, ха-ха. А теперь вот занимаюсь любимым делом – и для души. Служу людям, так сказать.

Я смутился.

– Слушайте, я бы не против, но я не за рулём. На чём ездить-то?

– Машина есть. Не представительского, конечно, класса, но – видел, синий «Фольксваген» наверху стоит? Там ещё эмблема наша. Вот предыдущий курьер на нём ездил.

– Да я не в этом смысле не за рулём. У меня прав нет.

– Права у нас у всех есть, в том же смысле, что и обязанности. Организуем тебе права.

– Но я никогда не водил машину.

– Всё бывает в первый раз. Научим.

Я смутился ещё больше.

– Как-то это странно – вы предлагаете мне развозить алкоголь и продавать его пьяным людям среди ночи, причём ездя на чужой машине, водить которую я не умею, но у меня есть липовые права.

– Ты серьёзно считаешь, что в нашей стране можно работать, не нарушая закон? Может, ты ещё думаешь, что мы тебе зарплату будем белую платить?

– Нет, не думаю…

– Может, ты думаешь, кто-нибудь платит кому-нибудь белую зарплату? – Алексей Константинович, похоже, вспылил, когда затронули больную тему.

– Нет, но послушайте… Обучить меня вождению займёт довольно долгое время, и что, вы этим заниматься будете?

Алексей Константинович Нестеров, сокращённо АлкоНест, встал из-за стола и прошёлся до двери. Открыл дверь.

– Слушай, орёл. Иди на улицу и ищи нам курьера. За рулём. Это моё первое к тебе задание. Без курьера не возвращайся.

Я, подрагивая, прошёл через задымленный офис, вышел на улицу. Выглянуло солнце. Какой-то мужик во дворе протирал зеркальце своей старой «Волги».

– Извините, вы не хотите поработать курьером? – робко спросил я.

– С ума сошёл, мальчик? – рявкнул мужик.

Я посмотрел на часы: я не заметил, как резко крутануло стрелки – не оставалось времени на никакие поиски курьера, пора на следующее собеседование. Ладно, подумал, будь что будет.

***

Лужа за лужей, прыжок за прыжком;

По этой земле невозможно ходить.

Я б завязал свои ступни мешком,

Едва ли труднее стал бы я жить.

Весной здесь асфальт, присыпанный солью,

До боли похож на кварцевый свитер,

Забытый в шкафу и изъеденный молью —

Вот выговор с занесением в твиттер.

Лужи – весёлые мины в поле,

Подбитые танки немца – машины,

И хотя мы здесь вроде бы все на воле,

Мы прыгаем в трусости, как сарацины.

Мне не досталась, как в «Монополии»

Карточка быстрого перехода*,

* – прямиком до зарплаты

Иду перебежками по Московии,

По пути проклиная немного природу*.

* – и ещё – депутатов

Бой с поверхностью – тоже бой,

Будь вокруг хоть пустыня, хоть пыльный пустырь*,

* – труп цивилизации

Иди или прыгай, но только не стой,

Иначе закончишь как мыльный пузырь*.

* – аннигиляция

МЫТАРСТВО ВТОРОЕ

Добрался до необходимой станции метро – оттуда на маршрутке. Люди на остановке разыгрывали между собой сценки из фильмов Киры Муратовой. Внук ПТУ-шного возраста рассказывал молчаливой бабушке историю:

– Мы тогда стояли, ждали, и Саня Синельников говорит: это что там едет? Отвечаю – автобус. Ну и мы такие выбежали и кричим: автобус! автобус! – парень радостно закричал, взмахивая руками по полной амплитуде, – Ну Саня тогда и сказал: во вы дебилы, блин, никогда ещё таких дебилов не видел. Автобус! автобус! Дебилы, блин. А мы кричим: автобус! автобус! Дебилы, говорит Саня, полные дебилы, никогда таких дебилов не видел.

Бабушка молча внимала, а парень ещё несколько раз повторил эту историю. Подъехала ленивая маршрутка, я, попытавшись отряхнуть грязь, залез на переднее сиденье. Водитель двинулся, пасуя купюры и мелочь между салоном и стоящей на торпеде его автомобиля подставки под купюры из упаковки «Монополии». Я про себя усмехнулся – видимо, парень (по виду русский или украинец) поехал в Москву, в надежде, что когда-то будет покупать здешние улицы и проспекты, обозначенные в игре.

Хотя что смешного? Я тоже несколько лет назад думал, что раз мне сюда, в Москву, ниоткуда приезжать не надо, значит я смогу эти самые улицы и проспекты застраивать по своему усмотрению. Сами собой такие вещи ниоткуда не берутся, ладно, проехали. Играл Юрий Антонов. От печали до радости ехать и ехать. От печали до радости лететь и лететь. Интересно, почему Юрий Антонов? Уже не в первый раз слышу его в маршрутке, хотя ясно, что большинство водителей предпочтёт кавказскую попсу или среднерусский шансон. Видимо, диски Юрия Антонова в автомобилях маршрутного такси распространяются централизованно, в комплекте с наклейками поучительного содержания «Остановка где-то здесь будет где-то там».

В конце маршрута меня ждал помпезный офисный центр, блестевший синим в свете прояснившегося неба. Я вошёл в холл, где несколько десятков человек в верхней одежде дожидались кого-то на приземистых диванах перед огромным камином. Я прошёл к рецепции и назвал пароль – название организации, которое я зачитал с бумажки. Мне выдали временный пропуск, и я прошёл сквозь один из массивных турникетов.

Офисный центр был завешан картинами в диапазоне примерно от Ван Гога до Джексона Поллока и того портрета Мао кисти Энди Уорхола. То там, то тут стояли раскрашенные в разные цвета пластмассовые коровы, в одном из коридоров даже лежал перевёрнутый трактор – очевидно, все эти приметы указывали на тягу местных работников к культуре и просвещению.

Меня встретила миловидная девушка – она провела меня, вскрыв дверь пропуском, в какой-то конференц-зал и усадила на один из стульев. Я обрадовался, что эта улыбчивая девица проведёт собеседование, но она отлучилась на полминуты, чтобы потом зачем-то забрать меня из этого конференц-зала и отвести к какому-то начальнику.

За столом в плохо освещённом кабинете (зачем-то плотно закупоренном в жалюзи) сидел насупившийся человек в пиджаке. Перед ним на столе лежало аккуратно распечатанное моё резюме. Он внимательно расспросил меня на предмет соответствия указанных там фактов действительности, после чего немного помычал о том, что опыта у меня, конечно, маловато, но это и есть подразделение для начинающих, так что никаких препятствий к тому, чтобы взять меня, у него нет. Оговорился, впрочем, что оные препятствия могут возникнуть в случае появления более достойных кандидатов. Понимаю, уверил его я.

Меня познакомили с руководителем проекта – его звали Антон, он был небольшого роста юноша (мне показалось, даже помладше меня) со слабым от напряжённой работы голосом. Он и ввёл меня в курс дела.

– Честный маркетинг – это залог закономерного развития рыночной экономики. Наша фирма выиграла тендер на инспекцию честного маркетинга – то есть, de facto, – Антон как-то особенно выделил латинское словосочетание, – мы работаем на общественных началах. Что это означает? Означает это, что мы не просто пытаемся заработать какие-то деньги на том, что кто-то нечестно работает. Мы работаем для того, чтобы все работали честно. Что бы нам такое взять для наглядности?

Антон прошёлся по комнате и вдруг достал из шкафа упаковку туалетной бумаги. Он поставил её передо мной на столе и сам сел напротив. На лежащем перед ним листе бумаги он начертал: «туалетная бумага», но так, чтобы надпись была лицом ко мне. То есть с его стороны во время написания это выглядело как «ɐɹɐwʎƍ ʁɐнɯǝvɐʎɯ». Он подвинул лист ко мне – вроде как я должен делать какие-то пометки. Я достал ручку и с деловым видом подчеркнул надпись.

– Что написано на этой упаковке? Читай.

– Пятьдесят четыре метра…

– Да нет же. Это мы знаем, это на всех упаковках написано. А что написано такого, что есть только на этой упаковке?

– Произведено по адресу: город Москва, улица Рябиновая…

– Адрес тоже везде есть. Крупнее!

– В каждой десятой упаковке – приз.

– Вот именно! Какие призы они там предлагают?

– Шампунь, набор инструментов, эмалированная раковина, поездка в Египет и суперприз – автомобиль «Лада». Я бы предпочёл шампунь.

– Не важно, какие именно призы. А что для нас важно?

– Что?

– В каждой десятой упаковке. Это ж призов не напасёшься.

– Ну, кто ж это проверит.

– А вот мы и проверим, – Антон вдруг стал как-то статнее и визуально больше, – Это и есть наша работа. Вот эта туалетная бумага – отличный кейс. Мы делаем контрольную закупку в сто упаковок и проверяем, сколько призов мы выиграли. Если десять – прекрасно, если семь – подозрительно, если меньше пяти – что, скорее всего, и происходит – мы производим дополнительную контрольную закупку – уже в пятьсот экземпляров. И если в пятистах упаковках мы обнаружим значительно меньшее, чем пятьдесят, количество призов – такой маркетинг официально признаётся мошенническим.

– А что дальше?

– Ну как что дальше? Расследование, суд, наказание. Это уже не наше дело. Мы только осуществляем проверку и готовим документы.

– Хорошо, так какова моя работа?

– Ты там записи делаешь? Твоя работа – как раз самая ключевая. Твоя задача – непосредственно проверять упаковки, этикетки, крышки, купоны и всё такое прочее на наличие призов и оформлять эти данные по форме.

– Оформлять по форме?

– Ну да, заносить данные в документы. Так, ладно, мне пора показать тебе склад.

Мы спустились на несколько этажей вниз, в моё предполагаемое рабочее место. Это действительно был огромный склад, в котором штабелями были сложены ящики с продуктами питания, хозтоварами, печатными изданиями и рекламными проспектами.

– Вот оно! – воскликнул Антон. – Святая святых, как говорится!

Мне пришлось сослаться на спешку по каким-то семейным обстоятельствам. Я пошёл съесть хот-дог в близлежащем ларьке. Когда я жевал очередной кусок, мимо меня прошла та девушка, которая меня встречала в этом офисе, очевидно, чья-то помощница или секретарша. Я отвернулся от неё и уткнулся в столик, стоящий у ларька. Когда я доел хот-дог и обернулся, я увидел, как офисный центр изрыгает толпы людей. Они молчаливой толпой шли в разные стороны, но оказывались в конечном итоге примерно в одном и том же месте – на автодороге. Кто-то в маршрутках, кто-то в автобусах, большая часть – на своих машинах, стоявших прежде на стоянке в огромном заднем дворе этого бизнес-центра. На часах – 17:15.

Я не привык держать удар

Плечи мои не держат шар

Я из лентяев записных

Мой дом – скамейка запасных

Я слаб, я сумрачен, я мал

Я от усталости устал

Не сделал ничего я сам

И вряд ли пригожусь я вам

Настанет день – забьюсь в нору

И там тихонечко умру

Никто не вспомнит, не вздохнёт

Ушёл очередной урод

А впрочем не всегда ведь так

Я не такой уж и простак

Умею я слагать слова

Немного варит голова

Проснусь и выйду на балкон

Родится планов миллион

Пойду широко я шагать

Плечами крыши задевать

Силён, улыбчив и велик

Авианосец – не мужик

Я никогда не буду стар!

Но… Не привык держать удар

МЫТАРСТВО ТРЕТЬЕ

– Алло.

– Да, это ***, я к вам на собеседование пришёл…

– Вы уже на проходной?

– Нет, я рядом со зданием, но не понимаю, с какой стороны заходить.

– Так… А где вы находитесь?

– На углу, у трамвайных путей.

– Хорошо. Наше здание видите? Дом двадцать один.

– Да.

– Вот повернитесь к нему лицом и идите налево. Там первый же вход будет, и за ним проходная, а там я вас встречу.

И снова эта неловкая процедура – я мнусь у дверей, меня встречает несимпатичная женщина и ведёт по слабоосвещённым линолеумным коридорам глухого казённого здания, стеклобетонным кубом корабля цивилизации Борг приземлившегося на стыке спального и заводского районов.

Полумрак и коридоры замысловато петляют – я уже задумываюсь о том, что непросто будет выбираться отсюда. А если пожарная тревога? Тут и окон-то особенно нету, чтобы можно было выпрыгнуть.

Каждая дверь на замке, на каждом отрезке коридора скамеечки с ожидающими посетителями. Я видел это сотни раз: поликлиника, жилконтора, военкомат, и так далее. Слава Богу, судя по объявлению, сюда нужно будет заезжать редко – в основном, работа «в поле». Но что именно за работа… Воспоминание об этом у меня как-то поистёрлось после просмотра десятков вакансий, которые хоть как-то мне подходят.

– Присядьте, подождите, – говорит мне несимпатичная женщина. – У нас тут большой набор новых сотрудников, вы не пугайтесь, мест достаточно много. Вот очередь.

Дюжина людей на скамейках осмотрели меня с ног до головы. Я смущённо сел, оставив собственные изыскания на потом.

– Кто последний?

– А вот как раз я, – сказал сидящий рядом со мной нелепый юноша в огромных очках.

– Я за вами.

Публика собралась странная, особенно женщины: одна была огромная, толстая, кудрявая, покрытая автозагаром так, что была похожа на негритянку, веки её ярко выделялись на фоне окружающего фона цветом морской волны. Она сидела насупившись и покачивалась как желе. Другая выглядела обычно, но в руках вертела сломанную скрипку, приговаривая: «И про авианосец не забыть».

Среди мужчин выделялся жеманный юноша, нервно грызущий длинный мундштук. Другой молодой человек, выглядевший вроде бы нормально, методично раскачивался вперёд-назад, тихонько постанывая. Сосед спросил у него, всё ли с ним в порядке.

– Я репетирую, – бросил ему человек, и сосед понимающе охнул.

Люди были по какому-то принципу разделены по нескольким кабинетам, – предыдущие соискатели выходили из кабинетов и называли фамилии – и очередь двигалась быстро. Парень рядом со мной вдруг заговорил:

– Слушай, внешность у тебя не очень подходит. Ты наверно что-то такое особенное приготовил?

– Да нет… – ответил я. – Я не очень в курсе.

– Да ладно тебе, ну что ты скрываешь? – хитро улыбнулся парень. – Я вот глазами вот так могу делать, и ещё плеваться когда разговариваю. Ну, этого я тебе показывать не буду. А ты-то сам что?

– Да ничего я не приготовил. Я вообще не знаю, что от меня требуется.

– Ладно, ладно, без обид. У каждого свои секреты.

Наконец вышедший из одного из кабинетов человек в размазанном клоунском гриме назвал мою фамилию. Я оглянулся, нет ли однофамильцев, и зашёл в открытую дверь.

За столом сидели двое – сухой очкастый человек с проседью и коренастый с залысинами и суровым взглядом исподлобья. Кабинет был заставлен массивными дубовыми шкафами, полными больших папок на тесёмках и засаленных журналов с записями. Со мной поздоровались, пригласили присаживаться.

– Таааак, значит тааааак, – потянул очкастый. Он ловко выудил распечатку моего резюме из горы скопившихся на столе бумаг, – Ага. Ага.

Он передал бумагу коллеге. Коренастый бегло посмотрел моё резюме, и они многозначительно переглянулись.

– Значит, у вас нету опыта практического лицедейства? – пробасил коренастый.

– Лицедейства? Ну, я играл в институте в КВН, ещё в школе всякие постановки. Потом, у меня друзья фильм снимали любительский, я там небольшую роль исполнил…

– Ну это не то, – улыбнулся очкастый. – Не совсем то. Нас интересует немного другое, ну ничего, мы ведь недаром везде указываем, что опыт для этой работы не обязателен.

– А я считаю, всё-таки нужно опытных людей брать, – возразил коренастый.

– Откуда ж мы их возьмём?

– Ну то есть как это…

– Нет, ну я понимаю, есть актёры всякие, выпускники училищ, но это ведь всё равно не то. Смежная, так сказать, отрасль. Аниматоры, клоуны приходят – это уже совсем не то, там быстро считывается неестественность.

– Ну всё-таки так с нуля не начнёшь.

– Тоже верно. Тренировка требуется. Но ведь у нас нет коллег, где им опыт-то получать? Мне кажется, это всё-таки ребята молодые, перспективные, их всему можно научить – был бы талант, – примирительно заключил очкастый.

– И трудолюбие, – добавил коренастый.

Довольные собой, они раскивались.

– Ну что ж, – обратился ко мне очкастый, – Что вы можете нам предложить, кроме своей студенческой самодеятельности? А в какой вы команде, кстати, играли?

– Архитектурный институт. Ну, я не то чтобы играл…

– Архитектурный, ты послушай! А я ведь тоже хотел стать архитектором, – вспомнил коренастый. – Но мне мама сказала: себе дороже, работу ведь не найдёшь.

– Да, жаль наш гость не знаком с твоей мамой. Так вот, что вы можете нам предложить, молодой человек? Может, вы что-то приготовили?

Тут в комнату ворвался огромный детина с неестественно торчащими изо рта передними зубами. Из-за его спины доносились крики: «Куда без очереди? Вот козлище!». Он хлопнул дверью.

– Миш, ты не видишь – мы заняты? – сдерживая раздражение, сказал очкастый.

– Серёж, ну у меня там опять этот, воцерковлённый. Я и не знаю, что мне делать, это вы должны разобраться, я не знаю.

– Ч-ч-ч, Миша, ты успокойся. Что случилось-то?

– Да на точке опять этот. Ну, настоящий. Я один раз его пытался уже прогнать, он не уходит. Я домой тогда пошёл, сегодня прихожу – опять он. Не даёт нормально работать, надо мной люди смеются. Смеются, ты понимаешь?

– Ты что-нибудь понял? – насмешливо спросил коренастый очкастого.

– Немногое. Миш, ты можешь нормально?

– Ну я работаю на Белорусской, так?

– Тебе лучше знать.

– Вот, на Белорусской. Нормально работаю, всё по инструкции, вот, с пакетом хожу, тексты нужные зачитываю, импровизирую. Всё как надо. Вот отчёт составил на днях месячный. Ревизоры довольны, недавно премию назначили.

– Да, Миша, тобой все довольны. Твой рейтинг иррационала, минуточку, сейчас скажу, – очкастый достал из стола папку и что-то там выискал, – Во, рейтинг 68. Очень прилично. Ты даром что недавно работаешь, а уже один из лучших. Отдел может тобой искренне гордиться.

– Это конечно всё приятно, – зарделся детина, – Но мне мешают работать. Мне кажется, надо перевести меня на другое место.

– Это исключено, – отрезал коренастый, – На Белорусской уровень рационала слишком высок. Если мы оставим это место, то по ЦАО будет слишком большой перекос. Верно я говорю?

– Да вы дослушайте меня наконец! Всё время приходит этот… Ну, психический, короче.

– В смысле – настоящий?

– Да уж явно не профессиональный. Такого не подделаешь. Приходит уже в который раз, и кричит, мол, вы все мертвы, а кто не мёртв, тому немного осталось. Всех зовёт в какую-то прорезь в небе.

– Ну и чего такого? Может, прикалывается просто. Или это наши по ошибке направили? – с подозрительно сощурился очкастый на коллегу.

– Исключено. А что он ещё делает?

– Вешается на людей, говорит им, что суд грядёт, и что единственное спасение – смастерить себе крылья и вознестись.

– Обычный околорелигиозный бред, – скептически заметил коренастый. – Никакой изобретательности.

– Какая тут может быть изобретательность? Он, блин, настоящий, вы бы видели, как он разговаривает! Иррационал так прёт, что мне самому хотелось удавиться, когда вблизи с ним столкнулся.

– Слушай, Миш, ты насчёт иррационала не заговаривайся. Вы меня извините, молодой человек, – вспомнил очкастый про меня, – У нас тут небольшая производственная заморочка. Так вот, всё-таки для измерения иррационала нужны профессиональные приборы, Миш.

– Если бы вы его увидели, вы бы поняли, что там никаких приборов не нужно.

– Слушай, Миш, хорош тут хрень пороть, – нахмурился коренастый. – Настоящие психические по домам сидят, и выходить боятся.

– Настоящие психические спокойно ходят на работу и никого не трогают, – улыбнулся очкастый. – Они обжили наш город так хорошо, что у них даже иррационал становится рационалом. Поэтому мы и работаем, а то когда слишком высок уровень рационала… В общем, не приведи Господь.

Все трое невпопад перекрестились. Я решил подать голос:

– Извините, я, наверно, не подхожу.

– А что такое? У нас коллектив радушный, мы всё вам объясним, всему научим, – добродушно заговорил коренастый.

– Вы знаете, я никак особенно не готовился. И вообще, я, кажется, не по тому адресу.

– Ну, как знаете, молодой человек, – пожал плечами очкастый и заглянул в какую-то ещё бумагу. – Мне кажется, к нам все так или иначе по адресу. Позовите нам пожалуйста гражданина… Грешина.

Я вышел в коридор, а зубастый детина Миша остался дискутировать на тему своих профессиональных затруднений.

– Грешин!

– Кто из нас не грешен? – философски спросила женщина, продолжавшая рассматривать скрипку.

– Грешин – это я, – сказал длинноволосый небритый человек чуть старше меня, и нерешительно двинулся в сторону кабинета.

Пройдя по лабиринту коридоров, я вышел на улицу – там уже стемнело, и хлопьями валил снег, на асфальте превращаясь в ледяное коричневое месиво. Кутаясь как только можно, я пошёл по улице перебежками.

Чем хороша моя Россия?

Да всем, что есть, и хороша.

Сияет силуэт мессии

В набухшей роже алкаша.

А чем моя страна ужасна?

Да всем, что есть, она плоха.

Непредсказуема, контрастна,

Разом слезлива и суха.

Слой за слоем я маски снимаю,

Бесконечные лица матрёшки.

По пшеничному полю усталый шагаю,

За плечами мешок картошки.

Царь-царевич, король-королевич,

С золотого крыльца взирают,

У их ног мой знакомый профессор Зенкевич,

Монеты на дне собирает.

Во фраках студенты Гнесинки

Распевают блатные песенки,

А рядом старик, переживший застой,

Кумекает, не объявить ли запой.

Вижу всю нашу новую шляхту;

Поутру их везут лифты в шахту.

К мониторам их взгляды прикованы.

Параллельно авто припаркованы.

Ну а Чичиков Павел Иваныч

Учит курсы валют глядя на ночь.

Хочет на осла мёртвого уши

Обменять свои мёртвые души.

А потом ничтоже сумняшеся,

Бравируя этим ослом,

Оседлает коня не валявшегося

И станет, наверно, послом.

А если чего не получается,

Телефону он поклоняется.

Не указ государь-император,

Когда есть календарь-калькулятор.

Я вижу, как группа «Война»

Примеряет скабрёзный концепт,

И слышу, как группа «На-На»

Вновь даёт свой последний концерт.

По шоссе едет бумер казённый,

В нём сидит бывший зэк утончённый,

А недавний герой благовонный —

Стал теперь политзаключённый.

А волны всё бьются о брег.

На берегу стоит абрек.

И звери наступают стаей:

Озорно, стозевно и лаяй.

Кто-то воскликнет: мол, жесть,

Кого-то сгрызёт беспокойство.

Ты прости, но такое уж здесь

Взрывное мироустройство.

Так что выставь баланс былого,

И на шею повесь свой крест,

И вперёд! А что тут такого?

Ты, пожалуй, пройдёшь этот квест.

Какие могут быть ко мне претензии, когда только что меня пытались взять на работу подставным юродивым? Иметь образование архитектора и ничего не построить – это теперь смешно? Быть разумным человеком – это везде, вроде, не по адресу?

Нет никакого смысла дерзать, когда всё этак. Проехавшая маршрутка обрызгала меня весенней жижей – это, получается, такая весна, новое начало? Вперёд и с песней!

Да пропади оно пропадедом. У меня на волосах оседает лёд, я иду, как в детстве, ступая в лужи едва ли не по щиколотку. Щи-ко-лот-ку. Никто не слышит мой нервный шёпот, но никто и не высушит прямо здесь, на месте, промокшую обувь. Я иду.

Прямо по курсу стоит на дороге пустая пивная бутылка. Культурный код шепчет: стоит бутылка – надо пнуть.

И я пинаю. По хитрой спиралевидной траектории бутылка воспаряет и, закрутившись, пролетает сквозь решётку на первом этаже. Стекло разбивается.

Из-за угла выруливает молчаливый свидетель. Ваши документы, пожалуйста. А какая разница, что у меня там в документах, я же всё равно здесь никто. Пожалуйте, сударь, в отделение для установления личности. Для наиточнейшего, на приборах подтверждённого, установления есть ли у вас хоть какая-нибудь личность.

Сижу за решёткой в темнице сырой

Теперь мне назначен суровый конвой

На завтрак

Сегодня будет капля хлеба.

Начальник;

Допить оставил чашку неба,

Повернул

Три раза дверь вокруг ключа

Вышел,

Захлопнул ударом плеча.

XXIX

КРАСНЫЕ НОЧИ

Солдаты одного из наборов Кремлёвского полка в середине двухтысячных не очень верили в байку о красных ночах. Согласно этой байке, каждый год в середине декабря загадочным образом гибнет стоящий ночью у Мавзолея постовой, а иногда это происходит несколько ночей подряд. О причинах их гибели время от времени перешёптывались, но это были такие несуразицы, что и рассказывать-то об этом, право слово, как-то неудобно.

Не верили солдаты в байку, а всё-таки с некоторыми опасениями ожидали расписания нарядов на декабрь. А когда они узнали расписание, среди них пошли нехорошие слухи. Несколько ночей подряд – а так, в сущности, совсем не было заведено – у Мавзолея должен был дежурить самый лучший из них, Арктур Юровский.

Арктур, названный из-за чьей-то опечатки не в честь легендарного короля, а в честь звезды из созвездия Волопаса, был в полку высоченных крепких красавцев самым высоченным, самым крепким и самым красивым. В нём в какой-то особенно удачной пропорции смешалось петербургско-еврейское происхождение интеллигента-отца и кровь предков матери – трактористов и мелиораторов, традиционно относивших себя к казакам.

Арктур много времени тратил на самовоспитание и закаление. Просто так, для развлечения, он мог, например, наполнить водой графин, поставить его себе на голову, да так и просидеть весь вечер с графином на голове, при этом вполне свободно участвуя в беседах и даже играя на гитаре. В увольнительную он, как правило, ходил в гости к своему другу-эзотерику, чьё имя все давно уже забыли, а называли не иначе как Щавелём. Щавель приобщал Арктура к восточным духовным практикам, читал ему целые лекции о мировой культуре и мифологии, что на удивление легко ложилось на строгое мировоззрение Арктура.

Когда он узнал о своих дежурствах у Мавзолея, приходившихся на красные ночи, он отшутился: «Я вырос в городе, где каждый год наступают белые ночи; я привык в это время не смыкать глаз ни на минуту. Что же, я каких-то красных ночей в Москве не простою?»

За пару дней до первого дежурства его вызвал к себе седой политрук – представитель какой-то из спецслужб, которого никто не знал по имени. Арктуру он почему-то сразу назвал своё имя (мы не можем его разглашать на этих страницах хотя бы из соображений собственной безопасности). Некоторое время политрук просто расспрашивал Арктура об обстоятельствах его жизни и о том, как вообще обстоят дела в полку. Потом рассказал ему пару (также засекреченных) историй из своей службистской юности. Наконец, уже будто бы выпроваживая Арктура из кабинета, он остановил его в дверях.

– Арктур, вы – лучший солдат полка за последние несколько лет, – сказал он, встав из-за стола и закурив старомодную папиросу. – Могу вам сказать об этом без всяких лишних сомнений, прямо в лицо. Я знаю, вы по этому поводу не зазнаетесь.

Арктур учтиво кивнул.

– Вам предстоит очень серьёзное испытание. Красные ночи – не легенда, а вполне себе исторический факт. Но от вас, вполне возможно, зависит гораздо больше, чем от всех ваших предшественников.

В ответ на вопросительный взгляд Арктура седой политрук пожал плечами:

– Большего я вам пока сказать не могу.

Вечером того же дня он сидел в гостях у Щавеля и аккуратно, минуя засекреченные подробности, пересказал ему разговор с политруком. Он произвёл также небольшой экскурс в легенду о красных ночах.

Щавель внимательно выслушал его и сказал:

– Ну что ж. Главное – не упускай ничего из виду. Будь внимателен и готов к удару в любой момент, – Щавель нахмурил лоб, тщательно что-то обдумывая. – И ещё, пожалуй, кусок мела и пистолет с серебряными пулями тебе не помешают.

Щавель выдал ему маленький старинный пистолет и мелок красного цвета.

– Как стрелять, ты знаешь.

Ночь была действительно красная. Ударил сильный мороз – минус восемнадцать или около того; над городом низко зависло плотное облачное одеяло, которое подсвечивали рубиновые звёзды Кремля. Арктур стоял у Мавзолея, весь напряжённый, аккуратно озираясь по сторонам: не поворачивая головы, он мог во всех подробностях разглядеть любой объект сбоку и иногда даже сзади от него – рано или поздно, такую способность обретают все люди, которым довелось служить часовыми, но у Арктура и без того зрение было развито сверхъестественно хорошо.

Вдруг он услышал шум внутри Мавзолея: там будто бы с тяжёлым скрипом открывались массивные железные двери. Арктур развернулся лицом к гробнице и вскинул ружьё. Постепенно поднялся низкий и монотонный гул – будто бы сама брусчатка Красной площади дрожала от страха, либо же сама путалась напугать Арктура – единственного живого человека на площади.

Наконец в дверях Мавзолея появилась человеческая фигура. Это был невысокий лысый мужчина, одетый совершенно не по погоде – в костюме-тройке. Арктур вскрикнул: «Стой! Стрелять буду!», но Ленин – а это был он – грозно и медленно приближался к нему.

Стрелять в вождя мирового пролетариата было как-то неловко, но, когда грозный Ленин был уже в нескольких метрах от Арктура, он всё-таки нажал на курок. Он не промахнулся, но пуля ушла в тело Владимира Ильича с тихим хлюпающим звуком, не то что не сразив его наповал, а даже не оставив на его теле и одежде следа. Он как шёл прямо на Арктура, так и продолжал идти – заложив руки в карманы и по-пижонски отставив локти назад – вся его фигура излучала какое-то ленивое бесстрашие.

Когда грозно надвигающийся Ильич был уже в нескольких метрах от него, Арктур почувствовал сильный физический дискомфорт, как при излишнем опьянении. Он вдруг отчётливо ощутил, что Ленин намеревается его убить, причём даже знал способ – его ждало удушение, усиленное испепеляющим взглядом вождя.

Вкусив прежде незнакомое чувство приближающейся смерти, Арктур отбросил учтивость и выстрелил в Ленина из пистолета, который дал ему Щавель. Вождь мирового пролетариата остановился и принялся с удивлением рассматривать рану, после чего сверкнул в сторону Арктура быстрым красным взглядом. Тогда Арктур выстрелил во второй и сразу же в третий раз – и Ленин стал медленно разваливаться, как песчаный замок, размываемый волной. Прежде чем его лицо стало частью дымящегося месива, он успел выкрикнуть единственную фразу:

– И снова с’ганые ев’геи!

Арктур был евреем вовсе по одному только дедушке, но грубость Ленина его задела. Он ни в каком виде не принимал ксенофобию и принимал подобные фразочки в любой адрес как личное оскорбление.

Но не успел он разозлиться, как увидел, что поднявшийся ветер уже начал развевать прах Ильича над кремлёвскими стенами – так, словно здесь и не произошло этой ужасающей сцены.

Всю оставшуюся ночь Арктур переживал не из-за самой встречи с восставшим из мёртвых Лениным (мало ли, бывает; в конце концов, вроде бы отделался), а из-за того, какой скандал ему устроят на следующий день. Небывалая безответственность! – из Мавзолея пропало тело вождя. Из-за мелочного самосохранения Арктура людям теперь придётся закрывать Мавзолей для посетителей, искать новую мумию – причём, правдоподобную, бальзамировать мертвеца, подбирать костюм… Не объявлять же миру о том, что случилось на самом деле. И не публиковать же ещё более позорные фантазии насчёт того, что у страны из-под носа (солдаты так и называли Кремль – «носом», видимо за его треугольную форму на карте) украли один из её важнейших символов!

«Как бы меня туда вместо него не положили! – подумал Арктур. – Впрочем, они же что-то об это знают, да и политрук как-то выразительно на меня смотрел – наверняка поймут, что я ни в чём не виноват. Пожурят, конечно, но наказывать…»

Однако скандала не последовало ни в каком виде. Никакой Ленин из Мавзолея не пропадал, да и политрук, встретив Арктура в коридоре, просто похлопал его по плечу и сдержанно похвалил его за доблестное несение службы.

Следующей ночью была сильнейшая метель – такая, что сами стены Кремля стали белыми. Ветер пробирал беспощадно, а флотилии снежинок ежесекундно кололи лицо, но Арктур держался даже бодрее, чем обычно – вчерашние события сделали его несколько веселее и выносливее. Как шутливо говаривал сам Арктур, возвращаясь после тяжёлых нарядов в казарму, «То, что не убивает нас, делает нас сильнее. А то, что нас убивает – делает сильнее вдвойне».

В целом ночь представлялась совершенно обыкновенной. Спокойствие было столь нежданным и всеобъемлющим, что Арктур со временем так умиротворился, что перестал замечать даже лютующую метель.

Но вдруг кто-то похлопал его по плечу – кто-то, подошедший совсем бесшумно и не попавший в поле зрения Арктура. Он обернулся.

Рядом с ним стояли двое пожилых мужчин со знакомыми лицами. Один – тот, что постарше, с причудливой бородкой, учтиво сказал:

– Товарищ Юровский, я вынужден попросить вас покинуть площадь. Погуляйте где-нибудь до утра, а там заступайте обратно, никто вас не накажет.

Второй, полноватый, с округлым благородным лицом, продолжил:

– Уйдя отсюда, вы поможете многим хорошим людям. Это дело жизни и смерти.

– По большей части, смерти, – усмехнулся бородатый.

Арктур стоял неподвижно – ну а что тут предпримешь? Серебряные пули ушли на вождя, а спорить с духами, почему-то наведавшимися на Красную площадь, абсолютно бессмысленно – в этом Арктур был абсолютно уверен, так что он просто продолжил стоять по стойке смирно.

– Вы знаете, он нас, кажется, не узнаёт, – сказал бородатый. – Неблагодарное время.

– И не говорите. Стыдно, молодой человек.

– Ну ладно я, а вот академика Королёва не узнать!

– А вы чем хуже?! – воскликнул Королёв. – Юровский, стыдно Курчатова не узнать!

Совсем засмущали Арктура великие учёные.

– А Гагарин Юрий Алексеевич – совсем уж звезда! Его-то лицо вам знакомо?

Рядом с Арктуром теперь и вправду стоял Гагарин, а ещё Максим Горький и несколько других старомодно одетых людей. Кто-то из них курил папиросу, кто-то протирал очки – метель вроде бы их совершенно не смущала.

Он быстро выхватил из кармана красный мелок и начертил вокруг себя круг.

– А юноша-то сметливый! – крикнул кто-то. Арктур огляделся, и увидел, что вокруг него бесшумно собралась целая толпа. Там виднелись другие знакомые лица – генсек Брежнев, кавалерист Будённый, грозный чекист Дзержинский.

Увидев, что Арктур начертил вокруг себя круг, коммунисты стали кричать и махать руками – но приблизиться к часовому не могли, им не давал красный мел на брусчатке. Арктур стоял в оцепенении.

Через некоторое время он заметил, что странная толпа перестала обращать на него внимание. Между ними летали подносы с бокалами и закусками – очевидно, здесь начался своего рода фуршет. Поднимались тосты за различных партийных деятелей – некоторые из них присутствовали здесь, и, услышав упоминание о себе, куртуазно кланялись.

Метель постепенно утихла. Когда снег перестал застилать глаза, Арктур увидел, что побелевшие от снегопада стены Кремля подёрнулись тонкими капиллярами – ручейки красной жидкости струились от зубцов вниз (а может быть, и вопреки законам физики – от подножья крепостных стен вверх).

– Эй, Арктур! – его окликнул какой-то юноша в пенсне. – Ты ещё не понял, что происходит?

Теперь Арктур почему-то решился покачать головой. Юноша вздохнул, набивая трубку.

– Мы – коммунисты, отцы-основатели Советского Союза. В разные годы мы были похоронены у стен Кремля, и хотя большая часть из нас погибла ещё в Гражданскую, мы по сей день узники этого места. Нет, конечно, у нас есть своя загробная жизнь, но в каком-то смысле наши души накрепко привязаны к кремлёвскому некрополю. Мы постоянно чувствуем, что находимся именно здесь, хотя можем витать в других мирах.

– Это многое объясняет, – попытался иронизировать Арктур.

– Раз в год мы выходим на поверхность – это и есть Красные ночи. Ты наверно слышал про эту традицию.

Арктур кивнул.

– Несколько ночей подряд мы выходим на площадь, устраняем находящихся на ней живых и совершаем разные обряды, которые помогли бы нам отцепиться от этой земли. Пока, как ты понимаешь, ничего не получилось.

Юноша замолчал, будто бы ожидая от Арктура какой-то реакции. Не получив её, продолжил:

– Как ты думаешь, зачем я тебе всё это рассказываю? Не по доброте душевной, но рассчитывая на твоё милосердие. Уйди с площади – мы оставим тебя в живых. Ты показал нам свою смелость, убив Владимира Ильича – для него это сущий пустяк, сутки постельного режима… Но наше время уходит! Именно в этом году нам предоставлен уникальный шанс, которого может больше и не случиться!

Юноша достал салфетку и отёр пот со лба – будто бы и не было на дворе никакого мороза.

– Сегодня мы ничего уже не успеем – ты нас ловко обхитрил. Но завтра! Завтра тебе не удастся устоять – мы будем уже в полном составе. Если ты останешься на площади, то, скорее всего, подвергнешься страшным мукам. Но мы не хотим, чтобы проливалась кровь, так что, прошу тебя, Христом-Богом молю, не приходи завтра на дежурство. Вот и всё, что я хочу тебе сказать, смелый часовой.

– Да, дело непростое, – задумчиво жевал мундштук Щавель, когда Арктур рассказал ему о событиях второй Красной ночи. – А что твой политрук?

– Мне не удалось его поймать. Все службисты отказываются со мной разговаривать – говорят, у них какие-то дела.

– А в полку какие настроения?

Арктур пожал плечами: настроения как настроения. Оказавшись в казарме, он больше думал о странном состоянии собственного тела – после двух изнурительных дежурств, ещё и приправленных общением с потусторонними силами, ему вовсе не хотелось спать. Кроме того, у него притупилось чувство температуры – хотя на улице был жуткий мороз, а в помещениях было натоплено, он не ощущал разницы и, выходя, надевал пальто лишь из вежливости и нежелания вызвать подозрения.

Щавель сунул Арктуру трубку с увесистым куском спрессованной марихуаны в чубуке. Арктур решительно отказался, но Щавель строго сказал:

– Надо.

Арктур неожиданно старательно выкурил весь кусок; в частности, в какой-то момент в чубуке щёлкнуло салатовое зёрнышко конопли, напомнившее ему зёрнышки в бородинском хлебе… Как это растение называлось?

– Тмин, – ответил Щавель, хотя Арктур не заметил, задал ли он вопрос. – Что мы, в сущности, знаем о Ленине?

– Это фантом прежней эпохи.

– Совершенно верно. Откинься на диван.

Арктур откинулся, чуя вокруг себя веяние тминовых коридоров.

– Я в хлебе, Щавель.

– Мы все в хлебе, но ты подумаешь об этом потом. Нити есть? От тебя тянутся в разные стороны.

– Есть что-то такое.

От Арктура в разные стороны расходились нити, и он уже знал, что это такое – на концах нитей были привязаны различные исторические события, которые пытались руководить им, как марионеткой. Недавние события были способны дёрнуть его со всей возможной мощью, дела же столетней давности и больше – лишь подрыгивались, как леска удочки, когда клюнула какая-нибудь мелкая рыба.

– Чувствуешь Маркса? – спросил Щавель.

– Слегка. Самую малость.

– Его влияние на тебя слабо. А Ленина? Он в той же стороне, слева.

– Ага. Посильнее.

– Вот именно, что посильнее. Теперь поджигай.

Щавель дал Арктуру зажигалку, и он сжёг ниточку, которая тянулась от него к Ленину. Даже показалось, что он почувствовал её запах.

– А к Сталину можно сжечь?

– Нет, брат, там пока слишком крепко натянуто.

– И правда, Щавель, я чувствую.

– Теперь к вопросу о хлебе…

«Пораньше если б узнал, что будет такой тяжёлый залип, я бы курить не стал, а то какой-то сомнительный трип», – думал Арктур, когда, стоя на дежурстве, поймал себя на том, что до сих пор слегка накурен.

Итогом общения с Щавелём на сегодня стало то, что теперь в карманах у Арктура была дюжина мелков разных расцветок, трубка, зажигалка и ещё немного конопли. Ну и несколько странных шуток, вспоминая и обмусоливая которые, Арктур смеялся сам с собой.

Привычная диспозиция: красное небо, белые от снега кремлёвские стены, тёмно-серое месиво брусчатки. Чем не новый флаг?

Завидев в нескольких десятках метров от себя пару фигур, Арктур достал из кармана первый попавшийся мелок – зелёный – и начертил вокруг себя круг. Осмотрелся – людей было уже несколько, – и для верности добавил красным. Подумав же, что тройная защита лучше, чем двойная, вписал в имеющиеся круги ещё жёлтый – так, что получился обведён флагом какой-то африканской страны.

Коммунисты с новой силой начали праздник Красной ночи. Арктур видел, как где-то танцуют гопака, где-то пьют за здоровье товарища Ленина, где-то выступают с торжественными речами за импровизированными трибунами. На самого Арктура внимания особенно не обращали, будто так и надо. Пару раз незадачливые мужчины в френчах подходили к его посту, но приблизиться не могли.

Вдруг подошёл давешний молодой революционер.

– Часовой, – весело окликнул он его. – Не мёрзнешь?

– Не мёрзну.

– А и мы совсем не мёрзнем, видал? Слушай, чего скажу. Ты это, двигай отсюда всё-таки. Праздник, как никак. Это же ты нас здесь охраняешь. Мы тут подумали – можешь и погулять. Мы сами себя защитим, мы кого хочешь защитим.

Арктур не поддавался на провокацию.

– Ты у нас парень заслуженный, чего тебе дурака-то тут валять? Дембель скоро, опять же. А то покалечим ведь ненароком, когда самое веселье начнётся. Кому это надо? Или вообще тебя заместо Вождя в Мавзолей положат – ну, глупо же будет!

Арктур тем твёрже решил стоять. Будет ему какая-то допотопная мразь указывать. От нечего делать он пальнул в его сторону из ружья.

– Ну ты чего, нормально же общались! А впрочем не бери в голову. Слушай, Турыч, тут ведь какое дело. Пока ты всё это видишь, нам упорхнуть никак не удастся. Остаётся только тебя из круга вытащить, да и стереть в порошок. Тебе это надо?

– Хренушки вы меня вытяните.

– Вытянем-вытянем. Когда Главные прикажут – как миленький выйдешь. Попробуй только ослушаться приказа верховного Главнокомандующего.

– У нас теперь другой.

– Какая разница, что там «у вас». У нас за ослушание трибунал и мгновенный расстрел, причём даже без применения огнестрела. Подумай, Арктур. Есть ещё время. Полчасика, что ли.

Пока Арктур и его визави вели эту беседу, окружающее веселье накалялось. Несколько сотен большевиков собрались в центре красной площади и стали выстраиваться в причудливые фигуры, переливающиеся и перетекающие одна в другую – словно на открытии Олимпиады. Они палили во все стороны из браунингов, отбивали чечётку и пели революционные песни.

– Часовой, я тебя в последний раз предупреждаю. Никто из часовых ещё не выстоял Красной ночи – но сегодня даже твоя исключительность тебе не поможет. Сегодня особенный день, – в голосе человека в пенсне прозвучало благоговение. – Сегодня – столетний юбилей первой встречи Ленина и Сталина. Сегодня мы своего не упустим, ой не упустим, часовой.

И молодой человек побежал к выкидывающей коленца толпе. Арктур стоял неподвижно.

Красные выстроились в два огромных пульсирующих хоровода – они сжимались и разжимались, формируя собой две колоссальных сердечных камеры, биение которых заполнило собою всю Красную площадь.

Часовой услышал, как поверх дребезжащей толпы стало медленно подниматься какое-то заклинание, которое становилось всё громче, но разобрать его первое время было трудно. Всё-таки Арктур разобрал, что говорили люди, всего-то:

«ЛЕНИН, СТАЛИН, ЛЕНИН, СТАЛИН», – неслось над площадью. Синхрон вкрадчивых голосов размывался из-за скорости звука.

В центрах сердечных камер стали подниматься серо-красноватые груды материи – будто бы под мохнатыми бабушкиными пледами ворочались люди, корчащиеся от боли и неминуемо растущие с каждой секундой. Рост происходил на глазах – только что два этих кома были трёхметровыми, а вот они уже размером с трёхэтажный дом.

Постепенно серо-красные груды стали принимать очертания человеческих фигур – и оцепеневший Арктур уже знал, кто это. Со стороны Исторического музея на площади высился пятидесятиметровый Ленин – почему-то в женском платье, – а на Лобном месте – в священнической рясе и военной фуражке – рос и рос огромный Сталин. Оба нервически посмеивались.

Тут Арктур распознал, что голоса скандировали не совсем то, что он слышал до этого: на самом деле над площадью неслось исступлённое «ЧЛЕНИН ВСТАЛИН, ЧЛЕНИН ВСТАЛИН» – и почему-то это даже больше подходило происходящему.

У самого Арктура подкосились ноги, слабость переполнила тело, а незаметный прежде мороз прошил с новой силой.

Когда огромные Членин и Всталин выросли до своих максимальных размеров, они, с трудом оторвав ноги от брусчатки (камни полетели в разные стороны), шагнули друг навстречу другу. Обнялись как старые друзья, и вдруг – слились в страстном, совсем не дружеском поцелуе. Арктур увидел, что многие большевики у них под ногами валяются совсем уже не живые – не выдержали тяжёлой поступи ног вождей. Те же, что уцелели – зашлись в несмолкающих аплодисментах.

Вдруг Сталин прервал поцелуй.

– Не могу, – сказал он низким металлическим голосом.

– Что такое? – спросил Ленин. – Я могу как-нибудь помочь.

– Здесь есть человек.

– Здесь много людей, Иосиф, нам не привыкать на людях.

– Не в этом смысле. Не могу – и всё тут. Не встаёт. Здесь точно смертный человек.

– Это мы испг’авим.

Ядовитый взор Ленина моментально отыскал Арктура.

– Ну что, молодой человек, выходите из ук’гытия. Война окончена.

Арктур решительно помотал головой. Уцелевшие большевики сгрудились вокруг меловых кругов на земле, а их гигантские покровители склонились над ним, коварно переглядываясь и улыбаясь.

– Это непорядок, – сказал Сталин и дыхнул на Арктура тяжёлым пороховым дымом. – Старших надо слушаться. Я верховный главнокомандующий и я велю тебе сдаться. Ты приносил присягу.

– Вы мне не указ, – ответил Арктур. – Я свободный человек.

– Свободный человек, слыхали? – усмехнулся Ленин. – Нет никаких свободных людей. Вот такое видел?

Ленин щёлкнул пальцами и тут же Арктура всего скрючило. Он толком не понял, что произошло, но теперь он лежал посреди круга, его всего сводило тягучей болью. Волшебной дверцей в небе казалась возможность выбраться из своего мелового круга – и умереть, пав жертвой вождей мирового пролетариата и прочих отцов народов. Но Арктур держался.

– Крепкий молодой человек, хвалю, – произнёс сталинский голос. – А если так?

Давление усилилось. Выйди из круга, Арктур, ну хватит уже. Тебе так плохо, что хуже уже не будет, что бы с тобой ни сделали, когда ты выйдешь оттуда.

Но Арктур был непреклонен. Он вцепился взглядом в собор Василия Блаженного.

– Святой Василий, помоги. Святой Василий, ты же тоже должен быть где-то здесь. Вася, Вася…

Арктура пронизал болевой шок, он ничего кроме него уже не слышал и не видел. Но сквозь метелистые помехи вдруг стало проступать доброе бородатое лицо.

– Звал? Звал ведь.

– Василий, это ты? – одурев спросил Арктур пустоту.

– Да я, я. Совсем достали, шельмы?

– Совсем, милый Василий. Сейчас кончусь.

– А ты не кончайся. Просто помни, что ты – человек свободный. Это ты усатому правильно в лицо сказал. Гни свою линию. Ресурсы у тебя есть, обеспечь только инфраструктуру.

Арктур сослепу нащупал трубку и коробок с коноплёй в кармане.

– Вот да, именно это. Ты же свободный человек, Юровский, вот и наплюй на них, как прежде не плевал. Прямо на рабочем месте.

Арктур ухватился за трубку зубами и вбухал всю имеющуюся траву в чубук. Кругом сыпала липкая метель, так что прикурить было тяжело, но уж получив пламя из зажигалки с тридцать третьей попытки, Арктур втянул в себя дыма столько, сколько смог. Муки вдруг резко ослабли.

– Именем Василия Блаженного, – Арктур будто уже откуда-то со стороны услышал свой резко возмужавший голос. – Объявляю вам, мразям, что я – человек свободный. Делаю, что хочу и стою, где хочу. Даже если я солдат почётного караула, охраняющий вас, уродов, от непонятно кого.

Зрение прояснилось. Происходило чудное – и Ленин, и Сталин резко отшатнулись от поста Арктура. Духи большевиков бросились в рассыпную. Обоих вождей взял какой-то приступ, оба хватались, то за сердце, то за живот, то за голову. Наконец, голова Ленина ПРОВАЛИЛАСЬ ВНУТРЬ ТЕЛА! И сам он стал постепенно рушиться, как песочный колосс.

У Сталина же вдруг исчезла шея – и его голове явно стало нечем дышать. Он беспомощно водил руками в районе отсутствующей шеи, пока голова в бессилии не грохнулась на брусчатку возле Лобного места. От головы Сталина откололся большой кусок – прямо как у Царь-Колокола, а тело его стало стремительно разрушаться под воздействием сильных порывов метели. Оказалось, что сделано оно было не из стали, а из какого-то мягкого рассыпчатого теста.

Новая атака метели заполонила всю Красную площадь – и когда ветер спал, следов случившегося вовсе не осталось. Арктур скурил оставшуюся траву, а после смены караула вернулся в казарму и провалился в долгий сон.

Во сне он сидел в саду с Василием Блаженным и ел яблоки. Из сада на другой стороне реки виднелись кремлёвские стены – белые и нарядные. Было лето, и никакого, конечно, снега и большевиков.

– Василий, а может быть, не стоило приходить на дежурство? Ну улетели бы они, и всё тут. Там же и хорошие люди, огромное количество.

– Ну, во-первых, никакие это не хорошие люди, а только их бледные копии. Все хорошие люди уже давно там, где следует. Те, кто замурован на Красной площади – вовсе даже и не люди, а так, мелкие духи, которые в своё время набедокурили.

Василий снял с дерева ещё одно яблоко и откусил.

– Ну а во-вторых, здесь они вовсе не заперты. Наоборот, здесь находится выход из их мира теней в наш мир, накрепко запертая дверь, которую они раз в год ненадолго отпирают, и выходят в Москву на экскурсию. Но на цепях. В ходе Красных ночей они пытаются эти цепи сорвать. А чтобы сорвать эти цепи, нужно достигнуть внутренней свободы – поэтому они и злоупотребляют банальными способами её достижения – танцы, пьянство, блуд.

– А я чем лучше? Покурил травы – и уже свободен?

– Э, не, это ты брат, недопонял. Волшебная трава тебе была нужна не для того, чтобы освободиться, а для того, чтобы почувствовать, что ты уже свободен – а это решительная разница, чуешь? Сколько угодно Ленина не целуй – ты всё равно целуешь Ленина, а в этом никакой любви и свободы нет.

Арктур быстро утерял нить, но формулировки Василия ему нравились. Когда он проснулся, содержание разговора совсем уж выветрилось – и он помнил лишь то, что Василий говорил мудро, а яблоки были вкусные.

XXX

ЛАСКОВЫЙ МАЙ

«All life is a dream»

(слоган на этикетке абсента)

I

Она проснулась и огляделась вокруг, не сразу осознав, где она. Она лежала в постели в крепком деревенском доме, в котором она проводила лето в детстве, а в последние годы почти не бывала. Ночевала она в комнате, в которой не было окна, только бревенчатые стены. Через приоткрытую дверь лился утренний цвет, запах какой-то еды, а также звук работающей газовой конфорки. Кто-то, насвистывая, жарил что-то на сковородке.

Она спала настолько крепко, что ей пришлось долго выбираться из дрёмы, как из паутины. Даже собственное имя вспомнилось не сразу, и казалось каким-то неестественным – Лена Кондратьева, – ещё с трудом верилось, что на улице лето. Тягучий, неприятный сон имел место поздней осенью, и она до сих пор чувствовала отвратительный промозглый ветер. Как-то не вспоминалось, как она оказалась здесь, и что было, например, вчера, из чего Лена сделала нехитрый вывод: видимо, была какая-то пьянка, на нетрезвую голову такие провалы с ней случались. Об этом свидетельствовало и то, что спала она не одна: на полутораспальной кровати была ещё одна смятая подушка и даже отдельное одеяло. Между подушками лежала пятирублёвая монета. Что было, Лена припоминала смутно, но видимо, мужчина, с которым она была, как раз заботливо готовил что-то на кухне. Почуствовав, что слегка проголодалась, Лена встала, набросила лёгкий халат и направилась на кухню.

У плиты стоял молодой, но уже слегка лысеющий, улыбчивый мужчина в шортах. Он ворошил на сковороде грибы, лук и картошку – что может быть лучше, подумала Лена. Она слегка поколебалась о том, как же стоит его приветствовать, потом подошла и дружественно взяла его под руку.

– Доброе утро.

– Доброе, Леночка, – он поцеловал её в губы.

– Привет. Ты знаешь, я как-то совсем забыла, что было вчера. Как я вообще тут оказалась. Такое странное состояние…

– Это нормально, ты не беспокойся, просто получай удовольствие. У меня как раз тут всё готово.

Он разложил еду по тарелкам с надтреснутой эмалью и вынес их во двор. Там стоял вдавленный в землю кривоногий стол, накрытый пёстрой клеёнкой. На столе стояла садовая лейка, наполненная квасом. Лена и незнакомец сели на поставленные с двух сторон у стола колоды, на которых уже давно никто не колол никаких поленьев. Отовсюду лился запах сирени.

– Прекрасная погода, – заметил мужчина, немного после того, как начали есть.

– Да, ничего. Моя любимая, пожалуй.

– Сегодня – всё, как ты любишь.

– Слушай, – набралась смелости Лена, – Это всё, конечно, прекрасно, но, нужно кое-что уточнить.

– Я к твоим услугам.

– Это наверно ужасно, но… Как тебя зовут?

– А, так ты меня не вспомнила, – усмехнулся он, – Ну да, немудрено, сколько лет прошло. Пятнадцать, двадцать?

– Я не думаю, что двадцать лет назад мы могли быть знакомы.

– И тем не менее, были. Очень даже близко. Я Артём.

– Нет, нет, не может этого быть. Вы меня разыгрываете…

И тем не менее, да, перед ней сидел Артём – только после всех этих лет он значительно помолодел. Тогда ему было под пятьдесят, сейчас он выглядел едва за тридцать. Пару лет назад до Лены доходила весть о том, что он умер, но, видимо, произошло что-то совершенно противоположное.

– Подожди, но как же ты?… Ты так молодо выглядишь!

– Я старею задом наперёд, – парировал Артём, – Видела бы ты меня школьником. Но ты налегай, приятного аппетита. Сама ты, кстати, совсем не изменилась.

С Артёмом Лена познакомилась, когда ей было 18—19 лет, и было впечатление, что это настоящая, взрослая любовь, не по слезливым подростковым лекалам. Намного старше неё – и потому ощутимо мужественнее, независимее и убедительнее сверстников, – Артём был не только выдающимся ухажёром, но и чутким, душевным человеком. Одна проблема – не хотел уходить от жены. Потому и разошлись, о чём Лена потом страшно жалела несколько лет.

Артём, конечно, всегда жил безбедно, но чтобы в его возрасте – сколько ему, шестьдесят пять? – позволить себе выглядеть на тридцать, такого Лена и представить себе не могла.

После того, как они поели, Артём повёл её гулять в лес, который начинался тут же, за оградой. Он рассказывал ей что-то о циклах цветения растений, о том, как растут грибы, и что-то ещё об охоте. Они ели красные ягоды прямо с кустов.

Лену немного терзал вопрос о том, как же она здесь всё-таки оказалась, но было слишком хорошо, чтобы допытываться до Артёма, который явно увиливал от темы, разводя все прочие беседы. Но когда они вернулись в дом, случилось нечто, после чего Лена просто не могла позволить этому сну продолжаться.

Она увидела себя в отражении. Сквозь траченное ржавчиной зеркало была видна вовсе не почти сорокалетняя женщина-бухгалтер, а милая девушка немного за двадцать. Кожа была в превосходной сохранности, а фигура была даже лучше, чем у самой Лены когда бы то ни было. Она особо отметила, что талия стала уже, а грудь – больше.

Это точно был не сон. Это было реальнее, чем всё, что она чувствовала до этого, а как раз самые недавние воспоминания казались фальшивыми, перемешавшись в голове.

Артём заглянул в комнату, явно ею любуясь:

– Слушай, я бы остался тут ещё на какое-то время, но мне, кажется, пора.

– Объясни мне, что происходит, – отчеканила Лена, – Почему я здесь нахожусь и почему всё – так?

– То есть, ты даже не догадываешься?

– Понятия не имею. Я вроде бы не сплю, значит, возможно, я сошла с ума.

– Нет-нет, с твоим сознанием всё в полном порядке. Правда, теперь только оно.

– Я, что?..

– Да, умерла. У меня чутьё хорошее, я сразу приехал.

– Как же так… – проговорила Лена, натягивая какую-то первую попавшуюся футболку, – У меня же там столько дел… Бухгалтерия… Квартальный отчёт…

– Тебя уже никто за это не отчитает. Пора и о душе подумать.

Лена кое-как оделась и вышла на улицу. На этот раз она обнаружила ранее не замеченный Артёмов автомобиль. Сам мужчина вышел у неё из-за спины через несколько мгновений. Лена стояла недвижимо, вперившись взглядом в лес.

– Извини, что сразу не сказал. Честно говоря, я вообще не собирался – тяжело это как-то. Тебе никогда не приходилось говорить кому-нибудь, что у него умер близкий родственник или друг? А вот представь себе, что тебе нужно сказать человеку, что умер он сам. Жуткое дело.

Он был уже в каком-то костюме, вертел в руках ключи от машины.

– Ну я поеду.

– А зачем ты сюда приехал тогда, если не собирался сообщать мне ни о чём?

– Ты знаешь, Лен, – замялся Артём, – Я же умер уже года три как. Не таким и старым. Женщин у меня при жизни было мало, и все, кроме тебя, пока живы, дай Бог им здоровья. Нет, ну то есть я тут тоже времени не терял, но ностальгия во мне как-то сильнее, чем страсть. Ты это потом поймёшь. В общем, я сразу, как почувствовал, что ты уже здесь, просто помчался. Я правда рад тебя видеть.

– И переспать со мной тоже, видимо, рад.

– Ты знаешь, за эти годы я научился воспринимать это не как физическую близость, а как глубоко духовный опыт. Здесь же, как ты можешь догадываться, собственно физического и нету вовсе, так что…

– Ой, ну перестань! Ты мне вот лучше что скажи – подвезёшь меня до города?

– Сегодня, я думаю, не получится. Видишь ли, мне не хотелось бы, чтобы нас видели вместе.

– Ну тогда катись отсюда! – полушутя воскликнула Лена. Он и покатился.

Лена совсем забыла спросить у Артёма, куда она, собственно, попала – это ад или рай? По общим впечатлениям от жизни она особенно не заслуживала ни того, ни другого. Но всё-таки больше похоже на рай, потому что пока всё было очень вкусно и тепло, и ещё Лена везде ходила босиком, и для ног это было вполне комфортно.

Она ещё раз с удовольствием и интересом осмотрела дом – всё было так же, как когда-то в детстве, когда она приезжала сюда на каникулы, чтобы купаться и ловить бабочек. Однако вместо стариковской затхлости в комнатах пахло очень свежо, а во дворе не было ненавистных грядок, в которых иногда приходилось копаться вместе с родными.

Найдя немного скучным сидеть дальше на даче, Лена решила поехать в Москву – если есть такая в этом самом раю. Она перерыла весь дом в поисках хотя бы какой-то мелочи на билет, но ничего, похожего на деньги, здесь не было. Лена предположила, что тут вообще отсутствуют товарно-денежные отношения, но, не до конца поверив в эту мысль, захватила пару фамильных драгоценностей и сунула их в карман джинсовых шорт.

Лена пошла лесом к железнодорожной станции, которая выползла из-за деревьев буквально через пару минут после того, как она вышла со своего участка. Буквально за пару часов до этого они с Артёмом в этом самом месте собирали ягоды, и никаких путей поблизости не было. Но Лена списала это на плохую память и слабость в ориентировании.

Как только Лена вышла на платформу, к ней подкатила электричка, старомодно обшитая деревом. Вместо обычной пригородной толпы внутри был только миловидный бородатый мужчина лет пятидесяти с фокстерьером и тростью. Когда Лена вошла и села, он издалека приветственно приподнял шляпу.

Уютно чухая, электричка двинулась вперёд. Почему Артём даже не предложил ей подвезти её до города? Лене припомнилось, что во времена их отношений нередко происходило то же самое – он вдруг начинал беспокоиться о своей репутации и стремительно ретировался. Страшнее всего ему было провиниться даже не перед наивной женой, а перед строгой и проницательной матерью – а, казалось бы, взрослый мужчина!

Потом подумала: а мать-то ведь уже умерла, наверно. Ей должно было быть уже лет за девяносто. Значит, она – тоже здесь? В таком случае, понятно продолжение нервной аккуратности Артёма. А ещё Лена решила при первой возможности отыскать собственную мать.

Вглядываясь в полузнакомые просторы за окном поезда, Лена смогла частично вспомнить обстоятельства гибели: сильный ветер, дождь, пешеходный переход, звук тормозов. Очевидно, её сбила машина, но никакой боли она не помнила, равно как и того, где это произошло и зачем она куда-то шла.

Вообще, какие-либо детали её прежней жизни вспоминались только по ассоциации, как если бы они ей приснились. Последовательно вспомнить не удавалось практически ничего, все взаимосвязи были в какой-то дымке. Физически трудно было выделить главное.

II

Поезд доехал до Москвы в несколько раз быстрее, чем обычно – может быть, в детстве время вообще тянулось дольше. В городе была такая же чистая, тёплая погода. Вдоль путей на стенах были расклеены афиши концертов западных звёзд: Майкл Джексон, Джон Леннон, Элвис Пресли. О, обрадовалась Лена: это же прекрасно! Среди умерших артистов гораздо больше тех, чьё выступление хотелось бы посетить. Ни на одной из афиш, правда, не было написано даты концерта.

Везде было безлюдно, но не пустынно – в самый раз. Босые ноги мягко ступали по асфальту, а в воздухе – даже на привокзальной площади (где возвышался огромный биллборд с лицами Талькова и Круга) – висел запах сирени. В метро Лена не обнаружила никаких турникетов, а поезд чудным образом довёз её до дома без пересадок. Станция метро оказалась совсем у подъезда, там, где раньше стояло нагромождение угрюмых гаражей.

Дома оказалось просторнее, чем было до этого. Как будто в результате обработки каким-то спецсредством стены раздвинулись на пару метров в стороны, потолок тоже стал выше. Впрочем, очертания однокомнатной квартиры Лены остались прежними. Царил, впрочем, почти стерильный порядок, которого у Лены почти никогда не было. На кухне явно был сделан ремонт, что и планировалось при жизни, в комнате прибавился аккуратный столик-будуар – который Лена как-то присмотрела в магазине, но не нашла способа уместить на своей скромной площади, – а также большой плоский телевизор, занявший значительный кусок стены. Все шкафы были полны свежевыстиранной и выглаженной одеждой, части которой у Лены и не было никогда – тоже что-то увиденное в магазинах и журналах.

Лена открыла холодильник – и он предсказуемо оказался полон. С трудом поборов мысль о том, что может потолстеть – какое толстение, если у неё, строго говоря, нет тела? – она взяла себе банку «Нутеллы» и направилась обратно в комнату. От новых впечатлений ею овладела усталось, как после работы, и хотелось просто расслабиться перед телевизором. По привычке.

На экране не было никаких новостей, ток-шоу и сериалов: одни любимые советские фильмы. На каком-то канале она увидела так любимое в юности «Интервью с вампиром»: вывернутый наизнанку Том Круз выползал из пламени. «Так себе штука – это бессмертие», – подумала Лена. В углу экрана висела эмблема давно опочившего телеканала «ТВ6».

На соседнем канале её ожидало зрелище, контрастное всеобщему киномарафону.

С экрана на неё смотрел своим чистейшим взглядом легенда детства – Юрий Шатунов. Группа «Ласковый май» давала ослепительной красоты концерт, источавший мощный поток живительной силы. Лена не возвращалась к «Ласковому маю» уже много лет, но подростковой привязанности хватило, чтобы она посмотрела концерт добрый час. Он и не собирался заканчиваться, причём исполнялся ряд песен, которых она никогда не слышала.

Странно, подумала Лена: вроде бы Шатунов вполне жив! Или он умер, пока она с Артёмом проводила время на даче? Не хотелось в это верить. Значит, видимо есть ещё какая-то лазейка между этим миром и миром материальным, кроме летального исхода.

С трудом заставив себя выключить телевизор, Лена взяла телефонную трубку. Все факты в её голове расползлись по закоулкам, но единственный городской номер, который она регулярно набирала, она вспомнила без заминки.

– Я слушаю, – сказал голос, знакомый скорее по детству, чем по недавнему времени.

– Мам, это я… Слышишь меня? Так получилось, что…

– Меня что, кто-то разыгрывает?

– Нет, мам, это правда я, Лена.

– Леночка, Боже мой! А мне показалось, что это чей-то чужой голос. Как же я прошляпила, что ты здесь оказалась, дорогая?

– Да я не сообщала никому, тебе, считай, первой позвонила.

– Ой, ну причём тут звонки! – немного сварливо воскликнула мама, – Лен, как же так получилось, что ты уже здесь? Такая молодая…

– Да не очень-то, – тут Лена остановилась около зеркала, – Хотя здесь очень даже молодая. Мам, я вообще не понимаю, как здесь всё это, эм, работает.

– А это пока никто не понимает. И наверно не будет понимать. Но что знаю – расскажу.

– Мам, у меня по телевизору программы, о которых я мечтала с детства. А в холодильнике – «Нутелла».

– Что такое «Нутелла»?

– Ну мам!

– Ладно, Лен, ты давай приезжай, я тебе всё объясню.

– А где ты сейчас живёшь? На Ленинском или…

– Какая разница, ты всё равно доберёшься, куда нужно.

– Ну мне же нужно знать дорогу.

– Ты что, здесь ещё никуда не ездила? Всё время дома сидела, пока мне не позвонила?

Лена вспомнила про поезд в метро, который довёз её до дома без пересадок и почти без остановок и, кажется, поняла.

– В общем, приезжай, – ответила мама на молчание.

Когда Лена вышла из дома, напротив подъезда стояла маршрутка с пригласительно открытой дверью в салон. Но водителя не было. Подумав, что она сама должна сесть за руль, Лена подёргала ручки дверей у передних сидений, но они не поддавались. Видимо, придётся ждать водителя, отошедшего в туалет или в близлежащий ларёк за шаурмой.

Она села в салон, и тут дверь сама закрылась за ней. Через несколько секунд автомобиль сам покатился по дороге с выключенным мотором, словно его тянули невидимые лошади.

Машина ехала медленно, замысловатым, прежде Лене не знакомым путём. Из спального района он неожиданно выбрался на какую-то лесную просеку. Оглядываясь по сторонам, Лена чувствовала себя Золушкой, разъезжающей на тыкве-карете. Обуви на ней, правда, по-прежнему не было, а в салоне хоть и не было водителя, слегка попахивало восточной кухней и застоявшимся табачным дымом, а на поворотах постукивали друг о друга чётки, навешенные на зеркало заднего вида.

Потом неожиданно начался центр города, какие-то едва знакомые переулки, хотя по общему духу было всё равно ясно, что это – Москва. Машин почти не было, редкие прохожие были одеты очень красиво, пусть и довольно старомодно. На улицах – почти никакой рекламы, только заключённые в квадраты буквы «УНИВЕРМАГ», «ПАРИКМАХЕРСКАЯ», «ОБУВЬ», и тому подобные.

Через пару минут маршрутка остановилась у размашистого подъезда, оформленного в стиле ар-нуво. На пороге стояла женщина в бежевом платье в тёмно-красные яблоки. Некоторое время Лена не выходила из маршрутки, подумав, что это не её остановка, но потом спохватилась и вышла. В женщине она признала свою мать не сразу: она была утончённо красива и довольно молода, такой Лена её почти не помнила, хотя воспоминания её были в целом затуманены.

Мать и дочь нерешительно обнялись, перекинулись какими-то необязательными репликами. Поднялись на второй этаж по ухоженной лестнице.

Вся квартира мамы была оформлена в соответствии с советскими стандартами благополучия: что-то такое Лена видела в фильме «Июльский дождь». Это была огромная квартира с множеством комнат и белых высоких дверей.

– Ты узнаёшь этот дом? – спросила мама.

– Честно говоря, нет.

– Память у тебя девичья. Ты здесь, между прочим, родилась. Правда, переехали мы отсюда на Ленинский, когда тебе два года было. Правда, мы жили в совсем маленькой комнате – там у меня теперь кладовая.

– А остальные соседи что, не умерли что ли?

– Нет, они живут здесь. Просто мы их не видим, ну или почти не видим.

– Почему?

– Трудно объяснить.

Они пришли на кухню, мама разлила какой-то душистый чай (причём, кипятить воду ей почему-то не понадобилось). Лена посмотрела в окно и ахнула: там шёл дождь и лежали опавшие листья.

– Была же другая погода.

– Эх, забыла ты меня совсем. Я каждую осень говорила, что нет ничего приятнее, чем в такую отвратительную погоду сидеть дома. Так что теперь всегда, когда я дома, на улице такая погода.

– И что, все мучаются?

– Нет, что же ты не понимаешь? Это у меня дома такая погода. У всех именно та погода, которая им нужна.

– Ну это я могу как-то представить, но, мам, почему у меня тоже такая погода сейчас?

– Потому что ты у меня в гостях. Не знаю. Тут вообще много странностей. Учёные что-то изучают, но тут они совсем не могут ни на чём сойтись: смотрят в один микроскоп, а видят разное.

Мама достала из шкафа печенье и фрукты в потёртых полиэтиленовых пакетах, живописно разложила на продолговатом керамическом блюде с пасторальным пейзажем.

– А почему ты одна живёшь? – спросила Лена. – Где папа?

– Папа? – усмехнулась мама, – Да он всю жизнь пытался как-то без меня обходиться, так что он тут набегами между своими походами. Он же никогда не любил жизнь в Москве, так что сидит сейчас в горах, что-то такое медитирует…

– А сама ты не думала с ним съездить?

– Леночка, тут не так просто куда-то поехать – задумчиво сказала мама, – Поначалу вообще тебя вряд ли пустят куда-то, где ты не был. Разве что, если ты всю жизнь бредил каким-то местом, то тебя, скорее всего, сразу же туда и забросит. А так – нужно потихоньку приезжать в лучшие из мест, где уже был, что-то заново осмыслять, и тогда, может быть, откроется что-то новое. Мне пока ничего не открылось. Но время ещё есть, – закончила мама, усмехнувшись.

– А сколько времени ещё есть, если не секрет? – спросила Лена.

– Ну, я не слышала, чтобы тут кто-то умирал.

Какое-то время они посидели в тишине. За окном шумел дождь, ветер прибивал к стеклу ветки дерева. Мама включила телевизор. Там продолжался «Ласковый май». После исполнения очередной песни, мама, слушавшая с необычайно проникновенным выражением лица, сказала:

– Ой, ну не замечательно?

– Ты же никогда их не любила? – удивилась Лена. – Ещё мне говорила, что это – пошлость, безвкусица…

– Как это не любила? – ахнула мама, – Я всегда хорошо к Кобзону относилась, зря он только в политику пошёл…

– Мама, какой Кобзон!

– Ах да, – неожиданно спокойно сказала мама, поглядывая на Шатунова, заведшего на экране новую песню, – По телевизору мы часто совсем разное видим. И редко это что-то, что неприятно смотреть, разве что если гадостей в жизни наделал. Вот что у тебя там сейчас?

– Концерт «Ласкового мая».

– Фу. А у меня «Семнадцать мгновений весны», как раз песня сейчас была. «Я прошу, хоть не надолго»…

– Да, я знаю эту песню. Слушай, а обычное-то телевидение тут есть?

– Что значит – обычное?

– Ну, то, которое сейчас там, у живых.

– Знаешь, я что-то слышала, но это вроде как платные каналы.

– Какие платные, тут же вроде денег нет? – удивилась Лена.

– Ты чем-то другим платишь. Я не знаю. Не выясняла. Велика охота всякую дрянь смотреть. К тому же, всё самое важное и так довольно быстро узнаёшь. Чутьё.

– В каком смысле – чутьё?

– Это ещё один орган чувств, который, правда, нематериален. С его помощью мы чувствуем, когда умер кто-то из важных для нас людей. Некоторые, у кого это дело обострено, даже могут узнать что-то из их жизни. Очень даже многим в какой-то момент снятся их похороны, поминки, всё такое прочее – это тоже, говорят, чутьё себя проявляет. У меня, честно говоря, оно немного притуплённое. Я не сразу поняла, что ты здесь, удивилась, когда ты позвонила… Наверно, это потому, что всю жизнь я жутко близорукая была.

– Слушай, мам, – спросила Лена после некоторого молчания, – ты смотрела фильм «Матрица»?

– Это наш или зарубежный?

– Не важно. В общем, там дело в том, что все люди живут в воображаемом мире, а в реальном их контролируют машины и сосут из них энергию.

– Ужас какой показывают.

– Хорошее кино. Я к чему это – у меня тут такое впечатление, что всё это – совсем не настоящее. Что это не загробная жизнь, а кто-то меня подключил к генератору галлюцинаций и транслирует мне в голову всё, что захочет.

– Ну, в каком-то смысле это так. С той лишь оговоркой, что это не злые машины, а сам Господь Бог. Или ты сама – как тебе больше нравится. А так тут действительно всё ненастоящее. Настоящие только наши души.

– Но я же чувствую вкус чая и печенья, могу взять тебя за руку или нажать кнопку на пульте, – Лена выключила телевизор.

– И что из этого материально? Думала, душа не охватывает того, что вокруг? Я так догадываюсь, что весь смысл как раз в том, в каком виде ты донёс душу до конца жизни. А здесь уже исполняются твои лучшие представления о том, как могла бы выглядеть твоя жизнь – ограничивают это только твои личные представления, ну и воля других людей. Я бы, наверно, хотела жить с твоим отцом, – мама усмехнулась, – но видимо была недостаточно убедительна. Или вот хотела бы наверно жить более активно, в каком-то другом месте или в другом, что ли, ритме – но при жизни я этим не увлекалась, не разнообразила. Но в рамках того, что было моим идеалом при жизни – пожалуйста.

Мама рассказала Лене о каких-то искривлениях пространства и времени: здесь время идёт в согласии с теми годами, в которые жил человек, они как бы продолжают его жизнь с разными вариациями. Но с другой стороны времени как бы и нет: друг на друга наслаиваются все исторические эпохи, в какие-то моменты по необъяснимым причинам прорывающиеся друг в друга. Однажды мама встретила в собственном коридоре мужчину в цилиндре и монокле, который препирался с каким-то солдатом времён Второй Мировой.

Откуда-то пришла трёхцветная кошка, которую мама представила как Глашу. Лена смутно вспомнила какие-то рассказы мамы о кошке Глаше, которая была у неё в детстве, а потом сбежала.

Когда Лена собралась уходить, они договорились часто видеться, и даже съездить куда-то вместе, хотя мама уклончиво намекала, что у неё здесь своя богатая жизнь, и Лене вообще повезло застать её дома. Что ж, посудила Лена, мама – молодая красивая и практически свободная женщина, она на всё имеет право.

Под конец, когда Лена уже совсем стояла в дверях, мама вспомнила про своего сына, старшего брата Лены:

– Как там Миша-то?

– Да всё работает, – ответила Лена, – В последнее время я с ним совсем мало виделась. Дни и ночи в офисе, представляешь? Есть ощущение, что он хочет выкачать всю нефть в мире.

– Ну, раз уж действительно хочет, здесь он это получит, – усмехнулась мама, – И офис этот после смерти будет в его полном распоряжении.

III

Буквально за углом, в паре минут ходьбы от маминого дома оказался совсем другой квартал, современный и приятный, смахивающий на добротную европейскую столицу. Лена не без удовольствия отобедала в каком-то в меру элитном ресторане и пошла в торговый центр за покупками. С утра настроение значительно улучшилось, Лена ходила и любовалась дружелюбными и в абсолютном большинстве своём симпатичными людьми. Вдруг остановилась около витрины, на которой были выставлены манекены в купальниках. Задумавшись, Лена поняла, что она в своём загробном воплощении стала немного похожа на этот самый манекен – рост у неё всегда был довольно высокий, а рельеф фигуры согласовался с манекенным: стало быть, именно об этом она мечтала.

Лена «купила» (в магазинах не было ни касс, ни продавцов) новый голубой купальник – примерно такой, как был у неё в юности, – и решила куда-нибудь поехать. После прогулки по центру города она вдруг решилась: а почему бы не поехать прямо сейчас?

Через переулок проглянул Павелецкий вокзал, откуда ходят экспрессы до Домодедово, и Лена поняла, что ехать – надо.

Как она и ожидала, на платформе уже стоял поезд, отправившийся как только она села на кресло. До аэропорта экспресс доехал минут за пять. Внутри домодедовского аэровокзала не было ни привычной толкучки, ни плотной стены барьеров: весь второй этаж стал большим залом ожидания с кафе и магазинами, и с этого зала можно было сесть на любой рейс. Вот только когда Лена пристроилась к быстро идущей очереди на рейс в Таиланд, перед ней регистрация вдруг закрылась. Когда она отошла оттуда буквально на несколько метров, работница убрала табличку «регистрация закрыта» и снова стала пропускать пассажиров. Лена была готова ринуться качать права, но вспомнила мамины слова: поначалу здесь куда угодно не улетишь.

Стала искать какие-то места, в которые уже летала – у каждой из соответствующих стоек (Анталья, Дубровник, Шарм-эль-Шейх, Ларнака) ей приветливо махали бортпроводники. Но всё не то. Вдруг она остановилась у гейта, в который совсем не было очереди – там сидел скромный мужичок в авиационной форме, держа в руках табличку «Адлер». Там Лена была, когда ей было пятнадцать или шестнадцать, и ей вдруг что-то подсказало, что да, нужно лететь именно туда.

– Так это я вас, наверно, и жду, – обрадовался мужичок. – Вы – Кондратьева Елена Анатольевна?

– Да, это я, но…

– Я знаю, что вы должны были со мной лететь. Начальство передало. Только не сказали, когда именно вы придёте. Я уже четыре дня вас жду.

– Подождите, но я вроде и не собиралась…

– Ну, как вы знаете, человек предполагает. Он может только предполагать.

Они пошли по трубе-коридору на борт самолёта. Дяденька (трудно охарактеризовать его более солидным определением: маленький, щуплый, с какой-то неуверенной бородкой) оказался пилотом самолёта. Он поведал Лене, что в загробном мире Сочи – очень непопулярное направление, и поэтому этот жуткий, засоренный народом город, здесь превратился в тихую гавань спокойствия, райский уголок. Сам пилот всю жизнь летал по этому маршруту, а потом как-то нелепо погиб, случайно выпав с балкона. Летать продолжил и после смерти, хотя, как поняла Лена, большую часть времени он проводил в долгом ожидании пассажиров.

В салоне её ожидал уже накрытый шикарный обед и непривычно большие иллюминаторы. Самолёт почему-то не стал подниматься на большую высоту, и всю дорогу Лена могла разглядывать ландшафт за окном. Полёт навевал меланхолию.

Лена ухватила ощущение, которое безраздельно ею овладело – именно это она чувствовала на школьном выпускном, а потом – когда окончила институт. С одной стороны, это невероятных объёмов облегчение, заинтригованность необходимостью осваиваться в новом прекрасном мире. В то же время это щемящая грусть по закончившемуся: никогда, больше никогда. Совсем не хотелось переживать это заново, но как же были по-своему хороши будильник и бессонница, набитая маршрутка и пустынная улица, устланная мерзкой позёмкой. Полуденная скука и полуночная усталость. Очереди, магазины, тяжёлые пакеты, низкий баланс на банковской карточке. Хамство в госучреждениях, картонные политики в телеэфире, террористы, экономический кризис, подружки, жалующиеся на проблемы в личной жизни. Собственная личная жизнь, движущаяся по синусоиде от промискуитета до полной пустоты… Что это за жизнь-то такая была? Чем отличалась от всех прочих? Что в веках-то останется? Даже детей не случилось, всё думала – позже…

Лена прибежала в кабину пилота.

– Простите, что я вас отвлекаю, – сказала она мужичку, – Но мне больше не к кому сейчас обратиться.

– Я вас слушаю, – ответил он вежливо.

– У меня такой вопрос. Глупый, конечно… Но в чём, я извиняюсь, смысл жизни?

– У каждого свой, – ответил лётчик, пожав плечами, – Я как-то слышал, что вся штука в том, чтобы на протяжении жизни этот смысл выдумать. Хотя если бы меня кто спрашивал, я бы сказал, что одним смыслом всё равно не обойдёшься.

– То есть у вас их сразу много! А у меня ни одного, – Лена присела на кресло второго пилота.

– Ну как это – ни одного? А семья, дети? – Лена замотала головой, – Работа?

– Да какая работа! Таблицы чертить и печати ставить.

– Ну тогда я не знаю. У меня вот один знакомый был – повар. Говорил: у меня есть смысл жизни – кормить людей… Какой благородный, честный человек.

Лена оставила Экзюпери одного и отправилась обратно на своё место в салоне: она ещё не приступила к десерту. Может, он поможет?

Вскоре приземлились в адлерском аэропорту. Было действительно крайне безлюдно, и такси Лена нашла не без труда. Автомобиль – снова без водителя – быстро довёз её до Сочи, высадив её неподалёку от гостиницы «Жемчужина», где она была тогда, в школьные годы.

Лена спустилась к морю и зашла в приветливую кабинку для переодевания. Раздевшись, она посмотрела на себя в зеркало и заметила сильные изменения: она ещё похудела, кожа стала светлее, у неё изменилась причёска – волосы стали значительно короче – и уменьшилась грудь. Черты лица стали менее резкими, а глаза оказались как-то шире распахнуты – в общем, выглядела она на те самые пятнадцать-шестнадцать, в которые она здесь была.

И Лена была практически убеждена в том, кого она встретит на пляже. Это предположение несколько раз проскочило и раньше, но ей было тяжело и неприятно об этом думать. Сейчас же, когда она вернулась к тому давнему обличью, она отнеслась к этой вероятности гораздо проще. Тут уж о чём печалиться?

Купальник пришлось затянуть потуже, чтобы не сваливался. Лёгкими шагами она побежала по песку и ринулась сразу в воду, которая была по-настоящему тёплой – не в том смысле, в каком её называют тёплой любители купания, а горячей, как в душе. И в метрах двадцати от берега она столкнулась с пловцом, которого ни с кем не могла перепутать.

Они познакомились тут же, на пляже у «Жемчужины». Миша Фролов – в противовес большинству парней, которые обращали на Лену внимание – был её ровесником, слегка ниже ростом, чем это полагается достойному ухажёру, был трогательно щуплым и белокожим. Миша не пил портвейна и не рассказывал бурных историй из жизни – по разным причинам он не мог себе позволить ни того, ни другого.

Чтобы как-то впечатлить Лену, он изо всех сил демонстрировал ловкость, пытаясь опровергнуть кажущуюся физическую слабость и одновременно перевесить своё природное занудство. Он карабкался по пожарной лестнице на третий этаж «Жемчужины», чтобы потом оттуда же безболезненно спрыгнуть. На пляже он ходил вокруг Лены на руках, смешно сгибаясь всем телом в форме экскаватора. Он за считанные секунды доставлял газировку с набережной и задерживал дыхание под водой на несколько минут. Это всё нравилось Лене, но отнестись к Мише серьёзно она не могла никак.

В один из вечеров, после традиционно раннего заката он увидел, как она танцует с каким-то накачанным грузинским парнем, демобилизовавшимся из армии. Сначала он решил схлестнуться с обидчиком один на один, но рассудив, что в этой дисциплине он слаб и неопытен, Миша решил уделать его заочно. Отведя Лену в сторону, он указал ей на сорвавшийся с якоря буёк, подсвеченный лунной дорогой.

– Я доплыву до него и вернусь с ним вместе, – заявил он, стараясь не замечать, насколько безразлично Лена пожала плечами.

Прогреваемый мыслями о том, что упомянутый грузин ради Лены и пальцем о палец не ударил, он проплыл мимо нескольких мужчин, распивавших водку на своих надувных матрасах. На полпути к буйку пошёл дождь, и плыть стало труднее. У самого буйка Миша заметил, что его пробрал значительный озноб, и он почти уверился в том, что простудится, – но ради такой цели! Нащупав кольцо, за которое цеплялся якорь, Миша спокойно погрёб в сторону берега, ежесекундно подбадривая себя. Но тут у него сильно свело ногу. Он выпустил из рук якорь и скорчился от боли, только тут почувствовав, что вовсе не штиль, и даже от небольших волн он слегка захлёбывается. Через несколько минут борьбы со своим телом его сердце пронзила резкая боль – и он ушёл под воду так глубоко, что уже больше не могу бороться с болью, волнами, призрачным соперником на берегу или самим собой.

Они вышли на берег, обнимаясь, а дальше – всё как-то очень быстро. Он уложил её на песок, развязал тугие завязки купальника и – та, забытая уже, боль. Миша стал её первым мужчиной – на этот раз физически, а не только морально.

– Знаешь, в таких случаях принято говорить, что не было дня, чтобы я о тебе не думала, – сказала Лена, когда они уже лежали на земле, – Это не так. Но всё же думала часто, и не могла никак успокоиться.

– Ничего страшного, сейчас уже неважно. Главное, что ты так быстро вернулась. Я думал, тебя лет шестьдесят придётся ждать.

– А сколько прошло? Двадцать?

– Двадцать три. Это ничего, – Миша стал гладить её по волосам, когда она в ужасе замерла, осознавая.

На пляже не было никого, кто обратил бы свой недовольный взгляд на два тела, лежащих на самой кромке берега. Лена выяснила, что Миша Фролов от скуки несколько раз уже переплыл всё Чёрное море, до Константинополя. Досуг его, помимо плавания, заключался в чтении, невероятных прыжках с одной горы на другую и долгих беседах с приезжими. Он аккуратно собирал их истории с целью свести это всё в сборник рассказов.

– Какие? Да разные. Их у меня уже десятки, и я уже несколько лет пытаюсь связать их в единый текст, но они никак не хотят взаимодействовать. Видимо, сама жизнь… То есть, сам мир вокруг нас, реальность – построена на контрастах, на отсутствии логики. Может быть, можно просто перемешать эти истории – и смысл получится как-то сам собой? Ну, в любом случае здесь это некому будет читать.

Когда же по Мишиной просьбе Лена поведала ему историю своей жизни, он ухмыльнулся: «Немного-то я и потерял». Она аккуратно ответила, что даже если бы с буйком всё вышло как он хотел, они вряд ли были бы вместе долго. В ответ Миша махнул рукой: «Да нет, я в принципе. Жить ничем не лучше, чем не жить».

Они поднялись в его жилище: номер в гостинице «Жемчужина». Миша рассказал, что во всём здании живёт только он да пара повесившихся, совсем не нашедших успокоения в загробном мире. Несмотря на отсутствие персонала, на верхнем этаже всегда функционирует шведский стол. Его номер был захламлён до предела: всюду понатыканы окурки, грязные тарелки, пустые бутылки. Полки ломились от книг.

– Мне сказали, что путешествовать можно только туда, где уже побывал, и только время от времени появляется возможность новых мест назначения. С книгами так же? Откуда ты их берёшь?

– Не знаю. Нахожу, – пожал плечами Миша. Лена раскрыла одну из книг, а внутри совсем не было текста, что её уже не удивило.

Потом гуляли по городу. В процессе разговора выяснилось, что там, где Лена чувствовала запах шашлыков и слышала отвратительную восточную попсу, Мише виделось что-то вполне ему по вкусу. Пришли в кинотеатр – и если Миша смотрел какой-то умный высокохудожественный фильм, то Лена на том же экране видела то же «Интервью с вампиром», так любимое прежде, но теперь вызывающее почти тошноту.

– Хорошо хоть не концерт «Ласкового мая», – иронизировал Миша, когда они вышли.

Он отвёз её в аэропорт на какой-то старой «Волге». Лену позабавило, что он был первым человеком, которого она здесь видела, самостоятельно крутившим руль и жавшего на педали. Как она поняла из какого-то полунамёка, здесь это считалось невероятным провинциальным пижонством.

– Слушай, спасибо тебе большое, что ты поддалась чутью и приехала, – сказал Миша уже на взлётном поле, когда они стояли у трапа, – Иначе чёрт его знает, сколько бы я ещё тут просидел. А так – всё, повёрнут главный ключ, из-за которого я был здесь взаперти. Теперь могу делать всё, что угодно.

– И чем же ты займёшься? – спросила Лена.

– Не знаю, – он пожал плечами, – Приеду в свой город, пообщаюсь с родными. Хотя их у меня тут пока мало. Поем домашней кухни. Займусь спортом, расскажу людям, какие вещи можно делать. А то им там скучно, наверно!

Во время их последнего разговора Лена заметила, что Миша заметно возмужал. Ну что ж, подумала она, – камень с плеч.

IV

На обратном пути Лена не стала разговаривать с пилотом. По возвращении в Москву оказалось, что там стоит всё та же стерильно-благодатная майская погода с назойливо цветущей сиренью. По дороге до дома Лена грустила, и у неё никак не получалось сфокусироваться на какой-то одной мысли: она только чувствовала, что этот рай несколько разочаровал её своим однообразием. Здесь даже ночь, строго говоря, ещё ни разу не случилась.

Придя домой, Лена на автомате включила телевизор, откуда снова буквально выглянул Юрий Шатунов. На соседнем канале шло «Интервью с вампиром». Подойдя к шкафу, Лена взяла первую попавшуюся книгу – там были какие-то кулинарные рецепты. Подумала запечь по одному из рецептов говядину, но когда она пришла на кухню, оказалось, что искомое блюдо уже ждало её на столе. Лена поковырялась в нём вилкой – кусок в горло не шёл.

Взяла ещё одну книжку – детектив Марининой. В сон начало клонить на второй странице, но когда Лена решила, что, может быть, наконец поспит, оказалось, что на самом деле её организму этого совсем не хотелось. Достала с верхней полки какое-то фэнтэзи, но сил читать про драконов и рыцарей тоже совсем не нашлось.

Она закрыла лицо руками, и тут неожиданно на неё обрушилось несколько прицельных ударов. Кто-то бил её кулаками по голове, рассёк бровь и нижнюю губу. Лена лежала на полу, даже не видя обидчика. Перевернувшись, она увидела красивую рыжую женщину, которая победно возвышалась над ней на огромных каблуках.

– Надя, господи, прости, что я забыла, что ты здесь, – начала почему-то оправдываться Лена, – Прости, что я сразу тебя не отыскала, но зачем же бить?..

– Так мне гораздо легче, спасибо – ответила Надя и двинулась на кухню.

Лена поднялась и угрюмо побрела за ней. Надя убрала в холодильник запечённое мясо и налила себе рома из бутылки, которую Лена прежде у себя дома не видела.

– Ну, давай рассказывай, – сказала Надя, – что там да как.

– Слушай, я понимаю, что я поступила плохо, – сказала Лена, пытаясь сохранять спокойствие, – Но в конце концов это же рай. Здесь никто никого не бьёт.

– Да неужели? – съязвила Надя, – То есть, думала, отменили ад – и больше никакого отмщения грехов?

– Прости, что?

– То самое. Мне тоже было очень обидно узнать, что ничем таким особенным я рая не заслужила.

– Подожди, а куда попадают совсем уж отъявленные негодяи?

– Сюда же. Просто к ним выстраивается очередь людей, которые хотят им отомстить. Хотя бы парой пощёчин.

Лена с недоумением выслушала рассказ Нади. Оказалось, что, по предположениям исследователей, порядка ста лет назад концепция рая и ада себя исчерпала: почти извелись полноценные праведники и грешники, и из экономии рабочей силы отмщение за грехи было решено возложить на самих людей. Были устранены традиционные границы между адом, раем и чистилищем – и установилась относительная анархия. Кроме того, была пересмотрена концепция Страшного суда – следствием этого стали трагические события ХХ века.

В итоге, согласно Надиному рассказу, весь загробный мир превратился в анархическое чистилище – мир победившего постмодерна (эту фразу Лена поняла не до конца), где каждый получает то, на что его душа «заработала» в течение жизни, причём понятия однозначного греха или однозначной праведности были изъяты из обращения. Единственным критерием достоинства человеческой жизни стало то, сколько добра и зла человек причинил другим. К тиранам и убийцам выстроились длинные очереди тех, кто хочет отомстить, причём месть принимается всякая – от физических пыток до простых укоряющих взглядов. Последние, сказала Надя, действеннее всего – она напомнила героиню Булгакова, для которой единственной адской мукой стало само напоминание о совершённом детоубийстве.

Каждый получает то, что заслуживает, а те, кто прожили убогую жизнь, продолжают жить её убого, получая в наказание лишь осознание её убожества и возможность с большим трудом это исправить. Надя привела такой пример: люди, полжизни просидевшие в тюрьме и считавшие такую жизнь истинной, и здесь получили долгую тюрьму, из которой они в конечном итоге выходят, но только тогда, когда выкуют себя заново, исправятся по-настоящему, а не так, как это происходило в пенитенциарной системе материального мира.

Лена попыталась разрядить обстановку:

– Слушай, то есть, можно сказать, пронесло?

– В каком смысле?

– Ну, всё могло гораздо хуже сложиться в жизни. Сейчас бы нас истязали всякие обиженные жертвы. А так ничего – ты пришла ко мне, по морде ударила, и все дела.

– Это мы рано умерли, – мрачно отвечала Надя, – Я с нетерпением жду, какая дрянь про меня выяснится в дальнейшем.

Разговор не клеился. Лена проводила отмщённую Надю и вышла на балкон. Она заметила, что солнце наконец начало клониться к горизонту. Пару часов она просидела на балконе, перебирая события своей жизни и ища в них изъяны и недочёты. Так она размышляла, до тех пор, пока совсем стемнело, и Лена в соответствии с новыми неведомыми биологическими часами легла спать.

XXXI

Огромный экран на доме-коробке в самом начале Нового Арбата – насмешка над тем, как ещё не так давно представляли себе будущее: вместо летающих автомобилей, дирижаблей с китайской едой и космических кораблей в форме капли – неказистое полотно, на котором показывают трейлеры фантастических фильмов. Спецэффекты за последние тридцать лет шагнули вперёд сильнее, чем сама реальность, а дальше – само собой, шагнут ещё шире, чтобы в конце концов опередить ощутимый прогресс на необозримое расстояние.

Оно, наверно, и к лучшему – куда уж приятнее сидеть в уютной норе и наблюдать за имитацией больших дел, больших чувств и больших страхов, чем делать, чувствовать и бояться самим. Говорим безо всякого уничижения, просто оно вот так вот и вышло, и никак этот раструб в обратную сторону не повернёшь. И ладно.

Подсмотрим, подслушаем, посмакуем, потом напишем, расскажем, снимем фильм, – а наши друзья прочитают, послушают наш рассказ: кто-то цокнет языком, кто-то не поверит, кто-то увидит в сказанном смысл – не то символический, не то дидактический. Но вот ведь какая загвоздка – нужно, непременно нужно, чтобы всегда были и те, за кем подсматривать и подслушивать. Те, кому делать, чувствовать и бояться – да так, что потом и в сказке сказать, и пером описать. Да так, что не вырубишь топором, не сожжёшь рукопись и не забудешь нужные слова.

И вот она – та, за которой подглядывать не должно быть стыдно, потому что она сама напрашивается, вся её задача – в том, чтобы за ней подглядывали, – но всё равно как-то неловко. Она идёт как раз под тем самым огромным экраном в начале Нового Арбата, на котором транслируются трейлеры уберфантастичских франшиз. Как мы помним, на неё натянут плащ серебристого цвета, капюшон, очки, прядь рыжих волос, чёрный пакет в руке, вот это всё. Прохожие отводят взгляд, а всё же нехотя посматривают. Многие её уже видели на этом самом месте. Она потом ещё спустится вниз к Знаменке, а оттуда возьмёт курс на Театральную.

Она голосит на два голоса:

– Я тебе говорю: «Спартак»!

– А я тебе горю: ЦСКА!

– А я говорю: ОУКБ!

– А я говорю: ОУКС!

И тут внезапно – надо же чему-то такому, в конце-то концов, случиться безо всякой причины! – её речь обрывается на полуслове, шаги становятся слабыми и беспорядочными, она сгибается и едва не теряя сознание, добредает до автобусной остановки и бухается на скамейку.

Остановка «Арбатские ворота»

Здесь останавливаются

Троллейбусы 44, 2

Автобусы 39, Н2, 6

Был вечер, хотя и надвигалась ночь. На небоскрёбах Нового Арбата работала фиолетовая подсветка, которая так беспокоила бывшего мужа Марии, Андрея Першикова. Но он уже умер, а Мария сидела на автобусно-троллейбусной остановке неподалёку, вглядываясь в поток машин.

Оставим процесс прихождения Марии в себя за пределами текста – это, всё-таки, слишком щекотливый вопрос – в том смысле, что очень личный. Но факт остаётся фактом – Мария сидела на остановке, и было ей крайне радостно вновь ощущать себя собой, а не странным уродливым существом, бродящим по городским улицам и изрыгающим проклятия в адрес всех, кого она видит.

Сколько она прожила в таком состоянии? Год? Два? Десять? Нет, Мария в этом состоянии не жила, это был кто-то другой, отвратительный чертёнок, завладевший её телом полностью, а душу отправивший на принудительный отпуск в ярко освещённой темнице.

Нет, в какие-то моменты Мария приходила в себя – сумасшествие отступало, когда женщине было физически плохо, будто бы оно не хотело само испытывать страданий из-за перелома, гриппа или болей в животе.

Однако теперь прояснение наступило гораздо более сильное – Мария чётко ощущала, что оно окончательное. Физически она чувствовала себя не ахти – ныло всё тело, особенно спина, голова кружилась от попыток встать, время от времени пробирал сильный кашель. Но это ничего – главное, она свободна от этой дряни, она не даст ей вернуться никогда.

Наконец Мария нашла в себе силы сесть в какой-то подъехавший транспорт (она не могла толком разобрать, автобус это или троллейбус, да и какая теперь разница?) и поехала по маршруту, стараясь ни о чём неприятном не думать и ни на что не злиться.

XXXII

ИЛИ В ПЕЧИ, ИЛИ НА ПЕЧИ

Через разбитое окно в чулане самоубийца пролез в ветхий дачный дом. По крысиному дерьму и занесённому в кладовку снегу он прошёл дальше – открыл, а потом наглухо закрыл дверь в гостиную. Там было мрачно и тихо, на полу – следы разведённого костра – видимо, за долгое отсутствие хозяев здесь не раз находили приют бродяги.

Самоубийца обошёл весь небольшой дом – три комнаты на первом этаже и одна на втором – тщательно проверив, закрыты ли все окна и двери, чтобы воздух не просачивался на улицу. Вернувшись в гостиную, он вычистил старый пепел из печки и открыл книжный шкаф. Он стал доставать оттуда стопки старых книг, журналов, каких-то тетрадей и папок с документами. Всё это он запихивал в узкую арку печи. Наконец, когда расходного материала было достаточно, он достал из кармана спички и развёл огонь.

Бормоча что-то себе под нос, он проследил, чтобы огонь не потух. Когда он убедился в этом, он с чувством глубокого удовлетворения встал, побродил чуть по комнате, ещё раз посмотрел на огонь и закрыл створку в печной трубе.

Самоубийца сел в холодное, местами прогнившее кресло. Он понятия не имел, сколько времени должно пройти, чтобы в комнате стало достаточно углекислого газа, чтобы хватило для отравления. Тем более трудно было предположить, сколько нужно здесь просидеть, чтобы отравление стало необратимым… Впрочем, запах гари стал заметен в течение нескольких минут. Тогда он встал и пошёл на кухню, чтобы приготовить марлевую повязку. Он замочил заранее приготовленную марлю в каком-то пластиковом тазу, стоящем в раковине – повезло, потому что вода из крана не текла.

Сделав себе повязку, самоубийца, конечно, не хотел смягчить отравление – иначе он не был бы самоубийцей, – он опасался, что жуткий запах лишит его воли, и он в последний момент выскочит – разбив хотя бы окно. Эта марля нужна для того, чтобы организм поверил, что его пытаются защитить.

Когда самоубийца вернулся в гостиную и вновь сел на прогнившее кресло, запаха он не обнаружил. Он некоторое время посидел, глядя на пламя – нет, вроде бы, огонь разгорелся пуще прежнего. В углу лежал мешок с небольшими брусками дерева – он взял один на пробу – вроде бы не сырые. Самоубийца аккуратно положил несколько брусков в печь, чтобы укрепить пламя, сделать его твёрже.

Но запах всё не появлялся. Самоубийца встал и ещё раз внимательно обошёл дом, ладонями прощупав каждую оконную раму – нигде не тянуло. Единственное место, куда мог уходить драгоценный газ – дверь между гостиной и чуланом, через которую он сюда проник. Чёртово разбитое окно в чулане!

Самоубийца принялся доставать из книжного шкафа газеты и прокладывать их в щель под дверью. Когда газеты закончились, он встал на табуретку, чтобы достать какие-то бумаги, лежавшие на шкафу. Достав оттуда большой рулон ватмана, он бросил взгляд на трубу.

Створка была открыта.

Он громко хлопнул себя по лбу. Ватман выпал на пол. Матерясь, самоубийца снова задвинул створку. Или не снова, а он просто забыл задвинуть её в первый раз?

На этот раз он сделал это решительно, так, что внутри что-то даже хрустнуло. Механизм исправен, это он знает точно. Печь сложил его прадед, хорошая печь, на века – так ему говорили всё детство, что он прожил на этой даче. И вот он теперь, последний отпрыск семейства, венчает его историю, сидя у этой самой печи. Это было в какой-то книге?

Самоубийца вновь сел в кресло. Запах пока не наступал. Он метнул в печь ещё пару брусков. Некоторое время он помедитировал, ещё раз проговорив про себя длиннющее обоснование собственных действий. Заверил их полную правильность. С моих слов записано верно.

Когда он открыл глаза, его взгляд упал на ватман. Что там? Он поднял лист и развернул его перед глазами. Это был чертёж фасада многоэтажного дома, который слегка расширялся кверху и заканчивался странной заострённой формы куполом, будто бы сдуваемым ветром. Дом казался похожим на факел. На бумаге не было никаких подписей, только номер листа и какой-то там номер проекта. Внимательно присмотревшись, самоубийца обнаружил внизу страницы фамилию, видимо, автора, но она оказалась незнакомой.

Ах да, дед же работал в архитектурном институте, видимо это его, по работе. Самоубийца разорвал ватман на несколько частей и кинул первую из них в огонь, лениво принявшийся за твёрдую бумагу. Гори, жизнь поколений! Гори, архитектурный институт!

Он вновь не чувствовал запаха. Проверил взглядом затворку – чёрт побери, ну как это? – она снова открыта. Он встал и задвинул её – обложенная кирпичом труба обдала его руки жаром.

Он сел и стал смотреть на затворку, не отрывая от неё взгляда. Закрыл, закрыл, закрыл. Может быть, там что-то не так с механизмом? Ну, допустим, под собственной тяжестью она выползает из паза? Тогда самоубийца сложил оставшиеся куски чертежа в несколько раз и заткнул получившимися квадратами и треугольниками бумаги щёлки между кирпичами и затворкой. Должно помочь.

В волнении самоубийца лёг на диван. Ну сколько уже можно ждать? Может быть, это и не такой выдающийся способ закончить? Может, надо было просто здесь всё поджечь? Или вообще найти какой-то моментальный метод? Чтобы момент – и в море.

Ко всему прочему самоубийце захотелось есть. Он стал вспоминать, что же он последнее ел на этом свете, но всё никак не мог вспомнить, и от этого хотелось есть ещё больше. Силясь вспомнить, он перебирал все известные ему блюда и воссоздавал их во всех подробностях.

– Ну ничего, – говорил он вслух, накрывая лицо влажной марлей. – Там поедим. Будут нам дары, будет нам еда, всё будет.

Но запах никак не наступал.

– Это всё галлюцинация, – убеждал себя самоубийца. – Я уже почти там. Скоро будет легко. Легко, Бог-птица, легко. Ложечку терпения – и я уже в вечности.

Самоубийца забормотал сам себя и задремал. Через пару минут проснулся, думая, будто бы проспал часы. На пол упали сложенные конвертики из ватмана. Затворка была открыта.

Самоубийца вскочил и снова решительно задвинул её. Комически же, должно быть, выглядел этот поединок! В изнеможении он сел на диван. Вдруг ему показалось, что из кладовой донёсся какой-то шорох. Ну не сейчас! Только не сейчас внеочередное столкновение с внешним миром. Самоубийца встал и решительно двинулся к двери, но на полпути он оцепенел – будто бы у него свело сразу все мышцы. Дверь медленно открылась.

Из-за двери вышел человек с повязкой на глазу – эта повязка была первым, что увидел самоубийца, вернее даже обратил на себя внимание открытый левый глаз человека: он будто бы видел самоубийцу насквозь.

– Садитесь, молодой человек. Нам надо поговорить.

Самоубийца, заговоренный одноглазым, осел на диван. Одноглазый вперился взглядом в печную трубу – и затворка, только что задвинутая, выдвинулась вновь. Мужчина развернул кресло к дивану и, приняв довольный вид, сел на него.

– А у вас тут, можно сказать, уютно. Особенно, когда огонь, – незнакомец улыбнулся.

Это был высокий мужчина лет сорока, волосы каштановые с проседью, аккуратная борода. Был он в осеннем плаще и какой-то простой тёмной рубашке, в джинсах и серых кроссовках. Единственный его глаз смотрел на самоубийцу весело, будто бы внушая ему если не радость, то покой.

– Ну и о чём вы со мной собираетесь разговаривать? – осмелел самоубийца. – Между прочим, это вторжение в жилище. По законодательству некоторых стран, я мог бы уже открыть огонь.

– Это да, здесь я должен перед вами извиниться. Однако мне кажется, что вам нужна моя консультация, и за это вторжение вы меня ещё поблагодарите.

– Да кто вы такой? И что вы сделали с моей печкой? Это ведь вы сделали?

– Обо всём по порядку. Представиться тоже следовало бы, – озадаченно произнёс незнакомец, будто бы действительно смутившись. – Я Óхо.

– Охо? Это фамилия?

– Нет, если угодно, это псевдоним. Не то чтобы я как-то скрывал своё полное имя, просто под именем Охо я беру на себя несколько больше, чем может позволить себе человек, носящий какое-то имя из паспорта. Извините, ещё раз, если я так путано выражаюсь. А вас как зовут?

– Михаил, – буркнул самоубийца. – Какое это имеет значение?

– Теперь, я надеюсь, нам будет комфортнее, – Охо привстал и протянул Михаилу руку. Тот нехотя пожал её, – очень приятно.

– Так зачем вы пришли? – спросил Михаил, которому от этой компании становилось всё более и более неуютно.

– Я увидел, что вы здесь пытались совершить самоубийство. Верно ли это?

– Допустим. Не ваше дело!

– Если подойти к этому вопросу формально, то это действительно не моё дело. Отнять у себя жизнь – неотъемлемое право каждого человека, ограничиваемое лишь религиозными запретами, не имеющими, впрочем, никакого правового статуса.

– Вот именно.

– Однако я, ввиду некоторых обстоятельств моей собственной биографии, осмеливаюсь брать на себя обстоятельство спасать людей, обрекающих себя на гибель. Среди них много убеждённых самоубийц, и в моей практике есть некоторое количество случаев, подкрепляющих мою уверенность в том, что эта моя настойчивость, бесцеремонность, с которой я сюда вломился, не лишена смысла.

– Вы манипулируете мной. Я не могу встать дивана, – сказал Михаил. Фраза получилась смешной, но ему было совсем не смешно.

– Ваша правда. У меня есть некоторые способности, которыми я пользуюсь, уверяю вас, Михаил, весьма сдержанно. Я не стану злоупотреблять ими и ослаблю путы. Вы можете походить по комнате.

Михаил почувствовал, что действительно те невидимые верёвки, которые прикрепляли его к дивану, ослабли. Он встал и потянулся.

– Я использую способность сковывать людей просто для того, чтобы они могли выслушать меня. Но вы вроде бы внимаете мне, так что наверняка сможете поговорить со мной и так, без принуждения.

– Да уж. Зато я теперь знаю, что вы можете крутить мной как хотите.

– Честное слово, я не буду этого делать. Но к делу. Зачем вы хотите убить себя?

– Моё существование лишено высшего смысла, – Михаил говорил обстоятельно, неспешно подбирая слова. – Я наблюдаю окружающих меня людей, которые в лучшем случае думают исключительно о добыче корма и удовольствий, я испытываю омерзение, но, столкнувшись с практикой, я понимаю, что моя жизнь ничем не лучше.

– А какой она должна быть – ну, чтобы быть лучше?

– Должна быть какая-то высокая цель. Служение цели. Может быть, даже культ.

– А что тебе мешает найти тебе такую цель?

– В современном мире больше не может быть больших целей. Они все опошлены. Единственный культ, которому имеет какой-то смысл следовать, это культ успеха и благополучия, но всё-таки и в этом никакого смысла нет. Замкнутый круг.

Охо несколько помедлил с ответом, так что Михаил не понял, задумался он или просто выдержал паузу, чтобы прибавить своим словам многозначительности.

– У меня был недавно случай, я встретил такого человека, у которого была цель и культ. Хочешь, расскажу?

– Ну а что мне остаётся?

Охо поднимался по лестнице на выходе из метро, и взгляд его упал на несколько капель крови на ступенях. Он всмотрелся в них: перед ним обозначились очертания произошедшего. Кровь шла не обильно, но настойчиво. Человек, раненный ближе к низу лестницы, пошёл наверх – в том месте, где Охо наткнулся на кровь, следы как раз начинались.

Осознав, что противник на данной стадии сильнее его, а обращение к прохожим только раззадорит человека с ножом, жертва удара ринулась вверх, к стеклянным дверям выхода из станции. Он шёл уверенно, но его слегка трясло, рану он зажал ладонью, кровь капала сквозь пальцы.

Охо поднялся по лестнице. Капли на земле становились всё реже, но тем не менее по ним стопроцентно угадывалось направление. Здесь, оказавшись на свежем воздухе, человек немного пришёл в себя и стал замысливать месть. Он немного помешкал, думая, что можно провести ответную атаку прямо сейчас, но всё-таки сдержался и пошёл по знакомому маршруту.

Охо нашёл его в одном из близлежащих дворов: это был молодой человек в запачканном кровью спортивном костюме и накинутом поверх него пальто с капюшоном. Красно-белый шарф выдавал в нём футбольного фаната. Он сидел, скрючившись на скамейке посреди двора. Охо пробрался к нему по заскорузлому снегу, сел рядом и поинтересовался, не нужна ли ему помощь.

– Как-нибудь разберусь, – ответил тот.

– А мне кажется, не разберётесь.

– Щас как! – юноша дёрнулся в сторону Охо, чтобы сорвать на нём злобу, но тот сковал его движения взглядом. – Это что это такое, я не понимаю…

– Да, я могу многое, – отвечал Охо. – Видишь, я и фонарь могу погасить.

Ближайший фонарь на несколько секунд потух, потом Охо кивнул, и он снова зажёгся. Молодой человек сидел в оцепенении.

– Ну всё, глюки пошли, – сказал он разочарованно.

– Посидишь тут ещё полчасика – никаких больше глюков не будет, – сказал Охо, кивнув на кровь, капающую под скамейку. – Я вызываю скорую.

– Зачем вы это делаете? – спросил юноша, когда Охо уже позвонил. – Хотите от меня чего-то?

– Хочу, чтобы ты жил, и ничего больше не рушил. В первую очередь, себя.

– А, так вы из этих… Следили за мной.

– Нет, не за тобой.

– А, значит, за этим. Убил бы суку.

– За тобой, за этим… За всеми такими, как ты. Которые норовят избавиться от своего земного воплощения.

– Так всё-таки за мной следил, мудило? Ну что я такого сделал, зачем я вам нужен?

– Да нет же. Тут долго объяснять. Признай для себя, что я, скажем… Твой ангел-хранитель, вот так. Но я не прикреплён к тебе, мне нужно за всем городом следить.

– Ты чего, поехавший?

– Понаехавший. Ты мне лучше рану свою покажи.

Парень задрал пальто и толстовку. У него неглубоко был взрезан бок. Охо, как ни старался, не смог остановить кровотечение, с ужасом глядя, как человек начинает терять сознание. Он стал растирать ему лицо снегом.

Через пару дней Охо нашёл юношу в больнице. Оказалось, у него было ещё и сотрясение мозга – в драке он ударился затылком о ступени. Охо принёс ему книгу и апельсины. Молодой человек (назовём его Юрой) оказался убеждённым националистом и, спустя какое-то время признал, что при появлении Охо принял его за иноземца (очевидно, роль сыграли борода и густые брови) и потому был настроен враждебно.

– Ну, теперь-то я понимаю, что ты – наш, – довольно сказал Юра, впиваясь пальцами в апельсиновую кожуру.

Охо пустился было в давно занимавшие его размышления о том, что национальность – понятие не этническое, но этическое, и быть при этом националистом – доброе дело; однако бил он этим явно не в ту мишень. Выяснилось, что Юра получил своё ранение в перепалке с кавказцем на выходе из метро. Охо признал его гнев справедливым, но юноша настаивал на срочной необходимости мести.

Он вдохновенно рассказал Охо о своих планах: он знал, «где у них гнездо», и планировал налёт вместе с друзьями, на этот раз не в одиночку.

– Друзья надёжные, им можно доверять.

Охо спросил, какова финальная цель. Юра без промедления ответил:

– Прикончить суку, – он наконец расправился с апельсиновой кожурой и разломил цитрус надвое: сок брызнул на лицо Охо, – А то что иначе получается – можно просто взять и порезать русского парня на улице, и ничего за это не будет? Они хотят, чтобы у них всё было, и им ничего за это не было? Ха, щас!

– Ну и что дальше? – спросил Михаил, когда Охо вдруг многозначительно замолчал посреди истории.

– Ну, в общем, риторически убедить Юру мне никак не удалось. На всё он только и отвечал про «мочить хачей» и неумело пересказывал устаревшие «геополитические», как они это называют, выкладки. Я не стал надолго у него задерживаться. Но вот через несколько дней после выхода из больницы с Юрой приключился необычный случай.

Охо подкинул дров в печь.

– У нас в студенческом возрасте была такая присказка: «Или в печи, или на печи». Частый выбор для нашего народа, не так ли? – сказал Охо, и, увидев, что Михаил не оценил юмора, продолжил: – В общем, шёл наш Юра как-то вечерком домой. Не знаю уж, чем он тогда занимался, но возвращался поздно. Через дворы. Вдруг бац – из-за угла выходит чуркобес какой-то. Рожа знакомая. Батюшки, Юра грит, это ты, родненький, а я тебя искал! Короче, это оказался тот самый горец, который Юре то кровотечение организовал. Юра, не будь дураком, после выхода из больницы вооружился – и тут же достал своё мачете, ну или что-то такое: здоровый такой нож. И пырнул бедного кавказца. А тот смотрит ему в глаза и меееедленно так в лице меняется, да и в костюме тоже. Юра стоит как оглушённый. А перед ним – совсем другой человек, вовсе даже и не раненный, а просто в руке его мачете покачивает.

– И что же это было?

– Ну что-что. Товарищ Охо собственной персоной.

– Что вы городите, я больше не собираюсь… – заговорил Михаил, встав и ринувшись не то в сторону заветной створки, не то вообще к выходу – но снова свалился на кресло, скованный чародейством гостя.

– Это мой любимый момент, – усмехнулся Охо. – Неверие. Ну давайте я вам покажу.

Он приподнял свою повязку и оттуда вдруг брызнул яркий свет. Михаил машинально зажмурился, а когда приоткрыл глаза, сидел перед ним вовсе не Охо, а его покойный дед.

Хозяин дачи. Понятно, это всё-таки галлюцинация, «разговор Ивана с чёртом».

– Привет. Какими судьбами?

– Да так. Решил повидать, – ответил дед, но голос был не деда. – Да, согласен, недоработал. С голосами у меня пока туго, медведь на ухо наступил.

Вдруг откуда ни возьмись появился огромный белый медведь и с диким рёвом повалил деда на землю. После чего аккуратно поставил заднюю лапу ему на ухо.

– Извини, переборщил. В смысле шок-контента у меня всегда было немного плохо с чувством меры.

Михаил почувствовал резкий и отвратительный вкус спирта – и тут же выплюнул изо рта ложку, принялся откашливаться.

– Дедовский способ, – пожал плечами Охо. – Ничего не поделаешь, вроде бы помогает.

Охо дал Михаилу попить остывшего чая из термоса, который был у него с собой. Заметно полегчало.

На улице уже темнело, а Охо продолжал тихонько рассказывать Михаилу свои невероятные и невероятно глупые истории о том, как он предотвращал самоубийства, убийства и прочие дурные дела. Но теперь, после страшного видения с медведем Михаил вдруг начал в эти рассказы верить.

Особенно его впечатлил случай какой-то супружеской пары, которую Охо вернул к жизни после того, как случайно увидел, что муж бьёт жену, через окно первого этажа. Он пробрался к ним в квартиру и внушил им, что всё вокруг горит: мужчина бросился спасать жену, та задыхалась, он откачивал её… В общем, вроде бы теперь у них всё хорошо.

– Ты знаешь, я стараюсь не заканчивать всё это пафосными речами, хотя уж мог бы. Но я надеюсь, что люди сами всё понимают гораздо лучше, чем если бы я принялся им это объяснять. Хотя в твоём случае всё несколько затянулось.

– Слушайте, Охо, зачем вы мне всё это рассказываете? Могли бы тоже обойтись какой-нибудь мистерией, и всё тут.

– Моя мистерия с затворкой не сработала. Ты упрямый парень. Вот и пришлось тебе всё рассказать: раз уж быть искренним – так до конца.

– Ну, раз уж до конца… Охо, кто вы?

– Откуда мне знать, – гость усмехнулся. – Думаешь, меня самого не удивляют мои способности? Думаешь, какой-нибудь всемогущий волшебник объяснил мне, что нужно делать? Нет, увы, я не супергерой, всё сам.

– Это всегда было так?

– Да нет, совсем недавно. Второй год.

Оказалось, Охо был обыкновенным университетским преподавателем, жил просто, скучал, потихоньку старел. И однажды он был испытуемым в каком-то секретном эксперименте. Новый вид операций на зрении. А в качестве побочного эффекта – несколько разновидностей телепатии, телекинез, сила внушения и прочее.

Не в силах справиться со своими дарами тогдашний Охо попытался совершить самоубийство, и со всей своей профессорской фантазией выбрал довольно странный способ: воткнуть себе нож в глаз.

– Не знаю уж, хотел ли я умереть, но ослепнуть хотелось точно. Вот, без глаза остался. А на второй глаз сил не хватило. Ну, откачали, конечно, повязку носить научили. Я из больницы выписался, пришёл домой, огляделся и понял, что жить как прежде я больше не могу. И тут какое-то внутри выросло понимание, что делать дальше. Ну а дальше ты в курсе.

Михаил и не заметил, как задремал. Проснулся – и не было рядом никакого Охо.

Пламя в печи пылало ярко-ярко, будто бы и не было нескольких часов этой вынужденной посиделки. Михаил вспомнил: его нежданный гость то и дело подкладывал дрова. Когда закончились обычные чурки, он выломал полку из шкафа, потом другую, потом стал разбирать другую мебель. И правильно, никто здесь больше не живёт.

Он взглянул на створку. Она была задвинута, и никто уже давно не выдвигал её наружу. Задохнуться – проще простого.

Михаил вышел на улицу и отыскал в саду большую бочку, наполненную водой, которая ещё недавно была снегом. Втащил бочку в дом и решительно выплеснул её в печь. Створку выдвинул наружу.

Уже почти совсем стемнело, хотя на улице уже установилось приятное апрельское тепло. У Михаила не было часов, но одно было ясно: чтобы успеть на электричку (и успеть перекусить на станции), нужно выдвигаться из дома прямо сейчас.

XXXIII

ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ МАЯ

(поэма)

Автор – Андрей Грешин

Редактор – Софья М.

А

А над нами воцарилась странная луна

Барабаны бьют прицельно авантюрный марш

Ветер вдруг запел протяжно новые слова

Горе тем, кто не узнал столичный говор наш

А город с похмелья весь утром бесится

Да ищет спасения в шутках

Не видно конца и края месяца

О тридцати трёх сутках

Тридцать третье мая, раннее-раннее утро. Чистопрудный бульвар. Асфальт мокрый, воздух свежий. Солнце поднимается.

Скрипя и позвякивая по бульвару проползает трамвай-Аннушка. Аннушка выбегает из трамвая и странно-лёгким движением перепрыгивает через бульварную ограду. Следующий за ней юноша – его фамилия Беляков – сначала мешкает, потом тоже всё-таки перелезает через забор.

Они выходят на мостовую бульвара, кругом – лежащие на скамейках пьянчуги, осколки битых бутылок и прочий мусор; картина, впрочем, всё равно идиллическая. Аннушка выхватывает из-под головы одного из пьянчуг газету и вприпрыжку двигается вниз по бульвару, надеясь, что тем самым раздразнит спящего, но тот и не шелохнулся. Юноша посмеивается.

У фонтанов Аннушка разувается, передаёт юноше балетки и сигает в воду, начинает расплёскивать её ногами. Беляков понуро отходит и садится на одну из скамеек.

Появляется второй юноша – его зовут Виктор – садится на край фонтана и начинает плескать воду в сторону Аннушки – та радостно приветствует его, не особенно задумываясь о том, как их угораздило случайно встретиться в такую рань. Вчера в городе был большой праздник – и праздник этот продолжается, так что нет ничего удивительного в том, чтобы встретить на улице знакомого, пусть и шесть утра.

Проходит какое-то время.

Они втроём сидят на скамейке; оба молодых человека пытаются остаться наедине с Аннушкой, то намекая, что одному из них бы неплохо сходить за пивом, то переходя в перепалку, едва балансирующую на грани грубости, но вроде бы не преступающую эту грань. Аннушка отлично это понимает и какое-то время наслаждается сложившимся конфликтом, однако скоро ей это надоедает, так как и Беляков, и Виктор почти перестают обращать на неё внимание, увлечённые шпильками в адрес друг друга.

Не совсем ясно, кому из них симпатизирует Аннушка. Скорее всего, оба они ей в равной степени интересны, или же в равной степени безразличны – что высоколобый очкарик Беляков, что побрякивающий ключами от автомобиля Виктор.

Некоторое время, отвлёкшись, она разгадывает кроссворд в газете, а потом, наткнувшись на неясное слово, предлагает им обоим помочь ей.

А*******Я

– «То, что нужно нам всем, чтобы выжить».

– Асфиксия, – угрюмо замечает Беляков, не учитывая количества букв.

– Аэрофобия, – вспоминает о своём постыдном недуге Виктор и тут же смущается.

– Кто разгадает, с тем и останусь! – восклицает Аннушка игриво.

Б

Барану что бизон, что бык:

Всё – новые ворота.

Ему что баба, что мужик —

Всех забодать охота.

На часах 7:55. Стрелки не движутся. У клумбы невдалеке от подъезда неподвижно стоит старуха, собравшаяся кормить кошек. Четыре кошки разных расцветок висят в воздухе, подбегая к ней.

У подъезда припаркован автомобиль, правые его колёса стоят на тротуаре, левые на проезжей части. Дверь у водительского кресла открыта. В проёме замер, садясь в машину, мужчина, только что сильно ударившийся головой. Пока что он думает, что он просто не рассчитал траекторию подсадки, но его рука уже тянется к макушке, где – вопреки обыкновению – красуются два изящных бараньих рога. Сейчас он найдёт их.

Баран идёт лишь напролом,

Других путей не надо,

Ему бы быть лишь мужиком,

Давить рогами гада.

Это вряд ли случится на нашем веку,

И делать прогноз ещё рано,

Но

Однажды он встретит на узком мосту,

Второго такого барана.

В

Вход-выход, импорт экспорт, туда-сюда, сюда-туда.

Вова Вайнштейн сидит в вагоне метро. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – Павелецкая.

Он щеголеват, носки в жёлто-зелёных ромбах, очки в круглой оправе, кудрявые волосы с проседью. Склонился над нотной бумагой.

Двери клац-клац. По всему городу одновремённо клацает множество дверей. На Кольцевой линии даже в утренний час в первых и последних вагонах поезда не так много народу, можно и присесть, так что Вова сидит – и планирует сидеть ещё долго.

Он слушает, как клацают двери. Он едет по Кольцу по часовой и сочиняет свою «Симфонию большого города» – название пока условное, но цель оно отражает весьма точно. Задача – сочинить музыкальное произведение исключительно едучи в поездах метро. Произведение условно делится на двенадцать частей – по количеству линий; в нотной структуре каждой части обыгрывается также количество станций на каждой из веток.

Но Вове было бы сложно сочинять только про метро – перед ним стоит более глобальная задача: уловить ритм города в том виде, как он звучит сейчас, во всей его полноте. И поэтому, пока он сочиняет, перед ним проносится туча картин, которых он не может увидеть, но чует настолько тонко, что вот они, их можно пощупать.

Вход-выход, импорт экспорт, туда-сюда, сюда-туда.

Чья-то рука приветственно вскидывает офисный пропуск – раздаётся короткий писк, и вторая рука тянет на себя разомкнувшуюся дверь. Шаги уходят вглубь помещения. Где-то в середине коридора, близко ли, далеко ли, хлопок рукопожатия, расшаркиваются, второй человек приветствует датчик уже изнутри и выходит из помещения. Вузовский охранник в меховом пальто и с чёрной татарской бородой не пропускает в здание заморыша, забывшего студбилет. Гудят автоматические двери подземных стоянок, автомобили въезжают и выезжают из них. Молодой узбек в спортивном костюме перепрыгивает через турникет метрополитена, как через спортивного «козла», вслед ему звучит ленивый свист толстой дежурной. Проводница поезда «Москва – Самара» заглядывает в вагон и громко кричит: «Провожающих просим покинуть поезд!».

Вход и Выход вальсируют, взрываясь весёлыми воплями!

Г

Мироздание представилось мне колоссальной замкнутой конструкцией, вроде тех самых кристаллических решёток, портретами которых увешан кабинет химии. И время, и пространство – в сущности, очень плотные тросы, натянутые между собой так крепко, что никакой механизм не в состоянии их поколебать.

Вернее – это представилось мне не сразу. Сначала я поняла, что время не конечно и не бесконечно, а просто идёт по кругу. Точнее, не идёт, а стоит – а наши органы чувств устроены так, что мы находимся в перманентной иллюзии тогДоброе утро, дорогие горожане!

Сегодня у Москвы особый день – тридцать третье мая.

Ровно год назад, второго июня, многомудрые астрономы подсчитали, что в календаре сотня лет уж как затаилась подлая ошибка, и время забежало невзначай на двое суток вперёд. Весь мир поставил эти два дня в конце февраля, но Москва одна поступила по-своему – к чему множить зиму, если можно продлить священную среднерусскую весну?

Эти чудные три месяца были праздником божественной благодати для всех нас. Был и снег, и салют, и день Победы, и народные гуляния, и всеобщее ликование. Вчера, 32 мая, и сегодня, 33 мая – особые дни, в которые праздник достиг апогея – у всех уже скучное лето, а у нас ещё весна! Мы – позади планеты всей, и это звучит гордо!

Д

Дорогой дневник!

Сегодня на консультации по физике, пока речь шла об элементарных частицах, меня опять одолевали дурные мысли об устройстве мироздания. Если с бесконечностью пространства я худо-бедно смирилась, то бесконечность времени вновь и вновь ставила меня в тупик.

Если вкратце, то это же ведь совершенно невозможно – представить себе, что что-то будет всегда. Пусть Вселенная схлопнется, и снова воссоздастся, снова просуществует какие-нибудь миллиарды лет – и снова схлопнется. И так пусть повторится триллион раз – кое-как это представить себе можно, но чтобы всему этому НЕ БЫЛО КОНЦА… А с другой стороны – ну вот, закончится всё – и что дальше? Как это не может не быть ВООБЩЕ НИЧЕГО?

После консультации я подошла к Дарье Дмитриевне и сбивчиво сформулировала волнующую меня проблему. Она посмотрела на меня как на прокажённую: мол, не об этом должна думать девятиклассница, а о том, как бы экзамен сдать. Я ответила, что Мироздание – это вопрос первостепенный, затем идёт личная жизнь, ну а потом уже бытовые обстоятельства: будь то экзамен, дурная погода или денежные затруднения.

Дарья Дмитриевна сделала вид, что не поняла, что я не удовлетворена её ответом – и сменила тему.

Я вышла на улицу, когда все уже разошлись – домой шла одна, не в силах отделаться от тягостных размышлений об устройстве Вселенной. Добавились дополнительные дилеммы: есть ли Бог? Откуда он взялся, если до него ничего не было? Что будет после смерти? Не слишком ли мала человеческая цивилизация в масштабах истории Мироздания?

В какой-то момент я погрузилась в эти мысли столь сильно, что не заметила парковочного столбика, который стоял у меня прямо на пути. Я как-то нелепо споткнулась об него и грохнулась на асфальт, стукнувшись попутно лбом о зелёно-жёлтую ограду, чудом обошлось без крови. Вставая и отряхиваясь, я поняла, что в момент удара у меня в голове сформировалась полноценная картина мира, которой я целиком и полностью довольна.

Потом я поняла, что это не то чтобы круг, а сложная ветвистая структура, которая включает в себя не только известное нам время, но и все возможные варианты развития событий – их необозримо много, но число их всё-таки конечно, и все они перетекают друг в друга, делая структуру замкнутой.

Но что же получается, подумала я – всё заведомо предопределено, или, вернее, когда-то уже произошло, а теперь нам только кажется, что большей части событий ещё суждено случиться, а некоторой части нам суждено избежать? Выходит какая-то путаница.

И тут удар по голове наконец откликнулся в моём миропонимании в полной мере. Я увидела эту картину, в которой все причинно-следственные связи, временные отрезки, все предметы, все мысли, вся пустота, все возможности, все отражения – всё-всё всё как раз и является лабиринтом этих плотно натянутых металлических канатов. Времени нет, как и пространства, и в то же время они есть. Господь не создал человека, а человек не выдумал Господа – это Господь выдумал человека, а человек создал Господа. И наоборот. И да, и нет.

А самое милое, что я поняла сегодня – это что нет никаких причинно-следственных связей, вернее, они есть, но они настолько устойчивы, что их будто бы и нет. Поэтому совершенно неважно, какие решения мы принимаем – их за нас принимают те последствия, которые из этих решений воспоследуют. Вернее, следствия и последствия абсолютно равноправны и, по всей видимости, неизбежно вызывают друг друга.

Если сформулировать это просто и безапелляционно,

ВЕТЕР ДУЕТ, ПОТОМУ ЧТО ДЕРЕВЬЯ КАЧАЮТСЯ!

Какая же чудесная сегодня погода, дорогой дневник! Наверное, всё дело в деревьях, у которых очень славное настроение.

Е

Ё

Ж

Журналист сидит на работе за компьютером, мониторит поступающую информацию, потягивая чай, чай потягивая, и сочиняет себе потихоньку:

Человек укусил собаку, которой виляет хвост

Боясь весеннего паводка, повесился Крымский мост

Негр-хоругвеносец избил отряд казаков

Шашисты побили фашистов, деревья погрызли бобров

Волосы смеются над расчёской

Подайте мне мадам Тюссо из воска

Губа-то у пули не дура

Medice, te ipsum cura

В меня целится дама с пистолетом —

И никак не может успокоиться:

Истерично требует ответить,

Кто я: Локк или Робертсон.

Какова твоя профессия?

– репортёр репортёра спросил.

Коллега, пойдём лучше выпьем.

Объяснять не осталось сил.

З

И

Й

К

Два бравых друга-кахетинца – Ладо Кристалиди и Автандил Каладзе (по прозвищу «Калашников») – по красной ветке прибыли на матч красно-белых с красно-зелёными. Сейчас они стоят в очереди на вход, в то время как матч уже начался, и торсиды соревнуются в громогласности.

Матч непременно закончится со счётом 3:3 – такой уж день – но в первые полчаса голов точно не будет, так что очередь, несмотря на данный стартовый свисток, движется небыстро. Ладо угощает Автандила сигаретой.

Л

М

Доезжаю до «Марьиной рощи». Здесь, помнится, живёт моя добрая подруга Марья Рощина, ну да не в ней дело. Делаю вид, что сплю. Ко спящему мне подходит работница метрополитена и дёргает меня за плечо:

– Поезд дальше не идёт.

– Простите, но я из Метростроя.

– Карабин? – неуверенно спрашивает она.

– Кустанай! – чётко произношу я свою половину шифра. Она отдаёт под козырёк и удаляется. В гордом одиночестве я еду в депо*.

* – Андрей Грешин, как вы уже заметили, не удержался от соблазна придать московскому метро особенное значение. Множество научных работ ещё будут написаны о том, каким мистическим смыслом обросла эта, в сущности, довольно прозаичная организация среди русских писателей.

Я в переполненном белокаменном зале, среди лучших умов города. Мало кто знает, что такого особого в этих лучших умах – вроде ходят себе спокойно, обычными прохожими, по улицам, в метро, опять-таки, ездят.

Но все они – участники древнего ордена Метростроя, ведущего своё происхождение ещё от изначального значения корня metro – «мать».

На потолке выложена знакомая мне карта звёздного неба, сквозь которую проглядывает схема движения поездов, впитанная каждым москвичом с молоком матери. Мы слушаем лектора.

– Словом, независимое государство, включающее в себя Москву и Московскую область – вот наша простая формальная цель. И по населению, и по площади эта территория эквивалентна современным Нидерландам – сиречь одному из образцов того, каким должно быть современное государство. Но это лишь формальная цель, а для нас важнее глобальная…

Сейчас я узнаю их настоящую цель, она столь важна, что затмевает все прочие мои мысли. Не зря я так долго бился над разгадкой этой тайны.

Н

О

Олег ежедневно просматривает новостные заголовки в регионах, прилегающих к Москве. 33 мая, приблизительно в 16 часов 13 минут, он обнаруживает, что его город зажат в огненное кольцо:

Огонь уничтожил административное здание рынка в Касимове

В Рязани горел Nissan

Брат и сестра погибли во время пожара в Ярославле

Из-за пала травы в Рыбинске полностью сгорела деревня Заречье

В Ивановской области тушили крупный лесной пожар

В Вичуге таджик на остановке поджег собутыльника

Кто-то намеренно сжег жилой дом на улице Кузнецова в Иванове

В Ленинском районе сгорел жилой дом

Под Тулой ночью сгорел внедорожник

В арсеньевском сарае сгорели лопаты и грабли

На Калужском шоссе сгорел жилой дом

Туляки получили благодатный огонь

В Спировском районе Тверской области сгорело 8 домов

Отдыхающие подожгли траву и уехали

Вспомнилось то лето, когда от дыма нельзя было скрыться ни в одном помещении, и даже на платформах станций метро нужно было сильно всматриваться в туман, чтобы увидеть в центре зала лицо знакомого, с которым – зачем? – договорился встретиться в этот час.

Смутившись, от этого воспоминания, Олег, с детства боящийся огня и нервничающий из-за дыма, прячет лицо в ладони.

П

Рецепт пряничного коктейля:

Водка – 0,7 л

Ликёр «Егермейстер» – 0,7 л

Две бутылки кваса по 2 л

Специи и пряности по вкусу

Водка и ликёр заливаются в пятилитровый самовар, затем добавляются специи, а остаток ёмкости заполняется квасом. Пряничный коктейль подавать холодным, разливать на большую компанию.

Р

Интернет-сайт «Росморпорта» при первом же посещении вызывает двоякое впечатление. С одной стороны, портал строго отвечает требованиям, возлагаемым на него предприятием. Разделы сайта – как на ладони: вот данные о филиалах, а вот – закупочные материалы. Технически информация организована правильно. В то же время порталу несколько недостаёт наглядности, открытости восприятия. Он легко ассоциируется с по определению более «казёнными» сайтами таких госструктур, как Следственный комитет и МВД, калькированных до потери всякой индивидуальности.

Последнее несколько огорчает: ведь в конце концов мореплавание – тематика вызывающая интерес у более широкой аудитории, нежели рядовое делопроизводство.

Одно из решений этой проблемы лежит на поверхности – повышение качества и количества иллюстративного материала. Некоторое количество фотографий на сайте, конечно, есть, однако они часто напоминают о ранних годах развития интернета, когда возможности качественного размещения иллюстраций в сети были ограниченны. Сегодня главная страница интернет-сайта без единой иллюстрации (кроме логотипа) – можно сказать, моветон.

В целях получения лучших иллюстраций необходимо покупать фотографии в фотобанках информационных агентств, а также можно нанимать профессиональных фотографов, которые будут готовить репортажи из портов, работающих с предприятием. Это могут быть как отчёты о важных событиях в жизни портов, так и создание базы эффектных фотографий портов. Кроме того, современные технологии предоставляют множество дополнительных возможностей в области иллюстраций – скажем, интерактивные фотопанорамы (хотя бы на сервисе Panoramio компании Google).

Безусловно, красота и увлекательность – в вопросе работы над таким проектом – это дело десятое. Однако в современном оформлении страниц и интересном контенте пользователь считывает важный посыл – предприятие открыто к новому и незнакомому, готово самосовершенствоваться и прогрессировать. Это ли не одна из самых важных вещей в работе над образом организации?

Ещё одно напрашивающееся решение в области контента – размещение на сайте научно-популярных статей на морскую тематику, в первую очередь – об истории мореплавания в России. Такие публикации способны повысить авторитет «Росморпорта» среди посетителей сайта.

Кроме того, возможно и ведение небольшого раздела морских новостей, который будет посвящён новым технологиям и значительным тенденциям из мира торгового и гражданского мореплавания. Подобные материалы, безусловно, заинтересуют партнёров предприятия, в том числе зарубежных.

Наконец, было бы интересно увидеть на сайте инфографику – об устройстве и функционировании портов, о маршруте следования кораблей. Это может быть не только познавально, но и полезно для клиентов предприятия.

Впрочем, все эти дополнительные функции должны оставаться второстепенными по отношению к приоритетным службам сайта. Прежде всего работа должна вестись над оперативным размещением на портале справочной информации о функционировании и услугах предприятия.

С

Он (высокий и строгий мужчина в мундире) и Она (молодая женщина в халате, помешивающая что-то в кастрюле) встречаются в густой толпе.

Он: Осторожно!

Она: Осторожно…

Он: Двери закрываются!

Она: Двери закрываются…

Он: Следующая станция!

Она: Следующая станция…

Он: Китай-город!

Она: Сухаревская…

И они расходятся в противоположных направлениях.

Т

Теплостанская Народная Республика (проект)

Прислушавшись к новейшим веяниям международной политики, предлагаем создать внутри города Москвы независимое государство – Теплостанскую Народную Республику (далее – ТНР), выходящую из состава РФ.

ТНР будет включать в себя три района Юго-Западного округа Москвы – Тёплый Стан, Коньково и Ясенево. Возможно присоединение некоторых соседних территорий Обручевского района, а также части поселений «Мосрентген» и Сосенского, входящих в состав Новомосковского округа.

На указанных территориях проживает в общей сложности порядка 460 тысяч человек, что делает ТНР полноценным кандидатом на государственность: примерно столько же людей живёт на Мальте или в Исландии. Цифра эта сопоставима, например, с совокупным населением Чукотки, Камчатки и Магаданской области. В гордой российской республике Тыва живёт всего около 300 тысяч человек, хотя в своё время она была независимым государством и вошла в состав СССР лишь в 1944 году.

По площади ТНР занимает более 40 кв км, что в 20 раз превосходит площадь Монако – одной из богатейших стран мира (по ВВП на д. н.).

ТНР – уникальная территория, богатая с разных точек зрения.

Жилые массивы здесь разбавлены лесными – ландшафтным заказником «Тёплый стан», природно-историческим парком «Битцевский лес», Ясеневским и Голубинским лесопарками. Культурное наследие ТНР соединяет различные эпохи русской истории: от нарышкинского барокко (Храм Казанской иконы Божией Матери в Узком) до московского концептуализма (музей-квартира Дмитрия Пригова, одного из предтеч идеи ТНР).

В ТНР находится и знаменитая спортивная школа «Самбо-70», и Университет Русского языка им. Пушкина и, разумеется, Российский Университет Дружбы Народов. Здесь есть и спортивные учреждения, и офисные центры, и торговые комплексы, зато нет ни заводов, ни железных дорог (хотя до аэропорта Внуково – полчаса на автомобиле).

ТНР – свободное и миролюбивое государство.

ТНР гарантирует свободный въезд и бессрочное проживание на своей территории граждан любой страны мира, за исключением осуждённых международным судом или находящихся в международном розыске за преступления против человечности. ТНР – дом для людей, преследуемых по политическим делам в любой стране мира. Добро пожаловать, Джулиан Ассандж, Эдвард Сноуден, Алексей Навальный, Ай Вэйвэй и Джафар Панахи.

ТНР разрешает на своей территории аренду помещений под кофешопы, публичные дома и казино, алкоголь продаётся с повышенными акцизами, но в любое время суток. Запретительное законодательство РФ и других стран на эти сферы бизнеса не распространяются. При этом: а) запрещено какое бы то ни было строительство (кроме одобренного на голосовании среди жителей республики); б) нарушение общественного порядка неминуемо карается ссылкой за пределы республики.

ТНР – государство прямой демократии.

Все политические и законодательные решения принимаются путём прямого голосования граждан ТНР на государственном интернет-портале. Каждый гражданин самостоятельно распределяет уплаченные им налоги между бюджетными учреждениями ТНР.

Для осуществления принятых решений нанимаются специалисты в соответствующих сферах из граждан Евросоюза со знанием русского языка.

Русский язык является в ТНР государственным и государствообразующим.

Для проживания в республике знание языка не является обязательным, но для получения любой работы необходимо удовлетворительно сдать школьный ЕГЭ.

После референдума ТНР выйдет из состава РФ и призывает жителей других регионов России формировать свои народные республики с целью последующего объединения в конфедерацию на новых принципах.

По нашим прогнозам, к 2024 году в составе РФ останутся Тверской район города Москвы, несколько сельских поселений Одинцовского района Московской области, территории армейских дивизий, а также Чеченская республика.

У

Ф

Х

Харитон Палыч Нарезняк приземляется в Шереметьево, прилетев из Хургады.

Хмуро проходит в свой автомобиль, шофёр деловито открывает дверь, Нарезняк обходится без лишних приветствий и благодарностей, недовольно что-то бурчит себе под нос, шофёр же, вполне привычный к такому поведению начальника, ведёт себя тихо, корректно, ничего не переспрашивает и не суетится.

За окном проползают приветливые противотанковые ежи. Из радио доносится что-то такое

Мертвые с туманом вместо лиц

Жгут в зиккуратах на улицах столиц

В небе один манифест

Куда бы ты ни шел – на тебе стоит крест

Пробка. Вечереет. Моросит.

Харитон Палыч Нарезняк издаёт тоскливый то ли вой, то ли рёв. Шофёр вопросительно оборачивается.

– Херово, – манифестируетет начальник. – Выключи.

Выключает. И кладбище блеснуло невдалеке.

Ц

Ч

Чёрная вода,

гаснут все цвета,

И впиваются в меня

шуруповёрты.

Тяжек час ночной,

Предрассветный зной,

Когда все границы

стёрты.

Шарю под столом —

там лежит мой лом.

Буду разбивать

наши оковы.

Но его там нет,

всюду чёрный свет,

Только он да я

остались дома.

Кровь гудит в трубе,

и мне не по себе —

Это не по мне,

и поделом мне.

Чёрная вода,

гаснут все цвета.

Сколько нас

в ночи-каменоломне?

Ш

Щ

Ь

Ы

Вечер, плавно переходящий в ночь на глазах у посетителей клуба «Ведро». Здесь концептуалистская арт-рок-группа van Gogol представляет свой дебютный альбом «Мёртвые уши».

Звучание «ван Гоголя» – неусмиримая эклектика в клетку. Салат из этноджаза, ска, краутрока и авторской песни: Егор Летов и Майлз Дэвис встречаются прямо в космосе и пьют в безвоздушном пространстве коктейль, разлитый участниками «Браво» и Sonic Youth.

Шуба-дуба, корень дуба. Босой Сатана (некто, в сущности, безобидный – так, всего лишь провокационная поп-звезда) выплясывает чечётку на тысячелетнем исландском мху, а пососедству аборигены неизвестного происхождения перехватывают ананасовые смузи у бара, которым заведует лично Вахтанг Кикабидзе. Члены суздальского клуба почитателей Мальдорора миролюбиво играют в городки. Публика в восторге.

Но что происходит? Участники группы откладывают в сторону инструменты. Один из них становится за диджейский пульт, трое берут микрофоны, а на месте остаётся лишь барабанщик. Воздух вдруг наполняется незамысловатым битом и эффектной электронной мелодией. Один из «ван Гоголей» начинает читку, его слова подхватывают коллеги, заходясь в эффектном интро-припеве:

Дитя, тешись чем угодно, кол на голове теши,

Днём спи, гуляй ночью, и жи-ши через Ы пишы.

Всё в этом мире для проформы, каждый сам себе мэр,

Стой на краю платформы! подавай плохой пример.

Самый щуплый – и самый юркий участник группы берётся за свой куплет, проскакивая всякие приготовления:

Беги по эскалатору, нарушай запреты,

Призывай к расчленению России за обедом,

Кури, где не положено, кури, что не положено,

Пара затягов – и общество разложено.

Пропагандируй однополые отношения,

Оправдывай самые дурные опасения,

Не мой свои руки, или мой, но без мыла,

Заталкивай прохожых в свою же могилу.

Продай сестре «Поваренную книгу анархиста»,

А сам читай «Майн кампф» и называй себя нацистом.

Порви дневник, не закончив первый класс,

Назло бывшей тёще себе выколи глаз.

Выбей зуб омоновцу, самосожгись в зоопарке,

Выбей проходку в рай по контрамарке,

Разбегись и лети, наплевав на Ньютона,

Сбрось на диктатора коробку гондонов.

Музыка громит грёмом – участники кричат в микрофоны что есть сил.

Дитя тешысь, чем угодно, кол на голове тешы,

Россия будет свободной, когда у всех будут ножы,

Снимай на улице порно, покажы миру хер,

Стой на краю платформы! подавай плохой пример.

Па-па-падавай

При-при-пример плохой

Па-па-падавай

Стой-стой-на краю!

Полноватый парень с бородой и в шляпе начинает свой куплет.

Не ешь французских булок и чаю не пей

Спасай <…> – <…> убей!

Не делай, что должно, будь, что не будет,

Говори самое мерзкое прямо в лицо людям!

На Бога не надейся, а сам плошай

Намажь лицо чёрной грязью и прохожих пугай,

Любишь – не отпускай,

О подозрительных предметах не сообщай!

Думай о секундах только свысока,

Испеки на обед своего мужика,

Тётка не голод, дверь в чужую квартиру открой,

Подбрось соседу серый конверт с чумой!

Укради из Мавзолея священное тело,

Взорви кабинет замминистра за дело,

Твои злодеяния вьются в клубок,

Обойди лису стороной, Колобок.

И снова вступают все участники van Gogol:

Дитя, тешись чем угодно, кол на голове теши,

Днём спи, гуляй ночью, и жи-ши через Ы пишы.

Всё в этом мире для проформы, каждый сам себе мэр,

Стой на краю платформы! подавай плохой пример.

И ещё раз!!!

Дитя, тешись чем угодно, кол на голове теши,

Днём спи, гуляй ночью, и жи-ши через Ы пишы.

Всё в этом мире для проформы, каждый сам себе мэр,

Стой на краю платформы! подавай плохой пример.

Наконец, очередь доходит до угрюмого парня со слегка впалыми щеками, который, пока остальные двое снова берут гитары, начинает выкрикивать совсем уж с пулемётной скоростью:

Еда была в духовке

Машина на парковке

Не покидало ощущение двадцать второй уловки

Надел кроссовки

Пошёл по Петровке

Наклеивал на спины запрещённые листовки

Боевая подготовка

Надо быть ловким

Для профилактики проводим мы бои на монтировках

Я принц-полукровка

Звезда массовки

Мечтаю завтра утром проснуться в ментовке

Вышло неловко

Продолжается тусовка

Закончился ром, началась бехерóвка

Как вести пикировку?

Тут нужна сноровка

Иначе будешь ты смотреть сериал «Воровка»

Центр поля и бровка

Лошадка и коровка

За всё это меня вряд ли погладят по головке

Забастовка!

Долой верёвку

В противном случае я вынужден применить винтовку

Да!

Группа возвращается обратно к сверхзвуковому гитарному пилению, оставшийся с одним микрофоном Впалый кричит что-то невразумительное. Посреди неистовствующего танцпола появляется колоссальный вертел с неадекватным нагромождением мяса. Его крутит счастливый Дамо Судзуки (которого в определённых кругах фамильярно называют Димой Японцем). Все присутствующие бросаются вести вокруг него хоровод, пока сверху на них падают синие шары, которые, лопаясь, обрызгивают их неясной поблёскивающей субстанцией.

В толпе виднеются милицейские фуражки, казацкие мундиры, поповские рясы, генеральские лампасы и кавказские мокасы. Кто-то выкрикивает «Б <…>, П <..> прогони», за что его из неприглядного жестяного ведра окатывают шампанским; вслед летит торт. Крикливые девицы в промокших платьях на голое тело дубасят друг друга надувными крокодилами, где-то слышны выстрелы – но это всего лишь известный городской повеса майор Косяков пронёс в клуб находящиеся под строгим запретом хлопушки.

Когда музыка заканчивается, «ван Гоголей» настойчиво зовут на бис, но в какой-то момент всеобщая овация совершенно забывает о музыкантах – везде раздаются крики «Россия вперёд!» и «Да здравствует тридцать третье мая!». Наконец все подбрасывают имеющиеся головные уборы (приборы), которые синхронно замирают, прилипнув к потолку.

Шуба-дуба, корень дуба, чё-почём-хоккей-с-мячом.

Ъ

– Молодой человек, у вас есть с собой паспорт?

– Нет. Я у вас каждый день покупаю.

– Новый закон, извините.

– Слушайте, время 22:55, если я сейчас пойду за паспортом, я просто не успею купить. Давайте я вам в следующий раз покажу.

– У нас инструкция.

– Вы что, действительно считаете, что мне меньше восемнадцати?

– Считайте, что это комплимент.

– Мне комплименты сейчас не нужны. Вот деньги.

– Я не могу продать.

– Слушайте, это унизительно.

– У нас инструкция.

– Это унизительно.

– У нас инструкция.

– Это просто какой-то бред.

– У нас инструкция.

– Мне двадцать восемь лет, я работаю в «Коммерсанте». Вы знаете, что такое «Коммерсант»?

– Нет. Это не имеет отношения к тому, что у вас нет с собой паспорта.

– Девушка, ну что ж такое, ну «Коммерсант», ну – Ъ!

– Что вы сказали?

– Ъ!

– Вы издаёте какие-то непонятные звуки, и на основе этого я должна несовершеннолетнему продавать алкоголь?

– Вы не знаете, что такое «КоммерсантЪ», – и пытаетесь мне что-то диктовать? Откуда вы что-то знаете про законы?

Э

Ю

Я

А над нами воцарилась странная луна

Барабаны бьют прицельно авантюрный марш

Ветер вдруг запел протяжно новые слова

Горе тем, кто не узнал столичный говор наш

Аннушка, Беляков и Виктор и сутки спустя сидят у пруда.

Молодые люди понуро склонились над кроссвордом, словно над шахматной доской, и одно-единственное неразгаданное слово пылает у них бельмом на глазу. Аннушка откровенно скучает. Вдруг выхватывает газету (все их шашки сыпятся вниз) и вписывает туда кривым карандашным почерком:

АВТОНОМИЯ

– Хочу быть одна и буду одна, – кричит она на двух незадачливых ухажёров, и интонация её такая, что даже странно с её стороны не начать дразнить их, высунув язык.

Аннушка вприпрыжку бежит к трамваю.

XXXIV

Ты забегаешь вперёд. Ты остановился на том, как Соня разбирала бумаги загадочного автора, а кто-то вдруг вошёл в квартиру. А тут какая-то… поэма. Под её редакторством.

Ничего я вперёд не забегаю.

Тогда объяснись.

Объясняюсь. В дверях стоял сам Андрей Грешин – человек, которого долго не было дома, пока Соня внимательно разбирала его бумаги. Они долго молча смотрели друг на друга (и уже готовились к ссоре), будто заранее знали, что именно они увидят, хотя конечно прежде никогда не виделись.

Какие первые слова были сказаны?

Необязательные приветствия. Соня неловко объяснила, что она делает дома у Андрея (хотя она ещё не знала его имени), Андрей ничего объяснять не стал. Соня взяла одну из папок, в которой лежала рукопись Андрея – вернее, некий ворох бумаг, который она сочла за единую рукопись. Она протянула папку Андрею, чтобы тот мог увидеть пример его работы.

Надо понимать, работа была неоконченной?

Да. По замыслу это была поэма о Москве, написанная в десятке разных жанров. Каждой букве алфавита соответствовало своё повествование и своё настроение. У тебя была возможность убедиться, что половины букв в рукописи просто не хватает.

«По замыслу»? А чей это замысел?

Совершенно верно, Сонин. Когда Андрей писал на разных типах бумаги эти наброски, у него и в мыслях не было, что когда-то это может стать единым произведением. Во всяком случае, никакого алфавитного решения там точно не подразумевалось.

Андрей прочитал то, что дала ему Соня?

Да, с превеликим вниманием. Он сидел на диване с рукописью, время от времени посмеиваясь не то своим неудачам, не то Сониным. Но в целом оставался хмурым.

Как он выглядел?

Растрёпанный, длинноволосый, заросший щетиной, но отнюдь не потерявший человеческого облика. В сущности, за месяцы бродяжничества он потерял в ухоженности, но как раз тот самый человеческий облик будто заново пророс сквозь его внешность.

Он прям бродяжничал?

Это было специфическое времяпрепровождение. Он скорее делал вид, что бродяжничает – шастал по квартирам друзей и родственников, уезжал из города, вновь туда возвращался, несколько раз ночевал на вокзалах, много ходил пешком, устраивался на низкооплачиваемую работу… Но полноценным бродяжничеством это вряд ли можно назвать, разве что если спросить у самого Андрея.

Как Соня нашла его внешний вид?

Скорее положительно, во всяком случае, она ожидала худшего.

Как Андрей нашёл Сонин внешний вид?

Он нашёл её привлекательной, хотя за последнее время он научился находить привлекательной решительно любую женщину, и в этом смысле Соня не особенно-то и выделялась среди остальных. Её особенностью было то, что она находилась в квартире, в которой он когда-то жил, и которая согласно некоторым юридическим правилам до сих пор ему принадлежала.

Как Андрей нашёл её редакторские способности?

Дочитав рукопись, Андрей отбросил её в дальний угол комнаты. Он воспылал яростью и поднял крик.

Какую позицию отстаивал этот крик?

Он вменил Соне непонимание самого фундаментального замысла текста.

Какой же это был замысел?

Якобы изначально «Тридцать третье мая» должно было быть либретто к опере, основанной на компиляции из утерянных партитур Чайковского, Стравинского и Шостаковича.

Какова была Сонина реакция?

Спокойная. В ходе работы над текстами Андрея, кроме стойкости к сонливости, в ней развилось тонкое понимание разницы между реальностью и вымыслом.

Что явно не было коньком Андрея.

Верно. Андрей Грешин грешен тем, что для него эти понятия тождественны и имеют мало смысла по причине взаимозаменяемости.

Был ли причинён какой-либо ущерб?

Андрей попытался оторвать дверцу шкафа, но у него не хватило сил, и он осел на кресло, преисполненный усталости.

Как на это отреагировала Соня?

Она заварила чаю и рассказала Андрею о том, что после того, как она ознакомилась с его творчеством, она тоже решила попробовать себя в слове.

Что ответил Андрей?

Он вдруг сделался добрее и попросил её показать ему свои сочинения – только потом, когда ему удастся отоспаться.

Последовал ли после этого закономерный акт любви между двумя одинокими сердцами?

Нет. Но возможность того, что он произойдёт в самое ближайшее время, высока как никогда.

XXXV

□□□□□□□□ □□□ □ □□□□□□□□□ □□□□ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□

□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□□□ □□□□ □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□ □□ □□□□□ □□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□□□ □□ □ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □ □□□□□ □□□□ □□□□ □□□□ □□□□□□ мы □□ □□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□

□□□□□□□□ □□□ □ □□□□□□□□□ □□□ □ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□ □ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□ □□□□□□□□ □□□□ □□ □□□□ □ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□ □□□□ □□ всех □□□□□ □□□ □□□□□ □□ □□□□ □□□ □ □□□□□□ □□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□ □□□□□ □□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□ □□□□ □□□□□□□ □□□ □□ □ □□□ □ □□□□□□□ □□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □ □□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□ □□□□□□□ □ □□□□□□□□ □□ □□□□ □□□□□□ □□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□□ □ □□□□□□□□ □□□ □□□□ □□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □ □□□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□ □□□□□□ □ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□ □□□ □□□ □□□ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ лучше □ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□ □□□□□□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□ □□□□□□□□□ □□□ □ □□□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□ □□□ □ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□□□□ □□□□□ □ □□□□□□□□ □□□□ □□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□ □□□□□ □□ □□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□ □□□□□□□□□□□□ □ □□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□ □□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ мы □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□ всех □□□□□ □□□□□□□□ □□□□ □□ □□□□□□□□□□□□ □□□□ □□□□□ □ □□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□□ □ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□ □□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□ □□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□ □□ □□□ □ □□□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□ □□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□ краше □□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □ □□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□ □ □□□□□□□ □□□□□□□□ □ □□ □□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□□ □□□□ всех □□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□ □ □□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □ □□□□□ □□□□□□□□□□□□□□□□□ □□ □□□□□□□□□□□□□□ □ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□ □□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ умнее и □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□ □□□□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □□□ □ □□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□ □□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□ □□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □ □□□□□□ □□□□□ □□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□ □ □□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□ □□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□ □□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□ □□ □□ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ □□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□ □□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □ □□□□ □□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□ □ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ скромнее □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□ □□□ □□□□□□□□□ □□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□ □□ □□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□ □□□ □□□□□□□□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□ □ □□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ всех □□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□ □□□□□□□□□□ □□□□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□ □□ □□□□□ □ □□□□*

[*] Данная глава была цензурирована в соответствии с российским законодательством об экстремизме, клевете, пропаганде гомосексуализма, сепаратизма, терроризма и наркотиков, отрицании семейных ценностей и осквернении памяти Великой Отечественной войны.†

[†] Данная сноска является клеветой на цензуру в России, которой не существует.‡

[‡] □□□□□□□ □ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□□□□□□□ □□□□□ □□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□ □□□□□□□□□ □□□□□□□□□

XXXVI

По ощущениям поездка на загадочном троллейбусе походила скорее на авиаперелёт при высокой турбулентности. Кузов то ухал вниз, то надолго наклонялся на правый или левый бок, то сильно трясся – так, что Мария вцеплялась руками в подлокотники. Хотя какие подлокотники в троллейбусе?

Мария долго рассматривала своё отражение в стекле: постепенно с её лица исчезали морщины и тяжёлый морок душевного расстройства. Сутулось сменилась осанкой, даже её старая, полубродяжья одежда куда-то делась, сменившись простым красивым платьем.

Она стала вспоминать, что с ней происходило в эти годы – из глаз покатились слёзы, сквозь которые проступал решительный и неумеренный смех. Мария упала прямо в проход автобуса и в голос хохотала, не в силах остановиться. Как же это смешно! Услыхала объявление об обзорной экскурсии по городу и построила по нему свой ежедневный маршрут! Приставала к людям и материла их на чём свет стоит! Довела до припадка собственного мужа – как же он тогда грохнулся лицом прямо в тарелку! Ааааааа!

Отойдя от смеха, Мария взглянула в окно и ахнула: чудесный троллейбус теперь действительно нёсся по небесам: Москва осталась далеко внизу, отзываясь в темноте подрагивающим пламенем миллионов свечек.

Троллейбус медленно, а на самом деле очень быстро, плыл по спирали к звёздам. Всё шло правильно.

Мария чувствовала, как от неё отваливается всё лишнее, и она уже не Мария (отчество-то совсем уж давно забыто), а вовсе Маша, маленькая маша при маленьких буквах и без лишних знаков слов и всего такого

маша откусила кусочек от луны маша начертила новое созвездие похожее на карту метро маша потрогала солнце не такое уж и горячее может быть скорее тёплое такое как слегка оставший чай маша легла на туманность маша вдела в уши кольца сатурна маша метнула куда-то плоский метеорит и он запрыгал по воде оставляя круги маша стала лучом и прокралась повсюду маша стала линией и протянулась от конца и до самого начала маша стала точкой и раздулась обратно до размеров всего всего всего всеговсего

Маша села обратно в троллейбус, довольная прогулкой. Кольца Сатурна позвякивали. Посреди салона стоял грозный кондуктор.

– Ваш билет?

– Не имею-с! – дерзнула Маша, в голосе сверкнула пьянца.

– Ну, тогда вам выходить на следующей.

XXXVII

Я стоял у подножья холма, на котором здоровенные буквы-клумбы формировали слово «Москва», помечая путь следования въезжающих в город водителей.

Я залез на холм – оказалось, там было высоко, и передо мной открылся выгодный вид на вечереющий мегаполис. Вдалеке маячили какие-то разноцветные огни, но я почему-то точно знал, что настоящая сущность – та, с которой я мечтаю поговорить, – висит здесь, в воздухе болотного цвета прямо передо мной.

Я принялся кидать туда камни. Мои догадки подтвердились: камни не падали на землю, а исчезали на высоте четырёх-пяти метров, теряясь в топкой невидимой материи. Но отвечать мне никто не собирался.

– Эй, Москва! – крикнул я. – Ты же знаешь, что я здесь, отзовись!

Я огляделся, мне не хотелось, чтобы меня приняли за ненормального. Но и оставаться нормальным также не моглось: я продолжил звать.

– Ну чего тебе? – откликнулся ленивый низковатый девичий голос, вроде как у героини фильма «Курьер».

– Скажи, Москва, как покорить тебя?

– А тебе зачем? – ответила девица изумленно. – Температура поднялась, что ли?

– Хочу быть с тобой, принадлежать тебе и владеть тобою же. Решать, как всё будет. Менять тебя и меняться вместе с тобой.

– Пошло говоришь, юноша. Пошло! Знаешь, сколько я такого наслушалась… Ты лучше скажи, чего конкретно ты от меня хочешь – может, и помогу. А там уж, как заведено – скорей забирай и беги.

– Я хочу покорить тебя, город! – выпалил я, не подумав. И, подумав, конкретизировал: – Я хочу написать новый генплан.

Уж не знаю, ей это не понравилось или её могущественным сутенёрам.

На небе появилось невиданное атмосферное явление – в мою сторону стремительно плыла туча, от которой вниз ровным рядом ответлялись черные вертящиеся столбы. Была ли это редкая природная аномалия или неизвестное мне оружие, однако я в любом случае был прав, бросившись бежать от этой страшной небесной медузы, которая нет-нет, да и ужалит куда-нибудь за шиворот.

В той жизни я жил на отшибе в неказистом голубятнике, построенном членами неведомого героического кооператива из чего попало. Время от времени у здания обрушалась какая-нибудь из стен, обнажая секреты конструкции – голубятник был построен, в том числе, из картинных рам, красных цитатников Мао, граненых стаканов, дыроколов, подслушивающих устройств и матрасов из плацкартных вагонов. В случае обрушения стены мы с соседями заново выстраивали её уже из наших подручных материалов: в ход шли папки с документами, коробки из-под бытовой техники, пивные бутылки, стационарные телефоны, прочитанные книги и стопки DVD. Сколько я помню, голубятник был непригоден для жизни птиц, однако мы оказались явно более неприхотливым видом.

Примечательным было также и то, что для того, чтобы войти, нужно было не повернуть ключ в замке, а крутануть дверь вокруг ключа, который, войдя в скважину, становился очень крепким рычагом. Чтобы сделать это, нужна была сила и особая сноровка – наверно, поэтому в наш дом никогда не забирались воры, пусть он и выглядел достаточно хрупко и беззащитно. Словом, оторвавшись от преследования медузы, я прибежал домой, обернул дверь вокруг ключа и зашёл.

На первом этаже, как и обычно, стоял дым горой и пир коромыслом.

Близнецы-кочегары Волков и Баранов наперебой бесперебойно горланили казацкие песни под баян, нарочито пытаясь сожрать друг друга на месте. Олимпийский чемпион по плаванию Солонин наперсточничал с тремя рюмками чего-то бурого под носом у статского советника Гавриловой, которая начисто была лишена чувства юмора.

Торговец с рынка Измаил соблазнял под торшером очередную амазонку, а народный артист Карело-Финской ССР Петровский демонстрировал кворуму уникальное умение в одиночку исполнить изысканное па-де-де.

Мне, скромному студенту-архитектору, было явно нечем себя проявить, особенно после такой вопиющей неудачи на любовно-урбанистическом фронте. Так что я прошмыгнул к доставшемуся нам от пожарной части эвакуационному столбу и проворно взобрался на свою антресоль.

Сосед по комнате Димка принялся клянчить у меня пятихат до стипухи – и здесь покоя нет. Я развернул перед своим лицом какой-то чертеж, чтобы убедительнее сделать вид, что я его не слышу. Но и тут промах – в чертеже была выжжена здоровая дыра (видать, кальянным углём), так что я снова столкнулся с ним взглядом.

Пятихат пришлось отдать. Гол как сокол я вышел обратно на улицу и побрел в ближайший кинотеатр для детей-инвалидов. Дети-инвалиды проходили на сеансы за сущие копейки (а впрочем, ходить они в большинстве своём всё-таки не могли), а прочие сограждане вообще бесплатно, так как для них каких-либо цен в прейскуранте предусмотрено не было.

Показывали фильм такого года выпуска, что люди постарше называли его старым – они-то помнили, как это было давно, – а молодые киноманы сочли скорее чем-то недавним, так как они тогда еще не родились, а история уже успела закончиться.

Я привычно счел зрелище утомительным и заснул на стартовых титрах – редкая возможность нормально поспать в относительной тишине. Все полтора часа мне снилось, что я нахожусь в темнице и ворочаюсь на неуютных полатях.

Окончательно отошел от сна я лишь тогда, когда, снова карабкаясь по столбу на антресоль, я хлопнул себя по лбу: в кинотеатре я забыл тубус! Это ж надо всё время носить с собой чёртов тубус из опасений, что дома его стащат и разменяют на пузырь, чтобы вот так взять и забыть его на скучном киносеансе.

Ведь туда же упаковано моё всё и вся! Чертежи, рисунки, ценные фотографии и документы… Даже и из еды что-то завалялось на чёрный день.

Я побежал по дождливым, ночным уже спальным кврталам к социальному кинотеатру.

Вдруг оказалось, что здание оцеплено, а в сквере перед ним местный генералитет принимает небольшой военный парад. Причем всем солдатам на вид было не больше лет шестнадцати – видимо, алюмни какого-нибудь военного училища.

– А, вот и Егор Кузьмич! – окликнул меня один из бритоголовых отроков, попыхивающих цигарками на крыльце кинотеатра.

– Егор Кузьмич, вы куда запропастились? Уже обыскались, – посетовал другой. – Мы без ваших пельмешей ой как скучаем!

– Какой я вам Егор Кузьмич, стервецы! Мне до вашего Егора Кузьмича пилить и пилить!

Ребята все попадали от хохота. У меня в голове навязчиво зазвучала музыка из «Ералаша».

– Ну, Егор Кузьмич, уморили! Небось по бабам шастали, да?

– Да нет, ребята, вы что… – мои слова прозвучали явно неубедительно. – Хотя вообще-то есть там одна…

– Вооот, Егор Кузьмич, ну мы-то знаем, что вы – молоток. Слушайте, а давайте сфотографируемся!

Кадеты окружили меня и скорчили благодушные физиономии.

Мне, в общем-то, и не приходилось что-либо говорить, чтобы всё выяснить. Оказалось, что отроки приняли меня за своего любимого повара Е. К., добрые двадцать лет служившего в их корпусе и куда-то запропастившегося буквально на днях.

Их досадное заблуждение разделили и их учителя-офицеры. В ходи разгоравшегося шабаша они то и дело подходили ко мне, хлопали по плечу и пили за моё здоровье.

По мере роста торжества я всё искал момент отлучиться за тубусом, но всем так нравилась моя компания, что и отвернуться-то от них было неловко.

С их слов мне стало ясно, что я, Егор Кузьмич Налимов, готовить умею решительно лишь одно блюдо – пельмени.

Однако число вариаций этого моего мастерства не знает предела. Я научился делать пельмени из всех видов мяса, теста, овощей, фруктов и грибов. Я адаптировал пельмень под все кухни всех народов мира. Я творил фарш таких изысканных оттенков вкуса и аромата, что меня приняли бы на лучших кулинарных фестивалях планеты, но я остаюсь отшельником и уделом избранных – будущего русской военной славы.

Потом был какой-то автобус, тёмный двор, зассанный подъезд. С грязным вкусом коньяка во рту меня вели в мою комнату буквально под руки. Я не мог держаться на ногах – не помню, кто так решил, не то они, не то я сам.

Всё плыло перед глазами, и вместо лиц у людей были пельмени, а потом и вовсе ничего не осталось, кроме теста и фарша. Один нескончаемый пельмень лепился у меня перед носом, а потом снова разворачивался, превращаясь в горстку мяса и мучной диск.

Я проснулся в темнице и вспомнил, наконец, что со мной случилось – тишину нарушило традиционное досадное восклицание, производимое в такой ситуации.

Я был в камере не один – из утреннего полумрака выступал статный абрис лысеющего мужчины, который сидел на противоположной койке.

– А, проснулся! – воскликнул он, и поздоровался, назвав меня по имени. Голова трещала после плохого сна, и я никак не мог понять, кто из моих знакомых составил мне компанию в этом неприятном месте. Я присел, протер глаза и посмотрел на собеседника. Это был мой сокурсник Дима! Тот, с которым мы несли гроб достопочтенного Н. П… Или нет, Н. П. же не умирал.

– Ну, признавайся. По старой дружбе мы разберем твое дело гораздо быстрее.

– Ты теперь здесь работаешь? – спросил я как бы деловито, ничему не удивляясь.

– Зубы мне будешь заговаривать, да? На задушевную беседу меня разводишь, козлёныш?

Я обратил внимание, что глаза у него светятся неестественным синим цветом, оставляя за собой следы в воздухе. Я видел так, будто бы у него вместо глаз полицейские сирены, а у меня – телекамера из 80-х годов.

– Что произошло вчера вечером? – жадно спросил Дима.

– Я пнул бутылку, и она разбила окно, – я вроде бы восстановил последовательность событий.

– Вас понял. И дальше будем блефовать. А я хотел по-хорошему.

В руках у Димы появился утюг. Он небрежно помахал им у меня перед лицом, чтобы я почувствовал жар.

– Ну что ж, где будем прижигать?

– Мне не в чем признаваться!

– Не в чем?! Не в чем! – заорал Дима. – Хорошо, давай тогда посмотрим, может, мне есть в чём признаться?

Дима энергично расстегнул пуговицы рубашки и надавил утюгом себе на солнечное сплетение. Раздалось шипение вареной гречки, вываленной на раскаленную сковороду.

– Страшно? Страшно?

Дима задрал штанину и прижег себе ляжку!

– Сравним? – заревел он мне в лицо. – Это мне не в чем признаваться, это мне ни за что не стыдно. А ты уж не отмажешься, контора пишет!

Дима метнул утюг в стену, длинный провод взмыл в воздухе.

Он уставился мне прямо в глаза своим синим неподвижным взглядом. И, если не подводит память, более страшно мне не становилось с самого дествтва.

– Что, купился?

– В смысле? – неуверенно произнес я. – Ты имеешь в виду, «продался»?

Дима расхохотался и стал застёгивать пуговицы.

– Никто тебя ни в чём не обвиняет. А я просто решил устроить нашу традиционную встречу. Только без основной части, ограничился прелюдией.

Он привёл себя в порядок и, открывая дверь, кивнул: мол, пойдём. Ну, пойдём.

За дверью оказались не бетонные тюремные застенки, а вполне обычный казенный коридор. Где именно я нахожусь, я так и не понял – на это никак конкретно не указывало ничто в обстановке. Как я сюда попал, помнил смутно (трудный день – бутылка – задержание). Кем работал Дима, я тоже выяснить никак не мог. В архитектурном Дима учился как-то блёкло, всё время занимался какой-то сторонней активностью, которая и могла привести его в какую-то казённо-пыточную организацию. Но больше мне сказать трудно.

– Слушай, мне на самом деле очень стыдно, – начал Дима, усевшись за массивный стол. – Весь этот спектакль был совершенно ни к чему. Я к тебе отношусь спокойно, приветливо. Нет, даже больше: мы к вам относимся приветливее некуда, нам нужно сотрудничать, чтобы что-то с этим сделать. А вы от нас бегаете, и создаётся впечатление, что это мы бегаем за вами.

Его речь обретала конкретику очень медленно. Минут десятьцать он рассказывал мне, что государственная элита – рассортировавшиеся по разным полкам чекисты – вовсе не желает зла людям творческим. Более того, желает достичь с ними компромисса в вопросе обустройства родины.

– Вот ты, лично ты – что бы стал делать, если бы тебе дали в руки власть?

Я молчал – Дима говорил так долго, что вопрос казался риторическим, – он будто собирался продолжить, не дожидаясь ответа.

– Ты как архитектор, – добавил он, уточняя намерение всё-таки услышать мой ответ.

– Ну, я бы привел в порядок наш город.

– Как?

– Новый генплан. Концепция развития и её воплощение. Децентрализация. Строим деловые и чиновнические центры по окраинам и разгружаем сердцевину города. Там делаем упор на развлечения и культуру.

– Это же вроде уже делается?

– Не теми людьми и не так, как следует. Большим городом занимаются люди с провинциальными представлениями о большом городе. Побогаче и покрасивее.

– Вот тут твоя ошибка. Ты считаешь, что те, у кого в руках власть, здесь чужие. Это действительно так – но ты ещё более чужой. Ты хочешь заниматься азиатской страной с европейскими представлениями о том, что нужно делать. Здесь диссонанс ещё больше, чем между мегаполисом и провинцией.

– И кто здесь тогда свой? Урбанист из Шанхая? – усмехнулся я.

– В том-то и штука, что никто не свой. Здесь все чужие и бездомные, так что слушаться она никого не будет. Все генпланы к хуям послала, и дальше только жёстче будет. И не таких раскалывали.

– Я вообще не понимаю, о чём ты. Раскалывали… Отличная работа.

– Ладно, ладно, забудь эту часть разговора. Хрен с ней, с Москвой, вот что. Едем мы, значит, с тобой в провинцию и получаем в распоряжение город. 30 тысяч жителей. Все либо пьют, либо планируют побег в областной центр. Источник заработка – сбор арматуры на единственном в городе заводе, который закрылся год назад.

– И что с этим делать?

– Что-что? Обустраивать. Вот ты бы что стал делать? Со своим образованием и возвышенными представлениями.

– Ну, раз завод закрыт, значит он был нерентабельным. А руки рабочие есть. Значит, нужно открыть принципиально новое производство, которое будет всех кормить. А лучше два производства – для мужчин и для женщин. Чтобы было поэтичнее, они должны быть на двух берегах реки.

– Хорошо пошёл, как на лыжной гонке. Что будем производить? Надо думать, что-то, что очень хорошо покупают. И с чем в стране проблема. С чем самая большая проблема?

– Со вкусом, – пошутил я.

– Вооот! Ты сам и ответил, какие два производства нам нужны. Мужиков отправляем мебель выпиливать, а бабы пусть одежду шьют. А чтобы проблемы со вкусом решить, выписываем из Москвы триста дизайнеров того и другого – пусть разрабатывают лучшие в мире штаны и кухонные гарнитуры.

– А в окрестных лесах бородачи валят лес для сбора лучших стульев. Как в «Икее», только крепче и дешевле.

– А потом открываем прядильную мастерскую, где русские чаровницы ткут расписные ковры с репродукциями Калевича и Мандинского. Это уже на более взыскательную публику.

– Еще для более взыскательных – частные мануфактуры, где делают авторскую мебель. Ну и одежду, соответственно, тоже.

– Правильно мыслишь. Иностранные туристы приезжают в наш город, чтобы купить элитный сервант подешевле. Как наши тётушки ездят в Грецию за шубами.

– А к нам за шубами и поедут! Меха в лесах добывают незанятые на лесоповале бородачи.

– Верно! Но что у нас для туристов, кроме шуб? – заинтересовался Дима.

– Все развлечения в центре города. Гениальная планировка, не нарушающая ансамбля XIX века, пешеходная зона. Днём – в краеведческий музей, вечером – на театральный фестиваль, ночью – в лучший бар за полярным кругом.

– Ой как хорошо!

– Да!

– Диву даёшься, как ладно получается.

– Ага.

– Только как ты себе это представляешь? Пропьют же ведь всё, мы ещё привезти ничего не успеем, а они уже пропьют. Что не пропьют, то разворуют. А что не разворуют, то сломают. Сам же знаешь, у нас земля этим пропитана!

– И что же делать?

– Не спорю, перспективы так себе. Но всегда же можно создать что-то новое, а не переделывать старое! Как тебе такое? Может, есть и на эту тему идеи?

– Ну хорошо, был один замысел, если уж откровенно.

– Выкладывай.

– Я придумал новый вид поселения в несколько тысяч человек, который можно построить в любом месте.

Я вкратце изложил Диме ту свою идею – герметичный квартал, развивающийся вокруг школы и связанный с другими такими кварталами трамвайной линией.

– Из этих деталей можно собрать новую столицу. В центре Сибири, к примеру.

– Красиво. Мы рассмотрим такой проект. Это мне нравится уже гораздо больше твоих прежних рассуждений. И главное, – голос его приобрел заговорщический тон. – Главное – никакого народничества. Заводы, ситец, бородачи с топорами.. Только хай-тек, новые технологии, порядок. Диктатура закона.

Дима взял паузу, выпил воды, стал прохаживаться от стола к окну и обратно чёткими чеканными шагами.

– Только вот ведь какое дело. Мне очень по душе твои наработки, и я сделаю всё, чтобы начальство их приняло. Это не сложно. Это мне только в радость. Но ведь не примут, шельмы, в полном виде. И я, я сам не приму. Нет, ты не подумай, что я как-то против тебя настроен, нет, ни в коем случае, но ты только представь – это ж какие средства. Транспорт, проект, патент, геология, строительство, что там ещё. Взяткоёмкое дело, есть и такой грешок. Но главное – зачем, для кого? Может, ну её, Сибирь эту? Мало места, что ли, на планете?

– Можно в Краснодарском крае, – предложил я. – Там теплее.

– Не, не катит, – щёлкнул языком Дима. – Мы едем в Австралию. Или в Мозамбик. Может, денег хватит, на остров в Океании. В конце концов, никогда не проблема такой остров самим построить. И вот уже там творим что хотим. Колонию благородного русского народа – только лучших из лучших. Навроде Тайваня.

– В изгнании, прости, от кого?

– Ну как от кого. От родины-матушки, так её растак. Делать-то что-то надо.

– То есть, это ваш брат будет оплачивать исход золотого миллиона с Руси?

– Ну да, мы и и сами на правах дворянства в основном туда и поедем. А то же ведь тут жуть какие дела творятся! Все озверели и резать друг друга готовы. И телевидение эту истерию подогревает. Нам это не нравится.

С яростью первооткрывателя Дима принялся излагать мне стадии создания колонии, сверкая своими сияющими глазами. Его решительность напомнила мне о программе колонизации Марса, о которой так любила порассуждать одна моя знакомая.

– А чего мелочиться, давайте вы сразу на Марсе свою колонию в изгнании построите?

– Ты гений, – тихо сказал Дима после продолжительной паузы. – Нет, не зря я всё-таки считаю, что надо привлекать людей искусства к решению вопросов государственной важности. Так-то вот оно как, выходит, батюшка!

Мне показалось, что последнюю фразу он сказал, обращаясь не ко мне и не к себе самому, а, вполне адресно, к книжному шкафу. Почему он назвал его «батюшкой», осталось неведомым, да и размышлять об этом не хотелось – неистово тянуло поскорее уйти из этого весёлого дома.

– Дим, можно, я пойду?

– Ага, иди. Когда понадобишься, мы тебя найдём.

– Лучше поищите кого-то другого. Наверно, я не лучший архитектор для таких дел.

– А нам и не нужен лучший, нам нужен свой, Петров, свой! – воскликнул Дима, игнорируя тот факт, что вовсе я не Петров.

XXXVIII

Поздним вечером Колю растолкала знакомая дворница. Сад закрывается. Он прихватил свой том «Сокровищ Кремля и Оружейной палаты», сумку через плечо – и пошёл в подземный переход под Моховой на поиски другого ночлега.

Тёплые воспоминания были закрыты слишком глубоко, так что на автомате Коля принялся перебирать самые холодные – недавние. От ом, как потерял работу и вместо поисков новой зачем-то ушёл в запой, не отдавая себе отчёта в том, что с ним случилось именно это. О том, как сутками напролёт смотрел хозяйские видеокассеты с дурным одноголосым переводом. О том, наконец, как к нему среди ночи ввалился одышливый толстяк и начал нести околесицу.

Коля перелез ограду территории университета и пробрался к подножью памятника Ломоносову. Постамент всегда немного теплоточил, так что здесь можно было в любой момент переночевать, но не слишком часто. Утром Колю будили голоса студентов, у которых ближе к полудню можно подцепить выпивки. С этой надеждой Коля и улёгся у монумента, но вскоре его пнул сапог охранника – здесь, сударь, не положено. Коля пошёл дальше.

Вломившийся к нему домой мужик утверждал, что скрывается от преследования после того, как юные бандиты подгооворили его убить крупного чиновника. Во время визита визиря в школу дородный киллер должен был шмальнуть его из дверного проёма кабинета труда, но рука дрогнула, и он пустился в бега. В качестве подкрепления этой истории гость приводил только имевшийся у него портфель с пистолетом.

Коля не признавал себя бомжом и старался избегать связанных с этим стереотипов. Хотя он и зарос волосами и бородой, он то и дело, выискивал способы соблюдать гигиену и даже стирать одежду. Он часто пытался утешить себя тем, что выглядит скорее не как бездомный, а как путник – у него была наготове выдуманная биография провинциального работяги, застрявшего в столице между поездами. С помощью этой личины удавалось занимать деньги у «земляков» со всей Руси.

Трясущийся ночной гость заставил тогда Колю выйти на улицу – и оказалось, не ночь вовсе, а день, просто Коля бросил следить за часами. Зайдя обратно в квартиру, Коля и гость засели пить чай, но закономерно скатились к водке. Вскоре выяснилось, что оба не переносят спиртяного вкуса и аромата – так что в течении пары недель они перепробовали все известные человечеству способы пить водку, маскируя её вкус.

Коля прикорнул было на скамейке напротив Большого театра – но и тут его шуганул какой-то мент. Спать даже расхотелось – и он решил пройтись до Чистых.

Однажды, выбравшись из квартиры, чтобы потратить распоследние гроши на ингредиенты коктейля «Московский мул» (ангостура, сахарный сироп, имбирный эль, лайм), Коля уже не смог вернуться назад. У подъезда стоял грозный воронок, из окна понуро глядел Колин гость, который ему так и не представился. Коля на цыпочках поднялся по лестнице и увидел, что дверь в квартиру открыта, изнутри – голоса. Проскользнул на чердак, со страху выпил все покупки, заснул. Проснувшись, обнаружил, что квартира опечатана. Не подумав, дёрнул дверь, сорвав печать. Так уж и быть, зашёл внутрь. Собрал в спортивную сумку всё что попало под руку и что не вынесли вертухаи. Проверил морозильник – и конечно обнаружил, что там больше нет портфеля незнакомца с пистолетом, который Коля туда наспех засунул. Портфель они нашли – значит, есть, за что зацепиться. Значит, будут искать, значит, надо прятаться. Куда угодно, в каком угодно виде.

Первая мысль, которая пришла в голову Коле, казалась очевидной, но вскоре была отвергнута: нет, бежать в родной город нельзя. Там всё как на ладони, найдут в два счёта. Вообще, ехать нельзя никуда – весь транспорт у них под контролем. Только пешком, левой-правой.

Коля стал строить планы, как он уйдёт в леса, задними дворами и огородами побредёт по Руси, а потом прибьётся к монастырю или, быть может, найдёт счастье с дояркой в заповедной деревне – но и эти планы он скоро отбросил.

«Я мотылёк, прилетевший в Москву на свет, – рассуждал Коля. – Эта лампочка хорошо всё вокруг освещает, вылечу – и найти меня будет проще простого. Нет, брат, лучше всего – прямо здесь затаиться, в плафоне. У всех на виду, под ярким лучом – оно поукромнее, чем в чаще леса или за шкафом. Здесь меня не найдёт никто!»

Опять кто-то растормошил на Чистопрудном бульваре, когда Коля уже готовился смотреть привычный контролируемый сон.

Весь день он, как услышал когда-то по телевизору, посматривал на часы – и хотя стрелки давно остановились, он чётко видел цифры. Засыпая, он вновь рефлекторно сморел на циферблат – но вместо чисел там оказывались какие-то картинки из комиксов: так Коля понимал, что спит, и мог делать во сне любые глупости. После такого сна просыпаться было вдвойне досадно, зато с новой силой хотелось дожить до следующего дня.

Коля пришёл на Курский вокзал. Он сторонился мест концентрации ментов и бомжей – но теперь было совсем невмоготу: мороз крепчал, каждый порыв ветра будто хотел снять слой кожи с Колиного лица.

Коля прошёл в один из залов ожидания и сел на скамейку. Сумку поставил рядом, локти на колени, голову на ладони. Привычная композиция «усталый путник». Получше бы с запахом – так вообще бы за «командировочного» сошёл.

Только задремал – чья-то рука за плечо. Поднял голву и собрался материться – знакомый из родного города.

– Поезд не проспи!

– У меня следующий, – буркнул Коля.

– Да он же один ходит, пошли, – земляк потянул Колю за рукав. – Ты в каком вагоне?

– Я не помню, а ты?

– В седьмом. Вот бы ты тоже в седьмом!

Вышли на платформу. Зябко, бля.

– Ты знаешь, мне не до разговоров особо, очень устал.

– Да ладно, что ж ты, Колян! Сто лет не виделись, земеля.

– Слушай, у меня, по-моему, этот вагон – Коля подскочил к проводнице и умоляюще вперился в неё взглядом, сам не зная, о чём просит.

– Ваш билет?

– Какой это, значит, вагон? Двенадцатый? Ну, земляк, жди гостей!

– Жду, – кивнул Коля и начал показательно рыться в краманах сумки. Рылся, пока земеля не скрылся из виду.

Настроение было поганое. Коля расхотел ночевать на вокзале и побрёл куда-то по задворкам. Вышел на незнакомый мост через замёрзшую Яузу. За спиной ходили поздние трамваи.

Неподалёку от Коли стоял, облокотившись на перила, худощавый мужичок, одетый не по погоде: широкие, явно великоватые ему брюки и просторная рубашка на шнуровке – всё какого-то грязно-белого цвета. Он лузгал семечки и сплевывал шелуху в реку.

Коля терпеть не мог всех этих уличных знакомств, но его неумолимо тянуло к этому человеку, и он подошёл поближе. Мужичок был светловолосым и бородатым, и – о боже – босым. Он будто бы не замечал, что Коля подошёл к нему почти вплотную. Тут Коля понял, что тот может его игнорировать, как обычно игнорируют попрошаек, и бросился извиняться.

– Простите, я не бездомный, я просто…

– Да я всё знаю, – спокойно молвил незнакомец. – Смотри, – он кивнул куда-то вниз.

Коля перегнулся через перила и оцепенел. Когда мужичок сплёвывал вниз, шелуха загоралась и исчезала в воздухе, как метеорит.

– Хочешь попробовать?

Коля взял горсть семечек – и попробовал. Действительно, выплюнутая им шелуха до земли не долетала, сгорая. Но удивляло Колю уже не это, а то, что от семечек очень быстро наступило насыщение, будто бы он употребил полноценный ужин. Более того, ему стало тепло, словно на улице нет никакого мороза.

– Николай.

– Василий, – протянул руку незнакомец. – Ты обо мне, может быть, что-то слышал. Меня ещё Блаженным кличут.

Вскоре после смерти Василий из Елохово был командирован обратно в Москву, чтобы в нужные моменты уравновешивать добром творящиеся на земле русской злодеяния.

Опричнина часто хватала его и лишала жизни, что вскоре превратилось в рутину и сделало его даже более решительным. Он возвращался в город с новыми силами и после неудачной попытки побега с каторги, и после удавления замоскворецкими лихими людьми, и после лубянских пыток, и после бандитской перестрелки в Солнцево.

В свой обычный день он отыскивал по улицам города по несколько бездомных-доходяг и совершал над ними своё любимое чудо – приведения в человеческий вид. Его подопечные сбрасывали лохмотья и теряли синюшную опухлость, заново учились мыться, работать и разговаривать на обыденном языке. Через несколько дней они просыпались в непривычно уютных местах и уже как о кошмаре вспоминали нищенский морок, в котором увязали так надолго.

Сложнее было отмывать злодеев. В отличие от пьяниц и бродяг, они пребывали в твёрдой уверенности, что всё делают правильно и даже служат какой-то высокой и благородной цели. Этим приходилось сначала читать лекцию (не верят, но запоминают), потом устраивать какое-то особенно впечатляющее чудо, а потом обращаться к ним с проповедью (не запоминают, но верят).

Некоторых надломить так и не удавалось – и они становились слабоумными, но так хотя бы они приносили меньше боли ближним. Иные очищались как бы наполовину – они оставались злодеями, но время от времени вдруг разражались добрыми делами. Один из таких по совпадению стал главой государства и сделал жизнь людей чуть полегче (однако потом всё равно оказался слабоумным).

В последнее время Василий стал замечать, что слова работают всё хуже и хуже – что лекции, что проповеди. Это вызывало двоякие ощущения: с одной стороны, его не могло не печалить, что его любимый русский язык теряет силу воздействия, с другой – это был хороший вызов его чудотворным навыкам. И он принялся их совершенствовать, порой устраивая целые спектакли: над кем-то он разворачивал северное сияние, кого-то сажал в волшебный троллейбус и вёз к самым звёздам, а для кого-то разыгрывал целое представление с участием гигантского Ильича.

В какой-то момент Василий решил вообще перестать расшаркиваться со вступительной лекцией, а просто прикармливал пациента маленьким чудком, навроде тех же семечек с горящей шелухой, а дальше переходил к проповеди – и люди стали преображаться легко и стремительно. «Странно, – подумал как-то Василий. – Получается, раз мне достаточно показать им фокус, чтобы они увидели во мне пророка, то облапошить их теперь может любой проходимец, знающий пару трюков?»

Так и происходило. Эти проходимцы сновали тут и там, фокусничали и убеждали людей становиться злодеями и доходягами. А из части этих злодеев и доходяг вырастали новые проходимцы – так и ползла по городу, копошась, эта фокусная зараза. Обчудить человека, который сам стал подлецом и убогим, по своему разумению, для Василия не составляло никакой сложности – а вот для того, чтобы вернуть в человеческий вид того, кому привили бесовство, Василию уже приходилось прикладывать особые усилия.

Вновь, как в давние времена, рутина добрых дел превратилась для Василия в борьбу с безликим злом. Ощущение, будто он рубил головы постоянно растущей гидре, навевало тоску, но в то же время – и особый азарт. Долгие века Василий гнал от себя эту мысль, но возвращался к ней снова и снова: бороться со злом куда как интереснее, чем просто творить добро. А потому доброму человеку и вольготнее там, где зло в избытке.

Тем страннее было в такое время напороться на этого Колю – чистую душу, человека, который извёл себя сам. Василий расщелкнул его как семечко между зубами – через полчаса разъяснительной беседы вся грязь с Коли уже осыпалась.

Он пришёл в себя, снова сидя на Курском вокзале. Не глядя на циферблат, он снял часы и отдал их маленькому мальчику, который явно остался очень доволен этим подарком. Не изучая расписание – раз прямой поезд ходит раз в сутки, нет смысла его ждать – он пошел в кассу и на невесть откуда взявшиеся деньги купил билет на электричку. От конечного пункта назначения доехать до дома можно будет уже на автобусе.

Когда Коля вышел на платформу пригородных поездов, уже светало. Он сделал глубокий вдох – и помимо масляного аромата российских железных дорог, вдруг почувствовал почти забытый запах весны.

XXXIX

8:30, где-то за Кольцевой. Архитектору удалось выбраться из мрачного службистского кабинета лишь под предлогом «в туалет» – через окно и по пожарной лестнице.

Стояло мирное утро на грани весны и зимы. Граждане выстраивались в очереди к маршруткам, которые ещё не подъехали, и супермаркетам, которые ещё не открылись. Добравшись до автобусной остановки с более-менее внятным табло, архитектор сообразил, что увезли его из Останкино почему-то на юго-запад, да ещё и за город. Значит, Дима его к себе специально вызвал? Как это вообще у них работает?

Да какая разница! Архитектора охватило чувство могучей беззаботности. Ну, не нашёл пока работу – мало ли, чай с голоду не помру. Ну, переночевал в каталажке у товарища начальника – и то хлеб, будет о чём рассказать. Переживать, в общем, нечего.

Неподалёку от себя архитектор приметил группу школьников, которые ждали тот же автобус, бурно шутя и перемигиваясь. Из из беседы стало понятно, что уроки они сегодня прогуливают (как там говорили в наше время? пробивают) и едут в город, чтобы хорошо развлечься. Архитектор долго и со странным блаженством вслушивался в дребедень, которую они несли. Я же сам совсем только что был таким же. И всегда таким буду. Ребята, я с вами!

10:30, Юго-Западный административный округ, Беляево. – Это тот самый негр, – сказал полушёпотом Васёк. – Слышали про него?

Парни сидели в африканском кабаке возле Университета дружбы народов. Тянуло кальянным дымом, перед каждым стояло по кружке пива. Пить старались помедленнее.

– Да ладно не слышали. Этот мужик раньше русским был, шахтёром каким-то, а потом сюда приехал и негром стал. И вроде так ему даже лучше.

– Портье не того негра разбудил, – заметил Тимыч.

Темнокожий распорядитель зала возвышался у барной стойки, похожий на египетское божество с папируса. Он демонстрировал спокойствие – как если бы он рекламировал спокойствие в старом журнале.

– Но разговаривать с ним лучше не надо, – добавил Васёк. – Он голову морочит.

– А как он негром-то стал? – спросил Тимыч. – Как Майкл Джексон?

– Да нет, просто, говорят, грязью лицо намазал, а отмыться не смог.

– Явно без чёрной магии не обошлось. Африка. У них есть такие порошки…

– А ведьмы как летают – швабра веником вперёд или назад направлена? – спросил Лёха.

– В смысле? – удивился Тимыч?

– В смысле хватит городить херню. Русский шахтёр, видите ли, стал негром, благодаря чёрной магии.

– Но есть же ведь что-то. Нечистая сила.

– Это ты в церкви расскажешь, когда тебя отпевать будут. Я верю в науку, – гордо отчеканил Лёха.

Но всё же и он, и остальные с уважением смотрели на степенного и величественного иностранца-соотечественника. В нём было что-то, чему так хотелось подражать, но было совсем непонятно, как это сделать.

Даже молчаливый Дрон перевёл объектив видеокамеры-рукавички с пивных пузырьков на лик незнакомца, тем самым фиксируя свои лучшие к нему чувства.

– Чё за ботва? – нарушил тишину Шурик, вернувшийся из туалета.

12:00, Западный административный округ, выход из метро «Юго-Западная». Он настаивал, чтобы жена разрешила встретить её прямо во Внуково, но она пошла в отказ, а он взял и согласился встретить её с маршрутки из аэропорта – теперь ругал себя за это. Она пролетела тысячи километров из этой своей маленькой и мятежной страны, а теперь одна трясётся с чемоданом в скрипящей «Газели». Впрочем груз там явно легче, чем был на пути туда: когда созванивались, она рассказывала, что у родственников дела идут всё хуже и хуже, так что она сердобольно оставила у них половину багажа – не обменяют, так сами поносят.

Он переминался с ноги на ногу и, по старой привычке матерился под нос по-шахтёрски. Даже когда теплеет, африканцу в Москве холодно.

И вдруг глаза нашли, на чём отдохнуть: прямо перед носом сжались в объятии маленькая девушка и белобрысый нервный парень. Она облизнула палец и принялась что-то оттирать у него с лица.

Этот жест был искренним и свежим – таким, что он неожиданно рассентиментальничался и захотел как можно скорее обнять жену, да так, чтобы не оставалось пространства для вдоха.

Пока он об этом думал, те двое скрылись в метро.

14:00, Северо-Западный административный округ, платформа метро «Щукинская». – Не оттёролось, – сказала Оля и снова вцепилась в Пашину щёку.

– Пигментное пятно. Скоро стану пигмеем, – ответил он.

После теракта он стал заметно беспокойнее, чем был прежде. И неуклюжесть вылезала наружу всё чаще: то и дело где-то пачкался, что-то задевал, куда-то наступал. Оля постоянно его страховала.

Ему было невдомёк, что за зверь был на его месте, когда они ввязались во всю эту историю со взрывом в департаменте. Ну да, никто не погиб (Огородничий был в каком-то другом месте, а в результате взрыва был смещен с поста – по всему району разбросало компрометирующие документы – и был заменён ещё большим подлецом), но как вообще в голову могло прийти, что таким образом можно что-то исправить в государственной машине? По ночам он часто не мог заснуть, думая, каким чудом он не взял на себя страшнейший из грехов.

К ним приближалась молодая ещё женщина аж с тремя детьми. Один висел у неё на животе, второго она держала на руках, третий был в миниатюрной сидячей коляске.

С удивлением Паша обнаружил, что образ облепленной детьми хрупкой женщины его умиляет. Оля тоже оглянулась вслед матери и посмотрела обратно на Пашу. Молчали.

– Когда-нибудь и мы с тобой – … – говорили их взоры. – Быть может, даже скоро.

Но пока что надо было дождаться на станции кого-то из друзей, чтобы выехать наконец за продуктами для вечеринки.

15:30, Северный административный округ, сетевая кофейня на ул. Правды. Развезя детей по местам назначения, она защла выпить кофе, и – как всегда, когда она оказывалась одна, её повело вспоминать бурную молодость.

Зачем-то переврали имя – и смотрела теперь на написанное на стакане «Кассандра» (хоть её имя звучало вовсе не похоже). Это, наверно, Саша? Или – Кася, на польский манер?

Перед глазами неслись наркотические и порнографические картинки из казалось бы уже давнего прошлого – все в молодости должны быть революционерами, а потом стать консерваторами? Это уж точно про меня, усмехнулась она.

Кто-то подмигнул ей. Она этого не видела, смотрела на кофейную толщу – но было очевидно: кто-то подмигивает. Огляделась: никого вокруг, кто мог бы это сделать. За столиками – погруженные в свои цифровые дела работники офисов.

Она так и не увидела, что за окном стоял седоватый кудрявый мужчина с повязкой на глазу – отсутствующим глазом он ей и подмигивал. Постоял какое-то время, да и пошёл куда-то по хлюпающей жиже.

Ей вдруг стало от этого эфемерного визита очень хорошо, нахлынул целый букет приятных ощущений. Она приподнялась над рутиной глупой кофейни – и увидела сразу всю свою жизнь. Ко всему удивлению, она строилась не на контрасте, а на гармонии.

Так ей было нужно запомнить это ощущение, что в голову пришла странная мысль снова написать что-нибудь в ЖЖ.

16:45, Северо-Восточный административный округ, неподалёку от входа на ВДНХ. – Всё у неё хорошо, – пришёл Охо к неожиданному выводу, оглядев старушку, торговавшую с рук фиолетовыми синтетическими кофточками.

Он бродил по городу, вглядываясь своим чутким глазом в людей – искал, может ли кому-то помочь.

Хрен его знает, что это за дар такой, на самом деле, но Охо, как ему представлялось, разумно посудил, что лучше его будет направить на добрые дела, ведь человеческие невзгоды и радости – это то немногое, что объективно существует, а значит и то, чем кому-то определённо следует заниматься.

(Выглядеть он старался солидно, сохранив свою слегка даже пижонистую внешность профессора, чтобы перевязанный глаз не делал из него попрошайку)

Заприметил в толпе старого знакомого – да, это он, таджик Фёдор, он же Фархад, когда-то делал у него, тогда преподавателя Зенкевича, ремонт.

Просканировал: верно, он. Только занимается теперь не штукатуркой вовсе, а курьером работает. Вот и спешит куда-то теперь с папкой документов под мышкой.

Ну спеши, спеши, добрый человек. Раньше ты меня боялся и хотел зарезать со страху, а теперь тебе всё равно. Блаженное, спасительное «всё равно».

18:00, Восточный административный округ, Измайловский парк. Доставив последнюю посылку, Фархад возвращался к метро, пути которого здесь пролегали по земле. За станцией располагался парк, и Фархад, вопреки обыкновению, решил там прогуляться.

Было тепло; неподалёку от входа в парк царила совершенно не зимняя картина: вокруг скамеек группировались пенсионеры и пели старые песни – иногда под баян, иногда даже с танцами.

Фархад остановился у одной из таких групп, загипнотизированный двумя старыми, подсушенными частушечниками.

Вспомнил, как в детстве соревновался с соседом в игре на флейте – кто сыграет быстрее и живее. Добыть бы инструмент и показать бы всем класс!

Сторонние зрители выделялись в толпе стариков, пугающей своей однородностью. Среди таких наблюдателей были стоявшие ровно напротив Фархада молодые мужчина и женщина, строго одетые, но выглядящие почему-то всё равно легкомысленно – то ли из-за того, что её волосы были сплетены в косу, то ли потому что у него наблюдалось лёгкое косоглазие.

Вдруг она широко, выразительно зевнула – чтобы скрыть смех, Фархаду пришлось присесть на корточки, спрятавшись за спинами двух бабушек.

20:30, Юго-Восточный административный округ, квартира на Волгоградском проспекте. Андрей опять засел за записи – теперь у него было меньше времени на литературу, но чем меньше он трудился, тем получалось продуктивнее. Соня же лежала на диване.

Встала, чтобы задвинуть наконец шторы, остановилась у окна, заприметив что-то во дворе.

Рыжий франтоватый мужчина лет тридцати пяти напряженно наводил фокус внушительного объектива на сидящую на ветви ворону. Или не ворону? Возможно, он фотографировал издалека окно в такой же, как у Сони и Андрея, квартире – картина скучная и прозаическая, подумаешь, пятиэтажка.

Соня всмотрелась в внешний вид фотографа. Явно иностранец, выдавали не то движения, не то черты лица.

Щёлкнул – ворона вспорхнула – и медленно, слегка вперевалку, зашагал дальше. Соня улыбнулась и задвинула шторы.

21:45, Южный административный округ, вагон метро над рекой. Саймон просматривал фотографии, сделанные за день – сегодня он просто ходил по городу, снимая все подряд, безо всякой аккуратности.

Больше всего понравилась одна из последних, снятая всего-то минут пятнадцать назад на Павелецком. Этих двоих он выхватил из толпы случайно, снял – и сразу забыл, что снял, переведя взгляд на что-то другое.

На немного синящей фотографии отпечатались мужчина лет тридцати и благородного вида пожилая женщина, очевидно, его мать. Он тащит на себе сумки, придерживает одной рукой чемодан на колесиках. Она держит его под руку.

Они остановились буквально на несколько секунд, чтобы взглянуть на указатель и понять, куда идти.

Но, как заметил Саймон, вопрос «Куда идти?» в их лицах имел глобальное значение – куда идти вообще? Странные, подумал англичанин, жители в этом городе – вопрос «куда идти?» не сходит с их уст, так невозмутимо соседствуя с заговорщическим блеском в глазах – тайком все отчетливо знают, куда идти, но из упрямства и нежелания смотреть на карту они готовы на любом пути проделать здоровенный крюк.

23:15, Центральный административный округ, зал ожидания экспресса в аэропорт на Павелецком вокзале. Табло просигнализировало, что очередной экспресс в аэропорт подан – и люди, схватив сумки, решительно повалили из зала ожидания на платформу. Поезд довезет их до Домодедово, а оттуда они разлетятся по пунктам назначения: Орли, Хитроу, Джей-Эф-Кей.

Навстречу – из блестящих красных вагонов – прёт ответная толпа. Загорелые, сытые, слегка раздражённые возвращением на родину. На их чемоданах мелькают аэропортовые бирки: Анталья, Хургада, Пхукет.

Некий мужчина помогает выбраться из поезда совсем юной девушке. Она приехала из далекого уральского городка на олимпиаду для абитуриентов, а он – её гостеприимный московский дядя, о чьей эксцентричности уже долгие годы так любит посудачить вся семья.

Дмитрий провожает свою мать Валентину Петровну на самолет в Индию. Он выглядит утомленным и самую малость даже злобным, но на самом деле так он скрывает радость, что наконец-то смог заработать на то, чтобы исполнить давнее желание матери, отправив её в долгое экзотическое путешествие.

Дядя останавливает племянницу, придержав её за локоть.

– Ты ведь впервые в Москве?

– Нет, была когда-то очень давно.

– Не считается. Сейчас торжественный момент!

Дядя останавливает девушку посреди платформы, обставляет её её же багажом и принимается фотографировать в полный рост.

Валентина Петровна вдруг резко останавливается, вцепившись в локоть сына.

– Мам, ну что ещё? – спрашивает Дмитрий.

Мать молча указывает на фотографа и модель.

Дмитрий отчётливо помнит, как выглядела его мать на фотографиях 50-летней давности – особенно на той, где она впервые приехала в Москву, смешная и растерянная. Разница с тем снимком из начала ХХ века, который он недавно нашел – минимальная. Разница с той фотографией, которую снимали прямо сейчас – и того меньше.

Он решительно повёл Валентину Петровну в вагон экспресса. Толпа смыла куда-то в город двойницу и её дядю – поди теперь докажи, что это вообще было.

– Совпадение, – Валентина Петровна раз за разом повторяла это слово. – Но совпадения ведь не бывают просто так?

XXXX

ПОДОЗРИТЕЛЬНЫЕ ПРЕДМЕТЫ

Боже, о Боже, не дай нам продраться

в твою всеохватную суть.

Детям твоим чем-то дай поиграться,

скинь полюбить что-нибудь.

Пусть этот город семиголовый

падет под лучами добра.

На его вместе возникнет пусть новый,

ответив на зов топора.

Слово за слово, атом за атом

– пошел смертоносный синтез.

Камень упал где-то за палисадом,

чтоб вырасти вновь до небес.

Слышатся крики от лобного места,

сирены поют о нас всех.

Из кастрюль прёт убежавшее тесто,

почуяв кромешный успех.

Снова чащоба лесов и туманы,

воины сбились с пути.

Плутать еще поздно, спать уже рано,

куда же тогда нам идти?

Здесь будет крепость из деревокамня,

который меняет свой цвет.

Родится потом здесь столица,

куда мне вернуться чрез миллион лет.

И все повторится, еще и еще раз,

а сколько – знать не суждено.

Все уже было, и вот эта морось

– была, только очень давно.

А что на десерт? То же, что и в начале,

случится и в самом конце.

Готовьте заявки, ведь в этом финале

сыграют Нестрашный Концерт.

В начале была точка. Осталась от предложения, написанного кем-то другим.

Одна только точка, и ничего вокруг – даже пустотой рядом с точкой не пахло, впрочем и нюхать-то было некому. Но у всего на свете должна быть пара, так что рядом повисла ещё одна точка.

Потом явились Два Крючочка. Между ними протянули трос, а на тросе закрепились два куска бордовой тяжёлой ткани. Эти шторы призваны от нас что-то загораживать, так? Посмотрим, что за ними.

Где-то по соседству рабочий сцены крутит массивный скрипучий рычаг – и кулисы раздвигаются. Что мы видим?

Деревянный пол, которому недостаёт хорошей полировки (хлопаем себя по лбу – некому же было полировать!). Дальней стены не видно – не то она не освещена, не то её нет вообще.

Сверху на сцену падает неизвестный объект; вокруг него поднялись клубы пыли. Что же это? Обыкновенная кубическая картонная коробка – ни дать ни взять Подозрительный Предмет.

Изяслав Рейнгольдович Бетанкур, автор достопамятной диссертации о глаголах «одеть» и «надеть», прошлой весной нашёл у себя на садовом участке как раз такую коробку. После некоторых колебаний он открыл её и нашёл там впечатляющую сумму денег, благодаря которой его штудии будут иметь крепкую финансовую основу до скончания века.

Неделей позже Подозрительный Предмет нашел лицеист Евлогий Яблочкин. Ко всеобщему огорчению, внутри коробки оказалось маломощное взрывное устройство, из-за которого юноша лишился двух пальцев.

С тех пор Подозрительные Предметы находят всё чаще и чаще. Они просто падают с неба, всплывают со дна озера, откуда ни возьмись обнаруживаются в кладовках или вылезают из-под тающего снега.

Внутри коробок находят крайне противоречивые грузы:

– банки с маринованными овощами (домашней фасовки);

– служебные инструкции наземных служб авиакомпаний:

– дарственные на недвижимость;

– штаммы вирусных заболеваний;

– капканы на лесных зверей;

– драгоценные камни;

– сигнальные ракеты;

– рои пчёл;

– автомобильные карбюраторы;

– музейные каталоги;

– битые тарелки, гнутые ложки, расколотые бутылки и прочую непригодную посуду.

Содержимое коробки может с равной степенью вероятности сильно обрадовать и сильно расстроить нашедшего, но чаще всего – озадачивает и обескураживает.

Власти инициировали общественную кампанию по борьбе с Подозрительными Предметами, основной призыв которой заключался в том, чтобы нашедший ПП не вскрывал коробку самостоятельно, а передал её в надёжные руки государевых людей.

Совсем по-иному зазвучал призыв дикторов в метро: «О подозрительных предметах сообщайте машинисту». Машинисты, впрочем, тоже не были уполномочены вступать в тактильный контакт с ПП.

Посмотрим, что же будет, если и мы не станем открывать коробку, упавшую на сцену.

Ну как «что?». Через некоторое время рядом падает ещё одна коробка – судя по звуку, она явно тяжелее. Потом – ещё одна и ещё и ещё – они все падают примерно в одну и ту же точку сцены, так что спустя несколько минут они группируются в небольшую кучку.

С боярином Кучкой, кстати сказать, князь Юрий обошёлся максимально жестоко: осуществил рейдерский захват земель, дочь Улиту выдал за своего сына, а самого Степана Кучку – велел ликвидировать. Дремучее село Кучково князь превратил в свой опорный пункт, а потом в честь речки переименовал в Москву. Но остался бы Кучка в чьей-то памяти, не стань он жертвой имперских амбиций Рюриковича?

А так – получается, что вотчина Кучки набухает с каждым днём, как чёрная дыра, а сомнительного содержания посылки слетаются в село, как мотыльки.

Из Подозрительных Предметов на сцене сколотили какой-никакой интерьер. Пара кресел, стол, шкаф, даже камин имеется. На креслах сидят Мария да Василий Блаженный.

– Трудно мне стало в последнее время одному, – говорит юродивый. – Помощь мне нужна. Времени у меня не хватает, чтобы за столькими злодеями уследить. Раньше ведь как было – все душегубы заодно, некая система функционирует. Они – по расписанию, ну и у нас какой-никакой график формируется. Хоть по почте на бесовские дела подписывайся. А нонче в каждом углу свой бабайка. Нет, ты не подумай, я не совсем один. Есть и Охо – из учёных людей, ходит по городу, людям в головы заглядывает и как книги их читает. Ему в своё время глаза волшебным зельем спрыснули, вот он и стал немножко как я. Правда, он душу человеческую не видит, только мысли. Это не совсем то, что нам нужно, но пусть помогает. Знать, кому он помогает, ему не положено, но делает он всё верно. Есть и Небылицын такой – был он человеком пошлым, низким – а потом благодать как хватанула, и он так просветлился, что по небу летать начал, а по земле ходить отказывается. Живёт что твой голубь – спит на чердаках, по подоконникам хлеб собирает. Курить не бросил, правда. Вот, обстановку мне докладывает, я его на полставки в «Яндекс» устроил – смотрит, где пробки на дорогах глуше. А так толку-то от него мало, но человек хороший с некоторых пор. Вообще больше всего помогают те, кто среди обычного люда ходит и добрыми делами не брезгует. Чем больше таких в злые времена, тем меньше злу резвиться остаётся – вот простой закон. Если злодеев – сотня, а праведников – дюжина, то добро не падёт. Только оружие не складывать и не переставать неопределившихся на свою сторону переманивать. Иначе никак, ма шери. Ты злодеем никогда не была, но одежимой по городу ходила – всё видела, всех знаешь. Айда со мной! Будет весело и нестрашно.

Мария склоняет голову и глядит на подозрительный огонь в подозрительном камине.

Картон разгорается быстро. Хвостатый прыгает с коробки на коробку на коробку, карабкается по стене, выглядывает на улицу.

Вокруг всё такое аппетитное: картонные многоэтажки, картонные гаражи и картонные деревья. Картонные церкви и мосты, банки и гостиницы, картонные телебашни и колеса обозрения. Картонный Кремль, картонный Собор Василия Блаженного. Целый сад Подозрительных Предметов.

Только люди не картонные, ну да ничего, мы будем шагать медленно, дадим им разбежаться.

Пожар в Москве – дело большое, исторически важное, тушить – не перетушить. Сам Наполеон в этом дыму заблудился и поспешил восвояси.

Но город сколько не зажигай, всё равно отстроится. Особое-то место боярин Кучка выбрал.

Трещат по швам все точки и крючочки. Вереском верещит пожарная тревога. Прибывая на место возгорания, пожарные с ужасом обнаруживают, что вся их техника – тоже из картона. Всё воспламеняется так легко и быстро, что остаётся только спасаться бегством.

Помнишь, смелый капитан, как в детстве ты брал в руки лупу и фокусировал солнечный свет на картонке, выуженной из свалки в лесу? (Зимой на таких же картонках можно съезжать с ледяной горки, да?) А теперь возьми эту лупу и рассмотри сквозь неё этот дом. Что, задымилось? А и поделом.

Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва – спалённая пожаром?

Василий Блаженный и Мария взирают на пламя с облака.

– Может быть, не стоит так?

– Ничего, скоро потухнет. Никто и бровью не поведёт.

И правда. Июльский дождь в одночасье тушит горевший картон – сами Подозрительные Предметы остались после пожара в полной сохранности, пламя пожрало лишь их никому не нужные упаковки.

Горожанам действительно невдомёк, что с утра что-то горело. Не придав особого значения причинам изменений, они берутся между делом устранять их – упаковывая в свежие картонные коробки свою домашнюю утварь, мебель, автомобили и здания. Специалисты перешёптываются, что пожар был организован производителями и поставщиками картона, полиэтилена и прочих упаковочных материалов. Но даже самые ярые конспирологи покупают новые коробки и разве что не пакуются туда сами – от этого их уберегает лишь опасение, что некому будет поставить на коробку с ними пометку «хрупко».

Здесь будет город-склад!

После всякого бедствия град Подозрительных Предметов с деловитым и довольным кряхтением, похрустывая суставами, возвращается к привычному состоянию. Школьница открывает дневник, чтобы зафиксировать свой сегодняшний взгляд на устройство мира. Рабочие объявляют перерыв, чтобы выпить кефира. Делец чешет репу над курсом рубля. Мать с облегчением сдаёт дитя в инновационный киндергартен. Инкассаторы подъезжают к отделению банка, пока за ними следит из-за кустов паренёк, строящий план ограбления века. Врач заносит грозный инструмент над больным. В бюрократических коридорах фиксируют рождения, смерти и свадьбы. Взламывают небо ангелы. Городские сумасшедшие возвращаются к работе. Под диванами находят коробки с забытыми вещами.

Уважаемые москвичи и гости столицы! Приглашаем вас на обзорную двухчасовую экскурсию по красавице-Москве. В сопровождении опытного экскурсовода на комфортабельном автобусе вы проедете по самым красивым улицам и площадям и сделаете три остановки с выходами из автобуса: на Воробьёвых горах, где полюбуетесь панорамой Москвы с высоты птичьего полёта, увидите территорию спорткомплекса «Лужники», Новодевичий монастырь и Московский государственный университет, на Мосфильмовской улице увидите киностудию «Мосфильм», посетите аллею звёзд российского кинематографа, на Поклонной горе проедете по территории музея под открытым небом, где вы увидите уникальные экспонаты военной техники, принимавшие участие в Великой Отечественной войне, а также со всех сторон объедем Храм Христа Спасителя, Московский Кремль, увидим памятник Петру Первому, Кутузовский проспект, деловой центр Москвы «Москва-сити», Дом Правительства Российской Федерации, Садовое кольцо, Бульварное кольцо и по Новому Арбату и старой улице Знаменке вернёмся на Театральную площадь.

Посвящение и благодарность

Моим вдохновителям, которые были со мной во время написания книги:

Вадиму Абдрашитову, Екатерине Алеевой, Полу Томасу Андерсону, Шервуду Андерсону, Владимиру Берестецкому, Карле Блей, Кейт Буш, Франс Галль, Никите Голубченко, Борису Гребенщикову, Александре Гурьяновой, Альфреду Дёблину, Жюли Дельпи, Тому Дичилло, Алексею Зайцеву, Михаилу Зощенко, Алексею Иванову, Отару Иоселиани, Итало Кальвино, Андрею Капитонову, Кшиштофу Кеслёвскому, Энтони Кидису, Тихону Кубову, Стиву Кугану, Антонине Кулешовой, Карине Кулешовой, Егору Летову, Артуру Ли, Ричарду Линклейтеру, Дэвиду Линчу, Стюарту Мёрдоку, Мередит Монк, Терстону Муру, Владимиру Набокову, Флэнну О’Брайану, Роберту Олтману, Гарику Осипову, Павлу Пепперштейну, Жоржу Переку, Лео Перуцу, Томасу Пинчону, Анне Рогачёвой, Сету Рогену, Степану Сердюкову, Мартину Скорсезе, Евгению Смирнову, Владимиру Сорокину, Игорю Стравинскому, Роману Суслову, Скотту Уокеру, Леониду Фёдорову, Александру Федотову, Михаилу Феничеву, Даниилу Фимину, Уильяму Фолкнеру, Джонатану Франзену, Стивену Фраю, Артёму Хлебникову, Майклу Шейбону, Борису Шибанову, Вейко Ыунпуу.

Книга написана в 2012—2015 годах в Москве.

Контакты автора:

8 (916) 520—09—49

facebook.com/sviatos

mr.sviatos@gmail.com

Content

Подозрительные предметы
Святослав Иванов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

I

II

III

IV

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XXXX

Посвящение и благодарность