Элена Ферранте

История о пропавшем ребенке

Elena Ferrante

Storia della bambina perduta

Copyright © 2014 by Edizioni e/o

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2018

Действующие лица и краткое содержание первой, второй и третьей книг

Семья сапожника Черулло

Фернандо Черулло, сапожник, отец Лилы

Нунция Черулло, мать Лилы

Рафаэлла Черулло (Лина, Лила), родилась в августе 1944 года. Всю жизнь прожила в Неаполе, но в 66 лет бесследно исчезла. Рано вышла замуж за Стефано Карраччи, но во время летнего отдыха на Искье влюбилась в Нино Сарраторе, ради которого ушла от мужа. Вскоре рассталась с Нино, уверенная, что ждет от него ребенка, и вернулась к Стефано. После рождения сына Дженнаро, он же Рино, узнала, что Ада Капуччо беременна от ее мужа, окончательно порвала с ним и вместе с Энцо Сканно перебралась в Сан-Джованни-а-Тедуччо. Через несколько лет вернулась с Энцо и Дженнаро в родной квартал

Рино Черулло, старший брат Лилы, сапожник. Женат на сестре Стефано, Пинучче Карраччи, у них двое детей. Лила назвала своего первенца в честь брата

Другие дети

Семья швейцара Греко

Элена Греко (Ленучча, Ленý), родилась в августе 1944 года. Рассказ ведется от ее лица. После начальной школы успешно продолжает образование в лицее, а затем и в университете, и получает диплом Высшей нормальной школы Пизы. Во время учебы знакомится с Пьетро Айротой; вскоре выходит за него замуж и переезжает во Флоренцию. У них две дочери – Аделе (Деде) и Эльза. Разочаровавшись в браке, Элена бросает мужа и детей и уезжает с Нино Сарраторе, которого любит с детства

Пеппе, Джанни, Элиза – младшие дети. Приезжая навестить родных, Элена с неудовольствием узнает, что Элиза сожительствует с Марчелло Соларой

Отец, швейцар в муниципалитете

Мать, домохозяйка

Семья Карраччи (дона Акилле)

Дон Акилле Карраччи, спекулянт и ростовщик. Погиб насильственной смертью

Мария Карраччи, его жена, мать Стефано, Пинуччи и Альфонсо. В ее честь назвали дочь Стефано и Ада Капуччо

Стефано Карраччи, сын дона Акилле, колбасник, первый муж Лилы. Недовольный трудным характером жены, заводит любовницу, Аду Капуччо, и открыто с ней сожительствует. Отец Дженнаро, сына Лилы, и Марии, дочери Ады

Пинучча, дочь дона Акилле. Замужем за Рино, братом Лилы; у них двое сыновей

Альфонсо, сын дона Акилле. После долгой помолвки вынужден жениться на Маризе Сарраторе

Семья столяра Пелузо

Альфредо Пелузо, столяр, коммунист. Умер в тюрьме

Джузеппина Пелузо, его жена. После смерти мужа кончает с собой

Паскуале Пелузо, старший сын Альфредо и Джузеппины, каменщик, убежденный коммунист

Кармела Пелузо, она же Кармен, сестра Паскуале. Долгое время встречалась с Энцо Сканно, но вышла замуж за рабочего с автозаправки. У них двое детей

Другие дети

Семья с умасшедшей вдовы Капуччо

Мелина, родственница Нунции Черулло, вдова. Была любовницей Донато Сарраторе, который ее бросил, после чего окончательно лишилась рассудка

Муж Мелины, умер при невыясненных обстоятельствах

Ада Капуччо, дочь Мелины. Встречалась с Паскуале Пелузо, позже стала любовницей Стефано Карраччи и родила от него дочь Марию

Антонио Капуччо, ее брат, механик. Встречался с Эленой

Другие дети

Семья железнодорожника-поэта Сарраторе

Донато Сарраторе, известный бабник, любовник Мелины Капуччо. В ранней юности Элена, пытаясь заглушить боль от ревности к Лиле, которая встречается с Нино, добровольно отдается ему на пляже на острове Искье

Лидия Сарраторе, жена Донато

Нино Сарраторе, старший из детей Донато и Лидии. Долгое время тайно встречался с Лилой. Женат на Элеоноре; у них растет сын Альбертино. Вступает в связь с Эленой, которая ради него оставляет мужа и двух дочерей

Мариза Сарраторе, сестра Нино. Замужем за Альфонсо Карраччи. Любовница Микеле Солары, от которого родила двоих детей

Пино, Клелия и Чиро – младшие дети

Семья торговца овощами и фруктами Сканно

Никола Сканно, торговец овощами и фруктами. Умер от воспаления легких

Ассунта Сканно, его жена. Умерла от рака

Энцо Сканно, их сын, торгует овощами. Долгое время встречался с Кармен Пелузо. После того как Лила ушла от мужа, взял на себя заботу о ней и ее сыне Дженнаро, поселившись с ними в Сан-Джованни-а-Тедуччо

Другие дети

Семья владельца бара-кондитерской «Солара»

Сильвио Солара, владелец бара-кондитерской

Мануэла Солара, его жена, ростовщица. Убита на пороге собственной квартиры

Марчелло и Микеле, сыновья Сильвио и Мануэлы. Марчелло, в свое время отвергнутый Лилой, взял в любовницы младшую сестру Элены, Элизу. Микеле женат на дочери кондитера Джильоле, у них двое детей. Любовник Маризы Сарраторе, от которой у него еще двое детей. По-настоящему любит только Лилу

Семья кондитера Спаньюоло

Синьор Спаньюоло, кондитер у Солары

Роза Спаньюоло, его жена

Джильола Спаньюоло, их дочь, замужем за Микеле Соларой, у них двое сыновей

Другие дети

Семья профессора Айроты

Гвидо Айрота, профессор, преподает античную литературу

Аделе Айрота, его жена

Мариароза Айрота, их дочь, преподает искусствоведение, живет в Милане

Пьетро Айрота, молодой профессор университета. Муж Элены, отец Деде и Эльзы

Учителя

Ферраро, учитель и библиотекарь

Оливьеро, учительница

Джераче, преподаватель лицея

Галиани, преподавательница лицея

Прочие лица

Джино, сын аптекаря, первый парень, с которым встречается Элена. Главарь местной фашистской банды. Убит из засады напротив собственной аптеки

Нелла Инкардо, родственница учительницы Оливьеро

Армандо, сын профессора Галиани. Женат на Изабелле, у них сын Марко

Надя, дочь профессора Галиани, студентка, в прошлом невеста Нино. На почве политики сближается с Паскуале Пелузо

Бруно Соккаво, друг Нино Сарраторе, унаследовавший семейный колбасный завод. Убит в своем кабинете

Франко Мари, встречался с Эленой в годы ее учебы в университете, политический активист. В столкновении с фашистскими молодчиками лишился глаза

Сильвия, студентка, политическая активистка. После короткой связи с Нино Сарраторе у нее рождается сын Мирко

Зрелость

История о пропавшем ребенке

1

С октября 1976 года и до 1979-го, когда я вернулась в Неаполь, я намеренно избегала общения с Лилой, хоть это было и непросто: она настойчиво лезла в мою жизнь, а я, как могла, старалась этого не замечать. Даже когда понимала, что она искренне хочет меня поддержать. Мне было слишком трудно забыть, каким презрением она облила меня, узнав про мою связь с Нино.

Если бы она просто обозвала меня кретинкой, наорала на меня по телефону, чего, кстати, не делала никогда в жизни, – я бы быстро остыла. Но она лишь сказала: «Подумай о своих дочерях – что с ними-то будет?» Тогда я не обратила на эти слова особого внимания, но со временем они стали все чаще всплывать у меня в памяти. Лиле никогда не было дела до Деде и Эльзы, и я почти уверена: она и имен-то их не помнила. Если я принималась рассказывать ей об их очередных шалостях, она только коротко хмыкала и тут же переводила разговор на другую тему. Впервые увидев их в доме Марчелло Солары, она скользнула по ним рассеянным взглядом и ограничилась парой общих фраз: не похвалила их красивые платья и аккуратные прически, не восхитилась, какие они умненькие и какая грамотная у них речь. А ведь это были мои дети, дети ее лучшей подруги, и простая вежливость требовала пусть неискренних, но теплых слов, способных потешить материнскую гордость. Но нет, она не удостоила нас даже доброжелательной улыбки. И тут вдруг вспоминает о моих дочерях – с единственной целью дать мне понять, что я плохая мать и ради своих удовольствий обрекаю их на несчастье. Само собой, она завидует, что Нино достался мне. Меня ее упреки бесили. Много она сама думала о Дженнаро, когда ушла от Стефано? Когда бежала на свой завод, бросая ребенка на соседку? Когда на целое лето сплавляла его мне? Может, я и далека от совершенства, но уж мать из меня точно получше, чем из нее.

2

В те годы я постоянно думала об этом. Своей брошенной вскользь фразой Лила как будто назначила себя адвокатом моих дочерей, и теперь каждый раз, делая что-то для себя, а не для них, я вынуждена была перед ней оправдываться. Правда, я подозреваю, что она просто ляпнула первое, что пришло в голову и что не имело никакого отношения к моим материнским способностям. Что она думала обо мне на самом деле, могла бы сказать только она сама, если бы решилась вторгнуться со своими замечаниями в мой текст, переписать отдельные сцены, вставить пропущенное, вычеркнуть, по ее мнению, лишнее, сообщить обо мне вещи, которые я предпочла бы скрыть. Хотелось бы мне, чтобы она это сделала. Я надеялась на это с той самой минуты, как села писать нашу историю. Но прежде я должна довести свой рассказ до конца. Если я попытаюсь подключить ее сейчас – все развалится. Я так давно пишу, что уже устала; мне все труднее удерживать нить повествования в хаосе прожитых лет, маленьких и больших событий, собственных настроений. Я или пропускаю целые куски своей жизни, чтобы вернуться к Лиле и к тому, что происходило с ней, или – что еще хуже – зацикливаюсь на своих бедах, просто потому, что их проще описывать. Но это ложный выбор, и я должна его избегать. Первый путь не подходит мне потому, что с самого начала нашей дружбы сложилось так, что я все время ее догоняла; стоило мне остановиться хоть на минуту, и я рисковала отстать навсегда. Но и второй путь ничем не лучше: чем подробнее я буду описывать свою жизнь, тем вернее сыграю ей на руку. «Вот и правильно, – скажет она, – кого может заинтересовать моя жизнь, если даже ты не находишь в ней ничего заслуживающего внимания. Что я такое? Помарка на странице! Разве мне место в твоей книге? Плюнь на меня, Лену. Про помарки романов не сочиняют».

Что же мне делать? В очередной раз признать ее правоту? Согласиться, что взросление – это в первую очередь умение уйти в тень, слиться с пейзажем до степени полной неразличимости? И честно сказать себе, что чем дольше мы знакомы, тем меньше я знаю Лилу?

Сегодня утром, преодолев скопившуюся усталость, я снова сяду за письменный стол. Именно теперь, когда я вплотную подошла к самому болезненному этапу нашей истории, мне очень важно соблюсти точный баланс между собой и Лилой; пусть он появится хотя бы на страницах моей рукописи, если в жизни мне так и не удалось отыскать его даже в себе.

3

О пребывании в Монпелье я помню все, кроме самого города; можно подумать, что я никогда там не была. Кроме гостиницы и просторного зала, где проходила конференция с участием Нино, в памяти остались только осенний ветер и голубое небо, покоящееся на белых облаках. Зато само слово «Монпелье» в силу разных причин стало для меня символом свободы. До того я была за границей всего один раз, в Париже, с Франко. Та поездка представлялась мне небывалой дерзостью: я жила с убеждением, что мой мир будет навсегда ограничен родным кварталом и Неаполем, а если я и выберусь из него, то совсем ненадолго, чтобы только острее ощутить, чего я лишена. Монпелье не поразил меня так, как когда-то поразил Париж, зато здесь я почувствовала, что плотину наконец прорвало и я вырвалась на волю. Я осознала, что наш квартал, Неаполь, Пиза, Флоренция, Милан, Италия – это всего лишь небольшие фрагменты огромного мира, и я не обязана всю жизнь только ими и довольствоваться. В Монпелье я ощутила всю узость своих взглядов, всю ограниченность языка, каким до сих пор пользовалась. Я поняла, что нельзя в тридцать два года сводить свою жизнь к исполнению роли жены и матери. В те дни, наполненные любовью, я впервые сбросила узы, которые таскала на себе долгие годы, – узы своего происхождения, узы своей старательности в учебе, узы принятых решений, в первую очередь – решения выйти замуж. Только в Монпелье мне стало ясно, почему я испытывала такое удовольствие при виде изданий своей первой книги на других языках и почему так расстраивалась, узнавая, что за пределами Италии читают ее мало. Это было прекрасно – выезжать за границу, знакомиться с другой культурой и понимать: то, что я считала абсолютным, на самом деле относительно. Лила никогда не покидала Неаполя, ее и Сан-Джованни-а-Тедуччо напугал, но если раньше я считала это ее сознательным выбором и допускала, что в нем должны быть свои преимущества, то теперь мне делалось все более очевидным, что это просто признак умственной ограниченности. Как мне хотелось ей отомстить, ответив ее же словами: «Ты говоришь, что ошибалась на мой счет? Нет, милая моя, это я на твой счет ошибалась. Ты так и проживешь всю жизнь рядом с шоссе, глядя, как мимо проезжают грузовики».

Дни летели один за другим. Организаторы конференции забронировали Нино одноместный номер, а поскольку я присоединилась к нему в последний момент, менять номер на двухместный было поздно. Мы заселились в разные номера, но каждый вечер, приняв у себя душ, я с бьющимся сердцем шла к нему. Мы спали в обнимку, прижавшись друг к другу, будто боялись, что во сне нас разлучит злая сила. Утром мы, наслаждаясь роскошью, которую раньше я видела только в кино, заказывали завтрак в постель, много смеялись и были счастливы. Днем я вместе с ним ходила на конференцию; докладчики, выступавшие в большом зале, нудно читали страницу за страницей. Я утешалась тем, что Нино сидит рядом, и старалась ему не мешать. Он внимательно выслушивал каждый доклад, делал заметки, но время от времени наклонялся ко мне, чтобы отпустить иронический комментарий по поводу очередного выступающего или шепнуть, как он меня любит. Обедать и ужинать мы ходили в плотной толпе ученых, съехавшихся из половины стран мира: вокруг звучала иностранная речь, иностранные имена. Разумеется, самые именитые участники конференции собирались за отдельным столом; мы делили трапезу с учеными помоложе. Меня поражало поведение Нино и в конференц-зале, и в ресторане. Это был уже не тот студент, которого я когда-то знала, и даже не тот юноша, что почти десять лет назад вступился за меня в книжном магазине в Милане. Никакой задиристости, лицо серьезное, но в то же время доброжелательное. Он тактично обходил барьеры, обычные для академической среды, и легко завязывал знакомства. Блестяще говорил, без затруднений переходя с превосходного английского на хороший французский, и показывал, что по-прежнему владеет цифрами и статистикой. Я гордилась им – мне льстило, что он всем нравится. За каких-нибудь пару часов он успевал очаровать каждого, и его без конца приглашали то туда, то сюда.

Был всего один вечер, накануне его выступления на конференции, когда я увидела Нино совсем другим. От волнения он сделался грубым – его было не узнать. Он ругал свой доклад, жаловался, что не умеет писать так ясно, как я, твердил, что ему не хватило времени подготовиться лучше. Я почувствовала себя виноватой (ведь это я отвлекла Нино от работы!) и стала его успокаивать; обняла, поцеловала и уговорила прочесть доклад вслух. Он начал читать – с видом испуганного первоклассника, которого неожиданно вызвали к доске, – чем меня растрогал. Доклад показался мне таким же нудным, как те, что я слышала в предыдущие дни, но я принялась с жаром его расхваливать, и нервозность Нино прошла. На следующее утро он так выразительно прочел доклад, что ему аплодировали. За ужином один из известных академиков, американец, пригласил Нино к себе за стол. Он сел с ним, оставив меня одну, но скучать мне не пришлось. Пока рядом был Нино, я ни с кем не разговаривала, но теперь вспомнила свой скудный французский: познакомилась с парой из Парижа. Они понравились мне сразу, еще до того, как выяснилось, что их история похожа на нашу. Оба считали институт семьи отвратительным пережитком, оба пережили болезненное расставание с бывшими супругами и детьми, оба выглядели счастливыми. Его звали Огюстен: лет пятидесяти, краснолицый, с голубыми, очень живыми глазами и пышными светлыми усами. Ее – Коломба: моя ровесница, тридцати с небольшим, коротко стриженная брюнетка, с подведенными глазами и ярко накрашенными губами; у нее были тонкие черты лица, и она казалась завораживающе элегантной. Разговаривала я в основном с Коломбой, которая сказала, что у нее семилетний сын.

– Моей старшей дочери через несколько месяцев тоже будет семь. В этом году пойдет во второй класс. Она умница.

– Мой тоже умненький. Выдумщик невероятный!

– Как он перенес ваше расставание?

– Спокойно.

– Неужели совсем не переживал?

– Дети гораздо гибче нас, в них нет нашей закостенелости.

Она говорила о детской гибкости с таким нажимом, словно сама себя пыталась убедить, что это правда. «Среди наших знакомых много разведенных, – добавила она. – Дети знают, что так бывает». Я, со своей стороны, призналась, что из всех моих подруг с мужем развелась всего одна, но тут Коломба вдруг сменила тему и принялась сетовать на сына: «Он умный, но слишком невнимательный. Учителя постоянно жалуются, что на уроках он считает ворон». Меня неприятно поразила резкость ее тона, граничившая с ненавистью; она как будто полагала, что ее сын ведет себя так ей назло. Огюстен, должно быть, заметил мое недоумение и вмешался в разговор, упомянув о своих сыновьях: их у него было двое, восемнадцати и четырнадцати лет; отец уверял, что женщины от них в восторге – и совсем юные, и более зрелые. Вскоре к нам присоединился Нино, и мужчины – особенно Огюстен – начали довольно жестко высмеивать выступавших на конференции докладчиков. К ним подключилась Коломба, но ее сарказм производил впечатление наигранного. Как бы то ни было, все трое быстро нашли общий язык. Огюстен много говорил и много пил, а его подруга на любую реплику Нино разражалась громким смехом. В конце вечера они пригласили нас съездить с ними в Париж – они приехали на машине.

Разговор о детях и это приглашение, на которое мы не ответили ни да ни нет, вернули меня с небес на землю. Я и раньше постоянно думала о Деде и Эльзе, и о Пьетро конечно, но мысленно видела их словно существующими в некой параллельной вселенной, в подвешенном состоянии: неподвижно сидящими за кухонным столом или перед телевизором или лежащими в постели. Сейчас мой мир снова соединился с их миром. Я осознала, что пребывание в Монпелье подходит к концу и нам с Нино придется ехать домой – мне во Флоренцию, ему в Неаполь – и заниматься разводом. Я как будто прижала к себе дочерей, почувствовала тепло их тел. Последние пять дней я ничего о них не знала, и от тоски по ним меня замутило. Я боялась не будущего вообще – его я безусловно связывала с Нино, – я боялась ближайших часов и дней, того, что ждет меня завтра и послезавтра. Не удержавшись, я набрала домашний номер, хотя на часах было около полуночи: подумаешь, все равно Пьетро по ночам не спит.

Я долго слушала длинные гудки, но наконец трубку сняли. «Алло! – сказала я и еще раз повторила: – Алло!» Я знала, что на том конце провода Пьетро. «Пьетро, – произнесла я. – Это Элена. Как девочки?» Он бросил трубку. Я подождала несколько минут и снова набрала номер, полная решимости названивать хоть всю ночь. На сей раз Пьетро ответил:

– Что тебе нужно?

– Узнать, как девочки.

– Спят.

– Понимаю, что спят, но как они вообще?

– А тебе что за дело?

– Это мои дочери.

– Ты их бросила. Они больше не хотят быть твоими дочерьми.

– Это они тебе сказали?

– Не мне. Моей матери.

– Ты вызвал Аделе?

– Да.

– Скажи ей, что я вернусь через несколько дней.

– Нечего тебе возвращаться. Мы больше не желаем тебя видеть. Ни я, ни девочки, ни моя мать.

4

Я расплакалась. Немного успокоившись, пошла к Нино. Мне хотелось рассказать ему об этом звонке и получить от него утешение. Я уже собралась постучать к нему в дверь, как услышала, что он с кем-то разговаривает. Я заколебалась. Он явно говорил по телефону – что именно и даже на каком языке, понять было невозможно, но я почему-то решила, что он говорит с женой. А что, если он каждый вечер ей звонит? Неужели, когда я ухожу к себе в номер принимать душ, он тут же начинает названивать Элеоноре? Чтобы расстаться с ней без скандала? Или они помирились? Может, для него наша поездка – это что-то вроде лирического отступления, а потом он вернется к ней?

Я решительно постучала в дверь. Нино замолчал, затем снова заговорил, только тише. Я постучала еще раз, громче – никакой реакции. В третий раз я заколотила в дверь изо всех сил. Когда он наконец открыл, я накинулась на него с упреками: кричала, что он скрывает от меня правду, что мой муж хочет запретить мне видеться с детьми, что я поставила на карту всю свою жизнь, а он тут воркует по телефону с Элеонорой. Ночь прошла ужасно: мы в первый раз так ссорились. Нино пытался меня успокоить; то нервно смеялся, то крыл Пьетро, то тянулся меня поцеловать, но я его отталкивала и только повторяла, какая я была дура, что ему поверила. Как бы я ни настаивала, он так и не признался, что говорил с женой, и даже поклялся собственным сыном, что с тех пор, как мы уехали из Неаполя, ни разу ей не звонил.

– Кому же тогда ты звонил?

– Коллеге. Он живет здесь, в нашей гостинице.

– В полночь? Коллеге?

– Ну да.

– Врешь!

– Нет, не вру!

Я долго отказывалась лечь с ним в постель, но потом уступила: лишь бы не думать, что нашей любви конец.

На следующее утро я впервые за неполные пять дней нашего романа проснулась в плохом настроении. Конференция заканчивалась – пора было уезжать. Я не хотела, чтобы Монпелье остался у меня в памяти «лирическим отступлением»; я боялась возвращаться домой, боялась, что Нино вернется в семью, боялась навсегда потерять дочерей. Когда Огюстен с Коломбой снова предложили нам отправиться с ними на машине в Париж и даже пригласили погостить, я посмотрела на Нино, надеясь, что он ухватится за этот повод отсрочить наше возвращение. Но он в ответ печально покачал головой: «К сожалению, ничего не получится. Нам пора в Италию». Он говорил что-то про самолет, билеты, поезда, деньги, а меня охватила обида и разочарование. «Теперь понятно, – думала я. – Он все мне наврал. Он и не собирался уходить от жены. Звонил ей каждый вечер… И должен вернуться с конференции в срок – даже на пару дней не может задержаться. А мне что делать?»

Тут я вспомнила об издательстве в Нантере и о своем эссе, посвященном мужчинам, создающим женщин. До того я ни с кем, даже с Нино, не говорила о себе. Я была улыбчивой и чуть ли не немой любовницей блестящего неаполитанского профессора, повсюду его сопровождала и поддерживала все его решения и идеи. Но сейчас я весело сказала:

«Это Нино пора возвращаться, а у меня есть дела в Нантере. Там скоро выходит (а может, уже вышла) моя книга – нечто среднее между эссе и повестью. Так что я с радостью поеду с вами. Надо заглянуть в издательство». Оба посмотрели на меня так, словно впервые по-настоящему увидели, и стали расспрашивать, чем я занимаюсь. Я рассказала. Тут же выяснилось, что Коломба хорошо знакома с владелицей этого маленького, но, как оказалось, престижного издательства. Я разошлась, заговорила горячо, возможно, слегка преувеличила свои писательские достижения. Я обращалась не столько к французам, сколько к Нино, чтобы напомнить ему, что у меня есть и своя жизнь, что, раз я осмелилась оставить девочек и Пьетро, смогу обойтись и без него, и не через неделю или десять дней, а прямо сейчас.

Выслушав мои слова, Нино посмотрел на Огюстена и Коломбу и серьезным тоном объявил: «Хорошо. Если мы вам не помешаем, то с удовольствием воспользуемся вашим приглашением». Когда мы остались наедине, он набросился на меня с высокопарной речью о том, что я должна ему доверять, что мы преодолеем все трудности, но для этого нам нужно вернуться домой, а не бежать из Монпелье в Париж или еще бог знает куда, что нам надо поскорее разобраться с нашими семейными проблемами и начать жить вместе. Мне даже показалось, что он говорит не только разумно, но и искренне, и я устыдилась, обняла его и признала, что он прав. Но все-таки мы поехали в Париж. Я получила что хотела: еще несколько дней с ним рядом.

5

Поездка была долгая. Дул сильный ветер, время от времени шел дождь. Пейзаж за окном был окрашен в блекло-ржавые тона, пока небо не раскалывалось вдруг на части, озаряя все вокруг яркими вспышками, и не начинался ливень. Я тесно прижималась к Нино. Меня не покидало чувство, что я вновь вырвалась за установленные рамки, и это доставляло мне удовольствие. Мне нравилось, что в салоне звучит иностранная речь, нравилось, что мы едем навстречу моей книге, написанной на итальянском, но благодаря Мариарозе увидевшей свет на другом языке. Все это было ново и невероятно! Собственная книга казалась мне камнем, пущенным по неизвестной траектории с невообразимой силой – по сравнению с ней камни, которыми мы с Лилой в детстве швырялись в мальчишек-забияк, были сущей ерундой.

Но путешествие протекало не так уж беззаботно. Я заметила, что с Коломбой Нино разговаривает совсем иначе, нежели с Огюстеном, и слишком часто касается кончиками пальцев ее плеча. Я злилась: слишком уж быстро спелись эти двое. В Париж они приехали лучшими друзьями, болтали без умолку, и она постоянно смеялась, машинально поправляя прическу. У Огюстена была прекрасная квартира неподалеку от канала Сен-Мартен, куда совсем недавно к нему переехала Коломба. Они показали нам нашу спальню, но не спешили нас отпускать, словно боялись остаться наедине и предпочитали провести ночь за разговорами. Я устала и была взвинчена; я сама напросилась в Париж, а теперь недоумевала: ну разве это не абсурд – сидеть здесь, в этом доме, с чужими людьми и Нино, которому до меня дела нет, вместо того чтобы вернуться к дочкам.

– Тебе нравится Коломба? – спросила я Нино, когда мы остались одни.

– Она милая.

– Я спросила, нравится ли она тебе.

– Хочешь поссориться?

– Нет.

– Тогда сама подумай: как мне может нравиться Коломба, если я люблю тебя?

Я вздрагивала каждый раз, когда в его голосе появлялись резкие ноты, пугаясь, что между нами что-то не так. «Он просто старается быть приветливым с теми, кто с нами любезен», – успокоила я себя и заснула. Однако спала я плохо. Среди ночи мне почудилось, что в постели я одна, но, не успев проверить, так ли это, я снова провалилась в сон. Через некоторое время я все же проснулась: Нино в полной темноте стоял посреди комнаты. «Спи», – сказал он мне, и я заснула.

На следующий день хозяева повезли нас в Нантер. Нино все так же всю дорогу шутил с Коломбой и отпускал какие-то неясные намеки. Я изо всех сил старалась не обращать на это внимания. Как мне дальше жить с ним, если я уже сейчас только и делаю, что его подозреваю? Когда мы прибыли на место, он все в той же обольстительной манере принялся заигрывать с подругой Мариарозы – владелицей издательства – и ее коллегой. Первой было около сорока, второй – под шестьдесят, ни та ни другая не шли ни в какое сравнение с обаятельной спутницей Огюстена. Я вздохнула с облегчением: «Он со всеми женщинами так ведет себя». И снова почувствовала себя счастливой.

Обе синьоры встретили меня очень приветливо, расспрашивали о Мариарозе. Я знала, что в продажу книга поступила совсем недавно, но в прессе уже появилась пара рецензий. Синьора постарше показала их мне: у меня сложилось впечатление, что мой успех стал для нее неожиданностью. Обращаясь к Коломбе, Огюстену и Нино, она несколько раз повторила, что читатели прекрасно приняли книгу. Я просмотрела статьи, выхватывая глазами по паре строк. Под ними стояли женские имена, которые мне ни о чем не говорили, зато Коломбе и издательницам были хорошо знакомы; авторы рецензий действительно дружно хвалили книгу. Мне следовало радоваться: необходимость заявить о себе, еще вчера настоятельная, теперь исчезла. Но восторга я почему-то не испытывала. Как будто с тех пор, как я поняла, что люблю Нино, а он любит меня, даже самые лучшие события моей жизни, настоящие и будущие, превратились в приятное дополнение к этой любви. Я довольно сдержанно сказала, что очень довольна, а на предложения издательниц по продвижению книги ответила невнятным поддакиванием. «Надеемся в скором времени увидеть вас снова, – воскликнула пожилая синьора. – Будем ждать с нетерпением!» Та, что помоложе, добавила: «Мариароза сказала, что вы расстаетесь с мужем. Пусть все пройдет как можно безболезненнее».

Так я узнала, что новость о нашем разрыве с Пьетро добралась не только до Аделе, но достигла Милана и даже Франции. «Тем лучше, – подумала я, – проще будет официально оформить раздельное проживание. Все мое останется при мне, и я избавлюсь от страха потерять Нино. Я везучая: он всегда будет любить меня одну. А Эльзу и Деде я никому не отдам – в конце концов, это мои дочери. Так что все наладится».

6

Мы вернулись в Рим. Прощаясь, мы в чем только друг другу не поклялись. Нино уехал в Неаполь, я – во Флоренцию. К себе домой я входила едва ли не на цыпочках, в полной уверенности, что мне предстоит нечто ужасное. Но я ошибалась: девочки – не только Эльза, но и Деде, – очень мне обрадовались и по пятам ходили за мной по квартире, как будто боялись, что я снова исчезну; Аделе встретила меня приветливо и ни разу не заговорила о том, почему перебралась к нам; Пьетро, бледный как смерть, ограничился тем, что отдал мне листок, на котором записывал, кто мне звонил (имя Лилы повторялось в списке целых четыре раза), проворчал, что должен уехать по работе, и часа через два ушел, не попрощавшись ни с матерью, ни с дочками. Только спустя несколько дней Аделе ясно высказалась по поводу произошедшего: она считала, что я должна образумиться и вернуться к мужу. Еще несколько недель потребовалось на то, чтобы убедить ее, что я не желаю ни первого, ни второго. За все это время она ни разу не вышла из себя, не повысила голоса, не съязвила по поводу моих частых и долгих телефонных разговоров с Нино. Куда больше ее интересовали звонки издательниц из Нантера, которые сообщали мне о том, что книга хорошо расходится, и согласовывали со мной график будущих встреч с читателями во Франции. Аделе нисколько не удивилась моему успеху и предрекла, что в Италии читатели и критика примут книгу еще лучше. Кроме того, она постоянно отпускала комплименты моему уму, общей культуре и смелости и никогда не пыталась защищать своего сына, который, кстати, дома пока больше не появлялся.

Разумеется, никаких дел за пределами Флоренции у Пьетро не было и быть не могло. Значит, думала я со злостью, слегка окрашенной презрением, он просто перевесил наши проблемы на свою мать, а сам сбежал, чтобы спокойно работать над своей бесконечной книжкой. Однажды я не выдержала и сказала Аделе:

– Жить с твоим сыном оказалось трудно.

– Мужчин, с которыми не трудно, вообще не существует.

– Но с ним – особенно, поверь мне.

– Думаешь, с Нино будет лучше?

– Да.

– Я знаю, что о нем говорят в Милане: ничего хорошего.

– Да какая разница, что там болтают в Милане? Я его люблю двадцать лет, чтобы прислушиваться к сплетням. Я знаю его лучше, чем кто бы то ни было.

– Я смотрю, тебе нравится повторять, как ты его любишь.

– А почему нет?

– И правда, почему? Ладно, зря я это затеяла. Пытаться открыть глаза влюбленному – дело бесполезное.

После этого мы больше не вспоминали Нино. Когда я уехала в Неаполь, оставив дочек с Аделе, она восприняла это как должное. Не возражала она и когда я объявила, что после Неаполя на неделю съезжу во Францию. Только спросила с легкой усмешкой:

– К Рождеству-то вернешься? Будешь праздновать с девочками?

Вопрос меня обидел.

– Разумеется, – ответила я.

Я собрала чемодан, уложив свое лучшее белье и самые красивые платья. Все это время Деде и Эльза ни разу не спросили об отце, хотя давно его не видели, но вот известие о моем скором отъезде приняли в штыки. Деде закричала, явно повторяя чужие слова: «Ну и пожалуйста, убирайся, ты злая и гадкая!» Я посмотрела на Аделе, надеясь, что она сообразит отвлечь девочек какой-нибудь игрой, но она даже не пошевелилась. Я пошла к двери, и девочки расплакались, первой – Эльза, которая твердила сквозь слезы: «Я хочу с тобой!» Деде пока держалась, пытаясь изображать равнодушие, если не презрение, но недолго: в конце концов она разрыдалась еще громче сестры. Мне пришлось буквально вырываться, а они хватали меня за одежду и цеплялись за мой чемодан. Плач дочек сопровождал меня, пока я не вышла на улицу.

Путь до Неаполя тянулся невероятно долго. Всю дорогу я смотрела в окно. Но вот поезд замедлил ход, и меня охватила тревога. Пригороды, застроенные серыми домами, среди которых тут и там высились каркасы полуразрушенных зданий, огни светофоров, каменные парапеты производили на меня гнетущее впечатление. Поезд прибыл на вокзал. Неаполь, с которым я всегда чувствовала связь, Неаполь, куда я теперь возвращалась, отныне значил для меня одно: здесь был Нино. Я знала, что ему пришлось хуже, чем мне. Элеонора выгнала его из дома, и с тех пор его жизнь, как, впрочем, и моя, потеряла всякую определенность. На несколько недель его приютил коллега по университету, живший рядом с собором. Где же Нино меня примет? И что мы будем делать? А главное – что решим, ведь мы понятия не имели, как нам выбираться из этой ситуации. Я понимала лишь, что сгораю от желания видеть его. Выходя из вагона, я боялась, что он не встретит меня на вокзале. Но он был там, и я сразу его заметила: благодаря росту он на голову возвышался над толпой пассажиров.

Я немного ободрилась. Еще больше настроение у меня поднялось, когда он сказал, что снял нам номер в маленькой гостинице в Марджеллине. Значит, он не собирался прятать меня у своего друга. Мы набросились друг на друга, забыв обо всем на свете. Вечером мы отправились гулять в обнимку по набережной: он обвивал рукой мои плечи и то и дело наклонялся меня поцеловать. Я уговаривала его ехать со мной во Францию. Сначала он нашел эту мысль соблазнительной, но потом под предлогом занятости в университете пошел на попятную. Об Элеоноре и Альбертино он не обмолвился ни словом, будто одно упоминание о них могло омрачить радость нашей встречи. Я, напротив, рассказала ему, какую истерику устроили мои дочери, и добавила, что должна как можно скорее найти выход. Я прекрасно чувствовала любые перемены в его настроении, даже самые незначительные, видела, что он нервничает, и боялась, что сейчас он скажет: «Я так больше не могу. Я возвращаюсь к жене». Но я ошиблась. За ужином он наконец признался, в чем дело. Сделался вдруг серьезным и объявил, что у него для меня важная новость, которая не дает ему покоя.

– Я тебя слушаю, – приготовилась я.

– Сегодня утром звонила Лина.

– И?

– Она хочет с нами увидеться.

7

Вечер был испорчен. По словам Нино, о том, что я в Неаполе, Лиле сообщила моя свекровь. Он говорил словно бы нехотя, осторожно подбирая слова, и сыпал подробностями: «Она не знала, где я живу»; «Она узнала домашний номер моего коллеги через мою сестру»; «Она позвонила, когда я уже собирался ехать за тобой на вокзал»; «Я не рассказал тебе сразу, потому что не хотел тебя огорчать и портить день».

– Ты же ее знаешь, – с сожалением заключил он, – я не смог ей отказать. Мы встречаемся завтра, в одиннадцать, на выходе из метро на пьяцца Амедео.

– С каких пор вы снова общаетесь? – не сдержалась я. – Вы что, уже виделись?

– Что ты такое говоришь? Нет, конечно.

– Не верю.

– Элена, клянусь тебе, что я не видел Лину с шестьдесят третьего года.

– А ты знаешь, что сын у нее не от тебя?

– Она сказала мне это сегодня утром.

– Значит, вы долго разговаривали, раз даже это успели обсудить.

– Она сама это сказала, я ни о чем ее не спрашивал.

– А тебе все это время неинтересно было что-нибудь о нем узнать?

– Это мои проблемы. Не вижу необходимости их касаться.

– Твои проблемы теперь и мои тоже. У нас и без того мало времени, а обсудить надо кучу проблем! Не для того я бросила детей на свекровь, чтобы прохлаждаться в компании Лины. Зачем ты только согласился?

– Я думал, ты обрадуешься. И вообще! Тут есть телефон. Позвони своей подруге и скажи, что мы слишком заняты, чтобы с ней встречаться.

Я поняла, что у него лопнуло терпение, и замолчала. Да, я хорошо знала Лилу. С тех пор как я вернулась во Флоренцию, она без конца мне названивала, но у меня и без нее забот хватало, поэтому я перестала снимать трубку и даже попросила Аделе отвечать, что меня нет дома. Но Лила никогда не сдавалась. Она вполне могла узнать от Аделе, что я в Неаполе, рассудить, что в нашем квартале я не появлюсь, и найти способ связаться с Нино, чтобы через него выйти на меня. И что в этом страшного? Из-за чего я, собственно, разволновалась? Я же знала, что когда-то Нино любил Лилу, а Лила любила его. И что с того? Это было давно, и ревновать было глупо. Я погладила его по руке: «Ладно, сходим завтра на пьяцца Амедео».

За ужином он говорил о нашем будущем. Нино взял с меня обещание, что сразу по возвращении из Франции я подам ходатайство о раздельном проживании с мужем. Он заверил меня, что уже связался с другом-адвокатом и готов сражаться до конца, хотя будет трудно, а Элеонора и ее родня не сдадутся без борьбы. «Ты же понимаешь, – говорил он, – здесь, в Неаполе, все гораздо сложнее: устаревшие взгляды, дурные привычки. Родители моей жены ничем не отличаются от моих и твоих, хоть у них и полно денег, и они считаются высококлассными специалистами». После этого он принялся расхваливать родителей Пьетро. «Тебе хорошо! С Айрота иметь дело куда проще, они люди цивилизованные, культурные».

Я слушала его, но ощущала незримое присутствие Лилы. Она была здесь, за нашим столиком, и прогнать ее не было никакой возможности. Нино говорил, а я вспоминала, на какое безрассудство она пошла, чтобы быть с ним. Ее не заботило, что с ней за это сделают Стефано, брат или Микеле Солара. Слова Нино о родителях на долю секунды перенесли меня на Искью, на пляж Маронти: Лила развлекалась с Нино в Форио, а я на мокром песке отдалась Донато. Меня охватил ужас. «Вот, – думала я, – это секрет, который я никогда не смогу ему раскрыть. Как много несказанного остается между людьми, даже если они любят друг друга, и как страшно, что об этом расскажут другие и их любовь пойдет прахом. Я с его отцом, он с Лилой…» Меня передернуло от отвращения, и я перевела разговор на Пьетро, подчеркнув, что он тоже страдает. Нино вскипел: настала его очередь ревновать, и мне пришлось его успокаивать. Он требовал, чтобы я окончательно порвала с мужем, поставила последнюю точку в своем браке, я требовала того же от него. Нам казалось, это необходимо, чтобы начать новую жизнь. Мы обсуждали, что и как должны сделать. Из-за работы Нино был привязан к Неаполю, я – из-за девочек – к Флоренции.

– Переезжай сюда, – сказал он вдруг. – Переезжай как можно скорее.

– Это нереально. Пьетро должен иметь возможность видеться с дочками.

– Договоритесь! Установите очередность: раз ты будешь привозить их к нему, раз он будет приезжать сюда.

– Он не согласится.

– Согласится.

Так и пролетел вечер. Чем глубже мы погружались в проблему, тем сложнее она казалась, чем яснее мы представляли себе совместную жизнь – каждый ее день, каждую ночь, – тем больше мечтали, чтобы все трудности рассеялись сами собой. Ресторан опустел, официанты, зевая, болтали между собой. Нино оплатил счет, и мы пошли по все еще многолюдной набережной. Я вглядывалась в темную воду, вдыхала запах моря, и мне казалось, что наш квартал стал от меня намного дальше, чем когда я уезжала в Пизу или во Флоренцию. Даже сам Неаполь предстал передо мной далеким от Неаполя, а Лила – далекой от Лилы; я поняла, что все это время рядом со мной была не она, а мои собственные страхи. А в реальности существовали только мы с Нино, вместе, рука в руке. «Пойдем спать», – прошептала я ему на ухо.

8

На следующий день я встала рано и закрылась в ванной. Я долго принимала душ и старательно сушила волосы, опасаясь, что слишком мощный гостиничный фен не справится с укладкой. Нино проснулся ближе к десяти и, потирая заспанные глаза, осыпал комплиментами мое платье. Он попытался затащить меня в постель, но я не поддалась. Как бы я ни старалась делать вид, что все нормально, во мне сидела обида на вчерашнее. Он превратил день нашей любви в день Лилы, и теперь над нами нависала встреча с ней. Я потащила его на завтрак, он покорно поплелся за мной. Он не смеялся, не подшучивал, только говорил, касаясь кончиками пальцев моих волос: «Выглядишь прекрасно». Очевидно, понимал, что я волнуюсь. Так и было: я боялась, что Лила явится на встречу в ослепительном виде. Она была элегантна от природы, не то что я. К тому же у нее теперь появились деньги, и при желании она могла позволить себе все что угодно, как в юности, когда за ней ухаживал Стефано. Я не хотела, чтобы Нино снова подпал под ее чары.

Мы вышли около половины одиннадцатого. На улице дул холодный ветер. Мы не торопясь, пешком, двинулись к пьяцца Амедео. Я дрожала даже в теплом пальто, и Нино обнимал меня за плечи. Имя Лилы мы не называли. Нино с фальшивым воодушевлением рассказывал, как изменился – в лучшую сторону – Неаполь при мэре-коммунисте, и продолжал твердить, что я должна как можно скорее переехать сюда вместе с девочками. Он крепко прижимал меня к себе, и я надеялась, что так мы и дойдем до метро. Мне хотелось, чтобы Лила увидела нас издалека, убедилась, как хорошо мы смотримся вместе, и призналась себе: «Они прекрасная пара». Но в нескольких метрах от места встречи он высвободил руку и закурил. Я инстинктивно взяла его за руку и крепко ее сжала – так мы и вышли на площадь.

Лилу я заметила не сразу; у меня даже мелькнула мысль, что она передумала и не придет. Но тут я услышала ее голос: она окликнула меня своим обычным приказным тоном, нисколько не допуская, что я могу не расслышать, не обернуться, не подчиниться ее призыву. Она стояла на пороге бара напротив спуска в метро: в коричневом пальтишке, руки в карманах, еще больше отощавшая, немного сутулая, с гладкими черными волосами, в которых пролегли дорожки серебристых прядей, собранными в конский хвост. Передо мной была повзрослевшая Лила, в облике которой сохранился отпечаток тяжелой работы на фабрике; она и не думала прихорашиваться. Она крепко обняла меня, я ответила тем же, но не стала к ней особенно прижиматься. Затем она, радостно улыбаясь, расцеловала меня – чмокнула в каждую щеку – и рассеянно протянула руку Нино.

Мы зашли в бар и сели за столик. Говорила почти все время она одна, причем так, будто мы с ней были вдвоем. Заметив мой настороженный взгляд, она ласково улыбнулась и сказала: «Ладно, я была не права! Хватит дуться! С каких это пор ты стала такая обидчивая? Ты же знаешь, что бы ты ни делала, я на твоей стороне. Давай мириться».

Я ограничилась полуулыбкой, не ответив ни да ни нет. Она сидела напротив Нино, но ни разу не посмотрела на него и не сказала ему ни единого слова. Она пришла ради меня. Она даже попыталась взять меня за руку, но я осторожно высвободилась. Она хотела снова войти в мою жизнь, хоть ей и не нравилась дорога, которую я для себя выбрала. Она сыпала вопросами, не дожидаясь ответов, словно спешила занять собой каждый уголок, и, едва коснувшись одной темы, тут же перескакивала на следующую.

– Как у тебя с Пьетро?

– Плохо.

– А дочки как?

– Хорошо.

– Будешь разводиться?

– Да.

– Значит, вы собираетесь жить вместе?

– Да.

– Где? В каком городе?

– Не знаю.

– Возвращайся сюда.

– Это непросто.

– Я найду тебе квартиру.

– Если потребуется, я тебе скажу.

– Ты пишешь?

– Только что вышла книга.

– Новая?

– Да.

– Не слышала.

– Она пока вышла только во Франции.

– На французском?

– Разумеется.

– Новый роман?

– Скорее эссе. Хотя с элементами повести.

– А о чем?

Я отвечала коротко и в свою очередь расспрашивала ее об Энцо, Дженнаро, квартале, работе. При упоминании о сыне взгляд ее повеселел, она объявила, что скоро я его увижу: он в школе, но они с Энцо придут сюда; кроме того, меня ждет сюрприз. О квартале, напротив, Лила говорила нехотя. Упомянула только о страшной смерти Мануэлы Солары и о шуме, который она вызвала: «Было б из-за чего: мало, что ли, по всей Италии людей убивают?» Потом она неожиданно заговорила о моей матери, похвалила ее энергию и предприимчивость, хотя прекрасно знала, какие у нас сложные отношения. Еще больше меня удивило, когда она с чувством сказала, что копит деньги, чтобы выкупить квартиру, в которой всю жизнь прожили ее родители, чтобы им не о чем было волноваться. «Хочу им ее подарить, – объяснила она, будто этот великодушный жест нуждался в оправдании. – Я там родилась, для меня это место много значит, и, если мы с Энцо будем много работать, все должно получиться». Работала она все так же по двенадцать часов в день, причем теперь не только на Микеле Солару, – у нее были и другие клиенты. «Сейчас я осваиваю „Систему 32“ – это новая машина, лучше той, что ты видела, когда приезжала в Ачерру: белый корпус с маленьким – в шесть дюймов – экраном, клавиатурой и встроенным принтером». Она говорила о последних моделях компьютеров, которые вот-вот должны появиться на рынке. Она очень хорошо разбиралась во всем этом, как всегда, загоревшись чем-то новым – пока не наскучит. По ее мнению, новые машины отличались особенной красотой. «Жалко только, – говорила она, – что все остальное вокруг – сплошное дерьмо».

Тут в беседу вмешался Нино и принялся делать то, чего я принципиально избегала: выдавать ей исчерпывающую информацию обо мне. Он рассказывал о моей книге, которая скоро выйдет в Италии, цитировал хвалебные французские рецензии, сетовал на мои проблемы с мужем и детьми, сообщил, что ушел от жены, добавив, что мы должны остаться в Неаполе, потому что другого выхода нет, поблагодарил за предложение подыскать нам квартиру и задал пару вопросов по поводу ее работы.

Я слушала его с беспокойством. Он говорил с нарочитым безразличием, чтобы доказать мне, во-первых, что он до этого не виделся с Лилой, а во-вторых – что она больше не имеет на него никакого влияния. Ни разу в его голосе не прозвучало тех обольстительных нот, что оживляли его разговоры с Коломбой и другими женщинами. Он не произносил красивых фраз, не заглядывал Лиле в глаза, не касался ее, а если и воодушевлялся, то только рассыпая похвалы мне.

Это не помешало мне вспомнить о пляже Читара, когда они с Лилой, беседуя на самые разные темы, заставляли меня почувствовать себя третьей лишней. Сейчас происходило нечто обратное. Даже задавая вопросы друг другу, они явно обращались ко мне, как будто только мое мнение действительно интересовало и его, и ее.

Они проговорили добрых полчаса, но не согласились ни по одному пункту. Особенно меня поразило, как по-разному они относились к Неаполю и с каким жаром отстаивали свои позиции. Моя политическая осведомленность в то время оставляла желать лучшего: заботы о детях, сбор материала для будущей книги, работа над рукописью и, конечно, буря в личной жизни вынудили меня отказаться даже от чтения газет. Зато эти двое были в курсе всех событий. Нино сыпал именами неаполитанских коммунистов и социалистов, которых хорошо знал и которым доверял. Он хвалил местное руководство, говорил, что к власти наконец пришли честные люди во главе с мэром – человеком порядочным, достойным уважения и не причастным к коррупции. «Сегодня, – заключил он, – есть реальный смысл в том, чтобы жить и работать здесь; нельзя упускать такую редкую возможность». Лила откровенно потешалась над ним. «Неаполь, – говорила она, – как был дрянной город, так таким и остался. Если монархистам, фашистам и демохристианам не дать по рукам за все совершенные ими мерзости, если просто закрыть на это глаза, что и делают левые, то скоро город опять захватят торгаши, – произнеся это слово, она издала смешок, – все эти муниципальные бюрократы, адвокаты, счетоводы, банкиры и каморристы». Они и в этот свой спор пытались втянуть меня. Оба настаивали на том, чтобы я вернулась в Неаполь, но каждый из них имел в виду свой Неаполь: Нино – спокойное место для жизни с хорошим правительством, Лила – средоточие мести мерзавцам всех разновидностей, город, который плевать хотел на коммунистов и социалистов и предпочитал все начать с нуля.

Я пристально наблюдала за ними. Чем более острую тему они затрагивали, тем активнее Лила подключала свой прекрасный итальянский, который обычно скрывала. Я знала, что она им владеет, но именно тогда меня это поразило: каждая произнесенная ею фраза выдавала, что она образованна куда лучше, чем хочет казаться. Нино, обычно уверенный в себе и не привыкший лезть за словом в карман, сейчас подбирал выражения с осторожностью, как будто робел. «Им обоим неловко, – думала я, – они видели друг друга без одежды, а теперь, похоже, стыдятся этого. Что вообще происходит? Не водят ли они меня за нос? Им правда важно убедить меня в своей правоте или они пытаются подавить былую страсть?» Я принялась старательно делать вид, что все это мне безумно скучно. Заметив это, Лила встала и вышла, как будто в туалет. Я не проронила ни слова, боялась выставить себя перед Нино истеричкой, но он тоже молчал. Вскоре Лила вернулась и радостно объявила:

– Вставайте! Идем, нас Дженнаро ждет.

– Мы не можем, – сказала я, – у нас дела.

– Мой сын тебя очень любит, он расстроится.

– Передавай ему привет. Скажи, что я тоже его люблю.

– Мы встречаемся на пьяцца Мартири, тут всего-то десять минут ходьбы. Поздороваетесь с Альфонсо и пойдете.

Я посмотрела на нее. Она прищурила глаза, превратив их в две узкие щелочки. Так вот в чем был ее план? Она хотела затащить Нино в старый обувной магазин Солара, где они почти год встречались тайком и занимались любовью?

– Как жалко, – улыбнулась я. – Но нам правда пора бежать. – Я бросила взгляд на Нино, и он подозвал официанта, чтобы расплатиться.

– Я уже заплатила, – сказала Лила. Нино запротестовал, но она его не слушала и, обращаясь ко мне одной, ласково добавила: – Дженнаро придет не один, его приведет Энцо. С ними будет еще один человек, который умирает от желания тебя видеть. Он ужасно огорчится, если ты уедешь, так с ним и не поговорив.

Этим человеком оказался Антонио Капуччо, парень, с которым я встречалась, когда мы были подростками: после убийства матери Солара срочно вызвали его из Германии.

9

Лила рассказала, что Антонио приехал на похороны один и что его стало не узнать, так он исхудал. За несколько дней он нашел себе квартиру неподалеку от Мелины, жившей со Стефано и Адой, и перевез в квартал жену-немку и троих детей. Значит, он и правда женился и у него были дети. Разрозненные фрагменты моей жизни соединялись у меня в голове. Антонио был значимой частью мира, из которого я происходила: когда Лила назвала его имя, тягостное настроение, владевшее мной с самого утра, немного отпустило. «Только на несколько минут, ладно?» – сказала я Нино. Он пожал плечами, и мы направились к пьяцца Мартири.

Пока мы шли по виа дей Милле и виа Филанджери, Лила говорила только со мной. Нино плелся за нами – руки в карманах, голова опущена, – а она с обычной непринужденностью болтала и болтала. Говорила, что я обязательно должна познакомиться с семьей Антонио, описывала мне его жену и детей. Жена была красавица со светлыми – еще светлее, чем у меня, – волосами, и все трое детей родились блондинами, ни один не пошел в отца, черноволосого, как сарацин: когда они впятером, жена и дети – белокожие, с золотящимися на солнце волосами, – прогуливались вдоль шоссе, он казался конвоиром, сопровождающим военнопленных. Лила засмеялась, а потом начала перечислять тех, кто, помимо Антонио, жаждал со мной поздороваться: Кармен – она спешила на работу и могла побыть с нами всего пару минут, как и Энцо; разумеется, Альфонсо, по-прежнему управлявший магазином Солара; Мариза с детьми. «У тебя это много времени не займет, а они будут рады! – увещевала меня Лила. – Все они тебя любят».

Слушая ее, я думала о том, что все эти люди, мои бывшие друзья и знакомые, должно быть, уже разнесли по кварталу новость о том, что мой брак кончился крахом; наверняка эта новость дошла и до моих родителей, а значит, мать знает, что я закрутила любовь с сыном Сарраторе. Но вдруг я поняла, что меня это абсолютно не беспокоит, даже наоборот, мне хочется, чтобы меня видели с Нино и шептали у меня за спиной: «Она что хочет, то и делает! Бросила мужа и детей, связалась с другим». Я хочу, с удивлением обнаружила я, чтобы меня открыто связывали с Нино, чтобы нас видели вместе; пусть вместо пары Элена-Пьетро появится пара Нино-Элена. Я успокоилась и подумала, что это даже хорошо, что Лила заманила меня в свою ловушку.

Она не переводя духу сыпала словами и в какой-то момент по старой привычке взяла меня под руку. Я никак на это не реагировала. «Она хочет убедиться, что между нами ничего не изменилось, – подумала я, – но пора честно сказать себе, что мы больше не интересны друг другу, потому-то ее рука как будто деревянная – призрак былой близости». По контрасту мне вспомнилось, как много лет назад я испытала жгучее желание, чтобы Лила заболела и умерла.

Тогда наша дружба сопровождалась болью, но хотя бы была живой – не то что сейчас, когда весь жар своей души, даже тот, что подогревал это ужасное желание, я отдала мужчине, в которого всегда была влюблена. Лила полагала, что все еще обладает прежней силой, чтобы заставить меня делать то, чего хочет она. В конце концов, разве она могла всерьез рассчитывать, что ее юношеская любовь перерастет в нечто серьезное? То, что еще минуту назад казалось мне страшным коварством с ее стороны, вдруг предстало в совершенно новом свете, и я поняла, что мне нечего бояться. Все это не имело никакого значения. Значение имели только Нино и я. Даже скандальная известность в тесном мирке нашего квартала была мне на пользу, потому что служила лишним доказательством того, что мы с ним пара. Я перестала слушать трескотню Лилы и лишь с неприязнью ощущала на своей руке ее руку – какую-то бесплотную, будто тряпичную.

Мы подошли к пьяцца Мартири. Я повернулась к Нино и сказала, что здесь должна быть и его сестра с детьми. В ответ он пробурчал что-то нечленораздельное. Показалась вывеска «Солара». В магазине все обступили меня, а на Нино только искоса поглядывали. Одна Мариза заговорила с братом, но вряд ли он этому обрадовался. Она накинулась на него с обвинениями, что он совсем пропал. «Мама болеет, с отцом сладу нет, а тебе плевать!» – негодовала она. Он молча поцеловал племянников и, лишь видя, что Мариза не унимается, проворчал: «У меня своих проблем по горло, Мари, давай не будем». Остальные буквально рвали меня на части, но я ухитрялась следить за Нино – уже не из ревности, а из сочувствия: я видела, что ему не по себе. Я понятия не имела, помнит ли он Антонио: о том, что это он, мой бывший жених, когда-то избил его, знала я одна. Они кивнули друг другу и обменялись приветливыми улыбками. Нино раскланялся с Энцо, Альфонсо и Кармелой. Для Нино все они были чужаками, принадлежащими к нашему с Лилой миру, для него практически неизвестному. Потом он закурил и принялся расхаживать по магазину. Никто, даже сестра, больше не сказал с ним ни слова. Я смотрела на него и думала: «Вот человек, ради которого я бросила мужа». И все остальные, включая Лилу – особенно Лилу, наверняка думали то же самое. Теперь, когда каждый рассмотрел его как следует, мне хотелось одного – уйти отсюда как можно скорее и увести его с собой.

10

В те полчаса, что мы провели в магазине, будущее и прошлое перемешались: придуманные Лилой модели туфель, ее свадебное фото, вечер торжественного открытия магазина, выкидыш Лилы, ее идея превратить магазин в модный салон, а заодно укромное место для свиданий, заботы, одолевающие нас сегодня, когда нам за тридцать, наши жизни, так не похожие одна на другую, слова, сказанные вслух и оставшиеся непроизнесенными. Я старалась выглядеть приветливой и веселой. Обняла и поцеловала Дженнаро, который превратился в тучного мальчишку двенадцати лет с полоской черного пушка над верхней губой; он был вылитый Стефано-подросток, как будто родившая его Лила не имела к нему никакого отношения. Я считала своим долгом быть такой же ласковой с Маризой и ее детьми, чему она так обрадовалась, что не удержалась от намеков: «Ты ведь теперь будешь чаще приезжать в Неаполь? Прошу, не забывай и нас! Конечно, вы люди занятые, но хоть ненадолго и к нам заглядывайте». Она стояла рядом с мужем и следила за детьми, чтобы не сбежали на улицу. Я пыталась отыскать в ее чертах сходство с Нино; но тщетно – в ней не было ничего общего ни с братом, ни с матерью. Она немного растолстела и стала похожа на Донато, от которого унаследовала многословную напыщенность, с какой расписывала мне свою прекрасную жизнь и чудесную семью. Альфонсо молча кивал головой и улыбался мне, показывая белоснежные зубы. Меня совсем сбил с толку его внешний вид. Выглядел он очень элегантно: длинные черные волосы, забранные в конский хвост, изящные черты лица… Но что-то в его жестах, в лице было такое, что меня встревожило. В этом помещении, кроме нас с Нино, он был единственным человеком с образованием, и лежащий на нем отпечаток культуры с годами не только не потускнел, но, как мне показалось, стал еще более заметным. Он был красив и умен. Мариза долго его добивалась, он от нее бегал, и вот теперь они – супружеская пара: она – постаревшая, погрубевшая, все более мужеподобная; он – напротив, по-женски изящный и тонкий. И двое детей, которых, если верить слухам, Мариза родила от Микеле Солары. «Да, – тихо добавил Альфонсо, присоединяясь к приглашению жены, – приходите к нам как-нибудь на ужин – мы будем счастливы!» Его перебила Мариза: «Когда ты напишешь новую книгу, Лену? Мы все уже заждались! Только ты должна расти над собой; сначала все болтали, что твоя книга похабная, а видела, какую сейчас печатают порнографию?»

Никто из присутствующих не проявил к Нино ни малейшей симпатии, но и осуждать меня за легкомыслие никто не стал: я не поймала ни одного косого взгляда, не услышала ни одного смешка. Напротив, когда я, прощаясь, обошла всех по очереди и обняла, каждый старался сказать мне что-нибудь доброе. Энцо крепко стиснул меня; его молчаливая улыбка была красноречивее любых слов: «Помни, я всегда буду за тебя, что бы ты ни сделала». Кармен поспешила отвести меня в сторонку; без конца глядя на часы, она быстро и нервно заговорила о брате, какой он умный и как во всем разбирается, а если и делает что-то не то, то не потому, что он дурной человек. Она даже не обмолвилась ни о детях, ни о муже, не рассказала, как она живет, не спросила, как живу я. Мне стало ясно, что вся тяжесть репутации Паскуале, которого считали террористом, легла на ее плечи, и она всеми силами старалась его оправдать. За краткие минуты нашего разговора она успела несколько раз повторить, что ее брата преследуют несправедливо, потому что он смелый и добрый. Глаза ее горели решимостью; я поняла, что она всегда и во всем будет его поддерживать. Она попросила дать ей мой адрес и номер телефона. «Ты, Лену, большая шишка, – шепотом сказала она, – у тебя есть знакомые, которые могут ему помочь, если его не убьют». Она махнула рукой Антонио, который стоял неподалеку, в паре шагов от Энцо. «Иди сюда, – подозвала она его, – скажи ей то, что мне говорил». Антонио подошел и, не поднимая головы, тихим голосом произнес несколько фраз, общий смысл которых сводился к следующему: я знаю, что Паскуале тебе доверяет, он приезжал к тебе перед тем, как сделать то, что он сделал, если увидишь его, предупреди, что он должен исчезнуть, уехать из Италии, я и Кармен это все время повторяю: ему надо бояться не карабинеров, а Солара. Они уверены, что это он убил синьору Мануэлу, и, если они его найдут – сегодня, завтра или через несколько лет, – я ничем не смогу ему помочь. Он говорил очень серьезно, а Кармен то и дело перебивала его, спрашивая: «Понимаешь, Лену?» Она и правда была страшно встревожена. Под конец она обняла меня, поцеловала, шепнула: «Вы с Линой мне как сестры» – и ушла вместе с Энцо: они оба торопились на работу.

Мы с Антонио остались стоять рядом. Мне казалось, что я вижу перед собой сразу двух разных людей, заключенных в одном теле. Первым был парень, который тискал меня на прудах и видел во мне чуть ли не божество; его запах намертво засел в моей памяти символом так и не удовлетворенного желания. Вторым был мосластый мужчина, весь как будто составленный из крупных костей, плотно обтянутых кожей, от сурового лица с отсутствующим взглядом до ног в огромных сапогах. Я немного растерянно сказала, что у меня нет знакомых, способных помочь Паскуале, и что Кармен переоценивает мои возможности. Но если Кармен преувеличивала мою влиятельность, то Антонио, очевидно, и вовсе считал ее безграничной. Он пробормотал, что я, как всегда, скромничаю, что он читал мою книгу по-немецки, что меня знают по всему миру. Он много лет прожил за границей, где наверняка натворил по поручению Солара немало грязных дел, но был единственным во всем нашем квартале, кто все еще верил – или делал вид, что верит, чтобы доставить мне удовольствие, – что я обладаю особой властью, властью уважаемого человека, потому что я закончила университет, говорю на хорошем итальянском и пишу книги.

– Ту книгу в Германии один ты и купил, – шутливо сказала я и принялась расспрашивать его о жене и детях. Он отвечал коротко и за разговором незаметно вывел меня на улицу.

– Признайся хоть теперь, что я был прав, – деликатно сказал он.

– В чем?

– Тебе был нужен он, а меня ты обманывала.

– Я была девчонкой.

– Нет, ты была взрослой. И умной. Умнее меня. Ты не представляешь, какую боль ты мне причинила, когда заставила поверить, что я спятил.

– Перестань.

Он замолчал, и я пошла назад, к магазину. Он остановил меня на пороге. Несколько мгновений в упор смотрел на Нино, сидевшего в уголке, а потом шепнул:

– Если он тебя обидит, скажи мне.

– Обязательно, – усмехнулась я.

– Не смейся. Я разговаривал с Линой. Она хорошо его знает. Она считает, ему нельзя доверять. Мы тебя уважаем, а он нет.

Лила. Так вот в чем дело. Значит, она использовала Антонио в качестве рупора. Решила предупредить, что меня ждут большие огорчения. Кстати, где она? Я огляделась: она держалась поодаль, вроде бы играла с детьми Маризы, но на самом деле следила своими глазами-щелочками за каждым из нас. Она, как всегда, всех держала под контролем: Кармен, Альфонсо, Маризу, Энцо, Антонио, своего сына, чужих детей, а может, даже владельцев магазина. Я напомнила себе, что она больше не имеет надо мной никакой власти, что те времена остались в прошлом. Когда мы прощались, она с такой силой сжала меня в объятьях, словно хотела вдавить внутрь себя. Перед уходом я еще раз посмотрела на Альфонсо и наконец поняла, что в его лице так меня поразило. То немногое, что выдавало в нем сына дона Акилле и Марии, брата Стефано и Пинуччи, куда-то исчезло. Теперь, с этими длинными волосами, забранными в конский хвост, он каким-то волшебным образом стал похож на Лилу.

11

Я вернулась во Флоренцию, и у нас с Пьетро состоялся разговор о раздельном проживании, переросший в тяжкую ссору. Аделе, чтобы избавить девочек, а может, и себя от этого зрелища, закрылась с ними в комнате. Потом настал момент, когда мы оба поняли: проблема не в том, что мы зашли слишком далеко, а в том, что присутствие детей не позволяет нам зайти так далеко, как требуется. Мы вышли на улицу и продолжили выяснять отношения, пока Пьетро, развернувшись, не ушел в неизвестном направлении. Взбешенная, я вернулась домой, твердя себе, что не желаю больше его видеть и слышать. Дочки спали, Аделе сидела на кухне за книгой.

– Видишь, как он со мной обращается? – сказала я.

– А ты?

– Я?

– Да, ты. Ты не видишь, как ты с ним обращаешься? Что ты с ним сделала?

Я вышла из кухни и, хлопнув дверью, закрылась в спальне. Меня поразило презрение, прозвучавшее в ее словах, поразило и оскорбило. Впервые она открыто выступила против меня.

На следующий день я уехала во Францию, преисполненная чувством вины перед дочками, рыдавшими мне вслед, и сгибаясь под тяжестью сумки с книгами, которые собиралась прочитать в дороге. Но напрасно я пыталась сосредоточиться на чтении; с каждой страницы на меня смотрели Нино, Пьетро и дочери; в ушах звучал голос Кармен, защищавшей брата, и предостережения Антонио; из головы не шел Альфонсо, не похожий сам на себя. В Париж я приехала измотанная и расстроенная. Но уже на вокзале, заметив на платформе издательницу – ту, что помоложе, – я немного повеселела; меня вновь охватило воодушевление, испытанное в Монпелье, когда я поняла, что вырвалась за рамки, установленные для меня другими. Правда, на сей раз не было ни шикарных гостиниц, ни огромных аудиторий: все выглядело значительно скромнее. Дамы повезли меня в тур по городам большим и поменьше: целыми днями в дороге, каждый вечер – новая встреча в книжном магазине или даже на частной квартире. Ели мы то, что готовили сами, спала я на какой-нибудь кушетке, изредка – на диване.

Я очень устала, почти перестала следить за собой, похудела. Но издательницы и публика относились ко мне с неизменной симпатией. Перебираясь с места на место, постоянно общаясь с разными людьми на чужом языке, на котором, впрочем, я быстро научилась бегло изъясняться, я заново открывала в себе способность, проявившуюся несколько лет назад, когда я занималась продвижением своей первой книги: самым естественным образом строить на основе событий собственной жизни обобщения, интересные слушателям. Я импровизировала, и с каждым днем это получалось у меня все лучше. Я рассказывала о мире, из которого вышла, о его нищете и убожестве, о злобе, живущей в мужских и женских сердцах; вспоминала Кармен и ее готовность защитить брата, обвиняемого в страшном преступлении, которого он, по ее мнению, не совершал. Я говорила о своем детстве, об унизительном положении женщины в семье, о материнстве, о добровольной покорности женщин перед лицом мужчин. Говорила о том, на какие подлости может пуститься женщина из любви к мужчине. Я рассказывала о своем опыте общения с феминистками Флоренции и Милана, одновременно начиная понимать, что раньше сама его недооценивала; их привычка к болезненному самокопанию многому меня научила. Я признавалась, что всю жизнь, чтобы заставить себя уважать, старалась мыслить как мужчина, но продолжаю ощущать себя созданием мужчин, порождением их фантазий – с этой темы я начинала каждое свое выступление. Еще я рассказывала, что недавно встретила одного друга детства, который не жалеет сил, чтобы вытравить из себя мужское начало и превратиться в женщину.

Я многое почерпнула из той получасовой встречи в магазине Солара, хотя заметила это не сразу, возможно, потому, что ни разу не вспомнила о Лиле. Не знаю почему, но я ничего не говорила о нашей дружбе. Она – во всяком случае, так мне казалось, – очень хотела, чтобы я погрузилась в бушующее море ее проблем и проблем наших бывших друзей, но не сообразила, что, повидавшись с ними, я могу сделать совсем не те выводы, на какие она рассчитывала.

Например, догадалась ли она, что я с первого взгляда раскусила Альфонсо? Скорее всего, нет – она об этом даже не думала. Она заперла себя в нашем квартале, как будто нырнула на дно глубокого lota – графина, и довольствовалась этим. С другой стороны, в эти дни во Франции, даже сознавая всю сумятицу своей жизни, я твердо знала, что обладаю необходимыми инструментами, чтобы перестроить ее по своим законам. Эта уверенность подпитывалась небольшим, но бесспорным успехом моей книжки, позволяя меньше волноваться о будущем: раз я умею приводить в порядок слова, смогу навести порядок и в своей жизни. Да, рушится брак и семья, говорила я себе, рушатся культурные основы и возможности социально-демократических преобразований общества, но все это не исчезает без следа, а принимает новую, неожиданную форму: мы с Нино и наши дети, которые станут общими детьми; установление гегемонии рабочего класса, социализм и коммунизм. И появление невиданного раньше субъекта – женщины, и эта женщина – я. Я колесила по стране и каждый вечер делилась со слушателями захватившей меня идеей о полном разрушении привычного порядка и зарождении нового.

После таких встреч, вымотанная, я звонила Аделе и разговаривала с дочками. На мои вопросы они отвечали односложно и только повторяли, как заученную считалку: «Когда ты вернешься?» Близилось Рождество, я все настойчивее намекала своим издательницам, что мне пора домой, но они ни в какую не хотели меня отпускать. Они прочли мою первую книгу, загорелись идеей ее переиздания и потащили меня в то издательство, которое несколько лет назад выпустило ее на французском языке, – без особого успеха. Я участвовала в переговорах, но вела себя робко, в отличие от моих напористых издательниц, которые умели где надо надавить, а где надо подольститься. В итоге нам удалось, подключив миланское издательство, прийти к соглашению: в следующем году книга должна была выйти в новом издательстве.

Я рассказала об этом Нино по телефону. Сначала мне показалось, что он рад за меня, но потом – слово за слово – в нем прорвалось недовольство.

– Похоже, я тебе больше не нужен, – сказал он.

– Шутишь? Да я жду не дождусь, когда снова смогу обнять тебя.

– Ты так увлечена своими делами, что для меня в твоей жизни нет места.

– Ошибаешься. Только благодаря тебе я написала ту книгу. Если бы не ты, я так ни в чем бы и не разобралась.

– Может, встретимся в Неаполе? Или в Риме, прямо сейчас, до Рождества?

Неаполь отпадал. Решение вопросов, связанных с переизданием книги, требовало времени, а мне пора было возвращаться домой. Но я не смогла отказаться, и мы договорились встретиться в Риме хотя бы на несколько часов. Я села в спальный вагон и утром 23 декабря, разбитая, прибыла в столицу. Шли часы, но Нино на вокзале не появлялся; мое волнение сменилось отчаянием. Я уже собиралась сесть в поезд до Флоренции, когда он влетел на платформу, весь взмокший, хотя было холодно. В последний момент на него обрушилась куча проблем, и ему пришлось ехать на машине: на поезде он бы уже не успел. Мы быстро перекусили и сняли номер в гостинице на виа Национале, в двух шагах от вокзала. Я хотела уехать после ужина, но была не в силах бросить его и отложила поездку на завтра. Ночь мы провели вместе и проснулись счастливые. Это было прекрасно – пошевелить ногой и сквозь дрему понять, что он здесь, в постели, рядом со мной. Был канун Рождества, и мы отправились за подарками. Час моего – и его – отъезда откладывался все дальше. Только вечером я с пакетами и чемоданом села к нему в машину, и он довез меня до вокзала. Его машина тронулась с места и растворилась в транспортном потоке, а я потащила вещи через пьяцца Репубблика и на несколько минут опоздала на поезд. Надежды рухнули: следующий прибывал во Флоренцию ночью. Пришлось смириться и идти звонить домой. Ответил Пьетро.

– Ты где?

– В Риме. Поезд застрял на вокзале, стоит. Не знаю, когда поедет.

– Ох уж эти железнодорожники! Значит, сказать девочкам, чтобы к рождественскому ужину тебя не ждали?

– Да, я могу не успеть.

Он расхохотался и положил трубку.

Я ехала в совершенно пустом, холодном поезде: даже контролер не проходил. Я чувствовала себя так, будто потеряла все и сама превращаюсь в ничто, в заложницу собственной опустошенности, что еще больше усиливало чувство вины. Во Флоренции я оказалась глубокой ночью; в пределах видимости – ни одного такси. Я поволокла чемодан по промозглым безлюдным улицам; рождественский колокольный звон давно смолк. Дверь я открыла ключом. В квартире было темно и пугающе тихо. Я прошла по комнатам: никаких следов ни девочек, ни Аделе. Усталая, вне себя от страха и злости, я искала хотя бы записку, объясняющую, куда все подевались. Но ничего не нашла.

В доме царил идеальный порядок.

12

В голову лезли самые ужасные мысли. Деде и Эльза заболели, и Пьетро с матерью повезли их в больницу. Или в больницу угодил мой муж, сделав какую-нибудь глупость, а Аделе поехала к нему вместе с девочками.

Я бродила по дому, снедаемая тревогой и неизвестностью. Потом я подумала, что, если что-то случилось, свекровь могла предупредить Мариарозу. Было три часа ночи, но я решила ей позвонить. Золовка долго не отвечала: добудиться ее оказалось непросто. В итоге я все же вытянула из нее, что Аделе решила отвезти девочек на праздники в Геную – они уехали два дня назад, чтобы дать нам с Пьетро спокойно обсудить наши дела, а Деде и Эльзе – провести рождественские каникулы в спокойной обстановке.

Это известие, с одной стороны, успокоило меня, с другой – взбесило. Пьетро мне врал: когда я звонила ему, он уже знал, что не будет никакого рождественского ужина, что девочки меня не ждут, потому что они уехали с бабушкой. А Аделе? Как она могла увезти моих детей? Я высказала все это в трубку Мариарозе, которая слушала меня молча. «Я не права? – спросила я ее. – Разве я это заслужила?» Когда она заговорила, голос ее звучал серьезно, но обнадеживающе. Она сказала, что я имею право жить собственной жизнью и обязана продолжать учиться и писать. Если у меня возникнут трудности, добавила она, ее дом открыт для меня и моих дочерей.

Ее слова успокоили меня, но заснуть я все равно не могла. Сердце ныло от обиды, желания быть с Нино и злости: ведь он, несмотря ни на что, встречал Рождество с семьей, с Альбертино, а я торчу тут в одиночестве, никому не нужная, в пустом доме. В девять утра я услышала, как открывается дверь: вернулся Пьетро. Я тут же набросилась на него с криком: «Почему ты отпустил девочек со своей матерью без моего разрешения?» Пьетро был всклокоченный, небритый, от него разило вином, хотя пьяным он не казался. Я все орала и орала; он со мной не спорил, только повторял как заведенный: «У меня куча дел, я не могу ими заниматься, а у тебя любовник, тебе тоже не до них».

Я заставила его сесть со мной на кухне, попыталась успокоиться и сказала:

– Нам надо договориться.

– Что ты имеешь в виду? О чем договориться?

– Девочки будут жить со мной, а ты будешь видеться с ними по выходным.

– По выходным… А где?

– У меня.

– А где ты будешь жить?

– Не знаю, пока не решила: здесь, в Милане, в Неаполе…

Одного этого слова – Неаполь – оказалось достаточно. Услышав его, Пьетро вскочил на ноги, вытаращил глаза, открыл рот, будто собирался меня укусить, и занес надо мной кулак; его лицо приняло такое свирепое выражение, что я испугалась. Мне никогда не забыть то бесконечное мгновение. Капала из крана вода, гудел холодильник, во дворе кто-то смеялся. Пьетро был крупный, с большими белыми костяшками пальцев. Однажды он уже поднимал на меня руку, и я подумала, что сейчас он меня убьет. Я вскинула вверх руки, закрывая голову. Но он вдруг развернулся и ударил раз, второй и третий по металлическому шкафчику, в котором я держала швабры. Он бы продолжал колотить по нему и дальше, если бы я не вцепилась в него и не закричала: «Прекрати, ты себя покалечишь!»

Этот приступ бешенства привел к тому, что мои мрачные предчувствия оправдались: мы поехали в больницу. Ему наложили гипс и отпустили, и дома Пьетро даже повеселел. Я вспомнила, что сегодня Рождество, приготовила поесть. Мы сели за стол, и он ни с того ни с сего заявил:

– Вчера я звонил твоей матери.

Я подскочила на месте:

– Как тебе такое в голову взбрело?

– Брось, должен же кто-то поставить ее в известность. Я рассказал ей, что ты со мной сделала.

– Я сама должна была с ней поговорить.

– Зачем? Чтобы наврать ей, как врала мне?

Я готова была вспылить, но удержала себя в руках: боялась, что он снова начнет ломать себе кости, чтобы не переломать их мне. Но он лишь улыбнулся и посмотрел на свою руку в гипсе.

– Выходит дело, за руль я сесть не смогу.

– А куда ты собрался?

– На вокзал.

Как выяснилось, моя мать в день Рождества села на поезд – хотя была как никогда нужна дома, где на ней висело столько дел, – и поезд вот-вот прибывал.

13

Мне хотелось сбежать. Например, в Неаполь. А что, удеру в город матери, пока она не добралась до моего, побуду с Нино, немного успокоюсь. Но я никуда не поехала. Не настолько я изменилась, чтобы, наплевав на приличия, прятаться от людей. «И вообще, что она мне может сделать? – убеждала я себя. – Я взрослая женщина. А может, еще привезет всяких вкусностей, как десять лет назад в Пизу, на Рождество, когда я болела».

Я села за руль и вместе с Пьетро поехала на вокзал встречать мать. Она вышла из поезда, чопорная, в новом пальто, с новой сумкой, в новых сапогах и даже немного припудренная. «Отлично выглядишь, – сказала я ей, – очень элегантно». – «Не твоими стараниями», – отрезала она. Больше она не сказала мне ни слова, зато была очень приветлива с Пьетро. Спросила, что у него с рукой, он сказал, что налетел на дверь. «Налетел, – проворчала она на неуверенном итальянском, – знаю я, кто на тебя налетел».

Дома она оставила свою наигранную сдержанность. Хромая взад-вперед по гостиной, прочитала мне длинную нотацию. Пела дифирамбы моему мужу, бесстыдно преувеличивая его достоинства, и приказывала мне немедленно просить у него прощения. Убедившись, что меня не собьешь, начала сама умолять его простить меня, клялась Пеппе, Джанни и Элизой, что не вернется домой, пока мы не помиримся. Поначалу мне казалось, что она попросту насмехается и надо мной, и над Пьетро. Список его добродетелей был в ее изложении бесконечным, правда, надо признать, что и перечисляя мои, она тоже не поскупилась. Тысячу раз повторила, что мы, такие умные и образованные, созданы друг для друга. Призывала подумать о будущем Деде (ее любимице, – про Эльзу она как будто забыла), ведь девочка все понимает, и нельзя заставлять ее страдать.

Пока она говорила, муж согласно кивал, хотя выражение лица у него было скептическое, как будто он смотрел спектакль, в котором актеры явно пережимают. Она обнимала его, целовала, благодарила за великодушие, перед которым – кричала она мне – я обязана стать на колени. Она толкала нас друг к другу, чтобы мы обнялись и поцеловались. Я сердито уворачивалась, не переставая думать: «Терпеть ее не могу, на дух не переношу! Ну почему в такие минуты, да еще на глазах у Пьетро, я должна расплачиваться за то, что эта женщина меня родила?» И все же я внушала себе, что должна успокоиться: «Она в своем репертуаре, скоро устанет и пойдет спать». Только когда она в тысячный раз попыталась схватить меня и заставить признаться, что я виновата, но больше так не буду, я отскочила в сторону и сказала: «Хватит, мам, это бесполезно. Я не могу больше быть с Пьетро, я люблю другого».

Это была моя ошибка. Я ведь ее знала, она только ждала повода. Все вмиг изменилось: с увещеваниями было покончено. Она влепила мне пощечину и что было мочи заорала: «Заткнись, шлюха, заткнись, заткнись, заткнись!» Она попыталась вцепиться мне в волосы и завопила, что я ей надоела, потому что я ломаю себе жизнь и бегаю за сынком Сарраторе, который еще хуже, намного хуже, чем его поганый папаша. «Раньше я думала, – разорялась она, – что это твоя подруга Лина потащила тебя по дурной дороге, но нет: это ты, ты ее испортила. Без тебя она стала порядочной женщиной. Лучше бы я в детстве тебе ноги переломала! У тебя золотой муж, он сделал из тебя синьору, поселил в прекрасном городе, он тебя любит, подарил тебе двух дочерей, и на кого ты собираешься его поменять, дура? А ну иди сюда, я тебя родила, я и убью!»

Она подскочила ко мне вплотную, и мне показалось, что сейчас она и вправду меня убьет. В тот миг я ощутила всю искренность ее разочарования, всю искренность материнской любви, готовой превратиться в лютую ненависть за то, что я не желала ей подчиняться и делать то, что она считала для меня благом, за то, что я отказывалась от того, чего у нее никогда не было и благодаря чему она считалась самой удачливой матерью в нашем квартале. Она готова была изничтожить меня за то, что я разбрасываюсь доставшимся мне божьим даром. Я оттолкнула ее и закричала еще громче, чем она. Это был инстинктивный жест, но она потеряла равновесие и упала на пол.

Пьетро испугался. На его лице мелькнул страх: у него на глазах его мир столкнулся с моим миром. Он никогда в жизни не видел таких сцен, не слышал таких слов и криков, не представлял себе, что такое бывает. Мать, падая, уронила стул. Из-за больной ноги она никак не могла подняться и беспомощно взмахивала рукой, пытаясь ухватиться за край стола. Но она и не думала сдаваться и продолжала выкрикивать угрозы и оскорбления. Она не замолчала даже после того, как ошеломленный Пьетро протянул ей здоровую руку и помог встать. Сдавленным от бешенства голосом, в котором звучала настоящая боль, задыхаясь, она проговорила: «Ты мне больше не дочь. Он теперь мой сын. Отцу и братьям ты тоже больше не нужна. Пусть сынок Сарраторе заразит тебя гонореей и сифилисом! Боже, чем я так согрешила, что дожила до этого дня! Боже, Боже, я хочу умереть!

Прямо сейчас, на этом самом месте!» Ей было так плохо, что она – невероятно, но правда – громко разрыдалась.

Я ушла в спальню и заперлась на ключ. Я не знала, что делать. Я и представить себе не могла, что разрыв с мужем превратится в такую пытку. Я была напугана и раздавлена. До каких темных глубин я опустилась, если повела себя в точности как моя мать, решившись на физическое насилие? Я успокоилась, лишь когда Пьетро постучал ко мне в дверь и тихо, с неожиданной мягкостью в голосе сказал: «Можешь мне не открывать, не надо. Я должен только сказать, что не хотел этого. Это слишком, даже ты этого не заслуживаешь».

14

Я надеялась, что мать смягчится, что утром настроение у нее, как обычно, изменится и она тем или иным способом покажет, что любит меня и гордится мной, несмотря ни на что. Но этого не случилось. Я слышала, как они с Пьетро всю ночь болтали. Она льстила ему, злобно повторяла, что я – ее крест, и жаловалась, что со мной никакого терпения не хватит. Чтобы избежать новой ссоры, я слонялась по дому, не вмешиваясь в их тайные совещания, и пыталась читать. Я чувствовала себя несчастной. Мне было стыдно, что я ее толкнула, стыдно за нее и за себя; хотелось попросить у нее прощения, обнять ее, но я боялась, что она поймет меня неправильно и решит, что я сдаюсь. Раз уж она заявила, что это я дурно влияла на Лилу, а не наоборот, значит, ее злость на меня достигла предела. Оправдывая ее, я говорила себе: ее мерило – квартал, а в квартале вся ее жизнь на глазах менялась к лучшему. Она считала, что благодаря Элизе породнилась с Солара; ее сыновья работали на Марчелло, которого она тоже с гордостью причисляла к своей родне; она носила новые наряды – признак внезапно свалившегося на нее благополучия, – и, естественно, в ее глазах Лила выглядела удачливей, чем я, ведь она сотрудничала с Микеле Соларой, жила с Энцо и так разбогатела, что собиралась выкупить родительскую квартиру. Но все эти рассуждения только увеличивали пропасть между нами: мне больше не о чем было с ней говорить.

До самого ее отъезда мы так и не сказали друг другу ни слова. Мы поехали на вокзал, но всю дорогу она делала вид, что меня не существует, хотя за рулем сидела я. Она пылко благодарила Пьетро за все, что он для нее сделал, и до отправления поезда настойчиво просила сообщать ей, как срастается его сломанная рука и как дела у девочек.

Как только она уехала, стало очевидно, что ее вторжение возымело неожиданный эффект. Муж уже по пути домой подтвердил, что не случайно вчера вечером пришел ко мне под дверь выразить свое сочувствие. Наша с матерью стычка больше, чем я сама за все эти годы, сказала ему, в каких условиях я росла. Он наконец это осознал и, я думаю, пожалел меня. Он снова стал собой, мы вернулись к нормальному тону в разговорах и через несколько дней отправились к адвокату. Он долго расспрашивал нас о том о сем, а потом сказал:

– Вы уверены, что не хотите больше жить вместе?

– Как можно жить с человеком, которому ты больше не нужен? – вопросом на вопрос ответил Пьетро.

– Вам что, больше не нужен ваш муж, синьора?

– Это мое дело, – ответила я, – а ваше – зарегистрировать наше раздельное проживание.

Когда мы вышли на улицу, Пьетро рассмеялся:

– Ты прямо как твоя мать.

– Ничего подобного.

– Да, пожалуй, ты права. Уточню: ты как мать, если бы она получила образование и писала романы.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что ты хуже.

Я обиделась на него, но не сильно, я была рада, что он хоть немного пришел в себя. Я вздохнула с облегчением и сосредоточилась на том, что делать дальше. Начались долгие междугородные разговоры с Нино. Я рассказала ему обо всем, что произошло со мной с момента нашего расставания, и мы стали обсуждать мой переезд в Неаполь. О том, что мы с Пьетро снова живем под одной крышей, хоть и – разумеется – в разных комнатах, я предусмотрительно умолчала. Кроме того, я часто звонила дочкам и с нескрываемой злобой сообщила Аделе, что скоро за ними приеду.

– Не волнуйся, – пыталась переубедить меня свекровь, – они могут побыть у меня, сколько тебе нужно.

– Деде пора идти в школу.

– Она может учиться здесь. Школа в двух шагах от дома, я обо всем позабочусь.

– Нет, я сама буду ими заниматься.

– Подумай. Разведенная женщина с двумя детьми и твоими амбициями должна считаться с реальностью. Тебе надо решить, он чего можно отказаться, а от чего нет.

В этой ее последней фразе меня взбесило каждое слово.

15

Я собиралась ехать в Геную немедленно, но мне позвонили из Франции. Старшая из издательниц просила написать текст на основе тех размышлений, которыми я делилась на встречах с читателями, для публикации в крупной газете. Пришлось выбирать между возвращением дочерей и работой. Я отложила поездку и засела за работу. Я писала день и ночь, не уверенная, что справлюсь с поставленной задачей. Не успела я отшлифовать текст, как позвонил Нино и сказал, что у него перед университетом выдалось несколько свободных дней и он может приехать ко мне. Я не смогла устоять, и мы на машине отправились в Арджентарио. Любовь поглотила меня. Это были прекрасные дни, мы проводили их у зимнего моря и, чего со мной никогда не бывало раньше, ни с Франко, ни тем более с Пьетро, получали удовольствие абсолютно от всего: от еды, вина, разговоров, секса. Я вставала на рассвете и садилась писать.

Однажды вечером, в постели, Нино дал мне прочесть свою работу, сказав, что ему очень важно мое мнение. Это была довольно мутная статья о фабрике «Италсайдер» в Баньоли. Я начала читать, прижимаясь к нему, а он то и дело твердил: «Я плохо пишу. Исправь, что считаешь нужным. У тебя слог намного лучше, еще с лицея». Я похвалила статью, посоветовала переделать кое-какие мелочи. Но Нино все не успокаивался, просил меня править как можно больше и вдруг сделал страшное признание. Смущаясь, но в то же время как будто в шутку он сказал, что должен открыть мне один секрет – рассказать о поступке, который он считает самым постыдным в своей жизни. Оказалось, он имел в виду заметку по поводу моей стычки с преподавателем богословия, которую давным-давно, в лицее, я по его просьбе написала для студенческого журнала.

– С чего это ты о ней вспомнил? – засмеялась я.

– Я все тебе расскажу, только помни, что я был тогда мальчишкой.

Я поняла, что ему действительно стыдно, и внутренне напряглась. Он признался, что прочел тогда заметку и подумал, что это невозможно – писать так красиво и так умно. Я обрадовалась комплименту, поцеловала его и вспомнила, как мы с Лилой трудились над этими страницами. Не без иронии, но я все же рассказала ему, какое горькое разочарование испытала, узнав, что в журнале не хватило места для моей статьи.

– Это ведь я тебе так сказал? – с трудом выдавил Нино.

– Наверное, не помню уже.

Его лицо исказила печальная гримаса.

– На самом деле места для статьи было предостаточно.

– Почему же тогда ее не напечатали?

– Из зависти.

Я хмыкнула:

– Ты хочешь сказать, что редакторы позавидовали мне?

– Нет, это я тебе позавидовал. Я прочитал твой текст и выбросил статью в мусорное ведро. Не мог смириться, что ты так здорово пишешь.

Какое-то время я молчала. Как я трудилась над той заметкой, как потом страдала! Мне не верилось, что он, отличник, любимчик профессора Галиани, мог позавидовать строчкам, написанным какой-то школьницей. Я понимала, что Нино ждет моей реакции, но этот подлый поступок никак не совмещался в моем сознании с сияющим нимбом, которым я с детства привыкла окружать его образ. Секунды шли, и мной владело замешательство. Я гнала от себя слышанные от Аделе слова о том, что по Милану о Нино ходит дурная слава; я пыталась не думать о предостережениях Лилы и Антонио, утверждавших, что ему нельзя доверять. Но потом я словно очнулась и обняла Нино. Ведь он не обязан был рассказывать мне о своем тогдашнем малодушии, но все же рассказал, и его искренность тронула меня. Он не побоялся выставить себя передо мной в дурном свете. Значит, поняла я, отныне я всегда и во всем могу на него положиться.

Той ночью мы занимались любовью с еще большей страстью, чем обычно. Проснувшись, я сказала себе, что Нино, признав свою вину, доказал, что я всегда была для него особенной: и когда он встречался с Надей, и когда стал любовником Лилы. Это было чудесно – чувствовать, что тебя не только любят, но и уважают. Он доверил мне свой текст, и я помогла ему отшлифовать его до полного блеска. В те дни в Арджентарио мне казалось, что моя способность воспринимать окружающее, вникать в увиденное и услышанное и излагать свои мысли достигла пика. Это, как я с гордостью отмечала, подтверждалось бесспорным успехом книги, которую я написала, чтобы понравиться Нино и которую теперь читали за пределами Италии. Наконец у меня было все. За бортом остались только Деде и Эльза.

16

Я не сказала свекрови, что уехала с Нино, зато сообщила о статье для французской газеты, над которой якобы работаю. Скрепя сердце я все же поблагодарила ее за то, что она взяла на себя заботу о внучках.

Я не доверяла Аделе, но проблему она обозначила правильно. Как совместить заботу о детях с новым образом жизни? Я рассчитывала вскоре поселиться с Нино, не важно, где именно, и надеялась, что мы будем помогать друг другу. Но что делать до переезда? Как совместить наши свидания, Деде с Эльзой, писательство, публичные выступления и скандалы с Пьетро, который хоть и образумился немного, но продолжал на меня давить. И это не говоря уже о финансовых трудностях. Своих денег у меня осталось совсем мало, а когда я смогу заработать на новой книге, было неизвестно. Я понимала, что в ближайшем будущем не смогу самостоятельно оплачивать жилье, телефон и обеспечивать себя и дочерей. И где нам все-таки жить? Я собиралась забрать дочек, но куда мне их везти? Во Флоренцию, в дом, где они родились, чтобы они обнаружили там милого папу, спокойную маму и решили, что все каким-то волшебным образом вернулось на свои места? Обманывать их, прекрасно зная, что стоит только Нино замаячить на горизонте, и я опять сорвусь к нему? Или сказать Пьетро, чтобы он уходил, хотя инициатором развода была я? Кто из нас должен съехать из квартиры?

В общем, в Геную я приехала с тысячей вопросов и без единого ответа.

Родители мужа встретили меня холодно, но любезно. Эльза мне обрадовалась, хоть и стеснялась немного, а Деде на меня дулась. Я плохо помню квартиру в Генуе, в памяти остался только пронизывавший ее насквозь свет. На самом деле ее многочисленные комнаты были набиты книгами, старинной мебелью, хрустальными люстрами и дорогими коврами, а на окнах висели тяжелые шторы. Светлой была только гостиная, за огромным окном которой расстилалось море и сияло солнце. Я сразу заметила, что дочери чувствуют себя в этой квартире свободнее, чем в собственном доме: они брали что хотели, им никто ничего не запрещал, а с домработницей они разговаривали хоть и вежливо, но приказным тоном – научились у бабушки Аделе. Первые несколько часов они показывали мне свою комнату, хвастались игрушками (таких дорогих от нас с Пьетро они никогда не получали), рассказывали, сколько всего интересного они видели и делали. Деде очень привязалась к дедушке, а Эльза, хоть и без конца обнимала и целовала меня, за каждым пустяком бегала к бабушке, а когда устала бегать, забралась к ней на колени и смотрела на меня, сунув в рот палец. Неужели дочки так быстро научились обходиться без матери? Или на них так подействовали события последних месяцев, что они стали меня бояться? Не знаю. Как бы то ни было, я не отважилась сказать: «Собирайте свои вещи, мы уезжаем». Я решила остаться на несколько дней и заняться дочками. Дед с бабкой не вмешивались в наши дела, более того, когда кто-то из девочек – чаще Деде – задавал им вопрос, чьи правила «главнее», их или мои, они уступали, лишь бы избежать конфликта.

Гвидо особенно старался обходить острые темы и в первые дни ни словом не упоминал о нашем с Пьетро расставании. После ужина, когда Деде и Эльза пошли спать, он из вежливости недолго посидел со мной, прежде чем закрыться у себя в кабинете (он тоже работал до глубокой ночи; эту привычку Пьетро, видимо, перенял у отца). Ему явно было со мной некомфортно, и он, как всегда, спрятался за разговором о политике: завел речь об обострении кризиса капитализма, режиме жесткой экономии, в котором видел панацею, о расширении границ маргинализации, о символическом значении землетрясения во Фриули, отразившем шаткость Италии как государства, о проблемах, с которыми сталкиваются старые левые партии и группировки. Мое мнение его ни в малейшей степени не интересовало; впрочем, я даже не пыталась его сформулировать. Если он и заговаривал обо мне, то лишь для того, чтобы вспомнить мою книгу, итальянское издание которой я впервые увидела в этом доме: тоненький томик в блеклой обложке, лежащий в куче других книг и журналов в ожидании, когда их пролистают. Как-то вечером он начал задавать мне вопросы; я поняла, что книгу он не читал и читать не собирается, и пересказала ему ее содержание, процитировав несколько отрывков. Он слушал меня с серьезным видом, очень внимательно, и раскритиковал фрагмент о Софокле, который я привела не к месту; в его голосе тут же зазвучали профессорские нотки, а мне стало стыдно. Это был человек, так и источавший авторитет, но такой авторитет, который похож на скорлупу: иногда достаточно мелочи, чтобы скорлупа пошла трещинами и из-за нее показался совсем другой человек. Когда я произнесла слово «феминизм», вся сдержанность Гвидо разом улетучилась, в его глазах вспыхнуло злорадство, лицо – обычно бескровно-бледное – покраснело, и он с неприкрытым сарказмом принялся нараспев цитировать где-то слышанные лозунги: «Зеркальце, зеркальце, дай ответ, бывает у женщин оргазм или нет? Нет, им не положено!», «Мы не машины для продолжения рода, мы женщины, борющиеся за свободу». Он возбудился, начал смеяться, но, заметив мое недовольство, схватился за очки, тщательно протер их и ушел к себе, работать.

Аделе в те вечера почти все время молчала, но я понимала, что они с мужем только и ждут случая, чтобы вывести меня на чистую воду. На удочку я не попадалась, поэтому свекру пришлось самому поднимать интересовавший их вопрос. Вечером, когда Деде с Эльзой пришли пожелать нам спокойной ночи, он затеял с ними что-то вроде игры:

– И как же вас зовут, прекрасные синьорины?

– Деде.

– Эльза.

– А дальше? Дедушка хочет слышать имя и фамилию.

– Деде Айрота.

– Эльза Айрота.

– А почему вы Айрота?

– Потому что мы как папа.

– А еще?

– Как дедушка.

– А как зовут вашу маму?

– Элена Греко.

– А вы Греко или Айрота?

– Айрота.

– Вот и умницы! Спокойной ночи, мои милые, сладких снов!

Как только девочки вместе с Аделе вышли из комнаты, он, словно продолжая игру в вопросы и ответы, спросил: «Я узнал, что вы с Пьетро разводитесь из-за Нино Сарраторе. Это правда?» Я вздрогнула и кивнула. Он улыбнулся и похвалил Нино, но без былого восхищения. Сказал, что это очень умный молодой человек, знающий свое дело, хотя – он сделал выразительную паузу – он нестабилен. Он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус. «Последние тексты Сарраторе, – подчеркнул он, – мне не понравились». С неожиданным пренебрежением в голосе он назвал его одним из тех, кто спешит научиться вертеть шестеренки неокапитализма вместо того, чтобы продолжать требовать преобразований в социальной и производственной сфере. Каждое его слово звучало оскорблением. Я не выдержала и кинулась доказывать, что он ошибается. Аделе вошла в комнату в тот момент, когда я разбирала тексты Нино, казавшиеся мне наиболее радикальными, а Гвидо слушал, время от времени сдавленно хмыкая: он всегда так делал, когда сомневался, соглашаться с услышанным или нет. С появлением свекрови я разволновалась и замолчала. Свекор, к тому моменту вроде бы смягчившийся («Нам всем непросто ориентироваться в условиях этого идиотского кризиса, накрывшего Италию, а молодым людям вроде Нино, особенно если они пытаются хоть что-то предпринять, особенно нелегко»), встал и собрался идти в кабинет. Но на пороге остановился и сердито сказал: «И все-таки тут еще работать и работать. Сарраторе – это интеллигенция без традиций: ему больше нравится быть угодным тем, кто им командует, чем биться за свои идеи. Из него выйдет очень услужливый исполнитель». На этом он замолчал, не желая доводить свою мысль до конца, буркнул: «Спокойной ночи» – и ушел к себе.

Я почувствовала на себе взгляд Аделе. «Мне тоже надо идти спать, – думала я. – Сказать, что устала…» Но что-то дернуло меня задать Аделе вопрос:

– Что он имел в виду, говоря, что Нино – это интеллигенция без традиций?

Она посмотрела на меня с иронией:

– Что он никто. А тому, кто знает, что он никто, важнее всего в жизни стать кем-то. Поэтому синьору Сарраторе нельзя доверять.

– Тогда и я интеллигенция без традиций.

– И ты, – улыбнулась она. – Тебе тоже нельзя доверять.

Повисла пауза. Аделе говорила спокойно, без эмоций, словно просто констатировала неоспоримый факт. Но я почувствовала себя оскорбленной.

– Что значит – мне нельзя доверять?

– Я вот доверила тебе сына, а как ты с ним обошлась? Если ты любила другого, зачем было выходить замуж?

– Я не знала, что люблю другого.

– Врешь.

Я подумала и согласилась:

– Да, вру, потому что ты требуешь от меня однозначных ответов, а однозначные ответы почти всегда ложь. Ты тоже говорила мне о Пьетро много плохого, настраивала меня против него. Ты что, тоже врала?

– Нет, я действительно была на твоей стороне, но только при условии, что ты будешь выполнять кое-какие правила.

– Какие же?

– Ты должна была остаться с мужем и детьми. Ты была Айрота, твои дети были Айрота. Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя чужой и несчастной, я старалась помочь тебе быть хорошей матерью и женой. Но раз ты нарушила мое условие, все меняется. От меня и моего мужа ты больше ничего не получишь. Больше того, я отберу у тебя все, что успела дать.

Я глубоко вздохнула, старалась голосом не выдать охватившей меня ярости.

– Аделе, – произнесла я. – Я Элена Греко, а мои дочери – это мои дочери. Плевать я хотела на вас, Айрота.

Она побледнела. Ее лицо приняло суровое выражение.

– Теперь я прекрасно вижу, что ты Элена Греко. Только вот девочки – дочери моего сына, и мы не позволим тебе их погубить.

Она развернулась и пошла спать, оставив меня одну.

17

Это была моя первая стычка с родителями Пьетро. За ней последовали другие, но до такого открытого противостояния они больше не доходили. Теперь Гвидо и Аделе ограничивались тем, что всячески мне намекали: решила думать в первую очередь о себе – думай о себе, а Деде и Эльзу оставь нам. Я злилась и каждый день принимала решение увезти девочек немедленно – во Флоренцию, в Милан, в Неаполь – куда угодно, лишь бы подальше от этого дома. Но меня всегда что-то останавливало: я быстро остывала и успокаивалась. К примеру, звонил Нино: я не могла устоять и бежала на свидание, куда бы он меня ни позвал. К тому же моя книга имела в Италии успех, пусть и небольшой; крупные журналы ее проигнорировали, не напечатав ни одной рецензии, но она хорошо продавалась. Я стала совмещать встречи с читателями и свидания с любовником: уезжала все чаще и на все более долгий срок.

Собираясь в очередную поездку, я ловила на себе обвиняющие взгляды своих дочерей. Это было мучительно, но уже в поезде, готовясь к выступлению и предвкушая близкую встречу с Нино, я чувствовала, как внутри закипает нахальная радость. Я быстро привыкла быть одновременно счастливой и несчастной, как будто это было непременное свойство моей новой жизни. Возвращаясь в Геную, я думала о том, как виновата перед Деде и Эльзой, которые жили прекрасно – учились, играли с друзьями, получали все что хотели; все это без моего участия. Но потом меня снова куда-нибудь приглашали, и я обо всем забывала. Из-за этих постоянных колебаний я ощущала себя ничтожеством. Как ни унизительно было признаваться, что известность и любовь к Нино затмили в моей душе Деде и Эльзу, это была правда. Слова Лилы: «Подумай о своих дочерях – что с ними-то будет?» – эхом звучали у меня в голове, превращаясь в вечный эпиграф грядущего несчастья. Я переезжала из города в город, каждый раз ночевала на новом месте, часто не могла заснуть. В памяти всплывали проклятия матери, перемежаемые словами Лилы. Я всю жизнь считала их антиподами, но теперь, по ночам, они вдруг начали соединяться в одно. Они выказывали мне равную враждебность и казались равно чужеродными в моей новой жизни, что, с одной стороны, доказывало, что я наконец-то ни от кого не завишу, а с другой – заставляло почувствовать, что я теперь совсем одна со всеми своими проблемами. Я попыталась наладить отношения с золовкой. Она вела себя со мной очень доброжелательно, организовала в миланском книжном магазине вечер в честь выхода моей книги. Собрались в основном женщины: одни меня сурово критиковали, другие – очень хвалили. Поначалу я испугалась, но потом в обсуждение вмешалась Мариароза, пользовавшаяся у зрительниц авторитетом; вслед за ней я тоже осмелела и даже сообразила, каким образом примирить между собой тех, кто выступал против меня, с теми, кто выступал за (я научилась очень убедительно произносить: «На самом деле я не совсем это имела в виду»). Провожали меня аплодисментами, и громче всех хлопала Мариароза.

Ужинала и ночевала я в ее квартире, где по-прежнему жили Франко и Сильвия с сыном, которому, по моим подсчетам, исполнилось восемь лет. Весь вечер я только и делала, что наблюдала за Мирко, выискивая в нем черты сходства с Нино, как во внешности, так и в характере. Я не говорила Нино, что знаю об этом ребенке, не собиралась этого делать и впредь. Зато я с удовольствием болтала и играла с мальчиком, сажала его к себе на колени. В каком хаосе мы живем, думала я, сколько осколков рассыпали вокруг себя… В Милане жил этот мальчик, в Генуе – мои дочки, в Неаполе – Альбертино. Я не удержалась и завела с Сильвией, Мариарозой и Франко беседу об этой примете нашего времени. Я ждала, что мой бывший любовник по обыкновению завладеет всеобщим вниманием и при помощи своей блестящей диалектики все разложит по полочкам, объяснит настоящее и предскажет будущее. Тут-то меня и ждал главный сюрприз вечера. Вместо монолога Франко лаконично заметил, что времени, которое объективно (это слово он произнес с сарказмом) можно было назвать революционным, приходит конец: «Наступает его закат и уносит с собой все, что служило нам компасом в эти годы».

– А я не согласна, – возразила я. – По-моему, дела в Италии обстоят не так уж плохо, и мы вполне боеспособны.

– Это тебе так кажется, потому что ты довольна жизнью.

– Как раз наоборот, я сейчас в жуткой депрессии.

– Люди в депрессии не пишут книг. Книги пишут люди, довольные жизнью: они путешествуют, влюбляются и много говорят, уверенные, что ко всему происходящему подберут нужные слова.

– А что, это не так?

– Нет, слова очень редко оказываются к месту, да и то ненадолго. В основном мы лепим их как попало, вот как сейчас. Или пользуемся ими, чтобы притворяться, будто все под контролем.

– Притворяться? Ты же сам всю жизнь старался все держать под контролем. Ты что, тоже притворялся?

– А почему бы и нет? Притворство естественно для человека. Мы хотели устроить революцию и были единственными, кто посреди всего этого хаоса находил какой-то порядок и делал вид, что точно знает, что происходит.

– Можно считать твои слова саморазоблачением?

– Пожалуйста. Правильные слова, правильный синтаксис – и всему найдется объяснение. Главное – верно выстроить логические связи: одно проистекает из второго и неизбежно приводит к третьему. И все, готово дело.

– Так что, это больше не работает?

– Наоборот, прекрасно работает. Очень удобно: никогда не теряешься. Ни одна зараза тебе не страшна, нет такой раны, которую нельзя было бы залечить, темного угла, которой мог бы тебя испугать. Только в какой-то момент этим фокусам приходит конец.

– То есть?

– Бла-бла-бла, Лена, сплошное бла-бла-бла. Слова теряют свое значение.

На этом он не остановился и еще долго иронизировал, высмеивая и себя, и меня. Потом вдруг осекся, пробормотал: «Фу, сколько чепухи я нагородил», – и оставшееся время слушал нас троих.

Франко поразил меня; если на Сильвии перенесенное насилие не оставило заметных следов, то на него то давнее нападение наложило неизгладимый отпечаток, изменив не только его тело, но и мысли. Он часто вставал и, прихрамывая, уходил в туалет; искусственный глаз в посиневшей глазнице и то казался живее, чем второй, зрячий, но мутный и опустошенный. Ничто в нем не напоминало ни веселого, энергичного парня, каким я знала его когда-то, ни мрачного революционера, избитого фашистами. Передо мной был печальный, надломленный человек, милый даже в своем цинизме. Сильвия сказала, что я должна забрать дочерей, Мариароза возразила, что, пока моя жизнь не наладится, Деде и Эльзе лучше пожить у бабушки с дедушкой, а Франко, похвалив мой выдающийся ум, который он иронично назвал мужским, сказал, что я должна двигаться вперед, не обременяя себя женскими обязанностями. Потом я долго не могла заснуть. Что для моих дочерей хуже, а что лучше? Что хуже и что лучше для меня и совпадает ли первое со вторым? Той ночью Нино отступил на второй план, вытесненный Лилой. Она явилась одна, без поддержки в лице моей матери. Мне хотелось обложить ее последними словами и крикнуть ей: «Хватит меня критиковать, возьми на себя ответственность и скажи, что мне делать!» В конце концов я заснула. На следующий день я уехала в Геную и без всякой подготовки, при Гвидо и Аделе, объявила Деде и Эльзе: «Девочки, у меня сейчас много работы, через несколько дней мне снова придется уехать, потом еще раз и еще. Вы хотите ездить со мной или останетесь с бабушкой и дедушкой?»

Даже сегодня, когда я пишу эти строки, мне стыдно, что я задала им этот вопрос. Деде, а за ней и Эльза ответили: «Мы останемся с бабушкой и дедушкой. А ты приезжай, когда сможешь, и привози нам подарки».

18

Мне потребовалось два года, чтобы навести хотя бы подобие порядка в своей жизни. Это были два года радостей, переживаний, неприятных открытий и мучительной расплаты. Болезненные осложнения в личной жизни сопровождались заметным публичным успехом. Мои неполные сто страниц, написанные ради Нино, перевели на немецкий и английский языки. Во Франции и в Италии переиздали мою первую, десятилетней давности, книгу, и я снова начала печататься в газетах и журналах. Я завоевала определенную популярность. Мои дни снова наполнились событиями, ко мне стали проявлять интерес и уважение довольно известные люди. Но больше всего уверенности в меня вселяло общение с директором миланского издательства, который с самого начала проникся ко мне симпатией. Как-то вечером он пригласил меня на ужин, чтобы заодно обсудить наши дальнейшие планы; я хотела предложить ему опубликовать подборку написанных Нино эссе. За столом он проговорился, что на прошлое Рождество Аделе пыталась надавить на него и помешать выходу моей книги.

– Айрота, – сказал он с усмешкой, – привыкли за завтраком назначать заместителя министра, а за ужином отправлять в отставку самого министра. Но с твоей книгой они просчитались. Она была готова к печати, и мы отправили ее в типографию.

Малое количество рецензий в итальянской прессе он тоже приписывал стараниям моей свекрови. Значит, если книга все же завоевала читателей, произошло это не потому, что синьора Айрота любезно сменила гнев на милость, а исключительно благодаря моему таланту. Из чего я сделала вывод, что на сей раз ничем не обязана Аделе, хотя каждый раз, когда я приезжала в Геную, она твердила обратное. Но я все больше верила в себя, гордилась собой и думала, что времена моей зависимости от других окончательно миновали.

Лила придерживалась иного мнения. Всплывая из глубин квартала, на который мне было плевать, она без конца дергала меня, видимо все еще считая чем-то вроде своего аппендикса. Через Пьетро она узнала номер телефона в генуэзской квартире и названивала мне, ничуть не заботясь, что это может не понравиться Гвидо и Аделе. Если ей удавалось застать меня на месте, она притворялась, что не замечает моих односложных ответов, и болтала без умолку, рассказывая об Энцо, работе, сыне и его школьных успехах, о Кармен и Антонио. Если она меня не заставала, то звонила снова и снова, тем самым давая Аделе повод посетовать, что я доставляю ей слишком много хлопот. «Сарраторе (3 раза), Черулло (9 раз); такого-то месяца, такого-то числа», – записывала она в специальную тетрадь. Я пыталась вразумить Лилу, говорила, чтобы не звонила, когда меня нет, объясняла, что дом в Генуе – не мой дом и что от ее звонков у меня только лишние неприятности, но все было бесполезно. Дошло до того, что она позвонила еще и Нино. Трудно сказать, о чем они беседовали: он старался поменьше говорить об этом, смущался, боялся, что я рассержусь. Сначала он признался, что Лила много раз звонила Элеоноре, чем дико ее разозлила; потом вроде бы выяснилось, что она надеялась застать его на виа Дуомо, так что в конце концов он сам поспешил разыскать ее, чтобы она больше не тревожила его жену. Как бы там ни было, Лила назначила ему встречу. Нино торопливо добавил, что она пришла не одна, а с Кармен и что именно Кармен просила его помочь ей срочно связаться со мной.

Отчет об этой встрече я выслушала без эмоций. Для начала Лила подробно выспросила его, как я веду себя на презентациях своих книг: как я одета, как причесана и накрашена, стесняюсь или нет, шучу или говорю серьезно, читаю по бумажке или импровизирую. Все остальное время она молчала, а говорила Кармен. Она хотела посоветоваться со мной по поводу Паскуале. По своим каналам Кармен выяснила, что Надя Галиани уехала за границу, и просила меня связаться с моей бывшей лицейской преподавательницей и узнать, известно ли ей что-нибудь о Паскуале – хотя бы жив ли он. По словам Нино, Кармен с возмущением говорила: «Почему это дети богачей всегда выкручиваются? Чем мой брат хуже?» Еще она просила Нино напомнить мне (похоже, она считала свою заботу о брате страшным преступлением и боялась мне навредить), чтобы я не вздумала разговаривать ни с Галиани, ни с ней по телефону. «Ни Кармен, ни Лина умом не блещут, – заключил Нино. – Лучше тебе с ними не связываться, как бы они тебя в беду не втянули».

Еще несколько месяцев назад встреча Нино с Лилой, пусть даже в присутствии Кармен, заставила бы меня поволноваться. Но сейчас я с облегчением обнаружила, что мне все равно. Я была уверена в любви Нино и больше не боялась, что она его у меня отнимет. Я погладила его по щеке и весело сказала: «Смотри, как бы они тебя в беду не втянули, будь внимательнее. А то у тебя вечно ни на что нет времени, а на этих двух красавиц нашлось».

19

Тогда меня в первый раз поразило, какие строгие границы очертила для себя Лила. Она все меньше интересовалась тем, что творилось за пределами квартала, а если что-то вдруг и привлекало ее внимание, то выяснялось, что это связано с кем-то из тех, кого она знала с детства. Даже работу, насколько я знала, она старалась ограничить этим узким периметром. Энцо хоть иногда ездил по делам в Милан и Турин, а Лила не двигалась с места. Что до меня, то чем больше я ездила по свету, тем больше входила во вкус и тем сильнее меня поражало ее затворничество.

Я использовала любую возможность, чтобы уехать из Италии, особенно когда удавалось организовать поездку вдвоем с Нино. После выхода книги небольшое немецкое издательство организовало мне рекламный тур по Западной Германии и Австрии, и он бросил все свои дела и отправился со мной в роли веселого и исполнительного водителя. За две недели мы вдоль и поперек исколесили множество городов: пейзажи сменяли друг друга, яркие, как краски на прекрасных картинах. Каждая гора, озеро, город, памятник становились частью нашей жизни, вкладом в наше общее счастье жить сегодняшним мигом, здесь и сейчас. Даже когда нас настигала грубая реальность в виде весьма враждебно настроенной публики, с которой я сталкивалась каждый день, мы видели в ней только очередное захватывающее приключение.

Как-то раз, когда мы поздно вечером возвращались на машине в гостиницу, нас остановила полиция. Немецкий язык в темноте, из уст вооруженных людей, и для меня, и для Нино звучал зловеще. Полицейские приказали нам немедленно выйти, меня – я громко возмущалась – усадили в одну машину, его в другую. Потом они заперли нас в маленькой комнате и через некоторое время допросили: документы, цель пребывания, род занятий. На стенах были развешаны фотографии преступников: мрачные лица, в основном бородатых мужчин, но было и несколько женщин с короткими стрижками. Меня удивило, с каким волнением я искала среди них изображения Паскуале и Нади. Не нашла. На рассвете нас отпустили и отвезли туда, где осталась наша брошенная машина. Никто перед нами не извинился: на машине были итальянские номера, мы были итальянцами – обязательный контроль.

Мой инстинктивный порыв высматривать среди разыскиваемых полицией преступников фото человека, судьба которого так волновала Лилу, поразил меня в самое сердце. В ту ночь Паскуале Пелузо сыграл роль ракеты, пущенной из тесного пространства, в котором заперла себя Лила, в мое, гораздо более обширное, с тем чтобы напомнить мне, кружащейся в вихре своих проблем, о ее существовании. На краткий миг брат Кармен стал той точкой, в которой сошлись наши миры – ее, постоянно сужающийся, и мой, все более открытый.

Вечера, на которых я рассказывала о своей книге жителям зарубежных городов, о которых я ничего не знала, заканчивались неизменным валом вопросов о политических волнениях в Италии. Я отделывалась общими фразами, содержательным центром которых было слово «репрессии». Как писательница, я считала своим долгом изъясняться образно. «Ничто не уцелеет, – говорила я, – асфальтовый каток катится с запада на восток, наводя на планете свой порядок: рабочих отправляет работать, безработных – чахнуть, голодных – умирать, интеллектуалов – болтать, черных – оставаться черными, женщин – исполнять свои женские обязанности». Однако иногда меня охватывало желание сказать что-нибудь настоящее, искреннее, свое, и тогда я вспоминала судьбу Паскуале со всеми ее трагическими поворотами, начиная с детства и до настоящего времени, когда он вынужден скрываться. Ответить на вопросы конкретно мне было нечего, я использовала ту же лексику, что и десять лет назад, а эмоции в моей речи появлялись, только когда я заводила рассказ о родном квартале. Все это было давно отрепетировано и имело неизменный успех. Разница заключалась только в том, что презентации первой книги я заканчивала призывами к революции, как того требовали общественные настроения, а теперь я избегала этого слова: Нино находил такие призывы слишком наивными; от него я узнала, насколько сложная вещь политика, и стала осторожнее. Я обходилась формулой нужно протестовать, к которой прибавляла, что нельзя молча со всем соглашаться, что государство продержится дольше, чем мы ожидали, и нужно учиться управлять им. Подобные вечера не всегда приносили мне чувство удовлетворения. Порой мне казалось, что я смягчаю тон, только чтобы понравиться Нино, сидевшему в прокуренном зале среди красавиц иностранок, моих ровесниц или девушек моложе меня. Правда, иногда я все же увлекалась и выходила за установленные рамки, как раньше, когда из-за этого ссорилась с Пьетро. Это случалось, если в зале сидели женщины, которые прочли мою книгу и ждали от меня острых заявлений. «Главное – самим не превратиться в полицейских и не повязать самих себя, – говорила я. – Помните, война идет до последней капли крови и закончится не раньше, чем мы победим». После таких выступлений Нино подтрунивал надо мной, советовал мне и впредь все преувеличивать, и мы вместе смеялись.

Иногда ночью я садилась рядом с ним и пыталась разобраться в себе. Я признавала, что мне нравится говорить громкие речи, обличать мягкотелость партий и жестокость государства. «И в то же время политика, – думала я, – какой ты ее себе представляешь и какой она, разумеется, является, на меня нагоняет скуку, я для нее не создана: оставляю ее тебе». Потом я добавляла, что и оппозиционные собрания, на которые я раньше ходила через силу и таскала с собой девочек, мне не интересны. «Меня всегда пугали эти шествия, угрозы, крики, агрессивно настроенные меньшинства, вооруженные бандформирования, смерти посреди улицы, ненависть революционеров ко всему вокруг. Вот я выступаю публично, – говорила я себе, – а сама даже не знаю, кто я, не понимаю, до какой степени сама верю в то, что говорю». Мне казалось, что с Нино я могу делиться самыми потаенными, самыми постыдными мыслями, даже теми, которые не решалась додумывать до конца. Он был так уверен в себе, так твердо стоял на ногах, на все имел свое, детально проработанное мнение. А я ощущала себя глупой мятежницей, с детства со всех сторон облепившей себя этикетками с красивыми фразами. Когда мы ехали на конгресс в Болонью (мы оказались в потоке воинственно настроенных переселенцев, направлявшихся в город свободной жизни), нас пять раз останавливала полиция. Направленный пистолет: «Выходите из машины. Сюда, к стене. Ваши документы!» Я испугалась больше, чем тогда в Германии: это была моя страна, здесь звучал мой язык, я распсиховалась и вместо того, чтобы молча подчиниться, разоралась; я сама не заметила, как перешла на диалект, начала оскорблять полицейских, кричать, что они не имеют права так грубо со мной обращаться. Страх и гнев смешались во мне, и я не могла побороть ни того ни другого. Нино оставался спокоен. Он пошутил с полицейскими, задобрил их и успокоил меня. Для него только мы двое имели значение: «Помни, что мы вместе, здесь и сейчас, а все остальное – всего лишь фон, и он быстро меняется».

20

В те годы мы постоянно куда-то ехали. Нам хотелось везде побывать, во всем поучаствовать, за всем проследить, все узнать, понять, обсудить, а больше всего хотелось любить друг друга. Полицейские сирены, блокпосты, стук лопастей вертолета, убийства были всего лишь картинками в календаре, на которых мы отмечали круглые даты с начала наших отношений – недели, месяцы, год, полтора с той самой ночи, когда в доме во Флоренции я пришла к нему в спальню. Именно тогда, как мы говорили, началась наша настоящая жизнь. Настоящей жизнью мы называли то ощущение света, которое не покидало нас, даже когда мы ежедневно сталкивались с ужасами, творившимися вокруг.

Мы были в Риме, когда похитили Альдо Моро[1]. Нино должен был презентовать книгу своего неаполитанского коллеги, посвященную проблемам геополитики южных регионов; я поехала с ним. О книге в тот вечер почти не говорили, зато Нино засыпали вопросами о лидере христианских демократов. После того как он сказал, что Моро поливал страну грязью, выставляя ее в наихудшем свете и тем самым создавая условия для образования «Красных бригад», одновременно замалчивая неприглядную правду 0 коррупции в собственной партии, которую отождествлял с государством, чтобы обезопасить себя от любых обвинений, а тем более наказаний, среди слушателей поднялся грозный ропот, и мне стало страшно. Нино поспешил добавить, что для защиты социальных институтов надо не утаивать их недостатки, а, напротив, добиваться их полной прозрачности, эффективности и законности; публика не успокоилась и продолжала сыпать проклятиями. Нино побледнел, и при первой возможности я увела его оттуда. Мы закрылись своей любовью, словно сияющими доспехами.

Такие тогда были времена. На вечере в Ферраре мне тоже пришлось несладко. С того дня, когда был обнаружен труп Моро, прошел почти месяц. Отвечая на очередной вопрос, я назвала его похитителей убийцами. Обычно я старалась тщательно выбирать выражения: часть публики, придерживающаяся крайне левых взглядов, весьма болезненно относилась к употреблению тех или иных слов. Но если тема задевала меня за живое, я теряла бдительность. Слово «убийцы» вызвало в зале шквал возмущения: «Это фашисты – убийцы». Слушатели набросились на меня: отовсюду раздавались издевательские выкрики и угрозы. Я молчала. Стоило мне остаться без поддержки аудитории, и я сразу теряла веру в себя; мне казалось, что я стремительно опускаюсь на дно своего происхождения; меня охватывало чувство, что я ничего не смыслю в политике и вообще отношусь к тем женщинам, которым не рекомендуется лишний раз открывать рот. Поэтому я всячески избегала публичных споров. Но разве тот, кто убил, – не убийца? Встреча закончилась ужасно: Нино чуть не подрался с одним типом, сидевшим в задних рядах зала. Но, как всегда, едва мы остались наедине, прочее перестало нас волновать. Когда мы были вместе, ничто не задевало нас по-настоящему, скорее наоборот, мы гордились собой и не обращали внимания на чужие злобные выпады. Мы шли ужинать, наслаждались вкусной едой, вином, сексом. В постели, обнимая друг друга, мы забывали обо всем.

21

В первый раз меня окатило ледяным душем в конце 1978 года, и спасибо за это, разумеется, следовало сказать Лиле. Этому предшествовала целая череда событий, начавшихся в середине октября, когда на Пьетро, возвращавшегося из университета, напали с дубинками двое парней в масках – то ли красные, то ли чернорубашечники, так и осталось неизвестным. Я помчалась в больницу, уверенная, что найду Пьетро в ужасном состоянии. Но, если не считать забинтованной головы и заплывшего глаза, он выглядел вполне неплохо, поблагодарил меня за беспокойство, а потом и вовсе забыл обо мне, поглощенный беседой со студентами, которые пришли его навестить. Среди них мне бросилась в глаза одна привлекательная девушка. Когда почти все разошлись, она подсела к Пьетро на край кровати и взяла его за руку. Белая кофточка с высоким воротником, синяя мини-юбка, темные волосы до пояса. Я вежливо расспросила ее об учебе. Она сказала, что ей надо сдать еще два выпускных экзамена, но она уже работает над дипломом по Катуллу. «Очень способная студентка», – похвалил ее Пьетро. Девушку звали Дориана. Она так и продолжала держать его за руку и отпустила ее всего раз, чтобы поправить ему подушки.

Вечером во флорентийской квартире появилась Аделе с Деде и Эльзой. Я рассказала ей о девушке, и она довольно улыбнулась: отношения сына явно не были для нее секретом. «А чего ты ждала? Ты же его бросила», – ответила она. На следующий день мы все вместе отправились в больницу. Деде и Эльза были очарованы Дорианой, ее бусами и браслетами. Ни я, ни отец их не интересовали, и они с удовольствием отправились играть во двор с Дорианой и бабушкой. «Это новая фаза», – сказала я себе и начала осторожно прощупывать почву. Еще до инцидента с нападением он стал заметно реже навещать дочерей, и теперь я понимала почему. Я спросила его о девушке. Он говорил о ней с каким-то благоговением. На мой вопрос, намерена ли она к нему переехать, он, замявшись, ответил, что об этом пока рано говорить, что он еще не знает, но вообще-то, скорее всего, да. «Нам надо договориться по поводу детей», – сказала я. Он согласился.

Я воспользовалась новыми обстоятельствами, чтобы серьезно поговорить с Аделе. Она не сомневалась, что я хочу поплакаться ей в жилетку, но я сразу объяснила, что нисколько не возражаю против того, чтобы у Пьетро появилась женщина, вся проблема только в девочках.

– Какая еще проблема? – забеспокоилась она.

– Я оставляла их у тебя не только потому, что так мне было проще. Я думала, это поможет Пьетро быстрее прийти в себя. Теперь у него своя жизнь, и все меняется: я тоже хочу определенности.

– Что ты имеешь в виду?

– Я сниму квартиру в Неаполе и перееду туда с детьми.

Мы сцепились не на шутку. Она привязалась к девочкам и отказывалась отдавать их мне. Твердила, что я слишком занята собой, чтобы обеспечить их должной заботой, что приводить в дом чужого мужчину (имелся в виду Нино), когда у тебя две дочери, просто недопустимо. Наконец она заявила, что не позволит, чтобы ее внучки росли в такой дыре, как Неаполь. Мы много чего наговорили друг другу! Она вспомнила и мою мать: видимо, сын описал ей ту безобразную сцену во Флоренции.

– С кем ты их оставишь, когда будешь в разъездах? С ней, что ли?

– С кем захочу, с тем и оставлю.

– Я не желаю, чтобы Деде и Эльза общались с людьми, которые не способны себя контролировать.

– Все эти годы я считала, что ты идеальная мать, о какой я мечтала всю жизнь, – ответила я. – Но я ошибалась: моя мать лучше тебя.

22

Мы обсудили проблему с Пьетро. Он, конечно, попытался возражать, но было очевидно, что он согласится на любой вариант, если это позволит ему больше времени проводить с Дорианой. С этим я и отправилась в Неаполь: не хотела обсуждать с Нино такой деликатный вопрос по телефону. Встречались мы, как всегда, в его квартире на виа Дуомо. Он все еще жил там, и я охотно ездила к нему, хотя меня не отпускало ощущение, что этот дом – временное пристанище, не говоря уже о том, что мне не нравились несвежие простыни. Я сообщила Нино, что готова перебраться в Неаполь вместе с дочками, и он прямо-таки вспыхнул от радости. Мы устроили по этому поводу праздник. Нино пообещал как можно скорее найти нам квартиру, взяв на себя неизбежные хлопоты.

Я пребывала в приподнятом настроении. После бесконечных скитаний, разъездов, страданий, перемежавшихся удовольствиями, у нас все наконец наладится. У меня было немного своих денег, сколько-то мне будет давать Пьетро на содержание детей, плюс я вот-вот должна была подписать выгодный контракт на новую книгу. Я чувствовала себя взрослой. Моя известность росла, и я не сомневалась, что возвращение в Неаполь вдохновит меня и плодотворно скажется на моей работе. Но больше всего влекла перспектива жить с Нино. Как это будет прекрасно: гулять с ним, встречаться и болтать с его друзьями, поздним вечером вместе возвращаться домой. Я хотела снять светлую квартиру с видом на море. Нельзя, чтобы мои дочери скучали по комфортной жизни в Генуе.

Лиле я не звонила и не посвящала ее в свои планы. Я подозревала, что она опять попытается влезть в мою жизнь, и не желала этого. Зато я позвонила Кармен, с которой у нас в последний год установились хорошие отношения. По ее просьбе я встретилась с братом Нади Армандо, который, как выяснилось, помимо медицинской практики занимался и политикой и был видным деятелем партии «Пролетарская демократия». Он встретил меня тепло, разговаривал уважительно, хвалил мою последнюю книгу, загорелся идеей устроить ее публичное обсуждение и даже пригласил меня на основанную им радиостанцию и взял у меня путаное интервью ни о чем. Мои настойчивые вопросы о сестре он иронически квалифицировал как чрезмерное любопытство и упорно от них уходил. Сказал лишь, что с Надей все в порядке и они с матерью отправились в длительное путешествие. О Паскуале он ничего не знал и знать не хотел. «Такие, как он, – сухо обронил Армандо, – и загубили великие надежды на политические преобразования».

Кармен я, естественно, пересказала эти сведения в смягченном варианте, но она все равно расстроилась. Она так страдала, и мне было так ее жалко, что я решила время от времени, когда бываю в Неаполе, встречаться с ней. Я понимала ее мучения: ее брат был нашим Паскуале, мы обе любили его, что бы он ни натворил. Мои воспоминания о нем носили фрагментарный характер: мероприятие в районной библиотеке, на котором мы вместе присутствовали; драка на пьяцца Мартири; наша поездка к Лиле, куда он меня потащил; их с Надей визит в нашу флорентийскую квартиру. Но для Кармен эта история никогда не прерывалась: ее детская боль по отцу (даже я прекрасно помнила день, когда его арестовали) слилась с тревогой за брата, о судьбе которого она с упорством пыталась разузнать. Из соседской девчонки, которую Лила устроила продавщицей в лавку Стефано, Кармен превратилась для меня в человека, которого я искренне полюбила и всегда была рада видеть.

Мы встретились в баре на виа Дуомо. В зале царил полумрак, и мы сели напротив двери на улицу. Я подробно рассказала ей о своих планах, понимая, что она все передаст Лиле. «Ну и пусть», – думала я. Кармен, смуглая, одетая во что-то темное, слушала меня внимательно, не перебивая. В своем элегантном платье, за болтовней о Нино и в мечтах о красивом доме, я чувствовала себя легкомысленной ветреницей. Но вдруг Кармен посмотрела на часы и сказала:

– Сейчас Лина придет.

Я скривилась: я пришла увидеться с ней, а не с Лилой.

– А мне как раз пора бежать, – сказала я, в свою очередь посмотрев на часы.

– Подожди, она через пять минут будет.

Кармен говорила о нашей общей подруге с любовью и благодарностью. Лила заботилась о друзьях. Лила поддерживала всех: родителей, брата, даже Стефано. Лила помогла Антонио найти квартиру и очень сдружилась с его женой-немкой. Лила планировала открыть свое дело, связанное с компьютерами. Лила была такая бескорыстная, богатая, великодушная: стоило ей узнать, что у кого-то проблемы, она без лишних рассуждений лезла в карман за деньгами. Лила вместе с ней беспокоилась за Паскуале. «Ах, Лену, как же вам повезло: вы всегда так дружили, я вам даже завидовала!» Я расслышала в ее голосе интонации Лилы; она повторяла ее движения и жесты. Мне снова вспомнился Альфонсо: хоть он и был мужчиной, но в нашу последнюю встречу показался мне копией Лилы, даже в чертах лица. Получается, кварталом заправляет она, она для всех здесь – образец для подражания.

– Я пойду, – сказала я.

– Подожди еще немножко, Лиле нужно сказать тебе что-то важное.

– Скажи ты!

– Нет, она должна сама.

Я осталась, но настроение у меня портилось с каждой минутой. Наконец Лила пришла. Выглядела она более ухоженно, чем тогда, на пьяцца Амедео. Когда она хотела, все еще производила впечатление настоящей красавицы.

– Значит, решила вернуться в Неаполь! – воскликнула она.

– Да.

– Кармен сообщила, а мне – нет?

– Как раз собиралась тебе сказать.

– А твои родители в курсе?

– Нет.

– А Элиза?

– Тоже нет.

– Твоя мать болеет.

– Что с ней?

– Кашляет, отказывается идти к врачу.

Я заерзала на стуле и снова посмотрела на часы:

– Кармен говорила, ты хочешь сказать мне что-то важное.

– Это не самое приятное известие.

– Все равно говори.

– Я попросила Антонио проследить за Нино.

Я вздрогнула.

– В каком смысле «проследить»?

– Понаблюдать, чем он занимается.

– Зачем?

– Для твоего же блага.

– А можно я о своем благе как-нибудь сама позабочусь?

Лила бросила взгляд на Кармен, будто ждала от нее поддержки, и снова повернулась ко мне:

– Как скажешь, я могу и промолчать. Но не хочу, чтоб ты потом на меня обижалась.

– Я не обижаюсь, но говори скорее.

На хорошем итальянском, глядя мне прямо в глаза, она в сухих выражениях рассказала, что Нино все это время не расставался с женой, продолжал жить с ней и с сыном и в награду со дня на день должен был получить пост директора научно-исследовательского института, финансируемого банком, который возглавлял его тесть.

– Ты знала об этом? – спросила она серьезно.

– Нет.

– Если ты мне не веришь, можем пойти к нему, я ему повторю все это в лицо, слово в слово, как сейчас тебе.

Я махнула рукой, показывая тем самым, что в этом нет необходимости.

– Я тебе верю, – пробормотала я, стараясь не смотреть ей в глаза и глядя через дверь на улицу.

Откуда-то издалека до меня донесся голос Кармен: «Если пойдете к Нино, возьмите меня с собой: втроем мы его выведем на чистую воду, не отвертится!» Я почувствовала, как она легонько коснулась моей руки. В детстве мы собирались в саду возле церкви и читали фотороманы, так же сочувствуя попавшим в беду героиням и так же желая их поддержать. Кармен двигало то же чувство солидарности, только по-взрослому серьезное, искреннее, вызванное настоящей, а не выдуманной проблемой. Лила никогда не была поклонницей фотороманов и если теперь сидела напротив меня, то по совершенно другим причинам. Я представила себе, как она ликовала и как ликовал Антонио, когда выяснилось, что Нино обманщик. Я видела, как они с Кармен переглянулись. Мгновения тянулись долго. «Нет», – прочла я по губам Кармен, и как бы в подтверждение этого она замотала головой.

Что «нет»?

Лила уставилась на меня, приоткрыв рот. Как обычно, она сочла своей обязанностью воткнуть мне в сердце булавку – не для того чтобы его остановить, а для того чтобы заставить биться еще сильнее. Прищуренные глаза, высокий, наморщенный лоб. Она ждала моей реакции. Она хотела, чтобы я закричала, расплакалась, кинулась к ней за помощью.

– Мне и правда пора, – спокойно произнесла я.

23

Я нарочно исключила Лилу из участия во всех последующих событиях.

Ей удалось меня ранить. Не открытием, что Нино больше двух лет врал мне о своем разрыве с женой, а тем, что она нашла доказательства тому, о чем твердила с самого начала, – что я сделала неправильный выбор и повела себя как последняя дура.

Несколько часов спустя мы встретились с Нино. Я делала вид, что все в порядке, только от объятий его уклонилась. Меня душила злоба. Я всю ночь пролежала с открытыми глазами, борясь с желанием прижаться к длинному телу мужчины, который так все испортил. На следующий день он собирался везти меня смотреть квартиру на виа Тассо, я согласилась и не выдала себя, даже когда он сказал: «Если тебе понравится, об оплате не беспокойся, я сам обо всем позабочусь: вскоре мне должны дать такое место, что проблем с деньгами у нас не будет». Только вечером я не выдержала и взорвалась. Мы приехали на виа Дуомо, а его друга, как обычно, дома не было.

– Хочу завтра встретиться с Элеонорой, – сказала я.

– Зачем? – Он смотрел на меня в растерянности.

– Мне надо с ней поговорить. Хочу узнать, что ей про нас известно. Когда ты ушел из дома, сколько вы с ней не спите. Подали вы на развод или нет. Пусть расскажет, знают ли ее отец и мать, что вашему браку конец.

Он оставался спокоен.

– Так спроси у меня, если что-то не ясно, я объясню.

– О нет, теперь я поверю только ей, потому что ты врун.

Я начала орать и перешла на диалект. Он тут же сдался, сознался во всем, и у меня не осталось никаких сомнений, что Лила сказала правду. Я накинулась на него с кулаками и, пока колотила его в грудь, чувствовала, как на свободу вырывается какая-то другая я, которая хотела причинить ему как можно больше боли, надавать пощечин, плюнуть в лицо (в детстве я видела, как взрослые делали это во время ссор); мне хотелось орать, обзывать его поганцем, рассадить ему лицо и выцарапать глаза. Я поразилась сама себе. Поразилась и испугалась. Неужели эта злобная фурия – тоже я? Проснувшаяся здесь, в Неаполе, в этой мерзкой квартире, готовая убить этого мужчину, воткнуть нож ему в сердце? И что мне делать? Сдерживать эту тень – тень моей матери и всех моих предков – или позволить ей вырваться наружу? Я с криками колотила его. Поначалу он парировал мои удары едва ли не весело, но потом помрачнел, опустился в кресло и больше не пытался защищаться.

Я остановилась. Сердце выскакивало из груди.

– Сядь, – попросил он.

– Нет.

– Прошу тебя, дай мне возможность все объяснить.

Я рухнула на самый дальний от него стул и дала ему выговориться. «Ты прекрасно знаешь, – заговорил он сдавленным голосом, – что перед Монпелье я все рассказал Элеоноре и был уверен, что порву с ней. Но по возвращении все обернулось сложнее, чем я мог себе даже представить…»

Его жена буквально обезумела, жизнь Альбертино на его глазах превращалась в кошмар, и ему пришлось сказать ей, что мы больше не встречаемся. Ложь помогла, но ненадолго. Поскольку ему все труднее было придумывать правдоподобные объяснения своим частым отлучкам, скандалы с Элеонорой повторялись снова и снова. Однажды она накинулась на него с ножом, метя в живот, в другой раз настежь раскрыла балконную дверь и чуть не выбросилась вниз, в третий – ушла из дома вместе с ребенком. Ее не было целый день, и он чуть не умер от страха. Он нашел ее у тетки, с которой они были очень близки. С того дня Элеонора изменилась. В ней не осталось злобы, только презрение.

«Как-то утром, – продолжал Нино, – она спросила, правда ли я тебя бросил, и я ответил „да“. Она сказала: „Хорошо, я тебе верю“, – и после этого стала притворяться, что у нас все прекрасно. Понимаешь, притворяться! С тех пор мы так и живем в этой лжи, как будто так и надо. Я могу уезжать и приезжать, когда захочу, проводить время где угодно и с кем угодно. Она все знает, но ведет себя так, будто ничего не замечает».

Он перевел дыхание и прочистил горло, пытаясь понять, слушаю я его или от злости оглохла. Я сидела, ни слова не говоря, и смотрела в сторону. Должно быть, он счел это добрым знаком, потому что возобновил свою исповедь, добавив ей убедительности. Он демонстрировал чудеса красноречия и вкладывал в свой рассказ всю душу: превозносил мои достоинства, сокрушался о своих недостатках, жаловался на то, как он страдает, и сетовал на свое отчаянное положение. Договорив, он потянулся ко мне, но я его оттолкнула. Он разрыдался. «Я не прошу простить меня, – сквозь слезы бормотал он, – прошу только, чтобы ты меня поняла». – «Ты врал ей, врал мне, – перебила я его, – и делал это не ради любви, а ради себя! У тебя не хватило смелости сделать выбор. Ты трус». Я осыпала его самыми грязными ругательствами на диалекте, он все терпеливо сносил, только изредка бормотал что-то жалкое. Гнев душил меня, не давая говорить, и я замолчала. Он тут же снова пошел в наступление. Он доказывал мне, что врал вынужденно, чтобы избежать трагедии. Ему показалось, что он почти добился цели, и он тихим голосом сказал, что теперь, благодаря молчанию Элеоноры, мы прекрасно можем поселиться вместе. На это я спокойно ответила, что между нами все кончено. Я покинула его квартиру и в тот же день уехала в Геную.

24

Обстановка в доме Гвидо и Аделе делалась все более напряженной. То и дело звонил Нино: я либо сразу клала трубку, либо громко, на весь дом, объясняла ему, что я о нем думаю. Пару раз звонила Лила, хотела узнать, как идут дела. «Хорошо, прекрасно, как же еще?!» – гаркнула я и швырнула трубку. Я была невыносима, без повода орала на Деде и Эльзу. Но особенно доставалось Аделе. Однажды утром я сказала ей, что мне прекрасно известно, что она пыталась помешать публикации моего эссе. Она и не подумала отнекиваться: «Потому что это просто памфлет, а я против того, чтобы издательство печатало памфлеты». – «Хорошо, пусть я пишу памфлеты, – ответила я, – зато ты за всю свою жизнь не написала даже памфлета! Непонятно только, откуда взялась твоя хваленая известность?» Она обиделась и прошипела: «Много ты обо мне знаешь». О, я знала о ней много, больше, чем она могла себе представить, но в тот раз промолчала. Зато высказалась через несколько дней: я только что наорала по телефону на Нино, и свекровь сделала мне замечание, что я на весь дом кричу на диалекте.

– Отстань, – буркнула я, – можно подумать, ты сама святая.

– Ты на что намекаешь?

– Сама знаешь.

– Ничего я не знаю.

– Пьетро рассказывал мне, как ты водила любовников.

– Я?

– Именно. И нечего прикидываться, что ты с луны свалилась. Я отвечаю за свои поступки перед всеми, в том числе перед Деде и Эльзой, и сама расплачиваюсь за последствия своих ошибок. А ты, что бы ты из себя ни изображала, просто лицемерная мещанка, привыкшая заметать свои пакости под ковер.

Аделе побледнела. Кожа у нее на лице натянулась, она на негнущихся ногах пошла и закрыла дверь гостиной. Вернувшись, она вполголоса прошипела, что я злобная дрянь и мне не понять, что значит любить по-настоящему и отказаться от любимого человека, что под маской милой послушной девушки скрывалась моя суть базарной воровки, готовой стянуть что плохо лежит, и что никакое образование и никакие книжки не в силах меня изменить. «Убирайся отсюда завтра же, – заключила она, – вместе со своими дочерями. Бедняжки, мне их очень жаль! Возможно, останься они здесь, у них был бы шанс вырасти не такими, как ты!»

Я ничего не ответила, понимая, что перегнула палку. У меня было искушение извиниться, но я его переборола. На следующее утро Аделе приказала домработнице помочь мне собраться. «Сама соберусь», – крикнула я и вскоре, даже не попрощавшись с Гвидо, сидевшим у себя в кабинете и делавшим вид, что ничего особенного не происходит, очутилась на вокзале, волоча за собой груду чемоданов и двух девочек, которые с любопытством озирались, не понимая, что происходит.

Помню, я жутко устала, в зале ожидания было очень шумно. Деде постоянно делала мне замечания: «Хватит меня толкать! И не кричи, я не глухая!» Эльза спрашивала: «Мы едем к папе?» Они радовались, что не пошли в школу, но в то же время – я чувствовала это – испытывали смутное беспокойство и без конца спрашивали: «А куда мы едем? А когда мы вернемся к бабушке с дедушкой? А где мы будем обедать? А где мы сегодня будем спать?» – и умолкали, стоило мне прикрикнуть.

Сначала, от отчаяния, я хотела купить билеты до Неаполя и без предупреждения заявиться к Нино с Элеонорой. «Так и сделаю, – распаляла я себя. – Это он виноват, что мы с дочками оказались на улице, пусть теперь расхлебывает!» Меня так и подмывало втянуть его в тот бардак, которым обернулась моя жизнь, поломать его существование, как он поломал мое. Он обманул меня. Сохранил семью, а меня держал для утех. Я сделала окончательный выбор, а он нет. Я бросила Пьетро, а он остался с Элеонорой. Значит, я имею полное право заявиться к нему и сказать: «Здравствуй, дорогой мой, вот и мы! Ты боялся, что твоя жена сойдет с ума, так вот, теперь с ума схожу я. И выкручивайся как знаешь!»

Я настраивалась на долгую, мучительную поездку до Неаполя, но в одну секунду изменила решение: объявления по громкой связи оказалось достаточно, чтобы мы сели в миланский поезд. Мне позарез нужны были деньги, значит, надо было идти в издательство и выпрашивать работу. Только в вагоне я призналась себе, почему вдруг передумала. Несмотря ни на что, любовь к Нино продолжала отчаянно биться в моем сердце и не давала мне причинить ему боль. Сколько бы я ни писала о женской независимости, как бы многословно о ней ни рассуждала, я не могла обойтись без его тела, его голоса, его ума. С ужасом я осознала, что все еще хочу его и люблю сильнее, чем собственных дочерей. Одна мысль о том, что я его больше не увижу, рвала мне душу: свободная образованная женщина один за другим теряла свои лепестки; опадали женщина-мать, и существовавшая отдельно от нее женщина-любовница, и не имеющая отношения к женщине-любовнице озлобленная шлюха – и все они разлетались в разные стороны. Чем ближе мы подъезжали к Милану, тем отчетливее я понимала, что, избавившись от Лилы, стала подражать Нино. Я не умела быть собой, цельной личностью, обходиться без образцов для подражания. Потеряв его, я лишилась ядра, утратила способность видеть мир за пределами нашего квартала и превратилась в кучу обломков.

Раздавленная и изможденная, я добралась до дома Мариарозы.

25

Как долго я рассчитывала у нее пробыть? Как минимум, несколько месяцев, и – я не обольщалась на этот счет – это будут не самые простые месяцы. Золовка уже знала о моей ссоре с Аделе и со своей обычной прямотой заявила мне:

– Ты знаешь, я люблю тебя, но зря ты так с моей матерью.

– Она тоже обошлась со мной ужасно.

– Не спорю, но раньше она тебе помогала.

– Помогала, чтобы я не замарала репутацию ее сына.

– Ты к ней несправедлива.

– Нет, я просто называю вещи своими именами.

Она посмотрела на меня недовольно, что было совсем на нее не похоже. Затем голосом, каким излагают правило, не терпящее исключений, сказала:

– Я тоже хочу назвать вещи своими именами. Моя мать – это моя мать. Говори что хочешь о моем отце и брате, но ее не трогай.

В остальном она была сама доброта и любезность. Она, как всегда спокойно, приютила нас, выделив нам большую комнату с тремя раскладушками, выдала белье и полотенца и предоставила нас самим себе, как поступала со всеми обитателями своей квартиры, которые внезапно появлялись там и столь же внезапно исчезали. Меня в очередной раз поразил ее живой взгляд: казалось, ее тело было наброшено поверх глаз, как выцветший халат. Я даже не заметила, какая она бледная, как сильно похудела. Я была так занята собой и своими бедами, что вскоре вообще перестала обращать на нее внимание.

Я немного привела в порядок захламленную, пыльную, грязную комнату, застелила постели себе и дочкам, составила список необходимых покупок. Но мой организационный порыв длился недолго. Мысли путались, я не знала, за что хвататься, и первые дни провисела на телефоне.

Я настолько стосковалась по Нино, что сразу позвонила ему. Он спросил у меня номер Мариарозы и с тех пор непрерывно звонил, несмотря на то что каждый наш разговор заканчивался ссорой. Я так радовалась каждому его звонку, что почти готова была его простить. «В конце концов, я тоже скрыла от него, что Пьетро вернулся домой и мы ночевали под одной крышей», – убеждала я себя. Но не могла не понимать, что это разные вещи: я с Пьетро не спала, а он спал с Элеонорой; я подала заявление о раздельном проживании, а его брак только укрепился. Мы снова ссорились, я кричала, что не желаю больше его слышать, но телефон продолжал регулярно звонить, по утрам и вечерам. Нино говорил, что не может без меня жить, умолял приехать в Неаполь, сказал даже, что снял квартиру на виа Тассо и она ждет нас с девочками. Он упрашивал, умолял, сулил мне златые горы, но не говорил самого главного: что он расстался с Элеонорой навсегда. Поэтому каждый наш разговор заканчивался одинаково: не обращая внимания на девочек и других обитателей квартиры, я орала, чтобы он перестал надо мной издеваться, и с остервенением швыряла трубку.

26

Я презирала сама себя, но не могла выбросить Нино из головы. Я писала какие-то статьи, куда-то через силу ездила, через силу возвращалась, я не жила, а выживала. Практика показала, что Лила была права: я забросила дочерей, не занималась их воспитанием, не устроила их в школу.

Деде и Эльза были в восторге от новой жизни. Тетку они почти не знали, зато оценили исходившее от нее ощущение свободы. Дом на Сант-Амброджо продолжал служить своего рода причалом для тех, кому больше некуда было пойти. Мариароза принимала всех, со всеми вела себя как сестра, если не как добрая монахиня: никого не осуждала, прощала любые провинности, не обращала внимания на психические расстройства, закрывала глаза на нарушение законов и пристрастие к наркотикам. У девочек не было никаких обязанностей, они целыми днями, до позднего вечера, с любопытством шлялись по всей квартире. Слушали взрослые споры и взрослую болтовню, радовались, когда в доме играла музыка, звучали песни и затевались танцы. Тетушка уходила в университет рано утром и возвращалась вечером. Она никогда ни на кого не сердилась, а девочки ее только веселили; они ходили за ней по пятам, играли с ней в прятки и жмурки. Иногда она оставалась дома и устраивала большую уборку, привлекая девочек, меня и других гостей. Но больше, чем о физическом благополучии, она заботилась о нашем умственном развитии и организовала что-то вроде вечерних курсов, на которые приглашала коллег из университета, или сама читала нам увлекательные лекции. Племянниц она сажала рядом с собой и постоянно обращалась к ним с вопросами. В такие вечера в квартире было не протолкнуться от ее друзей и подруг, которые приходили специально, чтобы послушать Мариарозу.

Однажды во время такого собрания в дверь постучали. Деде побежала открывать: ей нравилось встречать гостей. Вскоре девочка вернулась в гостиную и с испугом объявила: «Там полиция!» Среди собравшихся поднялся недовольный и даже сердитый ропот. Мариароза спокойно встала и пошла к полицейским. Их было двое: оказалось, на нас нажаловались соседи. Мариароза вела себя с полицейскими доброжелательно, пригласила в гостиную, едва ли не силой усадила рядом с нами и продолжила лекцию. Деде, которая раньше никогда не видела полицейских вблизи, прилипла к тому, что помоложе, положила локти ему на колени и завела с ним беседу. Мне запомнилась первая произнесенная ею фраза, которой она хотела доказать ему, что Мариароза – хороший человек:

– По правде говоря, моя тетя – настоящий профессор.

– По правде говоря? – переспросил полицейский с робкой улыбкой.

– Да.

– Как хорошо ты разговариваешь.

– Спасибо! Правда профессор, ее зовут Мариароза Айрота, она преподает искусствоведение.

Парень шепнул что-то на ухо своему старшему товарищу, они просидели у нас в заложниках минут десять и ушли. Деде проводила их до дверей.

Вскоре Мариароза и мне организовала выступление: на мой вечер собралось еще больше народу, чем обычно. Девочки сидели на подушках в первом ряду большой гостиной и внимательно меня слушали. Мне кажется, именно с того вечера Деде стала присматриваться ко мне с любопытством. Она была очень привязана к отцу и к деду, быстро полюбила Мариарозу, а мной совсем не интересовалась. Я была ее матерью, то и дело что-то ей запрещала, и она терпеть меня не могла. Наверное, ее удивило, что другие люди так внимательно слушают, что я говорю, а может, ей понравилось, с каким спокойствием я отвечала на острые вопросы, которые в тот вечер задавала мне в основном Мариароза. Единственная из собравшихся женщин, та заявила, что не согласна ни с одним моим словом, хотя именно она побуждала меня учиться, писать, публиковаться. Не спрашивая разрешения, она рассказала о моей стычке с матерью во Флоренции, из чего я вывела, что ей известны все подробности. Умело жонглируя умными цитатами, она доказывала мне и собравшимся, что женщина, не уважающая своего происхождения, – потеряна.

27

На время своих отлучек я оставляла девочек на золовку, но вскоре обнаружила, что большую часть времени ими занимается Франко. Вообще он почти не выходил из своей комнаты, не участвовал в лекционных собраниях, не обращал внимания на появлявшихся и исчезавших обитателей квартиры. Но к моим дочкам он привязался и по-своему занялся их образованием. Он научил Деде находить нелепости – так она называла это в разговорах со мной – в классических текстах, например у Менения Агриппы, которого они проходили в школе, куда я наконец ее отдала. «Мама, плебеи, конечно, восхищались красноречием Менения Агриппы, – со смехом говорила она, – только разве могут органы одного человека нормально питаться, если набивают чужой желудок? Ха-ха-ха»[2]. У него же она научилась показывать на большой карте области, утопающие в богатстве или страдающие от чудовищной бедности. «Какая ужасная несправедливость!» – повторяла она за ним.

Как-то вечером, когда Мариарозы не было дома, мой бывший пизанский любовник, кивнув на девочек, с криками носившихся по квартире, сказал мне серьезным и печальным голосом: «Подумать только, а ведь это могли быть наши дети». – «Могли, только были бы старше на пару лет», – согласилась я. Он опустил взгляд, уставившись на свои ботинки, а я смотрела на него и пыталась отыскать черты того богатого и увлеченного учебой студента, которого знала пятнадцать лет назад. Передо мной был он и в то же время не он. Он ничего не читал, не писал, весь последний год почти не участвовал в общих собраниях и дебатах. О политике – единственном настоящем своем увлечении – он говорил без былой страсти и азарта и даже свои мрачные предсказания излагал в насмешливом тоне. С намеренно преувеличенным пессимизмом он перечислял мне грядущие неизбежные катастрофы: «Во-первых, гибель субъекта революции – рабочего класса; во-вторых, растрата политического наследства социалистов и коммунистов, которые уже сегодня передрались между собой, выясняя, кто – или что – сыграло ключевую роль в поддержке капитализма; в-третьих, крах любых надежд на возможные перемены: все идет как идет, надо смириться и приспособиться». – «Ты и правда во все это веришь?» – скептически спросила я. «Конечно, – засмеялся он. – Впрочем, ты знаешь, что в полемике я силен и могу при помощи тезиса, антитезиса и синтеза доказать тебе прямо противоположное: что коммунизм неминуем, что диктатура пролетариата – это высшая форма демократии, что Советский Союз, Китай, Северная Корея и Таиланд гораздо лучше Соединенных Штатов, а проливать кровь ручьями и реками иногда, конечно, преступно, но иногда и справедливо. Так тебе больше нравится?»

Только два раза мне довелось увидеть его прежним. Однажды утром к нам пришел Пьетро, без Дорианы, с видом инспектора, который явился проверить, в каких условиях живут дети, в какую школу ходят, всего ли им хватает. Момент был напряженный. Может, девочки слишком много ему рассказали, может, по-детски что-то присочинили, но только он накинулся сначала на сестру, а потом на меня, обвинив нас в безответственности. Я потеряла терпение и крикнула: «Конечно, ты всегда прав! Вот и забирай их себе и воспитывай вместе с Дорианой!» Тут из своей комнаты появился Франко. Припомнив свое былое красноречие, когда-то помогавшее ему управлять буйными сборищами, он завел с Пьетро ученый спор о семейных отношениях и воспитании детей. Они дошли до Платона, совершенно забыв о нас с Мариарозой. Муж уехал раскрасневшийся, с горящими глазами, в крайнем возбуждении и страшно довольный, что нашел достойного собеседника для умной и культурной дискуссии.

Еще более бурным и ужасным был день, когда у нас на пороге без предупреждения появился Нино. Он явно устал от долгой поездки на машине и выглядел не лучшим образом. Во мне вспыхнула надежда, что он приехал за нами. «Пусть только скажет: „Я разобрался с женой“, – думала я, – и мы уедем с ним в Неаполь». Я бы простила ему все, ни о чем не стала бы вспоминать, настолько устала жить в подвешенном состоянии. Но надеялась я напрасно. Мы закрылись в комнате, и он, заикаясь, ломая руки и теребя волосы, сообщил, что не может расстаться с женой. Задыхаясь, он пытался объяснить, что не хочет отказываться от меня, а это возможно, только если он останется с Элеонорой. В другой ситуации мне стало бы его жаль: я видела, что он действительно мучится. Но тогда меня нисколько не заботила глубина его страданий.

– Что ты такое несешь? – с изумлением спросила я.

– Я не могу оставить Элеонору, но и без тебя жить не могу.

– То есть ты предлагаешь мне сменить роль любовницы на роль второй жены?

– Что ты говоришь? Это не так.

Но это было именно так. Я встала и указала ему на дверь. Я была по горло сыта его враньем, его отговорками, его жалкими оправданиями. В ответ он, едва шевеля губами, словно слова застревали у него в горле, назвал мне причину своего приезда. Оказалось, он «не хотел, чтобы я узнала от других», что Элеонора беременна. На восьмом месяце.

28

Сегодня, когда у меня целая жизнь за спиной, я понимаю, что слишком бурно отреагировала на это известие, – пишу и смеюсь сама над собой. Я знаю огромное количество таких историй о любви и сексе, наслушалась их и от мужчин, и от женщин, – что поделать, это неуправляемые животные инстинкты. Но тогда мне сорвало крышу. Элеонора на восьмом месяце – более страшного удара Нино не мог мне нанести. Я сразу вспомнила, как неуверенно Лила переглядывалась с Кармен, как они переглядывались, будто советовались, сказать мне все или нет. Значит, Антонио выяснил и про ее беременность? И они все знали? Но почему Лила решила утаить от меня эту новость? Взяла на себя обязанность дозировать мою боль? Что-то оборвалось у меня в груди и в животе. Нино, задыхаясь от волнения, невнятно бормотал, что, забеременев, жена окончательно успокоилась, но бросить ее теперь он никак не может, а я, скрестив на груди руки, вдруг согнулась пополам от пронзившей все тело боли, не в силах не то что кричать, но даже говорить. Затем я резко выпрямилась. Дома был только Франко. Никто из безумных больных дам и безутешных певичек у нас в то время не жил, а девочек Мариароза увела на улицу, чтобы дать нам с Нино возможность вволю поругаться. Я открыла дверь и все еще слабым голосом позвала Франко. Он тут же пришел, я показала ему пальцем на Нино и прохрипела: «Выгони его отсюда».

Он его не выгнал, но жестом показал, чтобы тот молчал. Он не спрашивал, что случилось, вместо этого взял меня за запястья, постоял со мной, подождал, пока я приду в себя. Затем отвел меня на кухню, усадил на стул. Нино поплелся за нами. Я заламывала руки и сдавленно стонала. Когда Нино попытался приблизиться ко мне, я повторила: «Выгони его». Франко отвел его в сторону и спокойно произнес:

«Оставь ее в покое. Уходи». Нино послушно вышел из кухни, а я сбивчиво, поминутно умолкая, рассказала Франко, что случилось. Он слушал меня не перебивая, пока не понял, что больше у меня нет сил говорить. Тогда он в своей обычной наукообразной манере сказал, что наслаждаться тем, что есть, вместо того чтобы ждать невозможного, – не такая уж плохая привычка. Я взвилась: «Вечно эти ваши мужские оправдания! Плевать я хотела на ваши наслаждения! Хватит чушь пороть!» Он не обиделся и призвал меня оценить ситуацию трезво. «Давай порассуждаем. Этот человек врал тебе два с половиной года, говорил, что оставил жену, что между ними ничего нет, а теперь выясняется, что семь месяцев назад она от него забеременела. Это ужасно, ты права, Нино подлец. Но заметь, он же мог просто исчезнуть из твоей жизни и забыть про тебя навсегда. Подумай, зачем ему было ехать из Неаполя в Милан, целую ночь провести за рулем? Зачем он пришел сюда унижаться, каяться? Зачем ему умолять тебя не бросать его? Наверное, это что-то да значит…» – «Это значит, – завопила я, – что он врун, пустышка и ему не хватает мужества сделать выбор». Франко кивал, со всем соглашался, но потом спросил: «А что, если он действительно тебя любит и знает, что по-другому любить не сможет?»

Возможности наорать на него за то, что неожиданно встал на сторону Нино, мне не дали. Дверь открылась, на пороге появилась Мариароза. Девочки узнали Нино и, мигом забыв о днях и месяцах, когда их отец использовал его имя исключительно как ругательство, кинулись к нему. Нино заговорил с ними, Франко и Мариароза стали меня успокаивать. Как все это было сложно! Деде и Эльза громко болтали и смеялись, а Мариароза и Франко пытались привести меня в чувство при помощи рациональных аргументов. Они призывали меня подумать здраво, но сами при этом не могли сдержать волнения. Франко вопреки своему обыкновению рубить сплеча неожиданно заговорил о компромиссе. Золовка при всем сочувствии ко мне защищала Нино и – особенно – бедную Элеонору, чем сильно меня обидела, – возможно, случайно, а возможно, и с расчетом. «Не злись, – говорила она, – ну рассуди, ты ведь тоже женщина. Разве ты способна ради своего счастья погубить другую женщину?»

И так до бесконечности. Франко уговаривал меня смириться с тем, что есть, и решить, что в данных обстоятельствах будет для меня лучше; Мариароза рисовала передо мной портрет Элеоноры, брошенной с грудным ребенком на руках, и предлагала: «Попробуй с ней поговорить – вот увидишь, вы поймете друг друга, она же твое зеркальное отражение, а ты – ее». «Что за чушь они несут, – думала я. – Почему я должна выслушивать подобные глупости от людей, которые ничего не понимают и не могут понять. Лила развернулась бы и ушла – она всегда так делает. Лила сказала бы: „Ты уже наломала достаточно дров. Плюнь им в рожу и беги!“ Любимый ее выход из любой ситуации». Но мне было страшно, а болтовня Мариарозы и Франко не только не помогла мне, но запутала еще больше. Я посмотрела на Нино. Какой он был красивый и как ловко подлизывался к моим дочкам. Он привел их к нам на кухню и как ни в чем не бывало сказал, обращаясь к Мариарозе: «Тетушка, какие прекрасные у вас племянницы!» При этом он коснулся пальцами ее обнаженного колена. Я увела его из дома, и мы пошли пройтись до базилики Сант-Амброджо.

Помню, было жарко. Мы шли вдоль красной кирпичной стены, над нами кружил пух платанов. Я сказала Нино, что мне нужно время, чтобы привыкнуть обходиться без него. Он ответил, что никогда не сможет жить без меня. «Конечно, – ответила я. – Ты вообще ни с кем расстаться не в состоянии». Он твердил, что все не так, что это все обстоятельства, что он должен сохранять эти отношения ради нас, чтобы быть со мной. Я поняла, что мне его не переубедить: он видел перед собой лишь бездну и был слишком напуган. Я проводила его до машины. Прежде чем завести мотор, он спросил меня: «Что ты думаешь делать?» Я промолчала. Я не знала ответа на этот вопрос.

29

Принимать решение мне пришлось несколько недель спустя: обстоятельства вынудили. Мариарозе надо было по делам съездить в Бордо. Перед отъездом она отвела меня в сторону, чтоб никто не слышал, и завела довольно сумбурный разговор о Франко. Она просила все время ее отсутствия быть рядом с ним, потому что он в глубокой депрессии. Я и раньше догадывалась, что с Франко все непросто, но, поглощенная проблемами, не думала об этом. Теперь я наконец поняла, что Мариароза не играет с ним в добрую самаритянку, как со всеми нами, его она любит по-настоящему. Она стала ему и матерью, и сестрой, и любовницей одновременно, и вечная тревога на лице, и неестественная худоба объяснялись тем, что она боялась за него – он мог сломаться в любую минуту.

Ее не было восемь дней. С огромным трудом (голова у меня была забита другим) я присматривала за Франко, каждый вечер допоздна с ним болтала. К моей радости, вместо разговоров о политике он предпочитал рассказывать о себе или о тех днях, когда нам было так хорошо вместе. Мы вспоминали наши весенние прогулки по Пизе, вдоль Арно, он делился со мной тем, что обычно держал при себе: говорил о своем детстве, родителях, бабушках и дедушках. Он и мне давал возможность выговориться: я болтала о новом контракте с издательством, о том, что мне надо срочно садиться за новую книгу, о возможном возвращении в Неаполь, о Нино. Мне особенно нравилось, что он избегал общих рассуждений и высоких слов, предпочитая ясность мысли и иногда пугающую откровенность. В один такой вечер, когда он показался мне еще более подавленным, чем обычно, он сказал: «Если он значит для тебя больше, чем ты сама, придется тебе брать его со всем багажом: женой, детьми, дурной привычкой трахать всех баб подряд и другими мерзостями. Эх, Лену, Ленучча…» Он расстроенно покачал головой, но потом рассмеялся, поднялся с кресла, произнес туманную фразу о том, что любовь, по его мнению, кончается только тогда, когда можно без страха и отвращения вернуться к себе самому, и вышел из комнаты, неуверенно передвигая ноги, будто проверял, точно ли под ним есть пол. Не знаю почему, тем вечером мне вспомнился Паскуале – полная противоположность Франко по социальному положению, культуре, политическим взглядам. Почему-то мне подумалось, что, если бы моему старому другу удалось вернуться живым из той тьмы, что его поглотила, у него была бы именно такая походка.

Весь день Франко просидел взаперти в своей комнате. На вечер у меня была назначена встреча по работе, я постучала к нему в дверь и спросила, сможет ли он накормить ужином Деде и Эльзу. Он пообещал все сделать. Вернулась я поздно. На кухне Франко оставил ужасный беспорядок, хотя всегда за собой убирал. Я все прибрала, помыла посуду. Спала я недолго, встала в шесть. По пути в ванную, проходя мимо его комнаты, обратила внимание на пришпиленный к двери кнопкой тетрадный лист: «Лену, не пускай в комнату девочек». Сначала я подумала, что Деде с Эльзой надоели ему за эти дни или вчера вечером чем-то его рассердили, и он решил их таким образом наказать, но потом поняла, что этого не может быть: Франко обожал моих дочек и ни за что так с ними не поступил бы. Около восьми я несмело постучала в дверь. Никто не отозвался. Я постучала сильнее, осторожно приоткрыла дверь: в комнате было темно. Я позвала Франко – он не отозвался, тогда я включила свет.

Подушка и простыни были в крови, огромное черное пятно расползлось до самых его ног. Как омерзительна смерть! Здесь скажу только, что, когда я увидела его безжизненное тело, меня охватили одновременно отвращение и жалость. Я знала это тело во всех интимных подробностях, я видела этого человека счастливым, энергичным, знала, сколько книг он прочитал, сколько всего повидал в жизни. В голове не укладывалось: Франко, всегда такой живой, исполненный благородных целей и надежд, Франко – образец хороших манер, – и вдруг это ужасное зрелище. Как мог он так жестоко поступить со своей памятью, языком, умом?! Как он должен был ненавидеть себя, свое тело, свои настроения, мысли, слова, весь отвратительный вывих этого мира, заразивший его своей мерзостью!

В последующие дни мне часто вспоминалась Джузеппина, мать Паскуале и Кармен. Она тоже не смогла вынести себя и жизни, что выпала ей на долю. Но Джузеппина родилась задолго до моего рождения, а Франко был моим ровесником, и потрясение от его противоестественной смерти долго не отпускало меня. Я долго думала над оставленной им запиской. Он обращался ко мне, как бы говоря: «Не пускай сюда девочек, я не хочу, чтобы они видели меня таким, а сама заходи, ты должна меня увидеть». Я и сегодня продолжаю думать о той его двойной просьбе: одной явной, другой скрытой. После похорон, на которых собралась толпа активистов (Франко, несмотря ни на что, все знали и уважали), я пыталась сблизиться с Мариарозой, хотела поговорить с ней о нем, но она не позволила. Она совсем перестала следить за собой, ни с кем не хотела видеться, ее живой взгляд потух. Дом понемногу опустел. Она больше не видела во мне сестру и с каждым днем вела себя все более враждебно. Она или целые дни проводила в университете, или закрывалась у себя в комнате и просила ее не беспокоить. Шумные игры девочек все больше ее раздражали, но еще сильнее она злилась на меня, если я запрещала им шуметь. Вскоре я собрала чемоданы, и мы с Деде и Эльзой уехали в Неаполь.

30

На сей раз Нино не обманул: он действительно снял для нас жилье на виа Тассо. Мы въехали туда сразу, хотя квартира кишела муравьями, а из мебели в ней была только двуспальная кровать без изголовья, кроватки для девочек, стол и пара стульев. Никаких разговоров о любви я с Нино больше не вела, о планах на будущее не заикалась.

Я лишь сообщила ему, что переехала вынужденно, из-за Франко, и что у меня для него две новости – одна хорошая, вторая плохая. Хорошая новость заключалась в том, что мое издательство согласилось напечатать подборку его эссе при условии, что он перепишет их не таким сухим языком, плохая – что он больше не коснется меня и пальцем. Первую новость он воспринял с восторгом, вторую – с отчаяньем. В итоге все вечера мы проводили вместе, сидя рядом и правя каждый свой текст. Этой близости оказалось достаточно, чтобы я сменила гнев на милость. Элеонора еще ходила беременная, когда мы снова стали любовниками. Ко дню рождения девочки, которую назвали Лидией, мы с Нино опять превратились во влюбленную парочку со своими привычками, красивым домом, двумя дочками и бурной личной и общественной жизнью.

– Только не думай, – сразу заявила я ему, – что все всегда будет по-твоему. Пока я не могу без тебя обходиться, но рано или поздно брошу.

– Не бросишь, я не дам тебе повода.

– Поводов у меня и так предостаточно.

– Скоро все изменится.

– Посмотрим.

Конечно, это все был фарс: я пыталась убедить себя, что поступаю разумно, хотя разумом тут и не пахло – сплошное унижение. Переиначивая слова Франко, я твердила себе: «Я всего лишь беру от жизни то, в чем сейчас нуждаюсь, но скоро мне надоест его физиономия, его речи, отступят все желания – и я пошлю его куда подальше». Когда я ждала его целый день, а он так и не приходил, я уверяла себя, что так даже лучше, что у меня куча дел, а он мне только мешает. Когда меня охватывала ревность, я успокаивала себя: «Любит-то он все равно одну меня». Когда я вспоминала о его детях, то и тут находила утешение: «Он с Деде и Эльзой проводит больше времени, чем с Альбертино и Лидией». Все это была правда и в то же время ложь. Да, меня уже не тянуло к Нино с той силой, как раньше. Да, у меня была куча других дел. Да, Нино любил меня, любил Деде и Эльзу. Но были и другие «да», которых я пыталась не замечать. Да, я была привязана к нему. Да, я готова была бросить все, лишь бы он остался со мной. Да, его привязанность к Элеоноре, Альбертино и новорожденной Лидии была по меньшей мере так же сильна, как ко мне и моим дочерям. Эти «да» я старалась спрятать за темной ширмой, а когда из-под нее выглядывало что-нибудь, что делало очевидным реальное положение дел, я спасалась громкими словами о становлении нового мира: дескать, все меняется, появляются новые формы отношений и тому подобное. Эти и похожие глупости я повторяла вслух, выступая на публике, и о них же писала в своих статьях.

Трудности обрушивались на меня с регулярностью парового молота, оставляя на моем существовании все новые трещины. Город за прошедшее время ничуть не стал лучше: он по-прежнему высасывал из меня все силы. Жить на виа Тассо оказалось очень неудобно. Рино раздобыл для меня подержанный «Рено 4» белого цвета. Сначала я пришла в восторг, но вскоре выяснилось, что ездить из-за пробок невозможно. От повседневных забот голова шла кругом – такого со мной никогда не было ни во Флоренции, ни в Генуе, ни в Милане. Деде с первого дня в школе возненавидела учительницу и одноклассников. Эльза пошла в первый класс и теперь каждый день возвращалась домой расстроенная, с зареванными глазами, и отказывалась говорить, что случилось. Я ругала обеих, говорила, что они не умеют постоять за себя, приспособиться к обстановке, заставить себя уважать и что им придется этому научиться. Сестры встречали мои попреки единым фронтом, все чаще вспоминая Аделе и Мариарозу, при которых они жили как в раю. Я пыталась расположить их к себе лаской, обнимала и целовала. Иногда они нехотя отвечали на мои объятия, но могли и оттолкнуть. Что до работы, то мне очень скоро стало очевидно, что я напрасно покинула Милан: надо было постараться устроиться в издательство, пока все складывалось в мою пользу. Или перебраться в Рим: когда я ездила туда с презентацией книги, познакомилась с людьми, которые могли бы мне помочь. Что мы с дочками вообще делали в Неаполе? Неужели мы торчали там только ради того, чтобы доставить удовольствие Нино? А как же мое стремление к свободе и независимости? Неужели я просто врала себе? Значит, и своей публике я тоже врала, изображая из себя спасительницу, которая двумя книжками поможет каждой женщине признаться в том, о чем она до сих пор боялась говорить? Неужели мне просто хотелось в это верить, а на деле я ничем не отличалась от своих ровесниц с их традиционными взглядами на роль женщины? Если отбросить болтовню, то придется признать: я позволила мужчине полностью определить, как мне жить, и поставила его интересы выше своих и интересов своих дочерей.

Я научилась убегать от этих мыслей. Стоило Нино постучать в дверь, как все мои сожаления улетучивались. «Сейчас, – говорила я себе, – все идет как идет, и по-другому быть не может». Я старалась держать себя в руках, не поддаваться отчаянию, иногда мне даже удавалось почувствовать себя счастливой. Квартиру заливал солнечный свет, с балкона открывался вид на Неаполь, лежавший как на ладони, простираясь до самой золотисто-голубой кромки моря. Я сумела вытащить дочерей из временных пристанищ в Генуе и Милане. Воздух, яркие краски, звучание диалекта на улице, образованные люди, которых Нино мог привести в мой дом в любое время, даже посреди ночи, вселяли в меня уверенность и дарили радость. Я возила девочек к Пьетро во Флоренцию и с удовольствием принимала у себя, когда он приезжал в Неаполь. Несмотря на недовольство Нино, я стелила ему постель в комнате дочек, а они не отходили от него ни на шаг, как будто верили, что, если папа увидит, как сильно они его любят, он останется. Мы старались вести непринужденные беседы; я интересовалась, как дела у Дорианы, расспрашивала о его книге, которая, как всегда, должна была вот-вот выйти, но вдруг всплывали некоторые детали, требовавшие отдельного освещения. Девочки жались к отцу, на меня даже не смотрели, и я отправлялась немного прогуляться: спускалась по Арко-Мирелли, проходила по виа Караччоло вдоль моря или поднималась до виа Аньелло-Фальконе, шла до Флоридианы, садилась на скамейку и читала.

31

С виа Тассо наш квартал представлялся бесцветными каменными развалинами, едва различимыми у подножия Везувия. Мне хотелось, чтобы так оно и было: теперь, когда я стала другим человеком, мне верилось, что больше ему меня не засосать. Но и на сей раз моя решимость оказалась не такой твердой, как я воображала. Когда первая суета по обустройству квартиры осталась позади, я выдержала дня три, от силы четыре, а потом старательно нарядила девочек, сама оделась получше и объявила: «Пойдем навестим бабушку Иммаколату, дедушку Витторио и ваших дядей».

Мы вышли рано утром и сели в метро на пьяцца Амедео. Девочки были в восторге: ветер, поднятый поездом, трепал волосы, раздувал подолы платьев, перехватывал дыхание. Я не видела мать с того самого скандала во Флоренции. Я боялась, что она не захочет со мной разговаривать, и потому не звонила заранее и не предупреждала о нашем приходе. Признаться честно, была и еще одна причина, заставившая меня отправиться в родной квартал. Скажем так, я решила убить двух зайцев одним выстрелом. Квартал для меня был в первую очередь связан не с родней, а с Лилой. Все это время меня мучил вопрос, как теперь быть с ней, – за ответом на него я туда и поехала. Именно поэтому я так наряжала девочек и прихорашивалась сама – вдруг столкнемся с ней случайно на улице. Мне хотелось, чтобы она увидела: я прекрасно выгляжу, мои дочери не брошены, не страдают и всем довольны.

Это был трудный день. Мы прошли по туннелю, нарочно обошли стороной заправку, где работала Кармен с мужем Роберто, и пересекли наш двор. Когда я поднималась по разбитым ступеням дома, в котором родилась, сердце у меня колотилось. Деде с Эльзой пришли в радостное возбуждение: им все это казалось настоящим приключением. Я выставила девочек вперед и позвонила в дверь. Послышалось шарканье хромых ног, и дверь открылась. Мать смотрела на нас вытаращив глаза, будто ей явились сразу три привидения. Я тоже впала в ступор: слишком велика была разница между ожиданием и реальностью. Мать очень изменилась. На какую-то долю секунды мне даже почудилось, что это не она, а ее кузина, которую я несколько раз видела в детстве, она была очень на нее похожа, только старше лет на шесть или семь. Мать еще больше исхудала, на лице выступили скулы, нос и уши как будто стали еще крупнее.

Я хотела ее обнять, но она увернулась. Отца не было дома, Пеппе и Джанни тоже. Узнать, где они, не представлялось возможным, поскольку за целый час мать не сказала мне ни слова. Зато с девочками была очень ласкова, нахваливала их, потом надела на обеих огромные фартуки, чтобы не запачкались, и повела делать сахарные леденцы. Я не знала, куда мне деться, а она делала вид, что меня нет. Я сказала девочкам, что сладостей на сегодня хватит, но Деде тут же нашлась:

– Бабушка, можно нам еще?

– Ешьте сколько хотите, – ответила мать, не глядя в мою сторону.

Та же история повторилась, когда мать разрешила внучкам пойти поиграть во дворе. Ни во Флоренции, ни в Генуе, ни в Милане я не отпускала их на улицу одних.

– Нет, девочки, во двор нельзя, – сказала я, – играйте здесь.

– Бабушка, можно нам во двор? – хором переспросили они.

– Я же сказала, что можно.

Мы остались одни.

– Я переехала. Живу на виа Тассо, – сказала я и поймала себя на мысли, что, как в детстве, боюсь ее.

– Хорошо.

– Три дня назад переехали.

– Хорошо.

– Я написала еще одну книгу.

– А мне-то что?

Я замолчала. Она с недовольным видом разрезала на две части лимон и отжала в стакан сок.

– Ты пьешь воду с лимоном? Заболела?

– Еще бы! Смотрю на тебя – и желудок аж скручивает.

Она налила воды в стакан, добавила щепотку соды и выпила залпом, шумно сглатывая.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Отлично.

– Неправда. К врачу ходила?

– Делать мне больше нечего, только деньгами разбрасываться на врачей и таблетки.

– Элиза знает, что ты болеешь?

– Элиза беременна.

– И вы мне не сообщили?

Она не ответила, поставила стакан в раковину, тяжело вздохнула и вытерла губы рукой.

– Я сама отведу тебя к врачу. Только скажи, что случилось?

– Со мной-то? А то ты не знаешь. Что ты мне устроила, то и случилось: это из-за тебя у меня в животе жила лопнула.

– Что ты такое говоришь?

– Ты, ты меня поломала.

– Я очень люблю тебя, мама.

– А я тебя нет. Значит, ты переехала в Неаполь вместе с детьми?

– Да.

– А муж твой с вами приехал?

– Нет.

– Тогда нечего тебе тут делать. Чтобы ноги твоей больше в этом доме не было.

– Мам, сейчас совсем другие времена. Можно быть порядочным человеком, даже если вы расстались с мужем, даже если живешь с другим. Что ты на меня одну нападаешь? А как же Элиза, беременная и не замужем? Почему ты ей ничего не говоришь?

– Потому что Элиза не ты. Разве Элиза училась, как ты? Разве я ждала от Элизы того, чего от тебя ждала?

– Так ты должна быть мной довольна. Фамилия Греко теперь известна, меня даже за границей знают.

– Хватит выпендриваться, ты никто. Возомнила о себе бог весть что, а для нормальных людей ты никто. Меня тут уважают не за то, что я тебя родила, а за то, что я родила Элизу. Она не училась, даже среднюю школу не кончила, а стала синьорой. А ты со своими дипломами кто теперь? Девочек только жалко: такие красавицы, так хорошо говорят. О них ты подумала? С таким отцом они бы росли, как богатые детки из телепередач, а ты что наделала? В Неаполь их притащила?

– Мам, это я с ними занимаюсь, я их учу, а не отец. Как они росли, так и дальше будут.

– Выскочка ты, вот кто. Как я в тебе ошибалась! Я думала, Лина выскочка, а это ты. Твоя подруга дом родителям купила, а ты что? Купила ты нам дом? Твоя подруга командует тут всеми, у нее даже Микеле Солара по струнке ходит. А ты кем командуешь? Поганцем сынком Сарраторе?

Она принялась расхваливать Лилу: «Какая Лина красавица, какая благородная девушка! У них с Энцо теперь своя фирма: вот люди – сразу видно, делом заняты!» Тут я поняла, чем больше всего перед ней провинилась, – тем, что оказалась хуже Лилы. Мать сказала, что хочет что-нибудь приготовить для Деде и Эльзы – обо мне ни слова. «Значит, ей даже к столу меня пригласить противно», – подумала я. Мы с детьми ушли, не дожидаясь обеда.

32

Мы шли вдоль шоссе, когда я заколебалась: может, подождать отца у ворот, хоть поздороваться с ним? Или пройтись по кварталу в поисках братьев? Или зайти к сестре, только вот дома ли она? Из телефонной будки я позвонила Элизе и повела девочек к ней – в огромную квартиру с видом на Везувий. Беременности еще не было заметно, но сестра очень изменилась. Беременность не только заставила ее разом повзрослеть, но и как-то искорежила. В ней появилась какая-то вульгарность: во внешности, в словах, в голосе. Лицо у нее было землистого цвета, недовольное – она нам явно не обрадовалась. От любви или хотя бы детского уважения не осталось и следа. Вопрос о болезни матери ее разозлил – таким тоном она раньше никогда со мной не говорила.

– Лену, врач сказал, что с ней все в порядке, просто она страдает. Мама совершенно здорова! Конечно, ей плохо, только болезнь тут ни при чем. Это все из-за тебя. Ты очень ее огорчила, вот она и сникла!

– Что за чушь ты несешь?

– Чушь, говоришь?! – Она разозлилась еще больше. – Я просто тебе объясняю, что у меня со здоровьем хуже, чем у мамы. И раз уж ты теперь живешь в Неаполе и знаешь больше, чем врачи, позаботься о ней хоть немного. Хоть чуть-чуть о ней подумай – она и расцветет!

Я сдерживалась: не хотела ссориться. Почему она так со мной говорит? Неужели я тоже настолько изменилась в худшую сторону? Неужели нашей дружбе конец? Или дело не во мне, а в самой Элизе? Может, она, самая младшая в нашей семье – живое доказательство того, что квартал портит людей еще быстрее, чем раньше? Деде с Эльзой молчали, скромно сидя рядком, явно расстроенные, что тетя совсем не обращает на них внимания. Я разрешила им доесть бабушкины леденцы и вернулась к разговору с сестрой:

– Как у вас дела с Марчелло?

– Отлично, как же еще? Если бы не смерть его матери, мы были бы абсолютно счастливы. А так у него столько забот…

– Ты про какие заботы?

– Про обычные, Лену, про обычные. Ты привыкла о книжках думать, а в жизни все по-другому.

– А Пеппе и Джанни как?

– Работают.

– Никак не могу их застать.

– Сама виновата, не приезжаешь никогда, вот и не застаешь.

– Теперь буду чаще приезжать.

– Ну и молодец. А еще поговорила бы ты со своей подружкой Линой.

– А что случилось?

– Ничего, но у Марчелло и без нее забот хватает, а тут еще она.

– Ничего не понимаю.

– А ты спроси у Лины. И если ответит, скажи ей, чтобы перестала совать нос в чужие дела.

В ее словах я узнала манеру Солара говорить недомолвками и поняла, что былого доверия между нами уже не будет. Я сказала, что с Лилой мы не общаемся, но, со слов матери, она уволилась от Микеле и открыла свое дело.

– Открыла-открыла… На наши деньги! – взорвалась Элиза.

– Как это? Объясни ты мне наконец, что тут творится?

– Да что тут объяснять, Лену? Подружка твоя крутит Микеле как хочет. Только вот с моим Марчелло у нее это не пройдет!

33

В общем, приглашения на обед мы не дождались и от Элизы. Мы уже стояли в дверях, когда Элиза, видимо, поняла, что повела себя невежливо, и позвала Эльзу: «Пойдем-ка с тетей». Они ушли в комнату: за пару минут, что их не было, Деде вся извелась, вцепилась мне в руку и не отпускала. Эльза вернулась серьезная, но довольная. Не успели мы выйти на лестничную клетку, как Элиза поспешила закрыть за нами дверь, как будто лишней минуты не желала с нами находиться.

Только на улице Эльза показала нам секретный подарок от тети: двадцать тысяч лир. Элиза подарила ей деньги; в детстве родственники чуть богаче нас часто делали так же. Деньги тогда дарили детям для виду: на самом деле все понимали, что мы тут же отдадим их матери, чтобы семья хоть как-то сводила концы с концами. Элиза тоже дала деньги не столько Эльзе, сколько мне, но цель у нее была другая. Этими двадцатью тысячами лир, которых хватило бы на покупку трех дорогих книг, она хотела доказать мне, что Марчелло любит ее и что они живут в достатке.

Девочки начали драться, я их еле успокоила. Эльзу пришлось допрашивать с пристрастием, чтобы выбить из нее признание, что тетя велела поделить деньги: десять тысяч ей, десять – Деде. Они все еще ругались и дергали друг друга за волосы, когда я услышала, как меня окликнули по имени. Это была Кармен. Из-за холодного приема у сестры и детской ссоры я совсем забыла обойти заправку стороной. Теперь Кармен приветливо махала мне рукой: черные кудрявые волосы, широкое лицо, форменная голубая рубашка.

Сбежать не удалось. Кармен закрыла заправку и потащила нас к себе обедать. Вскоре пришел ее муж, которого я раньше никогда не видела. Оказалось, он ходил в школу за детьми. У них было два мальчика: старший – ровесник Эльзы, второй на год младше. Роберто оказался очень славным. Он с помощью сыновей накрыл на стол, а после обеда сам убрал и вымыл посуду. Я впервые встретила среди своих ровесников такую дружную пару: сразу было видно, что они счастливы вместе. Наконец я почувствовала, что мне здесь рады, девочкам тоже все нравилось: они с аппетитом поели и пошли играть с мальчишками, присматривая за ними, как за маленькими. За пару часов покоя я воспрянула духом. Потом Роберто побежал открывать заправку, и мы с Кармен остались одни.

Она вела себя очень тактично, не упоминала о Нино, не спрашивала, из-за него я переехала в Неаполь или нет, живу ли с ним, хотя ей, разумеется, было любопытно. Вместо этого она рассказывала о муже, о том, какой он прекрасный работник и семьянин. «Знаешь, Лену, – говорила она, – среди всей этой боли он и дети – единственное мое утешение». Тут она снова погрузилась в воспоминания об ужасной истории с отцом, страданиях и смерти матери, временах, когда она работала в колбасной Стефано Карраччи, пока Ада не заняла место Лилы и не стала над ней издеваться. Мы немного посмеялись над ее романом с Энцо: «Ох и глупые мы были, Лену!» О Паскуале она не упомянула ни разу, пришлось самой спросить. Вместо ответа она уставилась в пол, покачала головой, а потом неожиданно заговорила о другом.

– Пойду позвоню Лине, – вдруг вспомнила она. – А то, если узнает, что мы встретились, а я ей не сказала, больше разговаривать со мной не будет.

– Да ладно тебе, зачем человека от работы отвлекать?

– Она теперь сама себе хозяйка, отвлекается когда хочет.

Я не хотела пускать ее к телефону и, надеясь отвлечь, спросила осторожно, что происходит между Лилой и братьями Солара. Она замялась, сказала, что ничего толком не знает, и пошла звонить. Я слышала, как она докладывает, что мы с девочками у нее в гостях.

– Лила так обрадовалась! Сейчас придет, – объявила Кармен.

Я разнервничалась. С каждой минутой мое волнение нарастало, но мне все равно было хорошо сидеть в этой уютной квартире, ловя доносящиеся из-за стенки детские голоса. Позвонили в дверь. Кармен пошла открывать, и из коридора раздался голос Лилы.

34

Я не сразу заметила Дженнаро и Энцо. Увидела я их только потом, а в первые, показавшиеся бесконечными секунды только прислушивалась к голосу Лилы и боролась с неожиданно накатившим чувством вины. Может, мне стало стыдно, что она опять бежит, чтобы встретиться со мной, а я постоянно пытаюсь вычеркнуть ее из своей жизни. Или показалось, что с моей стороны это просто хамство – прятаться и делать вид, что ее жизнь меня не интересует, когда она по-прежнему волнуется за меня. В общем, не знаю. Зато помню, что, пока она меня обнимала, я пообещала себе: если она не начнет меня поучать и язвить по поводу Нино, если хотя бы притворится, что ничего не знает о его новорожденном ребенке, и будет приветлива с моими дочками, я тоже буду вести себя с ней по-доброму, а там посмотрим.

Мы не виделись с той встречи в баре на виа Дуомо. Разговор начала Лила. Она подтащила к себе Дженнаро – толстого подростка с прыщавым лицом – и сразу стала на него жаловаться: «Представляешь, начальную школу окончил прекрасно, в средней тоже держался молодцом, а тут бац – и завалил латынь! И с греческим беда!» Я похлопала парня по руке: «Ничего страшного, просто надо позаниматься. Приходи ко мне, Дженна, я тебе помогу». Сразу затем я заговорила о себе: сказала, что несколько дней назад перебралась в Неаполь, что с Нино мы все выяснили, насколько возможно, и теперь все хорошо. Потом я ласковым голоском позвала дочек. Деде и Эльза тут же прибежали. «А вот и девочки! Надо же, как выросли!» Тут случилось неожиданное: Деде узнала Дженнаро, с восторгом кинулась к нему и утащила за собой в другую комнату; ей было девять, ему – почти пятнадцать. Эльза, не отставая от сестры, схватила парня за другую руку. Я наблюдала за ними с материнской гордостью и очень обрадовалась, когда Лила сказала:

«Молодец, что вернулась: надо делать, что сердце велит. А девочки у тебя просто красавицы!»

Я окончательно расслабилась. К нашей беседе подключился Энцо, спросил, как моя работа. Я похвасталась хорошими продажами книги, но тут же поняла, что, в отличие от первой, которую в квартале бурно обсуждали, а кое-кто даже читал, о второй книге не знали не только Энцо с Кармен, но даже Лила. Я в двух словах рассказала, о чем она, немного посмеиваясь над собой, и, в свою очередь, спросила: «А вы, говорят, из пролетариев заделались начальниками?» Лила слегка поморщилась и посмотрела на Энцо; тот начал объяснять мне, чем они занимаются. Он сказал, что за последнее время ЭВМ значительно эволюционировали, что компания IBM выпустила принципиально новые машины. Он старался быть кратким, но постоянно углублялся в технические подробности, которые нагоняли на меня тоску. Говорил о кодах, «Системе 34», объяснял, что перфокарты, перфораторные и сортировальные машины в прошлом, их заменил новый язык программирования – BASIC, – а сами ЭВМ становятся все меньше размером: «Вычислительная способность у них ниже, память меньше, зато и цена приемлемая». В общем, из всего рассказа я вынесла, что появление новых технологий стало для них поворотным моментом: они изучили эти технологии, поняли, что теперь могут справляться сами, и открыли компанию под названием Basic Sight («Без английского названия нас бы никто не принял всерьез!»), разместили все необходимое прямо у себя дома и стали сами себе не только начальниками, но и работниками: Энцо – главный специалист и администратор, но «настоящая душа компании, – с гордостью показал Энцо на Лилу, – вот она! Видишь наш логотип? Это она нарисовала!».

Я посмотрела на изображение: завиток обвивал вертикальную линию. Это нехитрое изображение привело меня в волнение: вот оно, последнее порождение ее неуправляемой фантазии, а сколько их я пропустила. Меня охватила ностальгия по былым временам. Лила постоянно чему-то училась, потом все бросала и переучивалась заново. Она никогда не останавливалась и не оглядывалась назад: «Система 34», BASIC, Basic Sight, этот логотип. «Красота», – сказала я и почувствовала вдруг то, чего так и не получила от встреч с матерью и сестрой. Они все были счастливы снова видеть меня рядом и радушно приглашали вернуться в их жизнь. Энцо, чтобы доказать, что не изменил своих взглядов, даже несмотря на их собственный успех, начал в своей обычной суховатой манере рассказывать, с чем столкнулся при осмотре фабрик: люди все так же работают в ужасных условиях, за гроши, и Энцо было стыдно упаковывать всю эту грязь в идеальную чистоту программных данных. Лила добавила, что руководство было вынуждено показывать им, что в реальности творится на каждом предприятии; она с сарказмом говорила о вранье, жульничестве и мошенничестве, скрывавшихся за цифрами безупречных бухгалтерских балансов. Кармен тоже решила не отставать: «В нашем деле, на бензозаправках, тоже дерьма хватает!» И наконец заговорила о брате и о том, почему на самом деле он пошел «по кривой дорожке». Она напомнила нам, какие нравы царили в нашем квартале, когда мы были детьми и подростками. Я только теперь узнала, что рассказывал им с Паскуале отец, которого всю жизнь преследовали фашисты под предводительством дона Акилле; однажды они до полусмерти избили его на выходе из туннеля; в другой раз пытались заставить поцеловать фотографию Муссолини, а он вместо этого взял и плюнул на нее. Они не убили его, не стерли в порошок («Фашисты убивали людей, не оставляя следов») только потому, что он был столяром, человеком уважаемым в квартале, и его исчезновение заметили бы сразу.

Но самым главным знаком дружбы и доверия стало то, что они решили посвятить меня в страшную тайну. Кармен загадочно посмотрела на Лилу и Энцо и спросила осторожно: «Мы же можем довериться Ленучче?» Никто не возразил, и она поведала мне, что недавно они виделись с Паскуале. Он пришел прямо к Кармен домой, ночью, она позвала Лилу, и та прибежала вместе с Энцо. Паскуале был жив-здоров, цел и невредим, чисто и очень элегантно одет и в строгом костюме выглядел как какой-нибудь хирург. Настроение у него было хуже некуда. Он не изменил своим идеям, но был очень печален. Сказал, что ему не уцелеть и что его непременно убьют. Прежде чем уйти, он посмотрел на спящих племянников: он ведь даже имен их не знал. Кармен расплакалась: плакала она беззвучно, чтобы дети ничего не заметили. Мы дружно согласились, что не одобряем того пути, по которому пошел Паскуале (первой об этом заговорила Кармен, она же упорней всех на этом настаивала; Лила высказалась кратко; Энцо и вовсе только кивнул), что нас ужасают кровавые беспорядки в Италии и в остальном мире, но, если он думает об окружающем то же, что и мы, даже если в самом деле замешан в тех чудовищных акциях, о которых пишут в газетах, мы, сумевшие вполне комфортабельно устроиться в жизни благодаря информатике, или латыни, греческому и книгам, или торговле бензином, мы никогда от него не отречемся. Никто из нас не предаст Паскуале, потому что мы его любим.

День подходил к концу. Я настолько осмелела, что, вспомнив свой разговор с Элизой, спросила у Лилы и Энцо: «А что там Солара?» Энцо уставился в пол, Лила пожала плечами: «Дерьмо эти Солара, как были дерьмом, так дерьмом и остались». Микеле, с издевкой сказала она, после смерти матери совсем сбрендил, выгнал из квартиры в Позиллипо Джильолу с детьми, а когда она попыталась вернуться, избил ее. «Солара, – добавила она с ноткой удовлетворения, – люди конченые. Представь себе, Марчелло болтает на каждом углу, что его брат сделал это якобы по моей вине». Она прищурилась, и на ее лице появилась довольная улыбка, как будто со стороны Марчелло это был комплимент. «Многое изменилось, Лену, пока тебя не было, теперь тебе надо проводить с нами больше времени. Дай мне свой номер, я тебе позвоню. И Дженнаро к тебе пришлю, может, правда ему поможешь».

Она взяла ручку. Я назвала первые цифры и сбилась: мы совсем недавно переехали, и я не успела твердо запомнить номер. Потом я его вспомнила и начала диктовать снова, но, испугавшись, что она снова вторгнется в мою жизнь, нарочно перепутала цифры.

И правильно сделала. Когда мы с девочками собирались уходить, Лила при всех, не постеснявшись даже Деде с Эльзой, спросила:

– А детей от Нино ты рожать собираешься?

35

«Нет, конечно», – принужденно засмеялась я. Всю дорогу мне пришлось доказывать – в первую очередь Эльзе (мрачная Деде шла молча), что никаких детей у меня больше не будет, что они мои любимые дочки и других мне не надо. После этого у меня еще два дня болела голова и я плохо спала по ночам. Разумеется, этот вопрос Лила задала мне не просто так, и его оказалось достаточно, чтобы испортить такую прекрасную встречу. Я убеждала себя, дескать, ничего не поделаешь, она неисправима и вечно будет усложнять мне жизнь. Но дело было не только в том, что она взбаламутила Деде и Эльзу. Лила метила и попала точно в цель – в тот тайный уголок моей души, где пряталась жажда материнства, впервые давшая о себе знать десять лет назад, в доме Мариарозы, когда я взяла на руки Мирко. Это было абсолютно иррациональное побуждение, нечто вроде природного зова, которому невозможно сопротивляться. Я догадывалась, что мне не просто хотелось ребенка – мне хотелось такого же ребенка, как Мирко, ребенка от Нино. Ни Пьетро, ни рождение Деде и Эльзы не помогли мне избыть это желание. Зато я снова испытала его, когда после стольких лет увидела сына Сильвии, и особенно – когда Нино сказал, что Элеонора беременна. С тех пор это желание преследовало меня неотступно, и Лила своим острым глазом это заметила. Она решила поиграть со мной – как с Энцо, Кармен, Антонио, Альфонсо. Не говоря уже о Микеле и Джильоле. Это была ее любимая игра: сначала она вся такая милая и ласковая, а потом толкнет тебя легонько, ты пошатнешься и разобьешься вдребезги. Теперь, значит, она вздумала проделать этот трюк со мной и с Нино. Она выдала всем мою тайную дрожь, которую я сама старалась в себе не замечать, как учатся не замечать подергивание собственного века.

В своем новом доме на виа Тассо, одна или с кем-то, я целыми днями мучительно размышляла над все тем же вопросом: «А детей от Нино ты рожать собираешься?» Но теперь его задавала мне не Лила – я задавала его себе сама.

36

Я стала часто бывать в квартале, особенно когда Пьетро приезжал повидаться с девочками. Я доходила до пьяцца Амедео, спускалась в метро, иногда останавливалась на железнодорожном мосту и смотрела с него на шоссе, иногда ограничивалась прогулкой от туннеля до церкви, но чаще отправлялась воевать с матерью, чтобы та показалась врачу. Я подключала к уговорам отца, Пеппе и Джанни, но мать продолжала упираться, и им крепко от нее доставалось, стоило только заикнуться о ее здоровье. На меня она просто орала: «Заткнись! Если я и сдохну, то из-за тебя!» – и выгоняла меня или, хлопнув дверью, запиралась в туалете.

Лила продолжала демонстрировать таланты, которые давным-давно первым заметил Микеле. Элиза невзлюбила ее не только из-за ссор с Марчелло: Лиле в очередной раз удалось обвести вокруг пальца все семейство Солара – она воспользовалась ими и их же обскакала. Недавно созданный Basic Sight приносил все больше славы и денег. Уже никто не воспринимал Лилу как просто удивительно одаренную девчонку, способную любому влезть в голову и в душу и навести там свой порядок, а тому, кого невзлюбила, доставить немало неприятностей. Теперь она поражала окружающих умением научиться тому, в чем никто не понимал ровным счетом ничего, разве что догадывался, что на этом можно неплохо заработать. Дела у них шли настолько хорошо, что Энцо уже подыскивал помещение под офис, чтобы не тесниться больше в коридоре между кухней и спальней. Впрочем, Энцо, тоже далеко не дурак, оставался лишь исполнителем, а заправляла всем Лила – она решала, что делать, а от чего воздержаться. В общем, не будет слишком большим преувеличением сказать, что новые правила жизни в квартале формулировались следующим образом: будь таким, как Марчелло и Микеле, или таким, как Лила.

Может, это превратилось у меня в навязчивую идею, но в то время я все чаще замечала, что близкие ей люди становятся похожими на нее. Однажды, например, я столкнулась со Стефано Карраччи – сильно растолстевшим, изжелта-бледным, плохо одетым. Никто не узнал бы в нем того молодого коммерсанта, за которого Лила вышла замуж, тем более что он потерял все свои деньги. Но даже в тех немногих фразах, которыми мы успели перекинуться, он, как попугай, повторял слова бывшей жены. Ада относилась к Лиле с почтительным уважением – еще бы, ведь та давала Стефано денег на жизнь, – и тоже (это бросалось в глаза), подражала ей, копируя ее жесты и смех.

Родственники и друзья крутились вокруг Лилы в надежде, что она возьмет их на работу, и старались показать себя в наилучшем свете. Ада изъявила желание отвечать на звонки в Basic Sight и уверяла, что в дальнейшем сумеет выполнять и другие задания. Рино, в очередной раз разругавшись с Марчелло, уволился из супермаркета и, не спрашивая разрешения, принялся помогать сестре; он хвастал на всех углах, что запросто научится всему, что нужно. Но самую неожиданную новость принес мне Нино: Альфонсо теперь тоже трудился в Basic Sight. Микеле Солара, окончательно рехнувшись, ни с того ни с сего закрыл магазин на пьяцца Мартири, и Альфонсо остался не у дел. Благодаря Лиле он начал осваивать новое дело, и, как говорили, очень успешно.

Меня разбирало любопытство, хотелось разузнать побольше, а для этого всего и надо было позвонить ей или наведаться в гости. Но я сдерживалась. Только один раз я окликнула ее на улице, и она нехотя остановилась. Должно быть, злилась, что я дала ей неправильный номер, пообещала позаниматься с ее сыном и пропала. Она сделала все возможное для примирения, а я ее отвергла. Лила сказала, что очень спешит, и спросила на диалекте:

– Ты живешь все там же, на виа Тассо?

– Да.

– Там плохо жить.

– Зато оттуда море видно.

– Да что там сверху от этого моря видно? Разве что цвет. Подошла бы поближе, сама увидела бы, что там только грязь да мусор, моча и инфекции. Вы, которые читаете и пишете книжки, не любите правду, вам больше нравится врать.

– Я буду жить там, где живу, – отрезала я, но последнее слово она все же оставила за собой:

– Не зарекайся. Мы часто говорим одно, а делаем другое. Подыщи себе квартиру здесь.

Я помотала головой, и мы простились. Так, значит, этого она добивалась? Затащить меня в квартал?

37

Вскоре в моей сумбурной жизни произошло одновременно два неожиданных события. Исследовательский институт, в котором работал Нино, получил приглашение в Нью-Йорк для участия в каком-то совместном проекте, а крохотное бостонское издательство напечатало мою книгу. Это означало, что мы могли вместе поехать в Соединенные Штаты.

После бесконечных колебаний, обсуждений и нескольких ссор мы решили позволить себе такой отпуск. Передо мной встал вопрос: с кем на целых две недели оставить Деде и Эльзу. Я и так время от времени нанимала им няньку: я все-таки писала кое-что в газеты, занималась переводами, выступала на более или менее крупных мероприятиях, собирала материал для будущей книги – совмещать все это с заботой о детях было невероятно трудно. Обычно мне помогала студентка Нино Мирелла – очень ответственная девушка, готовая работать за скромную плату. В крайних случаях я просила присмотреть за ними свою соседку Антонеллу – ей было около пятидесяти, и свои дети у нее уже выросли. Я рассчитывала на Пьетро, но он сказал, что как раз в эти две недели у него никак не получится. Я прокручивала в голове разные варианты: с Аделе мы больше не общались, Мариароза уехала в неизвестном направлении, мать нездорова, Элиза откажется. Казалось, выхода нет. Идею мне подкинул Пьетро: «Попроси Лину. Помнишь, она отправляла к нам своего сына на несколько месяцев?

Услуга за услугу». Решение далось мне непросто. Воображение рисовало мне страшные картины: если, несмотря на загруженность, Лила согласится взять девочек, они наверняка ей покажутся капризными и избалованными, она будет плохо с ними обращаться, а то и вовсе бросит на Дженнаро. Но другая часть меня – спрятанная куда более глубоко и пугавшая меня больше первой – понимала, что Лила – единственная из моих знакомых, кто будет по-настоящему заботиться о девочках и сделает все, чтобы им было хорошо. Когда оттягивать дальше стало невозможно, я решилась и позвонила. Лила, как всегда, меня удивила: даже не дослушав просьбу, которую я излагала в самой обтекаемой форме, она ответила:

– Твои дочки мне как родные. Привози их в любое время и ни о чем не волнуйся. Делай свои дела, пусть живут столько, сколько нужно.

Я предупредила ее, что еду с Нино, но она никак это не прокомментировала, даже когда я привезла к ней дочерей и оставила вместе с тысячей наставлений. Итак, в мае 1980 года, терзаясь муками совести и обмирая от восторга, я отправилась в Америку. Это было особенное для меня путешествие. Я снова почувствовала, что для меня не существует никаких границ: я могла перелететь через океан, охватить взглядом весь мир. Потрясающее ощущение! Разумеется, путешествие было нелегким и стоило недешево. Владелицы издательства, опубликовавшего мою книгу, не располагали большими деньгами, и при всей их щедрости мне пришлось изрядно потратиться. С Нино вышло еще хуже: он долго добивался, чтобы ему оплатили хотя бы перелет. Но, несмотря ни на что, мы были счастливы. Пожалуй, это были самые счастливые дни в моей жизни.

К моменту нашего возвращения я была уверена, что беременна. Некоторые предположения возникли у меня еще до Америки, но я ничего не сказала Нино и всю поездку тайком наслаждалась этой мыслью, находя в том особое удовольствие. Когда я приехала забирать дочерей, у меня исчезли последние сомнения; я чувствовала, что меня во всех смыслах переполняет жизнь, и чуть было не поделилась новостью с Лилой. Но потом, как всегда, передумала, испугавшись, что она скажет какую-нибудь гадость или припомнит мне мои же слова о том, что я не собираюсь заводить еще детей. И все же я так лучилась счастьем, что, похоже, заразила им и Лилу. Встречая меня, она с порога радостно воскликнула: «Какая ты красавица!» Я вручила ей подарки, купленные для нее, Энцо и Дженнаро, рассказала о городах, в которых побывала, о людях, с которыми познакомилась. «Представляешь, я видела из окна самолета, прямо между облаками, Атлантический океан. Американцы очень общительные, не то что замкнутые немцы и высокомерные французы. Даже если ты плохо говоришь по-английски, они слушают тебя внимательно и пытаются понять. В ресторанах галдят еще громче, чем тут, в Неаполе. А какие в Бостоне и в Нью-Йорке небоскребы! На их фоне наш, на корсо Новара, так, просто высокий дом. Улицы у них под номерами, никаких названий в честь людей, которых никто уже не знает и не помнит». О Нино я не упомянула ни разу, ни словом не обмолвилась о его работе, как будто ездила одна. Она слушала меня с интересом, задавала вопросы, на которые я не могла ответить, и искренне хвалила моих девочек, с которыми, как она сказала, ей было очень весело. Я так растрогалась, что решила все-таки сообщить ей, что жду ребенка. Но Лила меня опередила. Ее голос вдруг стал серьезным: «Как хорошо, что ты вернулась, Лену! У меня отличная новость, и я хочу, чтобы ты узнала ее первая». Она тоже ждала ребенка.

38

Лила занималась моими детьми с полной отдачей. Она вставала рано утром, готовила обильный завтрак, заставляла их умыться, одеться и быстро все съесть, везла в школу на виа Тассо через безумные утренние пробки, забирала точно в срок, везла назад в квартал, делала с ними уроки и при этом успевала работать и хлопотать по хозяйству. Не представляю, как она со всем этим управлялась, но если судить по отзывам Деде и Эльзы, то просто отлично. На ее фоне я почувствовала себя никудышной матерью! Я не умела готовить пасту с таким вкусным, как у тети Лины, томатным соусом, не умела расчесывать им волосы так же быстро и небольно, как тетя Лина, вообще мне было далеко до совершенств тети Лины, не считая разве что их любимых песен, которые я им пела, а тетя Лина говорила, что таких не знает. Одним словом, мне приходилось целыми днями выслушивать, какая она хорошая и как жалко, что мы с ней так редко видимся («Мама, поехали к тете Лине? А можно нам к ней с ночевкой? А тебе больше никуда не надо уезжать?»). Особенно меня донимала Деде, потому что в ее глазах тетя Лина обладала еще одним уникальным достоинством: она была мамой Дженнаро, которого моя старшая дочка звала Рино, – лучшего мальчика в мире.

Мне приходилось нелегко. Мои отношения с дочерьми и без того никогда не были идеальными, а теперь особенно ухудшились – я не выдерживала сравнения с Лилой. Однажды, после очередного замечания в свой адрес, я не выдержала и сказала: «Хватит с меня! Пойдите на рынок, где продают мам, и купите себе новую!» Это была наша обычная с ними игра, благодаря которой мы всегда мирились. Я говорила: «Продайте меня, раз я вам не гожусь, и купите себе новую маму», – а они отвечали: «Нет, мамочка, мы тебя не продадим, мы тебя и такую любим». Возможно, в этот раз я прикрикнула на них слишком резко, но только Деде вдруг ответила: «И продадим! Прямо сейчас пойдем на рынок, тебя продадим, а себе купим тетю Лину».

Так мы какое-то время и жили. Очевидно, это был не лучший момент, чтобы признаться дочкам, что я их обманула. Я пребывала в смятении, раздираемая самыми противоречивыми чувствами: решимостью и неуверенностью, радостью и тревогой, сознанием своей правоты и виной. Я не знала, как сказать: «Девочки, я думала, что не хочу больше детей, а оказалось, что хочу, у вас будет братик или сестренка, но у него другой папа, не ваш, а Нино, хотя у дяди Нино есть жена и двое детей, и еще неизвестно, как он воспримет эту новость». Я целыми днями обдумывала этот трудный разговор и все откладывала его на потом.

Но вскоре он неожиданно зашел сам собой. Начала Деде. Она говорила с хитрой ухмылкой, как всегда, когда хотела задать какой-нибудь каверзный вопрос. Эльза сразу насторожилась и прислушалась.

– Мама, а ты знаешь, что тетя Лина спит с Энцо, хотя они не женаты?

– Кто тебе это сказал?

– Рино. Энцо ему не отец.

– Это тоже тебе Рино сказал?

– Да, но тетя Лина подтвердила и все мне объяснила.

– Что объяснила?

Она напряглась, пытаясь понять, сержусь я или нет.

– Рассказать тебе?

– Давай.

– У тети Лины есть муж, как у тебя, его зовут Стефано Карраччи, он и есть папа Рино. Потом она стала жить с Энцо, Энцо Сканно, они спят вместе. Все как у нас. У нас есть папа, его фамилия Айрота, но спишь ты с Нино, Нино Сарраторе.

Я улыбнулась:

– И как только ты запомнила столько фамилий!

– Тетя Лина говорит, что глупости все эти фамилии. Рино появился из ее живота, живет с ней, а фамилия у него Карраччи, как у отца. Мы вышли из твоего живота, живем с тобой, а не с папой, а фамилия у нас Айрота.

– Ну и что?

– Ну как же ты не понимаешь, мама! Если кто-то говорит про живот тети Лины, он скажет, что это живот Лины Черулло, а не Стефано Карраччи. А твой живот – это живот Элены Греко, а не Пьетро Айроты.

– И что из того?

– А то, что было бы правильнее, чтобы Рино был Рино Черулло, а мы – Деде и Эльза Греко.

– Это ты так решила?

– Нет, тетя Лина так говорит.

– А ты что думаешь?

– Я с ней согласна.

– Правда? Уверена?

– Правда. Совершенно уверена.

Эльза, видя, что мы не ссоримся, решила вмешаться:

– Мам, она все врет! Она сама сказала, что, когда выйдет замуж, будет Деде Карраччи!

– Сама ты врешь! И вообще замолчи! – крикнула Деде.

– Почему Деде Карраччи? – спросила я Эльзу.

– Потому что она хочет выйти замуж за Рино.

– Тебе нравится Рино? – спросила я Деде.

– Да, – ответила Деде задиристым тоном. – Даже если мы не поженимся, будем спать вместе.

– С Рино?

– Ага, как тетя Лина с Энцо. И как вы с Нино.

– Мам, ты ей разрешишь? – ошарашила меня Эльза.

Я увильнула от ответа. Но этот разговор меня приободрил и положил начало новому периоду нашей жизни. Я поняла, что рассуждениями о настоящих и ненастоящих отцах и фамилиях Лиле удалось не просто заставить девочек принять условия, в которые я их поставила, но и вызвать в них интерес к новой жизни. Мои дочки чудесным образом перестали плакать по Аделе и Мариарозе, а по возвращении из Флоренции твердить, что хотят навсегда остаться жить с папой и Дорианой, перестали воевать с нянькой Миреллой и видеть в ней заклятого врага, перестали отталкивать все, что было связано с Неаполем: школу, учителей, одноклассников, а главное – приняли как факт, что Нино спит в моей постели. И вообще, они стали намного спокойнее. За этими переменами я наблюдала с чувством облегчения. Зря я боялась, что Лила вторгнется в жизнь моих дочерей, как в мою, и околдует их – мне не в чем было ее упрекнуть; она позаботилась о них, помогла им, насколько это было возможно, сделала все, чтобы облегчить их переживания. Это была та самая Лила, которую я любила. Та, что выглядывала иногда из глубин Лилы-злодейки, всякий раз удивляя меня своим появлением. Все мои обиды разом померкли – конечно, она коварная и всегда была коварной, но в ней есть и другое, – признала я.

Проснувшись на следующее утро, я впервые за долгое время подумала о Лиле без злобы. Я вспомнила, как она выходила замуж, как в первый раз забеременела: ей ведь тогда было всего семнадцать, лет на семь-восемь больше, чем моей Деде. Скоро моей дочери будет столько же, сколько нам тогда. У меня в голове не укладывалось, что в скором времени моя дочь, возможно, наденет, как Лила, свадебное платье и над ней будет издеваться в постели какой-нибудь мужик, а она будет терпеть и играть роль синьоры Карраччи; в голове не укладывалось, что с ней может случиться то же, что со мной, что она будет лежать под пожилым толстяком ночью на пляже Маронти, запачканная, на черном песке, с черными мыслями, из одного только желания отомстить. Я вспоминала множество мерзостей, через которые нам пришлось пройти, и во мне снова росло чувство солидарности с Лилой. Какое расточительство, сказала я себе, терять такую дружбу, вспоминая только плохое. Конечно, без обид не бывает, но надо же уметь себя сдерживать. Под тем предлогом, что девочки скучают и хотят с ней видеться, я снова сблизилась с Лилой. То обстоятельство, что мы обе были беременны, довершило дело.

39

Беременность у нас протекала совершенно по-разному: мое тело ее переносило отлично, ее – не принимало. Лила с самого начала твердила, что этот ребенок – желанный. «Считай, я его запрограммировала», – смеялась она. Но ее организм сопротивлялся. Я чувствовала себя так, будто у меня внутри зажегся яркий огонек, а она ходила бледная, не переносила многие запахи, ее постоянно тошнило, белки глаз пожелтели. «Что поделаешь? Я хотела забеременеть, я довольна, а это создание внутри меня явно против: не нравлюсь я ему». Энцо с ней не соглашался: «Да что ты! Уж создание-то радо больше всех!» – «Конечно, – смеялась Лила, – еще скажи: это я его туда засунул, так что мне лучше знать, а тебе не о чем волноваться!»

С каждой встречей я все больше восхищалась Энцо. К его обычной самоотверженности добавилось желание все делать самому, управляться по дому и в офисе, чтобы защитить Лилу от всех реальных и воображаемых опасностей. Он предугадывал все ее просьбы и сам вызвался сообщить новость Стефано. Тот и глазом не моргнул, изобразил на лице что-то вроде улыбки и пошел по своим делам, то ли потому, что старая колбасная лавка почти разорилась и жили они теперь исключительно на деньги Лилы, то ли потому, что их с Лилой брак был для него слишком давней историей, – у него других забот хватало.

Сообщить новость Дженнаро Энцо тоже решил сам. У Лилы с Дженнаро складывались почти такие же трудные отношения, как у меня с девочками, что было вполне объяснимо. Но в отличие от Деде с Эльзой Дженнаро был уже не ребенок, и разговор с ним предстоял не детский. Парень находился на пике кризиса переходного возраста, и до душевного равновесия ему было еще очень далеко. Он два раза подряд завалил экзамен и теперь страдал, от унижения рыдая горькими слезами. Целыми днями он либо шатался без дела по улицам, либо, забившись в угол, сидел в лавке Стефано, пряча ото всех свое широкое, усыпанное прыщами лицо, и молча наблюдал за каждым движением отца.

Лила боялась, что он болезненно воспримет новость, но еще больше она боялась, что ему донесут ее другие, тот же Стефано к примеру. Поэтому однажды вечером Энцо отвел его в сторону и сообщил о беременности матери. Дженнаро и бровью не повел. «Иди обними маму, скажи, что любишь ее», – попросил Энцо. Мальчишка сделал, что ему сказали. Только спустя несколько дней Эльза украдкой от сестры спросила меня:

– Мама, а кто такая сука?

– Собака-девочка.

– Точно?

– Конечно.

– А почему же тогда Рино сказал Деде, что тетя Лина сука?

В общем, проблем избежать не удалось. Лиле я не стала ничего рассказывать – какой в этом был толк? К тому же у меня своих проблем хватало: я не решалась сообщить новость ни Пьетро, ни девочкам, ни – уж тем более – Нино. Я не сомневалась, что Пьетро, хоть у него теперь появилась Дориана, распсихуется, побежит к родителям и сделает все, чтоб его мать отравила мне жизнь. Я не сомневалась, что Деде и Эльза, мягко говоря, не обрадуются. Но главной моей бедой оставался Нино. Я, конечно, надеялась, что ребенок окончательно привяжет его ко мне, а Элеонора, получив доказательство измены мужа, бросит его. Но надежда была слабая, а вот страх силен. Нино ясно дал мне понять, что его устраивает подобная двойная жизнь. Несмотря на неудобства и неприятности, он предпочитал ее болезненному разрыву с женой. Поэтому больше всего я боялась, что он предложит мне сделать аборт. Я каждый день собиралась сказать ему и каждый день говорила себе: «Лучше завтра скажу». Чтобы с чего-то начать, однажды вечером я позвонила Пьетро и объявила: «Я беременна». Последовало долгое молчание, потом он прокашлялся и прохрипел, что ждал этого известия.

– Ты девочкам сказала?

– Нет еще.

– Хочешь, я им сообщу?

– Не надо.

– Береги себя!

– Стараюсь.

Этим все и закончилось. Он стал чаще звонить мне, говорил ласково, волновался, как девочки восприняли новость, предлагал поговорить с ними. Но никому из нас говорить с ними не пришлось. Лила, которая не решалась открыться Дженнаро, запросто убедила Деде и Эльзу, что скоро им предстоит большая радость – ухаживать за забавным живым пупсиком, которого я рожу от Нино, а не от их отца. Новость они приняли отлично, стали звать будущего ребенка пупсиком, как тетя Лина, с интересом разглядывали мой живот и каждое утро, как только просыпались, спрашивали: «Мама, как там пупсик поживает?»

После Пьетро и девочек очередь дошла и до Нино. Однажды днем я особенно разволновалась и отправилась изливать душу Лиле:

– А вдруг он будет настаивать, чтобы я сделала аборт?

– Тогда с ним все будет ясно.

– Что ясно?

– Что жена с детьми у него на первом месте, а ты – на десятом.

Жестко, но честно. Лила многое от меня скрывала, только не неприязнь к моей связи с Нино. Я не расстроилась, наоборот, обрадовалась, что она вслух произнесла то, о чем я думала про себя: это будет повод проверить серьезность наших отношений. В ответ я пробормотала: «Ладно, посмотрим». Вскоре пришла Кармен со своими детьми, и мы втроем, как когда-то в детстве, принялись горячо обсуждать мое положение. Кармен сказала, что, если Нино попытается удрать в кусты, она лично пойдет к нему и скажет пару ласковых.

– Я вообще не понимаю, Лену, – прибавила она, – как ты, такая умница, красавица, позволяешь ему ноги о себя вытирать.

Я оправдывалась и оправдывала Нино, говорила, как он зависит от родителей жены, благодаря которым теперь много зарабатывает и поддерживает меня.

– Если бы мы с дочками жили на мои гонорары и деньги, которые дает Пьетро, мы бы с трудом сводили концы с концами, – заключила я. – Так что не надо выдумывать. Нино любит меня, проводит со мной как минимум четыре ночи в неделю, заботится о Деде и Эльзе, как о родных. Ни о каком унижении тут и речи не идет.

– Вот и расскажи ему все сегодня же вечером, – едва ли не скомандовала Лила.

Пришлось подчиниться. Я вернулась домой, встретила его, мы поужинали, я уложила девочек и наконец объявила ему, что жду ребенка. Следующее мгновение длилось целую вечность, но потом он обнял меня, поцеловал: он был вне себя от счастья. Я обрадовалась, призналась, что давно знаю, но не говорила ему, боясь, что он рассердится. Вдруг он неожиданно предложил: «Давай возьмем девочек и поедем к моим родителям. Они тоже должны знать, мама так обрадуется!» Значит, он хотел узаконить наши отношения, объявив родне о своем очередном отцовстве. Я тепло улыбнулась ему и спросила:

– А Элеоноре ты скажешь?

– Зачем? Это не ее дело.

– Но ты все же ее муж.

– Чисто формально.

– Но ты должен дать ребенку свою фамилию.

– А я и дам.

– Нет, Нино, – расстроилась я, – ничего ты ему не дашь. Сделаешь, как всегда, вид, что ты тут ни при чем.

– Тебе что, плохо со мной?

– Мне очень хорошо.

– Считаешь, я мало о тебе забочусь?

– Да нет же. Просто я бросила мужа, я переехала к тебе в Неаполь, я перевернула всю свою жизнь с ног на голову. А ты живешь как жил, ничем не жертвуя.

– Моя жизнь – это ты, твои дочки, наш ребенок, который скоро родится. Все остальное – всего лишь необходимый фон.

– Кому необходимый? Тебе? Мне такой фон точно не нужен!

Он крепко обнял меня, прошептал:

– Доверься мне.

На следующий день я позвонила Лиле: «Все прошло отлично, Нино очень счастлив».

40

Следующие несколько недель принесли немало сложностей. Я все чаще ловила себя на мысли, что, если бы мой организм не принял беременность так легко и мне пришлось мучиться, как Лиле, я бы не выдержала. После долгих переговоров с издательством наконец вышел сборник эссе Нино. Несмотря на наши ужасные отношения, я продолжала подражать Аделе и считала своим долгом поддерживать связь не только с немногими влиятельными знакомыми, помогавшими мне публиковаться в газетах, но и с огромным числом именитых коллег Нино, которым он сам из гордости никогда не звонил первым. Одновременно вышла книга Пьетро: он лично вручил мне ее, когда приехал в Неаполь повидаться с девочками. Пока я читала посвящение – «Элене, научившей меня любить через боль», – он разволновался, да и я тоже. Он пригласил меня во Флоренцию на презентацию книги. Отказаться я не могла: все равно мне надо было везти туда дочек. Но это означало, что мне предстоит, во-первых, столкновение с ненавидящими меня Гвидо и Аделе, а во-вторых, скандал с Нино. Он и так ревновал меня к Пьетро, а увидев посвящение, просто вышел из себя. Особенно его задели мои слова о том, что книга блестящая и широко обсуждается и в академической среде, и за ее пределами. Его собственная книга прошла практически незамеченной.

Меня измотали наши ссоры и постоянные недомолвки. Он слышать не мог даже имени Пьетро, мрачнел, стоило мне упомянуть Франко, злился, если я позволяла себе посмеяться с его друзьями, но при этом считал нормальным бегать от меня к жене и назад. Дважды я встретила его с Элеонорой и детьми на виа Филанджери: в первый раз они сделали вид, что не заметили меня, и прошли мимо, во второй мы столкнулись лоб в лоб; я расплылась в радостной улыбке и после обмена дежурными приветствиями успела сообщить, что жду ребенка. Мы разошлись, и я почувствовала удары сердца у самого горла. Позже Нино отругал меня, назвал мои слова бесполезной провокацией, и мы поссорились («Я же не сказала, что это твой ребенок, я просто сообщила, что беременна!»), я прогнала его из дома, но потом пустила назад.

В такие моменты я сознавала, что превратилась в марионетку. Я старалась ему угождать, следила, как бы случайно его не расстроить. Я готовила ему еду, мыла грязную посуду, которую он оставлял по всему дому, выслушивала его жалобы на трудности в университете, вникала в суть его работы, которую он получил благодаря не только своему обаянию, но и поддержке тестя; я всегда встречала его улыбкой, делала все, чтобы со мной ему было лучше, чем в том, другом, доме, чтобы он мог отдыхать, не отягощая себя домашними заботами; иногда я задавалась вопросом, вдруг Элеонора любит его даже сильнее, чем я, раз до сих пор терпит его измену, лишь бы знать, что он по-прежнему принадлежит ей. Но порой я срывалась и тогда, не обращая внимания на то, что девочки могут меня услышать, кричала: «Кто я для тебя? Что я вообще делаю в этом городе? Почему я должна ждать тебя каждый вечер?»

Он пугался и пытался меня успокаивать. Чтобы доказать мне, что я ему настоящая жена, а Элеонора ничего для него не значит, как-то в воскресенье он действительно повел меня обедать к родителям на виа Национале. Отказаться я не могла. День тянулся долго, хотя встретили нас вполне доброжелательно. Лидия – мать Нино – была уже пожилой женщиной, на всем облике которой лежал отпечаток пережитых лет, глаза ее смотрели испуганно, но боялась она не внешнего мира, а опасностей, что затаились у нее в груди. Пино, Клелия и Чиро, которых я помнила детьми, повзрослели, кто учился, кто работал; Клелия недавно вышла замуж. Вскоре к нам присоединились Мариза с Альфонсо и детьми, и мы сели за обед. Сменяли друг друга бесчисленные блюда, мы с двух часов дня до шести вечера вели разговоры, обстановка, несмотря на несколько наигранную приподнятость, оставалась располагающей. Особенное радушие демонстрировала Лидия, встретившая меня как свою невестку, она весь день не отходила от меня, осыпала комплиментами моих дочек и радовалась, что скоро станет бабушкой.

Единственным, кто портил мне настроение, был Донато. Увидев его снова, двадцать лет спустя, я испытала потрясение. На нем был темно-синий халат и коричневые тапки. Он как будто стал ниже ростом и раздался вширь, то и дело всплескивал руками, от старости покрывшимися темными пятнами, под ногтями густо чернела грязь. Лицо у него расплылось, глаза помутнели. Редкие длинные волосы, зачесанные наперед, чтобы прикрыть лысину, были выкрашены в странный красноватый цвет, а когда он улыбался, было видно, что у него не хватает половины зубов. Он, как и раньше, строил из себя многоопытного эксперта по всем вопросам, но при этом пялился на мою грудь и делал пошлые намеки. Потом вдруг начал сокрушаться, что все в мире встало с ног на голову, десять заповедей забыты, женщины не блюдут себя и повсюду сплошной бордель. Дети зашикали на него, и он замолк. После обеда он отвел в сторону Альфонсо – изящного и красивого, как Лила, если не лучше, – и принялся что-то втолковывать ему, найдя наконец хоть одного слушателя. Я смотрела на этого старика и не могла поверить, что тогда, девчонкой, на пляже Маронти, я отдалась ему, что это правда было в моей жизни. Лысый, неопрятный, с сальными глазками – неужели это тот самый мужчина, а рядом с ним – мой бывший сосед по парте, больше похожий на женщину – прямо молоденькая девушка в мужском костюме. Неужели и я стала совсем другой, не той, какой была на Искье? Что за времена настали теперь? Что за время было тогда?

Вдруг Донато окликнул меня: «Лену». Альфонсо тоже махнул мне, приглашая подойти. Я пересилила себя и приблизилась к ним. Донато начал расхваливать меня в чудовищно высокопарных выражениях: «Великая женщина! Умница, отличница, писательница, которой нет равных в целом мире. Я горжусь, что познакомился с ней, когда она была еще девочкой, на Искье, что она отдыхала вместе с нами, что открыла для себя мир литературы, соприкоснувшись с моими скромными стихами. Ты ведь перед сном читала мою книгу, помнишь, Лену?»

Он смотрел на меня с робкой мольбой и просил подтвердить свою исключительную роль в моей литературной судьбе. «Да, – сказала я, – все так. Я девчонкой поверить не могла, что лично знакома с человеком, опубликовавшим настоящую книгу стихов и печатавшим статьи в газетах». Я поблагодарила его за рецензию на мою первую книгу, которую он написал лет двенадцать назад, – дескать, она принесла мне несомненную пользу. Донато от радости раскраснелся, начал вспоминать былые заслуги и жаловаться, что всякие молодые посредственности из зависти не оценили по заслугам его творчество. Нино не выдержал, грубо осадил отца и увел меня к матери.

На обратном пути он набросился на меня: «Отец становится невыносимым, ты же знаешь, что это за тип, зачем ты ему потакаешь?» Я кивнула, а сама покосилась на него краешком глаза. Неужели и Нино скоро облысеет, растолстеет и будет от зависти поносить тех, кто добился больших, чем он, успехов? «Зато сейчас он прекрасен! Нечего об этом думать», – успокаивала я себя, пока Нино рассуждал об отце: никак не уймется, а с возрастом делается только хуже.

41

Вскоре родила сестра: роды были долгие, мучительные. Мальчика назвали Сильвио, в честь отца Марчелло. Нашей матери все еще нездоровилось, поэтому помогать Элизе отправилась я. Она была бледная от изнеможения и ужаса перед младенцем. Когда ей показали сына, отмытого от крови, ей показалось, что его маленькое тельце бьется в агонии, и ничего, кроме отвращения, она не испытала. Между тем Сильвио был живее некуда: размахивал во все стороны ручками, сжатыми в кулачки. Она не знала, как брать его на руки, как купать, как обрабатывать пупочную ранку, как стричь ему ноготки. Но особенно противно ей было оттого, что он мальчик. Я пыталась учить ее, но выходило плохо. Марчелло, который обычно вел себя довольно грубо, при мне вдруг оробел, хотя за этой робостью проглядывала неприязнь, как будто мое присутствие в их доме усложняло ему жизнь. Элиза вместо благодарности принимала в штыки все, что я ей говорила, и моя помощь ее только раздражала. Каждый день я говорила себе: хватит с меня, завтра не пойду, у меня своих дел по горло. Но все равно продолжала ходить к ним, пока обстоятельства не решили все за меня. Печальные обстоятельства. Как-то утром – помню, это было спустя несколько дней после взрыва на вокзале в Болонье, стояла ужасная жара, квартал был покрыт раскаленной пылью – я как раз была у сестры, когда позвонил Пеппе: мать упала в обморок прямо в ванной. Я побежала к ней: она лежала в холодном поту, и ее трясло от нестерпимой боли в животе. Я наконец убедила ее пойти к врачу. После обследования у нее диагностировали страшную болезнь – так в квартале называли рак; этой расплывчатой формулировкой пользовались и врачи, да и я ее мигом освоила. Врачи подтвердили: болезнь не просто страшная, но и неизлечимая.

Отца эта новость подкосила мгновенно: он не смог справиться с собой и впал в депрессию. Братья какое-то время с растерянным видом побродили вокруг матери, проявляя о ней заботу, а потом опять стали днями и ночами пропадать на работе, впрочем оставляя деньги, необходимые на лекарства и врачей. Сестра сидела дома, напуганная, растрепанная, в ночной рубашке, всегда наготове заткнуть соском рот Сильвио, как только он начнет плакать. Так, на четвертом месяце беременности, я осталась с болезнью матери один на один.

Я не жаловалась. Мать мучила меня, но мне все равно хотелось показать ей, как я ее люблю. Я подключила Нино и Пьетро к поиску лучших врачей, ходила к ним с матерью, сидела с ней в больнице, когда ей делали операцию, после выписки привезла домой и ухаживала за ней.

Жара стояла невыносимая, я постоянно нервничала. Живот становился все заметнее, в нем росло и билось новое сердце, а я с болью наблюдала, как угасает моя мать. Особенно меня трогало, когда она хваталась за мою руку, как я за ее в детстве. Чем больше она боялась, чем больше слабела, тем яростнее я старалась продлить ей жизнь.

Поначалу она пилила меня, как обычно. Что бы я ни предлагала, на все получала грубый отказ, постоянно выслушивала, что я ей не нужна и она прекрасно обойдется без меня. Пора к врачу? Она сама сходит. В больницу? Тоже сама. Помочь ей? Зачем? Она сама о себе позаботится. «Не нужна ты мне, – ворчала она, – иди отсюда, только под ногами путаешься». В то же время стоило мне опоздать к ней хоть на минуту, она сердилась («Конечно, у тебя всегда найдутся дела поважнее матери»), ругалась, когда я не успевала подать ей немедленно то, что она просила, ковыляла своей хромой походкой, лишь бы показать, что она расторопнее меня («Опять спящая красавица ворон считает, помрешь тебя дожидаться»), костерила меня на чем свет стоит за мою вежливость с врачами и медсестрами («Пока этим поганям в рожу не плюнешь, им до тебя дела нет, вот пугнешь как следует – тогда забегают»). Но со временем что-то в ней стало меняться. Она часто вздрагивала в испуге, ходила так, будто боялась, что пол разверзнется прямо у нее под ногами. Как-то раз я застала ее перед зеркалом, она с любопытством рассматривала себя. «А помнишь, какая я была молодая?» – смущенно спросила она. Потом, перейдя на свой обычный злобный тон, вынудила меня поклясться, что больше я никогда не сдам ее в больницу, не позволю ей умереть в палате, в одиночестве. Глаза ее при этом были полны слез. Ее чувствительность особенно пугала меня: раньше за ней ничего подобного не замечалось. Она могла растрогаться оттого, что я произнесла имя Деде, или от мыслей об отце – ему ведь теперь некому даже носки постирать, – или от упоминания об Элизе и малыше, или посмотрев на мой наметившийся живот, а то и просто потому, что ей вспомнились поля, прежде окружавшие квартал. Вместе с болезнью пришла слабость, которой она никогда в жизни не знала и которая привела к нервному истощению: она становилась все капризнее, все чувствительнее, на глазах все чаще блестели слезы. Как-то вечером она разрыдалась, вспомнив учительницу Оливьеро, которую всегда терпеть не могла: «Помнишь, как она настаивала, чтобы мы дали тебе сдать экзамены в среднюю школу?» Слезы катились у нее из глаз, она никак не могла взять себя в руки. «Мам, успокойся, не из-за чего тут плакать», – успокаивала я ее. Мне было непривычно видеть ее отчаяние, которое производило на меня очень сильное впечатление. Она качала головой, не веря тому, что с ней происходит, плакала и смеялась – смеялась, чтобы дать мне понять, что сама не знает, почему плачет.

42

Ее болезнь сблизила нас. Поначалу она стыдилась своего состояния. Если ей становилось плохо при отце, братьях или Элизе, она запиралась в ванной, на все расспросы («Мам, как ты там? Открой!») отвечала: «Со мной все хорошо, оставьте меня в покое. Даже в туалет сходить не дадут!» А мне она вдруг доверилась, не стыдилась меня, позволяла смотреть на свои страдания.

Однажды утром она сама, без всяких предисловий, заговорила о своей хромоте. «Ангел смерти, – сказала она с гордостью, – уже прилетал за мной в детстве, думал меня той же болезнью одолеть, как сейчас. Только я его надула, хоть и девчонкой еще была. И снова надую, вот увидишь, потому что я знаю, что такое страдать, – в десять лет как научилась, так до сих пор никак не перестану. А когда человек страдает, ангел его уважает, побудет немного и улетит». Проговорив это, она задрала халат и показала мне свою больную ногу как напоминание о былой схватке. Она хлопала по ней и смотрела на меня: на губах застыла улыбка, в глазах – ужас.

С того дня она стала реже дуться на меня и чаще откровенничать со мной. Иногда она рассказывала такое, от чего мне делалось неловко. Она говорила, что никогда не спала ни с кем, кроме отца. В жутко непристойных выражениях призналась, что отец всегда был скорострелом, а ей даже обниматься с ним никогда не нравилось. Рассказала, что всегда любила его и сейчас любит, но только как брата. Рассказала, что единственным счастливым моментом в ее жизни был тот, когда я, первая ее дочь, появилась из ее живота. Рассказала, что самый страшный грех, за который она будет гореть в аду, состоит в том, что она никогда не любила остальных детей, считала их наказанием, и только меня – своей настоящей, единственной дочерью. Она сказала мне об этом в поликлинике, когда мы ждали приема, и расплакалась сильнее, чем обычно. «Всю жизнь я о тебе одной заботилась, остальные мне были как приемные, вот и заслужила! Как ты меня разочаровала, Лену, за что ты меня убила? Ты не должна была бросать Пьетро, связываться с сыном Сарраторе. Он ведь еще хуже отца, тот хоть порядочный семьянин и чужих жен никогда не совращал».

Я защищала Нино. Пыталась переубедить ее, говорила, что теперь можно разводиться, что мы оба разведемся, а потом поженимся. Она слушала меня не перебивая. Ее почти покинули силы, с какими она обычно бросалась доказывать свою правоту, и она все чаще ограничивалась тем, что молча мотала головой. Бледная, кожа да кости, если она и возражала мне, то тихо, печальным голосом:

– Когда поженитесь? Где? Долго мне еще смотреть, как ты скатываешься ниже моего?

– Не волнуйся, мам, все будет хорошо. Я же стараюсь, скоро все пойдет на лад.

– Нет, Лену, ты остановилась, не двигаешься больше вперед.

– Вот увидишь, ты еще будешь мной гордиться, всеми нами будешь гордиться – и мной, и сестрой, и братьями.

– Их я давным-давно забросила и очень виновата.

– Неправда. Элиза ни в чем не нуждается, Пеппе и Джанни при деле, зарабатывают хорошо. Чего еще ты от них хочешь?

– Хочу исправить, что натворила. Я их всех троих отдала Марчелло и страшно ошиблась.

Она говорила шепотом и была безутешна. Картина, которую она нарисовала, поразила меня. «Марчелло бандит еще похлеще Микеле, он втянул моих сыновей в свои делишки. Все думают, что он лучше брата, но это не так. Он и Элизу испортил, она теперь считает себя Солара больше, чем Греко, во всем ему потакает». Все это она прошептала мне на ухо, будто мы сидели не в приемном отделении одной из самых известных в городе клиник, уже несколько часов ожидая своей очереди, а где-нибудь в засаде, зная, что нас может подслушать Марчелло. Я пыталась успокоить ее: не то от болезни, не то от старости она явно преувеличивала. «Ты слишком за них переживаешь, мам, не надо так». – «Волнуюсь, – ответила она, – потому что знаю все, а ты ничего не знаешь. Спроси у Лины, раз мне не веришь».

Тут вдруг от ностальгических рассказов о квартале, о том, как все изменилось к худшему («Когда дон Акилле всем заправлял, было лучше»), она перешла к Лиле. Хвалила она ее еще более убежденно. Лила одна способна навести порядок в квартале. Лила умеет использовать хороших людей, а плохих – и подавно. Лила знает про все мерзости, которые творятся в квартале, но никогда никого не осуждает, потому что сама ошибалась, она и другим прощает ошибки и просто всегда старается помочь. Лила, по ее словам, представала кем-то вроде святой воительницы, которая осеняет светом справедливого возмездия шоссе, сквер, старые и новые дома квартала.

Я слушала ее, и мне казалось, что если я для нее чего-то и стою, то только потому, что знаюсь с новой властительницей квартала. Она сказала, что моя дружба с Лилой – дружба полезная, и я должна держаться за нее, что бы ни случилось. «Сделай мне одолжение, – попросила она наконец, – поговори с ней и с Энцо, пусть заберут твоих братьев с дурной дорожки, пристроят к себе на работу».

Я улыбнулась и заправила ей выбившуюся прядь седых волос. Она корила себя, что не заботилась о других детях, а сама, сгорбившись, обвивая дрожащими руками с побелевшими ногтями мою руку, просила за них. Она хотела вырвать их у Солара и отдать Лиле. Она хотела исправить ошибку, которую допустила, разрываясь между желанием сделать как лучше и насолить всем побольше. Лила была для нее воплощением желания сделать как лучше.

– Мама, – сказала я, – я сделаю все, что захочешь, вот только Пеппе и Джанни не пойдут к Лиле, даже если она их и возьмет (хотя, скорее всего, не возьмет; там ведь надо учиться). Ну не станут они работать на нее за гроши, у Солара они больше получают.

Мать расстроенно кивнула:

– Наверное, только ты все равно попроси. Тебя так долго не было, ты мало что знаешь, а мы-то видели, как Лила обуздала Микеле. Теперь она еще и забеременела: вот увидишь, она еще сильнее станет. Стоит ей только захотеть – обоим Солара ноги переломает.

43

Месяцы беременности, несмотря на все заботы, для меня летели быстро, а для Лилы еле ползли. Мы часто замечали, что время в ожидании идет для нас по-разному: я говорила, что уже на четвертом месяце, а она – что еще только на четвертом. Цвет лица у нее стал здоровее, черты лица округлились. Но все равно было очевидно, что мы с ней по-разному реагируем на беременность: мой организм увлеченно участвовал в процессе, ее – недовольно пытался смириться.

Как-то в воскресенье мы с Лилой и девочками гуляли по Толедо и наткнулись на Джильолу. Встреча имела огромное значение: она окончательно убедила меня, что Лила приложила руку к сумасшествию Микеле Солары. Джильола была густо накрашена, но одета неряшливо и растрепана. Она шла выпятив грудь и вихляя задницей, которая стала у нее еще больше. Она очень нам обрадовалась и не собиралась быстро отпускать. Выразив восхищение моими дочками, она потащила нас в «Гамбринус», заказала кучу еды и жадно набросилась на все подряд – закуски вперемешку с десертами. О моих дочках она тут же забыла, как, впрочем, и они о ней: когда она во весь голос начала перечислять обиды, которые ей пришлось снести от Микеле, девочкам стало скучно, и они отправились исследовать кафе.

Джильола никак не могла смириться с тем, как он с ней обошелся. «Он настоящее животное!» – жаловалась она. Доходило до того, что он орал: «Хватит грозить попусту, иди и убей себя, давай, прыгай с балкона, сдохни уже, наконец!» – а потом заставлял ее делать вид, что у них все в порядке, швыряя ей сотни тысяч лир, будто деньгами можно наполнить не только карманы, но и душу. Она была в бешенстве и вместе с тем в отчаянии. Обращалась она исключительно ко мне, ведь меня долго не было, и я все пропустила. Рассказывала, как муж пинками выставил ее из дома в Позиллипо, отправил с двумя детьми ютиться в двух тесных темных комнатушках в квартале. Она призывала на голову Микеле самые страшные болезни и мучительную смерть, но теперь сменила слушателя и говорила, глядя на Лилу, словно призывала ее в сообщницы и умоляла воплотить в жизнь ее проклятия. «Правильно ты сделала, что стребовала столько себе на зарплату, а потом ушла. А если еще и надула его по деньгам – и того лучше! Слава богу, хоть ты знаешь, как себя с такими мразями вести, попей из него кровушки побольше! Он твоего ухода не пережил, никак не может смириться, что тебе без него только лучше! Ну какая же ты молодец, просто молодец, еще немножко – и он окончательно от тебя сбрендит, вот и доведи его, чтоб сдох поскорей, черт бы его побрал!»

Тут она вдруг вспомнила, что мы обе беременны, и попросила потрогать животы. Мне она положила свою широкую руку почти на лобок, спросила, какой месяц, я ответила, что четвертый. «Ничего себе! Уже на четвертом месяце!» А Лиле с неожиданной неприязнью сообщила: «Есть женщины, которые никак не могут разродиться, хотят, чтоб ребенок вечно в животе сидел. Вот ты из таких». Ей было бесполезно объяснять, что срок у нас одинаковый, что нам обеим по подсчетам рожать в январе. Она на это только тряхнула головой и сказала Лиле: «Да я вообще думала, что ты уже родила, представляешь? – и с неожиданным страданием в голосе прибавила: – Пусть Микеле подольше посмотрит на тебя с животом, помучается, побеси его как следует, ты умеешь, прямо в рожу ему свой живот сунь, пусть со злости лопнет». После этого она объявила, что у нее дела и ей надо срочно бежать, что не помешало ей еще раза два или три повторить, что нам надо непременно видеться чаще («Снова будем держаться друг за друга, как в детстве, думать только о себе, и никакие придурки нам будут не страшны! Помните, как было здорово?!»). Девочки играли на улице, им она даже рукой не помахала на прощание, зато успела отпустить пару сальных шуточек официанту.

– Вот чокнутая! – воскликнула Лила. – Что с моим животом не так?

– Да нет, все так.

– А со мной?

– И с тобой. Не бери в голову.

44

И правда, ничего особенного с Лилой не происходило, точнее – ничего нового. Она была все той же неугомонной девчонкой, обладавшей невероятной силой притяжения, которая и делала ее особенной. Все, что с ней происходило, как хорошее, так и плохое (как она переносила беременность, что сотворила с Микеле, как подчинила себе целый квартал), было более насыщенным, чем то, что происходило с остальными, поэтому и время ее – казалось – текло медленнее. Из-за болезни матери я то и дело бывала в квартале, и виделись мы все чаще. Но теперь все изменилось: то ли в силу своей известности, то ли из-за свалившихся на меня бед я чувствовала себя взрослее Лилы и была готова снова впустить ее в свою жизнь, больше не боясь ее колдовских чар.

Те несколько месяцев я только и делала, что носилась по городу, но, как ни странно, ощущала необъяснимую легкость, даже когда приходилось тащить мать в клинику на другой конец Неаполя. Девочек я иногда оставляла с Кармен, а пару раз даже просила посидеть с ними Альфонсо: он то и дело звонил мне, предлагая свою помощь. И все же больше всех я доверяла Лиле, да и Деде с Эльзой охотнее всего ездили к ней, хотя она была замотана работой и тяжело переносила беременность. Разница между ее и моим животом делалась все заметней. Мой был большой, широкий, по бокам выступал чуть ли не сильнее, чем вперед, а ее животик, маленький, как мячик, был зажат между узкими бедрами и глядел строго вперед.

Как только я сообщила Нино, что беременна, он отвел меня к жене своего коллеги – врачу-гинекологу. Она мне очень понравилась (как профессионализмом, так и доброжелательностью – флорентийские грубияны ей в подметки не годились), я с восторгом рассказывала о ней Лиле и даже уговорила ее записаться к ней на прием. С тех пор мы всегда ходили на консультацию вдвоем и даже в кабинете появлялись вместе: пока доктор осматривала меня, Лила молча сидела в углу, а когда наступала ее очередь, я держала ее за руку: она все так же боялась врачей. Но самым приятным было время ожидания своей очереди. Я ненадолго выбрасывала из головы несчастье с матерью, и мы с Лилой снова становились девчонками. Нам нравилось садиться друг напротив друга: я блондинка – она брюнетка, я спокойная – она вся на нервах, я милая – она злюка. Такие разные и такие близкие, мы держались поодаль от других беременных, наблюдали за ними, смеялись.

Эти визиты были чем-то вроде краткой передышки. Однажды, когда мы говорили о крошечных созданиях, что растут внутри нас, мне вспомнилось, как мы так же – друг напротив друга – сидели во дворе и играли с куклами в дочки-матери. Мою куклу звали Тиной, а ее – Ну. Она бросила Тину в темный подвал, а я от обиды отправила следом Ну. «Помнишь?» – спросила я. Она посмотрела на меня немного рассеянно, с теплой улыбкой – так смотрят, когда стараются вспомнить что-то прочно забытое. Я рассказывала ей на ухо, как, преодолевая страх, мы отважно поднимались по лестнице до двери ужасного дона Акилле Карраччи, отца ее будущего мужа, думая, что это он унес наших кукол. Она повеселела, мы начали смеяться, как две дурочки, немало раздражая других пациенток, и никак не могли остановиться, пока медсестра нас не вызвала: «Черулло и Греко!» Мы обе записались под своими девичьими фамилиями.

Наша милая докторша каждый раз, трогая Лилин живот, приговаривала: «Тут у нас мальчик». «А тут девочка», – говорила она мне. На обратном пути я шутила: «Лила, у меня уже и так две дочки, может, отдашь мне мальчика?» – «Да без проблем, – отвечала она, – давай меняться!»

Доктор говорила, что все у нас идет как надо, анализы у обеих были отличные. Особенно она следила за нашим весом: Лила так и оставалась тощей, а я все толстела, – получалось, что Лила справляется даже лучше моего. Нас обеих одолевала масса забот, и все же мы были счастливы, что в тридцать шесть снова обрели друг друга: жизнь раскидала нас далеко друг от друга, но мы снова сблизились.

Однако стоило мне вернуться к себе на виа Тассо, а ей – в квартал, и я чувствовала, что дистанция между нами резко увеличивается. Без сомнения, нас снова связывала настоящая дружба, нам нравилось быть вместе, мы облегчали друг другу жизнь. Но не вызывало сомнений и другое: я рассказывала ей о себе почти все, а она мне – практически ничего. Я не могла удержаться и выбалтывала все: о матери, о статьях, которые писала, о проблемах с Деде и Эльзой и даже о своем положении не то жены, не то любовницы (достаточно было просто не упоминать, чьей жены и чьей любовницы – имени Нино я старалась без особой надобности не произносить, а в остальном чувствовала себя совершенно свободно). Она тоже рассказывала мне о себе, о родителях, Рино, трудностях с Дженнаро, о наших общих друзьях и знакомых, об Энцо, о Микеле и Марчелло Солара, о жизни в квартале, но при этом всегда ограничивалась общими фразами, как будто не до конца мне доверяла. Для нее я оставалась той, что уехала, а если и вернулась, то уже не той, что раньше: я жила где-то там, на вершине Неаполя, и не могла быть окончательно принята назад.

45

Отчасти она была права: я вела двойную жизнь. Нино приводил ко мне на виа Тассо своих друзей-ученых, которые уважали меня, ценили мои книги – особенно вторую, спрашивали моего мнения о своих работах. Мы засиживались до глубокой ночи. Обсуждали, существует ли до сих пор пролетариат, с симпатией говорили о левых социалистах, язвительно – о коммунистах («Да они и есть самая страшная полиция, похлеще жандармов и священников»), спорили, возможно ли еще наладить нормальное управление страной. Кто-нибудь из гостей обязательно хвастался тем, что употребляет наркотики, или высмеивал новую, неизвестно откуда взявшуюся болезнь, сообщения о которой все тогда считали попыткой папы Иоанна-Павла II помешать распространению сексуальной свободы.

Но я не сидела на виа Тассо безвылазно, я много ездила, не желая становиться узницей Неаполя. Если смотреть на карту, в основном я перемещалась вверх – возила девочек во Флоренцию. Пьетро, который раньше был на ножах с отцом, в том числе и по вопросам политики, все больше склонялся к коммунистическим взглядам, в отличие от Нино, поддерживавшего скорее социалистические идеи. Я сидела и молча слушала его по нескольку часов подряд. Он воспевал честность и компетентность своей партии, рассказывал о проблемах в университете, об одобрении, которое получила его книга в академической среде, особенно среди англосаксов. Потом я оставляла девочек с ним и Дорианой, а сама отправлялась в издательство, в основном чтобы послушать, что новенького предприняла Аделе для моего уничтожения. Моя свекровь, как проговорился издатель, пригласив меня как-то на ужин, не упускала ни одной возможности сказать про меня гадость и делала все, чтобы навесить на меня ярлык легкомысленного и ненадежного человека. Я, со своей стороны, старалась завоевать симпатии сотрудников издательства: вела ученые разговоры, с радостью бралась за любые задания, уверяла директора, что работа над новой книгой кипит, хотя на деле я ее даже не начала. Потом я забирала девочек и отправлялась вниз по карте, в Неаполь, снова свыкаясь с пробками, необходимостью постоянно отстаивать то, что вообще-то принадлежало мне по праву, изнуряющим стоянием в очередях, желанием доказать, что я чего-то стою, и утомительной беготней с матерью по врачам, клиникам, лабораториям. На виа Тассо и в остальной Италии я чувствовала себя синьорой, добившейся некоторой известности, и вела себя соответственно, но стоило мне оказаться в нижней части Неаполя, особенно в нашем квартале, как вся моя утонченность исчезала; о моей второй книге здесь никто даже не слышал; когда меня кто-то злил, я запросто переходила на диалект и поливала обидчика самыми грязными ругательствами.

Единственное, что объединяло низ страны с ее верхом, – это кровь. Убийств повсюду совершалось все больше: в Венето, Ломбардии, Эмилии, Лацио, Кампании. Когда я по утрам просматривала газеты, мне казалось, что жизнь в квартале спокойнее, чем где бы то ни было в Италии. На самом деле это было не так: насилие и отсюда никуда не уходило. Дрались мужчины, дрались женщины, людей находили убитыми по совершенно непонятным мотивам. Иногда даже те люди, которые были мне небезразличны, начинали ссориться и угрожать друг другу. И только ко мне все относились с почтением, были со мной любезны, как с гостем, которого действительно рады видеть, но которого не стоит впутывать в свои внутренние дела. Я чувствовала себя засланным наблюдателем, которому что-то недоговаривают. Мне казалось, что Кармен, Энцо и остальные знают больше меня, что Лила раскрывает им секреты, которых мне не доверяет.

Раз после обеда мы с девочками заехали в Basic Sight. Офис компании состоял из трех комнат, из их окон были видны двери нашей начальной школы. Узнав, что я в квартале, Кармен тоже заглянула к нам. Я спросила, есть ли новости от Паскуале, хоть к тому времени он уже и мне казался бандитом, замешанным в гнусных преступлениях. Лила и Кармен напряглись, будто я ляпнула что-то не то. Они не пытались уйти от темы, наоборот, мы долго о нем проговорили, точнее, дали Кармен вволю излить свою тоску. Но у меня осталось впечатление, что в некоторые вопросы они решили меня не посвящать.

Пару раз на ту же мысль меня натолкнул Антонио. В первый раз в присутствии Лилы, второй, кажется, при Лиле, Кармен и Энцо. Меня поражало, насколько крепко они сдружились: ведь он служил головорезом у Солара, а теперь вел себя так, будто сменил хозяина и поступил на службу к Лиле и Энцо. Конечно, мы все были знакомы с детства, но меня не оставляло чувство, что дело тут не в старой привязанности. Эти четверо, стоило мне показаться на горизонте, начинали делать вид, будто встретились только что, случайно, хотя это было не так: между ними существовало что-то вроде тайного соглашения, подробности которого меня не касались. Относилось это к Паскуале? Или к делам компании? Или к Солара? Не знаю. Знаю только, что, завидев меня, Антонио рассеянно проговорил: «С животом ты еще красивее!» Почему-то именно эта его фраза врезалась мне в память.

Было это недоверие? Не думаю. Порой мне казалось, что дело в моей благовоспитанности: в их глазах, и особенно в глазах Лилы, я утратила способность понимать некоторые вещи, и она оберегала меня от них, чтобы я по незнанию не наделала ошибок.

46

И все же что-то было не так. Чувство неопределенности витало в воздухе. Я ощущала его, даже когда все вроде бы шло гладко, но утешала себя тем, что это всего лишь старое развлечение моей подруги: заставлять всех думать, будто за явным скрыто что-то тайное.

Однажды утром все там же, в Basic Sight, я перекинулась парой слов с Рино. Я много лет не видела его и теперь с трудом узнала. Он похудел, взгляд его потух. Он встретил меня излишне радостно и бросился щупать мне живот, будто он был резиновый. Он что-то говорил об ЭВМ и подчеркивал, что он тут многим заправляет. Потом на него напало что-то вроде приступа астмы, и он, хрипя, начал шепотом изрыгать проклятия в адрес сестры. Я попыталась успокоить его, хотела налить ему воды, но он просто подвел меня к закрытой двери ее кабинета, а сам убежал, как будто боялся, что она его отругает.

Я постучала в дверь, вошла и осторожно спросила у Лилы, не болен ли ее брат. «Ты же знаешь, что это за тип», – скривилась она. Я кивнула, вспомнив Элизу, и пробормотала, что с братьями и сестрами не всегда легко. По аналогии мне пришла на память просьба матери насчет Пеппе и Джанни, и я сказала Лиле, что мать о них беспокоится и просила узнать, не найдется ли у нее для них работы, чтобы вырвать их из рук Марчелло Солары. На словах «вырвать из рук Марчелло Солары» Лила прищурилась и посмотрела на меня так, словно пыталась сообразить, понимаю ли я, о чем говорю. Убедившись, что я не понимаю ничего, она резко ответила: «Лену, я не могу притащить сюда еще и их: мне Рино хватает. Не говоря уже о том, что это опасно для Дженнаро». Я растерялась. Дженнаро, мои братья, ее брат, Марчелло Солара…. Я хотела сказать что-то еще, но она тут же перевела разговор на другую тему.

Ту же манеру темнить я в дальнейшем заметила и за Альфонсо. Он работал на Лилу и Энцо не как Рино, который просто шатался по офису без дела, а по-настоящему. Альфонсо преуспел настолько, что ему поручали объезжать обслуживаемые предприятия для сбора данных. Но мне казалось, что их отношения с Лилой выходили за рамки дружеских, тем более – за рамки отношений коллег по работе. Когда-то Альфонсо признавался мне, что испытывает к Лиле тягу, смешанную с неприязнью, но теперь их явно связывало нечто большее. У меня складывалось впечатление, что он боится (не уверена, что правильно формулирую) хоть на секунду упустить ее из виду. От Лилы как будто исходила какая-то невидимая волна, которая обкатывала Альфонсо, заставляя его меняться. Вскоре я догадалась, что закрытие магазина на пьяцца Мартири и увольнение Альфонсо тоже было принесено этой волной. Я пыталась узнать у Лилы, что случилось с Микеле и за что он уволил Альфонсо, но она только улыбалась в ответ: «Да тут и рассказывать нечего! Микеле сам не знает, чего хочет: то что-то открывает, то закрывает, то строит, то ломает, а виноваты у него всегда другие».

В ее улыбке не было издевки, скорее самодовольство. Кроме того, эта улыбка помогала ей отделаться от моих дальнейших расспросов. После обеда мы отправились на виа дей Милле, и Альфонсо предложил нас проводить, поскольку в течение долгих лет это была его территория: мы собирались в магазин, которым заправлял его друг. Альфонсо больше не скрывал своей гомосексуальности. Формально он продолжал жить с Маризой, но Кармен рассказала мне, что дети у нее от Микеле, а потом добавила шепотом: «А сейчас она спит со Стефано» – со Стефано, братом Альфонсо и бывшим мужем Лилы. «Но Альфонсо, – продолжила она, – на это плевать, у них с женой у каждого своя жизнь, непонятно только, что они тянут с разводом?!» Зная это, я не удивилась, когда Альфонсо, представляя нам своего друга, радостно заявил, что он гей. Зато меня поразила игра, которую затеяла в магазине Лила.

Мы мерили одежду для беременных: выходили из кабинок, вертелись перед зеркалом, а Альфонсо с другом смотрели на нас с восхищением и давали советы – в общем, обстановка была дружеская. Вдруг Лила наморщила лоб. Ей ничего не нравилось, она то и дело трогала живот, повторяла, что устала, и огрызалась на Альфонсо: «Что за ерунду ты говоришь! Подумай, сам бы ты такое надел? Да еще такого цвета?»

Я, как обычно, пыталась за внешней видимостью событий угадать их подоплеку. Лила наконец выбрала очень красивое темное платье и – можно было подумать, что в магазине нет зеркала или оно разбито, – обратилась к бывшему деверю: «Покажешь, как оно?» Эту нелепую фразу она произнесла самым естественным тоном, и правда, упрашивать Альфонсо не пришлось: он взял платье и надолго скрылся в примерочной. Я продолжала мерить одежду, Лила рассеянно поглядывала на меня, хозяин магазина хвалил все, что я надевала, а я в недоумении ждала возвращения Альфонсо. Когда он вышел, у меня от удивления отвисла челюсть. Мой бывший сосед по парте, в элегантном платье и с распущенными волосами, был вылитая Лила. Его желание стать ее копией осуществилось; пожалуй, он был даже более красив – или красива? – чем она. Передо мной встал образ мужчины-женщины из моей книги: я представила, как он (она) шагает по улице, направляясь к аббатству Монтеверджине со знаменитой иконой Черной Мадонны. «Ну как, идет?» – взволнованно спросил он Лилу. Хозяин магазина радостно захлопал в ладоши: «Еще как идет, кое-кому очень нравится! Ты прекрасна!» Сплошные намеки. Они понимали, о чем речь, я – нет. Лила хитро улыбнулась: «Я тебе его подарю». На этом все закончилось. Альфонсо с благодарностью принял подарок, но не сказал больше ни слова, как будто Лила беззвучно скомандовала ему и его приятелю: «Довольно». Судя по всему, я увидела и услышала достаточно.

47

Однажды она своей проницательностью причинила мне страшную боль. Это случилось во время похода к гинекологу. Наступил ноябрь, но жара не ослабевала; складывалось впечатление, что лето никогда не кончится. По пути Лила почувствовала себя плохо, мы зашли в бар, посидели немного и лишь потом отправились к врачу. Лила со своей обычной иронией пожаловалась, что существо внутри ее – уже большое, между прочим, – то и дело бьет ее, мешает ей жить и высасывает из нее все силы. Доктор выслушала ее и с улыбкой сказала:

– Просто ваш сын будет похож на свою маму: такой же неугомонный. Но очень, очень хороший.

– То есть все в порядке? – спросила я на всякий случай.

– Абсолютно.

– Тогда почему мне так паршиво? – не успокаивалась Лила.

– Это никак не связано с беременностью.

– А с чем же тогда это связано?

– С тем, что творится у вас в голове.

– Откуда вам что-то знать про мою голову?

– Ваш друг Нино отзывался о ней чрезвычайно высоко.

Нино? Ее друг? Повисло молчание.

С большим трудом я убедила Лилу не менять врача. Прощаясь, она буркнула: «Твой любовник мне, конечно, не друг, но и тебе, по-моему, тоже».

Она ударила по самому больному месту. Показала мне, что Нино нельзя доверять. Однажды Лила уже продемонстрировала мне, что знает о нем то, чего не знаю я. На что же она намекала теперь? Что ей известно такое, о чем я не имею понятия? Выпытывать было бесполезно – не хочет говорить, ни за что не скажет.

48

Я поссорилась с Нино. Обвинила его в бестактности – с какой стати он откровенничал с женой своего коллеги (и нечего отрицать и возмущаться!), заодно вывалив на него все, что накипело на душе. Правда, потом мы, как всегда, помирились.

Я не сказала, что Лила считает его вруном и предателем. Зачем – он посмеялся бы, и все. Но у меня крепла догадка, что Лила имела в виду не то, что ему в принципе нельзя доверять, а что-то конкретное. Эта догадка возникла сама собой, помимо моего желания, и мне меньше всего хотелось, чтобы она переросла в печальную уверенность. Но она не давала мне покоя и в одно ноябрьское воскресенье, навестив мать, я около шести вечера отправилась к Лиле. Девочки были у отца во Флоренции, Нино праздновал день рождения тестя со своей семьей (с некоторых пор я взяла за правило в разговорах с ним особенно подчеркивать слова: «твоя семья»). Я знала, что Лила дома одна: Энцо поехал к родственникам в Авеллино и взял с собой Дженнаро.

Ребенок – видимо, из-за погоды – вел себя беспокойно, беспрестанно пинал меня. Лила тоже жаловалась: живот у нее шел волнами, будто в нем разыгрался настоящий шторм. Она хотела прогуляться, чтобы ребенок затих, но я принесла пирожные, сварила кофе и накрыла на стол – в общем, создала идеальную обстановку для разговора по душам.

Я старательно делала вид, что пришла просто поболтать. И начала с вопросов, которые волновали меня меньше всего. «Представляешь, Марчелло болтает, что это ты довела до ручки его брата. Как тебе это удалось?» Я произнесла это веселым тоном, как будто приглашала ее посмеяться вместе со мной. Мне надо было усыпить ее бдительность и вытянуть из нее главное: что ей известно о Нино, чего не знаю я?

Лиле не сиделось на месте, она без конца вставала, жаловалась, что живот у нее распирает, словно она выпила несколько литров газировки, а от запаха пирожных ее мутило, хотя она всегда любила канноли. «Ты же знаешь Марчелло, – нехотя ответила она. – Он не может мне простить, что я еще девчонкой его отшила. Но он трус и высказать мне в лицо ничего не может, вот и строит из себя обиженного, а сам, как баба, сплетничает у меня за спиной». Вдруг она сменила тон и с ласковой насмешкой проговорила: «Но ты же синьора, зачем тебе мои беды? Расскажи лучше, как мать?» Она явно хотела меня отвлечь, но я не поддалась: начав говорить о матери, плавно перешла к проблемам с братьями и Элизой, а от нее, вполне естественно, к Солара. «Мужики слишком болезненно воспринимают, когда их посылают, – фыркнула она. – Ладно еще Марчелло, хотя с ним тоже шутки плохи, но Микеле еще хуже: он давно за мной увивался, а теперь окончательно спятил, ходит тенью за моей тенью». Она именно так и выразилась: «ходит тенью за моей тенью». По ее словам, из-за этого Марчелло на нее и взъелся;

его возмущает, что она взяла его брата на короткий поводок и унизила перед всеми. «Марчелло надеется меня запугать, – снова рассмеялась она. – Только он не понимает, что единственным в их семье, кто действительно мог на любого нагнать страху, была их мать. Правда, мы знаем, чем она кончила». Лила то и дело вытирала пот со лба, жаловалась на жару и на то, что у нее с самого утра раскалывается голова. Она вроде бы отшучивалась, но в то же время мне было очевидно, что она хочет показать мне хотя бы часть того мира, в котором она жила и работала день за днем, – мира, скрытого за фасадами старых и новых домов. То и дело повторяя, что никакой опасности нет, она рисовала картины разбойных нападений, грабежа, ростовщического произвола и мести, порождавшей ответную месть. Тайная «красная книга» Мануэлы Солары после ее смерти сначала перешла к Микеле, но теперь ее вел Марчелло: он отнял ее у брата, которому перестал доверять. Весь контроль за торговлей, как законной, так и подпольной, и связи с коррумпированными политиками тоже держались на нем. «Несколько лет назад Марчелло принес в квартал наркотики, – заключила Лила. – Очень интересно, куда это нас заведет!» Она сидела бледная и обмахивалась подолом юбки.

Из всего услышанного меня больше всего поразила фраза про наркотики, особенно – горький, осуждающий тон, каким она ее произнесла. Для меня наркотики ассоциировались с Мариарозой и, в меньшей степени, с нашими посиделками на виа Тассо. Сама я никогда ничем таким не баловалась, разве что из любопытства пробовала пару раз покурить травку, но не видела ничего страшного в том, что кто-то употребляет наркотики, – в нашей среде это не считалось предосудительным. Я привела Лиле в пример бывшую золовку и ее утверждение о том, что наркотики – это просто способ раскрепощения и освобождения от запретов. Лила недовольно покачала головой: «Какое еще раскрепощение, Лену? Сын синьоры Палмьери умер две недели назад. Его в сквере нашли». Слово «раскрепощение», в которое я вкладывала определенно положительный смысл, особенно ее разозлило. «У него же вроде была болезнь сердца?» – осмелилась напомнить я. «Болезнь под названием героин, – отрезала она, но тут же поспешила добавить: – Ладно, надоело. Не хватает еще в воскресный вечер обсуждать, какие мерзости вытворяют Солара».

И все же она сказала больше, чем обычно. Не знаю, намеренно она это сделала или дала слабину из-за плохого самочувствия, но только в заслоне, воздвигнутом ею между мной и некоторыми сюжетами, появилась трещина. Совсем крохотная, но мне и этого было достаточно – я получила пищу для размышления. Я давно знала, что Микеле сходил по ней с ума, что ее образ стал для него разрушительной навязчивой идеей, и Лила не упустила случая, чтобы воспользоваться этим в своих целях. Но когда она произнесла слова «тень моей тени», перед глазами у меня встал Альфонсо в платье для беременных, как две капли воды похожий на Лилу. Вслед за тем воображение нарисовало мне ослепшего от страсти Микеле, срывающего с него это платье. Я подумала о Марчелло, и наркотики перестали казаться мне игрушкой для богатых бездельников, не знающих, чем себя занять; они змеей проскользнули в сквер возле церкви, отравляя своим ядом моих братьев, или Рино, или, может, Дженнаро, сея смерть и пополняя баланс «красной книги», которой когда-то владела Мануэла Солара, потом – Марчелло, а теперь – Микеле, а вместе с ним моя сестра. Я в очередной раз была заворожена способностью Лилы при помощи всего нескольких слов подчинить и направить в нужное ей русло чужое воображение, зародить в нем определенные образы, мысли и чувства. «Я неправильно пишу, – в смятении думала я, – я вываливаю на читателя все, что знаю. А надо писать так, как говорит Лила: оставлять в тексте незаполненные пропасти, начинать протягивать между ними мостики, но не достраивать их до конца, заставляя читателя влиться в ритм моего повествования и угадывать, куда повернут отношения Марчелло Солары с моей сестрой Элизой, Сильвио, Пеппе, Джанни, Рино и Дженнаро, с Микеле, превратившимся в тень Лилиной тени; намекнуть, что все они затаились в венах сына синьоры Палмьери – парня, которого я даже не знала и из-за которого сейчас потеряла покой, – и в венах других людей, приятелей Нино, приходящих ко мне в гости на виа Тассо, в венах Мариарозы и ее подруги – я как раз про нее вспомнила, – потерявшей здоровье и вынужденной лечь в специальную клинику; да и самой моей бывшей золовки, пропавшей неизвестно куда и не подававшей о себе вестей, потому что одним всегда удается спастись, а другие гибнут».

Я гнала от себя назойливые картины мужских совокуплений, воткнутых в вену игл, вожделения и смерти. Хотела продолжить разговор, но он не клеился; от жары сдавило горло, я помню, как у меня отяжелели ноги, а по шее катился пот. Я бросила взгляд на часы на кухонной стене: они показывали 19:30, и я вдруг поняла, что больше не желаю выпытывать у Лилы, сидевшей напротив меня под тускло светившей желтоватой лампой, что такого она знает о Нино, чего не знаю я. Она знала много, слишком много, чтобы наполнить мою голову мыслями и образами, от которых я не смогу избавиться. Они спали вместе, вместе читали книги, она помогала ему писать статьи, как я помогала править его эссе. На миг меня охватили забытые чувства ревности и зависти, но мне стало противно, и я их подавила.

А может, их отбросило громом, который почему-то прогремел не над, а под домом, под шоссе, как будто с трассы съехал грузовик и на полном газу помчался на нас, протаранил наш фундамент и понесся дальше, сбивая и круша все, что попадалось на пути.

49

У меня перехватило дыхание. Я не понимала, что происходит. Кофейная чашка задрожала на блюдце, ножка стола ударила меня по колену. Я вскочила. Испуганная Лила силилась подняться, но не могла – стул накренился, придавив ей спину. Лила вся изогнулась и медленно, одной рукой пытаясь ухватиться за спинку стула, другой тянулась ко мне; глаза у нее, как всегда в минуту напряжения, превратились в щелочки. А гром под домом все гремел, подземный ветер пробудил скрытое от глаз море, и оно гнало волны прямо по полу. Я посмотрела на потолок: лампочка раскачивалась вместе со стеклянным розовым абажуром.

«Землетрясение!» – крикнула я. Земля двигалась, невидимая буря бушевала прямо у нас под ногами, комната тряслась, вокруг раздавался вой, как в лесу во время шквалистого ветра. Трещали стены, словно раздуваемые изнутри, они то отходили от углов, то возвращались на место. С потолка туманным облаком опускалась пыль, соединяясь с такими же облаками, наползавшими со стен. С новым криком «Землетрясение!» я начала пробираться к двери, но вдруг поняла, что не могу ступить и шагу. Ноги налились свинцом, как и все тело – голова, грудь, особенно живот. Пол уходил из-под ног: только что вроде был здесь – и вот его уже нет.

Я вспомнила о Лиле и стала искать ее взглядом. Стул наконец повалился на пол, мебель ходила ходуном, особенно старый сервант, дребезжавший стаканами, приборами, статуэтками и другими безделушками, оконные стекла тряслись в рамах. Лила стояла посередине кухни, согнувшись и наклонив голову: глаза прищурены, лоб наморщен, руки придерживают живот, словно без их защиты ребенок выпадет прямо в тучи пыли. Шла секунда за секундой, тряска не ослабевала, и я окликнула Лилу. Ответа я не дождалась. Она вся сжалась, и мне показалось, что она – единственное в этой комнате, что не дрожит и не трясется. Она как будто закаменела: уши не воспринимали звуков, горло не пропускало воздух, глаза ничего не видели. Живыми оставались только руки, сжимавшие живот.

«Лила!» – позвала я снова и двинулась к ней. Надо было вытаскивать ее оттуда, и срочно. Тут во мне проснулась моя вторая половина, которую я привыкла считать слабой. «Может, она права? Может, лучше не бежать, а стоять на месте и пытаться защитить ребенка?» – нашептывала мне она. Не без труда, но я сумела отбросить сомнения. Нас с Лилой разделял всего один шаг, но сделать его было непросто. Все же мне удалось взять ее за руку и дернуть к выходу. Она распахнула мне навстречу глаза, и меня поразило, что они были белые. Грохот стоял невыносимый: громыхал весь город, Везувий, дороги, море, старые дома на Трибунали и Куартьери, новые в Позиллипо. Лила вывернулась и завизжала: «Не трогай меня!» Этот неистовый крик потряс меня больше, чем землетрясение. Я поняла, что ошиблась: Лила, обычно все державшая под контролем, сейчас не владела ничем, даже собой. И замерла она от ужаса, как будто боялась, что от малейшего прикосновения разлетится на куски.

50

Я потащила ее на улицу. Она вырывалась, пихалась, визжала. Я боялась, что за первым толчком последует второй, более сильный, а для нас последний: дом рухнет и нас завалит обломками. Я ругалась на нее, умоляла, призывала подумать о будущем ребенке. Мы выбрались из дома, и нас тут же оглушили отчаянные крики беспорядочно мечущихся людей: весь квартал словно обезумел. Во дворе Лилу сразу вывернуло; я тоже еле сдерживала рвоту, желудок у меня скрутило узлом. Землетрясение – то самое землетрясение 23 ноября 1980 года – перевернуло все наше существование, проникло в каждого из нас до мозга костей. Уверенность в том, что вокруг ничего не меняется и каждый следующий миг не будет ничем отличаться от предыдущего, привычный, легко распознаваемый фон жизни – все это разом исчезло. Зато мгновенно окрепла вера в мрачные предсказания и готовность во всем видеть знаки, подтверждающие, что наступает конец света. Мало кто мог устоять против этих настроений. Проходили минуты, и еще минуты, и еще, но кошмар все длился.

На улице было еще хуже, чем в доме. Земля дрожала, вокруг нас столпились перепуганные люди, которые своими криками только множили ужас. Рождались самые невероятные слухи. На железной дороге заметили огненные вспышки. Проснулся Везувий. Море вышло из берегов и затопило Марджеллину, центр города и Кьятамоне. Кладбище дель Пьянто провалилось вместе с покойниками. Рухнули стены тюрьмы Поджореале, и узники, не погибшие под завалами, вырвались на свободу, чтобы заняться грабежами и разбоем. Обрушился туннель, ведущий в Марину, погребя под собой половину жителей квартала. Эти дикие выдумки подпитывали одна другую, и Лила, если судить по тому, как дрожала ее рука, верила в каждую. «В городе опасно, – шептала она мне. – Надо отсюда уходить. Дома развалятся, и нас завалит обломками. Видела, как мыши бегут? Наверняка канализацию прорвало!» Между тем многие действительно бросились по машинам, и на улицах образовались чудовищные пробки. «Все едут за город, – твердила Лила, – там безопаснее». Она повторяла, что надо выбираться на открытое пространство, потому что там если что и упадет нам на головы, то только небо, а небо – оно легкое. Успокоить ее не было никакой возможности.

Мы добрались до ее машины, но Лила не взяла ключи. Мы выскочили из квартиры с пустыми руками, и дверь за нами захлопнулась. Если даже допустить, нам хватило бы смелости вернуться в дом, мы все равно не смогли бы попасть в квартиру. Я дергала и дергала ручку двери, тянула ее на себя и трясла; Лила визжала, закрыв руками уши, будто лязг металла доставлял ей нестерпимое страдание. Я огляделась, схватила отвалившийся от стены большой камень и разбила окно: «Я оплачу ремонт, залезай, отсидимся в машине, пока не кончится». Мы спрятались в машине, но кошмар не кончался: земля под нами содрогалась по-прежнему. Через пыльное лобовое стекло мы видели, как люди сбиваются в кучки и делятся слухами. Когда начинало казаться, что все наконец успокаивается, обязательно появлялся какой-нибудь одержимый паникой несчастный, вопящий, что все пропало, и толпа бросалась куда-то бежать, осыпая проклятиями нашу машину, якобы перегородившую ей дорогу.

51

Мне было страшно, очень-очень страшно. Но, к моему огромному удивлению, мой страх не шел ни в какое сравнение с ужасом, охватившим Лилу. Куда подевалась разумная и уверенная в себе женщина, взвешивающая каждое слово и каждый поступок, мастерица тактических ходов и стратегических замыслов, – она сбросила с себя этот облик, как тяжелый и бесполезный доспех, и я увидела совершенно другого человека. Передо мной снова возникла девчушка, во все глаза глядевшая на Мелину, которая шла по улице и ела мыло; юная девушка, новогодней ночью 1958 года испуганно наблюдавшая за войной фейерверков, затеянной семействами Карраччи и Солара; измученная молодая мать, работавшая на Бруно Соккаво и вызвавшая меня в убогую квартиру в Сан-Джованни-а-Тедуччо, чтобы попросить взять к себе Дженнаро, потому что боялась, что умрет от болезни сердца. Только теперь эта другая Лила словно бы появилась прямо из лона растрескавшейся земли и не имела ничего общего с моей подругой, способности которой точно подбирать нужные слова я завидовала еще несколько минут назад. Изменилось даже ее лицо, обезображенное страхом.

Со мной ничего подобного не происходило. Я не утратила самоконтроля, и мир вокруг, несмотря на творящийся ужас, не лишился для меня реальных очертаний. Я знала, что Деде и Эльза с отцом, далеко отсюда, во Флоренции, где им ничто не угрожает. Я верила, что худшее позади: ни один дом в квартале не рухнул, значит, Нино, мать, отец, Элиза и братья напуганы, как и мы, но, как и мы, живы. Но Лила была не в состоянии здраво рассуждать. Она корчилась, дрожала и только оглаживала свой живот, напрочь забыв о близких. Дженнаро и Энцо как будто перестали для нее существовать. Испуганно вытаращив глаза, она все ощупывала свое тело и с маниакальным упорством хрипло повторяла один и тот же набор лишенных смысла прилагательных и существительных и безостановочно дергала меня за рукав.

Напрасно я старалась привести ее в чувство: показывала в окно на знакомых, называя их имена и внушая, что и после землетрясения жизнь продолжается. Кармен с мужем и детьми стояли, прикрыв головы подушками, рядом с ними какой-то мужчина, возможно их родственник, водрузил себе на плечи целый матрас. Многие соседи бежали в сторону вокзала, унося с собой самые разные, порой нелепые вещи: одна женщина прихватила даже сковородку. Мимо нас прошел Антонио с женой и детьми, красивыми, как в кино: они спокойно сели в зеленый фургон и укатили. Во двор высыпало все многочисленное семейство Карраччи: законные и незаконные мужья и жены, отцы, матери, сожители, любовники; я заметила Стефано, Аду, Мелину, Марию, Пинуччу, Рино, Альфонсо, Маризу и целый выводок детей; все эти люди сновали туда-сюда и перекрикивались, боясь потеряться. Марчелло Солара на роскошном автомобиле пытался объехать пробку: рядом с ним сидела моя сестра с ребенком, на заднем сиденье примостились бледные от страха наши мать с отцом. Я покричала им в открытое окно, показывая на них Лиле, но она не реагировала. Похоже, шум и суета, производимые знакомыми, пугали ее еще больше. Автомобиль Марчелло с грохотом въехал на тротуар, и толпившиеся там люди кинулись врассыпную. Лила с силой сжала мою руку, зажмурилась и воскликнула: «О Мадонна!» Я впервые в жизни услышала, чтобы она божилась. «Что с тобой?» – спросила я ее. Задыхаясь, она простонала, что и машина, и Марчелло за рулем машины обрезаны, что все вокруг – люди и предметы – теряют очертания, ломаются и разрушаются, и их плоть сплавляется с металлом.

Она сказала именно это слово: «обрезаны». Тогда она произнесла его впервые и, задыхаясь, пыталась объяснить, что оно означает; она хотела, чтобы я поняла, что это такое – обрезка и почему это так ужасно. Все сильнее сжимая мою руку, она говорила, что очертания людей зыбки и рвутся, как нитки. Она бормотала, что всегда это видела, видела, как лопаются и меняют суть вещи и люди вокруг, перетекая одно в другое, что все окружающее – это смесь разнородных материй. Она всю жизнь принуждала себя думать, что все на свете имеет свои четкие границы, хотя с детства знала, что это не так – совсем не так, – вот почему ее так напугали подземные толчки: мир перед ними не устоит. Вслед за тем она снова принялась нести какой-то бред, возбужденно выкрикивая то бессвязные фразы на диалекте, то повторяя вычитанные из книг цитаты. Она твердила, что ей приходится жить в постоянном напряжении, потому что стоит ей на миг расслабиться, и привычные вещи искажаются, пугая ее и причиняя боль; они подчиняют себе – физически и морально – все, что так необходимо для спокойной жизни; она чувствует, что тонет в запутанной реальности, и теряет способность различать собственные ощущения. Осязание превращается в зрение, зрение – в обоняние, и уже никто не может сказать, на что похож настоящий мир. «Понимаешь, Лену, никто, никто на целом свете!» Поэтому ей нельзя ни на миг ослаблять внимание, иначе окружающее разлетится на кровавые менструальные сгустки, злокачественные полипы и грязно-желтые волокна.

52

Она говорила долго. Это был первый и последний раз, когда она пыталась объяснить мне свои чувства, впустить меня в мир, в котором существовала. Если пересказать ее речь своими словами, как я понимаю их сегодня, то она звучала бы примерно так. «Раньше я думала, что плохие вещи случаются и проходят, как детская болезнь. Помнишь, я рассказывала тебе, как взорвалась медная кастрюля? Или вспомни, как на Новый год братья Солара стреляли по нас фейерверками. Я испугалась не выстрелов. Я испугалась цветных огней, которые резали глаза, особенно зеленый и фиолетовый. Они могли разрезать нас на куски. Лезвия пущенных ракет целились в моего брата Рино, отсекая от него куски плоти и по капле выпуская на свободу всю ту мерзость, что я старалась держать в нем взаперти, потому что знала: если она вырвется, мне будет плохо. Всю жизнь, Лену, всю жизнь я только этим и занимаюсь. Я боялась Марчелло и защищалась от него при помощи Стефано. Я боялась Стефано и защищалась при помощи Микеле. Я боялась Микеле и защищалась при помощи Нино. Я боялась Нино и защищалась при помощи Энцо. Хотя что значит „защищалась“? Это всего лишь слово. Я могла бы подробно рассказать тебе о всех своих уловках, о всех убежищах, больших и поменьше, которые сооружала, чтобы спрятаться от опасности, и о том, почему они мне не помогли. Помнишь, как меня испугало небо на Искье? Вы восхищались его красотой, а на меня веяло тухлым яйцом с зеленоватым желтком и растрескавшейся от варки скорлупой. Я чувствовала во рту вкус этих ядовитых звездных яиц, светивших резиновым, как белок, светом и липнувших к зубам вместе с желеобразной чернотой неба; я с отвращением пережевывала их, ощущая, как хрустит на зубах скорлупа. Понимаешь? Понимаешь, что я хочу сказать? На Искье я была счастлива, меня переполняла любовь. Но и это не спасало: я всегда находила щель, через которую можно заглянуть на ту сторону – туда, где притаился страх. На заводе у Бруно я рубила кости животных, и стоило до них дотронуться, как к пальцам лип вонючий костный мозг; мне было так страшно, что я думала, что это от болезни. Но разве я болела? Разве у меня проблемы были с сердцем? Нет, конечно. Моя единственная проблема – неугомонная голова. Я не могу остановиться, мне постоянно надо что-то делать и переделывать, одно прятать, другое разоблачать, сначала строить, а потом одним ударом рушить. Возьми, к примеру, Альфонсо: я с детства видела, что его ниточка еще тоньше, чем у других, и вот-вот порвется. А Микеле? Он думал, что он самый умный, а на самом деле… Я нащупала его нить, слегка потянула – и готово! Ха-ха-ха! Я разорвала его нить и сплела с нитью Альфонсо: смешала одну мужскую плоть с другой мужской плотью; днем опускала занавес, а ночью поднимала. Моя голова и не на такое способна. Но мне это мало помогает. Ужас все равно остается. Он никуда не девается, он притаился в щели между одной нормальной вещью и другой. Он всегда меня подстерегает. Я и раньше догадывалась, а сегодня окончательно убедилась: перед ним ничто не устоит. Даже этот ребенок в животе. Ты думаешь, он сильнее всего этого, но ты ошибаешься.

Помнишь, Лену, когда я вышла за Стефано? Я мечтала переделать всю жизнь квартала, покончить со всем плохим, оставить только хорошее. Сколько это продлилось? Добрые чувства слишком хрупки, и моей любви надолго не хватает. Ни любви к мужчине, ни любви к детям – она рвется, и ничего с этим не поделаешь. Попробуй заглянуть в эту дыру, и ты увидишь тучу добрых намерений, перемешанных с тучей злых. Я чувствую вину перед Дженнаро; я чувствую ответственность перед этим созданием у меня в животе, и эти чувства царапают и режут меня изнутри. Любить и желать кому-то добра для меня означает желать ему и зла; то и другое слито воедино, и я не могу сосредоточиться на одном добре. Учительница Оливьеро была права: я злая. Я даже дружить не умею. Ты такая добрая, Лену, если меня терпишь! Я только сегодня поняла, что всегда отыщется такой растворитель, который действует медленно и приятно, пока не уничтожит все вокруг, и без всякого землетрясения. Поэтому прошу тебя! Когда я тебя обижаю, говорю тебе гадости, просто закрой уши и не слушай! Я не хочу этого делать, но почему-то делаю. Прошу тебя, пожалуйста, не бросай меня сейчас, без тебя я пропаду».

53

«Хорошо, конечно, – сказала я, – а теперь отдохни немного». Я уложила ее к себе на плечо, и она уснула. Я не спала и присматривала за ней, как когда-то давно. Тем временем я ощутила новые легкие толчки, и в соседней машине кто-то завопил от ужаса. Шоссе опустело. Ребенок шевелился у меня в животе, будто плескался в воде. Я потрогала Лилин живот: ее ребенок тоже двигался. Двигалось все: огненное море под земной корой, звезды, планеты, вселенные, лучи света во мраке, безмолвные ледники. Я думала о происходящем под впечатлением от слов Лилы и понимала, что страху не удается пустить во мне корни. Даже видя в воображении раскаленную лаву, плавящуюся и стекающую в недра земного шара, и испытывая перед ней ужас, я размышляла о ней с помощью логичных фраз и упорядоченных образов; я продолжала смотреть на замощенную черным булыжником неаполитанскую мостовую и всем своим существом ощущала, что нахожусь на ней, в центре мироздания. Иначе говоря, что бы ни случилось, я чувствовала себя собой. Все, с чем я была связана, – учеба, книги, Франко, Пьетро, дочери, Нино, землетрясение – было преходяще, но я, пусть даже изменившаяся с годами и опытом, останусь на месте; я – та самая неподвижная стрелка компаса, которая всегда будет показывать верное направление. Но Лила, как ни старалась, не умела сохранять устойчивость – поняв это, я испытала чувство гордости, успокоения и умиления. Она уже и надеяться перестала, что когда-нибудь этому научится. Да, она командовала всеми нами, принимала за нас решения, навязывала каждому, как ему жить, и злилась, если мы ее не слушали, но сама не имела твердой формы и тратила все свои усилия только на то, чтобы удержаться в собственных рамках и не расплескать себя. Когда плотину, несмотря на все ее хитроумные манипуляции, прорывало, Лила теряла себя, хаос начинал казаться ей единственной правдой, и она – такая активная, такая смелая – в ужасе перечеркивала самое себя, превращаясь в ничто.

54

Квартал опустел, движение на шоссе стихло, резко похолодало. Дома превратились в темные камни: ни одного огонька в окнах, ни одного блика от включенного телевизора. Я задремала. Проснувшись, я вздрогнула: Лилы в машине не было, дверца с ее стороны была распахнута. Я открыла свою и осмотрелась. Пустых машин на стоянке не осталось, в каждой кто-то сидел: я слышала кашель и стоны. Не обнаружив Лилу, я заволновалась и пошла к туннелю. Нашла я ее неподалеку от бензозаправки Кармен. Она шагала посреди обломков карнизов и другого мусора и смотрела наверх, на окна своего дома. При виде меня она смутилась: «Мне было плохо. Прости! Совестно, что забивала тебе голову всякой ерундой. Хорошо, что мы оказались вместе!» И она со смущенной улыбкой произнесла одну из многих непонятных фраз, сказанных ею в ту ночь: «Вслушайся, как звучит слово „хорошо“: как будто из насоса выходят остатки воздуха». Она задрожала, я поняла, что она еще не совсем пришла в себя, и уговорила ее вернуться в машину. Через несколько минут она уже спала.

На рассвете я ее разбудила. Она была спокойна и принялась извиняться: «Ты же меня знаешь, у меня часто бывает, в груди что-то схватывает». – «Ничего страшного, – уверила я ее. – Ты просто устала. Слишком много забот, а тут такое – кому угодно дурно станет!» Она покачала головой: «Не утешай, я лучше знаю, какая я».

Мы нашли способ попасть в ее запертую квартиру и начали названивать всем подряд, но никому не дозвонились: или не работала линия, или в трубке раздавались бесконечные длинные гудки. Родители Лилы не отвечали; родственники в Авеллино, к которым уехали Энцо и Дженнаро, – тоже; никто не брал трубку ни у Нино, ни у его друзей. Зато мне удалось поговорить с Пьетро, который только что узнал о землетрясении. Я попросила его оставить у себя девочек еще на несколько дней, пока не будет уверенности, что опасность миновала. Время шло, и наше волнение нарастало – было из-за чего. Лила, словно оправдываясь за пережитой ужас, восклицала: «Ты ведь тоже это видела! Земля как будто раскололась надвое!»

Мы с ног валились от усталости, но пошли на улицу и долго кружили по кварталу и по скорбящему городу, безмолвие которого нарушал только монотонный вой сирен. Чтобы хоть немного отвлечься от тревожных мыслей (где Нино? где Энцо? где Дженнаро? как там мать, куда Марчелло Солара ее повез? где родители Лилы?), мы разговаривали. Я заметила, что Лилу так и тянет постоянно вспоминать землетрясение, рассказывать о нем. Она делала это не для того, чтобы бередить свежую рану, а для того, чтобы найти объяснение тому, почему утратила контроль над собой. Снова и снова она возвращалась к одной и той же теме. Чем больше мы узнавали о разрушении и гибели целых деревень в южной части страны, тем вернее она приходила в себя. Вскоре она говорила об ужасе, охватившем ее во время землетрясения, не краснея от стыда, и я успокоилась. И все же с ней произошла перемена: походка стала осторожной, в интонации проскакивала боязливость. Картины землетрясения не шли у нас из головы, Неаполь не давал нам о них забыть. Только жара спала, как будто город, медленно и хрипло выдохнув, изгнал ее из своего тела.

Мы добрели до дома Нино и Элеоноры. Я долго стучала в дверь, кричала им в окна – никто не отзывался. Лила осталась стоять в сотне метров дальше, выставив вперед плотный острый живот, с сердитым выражением лица. Из подъезда вышел мужчина с двумя чемоданами, я бросилась к нему и узнала, что во всем доме ни души. Но я не сразу решилась уйти. Я косилась на Лилу и вспоминала, на что она намекала мне перед землетрясением; меня не покидало ощущение, будто за ней по пятам гнался легион бесов. Она использовала Энцо, использовала Паскуале, использовала Антонио. Она изменила облик Альфонсо, подчинила себе Микеле Солару и свела его с ума любовью к себе и к Альфонсо. Микеле извивался, пытался освободиться: уволил Альфонсо, закрыл магазин на пьяцца Мартири, но все было напрасно. Лила унизила его и продолжала унижать. Страшно подумать, сколько всего она теперь знала о махинациях братьев Солара, если, собирая данные для ввода в компьютер, разнюхала даже о торговле наркотиками. Вот почему ее ненавидели Марчелло и моя сестра! Лила все про них узнала. Узнала из банального страха перед живыми и мертвыми. А сколько дурного она знала про Нино? Она как будто без слов говорила мне на расстоянии: «Хватит, брось! Мы же обе понимаем, что он кинулся спасать свою шкуру и свою семью, а на тебя ему плевать».

55

Как выяснилось, она была права. Вечером в квартал, сгорая от беспокойства, вернулись Энцо и Дженнаро, как солдаты, пришедшие в разрушенный город после страшной войны. Их волновал один вопрос: что с Лилой? Нино приехал через несколько дней, посвежевший, как из отпуска. «Я и думать ни о чем не мог, – оправдывался он. – Схватил в охапку своих детей и убежал».

Своих детей. Какой заботливый отец. А как же ребенок, которого носила я?

Со своей обычной непринужденностью он рассказывал мне, как они с детьми, Элеонорой и ее родителями прятались на семейной вилле в Минтурно. Я обиделась, выгнала его и несколько дней не пускала к себе. Я тревожилась за родителей. Марчелло вернулся в квартал один и лично сообщил мне, что увез их, Элизу и Сильвио в безопасное место, в один из своих домов в Гаэте. Еще один спаситель выискался.

Между тем я в одиночестве вернулась домой на виа Тассо. На улице сильно похолодало, квартиру выстудило. Я внимательно осмотрела стены: кажется, ни одна не треснула.

По вечерам мне было страшно засыпать: я боялась, что землетрясение повторится, и была благодарна Пьетро и Дориане, что согласились пока оставить девочек у себя.

Наступило Рождество. Я не выдержала, помирилась с Нино и съездила во Флоренцию за Деде и Эльзой. Жизнь продолжалась, но с ощущением затянувшегося выздоровления, которому не видно конца. Встречаясь с Лилой, я замечала за ней некоторую недоговоренность, особенно если она была настроена агрессивно. Она словно говорила мне взглядом: «Ты теперь знаешь, что скрывается за каждым моим словом».

На самом ли деле я все знала? Я ходила по заваленным обломками улицам, мимо тысяч покинутых домов, кое-как подпертых толстыми бревнами. Разруха вокруг угнетала. Я думала о Лиле. Ей удалось сразу вернуться к работе, снова всеми командовать, одних поощрять, а над другими издеваться. Мне вспоминался ужас, который за несколько секунд полностью ее уничтожил; его следы я наблюдала теперь в обычной для беременных манере прикрывать ладонью с растопыренными пальцами живот. Я с тревогой спрашивала себя: кто она, как может себя повести? Однажды, в очередной раз напоминая, что худшее позади, я сказала:

– Жизнь понемногу возвращается на свое место.

– Какое место? – ухмыльнулась она.

56

Последний месяц беременности выдался очень трудным. Нино приходил редко: у него было много работы, и меня это бесило. В те редкие дни, когда он все же заглядывал, я была с ним груба. «Страшная стала, вот он меня больше и не хочет», – думала я. Это была чистая правда: я без отвращения не могла смотреть на себя в зеркало. Раздутые щеки, огромный нос, грудь и живот, пожравшие остальные части тела; шея исчезла, короткие ноги опухли. Я стала копией матери – не той сухощавой старухи, в какую она превратилась теперь, а той, какой всегда боялась стать.

Та, прежняя мать, преследовавшая меня всю жизнь, все же вырвалась на волю. Она настигла меня, воспользовавшись болью и виной, одолевавшими меня, когда я смотрела на умирающую женщину, встречаясь глазами с человеком, который скоро покинет этот мир. Я вела себя ужасно, за каждой проблемой видела заговор и постоянно срывалась на крик. В тяжелые минуты мне казалось, что беды, обрушившиеся на Неаполь, наложили на меня свой отпечаток, и я разучилась быть приятной и милой. Когда звонил Пьетро, чтобы поговорить с девочками, я срывала зло на нем. Когда звонили из издательства или редакций газет, я громко возмущалась: «Я на девятом месяце, мне сейчас не до работы, оставьте меня в покое!»

С дочками тоже возникли сложности. Не столько с Деде (она была копией отца – та же адская смесь ума, логики и эмоций, так что к ее выходкам я давно привыкла), сколько с Эльзой. Из послушной девочки она превращалась во что-то противоположное: учительница постоянно на нее жаловалась, говорила, что она хитрая и совершенно неуправляемая. Я сама без конца ее ругала, и дома, и на прогулках: она первая затевала ссоры, хватала чужие вещи, а когда заставляли вернуть, пускала в ход кулаки. «Ничего себе у нас троица подобралась! – думала я про себя. – Еще бы Нино не убегал от таких мегер к Элеоноре, Альбертино и Лидии». Ночью, подолгу ворочаясь без сна, – ребенок ворочался в животе – я мечтала, чтобы вопреки всем прогнозам у меня родился мальчик, настолько похожий на отца, чтобы Нино полюбил его больше всех своих детей.

Я всегда считала себя человеком уравновешенным и благоразумным, умеющим преодолевать неприятности – и мелкие, и крупные, но в последние дни беременности я постоянно срывалась. В своей нервозности я винила землетрясение: хоть поначалу и могло показаться, что оно на меня почти не подействовало, на самом деле это было не так: липкий страх засел у меня где-то внутри живота. Проезжая на машине по туннелю Саподимонте, я впадала в панику, уверенная, что вот-вот возобновятся толчки и меня завалит. Шагая через мост на корсо Мальта, который слегка вибрировал сам по себе, я ускоряла шаг чуть ли не до бега, потому что боялась, что он подо мной обрушится. Я даже перестала травить в ванной муравьев – Альфонсо утверждал, что они якобы предчувствуют приближение катаклизма.

Но дело было не только в землетрясении. В сознании прочно застряли брошенные Лилой слова. На улицах я высматривала, не валяются ли под ногами шприцы, как в Милане, где я нередко на них натыкалась. Время от времени я и правда находила их в сквере; глаза у меня заволакивало каким-то едким туманом, и мне хотелось немедленно бежать разбираться с Марчелло и со своими братьями, хотя я не представляла, что им скажу. В результате я вымещала зло на других. Мать упорно продолжала требовать, чтобы я устроила братьев на работу к Лиле, и однажды я не выдержала: «Мама, она их не возьмет! Ей хватает своего брата-наркомана, и она боится за Дженнаро. У Лины своих проблем по горло, и нечего вешать на нее еще и наши». Она посмотрела на меня с ужасом: я произнесла слово, которое нельзя было произносить, – наркотики. Раньше она разоралась бы, кинулась бы защищать братьев, а меня обвинять в бесчувственности, но сейчас просто съежилась в углу кухни и не издала ни звука. Я поспешила ее утешить: «Не волнуйся, мам, что-нибудь придумаем».

Но что тут придумаешь? Я не видела выхода. Однажды подкараулила Пеппе (уж не знаю, где был Джанни) в сквере и прочитала ему лекцию на тему: «Почему нельзя зарабатывать на чужих слабостях». «Найди себе другую работу, – убеждала я его, – любую, все будет лучше. Ты же губишь мать! Она из-за вас умирает!» Он слушал меня молча, покорно опустив глаза и выковыривая из-под ногтей правой руки грязь ногтем большого пальца левой. Он был на три года младше меня и по-прежнему ощущал себя мальчишкой по сравнению с взрослой сестрой, которая к тому же выбилась в люди и стала шишкой. И это его не остановило. «Без этих денег мать давно уж померла бы», – хмыкнул он в ответ на мою тираду, чуть заметно кивнул в знак прощания, развернулся и ушел.

После этого эпизода я еще больше распсиховалась и через пару дней отправилась к Элизе в надежде застать Марчелло. Было очень холодно, улицы нового района выглядели такими же запущенными и грязными, как и улицы старого. Марчелло дома не было, в квартире царил разгром, и сестра злилась на меня за свою же неряшливость; ребенок отнимал у нее все время, и она не успевала ни нормально помыться, ни одеться. «Скажи своему мужу, – набросилась я на нее, напирая на слово „муж“, хотя они не были женаты, – чтобы прекратил губить наших братьев. Если ему так хочется торговать наркотиками – пусть сам этим займется!» Я говорила на литературном итальянском, чем, видимо, особенно задела Элизу. Она побледнела и вдруг выкрикнула: «А ну вон из моего дома! За кого ты меня принимаешь? Со своими подружками-аристократками так разговаривать будешь! Выскочка! Катись отсюда, кому говорю!» Не давая мне больше и рта раскрыть, она визжала мне вслед: «И нечего больше сюда шляться! Профессорша нашлась, моего Марчелло поучать! Он не тебе чета, он обо всех заботится! Захочу и куплю вас всех с потрохами: и тебя, и эту шлюху Лину, и остальных твоих дружков-засранцев!»

57

Родной квартал, как болото, засасывал меня все больше. Я слишком поздно поняла, что замахнулась на невыполнимую задачу, нарушив правило, которое когда-то установила для себя: не давать этому гиблому месту снова затянуть меня в свою вязкую топь. Однажды вечером, оставив девочек с Миреллой, я поехала в квартал. Навестила мать, после чего отправилась в офис к Лиле – мне хотелось излить ей душу. Открыла мне Ада, встретившая меня очень приветливо. Лила сидела у себя в кабинете с клиентом и что-то громко с ним обсуждала; Энцо, прихватив Рино, уехал по делам, и Ада сочла своим долгом развлекать меня разговором, пока Лила не освободится. Она рассказывала о своей дочке, Марии, как та выросла, как хорошо учится. Потом зазвонил телефон, она потянулась снять трубку, окликнув Альфонсо: «Тут у нас Ленучча в гостях, выйдешь к ней?» В приемную выглянул мой бывший сосед по парте. Прическа, одежда, манеры – все делало его еще более женоподобным, чем раньше. Он провел меня в маленькую комнату, где я с удивлением обнаружила Микеле Солару.

Все трое почувствовали неловкость. Я давно не видела Микеле; он очень изменился. В волосах появилась седина, на лице – морщины, хотя, сохранив атлетическое сложение, он по-прежнему выглядел молодо. Но больше всего меня поразило, что, увидев меня, он растерялся. Вообще он вел себя необычно. Не успела я войти, тут же вскочил, был немногословен, но вежлив. От его всегдашней насмешливости не осталось и следа. Он без конца косился на Альфонсо, вроде бы за поддержкой, но тут же отводил взгляд, словно боялся себя скомпрометировать. Альфонсо смущался не меньше, то и дело поправлял свои красивые длинные волосы, открывал рот, намереваясь что-то сказать, но не решался. Одним словом, беседа у нас не клеилась. Время тянулось медленно.

Меня что-то раздражало, но я никак не могла сообразить, что именно. Возможно, то, что они от меня таились, будто я была неспособна их понять. Знали бы они, что мне приходилось бывать в компаниях, где царили еще более свободные взгляды, и что я написала книгу об условности половой идентификации, которую высоко оценили даже за границей. Меня так и подмывало сказать: «Вы ведь любовники, верно?» Но я сдержалась: вдруг я неправильно истолковала Лилины намеки? Когда молчание в комнате становилось совсем уж невыносимым, я спешила заполнить его болтовней, впрочем не отказываясь от намерения выведать побольше.

– Джильола сказала, вы разъехались? – спросила я Микеле.

– Да.

– Мы с мужем тоже.

– Я знаю. Знаю даже, с кем ты теперь.

– Нино никогда тебе не нравился.

– Не нравился. Но люди должны жить так, как им хочется, иначе начнут болеть.

– А ты все там же, в Позиллипо?

– Да! Оттуда такой вид! – воодушевленно воскликнул Альфонсо, но наткнулся на гневный взгляд Микеле.

– Да, там неплохо, – скупо согласился он.

Альфонсо, похоже, решил, что я ищу повод подколоть Микеле, и поспешил переключить мое внимание на себя.

– Я тоже расхожусь с Маризой, – объявил он и пустился в подробный рассказ о скандалах, которые жена закатывает ему из-за денег. О любви, сексе и ее изменах он не говорил ни слова, только вскользь упомянул Стефано, уточнив, что Мариза потеснила Аду («женщины отдают своих мужчин другим женщинам без всякого сожаления, чуть ли не с удовольствием»). О жене он говорил как о какой-нибудь шапочной знакомой, над которой не прочь был посмеяться: «Вот такой вальс: Ада перехватила Стефано у Лины, а теперь уступает его Маризе, ха-ха-ха».

В этих словах я, как будто выбравшись наконец из глубокого колодца на свет, уловила ту же близость, что связывала нас во времена учебы. Хоть раньше я и не знала его секрета, но любила его именно за то, что он не был похож на других мужчин, особенно на парней из нашего квартала. Пока он говорил, я чувствовала, как между нами восстанавливается былая симпатия. В отличие от него Микеле все больше меня раздражал. Он отпустил пару сальных шуточек о Маризе, отругал Альфонсо за болтливость, а один раз злобно его оборвал: «Дашь ты мне хоть пару слов с Ленуччей сказать?» И спросил, как себя чувствует моя мать: он был в курсе, что она болеет. Альфонсо покраснел и умолк, а я заговорила о матери, подчеркнув, что она беспокоится о сыновьях:

– Она недовольна, что Пеппе и Джанни работают на твоего брата.

– Чем это ее Марчелло не устраивает?

– Понятия не имею. Тебе лучше знать. Насколько я слышала, у тебя с ним тоже разногласия.

– Ничего подобного, – неуверенно произнес он. – А раз твоей матери не нравится Марчелло, пусть отпустит их работать под кем-нибудь другим.

Это его «под кем-нибудь другим» меня взбесило. Значит, мои братья работают под Марчелло, под Микеле, а могут поработать и под кем-нибудь другим? Мои братья, которым я не помогала с учебой и которые из-за меня оказались под другими? Под? Ни один человек на свете не должен работать под кем-то, тем более – под Солара. Я еще больше рассвирепела. Назревала ссора, но тут на пороге появилась Лила.

– Ой, сколько вас тут, – сказала она и обратилась к Марчелло: – Ты ко мне?

– Да.

– Надолго?

– Да.

– Тогда я сначала с Ленуччей.

Он покорно кивнул. Я встала и, глядя на Микеле, но при этом тронув за плечо Альфонсо и как бы подталкивая его к Соларе, сказала:

– Пригласили бы вы меня как-нибудь на ужин в Позиллипо, а то я сейчас одна по вечерам. Чур, готовлю я!

Микеле раскрыл рот, но не издал ни звука. Альфонсо засуетился:

– Зачем же напрягаться? Я сам отлично готовлю. Если Микеле пригласит нас, ужин с меня.

Лила увела меня из комнаты.

Мы долго просидели у нее в кабинете, болтая о том о сем. Ей тоже было скоро рожать, но беременность ее больше не тяготила. «Наконец-то я к нему привыкла, – сказала она мне весело, кладя руки на живот. – Чувствую себя отлично. Пусть теперь подольше там посидит, хоть всю жизнь!» С несвойственным ей кокетством она крутилась передо мной, демонстрировала живот в профиль. Его изгибы красиво смотрелись на ее высокой сухощавой фигуре, сглаживали ее очертания. «И Энцо я беременная нравлюсь больше, – сказала она, ухмыльнувшись, – вот бы подольше проходить». Я подумала, что после землетрясения она так боится неизвестности, что готова навсегда все оставить как есть, даже беременность. Время от времени я поглядывала на часы, но она как будто забыла о том, что ее ждет Микеле. Пришлось мне ей о нем напомнить.

– Все равно он не по работе, – ответила она. – Врет, что по делу, а самому только повод нужен.

– Для чего повод?

– Просто повод. Лучше тебе в это не влезать. Тут у нас так: или подключайся к нашим делам основательно, или иди себе мимо. И про ужин в Позиллипо ты зря ляпнула.

Я смутилась и начала оправдываться, дескать, навалилось слишком много проблем, да еще разругалась с Эльзой.

Я рассказала ей, как пыталась повлиять на Пеппе, и добавила, что собираюсь бросить вызов Марчелло.

– Не надо, – замотала головой Лила. – Это не тот случай, когда можно пошуметь, а потом спокойно удалиться к себе на виа Тассо.

– Но я не хочу, чтобы моя мать умерла в тревоге за своих сыновей.

– Так успокой ее.

– Как?

– Наври ей что-нибудь, – улыбнулась она. – Вранье лучше любых таблеток помогает.

58

Настроение у меня в те дни было такое отвратительное, что на вранье не хватало сил. Только после того, как Элиза нажаловалась на меня матери и заявила, что больше не желает со мной знаться, а Пеппе с Джанни обвинили ее в том, что она подослала меня к ним с допросом, я решилась. Сказала, что поговорила с Лилой, и та обещала позаботиться о Пеппе и Джанни. Мать почувствовала неуверенность в моем голосе и мрачно заметила: «Ладно, хорошо. Иди домой, тебя девочки ждут». Я злилась на себя, потому что она стала еще беспокойнее и постоянно твердила, что хочет поскорее умереть. Но вскоре – я как раз провожала ее к врачу – выяснилось, что ее доверие ко мне выросло.

– Она мне звонила, – хриплым больным голосом сказала она.

– Кто?

– Лина.

Я разинула рот от удивления.

– И что она сказала?

– Чтобы я не беспокоилась. Что она займется Пеппе и Джанни.

– В каком смысле займется?

– Не знаю. Но раз пообещала, значит, найдет возможность помочь.

– Уж это точно! Можно не сомневаться.

– Я ей верю, она свое дело знает.

– О да.

– Видела, какая она красавица?

– Да.

– Сказала, что, если родится девочка, назовет ее Нунцией, как мать.

– У нее будет мальчик.

– А если девочка, будет Нунция, – повторила мать, не глядя на меня и рассматривая других пациентов в приемной.

– У меня точно будет девочка, по животу видно.

– И что?

– И я назову ее в честь тебя, – выдавила я. – Не сомневайся.

– Как же, конечно. Сынок Сарраторе ее в честь своей матери назовет! – проворчала она.

59

Я убеждала ее, что никто не собирается отдавать Нино право выбирать имя ребенку; в те дни меня от одной мысли о нем душила злоба. Под предлогом вечной занятости он исчез из нашей жизни. Но именно в тот день, когда я дала матери это обещание, Нино вдруг заявился к нам вечером. Он улыбался и делал вид, что не замечает моей угрюмости. Поужинал с нами, сам вызвался уложить Деде и Эльзу, шутил с ними и рассказывал им истории, пока они не уснули. У меня от его веселости настроение испортилось еще больше. Вот так, заглянул на ужин, чтобы снова исчезнуть бог знает на сколько. Чего он боится? Что у меня начнутся схватки, когда он здесь, в моей постели? Боится, что придется везти меня в роддом? Или позвонить Элеоноре и сказать: «Прости, но я должен остаться с Эленой: она рожает моего ребенка»?

Девочки уснули, Нино вернулся в гостиную. Он был очень ласков, вставал передо мной на колени, целовал в живот. Почему-то мне вспомнился Мирко: сколько ему уже? Лет двенадцать?

– Ты что-нибудь знаешь о своем сыне? – спросила я Нино без всяких предисловий.

Он меня не понял, подумал, что я говорю о ребенке, которого ношу в животе, и растерянно улыбнулся. Тогда я уточнила вопрос, с удовольствием нарушив данное самой себе обещание не обсуждать с ним дела давно минувших дней.

– Я про ребенка Сильвии, Мирко? Я его видела: как две капли воды похож на тебя. Ты о нем хоть иногда вспоминаешь? Или совсем забыл?

Он нахмурил брови, поднялся с колен и пробормотал:

– Я иногда не знаю, как себя с тобой вести.

– В каком смысле?

– Ты ведь умная женщина, но порой тебя как будто подменяют.

– Кем же? Безрассудной дурой?

Он улыбнулся и махнул рукой, будто отгонял назойливое насекомое.

– Ты слишком много слушаешь Лину.

– При чем тут Лина?

– Она тебя портит: и голову, и сердце.

Эти слова окончательно вывели меня из себя.

– Я сегодня сплю одна, – объявила я.

Он не возражал. Изобразил невинность, смиренно принимающую несправедливость этого мира, и скрылся за дверью.

Два часа спустя, кружа по дому без сна, я почувствовала легкие спазмы, похожие на менструальную боль. Я позвонила Пьетро, зная, что он работает по ночам: «У меня начинаются схватки, приезжай завтра за Деде и Эльзой». Не успела я положить трубку, как по ногам потекла теплая жидкость. Я схватила заблаговременно собранную сумку со всем необходимым, кинулась к соседской двери и не отпускала палец с кнопки звонка, пока мне не открыли. С Антонеллой у нас давно все было оговорено, поэтому даже заспанная она не растерялась.

– Мне пора, девочки на тебе, – сказала я ей.

Вся моя злость и все тревоги разом отступили.

60

22 января 1981 года я в третий раз стала матерью. У меня не осталось особенно болезненных воспоминаний и от первых двух родов, но эти, вне всякого сомнения, были самые легкие: они показались мне скорее освобождением. Акушерка хвалила меня, радовалась, что я не доставила ей никаких хлопот. «Все бы были такие, как ты! Ты просто создана производить на свет детей! – сказала она и прошептала мне на ухо: – Нино ждет за дверью. Это я ему позвонила».

Новость меня обрадовала, но еще больше я радовалась тому, что больше не испытываю никакой злости. Как будто я разрешилась не только от бремени, но и от одолевавшего меня в последние месяцы недовольства. Хорошо снова быть добродушной! Я с нежностью смотрела на только что появившуюся на свет девочку: три килограмма двести граммов, лысенькая, кожа темно-лиловая. Я немного привела себя в порядок и позвала Нино. «Ну, теперь у тебя целых четыре девчонки: если сбежишь от нас, я пойму» – пошутила я, когда он вошел. О нашей ссоре накануне я не вспоминала. Он обнял меня, поцеловал, поклялся, что жить без меня не может, и подарил мне золотую цепочку с подвеской – я была в восторге.

Как только я почувствовала себя лучше, позвонила соседке. Пьетро, как всегда верный чувству долга, уже приехал. Я поговорила с ним; он вместе с девочками собирался навестить меня в клинике. Он передал им трубку, но они были так счастливы приезду отца, что на мои вопросы отвечали односложно и явно торопились закончить разговор. Я попросила бывшего мужа на несколько дней забрать их во Флоренцию. Он был само внимание, и мне очень хотелось поблагодарить его и сказать, что я его люблю. Но под ревнивым взглядом Нино я передумала.

Потом я позвонила родителям. Отец держался холодно: то ли засмущался, то ли по привычке ждал от меня неприятностей, то ли наслушался от братьев, что я сую нос в их дела, хотя к своим их и близко не подпускаю. Мать захотела немедленно увидеть внучку: я еле ее отговорила. Затем я набрала номер Лилы. «У тебя всегда все как по маслу, – сказала она весело, – а я сиди и жди». Желания приехать в клинику она не выразила – наверное, было много работы. Но это ничуть не испортило мне настроения. «Все отлично», – подумала я и заснула.

Я проснулась в полной уверенности, что Нино уже ушел, но он все еще сидел у меня в палате. Он успел побеседовать со своей подругой-врачом и разузнал о процедуре признания отцовства. Судя по всему, его нисколько не заботило, как на это отреагирует Элеонора. Когда я сказала, что хочу назвать дочку в честь матери, он не возражал и даже обрадовался. Едва я оправилась после родов, мы отправились в муниципалитет, чтобы узаконить создание, выбравшееся из моего живота, и зафиксировать, что его зовут Иммаколата Сарраторе.

Нино вел себя образцово. Зато я от волнения запуталась, сначала заявила, что я жена Джованни Сарраторе, потом поправилась и уточнила, что состою в раздельном проживании с Пьетро Айротой; я громоздила имена и фамилии, напустив жуткого туману. Но мероприятие мне все равно очень понравилось: я снова поверила, что стоит набраться немного терпения, и семейная жизнь у меня наладится.

В первые дни после рождения дочери Нино забросил свои бесконечные дела и всячески демонстрировал мне, как много я для него значу. Помрачнел он, лишь когда узнал, что я не хочу крестить ребенка.

– Детей положено крестить.

– Альбертино с Лидией крещеные?

– Конечно.

Несмотря на весь свой показной антиклерикализм, крещение он почему-то считал обязательным. Мы оба пришли в замешательство: я еще со времен учебы в лицее думала, что он неверующий, а он после моей стычки с преподавателем богословия, наоборот, был уверен, что я верующая.

– И все же, – нерешительно сказал он, – детей надо крестить, не важно, веришь ты или нет.

– Какой тогда в этом смысл?

– Дело не в смысле, а в чувствах.

– Позволь уж мне быть последовательной, – сказала я. – Я не крестила ни Деде, ни Эльзу, и Иммаколату тоже крестить не буду – сами решат, когда вырастут, нужно им это или нет.

Он задумался на мгновение и рассмеялся:

– Ладно. Просто я хотел устроить праздник.

– Праздник мы и так устроим.

Я обещала, что организую что-нибудь для его друзей. В первые часы жизни нашей дочери я внимательно наблюдала за ним, ловя у него на лице выражение досады или согласия. Я была счастлива, но в то же время растеряна. Он ли это? Точно ли это тот мужчина, которого я любила? Или это незнакомец, которому я приписывала черты, не имевшие к нему никакого отношения?

61

Никто из родственников и знакомых по кварталу ни разу не навестил нас в клинике. «Может быть, для них тоже надо устроить вечеринку?» – размышляла я, вернувшись домой. Я так старалась отгородиться от своих корней, что до сих пор не приглашала к себе на виа Тассо никого из друзей детства, хотя переехала уже давно. Теперь я жалела об этом. Желание обособиться представлялось мне пережитком самого нестабильного периода моей жизни, признаком моей незрелости. Эта мысль крутилась у меня в голове, когда зазвонил телефон.

– Мы к тебе идем, – услышала я голос Лилы.

– Кто мы?

– Мы с твоей матерью.

На улице было холодно. На вершине Везувия лежал снег. Мне подумалось, что сейчас не лучшее время для похода в гости.

– В такой холод? Мне кажется, ей лучше не выходить из дома.

– Я ей говорила, но она меня не слушает.

– Я на днях собираю гостей в честь рождения дочки. Всех приглашу. Скажи ей, пусть немножко подождет. Скоро увидит свою внучку.

– Хочешь, сама ей скажи?

Я сдалась, но восторга не испытала: в самом деле, что за бесцеремонность! Я только что выписалась из роддома. Кормления, купания и прочее выматывали все силы, да и швы давали о себе знать. К тому же у меня сидел Нино.

Мать лишний раз расстроится – зачем мне это? И еще – я не хотела, чтобы она видела меня рядом с Лилой, пока я не приду в форму. Я намекала Нино, что ему лучше удалиться, но он меня не понял, напротив, обрадовался гостям.

Я побежала в ванную приводить себя в порядок. Вскоре раздался стук в дверь, и я пошла открывать. Мать я не видела десять дней. Контраст между ней и Лилой меня потряс. Лила, все еще совмещавшая в себе две жизни, была такая красивая, полная сил; моя мать – слабая, озябшая – держалась за ее руку, как за спасательный круг в штормовом море: если отпустит, пойдет ко дну. Я подхватила ее, подвела к креслу напротив окна и усадила. «Какой красивый залив!» – прошептала она и уставилась в балконное окно – подозреваю, чтобы не смотреть на Нино. Он истолковал ее слова по-своему и в своей привычной слащавой манере принялся объяснять ей, что означают туманные силуэты между морем и небом: «Смотрите, это Искья, а вон там Капри. Пойдемте, оттуда лучше видно, обопритесь на меня». Лиле он не сказал ни слова, даже не поздоровался.

– Быстро ты восстановилась, – сказала она мне.

– Устала немного, а так все нормально.

– Так и собираешься торчать здесь, наверху? Замучаешься, пока вскарабкаешься.

– Зато красиво.

– Эх.

– Ладно, пойдем покажу малышку.

– Выглядишь отлично! Даже не скажешь, что только что родила, – похвалила она меня, пока мы шли в комнату Иммаколаты. – И какие у тебя потрясающие волосы! Ой, а что это за цепочка?

– Нино подарил.

Я достала девочку из колыбели. Лила наклонилась, уткнулась носом ей в шейку, понюхала и сказала, что учуяла запах еще от дверей.

– Какой запах?

– Талька, молока, детского мыла и новой жизни.

– Тебе нравится?

– Конечно.

– Я думала, она крупнее будет. Учитывая, как я растолстела.

– Посмотрим, какой у меня будет.

Теперь она говорила о ребенке исключительно в мужском роде.

– Красивый и хороший.

Она машинально кивнула, как будто меня не слушала. Зато внимательно рассматривала девочку, трогая указательным пальцем то ее лобик, то ушко.

– Ну, если что, поменяемся, – пошутила она.

Я улыбнулась и понесла показывать дочку матери. Та стояла возле окна, повиснув на руке Нино и глядя на него снизу вверх с симпатией. Она даже улыбалась ему, словно снова чувствовала себя молоденькой девушкой.

– А вот и Иммаколата, – объявила я.

Она посмотрела Нино.

– Прекрасное имя! – с готовностью подтвердил он.

– Неправда, – проворчала мать. – Но вы можете звать ее просто Имма, так современнее.

Она отцепилась от Нино и протянула руки ко мне, прося дать ей подержать внучку. Я передала ей девочку, хотя и побаивалась, что ей не хватит сил не уронить ребенка.

– Мадонна! Какая красавица! – прошептала она. – А тебе нравится? – спросила она у Лилы.

Лила в растерянности смотрела ей под ноги.

– Да, – ответила она, даже не взглянув на ребенка. – Только вам лучше присесть.

Я тоже опустила глаза: из-под черного подола по ногам матери текла кровь.

62

Я инстинктивно выхватила у нее девочку. Мать поняла, что происходит: на лице у нее вспыхнули отвращение и стыд. Нино успел поймать ее за мгновение до того, как она потеряла сознание. «Мама, мама!» – закричала я. Нино легонько постукивал кончиками пальцев по ее щеке. Я растерялась, девочка расплакалась. «Она умирает, – думала я в ужасе. – Дождалась, увидела внучку, а теперь умирает».

– Звони в скорую, – приказала Лила.

Я пошла к телефону, но на полпути остановилась, подумав, что надо отдать ребенка Нино. Он даже не посмотрел в мою сторону и, обращаясь к Лиле, а не ко мне, сказал, что быстрее будет отвезти мать в больницу на машине. Я чувствовала, как сердце бьется прямо у горла. Девочка плакала. Мать пришла в себя и застонала. Сквозь слезы она повторяла, что ноги ее больше не будет в больнице, дергала меня за подол, жаловалась, что один раз ее туда уже упекли, просила не бросать ее умирать в одиночестве, дрожала и твердила, что хочет видеть, как растет внучка.

Вмешался Нино. Решительным тоном, который еще в школьные времена прорезывался у него, если возникали трудности, он произнес: «Поехали», – и взял мать на руки. Она из последних сил отбивалась, он ее успокаивал, говорил, что позаботится о ней. Лила смотрела на меня с сомнением, но я вспомнила, что в больнице работает профессор, который дружит с семьей Элеоноры, и мать надо показать ему. Как хорошо, что Нино здесь – он все устроит. «Оставь девочку мне и поезжай», – предложила Лила. Я кивнула, собираясь передать ей Иммаколату, но руки меня не слушались: я по-прежнему ощущала, что неразрывно связана с дочкой, как будто она все еще находилась у меня в животе. Я не могла ее оставить. Мне надо ее кормить, купать… Но такая же прочная нить привязывала меня и к матери; от страха за нее меня трясло. Что это за кровь? Что она означает?

– Идем! – Нино, теряя терпение, обратился к Лиле: – Быстрее!

– Да, – согласилась я. – Поезжайте вы. Позвоните мне оттуда.

Только когда дверь за ними захлопнулась, я осознала весь ужас происходящего: мою мать везут в больницу Лила с Нино, хотя рядом с ней должна быть я! Меня охватил стыд и ощущение собственной беспомощности. Я села на диван и дала грудь все еще плачущей Иммаколате. Я никак не могла отвести взгляд от лужицы крови на полу. Мысленно я видела, как летит по заиндевевшим дорогам автомобиль: в окне развевается платок – знак того, что дело не терпит отлагательства, не переставая гудит клаксон, а на заднем сиденье бьется в агонии моя мать. На какой машине они поехали? На Лилиной? Кто за рулем – она? Или пустила его? «Успокойся, тебе надо успокоиться», – внушала я себе.

Я уложила малышку в колыбель и решила позвонить Элизе. Рассказывая о случившемся, я скрасила некоторые детали и умолчала об участии Нино, сказала лишь, что доверила Лиле. Сестра разрыдалась, но тут же перешла на крик, начала орать, что я отправила мать не пойми куда с чужим человеком, что надо было вызвать скорую, что я думаю только о себе и о своих удобствах и, если мать умрет, я одна буду в этом виновата. За время разговора она несколько раз окликнула Марчелло – не просто раздраженно, но с командными нотками в голосе, что меня поразило – прежде за ней ничего такого не замечалось. «Что значит не пойми куда? Лила повезла ее в больницу. Что ты несешь?» – возмутилась я. Элиза швырнула трубку.

И все же в чем-то она была права. Я и правда потеряла голову: надо было звонить в скорую. Или хотя бы поехать с ней, оставив ребенка с Лилой. Но я положилась на Нино, на свойственное каждому мужчине желание показать себя самым умелым и опытным. Я сидела у телефона и ждала звонка. Прошел час, полтора, и наконец раздался звонок.

– Ее положили в больницу, – спокойно сказала Лила. – Нино знает всех врачей, они говорят, ситуация под контролем. Так что не волнуйся.

– Она там одна?

– Да, к ней не пускают.

– Она не хочет умирать одна.

– Она не умирает.

– Лила, она напугана, она ведь уже не та, что раньше… Надо что-нибудь сделать!

– Нельзя. В больнице свои правила.

– Про меня она спрашивала?

– Просила, чтобы ты принесла ей внучку.

– А вы там как? Надолго?

– Нино пока останется, поговорит еще с врачами, а я, пожалуй, пойду.

– Да, иди, спасибо тебе! Тебе самой нельзя перенапрягаться!

– Он тебе попозже еще позвонит.

– Хорошо.

– И успокойся, а то молоко пропадет.

Ее слова про молоко привели меня в чувство. Я сидела возле детской колыбели, словно близость к Иммаколате помогала мне сохранить грудь наполненной. Вот оно – женское тело: сначала я вскармливала ее внутри живота, теперь она питалась моей грудью. Я думала о том, что когда-то тоже сидела у матери в животе, сосала ее грудь. Грудь у нее большая, как у меня, если не больше. Еще недавно, пока она не заболела, отец частенько отпускал по поводу ее груди сальные шуточки. Я ни разу в жизни не видела ее без лифчика. Она прятала свое тело, не любила его из-за больной ноги. Но стоило ей выпить стакан вина, как она подхватывала скабрезный тон отца, принималась хвастать своими прелестями и изображать распущенность. Телефон зазвонил снова, и я схватила трубку. Это снова была Лила, но от недавнего спокойствия в ее голосе не осталось и следа.

– Лену, у нас тут неприятности.

– Маме хуже?

– Нет, врачи говорят, с ней все нормально. Но заявился Марчелло. Он, похоже, совсем спятил.

– Марчелло? При чем тут он?

– Понятия не имею.

– Дай мне его.

– Погоди, они там с Нино ругаются.

Я прислушалась: Марчелло злобно тараторил что-то на диалекте, Нино отвечал ему на хорошем итальянском, но тоже резко, как бывало, когда он терял терпение.

– Скажи Нино, чтобы не связывался с ним, – забеспокоилась я. – Скажи, пусть едет домой.

Лила не ответила, потому что ввязалась в спор мужчин. Сначала слов было не разобрать, но потом она вдруг крикнула на диалекте: «Что ты несешь, Марче? Пошел ты знаешь куда!»

«Поговори сама с этим говнюком, – бросила она мне в трубку. – И вообще, решайте сами, меня ваши дела не касаются!» Снова послышались приглушенные голоса, и через несколько секунд трубку взял Марчелло. Говорил он со мной на удивление вежливо. Элиза, объяснил он, попросила его не оставлять мать в больнице, и он приехал забрать ее и перевезти в платную клинику в Каподимонте.

– Я просто хочу сделать как лучше, Лену. Что в этом плохого? – увещевал он меня, как будто и правда нуждался в моем одобрении.

– Успокойся, пожалуйста.

– Я спокоен. Но ты же сама рожала в платной клинике, Элиза рожала в платной клинике, почему же ваша мать должна умирать тут?

– Потому что здесь работают врачи, которые ее наблюдают, – еле сдерживаясь, ответила я.

– Врачи работают там, где им платят деньги! – рявкнул он. По-моему, он впервые в жизни позволил себе поднять на меня голос. – Кто тут вообще командует? Ты, Лина или этот засранец?

– Сейчас не время командовать.

– Как раз самое время! В общем, или скажи своим друзьям, чтобы дали мне спокойно увезти ее в Каподимонте, или я набью кое-кому морду и все равно ее увезу!

– Дай мне Лину.

Я едва держалась на ногах, в висках стучало.

– Скажи Нино, пусть поговорит с врачами, узнает, можно ли ее перевозить. И перезвони мне. – Я повесила трубку и от бессилия заломила руки: я не знала, что делать.

Через несколько минут телефон зазвонил снова. Это был Нино:

– Лену, утихомирь этого психа, не то я полицию позову.

– Ты спросил у врачей? Можно ее перевозить?

– Спросил. Нельзя!

– Нино, ты спросил или нет? Она не хочет лежать одна в больнице!

– В частной клинике будет еще хуже!

– Знаю, знаю, успокойся.

– Я совершенно спокоен.

– Ладно, возвращайся домой, немедленно!

– А здесь кто останется?

– Лина. Лина за всем присмотрит.

– Я Лину одну с этим психопатом не оставлю!

– Лина сама о себе позаботится. Я еле держусь на ногах, малышка плачет, ее купать пора! Возвращайся домой сейчас же, я сказала!

Я бросила трубку.

63

Это были очень тяжелые несколько часов. Нино вернулся домой взвинченный, говорил на диалекте и без конца повторял: «Еще посмотрим, кто кого». Я поняла, что госпитализация моей матери стала для него делом принципа. Он боялся, что Солара найдет способ увезти ее в какую-нибудь дыру, где только деньги зашибают. «А в больнице, – возвращался он на итальянский, – твоя мать находится под присмотром специалистов высочайшего класса. Только они смогут продлить ей жизнь на этой стадии болезни».

Я разделяла его тревоги и видела, что он принимает мою проблему близко к сердцу. Вместо ужина он принялся обзванивать своих именитых знакомых, в надежде то ли отвести душу, то ли заручиться поддержкой в битве с Марчелло. Впрочем, как только он произносил имя Солара, каждый разговор заходил в тупик: Нино замолкал и дальше только слушал. Успокоился он только часам к десяти. Я волновалась, но виду не показывала, чтобы он снова не побежал в больницу. Мое волнение передалось Иммаколате: она то и дело плакала, я кормила ее, она засыпала, но вскоре снова заливалась плачем.

Ночью я не сомкнула глаз. Телефон зазвонил в шесть утра. Я схватила трубку, молясь, чтобы звонок не разбудил ребенка и Нино. Это была Лила. Она всю ночь просидела в больнице. Измученным голосом она выдала мне полный отчет. Марчелло сделал вид, что сдался: ушел, даже не попрощавшись с ней. Она украдкой прошмыгнула в коридор и нашла мамину палату: ее положили с пятью другими умирающими, которые стонали от боли, всеми брошенные. Мать лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и шептала в потолок: «Мадонна, забери меня скорее, хочу умереть, сейчас же», – и дрожала всем телом. Лила присела у койки, немного поговорила с ней. Ближе к утру ей пришлось вернуться в приемный покой, потому что явились медсестры. Она была очень довольна, что сумела обойти больничные правила; неповиновение всегда доставляло ей удовольствие. Но это была наигранная веселость: она не хотела показывать, на какие жертвы пошла ради меня. До родов ей оставались считаные дни, и я легко представляла себе, чего ей стоила эта ночь. Я волновалась за нее не меньше, чем за мать.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Точно?

– Точнее некуда!

– Поезжай домой, отдохни.

– Скоро поеду. Дождусь только Марчелло с твоей сестрой.

– Думаешь, они вернутся?

– А то как же! Неужели они упустят возможность устроить такой скандал!

Не успели мы договорить, как появился заспанный Нино. Он немного постоял рядом со мной и сказал: «Дай-ка мне трубку». Но я не дала, отговорившись тем, что Лила свою уже повесила. Нино посетовал, что подключил кучу важных людей, чтобы обеспечить моей матери самый лучший уход, и хочет знать, приносят ли его старания плоды. «Пока нет», – коротко ответила я. Мы договорились, что он отвезет меня в больницу с малышкой, несмотря на холод, побудет с ней в машине, а я между кормлениями сбегаю к матери. Нино согласился сразу, даже не пытаясь возражать. Я растрогалась было, какой он заботливый, но тут же рассердилась, потому что он забыл о самых простых вещах, например, не узнал часы посещения, и мне пришлось звонить в больницу. Мы закутали девочку и поехали. Лила больше не звонила, и я надеялась встретиться с ней в больнице. Приехав, мы обнаружили, что там нет не только Лилы, но и матери. Ее выписали.

64

Позднее я узнала у сестры, как все произошло. Рассказывая мне это, она всем своим видом демонстрировала: «Вы только трепаться горазды, а без нас ничего бы не устроилось». Ровно в девять Марчелло приехал в больницу вместе с каким-то врачом – настоящим светилом медицины, за которым лично заехал домой. Мать незамедлительно перевезли на «скорой» в частную клинику в Каподимонте. «Там за ней ухаживают, как за королевой, и родственникам можно навещать ее в любое время: для папы в палате специально поставили кровать, чтобы по ночам с ней оставался. И не волнуйся, мы все оплатим, – с пренебрежением бросила она и с угрозой в голосе добавила: – Твой дружок профессор, видать, не понял, с кем связался, так что ты уж ему объясни. И этой поганке Лине передай, что Марчелло давно не тот сопляк, который когда-то за ней ухаживал. И он не Микеле, из которого можно веревки вить. Марчелло велел сказать ей, что, если она еще раз посмеет при всех на меня гавкнуть, как в больнице, он ее убьет».

Разумеется, я не стала ничего подобного передавать Лиле; мало того, даже не спрашивала, что она успела наговорить моей сестре. Но я стала уделять ей намного больше внимания. Часто звонила, чтобы она знала, как я ей благодарна, как люблю ее и жду не дождусь, когда родится ее ребенок.

– У тебя все хорошо? – спрашивала я.

– Да.

– Кое-кто рождаться не собирается?

– Какое там! Помощь моя сегодня нужна?

– Нет, сегодня нет. Но вот завтра, если сможешь…

Для меня настало трудное время: пора было соединить старые связи с новыми. Мое тело требовало постоянной близости с маленькой Иммой: я буквально не могла от нее оторваться. Но не меньше я скучала и по Деде с Эльзой, так что позвонила Пьетро и попросила их привезти. Эльза поначалу изображала заботливую старшую сестру, но хватило ее ненадолго: через пару часов она уже морщилась и с отвращением говорила: «Фу, какая страшненькая, и как только ты такую родила?» Деде сразу кинулась доказывать, что из нее мамочка лучше, чем из меня, и мне приходилось следить, как бы она не уронила малышку или не утопила во время купания.

Я очень нуждалась в помощи, особенно в первые дни, и Пьетро, надо признать, щедро ее мне предлагал. В бытность моим мужем он не очень-то рвался облегчить мне жизнь, зато теперь, когда мы официально оформили раздельное проживание, не хотел бросать меня одну с тремя дочками, младшей из которых не исполнилось еще и месяца. Он был готов остаться на несколько дней, но мне пришлось отправить его назад во Флоренцию, и не потому, что он мне мешал, а потому, что даже за те пару часов, что он у меня пробыл, Нино одолел меня звонками; он без конца звонил и спрашивал, уехал ли Пьетро и можно ли ему вернуться к себе домой без риска застать моего бывшего мужа. В итоге Пьетро уехал, Нино с головой ушел в работу и политические дела, а я осталась одна. Теперь, чтобы сходить в магазин, отвести девочек в школу, забрать их, прочесть книгу или написать пару строк, я вынуждена была просить соседку приглядеть за Иммой.

Но это было еще полбеды. Куда труднее оказалось вырваться к матери в больницу. Я не настолько доверяла Мирелле, чтобы в придачу к Деде и Эльзе поручать ей еще и новорожденную Имму. Я предпочитала брать Имму с собой. Закутывала ее как следует, вызывала такси и ехала в Каподимонте, пока Деде и Эльза были в школе. Мать вернулась к жизни. Конечно, она все еще была слаба; когда никто из нас, детей, целый день к ней не приходил, она впадала в беспокойство и плакала. Кроме того, теперь она все время проводила в постели, а ведь еще недавно хоть и с трудом, но выходила из дома. И все равно невозможно было отрицать, что роскошные условия в клинике пошли ей на пользу. С ней обращались как с важной дамой, и она с удовольствием играла новую для себя роль; когда удавалось заглушить боль препаратами, она и вовсе приходила в восторг. Ей нравилась большая светлая комната, удобный матрас и собственная ванная прямо в палате. «Именно ванная, не сортир какой-нибудь!» – говорила она с гордостью и даже пыталась встать, чтобы показать ее мне. Еще больше она радовалась маленькой внучке. Когда я приезжала к ней с Иммой, она клала ее рядом, сюсюкала и уверяла меня (звучало невероятно), что та ей улыбается.

Впрочем, кроха занимала ее внимание недолго. Очень скоро она забывала о ней и заводила рассказ о своем детстве и юности. Возвращалась мысленно в свои пять лет, перескакивала на двенадцать, потом на четырнадцать, вспоминала своих тогдашних подруг. Однажды она сказала мне на диалекте: «Я с детства знала, что люди умирают, но никогда не думала, что и со мной это случится. Да мне и сейчас не верится». В другой раз она рассмеялась какой-то своей мысли, а вслух сказала: «Правильно ты отказалась крестить малышку: глупости все это. Я вот теперь знаю, что скоро умру, распадусь на мелкие кусочки – и этим все кончится». В такие часы я как никогда чувствовала себя ее любимой дочерью. Перед уходом она обнимала меня так крепко, словно хотела проскользнуть внутрь меня, как я когда-то сидела внутри ее. И если раньше, когда она была здорова, любые контакты с ее телом были мне неприятны, теперь ее прикосновения мне нравились.

65

Как ни странно, клиника стала местом встреч стариков и молодежи нашего квартала.

Отец ночевал с матерью, и иногда по утрам я заставала его: небритого, с испуганным взглядом. Мы здоровались и сразу расходились каждый в свою сторону. Меня это не удивляло: мы никогда не были с ним особенно близки. Да, порой он был со мной ласков, но чаще равнодушен, хотя несколько раз защищал от матери. И все же наши отношения никто не назвал бы теплыми. Впрочем, мать снимала с него всякую ответственность за детей, особенно за меня: все решения, касающиеся моей жизни, принимала она, оставляя ему роль немого наблюдателя. Теперь, когда жизненная энергия на глазах покидала мать, отец и вовсе не знал, как со мной обращаться. Я здоровалась с ним: «Привет», он отвечал: «Привет! Пока ты здесь, схожу выкурю сигаретку?» Я часто задавалась вопросом, как удалось такому заурядному человеку выжить в нашем свирепом мире: в Неаполе, на работе, в квартале, даже в нашем доме.

С Элизой отца связывало гораздо больше общего. Приходя с сыном в клинику, она разговаривала с отцом властно, но в то же время нежно. Она просиживала в палате матери целые дни, иногда сменяла отца ночью, отправляя его поспать дома, в своей постели. Она донимала медсестер, придиралась ко всему подряд, жаловалась на пыль, плохо вымытые окна, невкусную еду. Делала она это с одной-единственной целью: заставить себя уважать, показать, кто тут главный. Пеппе и Джанни от нее не отставали. Стоило матери пожаловаться на боль, отец тут же впадал в панику, а братья вскакивали, давили на тревожную кнопку и вызывали медсестру. Если та не появлялась немедленно, они сурово отчитывали ее, но тут же выдавали ей щедрые чаевые. Особенно усердствовал Джанни. Он совал деньги сестре в карман со словами: «Ты должна сидеть под дверью и влетать в палату, как только мама позовет, ясно тебе? Вот тебе на кофе, и чтоб сидела тут». При этом они непременно по три-четыре раза упоминали Солара, чтобы все усвоили, что мама не простая пациентка: «За синьору Греко отвечаешь перед Солара! Считай, что это их собственность!»

Это моя мать – собственность Солара? Меня переполняли злость и стыд. «Но лучше так, чем в больнице», – вздыхала я и обещала себе, что потом (когда наступит это потом, я понятия не имела) обязательно разберусь и с братьями, и с Марчелло. А пока мне нравилось приходить к матери и обнаруживать ее в компании подруг-ровесниц из квартала. Нравилось, что она своим слабым голосом хвастает им: «Это дети меня сюда определили» или, указывая на меня, говорит: «Элена у нас известная писательница, на виа Тассо живет, море прямо из квартиры видно. Смотрите, какую она мне красавицу-внучку родила! Это Иммаколата, в честь меня назвали!» Наконец подруги велели ей отдыхать и расходились по домам; я садилась с ней рядом, ждала, пока она не заснет, потом шла с Иммой в коридор, где было прохладней. Дверь комнаты оставалась открытой, и я слушала, как уставшая от посетителей мать тяжело дышит и постанывает во сне.

Со временем я втянулась в новый образ жизни. Болезнь матери показала, как на самом деле относятся ко мне окружающие. Иногда Кармен подкидывала меня на своей машине, иногда то же делал Альфонсо. Матери они старались не надоедать; уважительно поздоровавшись, выражали восхищение удобством ее палаты и красотой внучки и выходили со мной в коридор, а то и вовсе ждали внизу в машине, чтобы я не опоздала в школу за девочками. Труднее всего было по утрам, зато проявился неожиданный эффект: дочери перестали разделять квартал на тот, в котором жила моя мать, и тот, которым заправляла Лила.

Я рассказала Кармен, как много наша общая подруга сделала для моей матери. «Ты же знаешь, Лина никого в беде не бросает», – с радостью подхватила та, приписывая Лиле едва ли не магические способности. Но больше всего меня поразил пятнадцатиминутный разговор с Альфонсо. Мы ждали в коридоре, пока врач осматривал маму, и Альфонсо, как обычно, рассыпался в благодарностях Лиле и вдруг с неожиданной горячностью сказал: «У дела, которому меня обучила Лина, большое будущее. Кем бы я без нее был? Ходячим куском мяса, пустышкой!» И с горечью добавил, вспомнив Маризу: «Я же не возражал, что она спит со всеми подряд. Я дал ее детям свою фамилию, но ей все мало! Она меня измучила и продолжает мучить, плюет мне в лицо, жалуется, что я ее обманываю! А какой тут обман, Лену? – защищался он. – Ты умная, ты меня поймешь: единственный обманутый тут я, сам себя обманывал всю жизнь, и, если бы не Лина, так и умер бы посреди обмана! – Его глаза блестели. – Самое главное, чему она меня научила, – быть честным с собой, признать, что, касаясь обнаженной женской ноги, я ничего не чувствую, а касаясь мужской, умираю от желания. Я хочу гладить ему руки, подстригать ногти, выдавливать черные точки на лице, хочу пойти с ним на танцы и сказать: „Ты умеешь танцевать вальс? Сможешь меня вести?“ Помнишь, как вы с Линой пришли к нам и просили отца вернуть кукол, а он заорал: „Альфонсо, это ты взял?“ Он смеялся надо мной, считал меня позором семьи: я таскал кукол у сестры, примерял мамины украшения». Он рассказывал мне все это так, будто я и без того все знала, а ему надо было выговориться и самому себе объяснить свою природу. «Я с детства знал, что я не тот, кем кажусь остальным, не тот, кем сам себе кажусь. Я говорил себе: во мне есть что-то особенное, оно затаилось внутри и ждет своего часа. Но я не знал, что это, не знал, кто я такой, пока Лина не заставила меня – даже не знаю, как это сказать, – стать немного ею, что ли. Ты же ее знаешь! Сказала: начни вот с этого, посмотрим, что из этого выйдет. Так мы и начали смешиваться понемногу – это весело! Теперь я, конечно, не совсем я, но и не полностью она. Из меня вылупляется какой-то совершенно новый человек». Ему нравились такие доверительные разговоры, а мне нравилось, что он вел их со мной. Между нами рождалось какое-то новое доверие, иное, чем в школьные годы. Наши отношения с Кармен тоже стали более теплыми. Вскоре я поняла, что оба они ждали от меня еще большего. И помогли мне в этом два случая, произошедшие в присутствии Марчелло.

Элизу с сыном обычно привозил в клинику пожилой водитель по имени Доменико. Доменико оставлял их в клинике и вез домой нашего отца. Иногда с ними приезжал и Марчелло. Однажды он заявился, когда в клинике была Кармен. Я испугалась, что они поцапаются, но Кармен встретила его с чуть не раболепным почтением, ни дать ни взять верный пес: только свистни – прибежит. Потом она отвела меня в сторонку и прошептала, что ненавидит Солару, но заискивает перед ним ради Паскуале. «Своими руками придушила бы его, Лену, если бы не брат. А что бы ты на моем месте делала?»

Нечто похожее случилось и с Альфонсо. Как-то утром он отвозил меня к матери и в клинике столкнулся с Марчелло. Альфонсо страшно перепугался. Солара вел себя как обычно: поздоровался со мной, любезно кивнул Альфонсо и сделал вид, что не заметил его протянутой для рукопожатия руки. Под тем предлогом, что мне пора кормить Имму, я вытащила друга в коридор. Едва мы вышли из палаты, Альфонсо заявил: «Если меня когда-нибудь убьют, знай, это Марчелло». – «Не преувеличивай», – ответила я. Но он никак не мог успокоиться и с горькой улыбкой перечислял обитателей квартала, мечтавших его убить, – в списке были и незнакомые, и знакомые имена. В перечень он включил и своего брата («Стефано трахает Маризу, – смеялся Альфонсо, – только чтобы доказать, что не все в нашей семье педики») и Рино («С тех пор как он заметил, что я стал похож на его сестру, – снова усмехнулся он, – только и думает, как бы сделать со мной то, что сделать с ней у него кишка тонка»). Но возглавлял список Марчелло: тот, по словам Альфонсо, ненавидел его больше всех. «Он думает, что Микеле сошел с ума из-за меня, – сказал он с тревогой, но не без удовлетворения, и добавил: – Лина меня поддерживает, ей нравится, что я ей подражаю, нравится играть в это кривое зеркало, а еще больше – эффект, который оно производит на Микеле. А мне нравится еще больше!» Тут он замолчал и спросил: «А что ты об этом думаешь?» Я слушала его и кормила малышку. Значит, им с Кармен мало того, что я переехала в Неаполь и мы можем видеться. Они хотят втянуть меня в жизнь квартала, заставить наряду с Лилой взять на себя роль их ангела-хранителя. Мы с ней можем в чем-то соглашаться, а в чем-то спорить, главное, чтобы мы сообща занимались их проблемами. Когда Лила просила меня проявить к ним больше участия, я восприняла ее слова как бессмыслицу, но теперь они тронули меня, слившись в сознании со слабым голосом матери, рассказывавшей мне об обитателях квартала, среди которых прошла ее жизнь. Я покрепче прижала к груди Имму и поправила на ней одеяльце, укрывая от сквозняка.

66

Только Нино и Лила ни разу не приходили в клинику. Нино сразу заявил: «Видеть не желаю этих каморристов. Поверь, мне очень жаль твою мать, передавай ей привет, но сам я туда ни ногой». Иногда мне казалось, что это просто отговорка, чтобы объяснить свои участившиеся отлучки, но, похоже, он обиделся не на шутку: так старался ради моей матери, а мы всей семьей предпочли помощь Солары. Я пыталась объяснить ему, что виной тому – сложные обстоятельства, что дело вовсе не в Марчелло, мы просто хотим, чтобы мать чувствовала себя счастливой. «С таким подходом в Неаполе никогда ничего не изменится», – проворчал он в ответ.

Что до Лилы, то она вообще ни слова не говорила о переезде в клинику. Но продолжала помогать мне, несмотря на то что со дня на день должна была родить. Я чувствовала себя виноватой. «Хватит беспокоиться обо мне, подумай о себе!» – «Что мне думать? – отвечала она с иронией, за которой пряталась тревога. – У меня уже все сроки прошли. Как видишь, не собираюсь я рожать, а он – рождаться». Она прибегала по первому моему зову. Конечно, на машине она меня в Каподимонте не возила, как Кармен и Альфонсо, но, стоило девочкам чуть простудиться и не пойти в школу (за первые три недели жизни Иммаколаты такое случалось несколько раз: погода стояла холодная, постоянно шли дожди), она тут же бросала работу на Энцо и Альфонсо, поднималась ко мне на виа Тассо и сидела со всеми тремя моими дочками.

Я была этому очень рада: время, проведенное с Лилой, шло на пользу Деде и Эльзе. Она сумела примирить двух сестер с существованием третьей, знала, чем занять Деде, как держать в узде Эльзу, как успокоить Имму, не затыкая ей рот соской, – Мирелла только это и умела. Единственной проблемой оставался Нино. Я боялась узнать, что занят он только для меня, но, если узнает, что за детьми присматривает Лила, обязательно найдет время ей помочь. Лила приходила, я давала ей тысячу указаний, писала на листке бумаги телефонный номер клиники, просила соседку в случае чего быть на подхвате и убегала в Каподимонте. С матерью я проводила не больше часа и мчалась назад, чтобы успеть покормить Имму и приготовить обед. Иногда на обратном пути мне чудилось, что вот я захожу домой и вижу, как Нино с Лилой нежно воркуют, вспоминая о том, что было между ними на Искье. Посещали меня и более смелые фантазии, но я в ужасе гнала их прочь. Но больше всего меня мучил другой страх, впрочем вполне обоснованный: у Лилы начинаются схватки, и Нино срочно везет ее в клинику. Испуганная Деде остается за старшую, Эльза роется в Лилиной сумке, выбирая, что стащить, а Имма, вся красная, заливается голодным плачем в своей колыбели.

Почти так все и случилось, только без Нино. Я вернулась домой около двенадцати, как и предполагала, но Лилу не застала: она уехала в роддом. Я очень за нее волновалась. Лила ненавидела болеть, боялась физической боли, которая мгновенно лишала ее способности ясно мыслить. Мне оставалось только молиться, чтобы она со всем справилась.

67

Рассказ о ее родах я слышала и он нее самой, и от нашего врача-гинеколога. Но лучше я перескажу все по порядку своими словами. В тот день шел дождь. С рождения Иммаколаты прошло двадцать дней; мать лежала в клинике уже две недели и начинала, как маленькая, плакать и биться в истерике, если я хоть день к ней не приезжала. Деде немного простыла, Эльза отказалась идти в школу одна, сказала, что будет ухаживать за сестрой. Кармен была занята, Альфонсо тоже. Я позвонила Лиле, как всегда оговорившись: «Если неважно себя чувствуешь или работы много, не приходи, я что-нибудь придумаю». Она, как всегда, отшутилась, сказала, что чувствует себя отлично, а начальник на то и начальник, чтобы иметь право в любой момент сбежать с работы. Она любила моих старших дочек, но особенно ей нравилось вместе с ними ухаживать за Иммой: это превращалось в забавную игру, от которой удовольствие получали все четверо. «Скоро буду», – сказала она. Я рассчитала, что она приедет максимум через час, но она задерживалась. Я подождала немного, но, зная, что свое слово она всегда держит, оставила соседку присмотреть за девочками в уверенности, что Лила будет с минуты на минуту, и помчалась к матери.

Но Лила опаздывала не просто так. У нее появились какие-то странные ощущения, все тело тянуло, и, чтобы подстраховаться, она попросила Энцо пойти с ней. Не успели они зайти в дом, как у нее начались первые схватки. Она тут же позвонила Кармен, велела ей идти на помощь моей соседке, а Энцо повез ее в клинику, где ждала наша акушерка. Схватки были очень сильные, но не результативные: в итоге она промучилась шестнадцать часов.

Впоследствии Лила пересказывала мне свои ощущения почти весело. «Врут, что рожать больно только в первый раз, а потом легче: всегда одинаково ужасно». Говорила она на эту тему резко, с сарказмом. Ей казалось безумием носить ребенка в животе и в то же время мечтать выгнать его оттуда. «Разве не нелепо? Ты девять месяцев заботишься о нем как о самом дорогом госте, а потом вдруг выгоняешь гостя за дверь, да не просто так, а выталкиваешь с нечеловеческой силой». Она качала головой, возмущаясь, как нелогично все устроено. «Это же безумие, – говорила она, переходя на итальянский, – когда твой собственный организм восстает против тебя, становится злейшим твоим врагом, доставляет боли больше, чем сам может выдержать». Она рассказывала, что низ живота несколько часов горел у нее ледяным пламенем, невыносимая боль то лавой свирепо рвалась прочь из живота, то разворачивалась и текла назад, ломая ей позвоночник. «А ты видишь в этом что-то прекрасное – вот врушка!» – смеялась она и клялась – на сей раз серьезно, – что больше никогда не забеременеет.

По словам нашей акушерки, которую Нино как-то вечером пригласил к нам на ужин с мужем, роды протекали нормально и любая другая женщина разрешилась бы без всяких проблем. Трудности исходили исключительно из Лилиной головы. Врач с ней намучилась: «Ты все делаешь наоборот: надо вытолкнуть его, а ты зажимаешься: давай тужься, сильнее!» Она испытывала явную неприязнь к Лиле как пациентке и, сидя у меня за столом, расписывала ее роды во всех подробностях. По ее мнению, Лила делала все возможное, чтобы не дать своему ребенку появиться на свет. Она держала его изо всех сил, хрипела: «Вспори мне живот, достань его, сама я не справлюсь». Акушерка продолжала объяснять ей, что надо делать, но Лила накинулась на нее с жуткими ругательствами. «Она была вся потная, глаза налились кровью, и она орала на меня: „Давай, говоришь? Вот ляг, сука, на мое место и рожай сама, раз такая умная, а я не могу, он меня прикончит“».

Я не выдержала и перебила ее: «Ты не должна нам это рассказывать». Она рассердилась еще больше: «Я рассказываю только потому, что мы друзья!» Потом она опомнилась и виновато, с напускной серьезностью и профессиональной интонацией врача, дающего родственникам наставления по уходу за больным, сказала, что, если мы с Нино любим Лилу, мы обязаны помочь ей, занять ее чем-нибудь интересным, иначе ее пляшущее сознание (именно так она выразилась) натворит бед и с ней, и со всеми, кто ее окружает. Под конец она добавила, что там, в родильном зале, наблюдала настоящую войну против природы, жестокую схватку между матерью и ребенком. «Невыносимое зрелище, уж вы мне поверьте!» – заключила она.

Вопреки всем ожиданиям, родилась девочка. Когда я пришла навестить Лилу в клинике, она с гордостью показала мне ее.

– Имма сколько весила?

– Три двести.

– А Нунция почти четыре: живот был маленький, а сама крупненькая.

Она действительно назвала дочку в честь матери. Чтобы не злить отца, который в старости стал еще раздражительнее, чем раньше, и родственников Энцо, они окрестили ее в квартальной церкви и устроили большой праздник в офисе Basic Sight.

68

С появлением младенцев мы с Лилой стали еще больше времени проводить вместе. Мы созванивались, встречались и вместе гуляли с дочками, болтая без умолку не столько о себе, сколько о них. По крайней мере, так нам казалось. На самом деле границы нашего нового общения простирались значительно дальше материнских забот. Мы постоянно сравнивали девочек, как будто пытались убедиться, что одна – зеркальное отражение другой: то, что хорошо для моей дочки, хорошо и для Лилиной, а что плохо – то плохо для обеих. Так нам было удобнее участвовать в их жизни и верить, что мы наполняем ее добром. Мы обсуждали, что для них полезнее, и соревновались, кто найдет лучшее детское питание, самые удобные подгузники, эффективный крем от опрелостей. Когда Лила натыкалась на симпатичную одежку для Нунции (впрочем, она звала ее не Нунцией, а Тиной – еще одно сокращение от Нунциатины), непременно покупала сразу две, вторую – для Иммы. Я старалась от нее не отставать, насколько позволяли финансы. «Тине так идет эта кофточка, я для Иммы тоже взяла», «Очень удобные ботиночки, я купила две пары, Тине и Имме».

– А ты знаешь, что назвала дочку так, как звали мою куклу? – спросила я ее однажды.

– Какую куклу?

– Тину! Ты что, не помнишь?

Она схватилась рукой за лоб, как будто у нее вдруг разболелась голова.

– Ой, и правда. Но я это не специально.

– Красивая была кукла! Я так ее любила.

– Моя дочка красивее.

Шла неделя за неделей, в воздухе уже пахло весной. Как-то утром матери резко стало хуже, мы запаниковали. К тому моменту даже мои братья признали, что врачи в клинике не очень квалифицированные, и мы даже подумывали, не перевести ли ее назад в больницу. Я спросила у Нино, нельзя ли положить ее в то же отделение, к знакомому врачу, но не в общую, а в отдельную палату. Нино заявил, что не станет ни у кого ничего выпрашивать и что в государственном учреждении условия должны быть одинаковыми для всех. «Пора бы нам перестать думать, что в нашей стране даже места в больнице не получишь, если ты не член какой-нибудь партии или не связан с каморристами!» В общем, злился он на Марчелло, а стыдно было мне. Впрочем, я уверена, что он помог бы нам, если бы мать, несмотря на усиливающиеся боли, не твердила постоянно, что лучше умрет здесь, в роскоши, а в ту палату больше не вернется. Но и тут Марчелло нас удивил: однажды утром он привел в клинику одного из специалистов, наблюдавших мать в больнице. Профессор, в больнице ворчавший по любому поводу, здесь был со всеми очень приветлив, и с тех пор регулярно навещал мать. Местные врачи безоговорочно слушались его, и состояние матери улучшилось.

К сожалению, ненадолго. Тогда мать предприняла две взаимоисключающие, но равно необходимые, на ее взгляд, вещи. Лила предложила Пеппе и Джанни работу в конторе одного своего клиента из Баяно, но они отказались. Тогда мать, тысячу раз благословив Лилу за великодушие, вызвала к себе сыновей на разговор, во время которого, пусть всего на несколько минут, стала прежней. Глаза у нее налились яростью, и она пригрозила, что будет являться к ним из царства мертвых, если они не согласятся на эту работу. В общем, она довела их до слез и не успокоилась, пока не убедилась, что достаточно их запугала и они послушаются. После этого она вызвала к себе Марчелло и заставила торжественно поклясться, что он женится на ее младшей дочери прежде, чем она навсегда сомкнет глаза. Марчелло пытался ее отвлечь, уверял, что они с Элизой тянут со свадьбой только потому, что ждут ее выздоровления, но теперь, раз ей лучше, немедленно садятся подписывать пригласительные открытки. Мать так и просияла. Она не замечала разницы между властью, которую приписывала Лиле, и той, что видела в Марчелло. Она, не смущаясь, пользовалась той и другой, чтобы обеспечить своим детям счастливое будущее под покровительством самых влиятельных персон квартала – в ее понимании, всего мира.

Радости и спокойствия хватило на пару дней. Я привела ее любимицу Деде, дала ей подержать Имму. С Эльзой она тоже была приветлива, хотя никогда ее особо не жаловала. Я наблюдала за матерью и видела седую, морщинистую столетнюю старуху, а ведь ей было всего шестьдесят. В тот день я впервые в жизни ощутила удар времени, которое с силой толкало меня к сорока; как скоро угасает жизнь и проступает смерть; раз это происходит с ней, значит, произойдет и со мной.

Имме было два с небольшим месяца, когда мать слабым голосом сказала мне: «Лену, я теперь всем довольна, только о тебе тревожусь. Но ты всегда делала что хотела, всегда добивалась своего, поэтому я тебе доверяю». На этом она заснула и впала в кому. Она боролась несколько дней: не хотела умирать. Я помню, как сидела в комнате с Иммой, мать шумно, с присвистом, дышала – этот хрип был верным признаком агонии. Отец не мог его больше слышать и остался в ту ночь плакать дома. Элиза вынесла Сильвио подышать свежим воздухом, братья курили в соседней комнате, а я сидела и смотрела на очертания ее хрупкого тела под простыней. Мать стала почти бесплотной, но в то же время тяжким грузом висела на моей душе, заставляла чувствовать себя червяком, спрятавшимся под камень и тем же камнем придавленным. Я пожелала ей, чтобы этот хрип стих, прямо сейчас, немедленно, – и вдруг он как по волшебству прекратился. В комнате стало тихо. Я не двигалась с места: не было сил подойти к ней. Зачмокала Имма, нарушив тишину. Я встала, приблизилась к кровати. Мы с малышкой, которая во сне искала сосок, чтобы снова слиться со мной в единое целое, стояли посреди царства болезни и были здесь единственным живым и здоровым, что осталось от матери.

В тот день, сама не знаю почему, я надела браслет, который она подарила мне двадцать лет назад. Я давно его не носила, предпочитала утонченные украшения, что накупила мне Аделе. Но с того дня я стала часто его надевать.

69

Мне было трудно принять смерть матери. Я не проронила ни слезинки, но боль долго не отпускала меня; наверно, она и сейчас со мной. Я считала ее черствой и вульгарной, боялась ее, избегала ее общества. Сразу после похорон у меня появилось ощущение, будто хлынул ливень, а я стою, озираюсь по сторонам и не знаю, куда спрятаться. Несколько недель я постоянно видела ее повсюду, и днем и ночью. Она возникала в моем воображении, как дым от потухшего фитиля. Я тосковала по нашим новым отношениям, которые мы с ней открыли для себя во время ее болезни, подпитывала память о ней светлыми воспоминаниями времен моего детства и ее молодости. Чувство вины не давало мне ее отпустить. Я хранила в ящике стола ее шпильку, платок, ножницы, но этого было мало, даже ее браслета было недостаточно. Пожалуй, именно поэтому, когда во время беременности у меня снова начало болеть бедро, я не пошла к врачу. Я воспринимала это увечье как ее наследство, спрятанное в моем собственном теле.

Ее последние слова (я тебе доверяю) еще долго звучали у меня в ушах. Она умерла в уверенности, что я, такая, как есть, со всеми накопленными мною знаниями, никому не позволю себя сломить. Эта мысль работала внутри меня и в конце концов помогла мне. Я решила доказать ей, что она во мне не ошиблась. Я снова начала следить за собой и, как только выдавалась свободная минута, садилась читать или писать. Интереса к местной политике я не испытывала – как я ни старалась, меня совершенно не увлекали интриги пяти крупнейших партий и их стычки с коммунистами, в которых варился Нино, – зато я продолжала внимательно следить за коррупцией и ростом насилия в стране. Я собрала свои заметки о положении женщин и, воспользовавшись скромным успехом последней книги, отдала их в виде статей в новые феминистские журналы. Но больше всего сил я тратила на то, чтобы убедить издательство, что моя работа над новым романом продвигается хорошо.

Прошло уже два года, как я получила довольно приличный аванс за будущую книгу, но до сих пор почти ничего не написала и все еще искала сюжет. Директор издательства, выбивший для меня этот щедрый аванс, никогда не давил на меня, просто время от времени скромно интересовался, как идут дела, а поскольку правду я сказать не могла, чтобы не упасть в его глазах, приходилось юлить. Но тут произошло одно неприятное событие. В «Коррьере делла сера» вышла довольно ехидная статья, где после сдержанной похвалы дебютным романам шли рассуждения о несбывшихся надеждах на новую итальянскую литературу; в числе прочих упоминалось и мое имя. Через несколько дней в Неаполь приехал директор издательства, якобы для участия в каком-то мероприятии, и назначил мне встречу.

Я была обеспокоена его серьезным тоном. Мы с ним были знакомы почти пятнадцать лет, и он всегда был ко мне добр и защищал меня от Аделе. С наигранной радостью я пригласила его поужинать к нам на виа Тассо. Для меня это означало новые хлопоты, но я была готова расстараться, тем более что Нино хотел предложить ему очередной сборник эссе.

Директор был со мной любезен, но не так ласков, как обычно. Он выразил мне соболезнования в связи со смертью матери, похвалил Имму, подарил Деде и Эльзе пару книжек с картинками. Он не возражал, когда я, разрываясь между ужином и девочками, оставила его с Нино поговорить о его будущей книге. Но за десертом он объявил о настоящей цели своего визита: его интересовало, можно ли ставить мой роман в план публикаций на следующую осень.

Я покраснела:

– На осень восемьдесят второго?

– Да, на осень восемьдесят второго.

– Думаю, да, но точно скажу чуть позднее.

– Придется сказать сейчас.

– Мне еще далеко до завершения.

– Можешь дать мне почитать что-то из написанного?

– Нет, я пока не готова.

Молчание. Он сделал глоток вина и объявил сурово:

– До сих пор тебе очень везло, Элена. Последняя книга особенно удалась. У тебя немало читателей. Но читателя мало завоевать, его надо еще и удержать, потеряешь читателя – потеряешь возможность публиковаться.

Мне стало не по себе. Я поняла, что Аделе своими методичными ударами все же пробила брешь в терпении даже этого образованнейшего и вежливого человека. Я представила, в каких словах расписывает меня мать Пьетро («она же южанка, ей верить нельзя, – за привлекательной внешностью истинно левантийское коварство»), и возненавидела сама себя, ведь своим поведением я только подтверждала ее правоту. Издатель коротко и категорично отверг предложение Нино, сказав, что сейчас не лучшие времена для эссеистики. Напряжение за столом росло, никто не знал, о чем говорить, я рассказывала об Имме, пока гость не посмотрел на часы и не объявил, что ему пора. Тут я не выдержала:

– Хорошо, я сдам книгу в срок. В сентябре можно будет печатать.

70

Мое обещание успокоило издателя. Он пробыл у нас еще час, мы поболтали о том о сем, с Нино он тоже старался быть любезнее. На прощание он обнял меня, шепнул на ухо: «Я уверен, что роман будет отличный», – и ушел.

Я закрыла за ним дверь. «Аделе все никак не успокоится! – возмущенно воскликнула я. – Опять у меня из-за нее проблемы!» Нино не разделял моего возмущения. Даже слабая надежда, что его книга будет опубликована, подняла ему настроение. Кроме того, недавно на конгрессе Социалистической партии в Палермо он встретился с Гвидо и Аделе, и профессор хвалил некоторые из его последних работ. «Не преувеличивай, – примирительным голосом говорил Нино, – Айрота тут ни при чем. Ты же сама видела, стоило только тебе пообещать, что сдашь рукопись в срок, как все уладилось!»

Мы поссорились. Сдать рукопись я пообещала, это верно, только как и когда мне над ней работать? Где взять время и силы? Он вообще представляет себе, как я живу? Я стала перечислять Нино свои беды и заботы: болезнь и смерть матери, необходимость смотреть за Деде и Эльзой, домашние дела, беременность, рождение Иммы, которой он вообще не занимался, постоянно разъезжая по конференциям и конгрессам, все чаще – без меня, наконец, отвращение, да, именно отвращение при мысли, что мне приходится делить его с Элеонорой. «Я скоро смогу подать на развод, – кричала я, – а ты даже раздельное проживание не оформил! Как мне работать в таком состоянии, если от тебя никакой помощи не дождешься?»

Скандал ни к чему не привел. Нино вел себя как обычно. Он помрачнел, пробормотал: «Ты не понимаешь, не хочешь меня понять, но ты ко мне несправедлива». Он клялся печальным голосом, что любит меня, не может жить без Иммы, без девочек, без меня, и предложил нанять мне домработницу.

Как-то он уже предлагал подыскать мне помощницу, которая следила бы за домом, ходила по магазинам, готовила еду и гуляла с девочками. Но мне не хотелось выглядеть в его глазах транжирой, я всегда настаивала, что мне не надо от него денег сверх самого необходимого, и вообще старалась покупать не то, что любила я, а то, что нравилось ему. У нас с Пьетро на определенном этапе тоже появилась домработница, и мне не было неприятно признавать, что наши с Нино отношения развиваются по тому же сценарию. Но на сей раз я удивила и его, и себя, сказав: «Отлично! Найди мне домработницу, и поскорее!» Мне показалось, что я произнесла эти слова голосом матери – не бессильным голосом больной старухи, каким она говорила в последние месяцы, а ее прежним, громким и настойчивым. Мне плевать, сколько это будет ему стоить, мне надо думать о будущем! А мое будущее – это роман, который я должна написать всего за несколько месяцев. Очень хороший роман. И никто, даже Нино, не помешает мне сделать свою работу.

71

Я обдумывала ситуацию. Две книги, за которые я раньше получала деньги, в том числе благодаря переводам, больше ничего не приносили. Аванс, полученный за новый текст и до сих пор не отработанный, подходил к концу. За статьи, над которыми я просиживала до глубокой ночи, мне либо не платили ничего, либо платили жалкие гроши. Я жила на деньги Пьетро, исправно приходившие каждый месяц, и Нино, который снимал мне жилье, оплачивал счета за коммунальные услуги и, надо признать, частенько дарил одежду мне и девочкам. Пока я осваивалась, привыкала к новой жизни и преодолевала трудности и горести, с которыми столкнулась по возвращении в Неаполь, это казалось мне нормальным. Но теперь я твердо решила стать независимой. Надо писать и регулярно публиковаться, закрепить свою известность, нормально зарабатывать. Меня волновало не литературное признание, а мысли о будущем: нельзя в самом деле надеяться всю жизнь просидеть вместе с девочками на шее у Нино!

В тот день какая-то часть меня – пока только часть – признала наконец, что на Нино рассчитывать не приходится. Не то чтобы я боялась, что он меня бросит, – просто такая перспектива меня больше не устраивала. Я перестала думать о будущем отвлеченно и сосредоточилась на задачах сегодняшнего и завтрашнего дня. Нино не сделает для меня больше, чем делает сейчас, а уж решить, достаточно мне этого или нет, должна я сама.

Я продолжала любить его. Мне нравилось его длинное стройное тело, его методичный ум. Я восхищалась его работой. Его всегдашнее умение собирать и интерпретировать факты превратилось в востребованный талант. Он опубликовал серьезную работу (скорее всего, именно она и понравилась Гвидо) об экономическом кризисе и концентрации капитала в сфере строительства и финансов, а также в области развития частных телеканалов. Но кое-что в нем начинало меня раздражать. Например, мне не понравилось то ликование, с каким он говорил, что удостоился милости моего бывшего свекра. Еще меньше мне нравилась его манера сравнивать Пьетро – жалкого неудачника, лишенного фантазии и сделавшего карьеру только благодаря фамилии и тупой приверженности компартии – с его отцом – настоящим ученым, автором фундаментальных исследований по эллинизму и выдающимся представителем левых социалистов. Но особенно меня задевало проснувшееся в нем восхищение перед Аделе, которую он называл великой женщиной, преклоняясь перед ее талантом заводить полезные знакомства. В общем, у меня складывалось впечатление, что он слишком печется о мнении людей, наделенных властью, из зависти принижая заслуги тех, кто этой властью не обладает или не желает обладать. Особенно неприятно было размышлять об этом потому, что я всю жизнь, как, впрочем, и он сам, относила его к последней категории.

Но этим дело не ограничивалось. В стране менялась политическая и культурная обстановка, появлялись новые имена и новые идеи. Мы перестали серьезно обсуждать радикальные меры преобразований, и я, сама удивляясь, ловила себя на том, что все чаще присоединяюсь к позиции Пьетро, которую раньше отвергала из одного желания ему возразить. Но Нино превзошел нас всех: теперь он высмеивал не только решительные методы политической борьбы, но и этическую основу любых убеждений.

– Слишком много неженок вокруг развелось, – издевательским тоном говорил он мне.

– В смысле?

– Слишком много стало тех, кто громко возмущается, как будто не понимает, что есть либо партии, занятые своим делом, либо вооруженные банды и масонские ложи.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что партии нужны только для того, чтобы распределять общественные блага в обмен на поддержку народа, а всякие идеалы – это так, предмет интерьера.

– А, ну, тогда я тоже неженка.

– Не сомневаюсь.

Меня стала раздражать его любовь к политическому эпатажу. За ужинами, которые он у меня устраивал, он любил ставить гостей в тупик, бросаясь на защиту правых от левых. «Фашисты, – утверждал он, – не во всем не правы, надо учиться вести диалог и с ними». Или еще: «Хватит с нас вечного нытья и жалоб: если мы действительно хотим что-то изменить, придется запачкать руки». Или: «Правосудие возможно только тогда, когда оно подчинено строгим правилам, установленным теми, в чьих руках рычаги реальной власти, иначе суд превращается в дрейфующую мину, несущую угрозу самой демократической системе». Или: «Зарплаты необходимо заморозить: индексация зарплат погубит Италию!» Когда кто-то начинал с ним спорить, он отвечал с презрением, поднимал оппонента на смех и повторял, что бессмысленно убеждать тех, у кого на глазах шоры, а голова забита устаревшими лозунгами.

Я еле сдерживалась, чтобы самой не включиться в спор, и молчала, хотя мне было очень неловко. Он обожал эти зыбучие пески настоящего, в которых для него решалось будущее. Он досконально разбирался в деятельности партий и парламента, в перемещении капитала внутри страны и в рабочем движении. Я, со своей стороны, читала в газетах только те статьи, в которых рассказывалось о похищениях и кровавых расправах с участием «Красных бригад», о гибели рабочей солидарности и появлении новых оппозиционных сил. Потому мне было легче найти общий язык с нашими гостями, чем с Нино. Как-то вечером он вдрызг разругался с другом, преподавателем архитектурного факультета. Я хорошо запомнила, с какой страстью он, весь красный от возбуждения, говорил:

– Ты не понимаешь, что является шагом вперед, что – шагом назад, а что – топтанием на месте.

– Что же, по-твоему, стало бы шагом вперед?

– Назначение премьер-министром не члена Христианско-демократической партии.

– А что же тогда ты называешь топтанием на месте?

– Демонстрации рабочих-металлургов.

– А шагом назад?

– Пустую болтовню о том, кто чище – социалисты или коммунисты.

– Ты просто циник.

– А ты говнюк.

Нет, я уже не ловила с жадностью каждое его слово, как раньше. Он произносил провокационные речи, но изъяснялся мутно; всегда призывавший смотреть вдаль, он словно ограничил собственное поле зрения сиюминутными столкновениями в верхах, тогда как мне и его друзьям они представлялись частью более обширной картины. «Довольно, – восклицал он, – относиться к власти с детским неприятием; надо стремиться туда, где решаются вопросы жизни и смерти: в руководство партий, банков, телеканалов». Я слушала его молча, а когда он обращался ко мне, опускала взгляд. Я больше не скрывала, что мне скучны его сомнительные разглагольствования, недостойные его ума.

Как-то раз он принялся излагать свои «прагматичные» идеи Деде, которая готовила школьный доклад. Я не выдержала и вмешалась:

– Только не забывай, Деде, что народ в любое время может восстать и перевернуть ситуацию вверх дном.

– Мама любит выдумывать, – сказал он добродушно, – у нее работа такая. Отличная работа! Но она мало знает о том, как устроен мир, в котором мы живем. Если ей что-то не нравится, она произносит волшебные слова:

«Перевернем ситуацию вверх дном». Вместо этого надо заставить работать существующий мир.

– Как же ты его заставишь? – спросила я.

– При помощи законов.

– Но ты же сам говоришь, что за судьями необходим строгий контроль.

Он недовольно покачал головой, точно так же, как когда-то Пьетро.

– Иди пиши книгу, а то опять будешь ругаться, что мы тебе работать не даем.

Он продолжил читать Деде лекцию о разделении властей, а я молча слушала и полностью с ним соглашалась.

72

Когда Нино был дома, они с Деде и Эльзой взяли привычку устраивать нечто вроде шутовского ритуала: заталкивали меня в комнату, сажали за письменный стол, приказывали работать и закрывали дверь. Стоило мне высунуть из комнаты нос, они хором на меня кричали.

Вообще, когда у него находилось время, он отлично справлялся с девочками: и с Деде, которую считал очень умной, хотя и излишне жесткой, и с Эльзой, которая его веселила и вела себя при нем очень мило, пряча свое коварство за ангельским видом. Но мне не хватало главного: я видела, что Нино равнодушен к маленькой Имме. Конечно, он играл с ней, и иногда даже казалось, что ему это нравится. Они с Деде и Эльзой ползали вокруг нее и лаяли, уговаривая ее тоже сказать: «Гав». Я сидела и пыталась под их вопли делать наброски для романа. Иногда из комнаты доносилось: «Да, она сказала, сказала! Молодец!» – это значило, что Имме удалось выдавить звук, похожий на «га». Но этим все и ограничивалось. Он относился к малышке как к кукле, которой можно занять Деде и Эльзу. Выходные он проводил с нами все реже, но в те редкие воскресенья, когда он был с нами и когда стояла хорошая погода, он водил девочек в парк виллы Флоридиана и разрешал им по очереди катить коляску. Домой все четверо возвращались чрезвычайно довольные. Но мне хватало пары минут, чтобы догадаться, что Нино оставлял Деде и Эльзу играть с Иммой в дочки-матери, а сам болтал с мамашами из Вомеро, приводившими туда детей позагорать и подышать свежим воздухом.

Я почти смирилась с его неконтролируемой манерой соблазнять женщин, полагая, что это у него что-то вроде нервного тика. Мало того, я привыкла к тому, что он нравится женщинам с первого взгляда. Но в какой-то момент и с этим возникли осложнения. Он начал хвастать передо мной невероятным числом своих подруг, настойчиво подчеркивая, что рядом с ним они словно светятся изнутри. Я прекрасно знала, что это за свет, и нисколько не удивлялась. Женщины рядом с ним действительно словно делались ярче и заметней, прежде всего для самих себя, потому к нему и липли – и юные девушки, и зрелые дамы. Разумеется, я не сбрасывала со счетов и сексуального влечения, хотя не преувеличивала его значения. Зато меня смущала как-то оброненная Лилой фраза: «По-моему, он тебе не друг». Я старалась вспоминать ее как можно реже, потому что стоило над ней задуматься, как следом неизменно всплывал вопрос: «Неужели все эти женщины его любовницы?» Впрочем, у меня не было ни одного доказательства его измен, зато я замечала кое-что другое. Нино во всех этих женщинах пробуждал нечто вроде материнского инстинкта, и им хотелось сделать для него что-нибудь хорошее.

После рождения Иммы дела у него шли все лучше. Он с гордостью рассказывал мне о своих успехах, но если раньше за его карьерным ростом стояли родители жены, то теперь эту роль взяли на себя его знакомые женщины. Одна выбила для него постоянную колонку в «Маттино», выходившую дважды в месяц. Другая порекомендовала его доклад на открытие конференции в Ферраре. Третья устроила его в редколлегию туринской газеты. Четвертая – она была родом из Филадельфии и жила в Неаполе с мужем, офицером войск НАТО, – внесла его имя в список экспертов Американского фонда. Список его постов и регалий постоянно расширялся. Да разве не я сама помогла ему опубликовать книгу в известном издательстве и пыталась продвинуть вторую? И разве в годы учебы в лицее не покровительствовала ему профессор Галиани?

Я стала изучать эту его манеру обольщения. Он приглашал к нам на ужин женщин, молоденьких и не очень, с уважаемыми мужьями либо приятелями или одних. Я наблюдала, как умело он с ними обращался: гостей мужского пола практически игнорировал, зато женщин окружал подчеркнутым вниманием, нередко особенно выделяя одну из них. Вечер за вечером я убеждалась: во время общей беседы он вел себя так, будто сидит за столом один на один с интересующей его дамой. Он не делал никаких намеков, не говорил ничего компрометирующего, только задавал вопросы:

– И что же случилось потом?

– А потом я ушла из дома. В восемнадцать уехала из Лечче, хотя в Неаполе мне пришлось нелегко.

– А где ты жила?

– В старой квартире на Трибунали с еще двумя девушками. Заниматься спокойно там было невозможно: даже угла своего не было.

– А мужчины как же?

– Какие мужчины?

– Ну, был же у тебя кто-то.

– Был один. И, на мою беду, он сейчас здесь. Я за него замуж вышла.

Женщина, подшучивая над мужем, пыталась и его втянуть в разговор, но Нино по-прежнему не удостаивал его внимания и с теплотой в голосе продолжал обращаться к ней одной. Нино действительно интересовался женщинами. Но – теперь я в этом убедилась – не имел ничего общего с мужчинами, которые в последние годы начали отказываться в пользу женщин хотя бы от части своих привилегий. Я знала таких мужчин – не только профессоров, архитекторов и артистов, посещавших наш дом и кичившихся своей продвинутостью в этом вопросе, но и, например, мужа Кармен, Роберто, делившего с женой домашние хлопоты, или Энцо, который не задумываясь всего себя посвятил Лиле. Но Нино интересовало только одно: как женщина ищет себя. Он без конца повторял, что только совместный образ мыслей способен привести нас к истине. Но при этом никого не пускал на свою территорию, ни с кем не делился своими планами и всегда ставил себя на первое место.

Однажды я при гостях в шутку попыталась уличить его во лжи:

– Не верьте ему, он коварный! Поначалу помогал мне убирать со стола и мыть посуду, а теперь только носки по полу разбрасывает.

– Неправда! – возмутился он.

– Правда-правда! Чужих женщин рад освободить, а свою – нет.

– Ну, твое освобождение не должно отнимать свободу у меня.

Даже в этой вроде бы шуточной пикировке мне слышалось тревожное эхо давних ссор с Пьетро. Почему с Пьетро я ругалась, а Нино то же самое спускаю с рук? Может, отношения с мужчинами всегда складываются из одних и тех же противоречий, проявляющихся одновременно и приводящих к одним и тем же последствиям? Впрочем, я гнала от себя подобные мысли. «Опять я все преувеличиваю. Разумеется, разница есть, с Нино мне намного лучше».

Но так ли это было? Я все меньше была в этом уверена. Я вспоминала, как он гостил у нас во Флоренции, как защищал меня от Пьетро и вдохновлял на написание книги. А теперь? Теперь мне снова нужно было срочно садиться за работу, но я уже не ждала, что он возродит во мне былую веру в себя. Все изменилось. У Нино всегда находились неотложные дела, он не мог и не хотел посвящать мне свое время. Правда, обеспечил меня помощью в лице своей матери и Сильваны – толстухи лет пятидесяти, у которой было трое своих детей. Всегда энергичная, всегда в хорошем настроении, она отлично управлялась с тремя моими дочками. Он не говорил, сколько ей платит; только спустя неделю после начала ее работы спросил меня: «Ну как? Все в порядке? Полегче тебе стало?» Я понимала: он платит ей, покупая возможность самому не думать обо мне. Конечно, он регулярно интересовался, как движется работа над рукописью. Но не более того. Вдохновение, посетившее меня в начале нашего романа, не возвращалось. Но дело было не только в этом. Я не без растерянности призналась себе, что он уже не имеет на меня прежнего влияния. Оказалось, что в глубине души я уже отказалась хоть в чем-то рассчитывать на Нино, а его слова утратили тот сияющий ореол, каким я с детства привыкла их окружать. Я давала ему читать черновые фрагменты книги, и он неизменно восклицал: «Великолепно!» Я в общих чертах пересказывала ему сюжет, набрасывала образы персонажей, и он восхищался: «Отлично! Очень умно!» Но я ему не верила: он расхваливал любой текст, если его автором была женщина. После очередного вечера в обществе семейной пары он каждый раз повторял: «Какой скучный человек! Насколько его спутница интереснее!» Всех своих подруг – а они все считались его подругами – он называл исключительными женщинами. Все его суждения о женщинах отличались редкостной толерантностью: он легко прощал тупость работницам почты, мирился с необразованностью и подлым характером учительниц Деде и Эльзы. На этом фоне я больше не чувствовала себя неповторимой, я была такой же, как все. А раз так, то какое мне дело до его мнения? В любом случае он больше не пробуждал во мне никакой энергии.

Однажды вечером, когда он расхваливал мне свою очередную подружку-биолога, я не выдержала и спросила:

– По-твоему, глупых женщин вообще не бывает?

– Я этого не говорил. Я только утверждаю, что в общей массе вы лучше нас.

– То есть я лучше тебя?

– Конечно, я всегда это знал.

– Ладно, поверю на слово. Но хоть одну настоящую суку ты в своей жизни встречал?

– Да.

– И как же ее звали?

Я знала, что он ответит, и все же надеялась: вдруг назовет имя Элеоноры.

– Не могу сказать, – после нескольких секунд молчания серьезно ответил он.

– Нет уж, скажи!

– Если скажу, ты рассердишься.

– Не рассержусь.

– Лина.

73

Раньше я верила его периодическим вспышкам ненависти к Лиле, но теперь перестала, потому что он, пусть и нечасто, говорил о ней совсем другое. Помню, он заканчивал трудную статью о роботизации «Фиата» (Что такое микропроцессор? А чип? Как это вообще на практике работает?). «Спроси у Энцо Сканно, он в этом разбирается», – посоветовала я ему. «Энцо Сканно? А кто это?» – рассеянно спросил он. «Линин сожитель», – ответила я. «Тогда я лучше с Линой посоветуюсь, – ответил он, слегка улыбнувшись, – она-то точно больше его знает». И вдруг, как будто что-то вспомнив, с ненавистью прибавил: «Сканно – это же сынок торговца фруктами, ну, был такой придурок?»

Меня поразило, с каким презрением он это сказал. Энцо был основателем инновационной компании – настоящего чуда, если учесть, что оно возникло в сердце старого квартала. Нино не мог этого не понимать и должен был отнестись к Энцо с интересом и уважением. Вместо этого он использовал прошедшее время, произнес «был», тем самым перенеся его во времена нашего детства. Энцо помогал матери в лавке и разъезжал с отцом на тележке с овощами и фруктами; в начальной школе он не блистал, потому что у него не было времени на учебу. Но Нино не желал признавать за Энцо никаких заслуг и все их приписывал Лиле. Я поняла: будь у меня возможность заглянуть поглубже ему в душу, я обнаружила бы идеальный образ Лилы, которая олицетворяла для него образец женского ума, а он ставил женский ум превыше всех других достоинств. И если время нашей любви близилось к закату, их с Лилой любовь на Искье продолжала светить ему через все минувшие годы. Мне стало ясно: мужчина, ради которого я оставила Пьетро, появился в результате встречи с Лилой. Это под ее влиянием он принял свою нынешнюю форму.

74

Эта мысль пришла мне в голову холодным осенним утром, когда я везла в школу Деде и Эльзу. Я была за рулем, но не могла сосредоточиться на дороге: мысль пустила корни и разрасталась. Я сравнивала любовь к мальчишке из квартала и к парню из лицея, то чувство, объектом которого стал его образ, придуманный мною еще до истории на Искье, со страстью к мужчине, охватившей меня на презентации в Миланском книжном магазине и вспыхнувшей с новой силой, когда он появился в нашем доме во Флоренции. Я никогда не разделяла эти два чувства, но в то утро поняла, что они никак друг с другом не связаны, а ощущение, что одно проистекало из другого, – не более чем игра воображения. Между ними существовал разлом – его любовь к Лиле; после этого мне следовало навсегда вычеркнуть Нино из памяти, но я этого не сделала. Так кого же я, несмотря ни на что, любила?

Обычно девочек провожала в школу Сильвана, а я, пока Нино спал, занималась Иммой. Но в тот день я решила поменяться с Сильваной, чтобы освободить себе утро, съездить в библиотеку и поискать старенькое издание «Женщины» Роберто Бракко. В результате я еле ползла по утренним пробкам, переваривая свою мысль. Я следила за дорогой, отвечала на вопросы девочек, но мысленно снова возвращаясь к Нино и пытаясь анализировать две его разные части, одна из которых принадлежала мне, а другая была мне чужой. Я развезла Деде и Эльзу по школам и, дав каждой тысячу наставлений, простилась с ними. Мысль продолжала работать, обогащаясь зрительными образами и постепенно трансформируясь в сюжет романа. Я спускалась вниз по набережной и думала: «К примеру, можно написать о женщине, выходящей замуж за человека, которого она любит с детства, но в первую брачную ночь обнаруживает, что физически ей принадлежит только половина его тела, потому что другая занята ее подругой». Но вдруг все идеи разом испарились: я вспомнила, что забыла купить Имме подгузники!

Подобное случалось со мной сплошь и рядом: повседневная домашняя рутина в любой момент могла влепить мне пощечину, да такую, что все мои великие замыслы теряли смысл и казались нелепыми. Я поехала назад, злясь на себя. От постоянной усталости я, не доверяя себе, составляла подробный список покупок, но, отправляясь в магазин, забывала прихватить с собой блокнот со списком. Я тяжело вздохнула: самоорганизация никогда не была моим коньком. Нино собирался на важную деловую встречу, и я не рассчитывала застать его дома, но, даже если он еще не ушел, рассчитывать на его помощь не приходилось. Отправить в аптеку Сильвану я тоже не могла: с кем бы она оставила малышку? Подгузники дома кончились, значит, у Иммы опять пойдут опрелости. В общем, я вернулась на виа Тассо, забежала в аптеку, купила что надо и запыхавшись влетела домой. Я думала, что еще с лестницы услышу плач Иммы, но нет, было тихо; я отперла дверь и зашла в квартиру. Имма сидела в гостиной в манеже, без подгузника и играла с куклой. Я прошмыгнула мимо двери, пока она меня не заметила и не стала проситься на руки. Сейчас быстро отдам Сильване подгузники и попытаюсь успеть в библиотеку. Но тут я услышала шум из большой ванной (ванных у нас было две, маленькой пользовался Нино, а большой мы с девочками). Я подумала, что Сильвана там прибирается, и подошла к приоткрытой двери. Я потянула ручку и первое, что увидела в большом зеркале, – наклоненную вперед голову Сильваны. В память врезалась полоска пробора, обрамленная с двух сторон черными прядями волос с заметной невооруженным глазом сединой. Потом я увидела лицо Нино с закрытыми глазами и открытым ртом. Через миг отражение в зеркале соединилось с реальной картиной. Нино был в одной майке, с голым задом, босиком; он стоял, расставив длинные тощие ноги. Сильвана наклонилась вперед, обеими руками опираясь о край раковины: панталоны спущены до колен, темный халат задран до талии. Он одной рукой гладил ее между ног, второй придерживая ее грузный живот и лаская огромную грудь, свесившуюся из халата и из лифчика, и ритмично долбил ее, касаясь своим плоским животом ее широкого бледного зада.

Я изо всех сил дернула дверь на себя. Нино открыл глаза, Сильвана вскинула голову и посмотрела на меня в ужасе. Я побежала прочь, схватила Имму из манежа и, пока Нино кричал: «Элена, постой!» – выскочила за дверь. Я даже лифт вызывать не стала, кинулась вниз по лестнице с ребенком на руках.

75

Мы сели в машину, я завела мотор, посадила Имму на колени и тронулась с места. Девочка была счастлива, тянулась к гудку, хотела посигналить, как ее учила Эльза, лепетала что-то на своем непонятном языке и радовалась, что я рядом. Я ехала не разбирая дороги – лишь бы убраться подальше от дома. Остановилась я только у стен замка Сант-Эльмо, заглушила мотор и обнаружила, что у меня нет ни слез, ни боли – один только ужас.

Я не могла поверить. Разве мог Нино, которого я застукала за тем, как он вставляет свой член в зрелую женщину – наводившую чистоту в моем доме, ходившую вместо меня по магазинам, готовившую нам еду и приглядывавшую за моими дочерьми, толстую и дряблую женщину, хранившую на себе отпечаток прожитых лет и не имевшую ничего общего с элегантными образованными синьорами, приходившими к нам на ужин, – разве мог этот Нино быть тем самым парнем-подростком, которого я любила? Имма всю дорогу жала на гудок, радостно гукала, а я ехала вслепую, ничего не замечая и пытаясь понять, что же он за человек. Как будто, вернувшись домой, я обнаружила у себя в ванной инопланетное существо, вселившееся в тело отца моей третьей дочери. У чужака были черты Нино, но это был не он. Значит, этот, другой, родился после Искьи? И кто он? Это от него забеременела Сильвия? Он любовник Мариарозы? Он муж Элеоноры, которой изменяет направо и налево, но не может ее оставить? Это тот самый женатый мужчина, который сказал мне, замужней женщине, что любит меня и хочет быть со мной несмотря ни на что?

Всю дорогу до Вомеро, чтобы перебить отвращение, я пыталась ухватиться за образ Нино из квартала, Нино из лицея, нежного, любящего Нино. Только когда я остановилась возле Сант-Эльмо, перед глазами снова встала увиденная в ванной картина и широко открытые глаза Нино, увидевшего в зеркале мое отражение. Все мгновенно прояснилось. Не было никакого раскола между мужчиной до и после Лилы. Нино был один-единственный, цельный, и доказательством тому служило выражение его лица, когда он трахал Сильвану. Оно было таким же отсутствующим, как у его отца, Донато, но не в тот вечер, когда он лишил меня девственности на пляже Маронти, а в тот, когда гладил меня между ног под простыней у Неллы на кухне.

Ничего инопланетного, обычная земная мерзость. Нино был тем, кем всегда боялся стать. Он не притворялся, совокупляясь с Сильваной и оглаживая ее, чтобы доставить ей удовольствие, как не притворялся, что сгорает от вины передо мной, когда рыдал, умолял простить его и клялся, что любит меня. «Просто он такой», – сказала я себе. Но это меня не утешило. Ужас, охвативший меня дома, после этого открытия не ослабел, а, наоборот, усилился. Потом я вдруг почувствовала, как по коленям растекается теплая жидкость. Я вздрогнула: Имма так и сидела голенькая, и она описалась.

76

Вернуться домой я никак не могла, несмотря на то что было холодно и Имма могла простудиться. Я завернула ее в свое пальто, сделав вид, что это такая игра, купила еще одну упаковку подгузников, обтерла ее бумажной салфеткой и надела подгузник. Надо было срочно решать, что делать. У Деде и Эльзы скоро кончатся уроки, они выйдут усталые и голодные, да и Имму давно пора было кормить. Я в мокрых джинсах, без пальто, тряслась то ли от холода, то ли от нервов. Я нашла телефон-автомат и позвонила Лиле:

– Можно мы с девочками придем к тебе на обед?

– Конечно.

– Мы не помешаем Энцо?

– Ты же знаешь, он всегда вам рад!

В трубке слышался веселый лепет Тины. Лила сказала ей: «Тсс!» – и спросила меня с осторожностью, какой обычно за ней не замечалось:

– Что-то случилось?

– Да.

– Что?

– То, что ты мне предсказывала.

– Поссорились с Нино?

– Потом расскажу, мне за девчонками надо.

У школы я оказалась раньше времени. Имме уже успели наскучить и я, и руль, и гудок, она крутилась и хныкала. Я снова завернула ее в пальто, и мы пошли за печеньем. Я думала, что с виду кажусь нормальной: в душе по-прежнему была пустота, а злобу перевешивало омерзение – наверное, такое же я испытала бы при виде спаривающихся ящериц. Но прохожие смотрели на меня с тревожным любопытством: женщина в мокрых штанах бежит по улице и громко уговаривает завернутого в пальто ребенка, который вырывается и плачет.

Печенье успокоило Имму, но моя тревога только усилилась. Нино наверняка отложил свою встречу и будет искать меня около школы; меньше всего мне хотелось на него нарваться. Эльза освобождалась раньше Деде, учившейся во втором классе средней школы, поэтому я забилась в угол, откуда могла наблюдать за дверями начальной школы, не боясь, что он меня заметит. Зубы стучали от холода; Имма засыпала мне все пальто крошками и измазала слюнями. Я время от времени поглядывала из своего укрытия на дорогу, но Нино так и не появился. Не оказалось его и у дверей средней школы, откуда скоро показалась Деде в толпе одноклассников; ребятня толкалась, кричала и ругалась на диалекте.

Я девочек интересовала мало, но то, что я приехала встречать их вместе с Иммой, вызвало у них любопытство.

– А зачем ты ее в пальто закутала? – спросила Деде.

– Холодно, вот и закутала.

– А ты видела, что она тебе все пальто испачкала?

– Ничего страшного.

– А когда я тебе пальто испачкала, ты мне пощечину влепила, – пожаловалась Эльза.

– Неправда.

– Правда-правда.

– А почему она в одной маечке и подгузнике? – продолжала свое расследование Деде.

– Ей не холодно.

– У нас что-то случилось?

– Нет. Кстати, мы едем обедать к тете Лине.

Эту новость они, как обычно, восприняли с радостью, забрались в машину, взяли на заднее сиденье малышку, что-то лепетавшую сестрам и довольную, что ей уделяют столько внимания; старшие девочки начали ссориться, кто будет ее держать на руках. Я прикрикнула на них: «Что вы ее тянете в разные стороны! Она же не резиновая! Вместе ее держите!» Эльзе это не понравилось, и она обругала Деде на диалекте. Глядя на нее в зеркало заднего вида, я заорала: «Что ты сказала? А ну повтори, что ты сказала!» Она не заплакала, отдала Имму Деде и заявила, что ей все равно надоело возиться с сестренкой. Малышка тянула к ней руки, но Эльза отталкивала ее и визгливо повторяла: «Имма, прекрати! Не лезь ко мне, ты меня испачкаешь! Мам, скажи, чтобы она перестала!» Я не выдержала и гаркнула так, что испугались все трое. Мы ехали по городу в напряженной тишине, нарушаемой только перешептыванием Деде и Эльзы, которые начали догадываться, что в их жизни снова случилось что-то непоправимое.

Это их тайное совещание меня бесило. Меня вообще бесило все: то, что они дети, что я должна исполнять роль их матери, что Имма лепечет без умолку. Присутствие в салоне автомобиля девочек напоминало мне, почему мы здесь; в голове снова и снова возникали картины совокупления, в носу свербело от запаха секса, во мне просыпалась злоба, а вместе с ней рвались наружу самые грязные ругательства на диалекте. Нино оттрахал домработницу и спокойно поехал на свою встречу, плевать ему и на меня, и на дочь. Каков говнюк! Нет, я опять ошиблась на его счет! Я решила, что он копия своего отца? Нет, тут все не так просто. Нино слишком умен и слишком хорошо образован. Его мания трахать всех баб подряд объяснялась не южным темпераментом и не близким к фашизму тупым стремлением постоянно демонстрировать свою мужскую состоятельность. Он прекрасно знал, что делает, знал, как я это восприму, но продолжал в том же духе. Он выстроил целую теорию, прекрасно понимая, что я не переживу подобного оскорбления и сломаюсь. Знал и все равно делал! Он думал: «Не могу же я отказывать себе в удовольствиях только ради этой дуры, которая меня давно достала». Да, так оно и было! Он считал меня мещанкой – тогда это словечко еще часто употребляли в нашей среде – и не сомневался, что я отреагирую по-ханжески. Мещанка, мещанка. Я даже знала, какими словами он будет оправдываться: что поделаешь, «плоть опечалена и книги надоели…»[3]. Да, именно так он и скажет, сукин сын! Злоба прорвала плотину и хлынула из меня, сметая страх. Я заорала на Имму – даже на Имму, – чтобы она замолчала. Когда мы подъехали к Лилиному дому, я не испытывала к Нино ничего кроме ненависти. Я и не подозревала, что способна на такую ненависть.

77

Лила приготовила нам поесть. Она знала, что Деде и Эльза обожают ореккьетте с томатным соусом и подала их под радостные крики девочек. Этим она не ограничилась. Она взяла у меня Имму и занялась ею вместе с Тиной, как будто ее дочь вдруг раздвоилась. Она помыла обеих и с особой материнской нежностью одела в одинаковые костюмчики. Девочки узнали друг друга, и она оставила их играть и ползать по старому ковру. Они были такие разные. Я с завистью сравнивала свою дочь от Нино с дочерью Лилы от Энцо. Тина казалась мне красивее и здоровее Иммы – прекрасный ребенок от настоящего, крепкого союза.

Вскоре пришел с работы Энцо; он был, как всегда, немногословен. За столом ни Лила, ни Энцо не спросили меня, почему я не притрагиваюсь к еде. Только Деде, возможно пытаясь отвлечься от терзавших ее нехороших подозрений, сказала: «Мама всегда мало ест, она боится растолстеть. Я тоже боюсь». – «Поговори у меня! – одернула я ее. – Смотри, чтоб ничего на тарелке не осталось!» Энцо, явно стараясь защитить от меня девочек, затеял с ними соревнование, кто быстрее доест свою порцию. Кроме того, он деликатно отбивался от назойливых вопросов Деде о Рино: моя дочь надеялась встретиться с ним за обедом. Энцо объяснил, что Рино начал работать в офисе и теперь пропадает там целыми днями. Когда с обедом было покончено, он отвел девочек в комнату Рино, пообещав – по большому секрету – показать им все его сокровища. Вскоре оттуда послышалась громкая музыка.

Я осталась наедине с Лилой и в деталях рассказала ей все. Она выслушала меня, ни разу не перебив. Я поймала себя на мысли, что по мере того, как я облекаю случившееся в слова, сексуальная сцена между этой толстухой и тощим Нино кажется мне все более нелепой. «Представляешь, просыпается он, – я вдруг перешла на диалект, – идет в туалет, смотрит, а там Сильвана! Ну и он, прежде чем отлить, решил задрать ей халат и засадить как следует». Я расхохоталась вульгарным смехом. Лила смотрела на меня с неловкостью. Сама она и не такое говорила, но от меня не ожидала. «Тебе нужно успокоиться», – сказала она мне. Тут расплакалась Имма, и мы поспешили к девочкам в соседнюю комнату.

Моя дочь, светленькая, румяная, сидела раскрыв рот, и из глаз ее ручьем текли слезы; увидев меня, она протянула ко мне ручки. Тина, темноволосая и белокожая, смотрела на Имму непонимающим взглядом; когда появилась ее мать, она не двинулась с места, но четко произнесла «Мама», словно просила, чтобы ей объяснили, почему подружка плачет. Лила подхватила на руки обеих девочек, принялась целовать мою, вытирая ей слезы губами и шепча что-то ласковое.

Я стояла ошарашенная: Тина уже четко говорила «мама», выговаривала каждый звук, а ведь Имма почти на целый месяц старше, но не говорит ни слова. Я расстроилась еще сильнее. 1981 год подходил к концу. Мне придется уволить Сильвану. Месяцы летят, а я до сих пор не знаю, о чем писать. Я не успею сдать книгу в срок, останусь без поддержки, мне больше не будут доверять. У меня нет будущего, я всю жизнь буду зависеть от денег Пьетро, одна, с тремя детьми, без Нино. Нино больше нет, с Нино покончено. Наружу снова вырвалась та часть меня, которая продолжала любить его, но не как во Флоренции, а как в детстве, в начальных классах, когда я подсматривала, как он выходит из школы. Я судорожно искала предлог, чтобы простить его, несмотря на все унижения. У меня не хватало сил прогнать его из своей жизни. Где он сейчас? Разве возможно, чтобы он даже не искал меня? Я подумала об Энцо, который так спешил занять девочек, о Лиле, которая освободила меня от всех хлопот, выслушала и постаралась сделать все возможное, чтобы мне стало легче. Я поняла наконец, что они все знали еще до моего приезда.

– Нино звонил? – спросила я.

– Да.

– Что сказал?

– Что это была глупость, просил, чтобы я была с тобой рядом и объяснила тебе, что сегодня все так живут. Трепло.

– А ты что?

– Бросила трубку.

– Он перезвонит?

– Еще бы он не перезвонил!

Я почувствовала себя ничтожеством.

– Лила, я не могу жить без него. Все так быстро закончилось. Я ведь разрушила свою семью, переехала сюда с двумя дочками, родила третью. Почему все так?

– Потому что ты ошиблась.

Мне не понравилась эта ее фраза, в которой я услышала эхо старой обиды. Она обвиняла меня в том, что я совершила ошибку, несмотря на ее предупреждения. Она указывала мне, что я хотела ошибиться, а значит, ошиблась и она: никакая я не умная, я дура.

– Я должна поговорить с ним, нам надо объясниться.

– Хорошо, только девочек оставь у меня.

– Нет, как же ты с четверыми?

– С пятерыми. Есть еще Дженнаро: с ним труднее всего.

– Вот видишь! Я возьму их с собой.

– Даже не думай.

Мне пришлось признать, что без ее помощи мне не обойтись.

– Оставлю их у тебя до завтра: мне нужно время, чтобы все уладить.

– Что ты собралась улаживать?

– Не знаю.

– Решила остаться с Нино?

Я почувствовала, насколько ей противна эта мысль, и едва ли не крикнула:

– А что мне еще остается делать?

– Единственное, что тут можно сделать, – бросить его.

Конечно, для нее это было единственное правильное решение, она всегда хотела, чтобы все именно так и закончилось, и не скрывала от меня этого.

– Я подумаю, – сказала я.

– Ни о чем ты не подумаешь. Ты уже все решила: сделаешь вид, что ничего не было, и начнешь все по новой.

Я хотела свернуть разговор, но она накинулась на меня, сказала, что я не должна собой разбрасываться, что мне уготована другая судьба, что, если я и дальше буду продолжать в том же духе, потеряю себя окончательно. Я понимала, что она сердита и ради того, чтобы удержать меня от очередной глупости, скажет мне то, что я безуспешно пыталась вытянуть из нее все последнее время. Мне было страшно, но я должна была узнать правду. Разве сегодня я прибежала к ней не затем, чтобы все прояснить?

– Если тебе есть что сказать мне, говори.

Она решилась. Посмотрела мне в глаза, но я их опустила. Она сказала, что все эти годы Нино бегал за ней. Предлагал ей снова быть вместе и до того, как связался со мной, и после. Особую настойчивость он проявил, когда они везли мою мать в больницу. Пока мать осматривали врачи, он клялся ей, что был со мной только ради того, чтобы чувствовать себя ближе к ней.

– Посмотри на меня, – сказала она. – Я знаю, я очень жестокая, потому что говорю тебе жестокие вещи, но он хуже меня. Его жестокость хуже моей. Его жестокость – это жестокость пустышки.

78

Я вернулась на виа Тассо в полной решимости окончательно порвать с Нино. Дома никого не было, в квартире царил идеальный порядок. Я села напротив балконной двери. Жизнь в этой квартире закончилась, причины, по которым я переехала в Неаполь, за эти пару лет тоже себя исчерпали.

С нарастающей тревогой я ждала, когда он объявится. Я просидела несколько часов, заснула, потом резко вскочила: на улице стемнело, разрывался телефон.

Я побежала снять трубку, уверенная, что звонит Нино, но это был Антонио. Он звонил из бара в нескольких метрах от моего дома, спрашивал, не могу ли я к нему прийти. «Поднимайся ты ко мне», – сказала я. Он поколебался, но согласился. Я нисколько не сомневалась, что его подослала Лила.

– Она не хочет, чтобы ты натворила глупостей, – объяснил он, силясь говорить на итальянском.

– А ты что, можешь мне помешать?

– Да.

– И как же?

Мы сели в гостиной, я предложила кофе, но он отказался и спокойно, с видом человека, который привык давать подробные отчеты, перечислил мне всех любовниц Нино: имена, фамилии, род деятельности, родственные связи. Некоторых я не знала – это были старые истории. Других он приводил к нам на ужин, ко мне домой. Это были те самые дамочки, такие душевные со мной и с девочками. Мирелла, сидевшая с Деде и Эльзой, а потом и с Иммой, была с ним уже три года. Еще дольше длились его отношения с врачом-гинекологом, к которой он отправил наблюдаться и рожать и меня, и Лилу. Антонио перечислил мне огромное число женщин, с каждой из которых, пусть и в разное время, Нино проворачивал одну и ту же схему: сначала частые свидания, потом периодические встречи, но ни одного окончательного разрыва. «Он же у нас такой преданный, – с сарказмом прокомментировал Антонио, – сегодня спит с одной, завтра с другой, но никогда никого не бросает».

– Лина знает?

– Да.

– Давно?

– Недавно.

– Почему вы сразу мне не сказали?

– Я хотел тебе сразу сказать.

– А Лина?

– Сказала подождать.

– И ты послушался? Вы позволили мне готовить и накрывать на стол для баб, с которыми он мне изменял накануне или на следующий день. Я ужинала с ними, а он под столом лапал их за коленки или еще за какие места! Я доверила дочерей девке, на которую он запрыгивал, стоило мне только отвернуться.

Антонио пожал плечами, развел руками, посмотрел на свои ладони и зажал их между коленей.

– Мне говорят – я выполняю, – сказал он на диалекте.

Ему было не по себе. «Я почти все время этим занимаюсь, – оправдывался он, – когда за деньги, когда из уважения к тому, кто попросит, а когда и так, для себя. Только если об этих изменах рассказать в неподходящий момент, все будет без толку. Влюбленные все прощают. Предательство становится предательством, когда в том, кого предали, проснется отвращение». Он продолжал со знанием дела объяснять мне, как слепы любящие, и вспомнил, как по поручению Солары следил за Нино с Лилой. «Тогда, – сказал он с гордостью, – я ослушался приказа, не сдал Лину Микеле, а вместо этого позвал Энцо, и тот ее вытащил». Потом он перешел к тому случаю, когда избил Нино: «Я сделал это потому, что ты любила его, а не меня, а еще потому, что, вернись этот подонок к Лине, она бы опять на него клюнула и еще больше себя погубила. Видишь, и тогда одними словами не обошлось: разве Лина меня послушала бы? Нет, конечно. Любовь, она не только слепая, она еще и глухая».

– И за все эти годы, – изумилась я, – ты так и не сказал Лиле, что Нино в тот вечер шел к ней?

– Нет.

– А должен был.

– Зачем? Когда мне голова подсказывает: сделай лучше так, – я делаю и больше об этом не думаю. А начну ковыряться в прошлом – только хуже будет.

Каким он стал рассудительным. Значит, история Нино с Лилой продлилась бы чуть дольше, не прерви ее Антонио кулаками. Мысль о том, что они могли бы любить друг друга всю жизнь и стать совсем другими людьми, я отбросила сразу как невероятную, а главное – невыносимую. Я тяжело вздохнула. Антонио тогда, по своим соображениям, отправился спасать Лилу, а теперь Лила отправила его спасать меня. Я посмотрела на него и не без сарказма пробормотала, что ему идет роль спасителя женщин, думая про себя: «Где же ты был, когда я не знала, что мне делать? Почему не появился тогда во Флоренции и не решил все за меня своими заскорузлыми руками, как когда-то решил за Лилу?»

– А сейчас какой у тебя заказ? – усмехнулась я.

– Лина запретила мне бить морду этому ублюдку. Но один раз я это уже сделал и с удовольствием повторю.

– Выходит, тебе нельзя доверять.

– И да и нет.

– В каком смысле?

– Это сложно, Лену, тебе лучше не вникать. Если хочешь, чтобы сын Сарраторе пожалел, что появился на свет, просто скажи, и я заставлю его об этом пожалеть.

Я не выдержала и рассмеялась: слишком категорично это прозвучало. Он еще мальчишкой учился этому безапелляционному, в его понимании, мужскому тону, потому что от природы был робок и застенчив. Должно быть, ему немало пришлось пережить, чтобы этот тон стал для него привычным и не требовал специальных усилий. Изменилось только одно: теперь он с еще большим, чем раньше, трудом говорил на литературном итальянском, и от усердия в его речи вдруг прорезывался иностранный акцент.

Он нахмурился и, уставившись в черные окна, буркнул: «Не смейся». У него блестел лоб; он так боялся сам показаться смешным, что вспотел, хотя в квартире стоял холод. «Я знаю, что выгляжу глупо, – сказал он. – Мне теперь по-немецки легче говорить, чем по-итальянски». Я почувствовала его запах: от него пахло так же, как тогда, во времена наших свиданий на прудах. «Я не над тобой смеюсь, а над ситуацией, – извиняющимся тоном произнесла я. – Ты всю жизнь мечтаешь убить Нино. Заявись он сейчас сюда, я наверняка сказала бы тебе: „Убей его“. Я смеюсь от отчаяния, потому что меня еще никто никогда так не оскорблял. Ты даже не представляешь, как он меня унизил. Мне так плохо, что нет сил жить».

Я и правда чувствовала смертельную слабость, внутри все омертвело. Но я была благодарна Лиле за то, что она прислала ко мне именно Антонио – единственного человека, в чувствах которого я не сомневалась. Его мосластое тело, густые брови, грубые черты лица по-прежнему казались мне родными. Он не вызывал во мне ни неприязни, ни страха. «Помнишь, на прудах было холодно, а мы этого даже не замечали? – сказала я ему. – Можно к тебе прижаться, а то я вся дрожу?»

Он бросил на меня неуверенный взгляд, но я не стала дожидаться разрешения, поднялась и пересела к нему на колени. Он сидел неподвижно, только развел в стороны и положил на подлокотники кресла руки: боялся до меня дотронуться. Я прижалась к нему, уткнулась лицом ему в плечо, возле шеи и, кажется, на несколько секунд отключилась.

– Лену?

– Да.

– Тебе нехорошо?

– Обними меня. Мне холодно.

– Не могу.

– Почему?

– Не уверен, что ты этого хочешь.

– Хочу. Сейчас хочу, всего на одну ночь. Ты кое-что должен мне, а я тебе.

– Ничего я тебе не должен. Я люблю тебя, а ты всегда любила только этого типа.

– Да. Но так, как я хотела тебя, я больше в жизни никого не хотела, даже его.

Я говорила долго и говорила правду – правду того времени, когда мы ходили на пруды. Именно с ним я узнала, что такое сексуальное возбуждение, когда внизу живота разливается тепло, как раскрывается и становится влажной плоть, как во всем теле появляется нетерпеливое жжение. С Франко, Пьетро, Нино это желание так и оставалось неудовлетворенным, потому что было нацелено не на конкретный предмет, а на жажду удовольствия, которую труднее всего утолить. Моя память сохранила запах губ Антонио, аромат его страсти, прикосновения его рук, его большого напряженного члена – свидетельств моей первой неповторимой страсти. Потом я не испытывала ничего подобного, хотя те тайные свидания за стенами заброшенной консервной фабрики никогда не доходили до финальной точки.

Я говорила на итальянском, с трудом подбирая слова. Но я продолжала говорить, объясняя не столько ему, сколько себе, что и почему я делаю. Он понял, что я ему доверяю, и обрадовался. Обнял меня, поцеловал в плечо, в шею, наконец в губы. Никогда в жизни у меня больше не было такого секса. Двадцатилетней давности пейзаж прудов и комната на виа Тассо – кресло, пол, кровать – соединились, а все, что было в промежутке, что нас разделяло, исчезло. Антонио был нежным и в то же время брутальным любовником, я старалась от него не отставать. Он требовал многого от меня, я от него, мы любили друг друга с яростью, страстью, жаждой разрушения, о существовании в себе которой я и не подозревала. Когда все закончилось, он был в шоке, и я тоже.

– Что это было? – спросила я растерянно, как будто память о нашей абсолютной близости уже покидала меня.

– Не знаю. Но хорошо, что было.

Я улыбнулась:

– Ты такой же, как все: изменяешь жене.

Я думала пошутить, но он был серьезен.

– Никому я не изменил, – ответил он на диалекте. – Моей жены сегодня еще нет и в помине.

Он выразился туманно, но я его поняла. Он хотел сказать, что чувствует то же, что я, и говорит со мной так, будто время повернуло вспять. Сейчас мы с ним прожили отрезок дня, случившегося двадцать лет назад. Я поцеловала его и сказала: «Спасибо!» Я была благодарна ему за то, что он забыл об ужасных причинах нашей встречи и не стал искать оправданий для себя и для меня; мы просто рассчитались за старое.

Зазвонил телефон, и я встала снять трубку: вдруг это Лила и я нужна девочкам. Но это был Нино.

– Слава богу, ты дома, – сказал он взволнованно. – Я сейчас приду.

– Нет, сейчас нельзя.

– А когда можно?

– Завтра.

– Позволь мне все тебе объяснить! Это очень важно, это срочно.

– Нет.

– Почему?

Я сказала ему почему и положила трубку.

79

Разрыв с Нино был тяжелым и потребовал не один месяц. Я никогда так не страдала из-за мужчины, не в силах ни бросить его, ни подпустить к себе снова. Он отрицал, что подкатывался к Лиле с непристойными предложениями; поливал ее последними словами и твердил, что она мечтает разрушить нашу связь. Он врал. В первые дни он врал во всем, пытался даже убедить меня, что сцена, которую я застала в ванной, явилась следствием временного помутнения его рассудка на почве усталости и ревности. Потом он потихоньку пошел на попятную. В одних своих интрижках признался, но утверждал, что с ними давно покончено, про другие, опровергнуть которые было невозможно, сказал, что в их основе лежала не любовь, а дружба. Все рождественские праздники и всю зиму мы выясняли отношения. Иногда, устав выслушивать его изворотливые объяснения и самооправдания, я просто бросала трубку; иногда, поддавшись тому, как искренне звучало его раскаяние, впускала его к себе, но потом выгоняла, потому что он, завалившись ко мне изрядно под хмельком, с пьяной откровенностью и даже гордостью признавался, что не может дать мне обещание порвать со своими, как он их называл, подругами, тем более поклясться, что их список не увеличится.

Он произносил длинные заумные монологи, смысл которых сводился к тому, что он ни в чем не виноват, потому что такова его природа – слишком горячая кровь, слишком частая эрекция, одним словом, слишком ярко выраженное мужское начало. «Сколько бы книг я ни прочитал, сколько бы языков ни выучил, чем бы ни увлекался – математикой, естественными науками, литературой, – говорил он с неподдельным страданием и омерзительным самодовольством, – и как бы тебя ни любил, – а для меня любовь к тебе, поверь, это жизненная необходимость, я не смогу жить, если тебя не будет рядом, – но я бессилен против безумных призывов естества».

Иногда ему удавалось меня растрогать, но чаще я впадала в ярость и отвечала едким сарказмом. Он молчал, нервно трепал волосы, а потом заводил все сначала. Однажды утром я сказала ему, что помешательство на женщинах есть признак его неуверенности в своей гетеросексуальности и боязнь серьезных отношений; он обиделся и несколько дней донимал меня вопросом, неужели с Антонио мне было лучше, чем с ним. Мне так надоело его нытье, что я крикнула: «Да!» В тот период кое-кто из его друзей, воспользовавшись нашей размолвкой, попытался затащить меня в постель, и я от тоски и мелкой жажды мести переспала с некоторыми из них. Помимо Антонио, я назвала ему еще несколько имен – это были мужчины, которых он глубоко уважал, а чтобы сделать ему больнее, добавила, что в постели все они лучше его.

После этого он исчез. Раньше он твердил, что обожает Деде и Эльзу, а Имма ему дороже всех его детей, и обещал, что будет заботиться обо всех троих, даже если мы больше не будем вместе. Как бы не так; он забыл о нас на следующий же день, перестал платить за аренду квартиры на виа Тассо, за свет, газ и телефон.

Я попыталась поискать жилье подешевле в том же районе, но только напрасно потратила время; квартиры намного хуже нашей стоили еще дороже. И тут Лила сказала, что освободилась квартира прямо над ней: три комнаты, кухня, окна на шоссе и во двор, сдается за смешные деньги. Она произнесла это своим обычным отстраненным тоном: «Информацию я тебе дала, а ты уж решай». Я была подавлена и не представляла, что ждет нас завтра. Элиза одолевала меня звонками: «Папа совсем один, переезжай к нему, сколько я могу одна о нем заботиться!» Но я была не готова взвалить на себя еще и заботу об отце; мне хватало того, что я оказалась заложницей собственных дочерей. Имма постоянно болела; Деде притаскивала из школы грипп; как только выздоравливала Деде, заболевала Эльза. К тому же Эльза отказывалась делать без меня уроки, и мне приходилось сидеть с ней. Деде обижалась: «А мне ты почему не помогаешь?» Я вымоталась и была на грани нервного срыва. Во всем этом хаосе у меня не осталось ни одной отдушины. Я никого не приглашала в гости, ничего не писала, никуда не ездила, даже к телефону старалась не подходить: вдруг позвонят из издательства и станут требовать книгу. Меня кружило в этом водовороте, затягивая все глубже, и возвращение в квартал представлялось мне дном. Снова окунуться – вместе с детьми – в эту атмосферу, позволить Лиле, Кармен, Альфонсо и всем остальным поглотить меня и подчинить своей воле? Нет, только не это, клялась я себе. Перееду на Трибунали, Дукеска, Ливанайо, Форчеллу, буду жить среди голых каркасов зданий, разрушенных землетрясением, но в квартал не вернусь! Пока я думала об этом, позвонили из издательства.

– Как книга?

Тут меня осенило – как будто свет зажегся в темноте. Я точно знала, что говорить и делать.

– Как раз вчера закончила.

– Правда? Высылай сегодня же!

– Завтра утром пойду на почту.

– Спасибо! Как только получу, тут же прочитаю и дам знать.

– Не торопитесь. Читайте спокойно.

Я повесила трубку, пошла в спальню, достала из шкафа огромную коробку, извлекла из нее рукопись, написанную несколько лет назад и не понравившуюся ни Аделе, ни Лиле, и даже перечитывать не стала. На следующее утро я отвела девочек в школу и вместе с Иммой отправилась на почту отправлять бандероль. Я понимала, что рискую, но это была моя единственная надежда сохранить репутацию. Я обещала роман – вот он. А если он не удался, ну что ж, пусть не публикуют. Зато увидят, что я усердно работала, не подвела издательство, сделала все, что было в моих силах.

На почте скопилась огромная очередь, кто-то то и дело пытался пролезть вперед, и вспыхивали свары. Меня снова охватило отчаяние. Почему я здесь? На что трачу свое время? Девочки и Неаполь высосали из меня все соки. Я не читаю, не пишу, совсем опустилась. Неужели ради этого я бежала от предначертанной мне жизни? Чтобы все закончилось вот этим? Я злилась, чувствовала себя виноватой перед собой и особенно – перед матерью. С недавних пор я все больше беспокоилась за Имму; я сравнивала ее с Тиной и приходила к выводу, что у моей дочери задержка развития. Лилина дочка, на три недели младше Иммы, была шустрая и выглядела старше, не то что моя – вялая, вечно хныкающая. Я маниакально наблюдала за ней и мучила ее всевозможными проверками. «Вдруг Нино мне не только жизнь сломал, но еще и наградил ребенком с дефектами? Какой кошмар!» На улице мне часто говорили, какая она хорошенькая, упитанная, беленькая. Женщины в очереди на почте осыпали нас комплиментами: какая пухленькая! Имма даже не улыбнулась. Кто-то дал ей конфету, она нехотя протянула ручку, взяла конфету, но тут же ее уронила. Я психовала постоянно, по любому поводу, с каждым днем все сильнее. Мы вышли с почты, бандероль была отправлена, но я вдруг вспомнила про свекровь и вздрогнула от ужаса. О боже, что я наделала? Почему я не подумала, что издатель отдаст рукопись Аделе? Ведь это она рекомендовала обе мои первые книги, и ей точно покажут эту, хотя бы из вежливости. «Греко вас обманула, – скажет она. – Это не новый текст, я уже читала его несколько лет назад, и он никуда не годится». Меня прошиб холодный пот, ноги подкосились. В попытке заткнуть одну брешь я пробила другую. Ситуация полностью вышла из-под моего контроля. Я перестала соображать, что делаю.

80

Как назло, именно в те дни мне на голову снова свалился Нино. Несмотря на многократные требования, он так и не вернул мне ключи и заявился без звонка и даже без стука. Я сказала ему, чтобы он убирался, что это моя квартира, раз он не платит аренду и даже на Имму не дает ни гроша. Он начал клясться, что от боли из-за нашего разрыва просто забыл про деньги. Я поверила: вид у него был нездоровый, он очень похудел. С нелепой торжественностью он пообещал со следующего месяца снова оплачивать жилье и грустным голосом начал рассказывать, как он любит Имму. Потом он вполне добродушно заговорил о моей встрече с Антонио, о наших с ним отношениях вообще и о сексе в частности. От Антонио он перешел к своим друзьям. Он хотел, чтобы я сказала, что уступила им (он особенно напирал на слово уступила) не потому, что меня к ним влекло, а исключительно ему назло. Я поняла, в чем дело, только когда он принялся гладить меня по плечу, по колену, по щеке. Я вдруг ясно увидела в его глазах, что его огорчало не то, что я больше его не люблю, а то, что у меня были другие мужчины и со временем появятся новые, лучше его. В то утро он пришел с единственной целью – уложить меня в постель. Он добивался от меня признания, что мои новые любовники не идут ни в какое сравнение с ним и что я по-прежнему мечтаю спать только с ним. Разумеется, убедившись в своем превосходстве, он бы снова исчез. Мне все-таки удалось забрать у него ключи и выгнать его взашей. Тут я с удивлением обнаружила, что больше ничего к нему не чувствую. Вся моя долгая любовь окончательно рассеялась тем утром.

На следующий день я отправилась в школу узнать, не найдется ли для меня работы, хотя бы временной, на замену. Оказалось, все не так просто и надо ждать начала нового учебного года. Я не сомневалась, что отношения с издательством испорчены: ведь я сама отправила им доказательство своей писательской несостоятельности. Девочки с рождения привыкли к жизни в достатке, да и я со времен замужества не представляла себе существования без книг, журналов, газет, дисков, кино, театра. Надо было срочно искать работу, и я развесила в окрестных магазинах объявления о частных уроках. Однажды утром, в июне, позвонил директор издательства. Он получил рукопись и прочел ее.

– Уже? – с наигранной беззаботностью спросила я.

– Да. Никак не ожидал от тебя такой книги. До сих пор не верится, что это ты написала.

– Ты хочешь сказать, что роман плохой?

– Я получил огромное удовольствие, с первой до последней строчки.

Сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди.

– Так тебе понравилось или нет?

– Это потрясающе!

81

Меня переполнила гордость. За несколько секунд ко мне не только вернулась вера в себя, меня отпустило напряжение. Я с детским энтузиазмом говорила о своей книге, слишком часто смеялась и задавала издателю вопросы, провоцируя его на новые похвалы. Я поняла, что он воспринял мой роман как автобиографический, о жизни в самой бедной и неблагополучной части Неаполя. Он сказал, что боялся моего возвращения в родной город, уверенный, что оно негативно отразится на моем творчестве, но теперь должен признать, что ошибся. Я умолчала, что книга была написана много лет назад во Флоренции. «Роман очень жесткий, я бы сказал, мужской, но в то же время очень тонкий. Это огромный шаг вперед, вне всякого сомнения». Затем он перешел к обсуждению деловых вопросов: он хотел перенести выход романа на весну 1983 года, чтобы лично отредактировать текст и написать хорошее предисловие. С легким сарказмом он прибавил: «Я разговаривал с твоей бывшей свекровью. Она говорит, что читала первоначальный вариант текста и он ей не понравился. Похоже, ее вкусы устарели, если только дело не в ваших семейных разногласиях, которые помешали ей составить объективное мнение».

Я быстро подтвердила, что некоторое время назад давала ей прочесть первую редакцию. «Вижу, что неаполитанский воздух помог твоему таланту проявить себя в полную силу», – на прощание сказал он. Трубку я положила в крайнем возбуждении. Я мгновенно изменилась, стала очень ласкова с дочками. Издательство выплатило мне авансом остаток гонорара, наше финансовое положение укрепилось. Я вдруг иначе взглянула на город и – особенно – на квартал: теперь я понимала, что это важная часть моей жизни, что избегать ее не следует, ведь в ней заключена едва ли не главная составляющая моего профессионального успеха. Я как будто одним махом перескочила пропасть, отделявшую меня от умения радоваться за себя. Слова издателя не только сулили мне литературное признание, они подтверждали, что я сделала правильный политический выбор. Как он сказал? «Это, без сомнения, огромный шаг вперед»? Ну да, я не сказала ему, что писала книгу во Флоренции и что мое возвращение в Неаполь никак не могло на ней сказаться. Но сюжет романа и его персонажи были связаны с кварталом, как и его кульминация. Аделе не хватило остроты восприятия, чтобы понять идею романа. Его не понял бы никто из Айрота. Не понял бы и Нино, видевший во мне всего лишь очередной эпизод из бесконечного списка своих побед над женщинами, ничем не отличимый от прочих. Но, и это было самое главное, его не поняла и Лила. Он ей не понравился своей излишней жесткостью, и, говоря мне об этом, она в кои-то веки расплакалась. Но мне не нужна была ее похвала, я даже радовалась, что она ошиблась. Я с детства привыкла во всем доверять ее мнению, а тут у меня как будто камень с души упал. Мне стало окончательно ясно, что я не она, а она – не я. Ее авторитет больше не имел для меня значения, мне хватало своего. Я почувствовала себя сильной. Из жертвы собственного происхождения я превратилась в его хозяйку, способную придать ему любую форму, отомстить ему за себя, за Лилу и за всех остальных. То, что тянуло меня вниз, стало точкой опоры, позволяющей взмыть вверх. Июльским утром 1982 года я позвонила Лиле:

– Ты меня уговорила. Я снимаю ту квартиру над тобой. Я возвращаюсь в квартал.

82

Переселялись мы в разгар лета, переездом занимался Антонио. Он привел нескольких крепких парней, они вынесли мебель из квартиры на виа Тассо и перевезли ее на новую квартиру в квартале. Квартира была темная; я перекрасила стены, но даже это ее не спасло. Я боялась, что обстановка покажется мне невыносимой, но на удивление легко с ней смирилась; пыльный свет, едва пробивавшийся в окна из-за близко стоящих соседних зданий, напоминал мне о детстве. Кто возмущался, так это Деде и Эльза. Они росли во Флоренции и в Генуе, в залитой солнцем квартире на виа Тассо и мгновенно возненавидели плиточные полы, маленькую темную ванную и доносящийся с шоссе шум грузовиков. Но протестовали они недолго, потому что получили немало плюсов: каждый день виделись с тетей Линой, их позже будили по утрам, так как до школы было два шага, им разрешили одним гулять во дворе.

Я с энтузиазмом принялась заново осваивать квартал. Записала Эльзу в свою начальную школу, а Деде – в среднюю, где тоже училась сама. Я восстановила знакомство со всеми, кто меня помнил: и со стариками, и с молодежью. Пригласила на новоселье Кармен с семьей, Альфонсо, Аду и Пинуччу. Проблемы возникли с Пьетро. Он был страшно недоволен моим решением и не считал нужным скрывать это от меня.

– Включи здравый смысл, – убеждал он меня по телефону. – Как можно заставлять наших дочерей расти там, откуда ты сама сбежала?

– Я не собираюсь заставлять их тут расти.

– Но ты же переехала! Отдала их в свою школу! Неужели они не заслуживают лучшего?

– Мне надо дописать книгу. Я могу работать над ней только здесь.

– Давай тогда я на время заберу девочек к себе.

– Имму ты тоже заберешь? У меня три дочери, и я не собираюсь разлучать младшую со старшими.

Постепенно он успокоился. Он был рад, что я рассталась с Нино, и за это простил мне даже переезд. «Ладно, работай спокойно, – сказал он. – Я тебе доверяю, надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Я и сама на это надеялась. Я смотрела, как пылят по шоссе грузовики, гуляла в садах, поминутно наступая на разбросанные шприцы, заходила в пустую заброшенную церковь. Я скучала по старому приходскому кинотеатру: его закрыли. Я смотрела на вывески партийных штаб-квартир, похожих на покинутые берлоги. Я слушала крики мужчин, женщин и детей, доносившиеся из окон, особенно по вечерам. Меня пугала кровная вражда между семьями, войны между соседями, легкость, с какой люди пускали в ход кулаки, стычки между подростковыми шайками. Заходя в аптеку, я каждый раз вспоминала Джино и с содроганием смотрела на то место, где его убили; чаще я старалась обходить его стороной; мне было жалко его родителей, которые все так же стояли за старым деревянным прилавком, все такие же вежливые, только сгорбившиеся и очень бледные, белее своих халатов. Я с детства привыкла всему этому подчиняться, и теперь мне предстояло проверить, смогу ли я подчинить это себе.

– Как же ты все-таки решилась? – через некоторое время после переезда спросила меня Лила. Возможно, она ждала от меня трогательных признаний или подтверждения, что она, как всегда, оказалась права. Возможно, надеялась услышать что-нибудь вроде: «Ты правильно сделала, что осталась. Я вот помоталась по миру и поняла, что это ни к чему». Но вместо этого я ответила:

– Это эксперимент.

– Какой еще эксперимент?

Мы сидели у нее в офисе: Тина крутилась возле матери, Имма разгуливала по кабинетам.

– Эксперимент, смогу я срастись или нет. Ты всю жизнь провела здесь, а я рассыпалась мелкими кусочками повсюду.

Она посмотрела на меня неодобрительно:

– Бросай-ка ты эти эксперименты, Лену. Я тоже рассыпалась. От обувной мастерской отца до офиса несколько метров, а кажется, что они как минимум стоят на разных полюсах.

– Не обескураживай меня раньше времени, – весело сказала я. – У меня работа такая: соединять одни факты с другими при помощи слов. В итоге все кажется связным и логичным, даже если на деле это не так.

– Но если в реальности никакой логики нет, зачем делать вид, что она есть?

– Чтобы навести порядок. Помнишь, я давала тебе читать роман и он тебе не понравился? В нем я попыталась весь свой неаполитанский опыт вставить в рамку из того, что узнала в Пизе, Флоренции и Милане. Так вот. Я отдала его в издательство. Скоро он выйдет.

Она прищурилась.

– Я же тебе говорила, что ничего в этом не понимаю, – тихо сказала она.

Я поняла, что мои слова ранили ее. Я как будто намекала ей: «То, что ты не можешь связать свою прошлую обувную историю с сегодняшней, компьютерной, вовсе не значит, что между тем и другим нет связи; это значит лишь, что у тебя нет подходящих инструментов».

– Ладно, посмотрим, – поспешила добавить я. – Не факт, что книжка будет хорошо продаваться. Тогда окажется, что ты права.

Я призналась, что текст пока сырой и над ним еще работать и работать, но она, не желая углубляться в эту тему, дескать, у тебя свои дела, у меня свои, будто в отместку перевела разговор на компьютеры и спросила у девочек: «Хотите посмотреть новую машину, которую купил Энцо?»

Она отвела нас в маленькую комнату. «Эта штука называется персональный компьютер, – рассказывала она Деде и Эльзе. – Дорогущий, зато столько всего умеет. Вот, смотрите». Она села на табуретку, посадила Тину к себе на колени и начала терпеливо объяснять назначение новой машины. Она обращалась то к Деде, то к Эльзе, то к дочке, но только не ко мне.

Я смотрела на Тину. Она разговаривала с матерью, постоянно тыкала пальчиком то на одно, то на другое и без конца спрашивала: «Мам, а это что такое?» Если мать ее не слышала, она дергала ее за платье, тянула за подбородок и настойчиво повторяла: «А это что такое?» Лила говорила с ней как со взрослой. Имма в это время бродила по комнате и катала за собой игрушку на колесиках, иногда садясь на пол и рассеянно глядя по сторонам. «Имма, иди сюда, – позвала я ее, – послушай, что тетя Лина рассказывает». Но она продолжала катать свою игрушку.

Моя дочь разительно отличалась от Лилиной. Задержку развития я исключила: за несколько дней до этого сводила ее к очень хорошему педиатру, и он не нашел у девочки никакого отставания. Я немного успокоилась. И все же сравнение Иммы с Тиной огорчало меня по-прежнему. Тина поражала своей живостью: смотреть на нее и слушать ее было одно удовольствие! Еще трогательнее мама с дочкой выглядели вдвоем. Лила рассказывала про компьютер (тогда это слово уже вытеснило термин ЭВМ), а я любовалась ими обеими. Я была счастлива и довольна собой, а потому могла позволить себе сказать, что люблю свою подругу такой, какая она есть, со всеми ее достоинствами и недостатками; мне нравилось все, что она делала, особенно нравилось создание, которое она произвела на свет. Малышке все было интересно, она все схватывала на лету, хорошо говорила и умела многое делать сама. «На Энцо она не похожа, – думала я, – копия Лилы: точно так же щурит глаза, такие же уши почти без мочек». Я не решалась признаться себе, что к Тине меня тянуло сильнее, чем к собственной дочери. Лила закончила свою лекцию, я с восторгом отозвалась о компьютере и, не сдержавшись, похвалила Тину, хотя знала, что Имма может обидеться («Какая ты умница, какая красавица, как хорошо говоришь и сколько всего знаешь!»). Я и Лиле наговорила массу комплиментов, словно извинялась за то, что расстроила ее известием о публикации книги. Я рисовала прекрасные картины будущего, которое ждет ее и моих дочерей, мечтала вслух, как они вырастут, будут путешествовать по миру и заниматься интересными делами. Лила расцеловала Тину, но потом вдруг горько сказала: «Да, она у меня умница, но Дженнаро тоже был смышленый, хорошо говорил, читал, учился, а теперь смотри, что из него выросло».

83

Однажды вечером Лила в очередной раз жаловалась мне на Дженнаро, но тут вмешалась Деде. Она покраснела и отважно бросилась на его защиту: «Он очень умный!» Лила посмотрела на нее с интересом и улыбнулась: «Спасибо! Мне как его маме приятно слышать это от тебя!»

С того дня Деде чувствовала себя обязанной защищать Дженнаро в любых ситуациях, особенно когда Лила очень на него сердилась. Дженнаро исполнилось восемнадцать: красивое, как у отца в юности, лицо; коренастая фигура; раздражительный характер. Но Деде в ее двенадцать лет это все нисколько не волновало: она считала его самым изумительным парнем на свете и при малейшей возможности выражала ему свое восхищение. Если Лила была в плохом настроении, она пропускала эти восторги мимо ушей, но чаще с улыбкой восклицала: «Да что ты! Он же натуральный бандит! Вот вы, все три сестры, вы умницы, когда вырастете, станете еще известнее мамы». Деде, радуясь комплименту (ей всегда доставляло удовольствие обойти меня), тут же принималась преуменьшать свои достоинства и превозносить Дженнаро.

Деде его обожала. Она часто садилась у окна, ждала, когда он пойдет с работы, чтобы крикнуть ему: «Привет, Рино!» Обычно он ей не отвечал, но, если все же бросал «Привет», она выскакивала на лестничную площадку, смотрела, как он поднимается по лестнице, и засыпала его вопросами: «Ты устал?», «Что это у тебя с рукой?», «Не жарко тебе в этом костюме?» и прочими в том же духе. Если он удостаивал ее парой слов, она приходила в неистовое возбуждение, влетала домой, хватала Имму, бормотала: «Отведу ее к тете Лине поиграть с Тиной?» – и, не успев получить от меня разрешение, кидалась вниз по лестнице.

Никогда прежде, даже в детстве, нас с Лилой не разделяло столь малое пространство. Мой пол был ее потолком. Два лестничных пролета вниз – и я у нее, два пролета вверх – и она у меня. По утрам и вечерам я слышала доносившийся из их квартиры шум: неразборчивый гул разговоров, радостный лепет Тины, ответные восклицания Лилы, голос Энцо – обычно молчаливый, он постоянно разговаривал с дочкой и часто пел ей песни. Наверняка и Лила ловила звуки, свидетельствовавшие о том, что я неподалеку. Когда она была на работе, а старшие девочки в школе и со мной оставались только Имма с Тиной (днем я брала ее к себе и укладывала спать вместе с Иммой), я чувствовала, что внизу пусто, и ждала, когда раздадутся шаги Лилы или Энцо.

Моя жизнь наладилась. Деде и Эльза заботились о Имме, водили ее гулять или в гости к Лиле. Когда мне нужно было уехать, Лила присматривала за всеми троими. Давно у меня не было столько свободного времени. Я читала и редактировала свою книгу; мне было хорошо без Нино и страха его потерять. Отношения с Пьетро тоже улучшились. Он стал чаще приезжать в Неаполь, окончательно привык к серости и нищете квартала и к неаполитанскому акценту, особенно заметному у Эльзы, а иногда даже оставался у нас ночевать. Он был вежлив с Энцо и подолгу разговаривал с Лилой. Раньше он отзывался о ней плохо, но теперь, я видела, радовался встречам с ней. В свою очередь, Лила после его отъезда вспоминала о нем с энтузиазмом, какого я прежде за ней не замечала. «Сколько же книг он прочел? – спрашивала она серьезно. – Пятьдесят тысяч? Сто?» Судя по всему, она видела в моем бывшем муже воплощение своих детских фантазий о людях, которые пишут не ради денег, не потому, что это их работа, а ради знания.

– Ты очень умная, – сказала она мне однажды вечером, – но мне больше нравится, как говорит он: как по писаному, но не по чужому писаному.

– В отличие от меня? – спросила я в шутку.

– Пожалуй.

– Что, и сейчас я говорю не своими словами?

– Да.

– Если б я не научилась так говорить, меня нигде не воспринимали бы всерьез, разве что здесь.

– Он такой же, как ты, только естественнее. Когда Дженнаро был маленький, я еще не знала Пьетро, но мечтала, чтобы мой сын вырос именно таким.

Она часто говорила со мной о Дженнаро. Сетовала, что должна была дать ему больше, но ей не хватило ни времени, ни возможностей, ни стойкости. Она призналась, что поначалу учила его чему могла, а потом потеряла веру в него и забросила. Однажды от разговоров о сыне она перешла к дочери. Лила боялась, что Тина вырастет и тоже испортится.

– Теперь ты тут, и мне нужна твоя помощь, – серьезно сказала она. – Помоги мне сделать ее такой же, как твои дочери. Энцо тоже присоединяется, он просил меня поговорить с тобой.

– Хорошо, конечно.

– Ты поможешь мне, а я тебе. Школы тут недостаточно: помнишь учительницу Оливьеро? Много она мне дала?

– Тогда были другие времена.

– Ну, не знаю. Для Дженнаро я старалась как могла, а ничего не вышло.

– Это из-за квартала.

– Не думаю. – Она посмотрела мне прямо в глаза: – Но раз уж ты решила остаться с нами, квартал мы изменим.

84

За несколько месяцев между нами установились очень близкие отношения. Мы привыкли вместе ходить по магазинам, а по воскресеньям, вместо того чтобы слоняться по рынку вдоль шоссе, вместе с Энцо отправлялись в центр, чтобы девочки могли искупаться в море и позагорать. Мы шли по виа Караччоло или через парк «Вилла Комунале». Энцо нес Тину на плечах – он ее очень баловал, пожалуй, даже слишком. Но и о моих дочках не забывал: покупал им воздушные шары, сладости, играл с ними. Мы с Лилой нарочно держались позади и болтали обо всем подряд, но не так, как когда были подростками, – те времена канули безвозвратно. Она просила меня прокомментировать то, что слышала по телевизору, я делилась с ней тем, что знала сама, рассказывала о постмодерне, о проблемах в издательском деле, о новых феминистских идеях… Лила слушала внимательно, с легкой, почти незаметной усмешкой, а если перебивала, то только просьбой разъяснить непонятное – своего мнения она никогда не высказывала. Мне нравилось говорить, нравилось, с каким любованием она смотрела на меня, нравилось слышать от нее:

«Как много ты знаешь! О каких проблемах размышляешь!», даже когда мои рассуждения казались ей смешными. Когда я спрашивала, что она сама думает по тому или иному поводу, она отмахивалась: «Не заставляй меня нести чепуху». Она часто расспрашивала меня об известных людях и очень расстраивалась, если выяснялось, что я с ними незнакома. Не меньше она огорчалась и когда я говорила неприглядную правду о тех из них, с кем мне приходилось иметь дело.

– Значит, – заключила она, – эти люди совсем не такие, какими кажутся.

– Ну, обычно они хорошо выполняют свою работу. Но при этом жадные, безжалостные, липнут к сильным, отыгрываются на слабых, собираются в команду, чтобы бороться с другими командами, женщину воспринимают как комнатную собачонку, говорят пошлости, а при первой возможности пытаются тебя облапать, как у нас в общественном транспорте.

– Ты не преувеличиваешь?

– Вовсе нет. Чтобы рождать новые идеи, не обязательно быть святым. А подлинных интеллектуалов вообще мало. Основная масса ученых способна только критиковать чужие идеи. Основные силы они тратят на садистские издевательства над конкурентами.

– Тогда почему ты все еще с ними?

– А я не с ними, я здесь.

Мне хотелось, чтобы она считала меня частью другого мира, но не такой, как прочие его обитатели. Она сама меня к этому подталкивала. Ей нравился мой сарказм по отношению к коллегам. Иногда мне казалось, что она ждет от меня доказательств того, что я действительно принадлежу к кругу людей, которые диктуют широким массам, что именно следует думать о тех или иных предметах. По ее мнению, мое решение вернуться в квартал могло быть оправданным только при условии, что я продолжу вращаться среди людей, публикующих книги, пишущих для журналов и газет, мелькающих по телевизору. Она соглашалась признать меня подругой и соседкой при сохранении этой ауры. Я не возражала. Ее поддержка вселяла в меня уверенность. Она шагала рядом со мной, рядом шли наши дочки, но в то же время я была не такая, как она, я была человеком другого масштаба. Моему самолюбию льстило, когда она говорила, что, в отличие от нее, у меня огромный жизненный опыт. Я рассказывала ей о Франции, Германии, Австрии, Соединенных Штатах, о дискуссиях, в которых мне довелось участвовать в разных странах, о своих последних любовниках. Она слушала меня с легкой улыбкой, но о себе не говорила ничего. Даже мои откровения об отношениях на одну ночь не вызвали ответной доверительности.

– Тебе хорошо с Энцо? – спросила я ее как-то.

– Еще бы.

– Другие мужчины совсем тебя не интересуют?

– Нет.

– Ты сильно его любишь?

– Еще бы.

Больше я не вытянула из нее ни слова. О сексе рассуждала только я, делясь самыми интимными подробностями. Я трещала без умолку, она молчала. Но все же и я извлекала из наших прогулок кое-что полезное; одно ее присутствие, как это было всегда, пробуждало мой мозг и заставляло размышлять.

Наверное, поэтому меня постоянно тянуло к ней. От нее по-прежнему исходила энергия, которая вдохновляла меня и необъяснимым образом помогала находить верные решения. Эта ее способность распространялась не только на меня. Иногда она приглашала нас с девочками к себе на ужин, но чаще я звала их с Энцо и, разумеется, с Тиной. Звать Дженнаро было бесполезно: он вечно шатался где-то, возвращаясь глубокой ночью. Энцо беспокоился за парня, а Лила говорила: «Он уже взрослый, пусть делает что хочет».

Я понимала, что она просто пытается его хоть немного успокоить, потому что у нее в голосе звучали те же интонации, что и во время наших бесед. Энцо кивал. Ее слова действовали на него умиротворяюще.

То же происходило, стоило нам появиться на улице. Мы вместе ходили по магазинам, и я не уставала удивляться ее авторитету среди местных. По дороге ее постоянно кто-то останавливал, отводил в сторонку и шептал что-то на ухо. Она молча слушала. Почему все так ей доверяли? Из-за успехов в новой работе? Почему людям казалось, что она всесильна? Может, секрет заключался в ее всегдашней энергетике, которая к сорока годам преобразила ее в кого-то вроде волшебницы, заставляя окружающих благоговеть перед ней, хоть и не без страха? Не знаю. Как ни удивительно, к ее мнению прислушивались гораздо внимательнее, чем к моему. А ведь я была известной писательницей! Накануне выхода книги издательство вовсю раскручивало меня; «Репубблика» опубликовала статью с моим фото чуть ли не в полстраницы. «Совсем скоро читайте самый ожидаемый роман Элены Греко! Действие разворачивается в кроваво-красном Неаполе, каким вы его еще не видели…», ну и так далее. Но здесь, где мы родились, меня считали чем-то вроде декорации к ее заслугам. Все, кто знал нас с детства, не сомневались: такая известная персона, как я, появилась в квартале исключительно благодаря Лиле.

85

Думаю, многие недоумевали, почему я, богатая и знаменитая писательница, о которой пишут в газетах, переехала в убогую квартиру в нищем квартале, все больше похожем на трущобу. Больше всех это, пожалуй, изумляло моих дочерей. Однажды Деде вернулась из школы расстроенная:

– Там какой-то старик писает прямо на наши ворота.

В другой раз Эльза пришла домой перепуганная:

– Там в садах кого-то зарезали.

В такие минуты меня охватывал страх. Та часть меня, что за долгие годы привыкла к иной жизни, негодовала: все, с нас хватит! Дома Деде и Эльза говорили на хорошем итальянском, но иногда в открытое окно или с лестничной площадки я слышала от них, в основном от Эльзы, ядреные словечки на диалекте, порой нецензурные. Я ругала ее, она делала вид, что раскаивается. Я знала, какой самодисциплиной надо обладать, чтобы не поддаться притягательности уличной грубости и избежать других соблазнов. Может, пока я тут пишу книжки, мои дочери губят себя? Я успокаивала себя тем, что ставила себе жесткие сроки и твердила: скоро все изменится, я напишу книгу, и мы покинем Неаполь навсегда. Только бы дописать роман!

Книга, без сомнения, выигрывала от каждой детали, подсмотренной в квартале. Но еще больше пользы мне приносили наблюдения за Лилой, всю жизнь прожившей в этой среде. Ее голос, взгляд, жесты, злость и щедрость были, как диалект, неотделимы от места, где мы родились. Даже ее Basic Sight, несмотря на свое экзотическое название (в народе его звали «Базисат»), представлялся не метеоритом, прилетевшим откуда-то из космоса, а неожиданным порождением нищеты, насилия и упадка. Я нуждалась в Лиле для достоверности повествования. «Допишу и уеду навсегда», – внушала я себе и мечтала перебраться в Милан.

Мне хватило нескольких визитов в ее офис, чтобы понять, против чего она боролась. Я наблюдала за ее братом: к тому времени наркотики окончательно его уничтожили. Наблюдала за Адой, все больше свирепевшей в своей ненависти к Маризе, которая увела у нее ее Стефано. Наблюдала за Альфонсо, в лице которого женские и мужские черты сливались, вызывая во мне то отторжение, то умиление, но всегда тревогу; это лицо все чаще уродовал то синяк под глазом, то разбитая губа. Я наблюдала за Кармен, которая приходила с заправки в своем форменном синем комбинезоне, отводила Лилу в сторонку и о чем-то шепталась с ней, внимая ей как оракулу. Я наблюдала за Антонио, который разговаривал с ней полунамеками, а то и вовсе молчал, особенно когда приводил в офис свою немецкую красавицу-жену с детьми – это был своего рода визит вежливости. В квартале постоянно циркулировали самые разнообразные слухи. Говорили, что Стефано Карраччи закрывает лавку, потому что у него не осталось ни лиры и он кругом в долгах. Про Паскуале Пелузо болтали, что он похитил того-то и того-то, но даже если не сам похитил, то участвовал в похищении. Пожар на швейной фабрике в Афраголе устроил хозяин: хотел надуть страховщиков. «Предупреди Деде: подросткам подсовывают конфеты с наркотой». Возле начальной школы повадился бродить какой-то «пидарас»: он ворует детей. Солара открыли в новом районе ночной клуб с наркотой и проститутками: музыка орет так, что вся округа ночами не спит. По шоссе по ночам проезжают грузовики с оружием пострашнее атомной бомбы. Дженнаро связался с дурной компанией, если так дальше пойдет, больше его на работу не отпущу. У туннеля нашли зарезанного человека: все думали, это женщина, а оказалось – мужчина; крови было столько, что до самой заправки дотекла.

Я смотрела на них глазами человека, каким мы с Лилой мечтали стать в детстве и каким в итоге стала я, – автором толстой книги, шлифующим, а местами и переписывающим текст перед публикацией. «Я злоупотребляю диалектом», – думала я и начинала вычеркивать и исправлять отдельные пассажи. Потом мне начинало казаться, что диалекта маловато, и я добавляла кое-какие словечки. Таким образом мне удавалось находиться в квартале и одновременно наблюдать за ним со стороны. Я оправдывала свое присутствие здесь важностью своей работы и прилежно вглядывалась в скудно освещенные комнаты и вслушивалась в доносящуюся с улицы грубую ругань. Я держала в уме опасности, которым подвергались мои дети; я смотрела, как проносятся по шоссе грузовики, в хорошую погоду поднимая пыль, а в дождь забрызгивая обочины грязью; я изучала клиентов Лилы и Энцо, в основном провинциальных предпринимателей, дорого и безвкусно одетых, приезжавших на роскошных автомобилях и умевших в долю секунды переходить от агрессивной наглости к услужливому раболепию.

Однажды, когда мы с Иммой и Тиной ждали Лилу в офисе Basic Sight, я вдруг поняла: да, Лила занимается совершенно новым делом, но ведет его, не поднимаясь со дна нашего старого мира, в котором застряла. Я слышала, как она орала на одного клиента по поводу денег. Меня поразила ее грубость: что это с Лилой? Куда подевались ее вежливость, ее респектабельность? Тут ее позвал Энцо, и клиент – мужик под шестьдесят, низенький, с огромным пузом – выкатился из офиса, сыпля проклятьями.

– Так какая ты на самом деле? – спросила я Лилу после этого эпизода.

– В каком смысле?

– Если не хочешь говорить, не надо.

– Нет уж, давай поговорим. Что ты имеешь в виду?

– Ну, как ты ведешь себя с людьми, с которыми вы связаны по работе?

– Бдительно, как и все.

– Бдительно?

– А дальше по обстоятельствам, лишь бы все шло по-моему. Мы же всегда к этому стремились, разве нет?

– Да, но теперь мы отвечаем не только за себя, но и за детей. Ты же сама говорила, что квартал надо изменить.

– И что же, по-твоему, я должна для этого делать?

– Опираться на законы.

Я сама себе поразилась: получалось, что я более ярый сторонник легальных методов борьбы, чем мой бывший муж, а может, и более ярый, чем Нино.

– Законы работают там, где от одного слова «закон» люди встают по стойке «смирно», – усмехнулась она. – А здесь все не так, сама знаешь.

– И что с того?

– А то, что тут народ законами не испугать, вот и приходится запугивать другими вещами. Вот на этого засранца, например, мы сколько работали, сколько времени потратили, а он отказывается платить, говорит, денег нет. Я ему пригрозила, сказала: «Я на тебя в суд подам». А он мне: «И подай, напугала, тоже мне».

– И что, подашь?

– Если подам, своих денег никогда не увижу, – засмеялась она. – У нас тут не так давно бухгалтер украл пару миллионов. Мы его уволили, собрали все улики, а дело ни с места.

– И чем кончилось?

– Тем, что мне надоело ждать ответа из суда, и я обратилась к Антонио. Украденные деньги мигом вернулись. И этот сегодняшний отдаст, без всяких процессов, адвокатов и правосудия.

86

Так вот какую работу Антонио выполнял для Лилы. Денег он с нее не брал, помогал по дружбе, из уважения. А может, она одалживала его у Микеле: тот готов был все ей отдать, чего бы она ни попросила.

Но все ли? Если до переезда в квартал я была уверена, что он спешит исполнить любой ее каприз, то теперь у меня появились сомнения. Я улавливала первые тревожные сигналы: когда Лила произносила имя Микеле, в ее голосе больше не слышалось удовлетворения, зато звучали опасливые нотки. Да и сам он все реже показывался в офисе Basic Sight.

Особенно заметно перемены проявились во время свадьбы Марчелло и Элизы. Они устроили невероятно помпезное празднество. Марчелло весь вечер не отходил от брата, шептал ему что-то на ухо, они ходили в обнимку и громко смеялись. Микеле словно воскрес: произносил многословные высокопарные тосты, поглядывая на сидевшую рядом невероятно растолстевшую Джильолу с детьми, которая, судя по всему, забыла, как он с ними обошелся. Меня удивило, как мутировало местное общество. Такое же вульгарное, как прежде, на свадьбе Лилы оно поражало провинциализмом, тогда как теперь модернизировалось и приобрело черты столичного лоска. Даже Лила не избежала его влияния, что находило отражение в ее манерах, речи, одежде. Только мы с девочками своей сдержанностью выбивались из общего ряда с его кричащими красками, громким смехом и показной роскошью.

Особенно меня напугал в тот день Микеле, с которым случился приступ ярости. Он произносил торжественную речь в честь молодоженов, но тут послышался детский плач – плакала Тина, не поделившая с Иммой какую-то игрушку. Микеле замолчал, но через секунду заорал как сумасшедший: «Лина, черт тебя побери, заткни уже свое долбаное отродье!» Именно так он и выразился. Лила ответила ему долгим взглядом. Она ничего не сказала, не сдвинулась с места, только медленно положила свою руку поверх руки Энцо, сидевшего рядом. Я встала из-за стола и поспешила вывести обеих девочек на улицу.

Эту сцену не оставила без внимания даже невеста, то есть моя сестра. Когда торжественная речь была окончена и до меня донесся гром аплодисментов, к нам вышла Элиза в роскошнейшем белом платье. «Вот теперь узнаю своего деверя! – весело сказала она. – Хотя с детьми так, конечно, нельзя». С этими словами она подхватила на руки Имму и Тину и вернулась с ними в зал, улыбаясь и шутя. Я в растерянности поплелась следом.

Какое-то время мне казалось, что и она стала прежней. Действительно, после свадьбы Элиза очень изменилась, словно до сих пор ее портило отсутствие обручального кольца. Она стала спокойной матерью, тихой, но уверенной в себе женой, и перестала со мной воевать. Когда я приходила к ней с дочками, а иногда и с Тиной, она принимала меня радушно и с девочками была сама доброта. Марчелло, если мы с ним пересекались, вел себя вежливо. Он звал меня «дорогой свояченицей, пишущей романы» (как поживает моя дорогая свояченица, пишущая романы?). Мы перекидывались парой дежурных фраз, и он уходил. В доме теперь всегда царил идеальный порядок, Элиза и Сильвио встречали нас нарядно одетыми. Но вскоре я убедилась, что моя младшая сестренка исчезла навсегда. Ее место торжественно заняла синьора Солара: ни одного искреннего слова, только дружелюбный тон и улыбка, такая же, как у ее мужа. Я старалась быть ласковой с ней и особенно с племянником, но Сильвио мне не нравился: слишком уж он был похож на Марчелло. Элиза, должно быть, прекрасно видела, что я от него не в восторге. Однажды вечером она сорвалась, в сердцах воскликнув: «Ты больше любишь дочку Лилы, чем моего сына!» Я заверила ее, что это не так, обняла и поцеловала мальчика. Она покачала головой: «Но жить ты переехала поближе к Лиле, а не к нам с папой!» Она все еще злилась на меня, а теперь и на наших братьев. Она считала их неблагодарными свиньями: они нашли работу в Байано и не поддерживали связь с Марчелло, который столько для них сделал. «Говорят, что семейные узы самые крепкие, да только это не так, – заявила она мне, как будто излагала главный принцип мироустройства. – Чтобы они не рвались, их надо поддерживать, как делает мой муж. Микеле вон чуть не оторвался, но Марчелло сумел поставить ему голову на место. Слышала, какую прекрасную речь он произнес на свадьбе?»

87

О том, что Микеле опомнился, свидетельствовала не только его цветистая болтовня, но и отсутствие в списке гостей человека, с которым он в период кризиса был, вне всякого сомнения, очень близок, – Альфонсо. Мой бывший сосед по парте очень страдал, что не получил приглашения. Он горько жаловался, вскрикивая своим тонким голоском: «Что плохого я сделал Солара? Я работал на них столько лет, а они меня даже не пригласили!» Особенно много шума наделала история, которая началась вечером, когда Лила с Энцо привели его, совершенно подавленного, ко мне на ужин. Раньше я никогда не видела его в женской одежде, если не считать того случая в магазине для беременных на виа Кьяйя, но тут он заявился в женском платье, чем поразил Деде и Эльзу. Он вел себя беспокойно, много пил и весь вечер приставал к Лиле с вопросами: «Я что, толстею? Дурнею? Я больше не похожа на тебя?» или донимал Энцо: «Скажи, кто красивее, я или она?» Потом вдруг начал жаловаться, что у него закупорка кишечника и страшно болит, как он выразился при девочках, попка. Он стал просить, чтобы я взглянула, что с ним. «Ну посмотри, что там с моей попкой», – повторял он, грязно посмеиваясь. Деде смотрела на него смущенно, Эльза фыркала. Энцо с Лилой пришлось срочно его увести.

На этом Альфонсо не успокоился. На следующий день покинул офис Basic Sight, уже без макияжа и в мужской одежде, с красными заплаканными глазами, и сказал, что идет выпить кофе в бар Солара. На пороге он столкнулся с Микеле. О чем они говорили, неизвестно, но через несколько минут Микеле накинулся на него с кулаками, а потом схватил шест, которым опускают жалюзи на двери, и долго и методично его колотил. В офис Альфонсо вернулся в плачевном состоянии, но при этом не переставал твердить: «Я сам виноват, не умею держать себя в руках!» Мы так и не поняли, что он имел в виду, но с того дня дела пошли еще хуже. Лила казалась встревоженной и целыми днями пыталась образумить Энцо, не выносившего насилия сильных над слабыми. Он говорил, что пойдет к Микеле и спросит, а слабо ему избить его, Энцо, так, как он избил Альфонсо. Из своей квартиры я слышала голос Лилы: «Замолчи, Тину напугаешь!»

88

Наступил январь. Мой роман достаточно напитался атмосферой квартала и мелкими подробностями из его жизни. Я все больше волновалась. Закончив последнюю редакцию, я робко спросила, не согласится ли Лила перечитать роман («Поверь, он очень изменился»), но она ответила решительным отказом: «Я даже прошлую твою книгу не читала: я в этом ничего не понимаю». Я чувствовала себя так неуютно, оставшись один на один с этой стопкой страниц, что чуть не позвонила Нино, чтобы предложить ему прочесть роман. Но я быстро одумалась: за все эти месяцы, зная мой адрес и телефон, он ни разу не объявился, бросил не только меня, но и дочку. Звонить ему я не стала. Я отправила выправленный текст в издательство. Мне было очень страшно: ведь в следующий раз я увижу его уже напечатанным, когда ни слова больше нельзя будет изменить.

Позвонила Джина из пресс-службы: «В „Панораме“ прочли черновую редакцию и очень заинтересовались книгой.

Они пришлют к тебе фотографа». Тут я впервые пожалела, что больше не живу на виа Тассо, – та квартира смотрелась презентабельнее. «Не фотографироваться же снова на фоне туннеля, – думала я, – тем более в этой убогой квартиренке! А то еще можно пойти в сквер и сняться на фоне наркоманских шприцов. Все-таки я уже не пятнадцатилетняя девочка, у меня выходит третья книга, и смотреться я должна соответственно». Джина настаивала на съемке, книгу со дня на день ждали из типографии. «Ладно, – согласилась я, – но дай ему мой номер телефона, пусть предупредит заранее, чтобы я могла привести себя в порядок».

В последующие дни я старалась держать дом в чистоте, но никто так и не позвонил. Я решила, что в редакции «Панорамы» и так достаточно моих фото и журнал отказался присылать фотографа. Но однажды утром, когда Деде и Эльза были в школе, а я, растрепанная, в джинсах и вытертой майке, играла с Иммой и Тиной, в дверь позвонили. Девочки как раз строили дворец из конструктора, и я уселась прямо на пол им помогать. Последние несколько месяцев мне казалось, что разница между моей дочкой и Тиной почти сгладилась: обе участвовали в игре, обе старались, хотя Тина проявляла больше воображения и постоянно задавала мне вопросы, поражая своим грамотным итальянским и все более чистым произношением; Имма орудовала даже решительнее, но, пожалуй, больше следовала схеме; единственной настоящей проблемой оставалась ее речь: чтобы расшифровать некоторые сказанные ею фразы, мне приходилось обращаться за помощью к ее подруге. Пока я заканчивала отвечать на очередной вопрос Тины, в дверь позвонили еще раз, уже настойчиво. Я пошла открывать: на пороге стояла красивая кудрявая блондинка лет тридцати в голубом плаще – фотограф.

Гостья из Милана оказалась очень экспансивной. Ни одной дешевой вещи на ней не было. «Я потеряла твой номер, но это и к лучшему: чем меньше готовишься к фотосессии, тем лучше фотографии». Она осмотрелась. «До вас не доберешься, такая дыра, зато для съемки то, что надо. Это твои дочки?» Тина улыбнулась ей, Имма нет, но обеим она явно показалась кем-то вроде феи. Я представила ей девочек: «Это Имма, моя дочка, а это Тина – дочка моей подруги». Пока я это говорила, фотограф ходила вокруг меня, щелкая разными фотоаппаратами и подключая то одно, то другое из принесенных приспособлений. Я сказала, что мне нужно хоть немного привести себя в порядок, но в ответ услышала: «Что ты, зачем? Все и так отлично!»

Она гоняла меня из одного угла квартиры в другой, снимала на кухне, в детской, в моей спальне, даже в ванной у зеркала.

– А книга твоя есть?

– Она еще не вышла.

– А предыдущая?

– Есть.

– Неси и садись сюда, как будто читаешь.

Я растерянно выполняла все ее приказы. Тина тоже взяла книгу и стала повторять: «Имма, сфотографируй меня!» Фотографа эта идея вдохновила: «Садись на пол вместе с девочками». Она отщелкала множество кадров, Тина и Имма были счастливы. «А теперь один кадр с дочкой», – скомандовала фотограф. Я потянулась было к Имме, но фотограф меня остановила: «Нет, возьми другую, она такая милая!» Она подтолкнула меня к Тине и снова принялась щелкать затвором фотоаппарата. Имма грустно стояла в стороне. «Я тоже хочу», – сказала она. Я протянула к ней руки: «Конечно, иди к маме!»

Так пролетело все утро. Женщина в голубом плаще потащила нас на улицу, хотя и побаивалась: «У меня тут аппаратуру не украдут?» Потом она воодушевилась, решив снять каждый уголок квартала со всей его нищетой: фотографировала меня то на фоне сломанной скамейки, то возле облупившейся стены, то у старого писсуара. «Постойте тут, – говорила она Имме и Тине, – только не двигайтесь, а то там машины ездят». Они стояли и ждали, взявшись за руки: одна светленькая, другая темненькая, одинакового роста.

К ужину вернулась с работы Лила и сразу пришла ко мне за дочкой. Тина ей даже войти не дала: кинулась рассказывать о наших приключениях.

– К нам приезжала такая красивая синьора!

– Что, красивее меня?

– Да.

– И красивее тети Ленуччи?

– Нет.

– Значит, самая красивая все-таки тетя Ленучча?

– Нет, я.

– Ты? Глупости какие!

– Нет, мам, это правда.

– И что же делала эта ваша синьора?

– Фотографировала.

– Кого?

– Меня.

– Тебя одну?

– Да.

– Вот врушка. Имма, иди сюда, расскажи, что тут у вас было.

89

Я с нетерпением ждала выхода «Панорамы». Я была очень довольна: пресс-служба отлично поработала, мне льстило, что про меня отсняли целый фоторепортаж. Прошла неделя, статья не появилась. Прошло пятнадцать дней – ничего.

Наступил конец марта, книга отправилась на полки книжных магазинов, а фоторепортажа так и не было. Я успела дать одно интервью на радио и еще одно для «Маттино». Пришло время ехать в Милан на презентацию. Ее устроили в том же книжном, что и пятнадцать лет назад, и вел ее тот же самый профессор. Аделе не пришла, Мариарозы тоже не было, но народу собралось больше, чем в прошлый раз. Профессор в целом отзывался о книге положительно, но без особой теплоты. Подключилась одна из зрительниц (в зале собрались в основном женщины), восхитившаяся человечностью главной героини. Все эти ритуалы я уже знала и следующим утром вернулась в Неаполь, жутко уставшая. Я шла к дому вдоль шоссе, волоча за собой чемодан, когда рядом со мной притормозила машина. За рулем был Микеле, Марчелло сидел рядом. Мне сразу вспомнилось, как Солара пытались затащить меня к себе в машину, так же, как они сделали с Адой, а Лила меня защитила. На руке, как и тогда, был браслет моей матери, и я инстинктивно отскочила подальше от шоссе, чтобы уберечь его. Марчелло смотрел строго вперед, даже не поздоровался, не сказал своим обычным доброжелательным голоском: «Как поживает моя дорогая свояченица, пишущая романы?» Заговорил со мной Микеле, он был в бешенстве:

– Лену, что за хрень ты написала в своей книжке? Очередные гадости о месте, где ты родилась? Гадости про мою семью? Гадости о людях, которые растили тебя, гордились тобой, которые тебя любят? О нашем прекрасном городе?

Он обернулся, достал с заднего сиденья свеженький выпуск «Панорамы» и протянул мне через окошко.

– Любишь же ты всякую чушь пороть!

Еженедельник был открыт на статье обо мне. На огромном цветном фото – мы с Тиной, сидящие на полу у меня дома. В глаза бросилась подпись: «Элена Греко со своей дочерью Тиной». Я почему-то подумала, что проблема в этой подписи, и никак не могла понять, на что злится Марчелло. «Они ошиблись», – произнесла я в замешательстве. Марчелло рассвирепел еще сильнее:

– Это не они ошиблись, а вы вдвоем!

– С кем вдвоем? О чем ты? Я не понимаю.

Тут вмешался Микеле.

– Оставь, Марче, – сказал он сердито, – Лина крутит ею, а она этого даже не замечает.

Машина уехала, а я осталась стоять на тротуаре с журналом в руках.

90

Я не могла сдвинуться с места, чемодан так и стоял рядом. Я прочла статью прямо на улице: четыре полосы с фотографиями самых ужасных мест квартала. Сама я была только на одной фотографии – той самой, с Тиной. Красивое вышло фото: убогая обстановка квартиры фоном оттеняла две наши фигурки на полу, делая изображение более четким. Автор статьи не анализировал мой текст и даже не называл его романом, а лишь использовал как повод рассказать о том, что в статье называлось «владениями братьев Солара» – особой территории со своими границами, предположительно связанной с новой организацией каморристов. О Марчелло там почти не упоминалось, в основном речь шла о Микеле: ему приписывали предприимчивость, отсутствие предрассудков, умение ради дела прямо на ходу перескочить из одной политической повозки в другую. Какого именно дела? На этот счет у «Панорамы» имелся целый список, в котором легальная деятельность Солара перемежалась нелегальной: бар-кондитерская, торговля кожаными изделиями и обувью, мини-маркеты, ночные клубы, ростовщичество, старая история с контрабандой сигарет, скупка и хранение краденого, наркотики, незаконная застройка после землетрясения.

Меня окатило холодным потом.

Что я наделала? Как можно быть настолько неосмотрительной?

Когда я выстраивала сюжет, основываясь на своих детских и подростковых воспоминаниях, я жила во Флоренции и относилась к своему прошлому слишком легкомысленно; на расстоянии Неаполь казался едва ли не иллюзией, каким-то городом из кино: улицы и здания настоящие, но это лишь декорация для постановки кровавой чернухи. Когда я вернулась в Неаполь и стала видеться с Лилой каждый день, меня охватила жажда реализма, и я стала описывать наш квартал. Видимо, я перестаралась, и баланс между правдой и выдумкой нарушился: теперь каждая улица, каждое здание были узнаваемы, и люди с их преступлениями тоже, хоть я и не называла имен. Фотографии служили доказательством того, что все, написанное мною, правда: квартал из романа перестал быть моей фантазией, какой был, пока я писала. Автор статьи излагал историю квартала начиная с убийства дона Акилле Карраччи и заканчивая убийством Мануэлы.

Особенно подробно в статье говорилось о последнем. Автор предполагал, что убийство было либо результатом конфликта между семьями каморристов, либо делом рук «опасного террориста Паскуале Пелузо, родившегося и выросшего в квартале, бывшего строителя и бывшего секретаря местной ячейки коммунистической партии». Но я ничего не рассказывала ни о Паскуале, ни о доне Акилле, ни о Мануэле. Карраччи и Солара были для меня всего лишь силуэтами, голосами на диалекте, набором жестов и часто надрывных интонаций. Я не собиралась совать нос в их реальные дела, ни о каких «владениях братьев Солара» я и не думала.

Я просто написала роман.

91

Я в ужасе отправилась к Лиле, девочки были у нее. «Ты уже вернулась?» – не удержалась Эльза: без меня она чувствовала себя свободнее. Деде рассеянно поздоровалась со мной и пробормотала с наигранной рассудительностью: «Мамочка, подожди минутку, сейчас доделаю уроки и обниму тебя». Одна Имма мне обрадовалась: прижалась губами к моей щеке и долго, не отрываясь, целовала. Тина хотела сделать то же самое, но мне было не до нее, я совсем немного поговорила с ними и кинулась показывать Лиле «Панораму». Задыхаясь от волнения, я рассказала ей про встречу с Солара: «Они в бешенстве!» Лина спокойно прочитала статью, выдав единственный комментарий: «Хорошие фотографии».

– Я напишу письмо в редакцию, – кричала я, – я этого так не оставлю! Хотят писать о Неаполе – пожалуйста, о похищении Чирилло[4], о жертвах каморристов – ради бога, пусть пишут о чем хотят, только мою книгу приплетать не надо!

– Почему же?

– Потому что это литература, я не описывала никаких реальных фактов.

– Странно, у меня сложилось обратное впечатление.

Я посмотрела на нее в растерянности:

– В каком смысле?

– Имен ты не называла, но многое было узнаваемо.

– А почему ты мне не сказала?

– Я тебе сказала, что роман мне не понравился. Или уж рассказывать о чем-то, или нет, а ты остановилась на полуслове.

– Это просто роман.

– Отчасти роман, отчасти нет.

Я ничего не ответила. Теперь я уже не знала, что хуже: реакция Солара или то, что она только что спокойно повторила отрицательный вердикт моему роману, вынесенный много лет назад. Я смотрела на Деде и Эльзу, но как будто не видела их. Между тем девочки увлеченно рассматривали фотографии.

– Тина, иди сюда, смотри, ты в журнале! – позвала Эльза.

Прибежала Тина, с удивлением обнаружила на журнальной странице свое фото, и широко улыбнулась.

– А я где? – спросила Имма у Эльзы.

– А ты нигде, потому что Тина красивая, а ты уродина, – ответила сестра.

Имма перевела взгляд на Деде, требуя подтверждения или опровержения. Деде в ответ громко прочитала подпись под фото и заявила Имме, что она вообще мне не дочь, потому что фамилия у нее Сарраторе, а не Айрота. Тут уж я не выдержала и злым голосом сказала: «Все, хватит, пошли домой». Все три сестры запротестовали, Тина их поддержала, к ней подключилась Лила.

Мы остались на ужин. Лила успокаивала меня и старалась отвлечь от мрачных мыслей. Начала она на диалекте, но скоро перешла на итальянский, к которому прибегала только в редких случаях, чем не переставала меня удивлять. Она вспомнила землетрясение, о котором в последние два года не говорила ни разу, разве что сетуя, как испортился город. Она сказала, что с того дня у нее не выходит из головы, что наше существование переполнено физикой, астрофизикой, биологией, религией, душой, мещанством, пролетариатом, капиталом, работой, зарплатой, политикой, бесконечным количеством прекрасных и ужасных слов, хаосом внутри и хаосом снаружи. «Так что успокойся, – улыбнулась она, – чего еще ты ждала от Солара? Роман вышел, ты его писала, переписывала, ты даже сюда переехала, чтобы добиться большей достоверности, а теперь он уплыл из квартала и его не вернуть. Солара злятся? Ну и пусть. Микеле тебе угрожает? Плевать на Микеле. В любой момент может начаться новое землетрясение, сильнее предыдущего. А там и вся вселенная рухнет разом. Ну и кто такой этот Микеле Солара? Он ничто. Марчелло тоже ничто. Два куска мяса, которые только и делают, что сыплют вокруг деньгами и угрозами. – Тут она вздохнула и сказала тихо: – Солара звери, и всегда ими будут, тут ничего не поделаешь. Одного я приручила, но брат снова превратил его в свирепого зверя. Видела, как Микеле избил Альфонсо? Ведь все эти побои предназначались мне, только у него смелости не хватает. И ярость по поводу твоей книги, и статьи в „Панораме“, и этих фото – это все тоже мне. Так что наплюй на них, как я плюю. Этой статьей в журнале ты прикончила Солара. Конечно, они этого так не оставят! Теперь их ждут большие трудности и в бизнесе, и в их незаконных делишках. Но это же отлично, разве нет? Нам-то о чем волноваться?»

Я слушала. Когда она произносила такие речи, у меня всегда возникало подозрение, что она продолжает, как в детстве, читать запоем, но по каким-то причинам скрывает это от меня. У нее в доме я не видела ни одной книги, за исключением каких-то технических брошюр, нужных по работе. Она хотела, чтобы окружающие считали ее человеком без образования, а сама без конца, как сейчас, рассуждала о биологии, психологии, сложном устройстве человека. Зачем она со мной играла? Этого я не понимала, но нуждалась в поддержке и доверяла ей, несмотря ни на что. Лиле удалось меня успокоить. Я перечитала статью, и она мне понравилась. Фото квартала производили ужасное впечатление, зато мы с Тиной вышли красавицами. Мы стали вместе готовить ужин, я отвлеклась и окончательно расслабилась. Я решила для себя, что статья и фото пойдут книге на пользу, а текст, написанный во Флоренции, выиграл оттого, что я дорабатывала его здесь, в Неаполе. «Ты права, – сказала я Лиле, – плевать на Солара!» К девочкам я тоже сразу подобрела. Перед ужином, явно после каких-то тайных переговоров, ко мне подошла Имма, Тина шла за ней следом. На своем языке, состоящем из слов, которые она выговаривала хорошо, вперемежку с другими, которые оставалось только угадывать, она спросила:

– Мама, Тина хочет узнать, я твоя дочка или она?

– А сама ты хочешь узнать? – спросила я.

– Хочу. – Глаза у нее заблестели.

Тут вмешалась Лила:

– Вы наши общие дочки, мы ваши мамы и одинаково любим вас обеих!

Когда Энцо пришел с работы, мы показали ему газету: фото дочки ему очень понравилось. На следующий день он купил два экземпляра «Панорамы» и повесил в офисе нашу фотографию и отдельно вырезанный портрет дочки. Только отрезал ошибочную подпись.

92

Сейчас я пишу это, и мне даже совестно делается, насколько мне везло. Моя книга сразу вызвала интерес. Одни признавались, что читали ее с удовольствием. Другие восторгались мастерством, с каким создан образ главной героини. Кого-то восхищал жестокий реализм романа, кого-то моя изысканная фантазия, кого-то по-женски мягкий и уютный язык повествования. В общем, хвалебные отзывы так и сыпались, но они были настолько разные, что создавалось впечатление, будто никто из рецензентов роман не читал, а описывал книгу-фантом, сплетенную из собственных предубеждений. Только в одном все критики были единодушны: я рассказала читателю о Неаполе так, как до меня никто никогда не рассказывал.

Мне прислали положенные по договору авторские экземпляры, и я так обрадовалась, что решила подарить книгу Лиле. Прежних своих книг я ей не дарила и была уверена, что и эту она не станет даже листать. Но я считала ее очень близким человеком, единственным, кому доверяла, и хотела выразить ей свою признательность. Она реагировала холодно. Видимо, в тот день у нее было много дел, или она нервничала из-за приближающихся выборов, назначенных на 26 июня и, как всегда, вызвавших в квартале жаркие споры, или просто была не в духе, – не знаю, но факт остается фактом: она даже не взяла у меня протянутую книгу и сказала, что нечего разбазаривать авторские экземпляры.

Я обиделась. Выручил меня Энцо. «Подари мне! – воскликнул он. – Сам я, конечно, не большой охотник до чтения, но сохраню для Тины: пусть прочитает, когда вырастет». Он попросил меня надписать дочке книгу. Чуть подумав, я вывела: «Тине, которая будет лучше нас всех». Я прочитала написанное вслух, и Лила сказала: «Ну, лучше меня быть нетрудно. Надеюсь, она преуспеет намного больше!» Странная реплика! Я написала «лучше нас всех», а она сузила область сравнения до «лучше меня». Ни я, ни Энцо ничего ей не ответили. Он поставил книгу в шкаф среди пособий по информатике, и мы заговорили о презентациях, на которые меня уже пригласили.

93

Если Лила проявляла ко мне враждебность, то, как правило, делала это открыто, хотя иногда маскировала свои истинные чувства под показной заботой и теплотой. Например, она по-прежнему соглашалась посидеть с моими дочками, но при этом каждый раз, когда я их приводила, заставляла меня чуть заметным изменением интонации почувствовать себя перед ней в долгу. «Ты всем обязана мне. Ради тебя я постоянно жертвую собой, и, кем ты станешь, зависит от меня и моей готовности поступиться собственными интересами», – слышалось мне. Я мрачнела и говорила, что, пожалуй, подыщу детям няню. Лила и Энцо обижались, дескать, об этом не может быть и речи. Однажды утром я в очередной раз обратилась к ней за помощью. Она принялась раздраженно перечислять, сколько дел ее ждет. Я холодно ответила, что в этом случае что-нибудь придумаю. «Разве я сказала, что не могу? Раз тебе надо, значит, надо. Твои дочери хоть раз на меня пожаловались? Я хоть раз оставляла их без внимания?» Я поняла, что она хотела услышать подтверждение своей необходимости и признание того, что без ее участия моя публичная жизнь невозможна. После этого я перестала испытывать какие бы то ни было угрызения совести.

Благодаря активности пресс-службы обо мне каждый день писали в газетах и пару раз приглашали на телевидение. Я радовалась и волновалась: мне нравилось находиться в центре внимания, но я боялась ляпнуть что-нибудь не то. В особых случаях я бежала к Лиле за советом.

– А если меня спросят про Солара?

– Говори что думаешь.

– А вдруг Солара разозлятся?

– Ты для них сейчас опаснее, чем они для тебя.

– Все равно страшно. Мне кажется, Микеле совсем рехнулся.

– Книги пишут для того, чтобы тебя услышали, так что нечего отмалчиваться.

Я старалась вести себя осмотрительно. Во время жаркой предвыборной кампании я в интервью даже не заикалась о политике и не упоминала Солара, которые, это ни для кого не было секретом, пытались оттянуть голоса в пользу пяти правящих партий. Вместо этого я рассуждала об условиях жизни в квартале, особенно ухудшившихся после землетрясения, о нищете, сомнительной торговле, неэффективности системы социальной защиты. В зависимости от того, какие вопросы мне задавали, – и от настроения, – рассказывала о себе, о том, как трудно мне было учиться, об ущемлении прав женщин – студенток Высшей нормальной школы Пизы, о матери, о своих дочерях, о проблемах женщин. Время для книжного рынка тогда настало непростое. Писатели моего возраста метались между авангардизмом и верностью традиции, искали себя и своего читателя. У меня перед ними были определенные преимущества. Моя первая книга вышла в конце шестидесятых, во второй я затронула острую тему, благодаря чему попала в узкий круг молодых писателей с собственной творческой историей, пусть и не слишком богатой, и своей, пусть не слишком широкой, аудиторией. Телефон у меня звонил все чаще, хотя журналисты в основном интересовались моим мнением не по литературным, а по социальным вопросам, особенно в том, что касалось положения дел в Неаполе. Интервью я давала охотно, а вскоре начала регулярно писать на самые разные темы для «Маттино» и получила собственную колонку в журнале «Мы, женщины». Я не отказывалась ни от одного выступления, а приглашали меня часто. Мне самой не верилось в то, что происходящее со мной – правда. Мои предыдущие книги были встречены хорошо, но подобного ажиотажа не вызвали. Мне даже позвонили два известных писателя, с которыми я лично не была знакома. Мне предложил встретиться знаменитый режиссер, который хотел снять по моему роману фильм. Каждый день я узнавала, что книгой заинтересовалось то одно, то другое зарубежное издательство. В общем, у меня были все основания гордиться собой.

Но особенно обрадовали меня два совершенно неожиданных звонка. Сначала позвонила Аделе. Она говорила со мной очень ласково, спросила, как внучки, сказала, что регулярно интересуется у Пьетро, как у них дела, и видела их фотографии – такие красавицы! Я слушала ее, но сама ограничилась парой дежурных фраз. «Я прочитала новый вариант романа, – наконец выдала она. – Книга стала намного лучше, ты молодец!» Она взяла с меня обещание, что, если я поеду на презентацию в Геную, хотя бы ненадолго привезу ей девочек. Я согласилась, точно зная, что и не подумаю выполнять это обещание.

Несколько дней спустя позвонил Нино. Он сказал, что мой роман великолепен («Невероятного качества литература для Италии!»), и попросил разрешения увидеться с девочками. Я пригласила его на обед. Он уделил внимание Деде, Эльзе и Имме, после чего, естественно, заговорил о себе. В Неаполе он теперь почти не бывал, большую часть времени проводил в Риме, активно сотрудничал с моим бывшим свекром и работал над несколькими важными проектами. «Дела идут все лучше и лучше, – то и дело повторял он. – Италия встала наконец на путь модернизации». Потом он вдруг посмотрел мне в глаза и сказал: «Давай снова будем вместе!» Я расхохоталась: «Ну уж нет! Имму ты можешь видеть, когда захочешь, достаточно позвонить, а мне с тобой говорить больше не о чем. И вообще мне кажется, что я родила девочку от какого-то призрака, потому что тебя в моей постели уже не было!» Он ушел обиженный и больше не объявлялся. Он просто забыл о нас – о Деде, Эльзе, Имме и обо мне – забыл, едва я закрыла за ним дверь.

94

Чего еще мне было желать? Я прославилась. Мое имя перестало быть просто чьим-то именем, оно стало моим. Сама Аделе Айрота позвонила мне с извинениями; Нино Сарраторе пытался заслужить мое прощение и вернуться в мою постель; меня повсюду приглашали. Конечно, мне было трудно оставлять девочек даже на несколько дней, ведь материнские обязанности с меня никто не снимал. Но постепенно я и к этому привыкла. Необходимость производить хорошее впечатление на публику быстро вытеснила чувство вины. Голова полнилась множеством впечатлений, на фоне которых Неаполь и квартал бледнели. Я открывала для себя новые пейзажи и посетила несколько красивых городов, часто думая, что мне хотелось бы там жить. Я знакомилась с интересными людьми, которые давали мне почувствовать мою собственную значимость, и это наполняло меня счастьем. Передо мной распахнулся мир невиданных возможностей. Связь с детьми ослабевала; иногда я даже забывала позвонить Лиле и пожелать девочкам спокойной ночи. Порой я ловила себя на мысли, что могла бы жить и без них, и мне становилось стыдно.

Затем случилась очень нехорошая история. Я готовилась к долгой, на целую неделю, поездке на юг, но тут заболела Имма: сильно простудилась. Я винила только себя, ведь это я постоянно бросала дочку на Лилу. Она следила за детьми очень внимательно, но у нее была куча других дел, и она могла не заметить, что девочка вспотела, а потом ее продуло на сквозняке. Перед отъездом я узнала в пресс-службе телефонные номера всех своих гостиниц и оставила их Лиле, чтобы в случае необходимости та могла меня разыскать. «Умоляю, если будут трудности, сразу звони!» – сказала я ей.

Я уехала. В первые дни я ни о ком, кроме Иммы, и думать не могла, без конца звонила Лиле, но потом закрутилась. Я переезжала из города в город, устраивалась в гостинице и согласовывала с организаторами насыщенную программу. Я готовилась к встречам с читателями, после которых в мою честь обычно давали бесконечный ужин. Время летело быстро. Как-то раз я набрала номер Лилы, но никто не взял трубку. В другой раз ответил Энцо. «Занимайся своими делами, ни о чем не беспокойся!» – как всегда, лаконично сказал он. В следующий раз я говорила с Деде, голос которой звучал совсем по-взрослому: «У нас все хорошо, мам, пока, отдохни там!» Но когда я вернулась домой, выяснилось, что Имма уже три дня в больнице. У нее началось воспаление легких, и ее госпитализировали. Лила была с ней: бросила все свои дела, бросила Тину и легла с моей дочерью в больницу. Я негодовала: почему меня держали в неведении? Но даже когда я вернулась, Лила и не подумала уступить мне место. «Иди домой, ты же только с дороги, отдыхай!» – сказала она.

Я действительно вымоталась, но моя усталость не шла ни в какое сравнение с моим отчаянием. Я жалела, что меня не было рядом с дочкой, когда она нуждалась во мне больше всего. Я не видела, как она страдала. Вместо меня все волнения, связанные с ее болезнью, – затрудненное дыхание, страх, переезд в больницу, лечебные процедуры – переживала Лила. Я посмотрела на нее. Она выглядела гораздо более измученной, чем я. Она не спускала Имму с рук, прижимала ее к себе и согревала своим телом. Она несколько дней не была дома, почти не спала, и смотрела мутным взглядом. А я, несмотря ни на что, ощущала внутри себя свет, лучи которого, возможно, просачивались и наружу. Даже теперь, узнав о болезни дочки, я продолжала испытывать самодовольство: я добилась своего, я снова могу ездить по Италии, забыв о прошлом. Для меня все только начиналось, здесь и сейчас.

Как только дочку выписали, я исповедалась Лиле. Я хотела навести в своих мыслях порядок, найти баланс между чувством вины и гордостью за себя, еще раз поблагодарить Лилу и узнать у нее подробности болезни Иммы. Но Лила почти раздраженно ответила мне: «Брось, Лену, все прошло, твоя дочка поправилась. Сейчас есть проблемы посерьезнее». Я думала, она имеет в виду свои проблемы по работе, но оказалось, что проблемы у меня. Незадолго до болезни Иммы Лила узнала, что на меня подали в суд. Заявителем была Кармен.

95

Я испугалась. Я растерялась. Почему Кармен? Разве Кармен могла так со мной поступить?

Мое самодовольство мгновенно испарилось. К чувству вины перед Иммой добавился страх. Сейчас у меня отберут все, чем я обладаю: радость, славу, деньги. Мне было стыдно за себя и свое легкомыслие. «Мне надо срочно увидеться с Кармен», – сказала я Лиле. Она ответила, что не советует мне этого делать. У меня опять возникло ощущение, что она что-то недоговаривает, и, несмотря на ее совет, я отправилась к Кармен.

Первым делом я пошла на заправку, но Кармен там не оказалось. Меня встретил смущенный Роберто. О заявлении в суд он не сказал ни слова, сообщил только, что жена уехала с детьми к родственникам в Джульяно, а когда вернется, он не знает. Я тут же побежала к ним домой – проверить, не обманул ли он меня. Кармен или действительно скрылась в Джульяно, или просто не открывала дверь. Стояла невыносимая жара. Я прогулялась немного, чтобы успокоиться, и отправилась на поиски Антонио: уж он-то точно должен что-то знать. Я боялась, что не найду его, он вечно где-то пропадал. Но его жена сказала, что он пошел в парикмахерскую, и правда, там я его и застала. Я спросила, что ему известно об этом иске, но он не ответил, а начал жаловаться на местную школу, дескать, учителя придираются к его детям, потому что те говорят или на немецком, или на диалекте. А на каком им еще говорить, если итальянскому их не учат? Потом он вдруг тихо сказал:

– Хорошо, что ты пришла. Я хочу с тобой попрощаться.

– Ты что, уезжаешь? Куда?

– Назад, в Германию.

– Когда?

– Пока не знаю.

– А почему тогда прощаешься сейчас?

– Тебя разве застанешь? Мы редко видимся.

– Да ты меня и не искал.

– Ты меня тоже.

– Почему ты уезжаешь?

– Моей семье здесь плохо.

– Тебя Микеле выгоняет?

– Он приказывает, я исполняю.

– Значит, это он не желает видеть тебя в квартале?

Он опустил глаза и принялся внимательно изучать свои руки.

– У меня опять нервное истощение, – сказал он и заговорил о своей матери, Мелине, у которой были проблемы с головой.

– Оставишь ее на Аду?

– Нет, заберу с собой. У Ады и так забот полон рот. К тому же у меня и свой интерес имеется. Хочу посмотреть, что меня ждет в будущем.

– Она прожила тут всю жизнь. Ей в Германии будет плохо.

– Ей везде плохо. Хочешь совет?

Я поняла, что он готов перейти к главному.

– Давай.

– Уезжай и ты отсюда.

– Почему?

– Потому, что Лина думает, что вдвоем вы с ней непобедимы, а это не так. И я больше не смогу вам помогать.

– В чем?

Он недовольно покачал головой:

– Солара в бешенстве! Видела, как народ в квартале проголосовал?

– Нет.

– Они больше не контролируют выборы, как раньше.

– В смысле?

– Лине удалось перетянуть много голосов в пользу коммунистов.

– А я тут при чем?

– Марчелло и Микеле считают, что за всем, что происходит в квартале, стоит Лина. А за тобой особенно. Иск подала Кармен, но ее адвокаты – это люди Солара.

96

Я вернулась домой. Мне не хотелось видеть Лилу. Она не могла не знать о выборах и их результате, ввергнувшем в ярость Солара, которые поймали Кармен в западню. Лила специально выдавала мне информацию по капле. Я позвонила в издательство и пересказала директору все, что мне сообщил Антонио. «Пока это просто слух, ничего точно сказать не могу, но я очень волнуюсь!» Он пообещал, что попросит юридический отдел провести расследование и, как только что-то выяснит, перезвонит мне. «Что ты так разволновалась? – заключил он. – Книге это только на пользу!» «А мне нет, – думала я. – Я ошиблась. Нельзя мне было сюда возвращаться».

Шли дни, из издательства не звонили, зато, как удар в спину, домой прилетела повестка в суд. Я прочла ее и так и осталась стоять с открытым ртом. Кармен требовала от меня и от издательства изъятия книги из продажи и баснословной компенсации за оскорбление памяти ее матери Джузеппины. Я впервые держала в руках документ, который всем своим существом – названием, стилистикой, печатями – воплощал могущество закона. Возможно, будь я моложе, он не произвел бы на меня особого впечатления, но сейчас внушал настоящий ужас. Тут уж я побежала к Лиле. Рассказала, что происходит, и услышала в ответ:

– Ты же хотела правосудия, вот и получи.

– Что же мне делать?

– Шуметь.

– В каком смысле?

– Рассказать обо всем газетчикам.

– Ты с ума сошла? Антонио говорил, что за Кармен стоят адвокаты Солара. И не делай вид, что ты этого не знаешь.

– Конечно, знаю.

– А мне почему не сказала?

– А как я тебе скажу, если ты психуешь? Но волноваться не о чем. Ты боишься суда, а Солара – твоей книги.

– Я боюсь, что они со своими деньгами меня раздавят.

– Вот именно их деньгами и надо заняться. О них и пиши! Чем больше ты пишешь обо всех их мерзостях, тем хуже у них дела.

Меня охватил ужас. Так вот что задумала Лила? Это и есть ее план? Только в тот момент я поняла, что она приписывала мне силу, какой мы в детстве наделяли автора «Маленьких женщин». Так вот зачем она всеми правдами и неправдами затаскивала меня в квартал? Я ушла, ничего ей не сказав. Из дома позвонила в издательство. Я надеялась, что директор предпринял хоть что-то, я ждала от него новостей, но так ему и не дозвонилась. На следующий день он позвонил мне сам и сообщил, что в «Коррьере делла сера» вышла его статья – его собственная, – посвященная этой истории. «Беги покупай, скажешь свое мнение».

97

Никогда еще я с таким волнением не раскрывала газету. Редакция снова напечатала наше с Тиной фото, на сей раз черно-белое. Заголовок статьи говорил сам за себя – там было что-то о попытке заткнуть рот одной из немногих смелых современных писательниц. Ни единого упоминания о квартале я не нашла, как и имени Солара. Автор довольно ловко переходил от нашего частного случая к конфликтам, «вызванным средневековыми пережитками, препятствующими модернизации страны в целом и политическому и культурному обновлению ее южных областей в частности». Текст был небольшой, но убедительный; в конце автор настаивал на праве литератора излагать свою позицию независимо от того, что он называл «прискорбными местными распрями».

Я так и просияла, почувствовав себя под надежной защитой. Позвонила директору, горячо поблагодарила за статью и побежала показывать газету Лиле. Я была уверена, что ей понравится. Ведь она ждала от меня именно этого – демонстрации силы. Но я снова просчиталась.

– Почему ты доверила ему написание статьи? – недовольно спросила она.

– А что не так? Издательство встало на мою защиту. Разве это плохо?

– Это все пустая болтовня, Лену. Этому типу лишь бы побольше книжек продать.

– Так что в этом плохого?

– Плохого ничего, но статью должна была написать ты.

– Почему?

– Потому что ты умная и отлично в этом разбираешься. Помнишь, как ты разделалась с Бруно Соккаво?

Ее слова меня не успокоили, а только разозлили. Бруно был мертв, и мне не хотелось вспоминать, что я о нем писала. Он не отличался умом и угодил в сети Солара, а может и еще кого, и в результате его убили. Удовольствия мне та давняя история не доставила.

– Лила, та статья была направлена не против Бруно, а против организации работы на заводе.

– И что с того? Зато ты заставила его мне заплатить! А теперь ты стала еще известнее, чем тогда, и возможностей у тебя больше. Солара спрятались за Кармен. Надо вывести их на чистую воду, чтоб не смели тут больше командовать.

Я поняла, что ей не понравилось в статье директора. Ее совершенно не интересовала свобода слова и битва пережитков прошлого с современностью. Ее волновали только «прискорбные местные распри». Она хотела, чтобы я ввязалась в схватку с конкретными людьми, которых мы знали с детства, прекрасно понимая, из какого теста они слеплены.

– Лила, «Коррьере» плевать на Кармен, которая продалась Солара, как и на Солара, которые ее купили. Чтобы статью напечатала такая крупная газета, она должна поднимать глобальные проблемы.

Лила скривилась:

– Кармен никому не продавалась. Она всегда была тебе подругой. Если она подала иск, значит, ее заставили.

– Ничего не понимаю. Объясни!

Лила улыбнулась с издевкой: она была на меня очень зла.

– Нечего мне тебе объяснять, это ты пишешь книжки, ты и должна все объяснять. Я знаю одно. У нас тут нет никакого миланского издательства, которое прибежит нас защищать. Про нас никто никаких статей не напишет. Наши проблемы недостаточно глобальные, местечковые, вот и крутимся как умеем. Согласишься нам помочь – отлично, а нет – сами справимся.

98

Я снова пошла к Роберто и пытала его, пока он не дал мне адрес родственников Кармен в Джульяно, потом вместе с Иммой села в машину и отправилась на поиски подруги.

Стояла удушливая жара. Родственники Кармен жили в пригороде, и я с трудом отыскала нужный дом. Мне открыла толстая тетка, сказавшая, что Кармен уехала в Неаполь. Я ей не поверила, но молча развернулась. Имма капризничала; мы прошли пешком не больше ста метров, но она ныла, что устала. Мы повернули за угол дома, направляясь к машине, и тут же наткнулись на Кармен, нагруженную сумками. Увидев меня, она расплакалась. Я обняла ее, Имма тоже бросилась к ней обниматься. Мы зашли в бар, сели в темном углу, я выдала дочке кукол и велела играть тихо, после чего попросила Кармен объяснить мне, что случилось. Она подтвердила слова Лилы: ее заставили подать на меня заявление в суд. Марчелло предъявил ей доказательства того, что знает, где скрывается Паскуале.

– Неужели это правда?

– Правда.

– А сама-то ты знаешь, где он прячется?

Она поколебалась, но кивнула.

– Они сказали, что убьют его, если я ослушаюсь.

Я стала ее успокаивать. Если бы Солара действительно знали, где находится человек, которого они считают убийцей своей матери, давно бы его уничтожили.

– Значит, думаешь, они не знают?

– Конечно нет. Но тебе все равно придется сделать кое-что ради брата.

– Что?

Я сказала ей, что, если она хочет спасти брату жизнь, ей придется сдать его полиции.

Она оцепенела. Я убеждала ее, что это единственный способ защитить Паскуале от Солара. Но все было бесполезно. Мое предложение звучало для нее страшнейшим из предательств, куда страшнее ее собственного.

– Тогда ты так и останешься у них в руках, – сказала я. – Подать на меня в суд они тебе уже приказали, прикажут и еще что-нибудь.

– Я же его сестра! – восклицала она.

– Забудь про сестринскую любовь. Пока что она навредила мне, не спасла его и вот-вот погубит тебя.

Она не слушала никаких доводов. Хуже того, чем дольше мы разговаривали, тем больше я сомневалась, что предлагаю правильное решение. Кармен снова разрыдалась: она убивалась из-за того, как поступила со мной, просила прощения и ужасалась тому, что сделают с ее братом. Я вспомнила, какой она была в детстве: кто бы мог подумать, что эта девочка способна на такую привязанность к близкому человеку. Я собралась уходить, потому что мне нечем было ее утешить, Имма вспотела, я боялась, что она опять заболеет, да и вообще я уже сама не понимала, чего добиваюсь от Кармен. Чтобы она после стольких лет перестала помогать Паскуале? Но откуда мне знать, что это наилучший выход? Почему я решила, что она предпочтет закон родному брату? С какой стати? Может, я просто хотела, чтобы она забрала свое заявление?

– Делай как считаешь нужным, но помни, что бы ни случилось, я на тебя зла не держу, – сказала я.

В глазах Кармен вспыхнули сердитые искры.

– А с чего бы тебе держать на меня зло? Тебе-то чего? Красуешься себе в журналах, делаешь себе рекламу – больше книжек продашь! Нет уж, Лену, не будет по-твоему! Это ж надо было придумать! Сдать Паскуале полиции! Как у тебя только язык повернулся?

Я ушла расстроенная. На обратном пути я пришла к выводу, что напрасно к ней ездила. Я так и видела, как она бежит к Солара, рассказывает им о моем визите, а они, успев прочитать статью в «Коррьере», заставляют ее предпринять против меня еще что-нибудь.

99

Несколько дней я ждала новых неприятностей, но ничего не происходило. Статья наделала много шума, ее перепечатали неаполитанские газеты, снабдив комментариями; незнакомые люди звонили мне, говоря слова поддержки, писали письма. Шли недели, и я свыклась с мыслью, что предстану перед судом. Я выяснила, что многие мои коллеги испытали это на себе, и некоторым из них пришлось гораздо хуже, чем мне. От тягостных мыслей меня отвлекали повседневные заботы. Некоторое время я старалась не видеться с Лилой, не желая, чтобы она подтолкнула меня к очередному неверному шагу.

Книга по-прежнему хорошо продавалась. В августе я увезла детей в Санта-Мария-ди-Кастеллабате. Лила с Энцо тоже собирались снять домик на море, но закрутились на работе и никуда не поехали, а Тину, разумеется, отправили со мной. Среди бесчисленных забот того лета (одной что-то надо, другая плачет, эти ссорятся, а еще надо в магазин и готовить еду) моим единственным удовольствием было встретить на пляже пару отдыхающих под зонтиками с моей книгой в руках.

Осенью дела пошли еще лучше; я выиграла престижную премию с солидным денежным вознаграждением. Я чувствовала себя талантливой и преуспевающей, да и материально все крепче стояла на ногах. Но радости и восторга первых недель после выхода книги я больше не испытывала.

Мир вокруг меня словно потускнел; я во всем выискивала дурное. С некоторых пор и вечера не проходило, чтобы Энцо не накричал на Дженнаро, а ведь раньше он почти никогда не повышал голос. Когда я приходила в офис Basic Sight, Лила, как правило, о чем-то шушукалась с Альфонсо и рассеянно махала мне рукой, дескать, подожди. Так же она вела себя, разговаривая с вернувшейся в квартал Кармен или с Антонио, который по неизвестным причинам отложил отъезд на неопределенный срок.

Ясно было, что вокруг Лилы сгущаются тучи, но она не посвящала меня в свои дела, а сама я предпочитала держаться от них подальше. Затем последовали два ужасных события. Сначала Лила случайно обнаружила, что у Дженнаро исколоты все руки. Я никогда не слышала, чтобы она так орала. Подстрекаемый Лилой, Энцо набросился на парня с кулаками, а поскольку оба они были здоровяки, изрядно поколотили друг друга. На следующий день она уволила из Basic Sight своего брата Рино, несмотря на мольбы Дженнаро не увольнять дядю и клятвы, что это не он подсадил его на героин. Разыгравшаяся трагедия поразила девочек, особенно Деде.

– Почему тетя Лина так обращается с собственным сыном?

– Потому что он сделал то, чего делать нельзя.

– Но он уже взрослый, может делать что хочет.

– Только не то, что может его убить.

– Почему? Жизнь-то его, пусть делает с ней, что ему нравится, – имеет право. Вы ничего не понимаете в свободе, даже тетя Лина.

И Деде, и Эльза, и Имма были потрясены криками и проклятиями, которые изрыгал не кто-нибудь, а их любимая тетя Лина. Дженнаро заперли дома, и он целыми днями выл как безумный. Прежде чем покинуть Basic Sight, его дядька Рино разбил дорогущий компьютер, а теперь шлялся по всему кварталу и на чем свет клял сестру. Однажды вечером к Лиле пришла Пинучча, умоляя снова взять мужа на работу; она притащила с собой свекровь. Лила встретила мать и невестку неласково: их крики и взаимные оскорбления были слышны даже у меня дома. «Ты нас отдаешь прямо в лапы Солара», – вопила в отчаянии Пинучча. «Так вам и надо, – ответила Лила. – Я из кожи вон лезу, вкалываю на вас, а от вас никакой благодарности!»

Но все это были мелочи по сравнению с тем, что случилось несколько недель спустя. Только страсти немного улеглись, как Лила поссорилась с Альфонсо. Он был ценным сотрудником Basic Sight, но в последнее время вел себя вызывающе. Пропускал важные деловые встречи, а если на них и являлся, то распугивал клиентов своими манерами, макияжем и тем, что говорил о себе в женском роде. Черты Лилы исчезли с его лица, несмотря на все его усилия, мужское начало брало верх над женским. Его нос, лоб, глаза становились все больше похожими на отцовские; одна мысль о том, что в нем просыпается дон Акилле, вызывала в нем отвращение. Он будто пытался сбежать от собственного тела, все больше тяготившего его, и иногда пропадал на несколько дней. Когда он возвращался, на лице почти всегда виднелись следы побоев. Он снова брался за дела, но работал без желания.

Однажды он исчез окончательно. Лила и Энцо повсюду искали его, но безуспешно. Тело Альфонсо нашли несколько дней спустя на пляже Корольо: его забили насмерть и выкинули тело в море. Сначала я не могла в это поверить, а когда осознала, что это правда, меня пронзила боль, которая долго не проходила. Я вспоминала, каким он был, когда мы учились в гимназии: вежливый, ко всем внимательный. Мариза так любила его, а Джино, сын аптекаря, так над ним издевался… Я помнила его и за прилавком колбасной лавки во время летних каникул; как же он ненавидел эту работу!

Про более позднюю часть его жизни я знала мало. Мне было трудно вызывать в памяти его облик последних лет; он как будто выцвел; забылись и времена, когда он управлял обувным магазином на пьяцца Мартири. «Это все Лила виновата, – думала я сгоряча. – Своей манией манипулировать другими она сломала его, вывернула наизнанку. Воспользовалась им и бросила на произвол судьбы».

Свое мнение я изменила почти сразу. Лила знала о смерти Альфонсо уже несколько часов, но продолжала злиться на него, возмущалась, что ему больше нельзя доверять, и никак не могла остановиться. Затем, прямо посреди своей гневной тирады – мы были у меня – вдруг сползла на пол от невыносимой боли. Тогда я убедилась, что она любила его больше, чем я, и больше, чем Мариза. Да и сам Альфонсо часто говорил мне, что она помогала ему как никто. Несколько часов она была не в себе, бросила работу, потеряла интерес к Дженнаро, отдала мне Тину. Их отношения с Альфонсо были сложнее, чем я себе представляла. Она смотрелась в него, как в зеркало, видела в нем себя, пыталась извлечь из него частицу себя. «Все не так, как я писала во второй своей книге, – растерянно думала я, – все ровно наоборот. Альфонсо, наверное, очень нравилось то, что делала с ним Лила, он предложил ей свое тело как живой материал, и она вылепила его заново». По крайней мере, так мне казалось в тот короткий период времени, когда я пыталась осознать произошедшее и успокоиться. На самом деле все это всего лишь мои предположения. В реальности ни тогда, ни потом Лила ничего не рассказывала мне об их отношениях. Оглушенная страданием, она закрылась в себе и ни с кем не разговаривала до самых похорон.

100

На похоронах нас было очень мало: не пришел никто из его друзей с пьяцца Мартири, родственники тоже не пришли. Особенно меня поразило отсутствие Марии, его матери. Стефано и Пинуччи тоже не было, не пришла Мариза с детьми – неизвестно, его детьми или нет. Зато неожиданно заявились братья Солара. Микеле – мрачный, исхудавший – постоянно озирался по сторонам, в его взгляде читалось безумие. Марчелло, напротив, старался казаться огорченным, что резко контрастировало с его роскошным, с иголочки, костюмом. Прощанием братья не ограничились, поехали вслед за похоронным кортежем на кладбище, остались на погребение. Все это время я размышляла, что они здесь делают, и пыталась поймать взгляд Лилы. Но она не смотрела в мою сторону, уставилась на них и прямо ела их глазами, как будто нарочно провоцировала. Когда она увидела, что они собираются уходить, вцепилась мне в руку:

– Пойдем со мной.

– Куда?

– Поговорить с этими двоими.

– А девочки?

– С ними Энцо побудет.

Я заколебалась:

– Может, не надо?

– Ладно, одна пойду.

Я вздохнула. Вечно она так – стоит мне отказаться идти за ней, и она бросает меня одну. Я жестом показала Энцо, чтобы приглядел за девочками, – он, казалось, вообще не заметил Солара – и с тем же чувством, с каким поднималась по лестнице к двери дона Акилле и кидала камни в мальчишек, поплелась за ней, петляя между белесыми сооружениями с погребальными нишами.

На Марчелло Лила даже не посмотрела, зато накинулась на Микеле:

– Зачем приперся? Совесть замучила?

– Не беси меня, Лина!

– Вам обоим конец. Валите из квартала!

– Это ты вали, пока время есть.

– Угрожаешь мне?

– Да.

– Только попробуй тронуть Дженнаро или Энцо. Понял меня, Мике? Не забывай, я знаю достаточно, чтобы уничтожить и тебя, и этого второго урода.

– Ничего ты не знаешь. У тебя ничего на меня нет, а главное – ты ничего не поняла. Ты ж такая умная, а вот не догадалась, что мне теперь на тебя плевать!

Марчелло потянул его за локоть:

– Пойдем, Мике, нечего на нее время тратить.

Микеле с силой высвободил руку и сказал Лиле:

– Думаешь запугать меня тем, что Ленучча постоянно мелькает в газетах? Это ты задумала? Думаешь, я испугаюсь какой-то девчонки, пописывающей романы? Да она никто. А вот ты дело другое. Даже твоя тень значит больше, чем любой человек во плоти. Только ты этого так и не поняла. Ну, тебе же хуже. Я отберу у тебя все, что у тебя есть!

Последнюю фразу он прошипел так, будто у него вдруг скрутило желудок. Брат не успел его остановить: Микеле, скривившись, как от невыносимой физической боли, изо всех сил ударил Лилу кулаком по лицу, так что она повалилась на землю.

101

Меня словно парализовало. Лила тоже этого не ожидала: мы обе привыкли к мысли, что Микеле не только пальцем ее не тронет, но и убьет любого, кто посмеет поднять на нее руку. Я не могла даже закричать, из горла вырывался только сдавленный хрип. Пока Марчелло силой тащил брата к машине, а Лила плевалась кровью и бранью («Я тебя прикончу, ей-богу, считайте, вы оба уже покойники!»), Микеле издевательски задушевным голоском сказал мне: «Не забудь написать об этом в следующем своем романе и передай Лине, раз до нее до сих пор не дошло, что ни я, ни мой брат и правда больше ее не любим».

Убедить Энцо, что заплывшее лицо Лилы – результат падения, нам бы не удалось, и мы сказали ему, что она внезапно потеряла сознание. Вряд ли он нам поверил: я была слишком потрясена, чтобы выдать правдоподобную версию, а Лила даже не старалась. Но когда Энцо выразил сомнение, Лила сухо сказала, что все было именно так, и точка, и он тут же прекратил расспросы. Между ними было заведено: если Лила явно врет, значит, у нее есть на то серьезные основания.

Мы с девочками вернулись домой. Деде была напугана, Эльза никак не могла поверить в случившееся, а Имма задавала вопросы типа: «А что, в носу течет кровь, да?» Я была сбита с толку и вне себя от злости. Несмотря на это, я спустилась к Лиле проверить, как она себя чувствует, и предложила забрать Тину, но девочка беспокоилась за маму и рвалась за ней поухаживать. Она не отходила от Лилы ни на шаг, аккуратно мазала ушиб мазью и прикладывала ей ко лбу металлические предметы, чтобы унять головную боль. Я поднялась к себе и вернулась вместе с дочками, надеясь отвлечь Тину и увести к себе, но у меня ничего не вышло. Имма попыталась подключиться к уходу за Лилой, как будто это была игра, но Тина никого к ней не подпускала, даже Деде и Эльзу, которые ее урезонивали. Ее мама заболела, и она никому не собиралась ее уступать. В итоге Лила выгнала всех, включая меня, да так энергично, что я решила, что ей значительно лучше.

Она действительно быстро восстановилась – в отличие от меня. Злость сначала превратилась в досаду, а потом в презрение к себе. Я никак не могла простить себе, что стояла как вкопанная перед лицом насилия и ничего не предприняла. «Во что ты превратилась? – спрашивала я себя. – Зачем только возвращалась в квартал, если и слова сказать не можешь против этих двух мразей? Ты слишком добренькая. Хочешь играть демократически настроенную синьору, примкнувшую к плебсу? Тебе нравится плести в газетах: „Я переехала туда, где родилась, чтобы не терять связи со своими корнями“? Смех да и только! Все связи ты порвала давным-давно. От вони мусора, рвоты и крови тут же в обмороки падаешь». Я думала так и в то же время рисовала в воображении картины, как яростно набрасываюсь на Микеле: бью, царапаю, кусаю, чувствуя, как сердце в груди стучит все сильнее. Когда жажда кровавой расправы поутихла, я сказала себе: «Лила права, писать надо не ради самой писанины, а ради мести тем, кто этого заслужил. Против кулаков, пинков и их гнусных делишек у меня есть только слова – не так много, но для борьбы вполне достаточно». Лила, конечно, до сих пор верила в наши детские фантазии. Она считала, что, если кто-то своими книгами добился известности, денег и власти, его слово превращается в сверкающий кинжал. Я же знала, что все обстоит куда прозаичнее. Книга или статья могла наделать шума, но одного шума мало: античные воители тоже много шумели перед битвой, но, если за шумом не стояло реальной силы, выходило не сражение, а театр. Но я хотела отомстить, и понимала, что шум лишним не будет. Поэтому однажды утром я спустилась к Лиле и спросила: «Что тебе известно такого, чего боятся Солара?»

Она посмотрела на меня с любопытством и как бы несколько лениво ответила: «Когда я работала на Микеле, видела много документов. Я их внимательно изучила. Кое-что он мне сам показывал». Она ухмыльнулась, превозмогая боль; лицо у нее превратилось в сплошной синяк. «Когда мужик хочет засадить тебе между ног, – продолжила она на диалекте, – так хочет, что даже сказать об этом не может, вели ему сунуть свой хрен в кипящее масло – и он сунет!» Она обхватила голову двумя руками и затрясла ею так, будто это не голова, а стакан с игральными костями: я поняла, что она тоже себя презирает. Ей не нравилось, как она обошлась с Дженнаро, как оскорбила Альфонсо и выгнала на улицу брата. Не нравилась ей и похабная ругань, которая так и рвалась у нее из горла. Она терпеть себя не могла, вообще всего этого не могла больше выносить. Но тут она догадалась, что настроение у нас одинаковое, и спросила:

– Если я расскажу тебе, о чем можно написать, напишешь?

– Да.

– А то, что напишешь, опубликуют?

– Возможно, не могу обещать.

– А от чего это зависит?

– Я должна быть уверена, что наврежу этим Солара, а не себе и не своим дочерям.

Она смотрела на меня, как будто никак не могла решиться, а потом сказала: «Возьми Тину на десять минут». Она ушла, а через полчаса вернулась с матерчатой сумкой в цветочек, набитой документами.

Мы сели за стол на кухне, Тина и Имма, тихо переговариваясь между собой, катали по полу игрушечные кареты с лошадьми, сажали в них кукол. Лила вытащила кипу документов, свои заметки и две тетради в сильно запачканных красных обложках. Их я и бросилась листать с любопытством. Листы в клетку были исписаны каллиграфическим почерком, как у первоклассников: подробные подсчеты с комментариями, содержавшими огромное количество грамматических ошибок, и на каждой странице подпись: «М. С.» Я догадалась, что это были части так называемой красной книги Мануэлы Солары. Как величественно, хоть и устрашающе (а может, величественно как раз потому, что устрашающе) звучало это словосочетание – «красная книга», когда мы были детьми и подростками. Даже когда ее называли другими словами – журналом, например, – книга Мануэлы Солары все равно не переставала будоражить сознание: секретнейший из документов, связанных со столькими кровавыми событиями. И вот он передо мной. Оказывается, это было собрание бессчетного количества школьных тетрадей, таких же, как эти две: обычные засаленные тетрадки с выгнутыми волной, потрепанными краями. И тут я поняла вдруг, что память сама по себе – уже литература, и что, может быть, Лила права, и моя книга, завоевавшая такой успех у читателей, совсем не удалась, потому что она слишком хорошо выстроена, слишком гладко и старательно написана, потому что я не сумела изобразить банальности, бессвязности, отсутствие эстетики и логики, бесформенность окружающих вещей.

Девочки играли, а когда время от времени начинали ссориться, мы прикрикивали на них, и они успокаивались. Лила выложила передо мной все материалы, что у нее были, объяснила, что к чему. Мы анализировали их, выстраивали в цепочки. Как давно мы не занимались ничем подобным вместе! Она была довольна: так вот чего она ждала от меня все это время. Вечером она ушла, унесла свою сумку, но позже вернулась, и мы сели изучать ее заметки. На следующий день она позвала меня в Basic Sight. Мы закрылись в ее кабинете, она села за компьютер – что-то вроде телевизора с клавиатурой, совсем не такой, как тот, что она показывала нам с девочками. Лила нажала кнопку включения, вставила в серые блоки какие-то черные прямоугольники – и экран засветился. Она застучала по клавишам – и я глазам своим не поверила. Это тебе не пишущая машинка, пусть даже электронная! Лила аккуратно касалась подушечками пальцев клавиш, и на экране совершенно бесшумно появлялись зеленые буквы цвета свежескошенной травы. Все, что было у нее в голове, что скрывалось за корой головного мозга, как будто выплеснулось наружу и каким-то чудом перенеслось на экран. Особая сила, преобразованная действием, оставалась той же силой, а электрохимический импульс мгновенно превращался в свет. Мне казалось, при мне рождается слово Божье, как на Синае во времена написания заповедей, слово неосязаемое и пугающее своей безукоризненной чистотой. «Потрясающе», – сказала я. «Я тебя научу», – ответила она. Она и правда меня научила: гипнотические сияющие строки становились длиннее и длиннее – мои предложения, ее предложения, наши обсуждения, пойманные на лету и пущенные по глади экрана, как четкий след корабля на воде без пены. Лила печатала, я правила. Она одной кнопкой стирала ненужное, могла убрать целый фрагмент и заставить его мгновенно появиться в другом месте страницы – выше или ниже. Потом Лила решала, что надо написать по-другому, и одним волшебным взмахом руки все опять менялось: только что слово было тут, и вот его нет, или есть, но уже в другом месте. Никаких ручек, карандашей, не надо вынимать из пишущей машинки лист и заправлять в каретку новый. Экран и есть страница, бесконечная, без следов авторских колебаний: гладкий текст, идеальные строчки – настоящее воплощение чистоты, несмотря на то что в них была заключена вся грязь делишек Солара и половины Кампании.

Мы работали целыми днями, пока текст не спустился с небес на землю и под грохот печатающего устройства не превратился в собрание черных точек на бумаге. Лиле опять не понравился результат, мы вернулись к ручкам и сели править. Она ко всему придиралась, постоянно ждала от меня большего, думала, у меня найдутся ответы на все ее вопросы, сердилась; она думала, что я – бездонный колодец знаний, а тут без конца обнаруживалось, что я не сильна в местной географии, бюрократических процедурах, устройстве муниципальных советов, банковском деле, преступлениях и наказаниях. В то же время я давно не чувствовала, чтобы она так гордилась мной и нашей дружбой. «Мы должны разгромить их, Лену, а если это не поможет, я их убью». Наши мысли (пожалуй, в последний раз) встречались друг с другом, сливались в одну. Наконец мы все же признали, что текст готов, что сделано, то сделано, – и снова наступили серые будни. Лила в тысячный раз перепечатала текст, я положила листы в конверт и отправила их директору издательства с просьбой показать материал юристам. «Мне надо знать, – объяснила я ему по телефону, – хватит ли этого, чтобы засадить Солара за решетку».

102

Прошла неделя, вторая. Утром мне позвонил директор.

– У тебя блестящий творческий период, – начал он с похвалы.

– Мы с подругой вместе писали.

– Главное – там чувствуется твоя рука, потрясающий текст! Сделай одолжение: покажи его профессору Сарраторе, пусть поучится, как из любого материала сделать увлекательное чтение!

– Я с ним больше не вижусь.

– Может, поэтому ты в такой отличной форме.

Мне было не до шуток: я хотела знать, что сказали юристы. Ответ разочаровал меня. «Доказательств недостаточно, – объяснил директор. – Они не проведут в тюрьме дня. Ради собственного удовлетворения можно опубликовать, но за решетку этих твоих Солара точно никто не засадит, тем более если, как ты говоришь, они вхожи в политические круги, знают, кого купить, и денег у них хватает». От слабости у меня подкосились ноги. Мелькнула мысль: Лила будет в ярости. «Они еще хуже, чем я рассказываю», – сказала я подавленно. Директор почувствовал мое разочарование, стал меня подбадривать и снова хвалить текст. Но вердикта не изменил: этим Солара не разгромить. Как ни странно, он настаивал, чтобы я опубликовала текст. «Давай я позвоню в „Л’Эспрессо“, – предложил он, – напечатать такую статью сейчас очень важно, и для тебя, и для твоих читателей – да для всех! Надо рассказать, что Италия, в которой мы живем, намного хуже, чем о ней принято говорить». Он попросил у меня разрешения еще раз показать юристам текст, чтобы сказали, какие правовые риски может повлечь статья, что нужно убрать, а что можно оставить. Я вспомнила, как просто было, когда речь шла о запугивании Бруно Соккаво, и отказалась: «Нет, не надо, а то я опять окажусь во всем виновата».

Подождав немного, я набралась смелости и пересказала этот разговор Лиле. Она восприняла новость спокойно. Включила компьютер, как будто хотела пробежать текст еще раз, но мне показалось, она не читала его, а просто смотрела на экран и думала.

– А ты этому директору вообще доверяешь? – спросила она.

– Да, он хороший человек.

– А статью почему не хочешь публиковать?

– А зачем?

– Для ясности.

– Так и так все ясно.

– Кому? Тебе? Мне? Директору?

Она разочарованно покачала головой и ледяным голосом сообщила, что ей надо работать.

– Погоди.

– Говорю же, я спешу. Без Альфонсо тяжко приходится. Уходи, пожалуйста.

– На что ты обиделась?

– Иди.

Какое-то время мы не виделись. По утрам она отправляла ко мне наверх Тину одну, по вечерам за ней заходил Энцо или кричал с лестницы: «Тина, иди домой, мама зовет». Через пару недель позвонил директор и радостным голосом произнес:

– Молодец! Я рад, что ты решилась.

Я не поняла, о чем он. Оказалось, ему звонил друг из редакции «Л’Эспрессо», спрашивал мои контакты, говорил, что это срочно. От него-то директор и узнал, что текст о Солара с небольшими сокращениями выходит на этой неделе.

– Могла бы и предупредить, что передумала!

Холодный пот выступил у меня по всему телу. Я не знала, что сказать, сделала вид, что ничего особенного не происходит. Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: это Лила отправила нашу статью в еженедельник. Я в негодовании побежала к ней. Она встретила меня ласково.

– Ну, ты же не решалась, пришлось мне.

– Почему же, я очень даже решилась не публиковать статью.

– А я не согласна.

– Ну и пусть выходит, только под твоим именем.

– Что ты такое говоришь? Это же ты у нас писательница.

Высказывать ей мои претензии и тревоги было бесполезно: любая моя критика разбивалась о ее хорошее настроение. Статья вышла: целых шесть страниц убористым шрифтом, подписанная единственным именем – моим.

Я рассердилась, мы поссорились.

– Почему, почему ты так поступила? Не понимаю, – негодовала я.

– Зато я понимаю, – ответила она.

На ее лице все еще виден был след от кулака Микеле, но подпись свою она не поставила, уж конечно, не из страха перед ним. Пугало ее другое, и я знала, что именно. На Солара ей было плевать. Но тогда я была так на нее зла, что не сдержалась: «Ты не стала подписывать статью, потому что тебе нравится прятаться. Конечно, проще кинуть камень и сразу спрятать руку за спину. Но на этот раз все, хватит с меня твоих интриг!» Она рассмеялась, мои обвинения казались ей глупостью. «Мне жаль, что ты так думаешь», – сказала она. И с обиженным видом проворчала, что отправила статью в «Л’Эспрессо» под моим именем потому, что ее собственное ничего не стоит, потому что это я училась, прославилась и могу бесстрашно говорить кому угодно и что угодно. Эти ее слова только подтвердили мою догадку о том, что в своей наивности она переоценивала мою значимость, о чем я ей и сообщила. Это ее рассердило. Это я себя недооцениваю, вспыхнула она, потому она и старается заставить меня работать над собой. Интерес читателей ко мне должен расти, все должны узнать о моих заслугах – послушать ее, так это единственное, что ее занимало. «Вот увидишь, – воскликнула она, – что теперь будет с Солара!» Домой я вернулась мрачнее тучи. Я никак не могла отогнать от себя мысль, что она меня использовала, как и говорил Марчелло. Она поставила на карту мою жизнь и благополучие в надежде, что моей скромной известности хватит, чтобы она выиграла свою войну, свела свои счеты и заглушила в себе чувство вины.

103

На самом деле публикация этой статьи стала для меня значительным шагом вперед. Она помогла мне обогатить свой имидж. Статья доказывала, что я не только хорошая романистка, но и человек, готовый бороться против упадка своего города, как раньше боролась за профсоюзы и права женщин. В итоге немногочисленные поклонники, которых я завоевала еще в конце шестидесятых, примкнули к тем, кто, несмотря на все мои взлеты и падения, был со мной с семидесятых, а все вместе они присоединились к наиболее многочисленным читателям моей последней книги. Это способствовало переизданию первых двух книг, третья по-прежнему продавалась хорошо, идея снять по ней фильм приобретала все более реальные черты.

Впрочем, и хлопот мне эти шесть страниц доставили немало. Меня вызывали в полицию, допрашивали в налоговой полиции, в местных правых изданиях появились разгромные статьи, в которых меня называли разведенной феминисткой, коммунисткой и пособницей террористов. Я получила несколько анонимных звонков с угрозами на похабном диалекте мне и моим дочерям. Но к тому времени я уже настолько привыкла к тревоге (тревога и литература вообще стали для меня синонимами), что боялась намного меньше, чем после публикации в «Панораме» и иска Кармен. Это была моя работа, и я знала, что справляюсь с ней все лучше. К тому же меня грела мысль, что меня поддерживает юридический отдел издательства, не говоря уже о левых изданиях и читателях, которых с каждой встречей собиралось все больше и больше, и сознании собственной правоты.

Должна признать, что больше всего меня успокаивала нараставшая уверенность, что Солара и пальцем меня не тронут. Чем громче звучал мой голос, тем неприметнее старались вести себя они. Марчелло и Микеле не подавали никаких новых исков и вообще затаились. Как-то я столкнулась с ними на глазах у полицейских: оба ограничились сухим, но уважительным приветствием. Буря вроде бы улеглась. После публикации статьи было открыто несколько расследований и заведено несколько уголовных дел. Но, как и предсказывали юристы издательства, и первые и вторые быстро свернули, переключив внимание публики на другие преступления, а Солара вышли сухими из воды. Для меня единственным итогом публикации статьи стали изменения личного порядка: меня полностью – не на словах, а на деле – вычеркнули из своей жизни сестра, мой племянник Сильвио и мой отец. Только Марчелло по-прежнему вел себя со мной любезно. Как-то вечером, столкнувшись с ним у шоссе, я отвернулась в другую сторону, но он вдруг заговорил со мной: «Лену, я знаю, что сама ты ничего подобного делать бы не стала, ты не виновата, и я на тебя не сержусь: помни, что двери моего дома для тебя всегда открыты!» – «Какие двери? Я вчера звонила Элизе, так она чуть телефонную трубку не расколотила». – «Твоя сестра та еще штучка, – улыбнулся он, – тут уж я бессилен».

104

Лилу эти жалкие результаты очень расстроили. Она не скрывала своего разочарования, хотя предпочитала об этом не распространяться. Делала вид, что у нее все в порядке, по-прежнему отправляла ко мне Тину, а сама шла на работу и закрывалась у себя в кабинете. В некоторые дни она оставалась дома: утверждала, что у нее раскалывается голова, и спала до вечера.

Я не напоминала ей, что это она приняла решение опубликовать статью, ни разу не сказала: «Я предупреждала тебя, что Солара ничего не будет, я же не просто так наводила справки в издательстве, что ж теперь убиваться?» Но последствия нашего провала оставили на ней свой отпечаток. Она чувствовала себя униженной. Она всю жизнь верила в мощь вещей, которые, как выяснилось, ничего не стоят: культуры, литературы, книг. Сегодня я понимаю, что она, так много повидавшая, такая взрослая, только в те дни окончательно распрощалась с детством.

Она перестала мне помогать. Сама по-прежнему часто оставляла на меня дочку, а иногда еще и Дженнаро, которого я не должна была отпускать от себя ни на шаг. Моя общественная жизнь требовала от меня все больше участия, я опять не справлялась с семейными обязанностями, но, когда однажды утром обратилась к ней за помощью, услышала в ответ раздраженное: «Позвони моей матери, пусть она с детьми посидит». Ну и новости! Я была в замешательстве, но послушалась. Так у меня в доме появилась Нунция: постаревшая, послушная, стеснительная, но такая же деятельная, как во времена нашего отдыха на Искье.

Старшие девочки приняли ее в штыки, особенно Деде, которая с наступлением переходного возраста стала невероятно грубой и бестактной. Она сильно поправилась, на лице высыпали прыщи – глядя на свое отражение в зеркале, она видела там уродину и злилась на весь свет. У нас каждый день происходили перепалки.

– Почему мы должны сидеть с этой старухой? Меня от ее стряпни тошнит, готовь сама!

– А ну прекрати.

– Да она плюется, когда говорит, и зубов у нее нет, ты сама-то видела?

– Все, хватит! Ни слова больше!

– Мало того что мы живем в этой дыре, теперь еще и эту бабку к нам притащила? Я не хочу, чтобы она спала у нас дома, когда тебя нет.

– Деде, я уже сказала, прекрати немедленно.

Эльза не отставала от сестры, но избрала другую тактику. Она делала вид, что одобряет мой выбор, а на самом деле издевалась над Нунцией:

– А мне она нравится. Отлично, мам, что ты ее к нам позвала, от нее такой приятный трупный запах!

– Вот я тебе сейчас! Ты хоть понимаешь, что она может услышать?

Только Имма сразу привязалась к Нунции и, во всем подражая Тине, вместе с подругой по пятам ходила за Нунцией, пока та возилась по хозяйству, и звала ее бабушкой. Но бабушка не очень-то отзывалась на привязанность Иммы. Со своей родной внучкой она была ласкова, умилялась, какая та болтушка, а когда Имма пыталась что-то ей рассказать, продолжала молча заниматься своими делами. Как выяснилось, занималась она ими не просто так. В конце первой недели она, опустив глаза, сказала мне: «Лену, а ведь мы еще не обсуждали, сколько ты мне будешь платить». Вот дела! Я-то наивно полагала, что она ходит к нам по просьбе дочери! За деньги я бы нашла помощницу помоложе, такую, чтобы нравилась девочкам, чтобы я сама не стеснялась лишний раз ее о чем-то попросить. Но я сдержалась, мы все обсудили и назначили ей жалованье. Нунция немного повеселела и к концу переговоров даже начала оправдываться: «Понимаешь, муж болеет, работать не может, Лина совсем с ума сошла – Рино уволила, сидим без денег». Я пробормотала, что все понимаю, и попросила ее быть повнимательнее к Имме. Любимицей ее по-прежнему оставалась Тина, но, по крайней мере, она мою дочь перестала игнорировать.

А вот с Лилой у них все было по-старому. Нунции и в голову не приходило заглянуть к жившей по соседству дочери, хоть та и подкинула ей эту работу. Столкнувшись случайно на лестнице, они даже не здоровались. Нунция превратилась в сварливую старуху, от благоразумной и приветливой женщины, которую я знала с детства, не осталось и следа. Но и Лила, надо сказать, была не подарок: ее характер с каждым днем делался все невыносимее.

105

Ко мне она относилась с беспричинной враждебностью. Особенно раздражало, когда она попрекала меня, что я ничего не знаю о жизни собственных дочерей.

– У Деде начались трали-вали.

– Она тебе сказала?

– Конечно, кому еще ей сказать, тебя-то дома не бывает.

– Вы с ней так это и назвали?

– Конечно, а как еще?

– Как угодно, лишь бы не эту пошлятину.

– Ты хоть знаешь, как твои дочери между собой общаются? А что они моей матери говорят, слышала?

Мне не нравились эти интонации. Еще недавно Лила так любила и Деде, и Эльзу, и Имму, а теперь использовала любую возможность, чтобы указать мне на их недостатки, сказать, что это я виновата, что не забочусь о них, что вечно катаюсь по Италии, а страдает от этого их воспитание. Особенно меня задело, когда она обвинила меня в том, что я не замечаю, что происходит с Иммой.

– А что с ней не так?

– У нее глаз дергается.

– Ну, бывает, но редко.

– А я постоянно вижу.

– И что это значит, по-твоему?

– Не знаю. Знаю только, что она считает себя безотцовщиной, а теперь не уверена даже, есть ли у нее мать.

Я старалась не обращать на Лилу внимания, но это было трудно. Имма всегда меня беспокоила. Когда я сравнивала ее с Тиной, мне всегда казалось, что ей чего-то недостает. А недавно я узнала в ней себя, те свои черты, которые я терпеть не могла. Я видела, что она слишком податливая, всегда всем уступает, потому что постоянно боится кому-то не понравиться, а потом страдает от этих уступок. Лучше бы она унаследовала нахальство Нино вместе с его беспечностью и жизнелюбием, но этого, к сожалению, не случилось. Имме хотелось иметь то, что было у других, но при этом она делала вид, что ей ничего не нужно. К сожалению, никогда не угадаешь, что дети возьмут от родителей, вот и Имма родилась не похожей на отца. Лила со мной не соглашалась и постоянно тыкала мне в нос черты сходства моей младшей дочери и Нино. Разумеется, ничего хорошего она в них не находила и воспринимала их как некий врожденный порок. «Пойми, я говорю тебе это только потому, что люблю ее и беспокоюсь за нее», – твердила она.

Я не понимала, с чего это Лила так ополчилась на моих дочерей. Очевидно, я слишком горько ее разочаровала, и она возложила вину за это на них тоже. Потом у меня мелькнуло, что все дело в моей книге, которая обретала все большую популярность и делала меня все менее зависимой от Лилы. Поэтому, наверное, она изо всех сил старалась принизить меня и способности моих дочек, а заодно показать, какая я плохая мать. Но ни одна из этих двух версий меня не успокаивала, потому что была еще и третья. Лила видела, что как мать я действительно многого не замечаю или не хочу замечать, особенно в отношении Иммы. Значит, я должна была срочно разобраться, в чем дело.

Я стала внимательно наблюдать за дочкой и вскоре поняла, что она и правда несчастна. На фоне радостной и экспансивной Тины, с ее потрясающими речевыми способностями и талантом вызывать восхищение, умиление и любовь окружающих, в том числе и мои, Имма казалась ее бледной тенью. Моя дочка тоже была миленькая и умная, но Тина ее затмевала. Все достоинства Иммы куда-то исчезали, и она от этого мучилась. Однажды я наблюдала за их спором: Тина прекрасно говорила, выговаривая все звуки, Имма до сих пор картавила. Они взяли раскраску, цветные карандаши и собирались раскрашивать животных. Тина выбрала носорога и красила его в зеленый цвет, а Имме достался кот, и она в растерянности перебирала карандаши.

– Покрась его в серый или черный, – сказала Тина.

– Нечего мне приказывать, я сама цвета выбираю.

– А я и не приказываю, я подсказываю.

Имма посмотрела на нее с беспокойством: она не понимала разницы между «приказываю» и «подсказываю».

– И подсказывать не надо.

– Ну и не буду.

У Иммы задрожала нижняя губа.

– Ладно, пусть будет серый, но мне так не нравится.

Я постаралась уделять ей больше внимания. Я перестала восхищаться талантами Тины, стала развивать способности Иммы, хвалила ее за каждое, пусть даже самое маленькое достижение. Но вскоре я поняла, что этого недостаточно. Девочки любили друг друга, их соперничество помогало Имме расти, а мои искусственные похвалы не приносили никакой пользы: она все равно сравнивала себя с подругой, ее это часто ранило, и, уж конечно, Тина была ни в чем не виновата.

Тогда я уцепилась за слова Лилы, что Имма «безотцовщина, а теперь не уверена даже, есть ли у нее мать». Я все думала о той подписи к фото в «Панораме». Из-за нее Деде и Эльза издевались над сестрой («Ты вообще не из нашей семьи: у тебя даже фамилия Сарраторе, а не Айрота»). Впрочем, подпись, конечно, могла повлиять, но разве дело было только в ней? Нет, конечно. Куда страшнее было, что Имма и правда росла без отца.

Осознав это, я стала следить за тем, как Имма пытается привлечь к себе внимание Пьетро. Когда он звонил и разговаривал с дочками, она всегда стояла рядом и слушала, о чем они говорят. Если девочки начинали смеяться, она тоже смеялась, а когда приходила пора прощаться, она вместе с ними кричала: «Пока». Пьетро, слыша ее голосок, просил Деде: «Передай трубку Имме, я с ней тоже попрощаюсь», но тут Имма смущалась и убегала, а если и брала трубку, то упорно молчала. То же происходило, когда Пьетро приезжал в Неаполь. Он обязательно привозил Имме подарок, и она ходила за ним по пятам, радовалась, когда он ее хвалил или брал на руки. Однажды Пьетро, приехав за Деде и Эльзой, заметил, как погрустнела малышка, отвел меня в сторонку и сказал: «Будь с ней сегодня поласковей. Ей обидно, что сестры уезжают, а она остается».

Его слова подтвердили мои опасения, и я поняла, что пора что-то предпринять. Я попросила Энцо быть внимательнее с Иммой, хотя, если честно, он совсем не нуждался в подобных напоминаниях. Если он сажал на плечи Тину, то через некоторое время спускал ее на землю и сажал Имму; если покупал игрушку своей дочке, то точно такую же покупал и Имме. Даже восторгаясь очередным достижением Тины, он никогда не забывал добавить, что Имма тоже молодец, а если и отстает от Тины, то совсем чуть-чуть, да и вообще это не беда. Но я все равно с ним поговорила, и это привело к тому, что он начал ругать дочку, когда она вела себя слишком активно и не давала Имме проявить себя. Это было уже слишком: девочка ведь ни в чем не виновата! Тина терялась, не понимала, почему ей больше не разрешают показывать, что она уже умеет, и переживала, что папа ее разлюбил. Я звала ее к себе и отвлекала какой-нибудь игрой.

В общем, ничего хорошего из этого не вышло. Однажды утром мы пришли в офис к Лиле – я хотела, чтобы она научила меня работать на компьютере. Тина с Иммой играли под столом. Тина, как всегда изобретательно, рассказывала целую историю: на их кукол напали страшные чудовища, а отважные принцы должны были их спасти. Тут вдруг моя дочка сердито крикнула:

– А я не хочу!

– Чего ты не хочешь?

– Спасаться не хочу!

– Так тебе и не надо спасаться, тебя принц спасет.

– Нет у меня никакого принца.

– Тогда я скажу, чтобы мой принц и тебя спас.

– Не надо. Я же сказала, не хочу.

Мне не понравилось, как быстро Имма переключилась с куклы на себя, хотя Тина всячески старалась вернуть подругу к игре. Лила была недовольна, что я отвлекаюсь, и сказала девочкам: «А ну тихо! Или говорите шепотом, или идите играть на улицу».

106

В тот день я написала Нино длинное письмо. Я подробно изложила ему все обстоятельства, на мой взгляд осложнявшие жизнь нашей дочери: у ее сестер был заботливый отец, а у нее нет; отец ее подружки души в ней не чаял, а она росла без отцовской любви; мне постоянно приходилось уезжать по делам и оставлять ее одну. В результате у Иммы сформировалось четкое ощущение, что ей чего-то недодают. Я отправила письмо в надежде на скорый ответ, но так его и не дождалась. Тогда я решилась позвонить ему домой. Трубку взяла Элеонора.

– Его нет, – сказала она равнодушно, – он в Риме.

– Передай ему, пожалуйста, что он нужен моей дочке.

Она начала было возмущаться, но тут же сбавила тон:

– Мои дети сами уже полгода отца не видели.

– Он тебя бросил?

– Нет, он никого никогда не бросает. Или надо самой набраться сил и бросить его – тут ты молодец, я тобой восхищаюсь, – или он так и будет приходить и уходить когда вздумается.

– Передай ему, что я звонила и что, если он немедленно не объявится, я найду его и привезу ему дочку, где бы он ни был.

Я бросила трубку.

Нино перезвонил не сразу, но все же перезвонил. Говорил он, как обычно, так, будто мы расстались пару часов назад. Голос звучал бойко и весело. Начал он с того, что осыпал меня комплиментами.

– Ты получил мое письмо? – резко перебила я.

– Да.

– А почему не ответил?

– Потому что у меня нет ни секунды свободного времени.

– Придется тебе найти время, и поскорее: Имме плохо.

Он нехотя сообщил, что вернется в Неаполь на выходные, и я пригласила его в воскресенье на обед. Я подчеркнула, чтобы он не вздумал болтать со мной или шутить с Деде и Эльзой. Весь этот день он обязан посвятить Имме. «И учти: такие визиты должны войти у тебя в привычку. В идеале тебе следовало бы навещать ее раз в неделю, но таких подвигов я от тебя не жду! Но раз в месяц изволь являться как миленький!» Он сказал, что будет приезжать каждую неделю. Он клялся мне в этом и, я не сомневаюсь, в тот момент сам в это искренне верил.

Я не помню, в какой день состоялся этот разговор, зато никогда не забуду то воскресенье, когда в десять утра элегантно одетый Нино подкатил к нашему дому на новеньком сверкающем автомобиле. Это было 16 сентября 1984 года. Нам с Лилой недавно стукнуло по сорок. Тине и Имме вскоре должно было исполниться по четыре года.

107

Накануне я предупредила Лилу, что Нино приедет ко мне на обед. «Я его заставила. Хочу, чтобы он весь день провел с Иммой». Я надеялась, что хотя бы в этот день она не станет отправлять ко мне Тину, но она меня не поняла или сделала вид, что не поняла. Зато она предложила: «Я попрошу маму приготовить что-нибудь вкусненькое. Пообедаем у меня, тут места больше». Я очень удивилась. Она же ненавидит Нино, с чего вдруг такая любезность? «Нет, обед я приготовлю сама, – отказалась я. – Это день Иммы, и мы не будем отвлекаться ни на что другое». Но назавтра ровно в девять утра Тина, как обычно, поднялась со своими игрушками по лестнице и постучала в мою дверь. Она была само очарование: черные косички, сияющие живые глазки. Я впустила ее и тут же отругала Имму: она все еще разгуливала в пижаме, заспанная, и, даже не позавтракав, собралась идти играть с Тиной. Она меня не слушалась, корчила рожицы, смеялась с подружкой. Я рассердилась, закрыла ошарашенную Тину в комнате и велела ей пока поиграть одной, а Имму отправила умываться. Она брыкалась и кричала, что никуда не пойдет. «Давай скорее одеваться, скоро папа приедет». Я обещала ей папу уже несколько дней, но сейчас она взбунтовалась. Впрочем, я сама нервничала. «Не хочу я папу!» – вопила Имма и вырывалась у меня из рук, как будто папа – это противная микстура. Нино она, разумеется, не помнила, то есть протестовала не против этого конкретного человека. «Может, зря я его позвала?» – подумала я. Если она говорила, что не хочет папу, это означало, что ей не нужен в этой роли никакой новый человек. Она хотела Энцо или Пьетро, чтобы быть не хуже Тины и сестер.

Я вспомнила о Тине: она не скандалила, даже не выглядывала из комнаты. Мне стало совестно: девочка была ни в чем не виновата, а за все потрясения того утра досталось ей. Я ласково окликнула ее, она прибежала радостная, устроилась на табурете в углу ванной и стала объяснять мне, как заплести Имме такие же косички, как у нее. Моя дочка тоже повеселела и спокойно дала мне себя нарядить. Потом они побежали играть, а я отправилась будить Деде и Эльзу.

Эльза тут же вскочила и быстро собралась: она была счастлива, что снова увидит Нино. А Деде надолго закрылась в ванной и вышла, только когда я на нее наорала. Она никак не могла смириться с происходившими с ней изменениями. «Я просто уродина», – со слезами на глазах сказала она, заперлась у себя в комнате, крикнув, что никого не желает видеть.

Я в спешке занялась собой. На Нино мне было плевать, но не хотелось, чтобы он нашел меня неухоженной и постаревшей. К тому же я боялась, что придет Лила, а я прекрасно знала, как она умеет кружить головы мужчинам.

108

Нино был исключительно пунктуален: ровно в назначенный час он, нагруженный подарками, уже поднимался по лестнице. Эльза выбежала встречать его на лестничную площадку; за ней выскочила Тина, Имма боязливо шла сзади. Правый глаз у нее дергался. «Вот и папа!» – сказала я ей, но она в ответ растерянно мотала головой.

Нино с самого начала повел себя как надо. Еще на лестнице он начал напевать: «Где, где моя маленькая Имма? Зацелую-зацелую-зацелую!» Он сказал Эльзе: «Привет», мимоходом потрепал за косичку Тину и сразу бросился к дочери: обнял ее, расцеловал, сказал, что в жизни не видел таких красивых, как у нее, волос, похвалил ее платьице, туфельки и все остальное. Со мной он даже не поздоровался, сразу уселся на пол гостиной, взял Имму на колени и только тогда перекинулся парой слов с Эльзой и тепло поприветствовал Деде («Боже, какая ты стала красавица!»); та смущенно улыбнулась.

Тина была в недоумении. Обычно гости замечали ее первой, и все внимание доставалось ей, а Нино обошел ее даже при раздаче подарков. Она заговаривала с ним, пыталась забраться к нему на колени, рядом с Иммой, но он ей не позволил, и она села рядом, положив голову ему на плечо. Но и это не помогло. Нино вручил Деде и Эльзе по книжке и снова занялся дочкой. Сколько всего он ей накупил! Ждал, пока она распакует один подарок, и тут же выдавал следующий. Имма была вне себя от радости и изумления. Она смотрела на него как на волшебника, который творит чудеса для нее одной. Тина потянулась посмотреть ее подарки, но Имма закричала: «Не трогай, это мое!» Тина отодвинулась. У нее предательски задрожала нижняя губа. Тогда я взяла ее за руку и сказала: «Пойдем со мной». Нино наконец понял, что переусердствовал, полез в карман, достал дорогущую ручку и протянул ей: «А это тебе!» Я снова усадила девочку на пол, она взяла ручку и прошептала: «Спасибо». Нино, кажется, только сейчас увидел ее по-настоящему.

– Ты просто копия мамы, – изумленно проговорил он.

– Хочешь, я напишу тебе свое имя? – серьезно спросила Тина.

– Ты уже умеешь писать?

– Да.

Нино вытащил из кармана помятый листок бумаги, она положила листок на пол и написала «Тина». «Вот умница», – похвалил он ее и тут же с опаской посмотрел на меня, боясь, что я рассержусь. «Могу поспорить, ты у меня тоже умница», – на всякий случай обратился он к дочке. Имме очень хотелось доказать, что она не хуже Тины; она выхватила у нее ручку и начала старательно выводить на листке какие-то каракули. Нино осыпал ее комплиментами, не обращая внимания на Эльзу, стоявшую рядом и издевавшуюся над сестрой («Да не умеет она писать, она у нас вообще дурочка»), и Тину, которая безрезультатно пыталась вернуть себе ручку: «Хочешь, я еще другие слова напишу?» Чтобы успокоить всех разом, Нино поднялся вместе с дочкой, сказал: «А теперь пойдемте, я вам покажу самый красивый на свете автомобиль!» Имму он нес на руках, остальные топали следом: Тина все пыталась ухватить его за руку, Деде держала ее, чтобы ни на шаг не отходила, а Эльза с жадностью схватила дорогую ручку и спрятала себе в карман.

109

Дверь за ними закрылась. Я слышала на лестнице голос Нино. Он обещал купить всем сладостей и покатать на автомобиле. Деде, Эльза и обе малышки визжали от восторга. Я представила, как этажом ниже Лила в тишине своей квартиры прислушивается к тем же звукам, что ловила и я. Нас разделяли только доски пола, но она умела сокращать или увеличивать расстояние между нами в зависимости от своего настроения, целей и побуждений, непредсказуемых, как море в те дни, когда им полностью овладевает луна. Я приводила дом в порядок, готовила обед и думала, что Лила там, внизу, занята тем же. Мы обе ждали, когда снова услышим голоса наших дочек и шаги человека, которого обе когда-то любили. Я думала о том, сколько раз она узнавала в Имме черты Нино, и о том, что он мгновенно распознал в Тине ее черты. Отталкивали они ее или, наоборот, привлекали? Может быть, ее нежность к моей дочери была вызвана именно этим сходством? Может, ей до сих пор нравится Нино? Может, сейчас она смотрит на него из окна? Может быть, Тина наконец взяла его за руку, а Лила смотрит на свою дочку, шагающую рядом с этим высоким худощавым мужчиной, и думает: «А ведь если бы все пошло иначе, она могла быть его дочерью»? Что сейчас творится у нее в голове? Может быть, она сейчас поднимется ко мне, чтобы сказать очередную гадость и уколоть меня побольнее? Или дождется, когда он с четырьмя девочками будет проходить мимо ее квартиры, откроет свою дверь, пригласит их в гости, а потом позовет меня? Или заставит меня пригласить их с Энцо?

В квартире стояла тишина, но с улицы доносилась обычная для выходного дня мешанина звуков: били колокола, кричали торговцы, зазывая покупателей, ехали с сортировочных станций поезда, к стройке, не прекращавшей работу и на выходные, подкатывали грузовики. Разумеется, Нино накупит девочкам сладостей, не подумав, что после этого обедать они не станут. Я его знала: вечно он потакал всем их капризам. Обед был готов, стол накрыт, я выглянула в окно, выходившее на шоссе. Я хотела позвать их, крикнуть, чтобы шли домой, но обзор загораживали торговые прилавки; я разглядела только шагавшего мимо дома Марчелло, по одну руку от него шла моя сестра, по другую – Сильвио. Вид сверху на шоссе всегда вселял в меня ощущение тревоги. В воскресные дни квартал словно огораживался яркой ширмой, скрывающей нищету и разруху. Я привыкла к этому, но почему-то сегодня мне было особенно тревожно. Что я здесь делаю, почему продолжаю тут жить? У меня достаточно денег, чтобы перебраться куда угодно. Я слишком потакаю Лиле. Я позволила ей снова привязать меня к этому месту, внушить мне, что публичное признание своих корней благотворно скажется на моем творчестве. Все окружающее вдруг показалось мне отвратительным, даже еда, которую я только что приготовила. Я решила не поддаваться этому ощущению, причесалась, посмотрелась в зеркало и вышла на улицу. Едва ли не на цыпочках пробралась мимо Лилиной двери: не хватало еще, чтобы она увязалась за мной.

На улице сильно пахло жареным миндалем. Я огляделась. Увидела Деде и Эльзу: они ели сахарную вату и разглядывали прилавок с украшениями: браслетами, сережками, цепочками и заколками для волос. Нино стоял на углу, в некотором отдалении. Я даже не сразу заметила, что он разговаривает с Лилой. Она выглядела прекрасно, как всегда, когда хотела произвести впечатление. Рядом стоял хмурый Энцо. Лила держала на руках Имму, и девочка тянула ее за мочку уха, стараясь привлечь к себе внимание. Но Лила, увлеченная беседой с Нино, этого не замечала. Он широко улыбался и размахивал своими длинными руками.

Меня охватила злость. Так вот куда он запропастился! Значит, так он заботится о дочке! Я окликнула его, но он не услышал. Зато обернулись Деде с Эльзой, и обе скривились, как всегда, когда я кричала. Я снова позвала его. Как заставить его бросить их и вернуться домой с моими тремя дочерьми? Тут вдруг продавец орехов издал оглушительный свист, а мимо с грохотом промчался грузовик, подняв облако пыли. Я фыркнула и подошла к ним. Почему Лила держит мою дочь на руках? Почему Имма не играет с Тиной? Не поздоровавшись, я сказала Имме: «Что это ты на руках сидишь? Ты уже большая девочка, а ну слезай!» Я забрала ее у Лилы и поставила на землю. «Детям пора обедать, – сказала я Нино. – У меня все готово». Имма стояла, вцепившись мне в юбку. Странно, почему она не пошла играть с подругой? Я огляделась вокруг и спросила Лилу: «А где Тина?»

С ее лица все не сходило добродушное выражение, с каким она только что слушала болтовню Нино. «С Деде и Эльзой, наверно», – предположила она. «Нет, с ними ее нет», – ответила я. Мне хотелось, чтобы они с Энцо побежали искать свою дочь, а не стояли между моей и ее отцом, который в кои-то веки приехал к ней на один день. Но пока Энцо озирался по сторонам в поисках Тины, Лила продолжала разговаривать с Нино. Она с улыбкой вспоминала давний случай, когда пропал Дженнаро: «Прихожу его встречать, все дети вышли из школы, а его нет. Я так перепугалась! Чего только не передумала, а он сидел себе в сквере». Но, не успев договорить, она вдруг побледнела.

– Ты ее нашел? – спросила она Энцо севшим голосом. – Где она?

110

Мы искали Тину вдоль шоссе, бегали по всему кварталу, снова возвращались на шоссе. К нам многие присоединились. Пришел Антонио, пришла Кармен, пришел ее муж Роберто, даже Марчелло Солара созвал своих людей и сам лично до глубокой ночи кружил по улицам. Лила была похожа на Мелину: металась взад-вперед, словно разом лишилась рассудка. Но еще больше обезумел Энцо. Он орал, ругался с уличными торговцами, угрожал им страшной расправой, рвался лично проверить каждый легковой автомобиль, каждый грузовик, каждую повозку. Пришлось карабинерам вмешаться и успокоить его.

Нам казалось, что мы вот-вот найдем Тину и все вздохнут с облегчением. Девочку знали абсолютно все, и чуть ли не каждый клялся, что вот сию минуту видел ее вон у того лотка, на этом углу, во дворе, в сквере, она шла к туннелю с каким-то высоким мужчиной, нет, с низеньким. Но все эти зацепки оказались пустышкой, и постепенно поиски прекратились.

К вечеру сложилась история, которую впоследствии пересказывали чаще всего. Девочка спустилась с тротуара на шоссе, побежав за синим мячиком. Именно в этот момент ее настиг грузовик. Грузовик вез какую-то строительную смесь, ехал быстро, грохоча и подскакивая на дорожных выбоинах. Больше никто ничего не видел, но все, кого мы опрашивали, слышали толчок. Грузовик даже не притормозил, он промчался мимо и унес с собой тело девочки. На шоссе не осталось ни капли крови. Не осталось вообще ничего, ничего, ничего. Грузовик скрылся, а вместе с ним исчезла девочка, которую мы потеряли навсегда.

Старость

История дурной крови

1

Я покинула Неаполь в 1995 году, когда пошли разговоры о том, что город наконец возрождается. Но мне слабо верилось в это возрождение. На моих глазах годами строился новый вокзал, возводился небоскреб на виа Новара, как грибы росли многоэтажки в Скампии, над серой каменной стеной муниципалитета Ареначча, на виа Таддео-да-Сесса, на пьяцца Национале. Спроектированные для строительства где-нибудь во Франции или в Японии, у нас, между Понтичелли и Поджореале, возводимые с многочисленными нарушениями, они быстро теряли блеск и превращались в очередное убожество. Какое уж тут возрождение? Так, пудра, кое-где присыпавшая изможденное лицо города.

Это повторялось повсеместно. Грим, вселявший надежды, неизбежно трескался и новым слоем ложился на заскорузлую корку, покрывающую город. Поэтому, вместо того чтобы остаться и принять участие в его оздоровлении под руководством бывшей Коммунистической партии, я решила перебраться в Турин. Мне предложили возглавить одно престижное издательство. После сорока время понеслось вскачь, и я уже за ним не поспевала. Отныне мой календарь состоял из дедлайнов по контрактам. Годы не шли, а перескакивали от выпуска одной книги до выпуска другой. Мне трудно вспомнить те или иные события из моей жизни и жизни моих дочерей без привязки к работе, которая отнимала у меня все больше времени. Если меня спросят, когда случилось то-то или то-то, я отвечу: после выхода в свет такой-то книги.

К моменту переезда я опубликовала уже несколько книг. Они принесли мне определенную известность и материальный достаток. Забот с дочками у меня заметно поубавилось. Деде, а следом за ней и Эльза уехали учиться в Бостон: спасибо Пьетро, который к тому времени уже лет семь или восемь преподавал в Гарварде. Девочки поддерживали с отцом прекрасные отношения. В письмах они жаловались на ужасный климат и зазнайство бостонцев, но в целом были довольны, в первую очередь собой и тем, что смогли выбраться из той жизни, на которую я их чуть было не обрекла. Имме хотелось не отставать от сестер, но что я, оставаясь в квартале, могла ей дать? Поначалу мне приносило некоторую пользу реноме писательницы, которая, несмотря на возможность переехать куда угодно, продолжает жить в трущобе и черпать вдохновение из окружающей действительности, но постепенно интеллигентов, избравших этот путь, стало великое множество, так что это никого больше не удивляло. Да и в творчестве я давно отошла от сюжетов, связанных с нашим кварталом, – они остались далеко позади. Так кого же я обманывала, искусственно запирая себя в этом городе и наблюдая, как с каждым днем ухудшается жизнь моих родных, подруг, их детей и внуков и моей собственной младшей дочери?

Имме исполнилось четырнадцать лет. Я старалась создать для нее наилучшие условия, и сама она много занималась.

Тем не менее чуть что, и она переходила на жуткий диалект; мне не нравились ее школьные друзья; когда по вечерам она выходила гулять, я волновалась так, что она часто предпочитала оставаться дома. Впрочем, я тоже вынуждена была во многом себя ограничивать. У меня появились знакомые из кругов неаполитанской интеллигенции, которые охотно шли на общение со мной, но эти знакомства так и не переросли в крепкую дружбу. Даже самые преуспевающие из моих новых приятелей без конца ныли, сетуя на злосчастную судьбу, или однообразно острили на этот счет. Порой у меня складывалось впечатление, что они набиваются мне в друзья только ради того, чтобы подсунуть мне свою рукопись, пробиться на телевидение или в кино, а то и просто взять денег в долг, разумеется без отдачи. Я делала хорошую мину при плохой игре, пыталась налаживать деловые и дружеские связи. Но после того, как прямо около подъезда меня избили и ограбили двое мальчишек лет тринадцати, я стала бояться выходить вечером из дому, тем более прилично одетой. Такси ждало меня в паре метров, но водитель даже в окошко не выглянул. В общем, в 1995 году я взяла Имму и уехала из Неаполя.

Я сняла квартиру на набережной По, за мостом Изабеллы, и наша с дочерью жизнь мгновенно улучшилась. Глядя со стороны, мне стало легче трезво размышлять и писать о Неаполе. Я любила свой город, но, оторвавшись от него, перестала его защищать. Я полагала, что разочарование, каким рано или поздно заканчивается любовь, даст мне возможность иначе посмотреть на западную культуру как таковую. Неаполь – большой европейский город, в котором вера в технику и науку, экономический рост, щедрость природы и исторический прогресс, неизбежно ведущий к демократии, утвердилась прежде, чем к тому возникли серьезные основания. Родиться в этом городе, писала я в одном из своих текстов, имея в виду не столько себя, сколько Лилу с ее вечным пессимизмом, – значит с самого детства, едва ли не на уровне инстинкта, понимать то, что сегодня в той или иной мере начинают осознавать все: что мечта о бесконечном прогрессе на самом деле – страшный сон о дикости и смерти.

В 2000 году я осталась одна: Имма уехала учиться в Париж. Я отговаривала ее, убеждала, что учиться можно и дома, но уезжали многие из ее подруг и она не хотела от них отставать. Поначалу я не тяготилась одиночеством – некогда было. Но через пару-тройку лет на меня накатило ощущение приближающейся старости – я словно выцветала вместе с миром, который принес мне известность. В предыдущие годы я получила за некоторые свои произведения несколько престижных премий, но теперь мои книги почти перестали продаваться; так, в 2003 году мой доход за тринадцать романов и два сборника эссе составил всего две тысячи триста двадцать три евро – и это до уплаты налогов. Приходилось признать, что моя аудитория больше ничего от меня не ждет, а у молодых читателей, точнее, читательниц, потому что мои книги читали в основном женщины, совсем другие вкусы и другие интересы. Газеты тоже почти ничего не приносили. Обо мне почти забыли, все реже просили выступить со статьей на ту или иную тему и платили сущие гроши, а то и вовсе ничего. Что касается телевидения, то, вдохновленная довольно успешным опытом 1990-х, я задумала создать авторскую программу, посвященную древнегреческой и древнеримской литературе. Благодаря поддержке старых друзей, в том числе Армандо Галиани, который вел одну передачу на Пятом канале и имел связи на общественном телевидении, проект получил одобрение, но программа с треском провалилась, и на этом с моей телекарьерой было покончено. С издательством, которым я руководила много лет, тоже пришлось расстаться. Осенью 2004 года мое место отдали шустрому тридцатилетнему парню, а мне предложили поработать внештатным консультантом. Мне исполнилось шестьдесят, а чувствовала я себя так, словно моя жизнь подошла к концу. Зимой в Турине слишком холодно, летом – слишком жарко, а культурная публика не отличается общительностью. Я стала нервной, плохо спала. Меня не покидало сознание собственной ненужности. Я смотрела с балкона на реку По, на гребцов, на окрестные холмы и маялась от скуки.

Я стала чаще ездить в Неаполь, но не рвалась встречаться с родными и друзьями, а родные и друзья не рвались встречаться со мной. Виделась я только с Лилой, и инициатива всегда исходила от меня, а не от нее. Но и с Лилой мне было некомфортно: в последние годы в ней появился жуткий местечковый патриотизм, поэтому я предпочитала одинокие прогулки по виа Караччоло, кварталу Вомеро или виа Трибунали. Весной 2006 года я оказалась на несколько дней заперта в гостиничном номере на корсо Витторио Эмануэле – на улице лило как из ведра – и, коротая время, написала небольшую, страниц на восемьдесят, повесть о жизни квартала и исчезновении Тины. Писала я быстро, ничего не выдумывая. Текст получился сухой и плотный, лишь к концу я дала волю воображению. Осенью 2007 года я опубликовала повесть под названием «Дружба». Она имела огромный успех. Повесть до сих пор хорошо продается и входит в список литературы, рекомендованной школьникам для летнего чтения.

Но я ее ненавижу.

За два года до выхода книги, в тот самый день, когда в сквере нашли труп Джильолы (какая ужасная кончина – умереть от инфаркта в полном одиночестве), Лила взяла с меня обещание никогда не писать о Тине. Но я нарушила данное слово, и сделала это чуть ли не демонстративно. На протяжении нескольких месяцев я верила, что написала лучшую книгу в своей жизни. Ко мне вернулась слава; я уж почти забыла, что такое настоящий литературный успех.

Но в конце 2007 года, перед Рождеством, когда я приехала в книжный магазин «Фелтринелли» на пьяцца Мартири на презентацию «Дружбы», я вдруг поняла, что мне стыдно и страшно. Я боялась, что увижу в зале, прямо в первом ряду, Лилу, и она начнет задавать мне неприятные вопросы. Но вечер прошел как по маслу, публика встретила меня восторженно. Вернувшись в гостиницу, я почувствовала себя увереннее и набрала номер Лилы. Я звонила ей и на домашний телефон, и на мобильный, и снова на домашний. Она не отвечала. С тех пор я больше ни разу ее не слышала.

2

Я не знаю, как рассказать о ее боли. Порой мне казалось, что случившаяся с ней беда была предначертана ей судьбой и подстерегала ее всю ее жизнь. Ее дочь не могла погибнуть от болезни, или несчастного случая, или от руки убийцы – она могла только бесследно исчезнуть. Лиле некуда было излить эту боль. Не осталось бездыханного тельца, которое еще недавно ходило, бегало, болтало, обнимало ее, а теперь вдруг перестало даже дышать; ей некого было в отчаянье прижать к себе, некого похоронить. Будто часть ее собственного тела, которая еще минуту назад была здесь, вдруг дематериализовалась, лишилась формы, не оставив за собой даже тени. Я ничего не знаю о том, что пережила Лила после исчезновения дочери, и не возьмусь описывать ее муки.

После того страшного дня я прожила в той же квартире еще десять лет и ни разу не видела, чтобы Лила плакала или билась в истерике, хотя мы с ней виделись каждый день. Сутки беспорядочно пробегав в поисках дочери, она вдруг сдалась, словно у нее полностью иссякли силы. Она села у окна на кухне и долго сидела не двигаясь, глядя на железную дорогу и небо – больше оттуда ничего видно не было.

Потом она встала и вернулась к привычной жизни, только утратив последние остатки терпимости. Она разом постарела, а ее и без того вздорный характер окончательно испортился. Она постоянно затевала ссоры и на всех орала: люди от нее шарахались. В первое время она то и дело вспоминала Тину и повторяла ее имя, словно это могло вернуть ей дочку. Потом все изменилось: она запрещала говорить о пропавшем ребенке, а тому, кто смел нарушить запрет, указывала на дверь. Единственное, что она восприняла спокойно, было письмо от Пьетро – вежливое и дружелюбное и не содержавшее ни намека на Тину. Вплоть до 1995 года, когда я уехала, Лила за исключением крайне редких случаев вела себя так, будто ничего не случилось. Однажды Пинучча назвала Тину ангелочком, который смотрит на нас с небес. «Пошла вон!» – сказала ей Лила.

3

Никто в квартале не верил ни в эффективность полиции, ни в помощь прессы. Тину искали своими силами – мужчины, женщины, даже дети. Родственники и друзья дни и недели напролет прочесывали окрестности. В поисках не участвовал только Нино, который ограничился парой телефонных звонков; впрочем, он и звонил-то с единственной целью – подчеркнуть, что он здесь ни при чем, потому что передал девочку Лине и Энцо. Меня его поведение нисколько не удивило: он принадлежал к числу тех мужчин, которые, недоглядев во время игры за упавшим ребенком, больше всего боятся, что кто-нибудь придет и скажет: «Это ты виноват, что он упал». Больше его ничего не волновало, и мы быстро о нем забыли. Энцо и Лила в основном полагались на Антонио, который в очередной раз отложил отъезд в Германию. Он сделал это из дружбы и, как он, к немалому нашему удивлению, нам объяснил, по приказу Микеле Солары.

Солара принимали в поисках девочки самое активное участие и, должна отметить, всячески его выпячивали. Прекрасно зная, как к ним относятся Лила и Энцо, однажды вечером они заявились к ним и, якобы выступая от имени всего квартала, поклялись, что не пожалеют усилий, чтобы Тина вернулась к родителям целой и невредимой. Лила смотрела на них невидящим взглядом, а Энцо, бледный как смерть, выслушал их и крикнул, что они-то и похитили его дочку. Он постоянно твердил об этом и повторял на каждом углу, что Тину украли Солара за то, что они с Лилой отказались отдавать им часть выручки Basic Sight. Возрази ему кто-нибудь, он бы тут же убил его своими руками, но никто не смел открыто ему возражать, а в тот вечер с ним не стали спорить даже братья Солара.

– Мы понимаем, как тебе плохо, – сказал Марчелло. – Если бы у меня отняли Сильвио, я бы с ума сошел.

Они дождались, пока Энцо немного не успокоился, и ушли, а на следующий день отправили к Лиле и Энцо своих жен, Джильолу и Элизу, которых хозяева приняли без особого тепла, но все же вежливее, чем их мужей. В дальнейшем Солара предприняли еще множество инициатив. По всей вероятности, именно они организовали опрос рыночных торговцев, по воскресеньям приходивших в квартал со своими лотками, а также окрестных цыган. И разумеется, это они стояли за бучей, поднявшейся против полицейских, которые влетели в квартал с включенной сиреной и арестовали сначала Стефано – у того как раз случился первый сердечный приступ, и его забрали в больницу, – затем Рино (его выпустили) через несколько дней, и, наконец, Дженнаро – этот горько рыдал и клялся, что любил сестренку как никого другого на свете и ни за что не причинил бы ей зла. Не исключено, что дежурство возле начальной школы организовали тоже Солара; в результате был пойман «извращенец», до сих пор считавшийся местной страшилкой. Им оказался тощий мужчина лет тридцати; у него не было детей, которых надо встречать из школы, но он постоянно маячил около школьных ворот. Бдительные «охранники» набросились на него с кулаками, тот вырвался и бежал до самого сквера, где его снова схватили и прикончили бы на месте, не докажи он, что он всего лишь стажер из «Маттино», гоняющийся за горячими новостями.

После этого случая волнение в квартале немного улеглось, и его обитатели постепенно вернулись к привычной жизни. Никаких следов Тины по-прежнему обнаружено не было, и слух о том, что ее задавил грузовик, распространялся все шире. Он устраивал всех: и соседей, уставших от бесплодных поисков, и полицию, и журналистов. Внимание публики надолго переключилось на ближайшие к кварталу стройплощадки. В те же дни я встретилась с Армандо Галиани, сыном своей лицейской преподавательницы. Он бросил медицину, в 1983 году баллотировался в парламент, но проиграл выборы и благодаря не слишком большой разборчивости местного телеканала теперь занялся журналистикой, причем весьма агрессивной. Он рассказал мне, что его отец умер около года назад, а мать перебралась во Францию; у нее тоже начались нелады со здоровьем. Он просил, чтобы я отвела его к Лиле. Я отговаривалась, дескать, она сейчас не в том состоянии, но он настаивал. Я ей позвонила. Она, с трудом вспомнив Армандо, согласилась с ним встретиться, хотя до этого наотрез отказывалась разговаривать с журналистами. Армандо рассказал ей, что расследовал, как идет ликвидация последствий землетрясения, и много ездил по стройкам. На одной из них он слышал, что один грузовик, замешанный в некоем преступлении, спешно утилизировали. Лила дослушала его и сказала:

– Врешь.

– Я говорю только то, что знаю.

– Тебе плевать и на грузовики, и на стройки, и на мою дочь.

– Ты хочешь меня оскорбить?

– Именно. Прямо сейчас и начну. Врач из тебя был дерьмовый, и революционер дерьмовый, и журналистом ты стал дерьмовым. Катись из моего дома!

Армандо помрачнел. Взмахом руки попрощавшись с Энцо, он ушел. Я проводила его на улицу. Он не скрывал огорчения: «Даже горе ее не изменило! Объясни хоть ты ей, что я хотел им помочь». Потом он взял у меня длинное интервью, и мы расстались. Меня поразила его манера задавать вопросы, тщательно подбирая каждое слово. Ему пришлось многое пережить: и проблемы с Надей, и разрыв с женой, но теперь он, судя по всему, вернулся в норму. Его прежняя убежденность в том, что именно он знает, как должен думать и действовать подлинный противник капитализма, трансформировалась в своего рода болезненный цинизм.

– Италия превращается в помойную яму, – сокрушался он, – и все мы в ней сгнием. Чем больше я езжу, тем яснее вижу, что все порядочные люди давно с этим смирились. К сожалению, Элена, к великому сожалению. В рабочих партиях было немало честных людей, но они уже ни на что не надеются.

– Почему ты взялся за эту работу?

– По той же причине, по какой ты занимаешься своей.

– То есть?

– Из тщеславия. Когда прятаться стало не за чем, я осознал, насколько тщеславен.

– А с чего ты решил, что и я тщеславна?

– Достаточно сравнить тебя и твою подругу. В ней нет ни капли тщеславия, и это печально. Тщеславие – ценный ресурс. Тщеславный человек внимателен к себе и к своему окружению. Лина лишена тщеславия, поэтому она и потеряла свою дочь.

Я следила за тем, как он вел расследование; судя по всему, свое дело он знал хорошо. Он нашел обгоревший каркас грузовика в районе Понти-Росси и связал эту находку с исчезновением Тины. Новость вызвала некоторый шум, о ней несколько дней писали даже в центральной печати. Правда, позже выяснилось, что сгоревший грузовик не имел к исчезновению ребенка никакого отношения.

– Тина жива, – сказала на это Лила. – А этого говнюка я больше не желаю видеть.

4

Не знаю, как долго она считала, что ее дочь жива. Но чем больше отчаивался Энцо, то плача, то впадая в ярость, тем увереннее повторяла Лила: «Вот увидишь, нам ее вернут». В то, что Тину сбил грузовик, она не верила никогда; она говорила, что первой услышала бы звук удара или детский крик. Версию Энцо, обвинявшего в похищении девочки братьев Солара, она тоже не поддерживала. Она полагала, что Тину украл кто-то из клиентов Basic Sight, понимавший истинную стоимость компании, и ждала, что со дня на день с нее станут требовать выкуп. Того же мнения придерживался Антонио, уж не знаю почему. Разумеется, полиция прорабатывала эту версию, но, поскольку звонков с требованием выкупа так и не поступило, отказалась от нее.

Квартал разделился на две части: большинство не сомневалось, что Тина мертва; те, кто верил, что ее держат в заложниках, остались в меньшинстве. К нему принадлежали все, кто любил Лилу, в том числе и я. Кармен упорно твердила, что девочка жива, а в каждом, кто смел утверждать обратное, видела личного врага. Однажды я слышала, как она шепнула Энцо: «Скажи Лине, что Паскуале тоже уверен, что Тина найдется». Но спорить с большинством было все труднее: нас, продолжавших искать Тину, открыто называли наивными дураками. Соседи говорили, что Лила, при всем своем хваленом уме, никогда не вернет себе ребенка.

Кармен первой догадалась, что и восхищение, которое до исчезновения Тины нашей подруге демонстрировал весь квартал, и поддержка, оказанная ей после трагедии, были показными и скрывали давнюю неприязнь к Лиле. «Сама посмотри, – говорила она мне, – раньше они на нее молились, как на святую, а теперь идут мимо и головы в ее сторону не повернут». Я стала приглядываться и поняла, что она права. Люди думали: «Тину, конечно, жалко, но, будь ты и в самом деле такая крутая, никто бы ее и пальцем не тронул». Когда мы вместе шли по улице, со мной встречные здоровались, а ее словно не замечали. Те, кто раньше ее превозносил, теперь уверились, что она притягивает несчастья. Иными словами, они разочаровались в Лиле и перестали видеть в ней альтернативу семейству Солара.

Но это было еще не все. В первые же недели после исчезновения Тины у дверей нашего дома и офиса Basic Sight стали появляться цветы и адресованные Лиле или Тине открытки с переписанными из школьных учебников стихами. Поначалу эта инициатива воспринималась как чистый и искренний порыв, но вскоре она все больше стала напоминать издевательство. Вслед за цветами мамаши, бабушки и дети потащили старые игрушки, заколки для волос, цветные ленты и старые детские туфельки. Затем пошли самодельные куклы с жуткими нарисованными красными чернилами ртами и кривобокие игрушечные зверушки. В первое время Лила спокойно собирала весь этот хлам и относила на помойку, но однажды сорвалась и наорала на проходивших мимо соседей; особенно досталось ребятне, которая подглядывала за ней издалека. За ней окончательно закрепилась репутация свихнувшейся от горя мамаши, внушающей окружающим страх и ужас. Ну а после того, как тяжело заболела девочка, которую Лила грубо обругала за то, что та написала мелом на двери: «Тину съели мертвецы», соседи стали шарахаться от нее как от зачумленной.

Сама она этого будто и не замечала. Она по-прежнему верила, что Тина жива, и эта уверенность не ослабевала в ней ни на минуту. Наверное, она же была причиной того, что Лилу особенно потянуло к Имме. В первые месяцы я старалась, чтобы она пореже общалась с моей младшей дочерью; мне казалось, что это причинит Лиле лишнюю боль. Но та всячески давала мне понять, что ей нравится возиться с Иммой, и я даже стала разрешать дочке оставаться у Лилы на ночь. Однажды утром, когда я спустилась ее забрать, дверь была приоткрыта, и я вошла без стука. Имма расспрашивала Лилу о Тине. После того воскресенья я сказала ей, что Тина уехала в Авеллино к родственникам Энцо, и дочка постоянно донимала меня вопросом, когда вернется ее подружка. И вот сейчас она задала тот же вопрос Лиле. Та, будто ее не слыша, принялась рассказывать, как родилась Тина, как в первый раз потянулась за игрушкой, как брала у мамы грудь и не хотела ее отпускать, и так далее и тому подобное. Я замерла на пороге. Имма нетерпеливо перебила Лилу:

– А когда она вернется?

– Тебе без нее одиноко?

– Мне не с кем играть.

– Мне тоже.

– Так когда она вернется?

Лила чуть помолчала и вдруг резко бросила:

– Не твое дело! И вообще, что ты ко мне привязалась?

Эти слова на диалекте прозвучали так грубо и несправедливо, что я испугалась. Коротко поздоровавшись с Лилой, я увела дочку домой.

Я всегда прощала Лиле ее выходки, а теперь и подавно. Она совсем перестала себя сдерживать, и я, насколько это было в моих силах, старалась ее вразумить. Когда полицейские арестовали Стефано, Лила мгновенно поверила, что это он украл Тину, и даже отказывалась навещать его в больнице, куда он попал с инфарктом. Мне стоило немалых трудов убедить ее, что он тут ни при чем. В том, что Лила не ополчилась на брата, когда и его вызвали на допрос в полицию, тоже была моя заслуга. Я пыталась делать что могла и в тот кошмарный день, когда задержали Дженнаро. Не успел он вернуться домой, как мать набросилась на него с обвинениями. Разыгралась ужасная ссора, после которой Дженнаро ушел жить к отцу, крикнув Лиле напоследок, что она навсегда потеряла не только Тину, но и его. Конечно, я понимала, почему она так себя ведет и кидается на всех, даже на меня. Но позволить ей обижать Имму я не собиралась. С того дня, разрешая Лиле взять к себе девочку, я места себе не находила от волнения.

Но что я могла поделать? Нити Лилиной боли сплелись в огромный запутанный узел, и Имма невольно стала частью этого узла. В смятении тех дней Лила, несмотря на подавленность, не забывала указывать мне на недостатки моей дочери, как делала это и раньше, до того как я затащила Нино к нам на обед. Я злилась и раздражалась, но пыталась находить в этом хоть какой-то позитив. Она переносит на Имму, думала я, свою материнскую любовь, словно внушает мне: «Тебе повезло, твоя дочка с тобой, так не теряй времени даром и дай ей все, чего раньше не давала».

Так это выглядело со стороны. Но очень скоро я начала догадываться, что Имма самим фактом своего существования превратилась для нее в символ собственной вины. Я часто вспоминала, при каких обстоятельствах пропала Тина. Нино подвел девочку к Лиле, но та не обратила на нее должного внимания. Своей дочери она сказала: «Постой здесь», а моей: «Иди к тете на ручки». Почему она так поступила? Хотела показать Имму отцу, заставить его проникнуться к ней теплыми чувствами? Не знаю. Но Тина никогда не умела стоять на месте, а может быть, еще и обиделась, что ее бросили, и убежала. И теперь Лила испытывала потребность снова и снова брать на руки Имму, ощущать тепло и тяжесть ее тела, чтобы без конца будоражить свою боль. Моя вялая и малоподвижная дочка не имела ничего общего с бойкой и шустрой Тиной и не могла заменить ее Лиле, зато могла помочь повернуть вспять ход времени. Обнимая Имму, она словно возвращалась в то ужасное воскресенье и говорила себе: «Тина рядом со мной, сейчас она потянет меня за подол, я возьму ее на руки, и все будет в порядке». Но Имма своим вопросом портила всю картину. Как только она спрашивала, когда вернется Тина, Лила вспоминала, что ее девочки с ней нет. Потому она и обращалась с ней так же грубо, как с нами, взрослыми. С этим я не желала мириться. Когда Лила приходила за Иммой, я под тем или иным предлогом отправляла с ними Деде или Эльзу, чтобы старшие сестры, если что, защитили младшую. Если Лила при мне позволяла себе разговаривать с Иммой в подобном тоне, то что она могла ей сказать, когда они оставались наедине?

5

Иногда мне удавалось сбежать от всего этого – своей квартиры, лестничного пролета, отделявшего меня от Лилы, сквера и шоссе. Я уезжала по делам. Это были прекрасные дни: я наводила красоту и элегантно одевалась; меня не смущала даже легкая хромота, так и не исчезнувшая после беременности, – она позволяла мне выделяться на общем фоне. Я не без сарказма наблюдала за тем, как ведут себя болезненно самолюбивые писатели, художники и артисты, но в те времена все, что было связано с литературой, телевидением, кино и другими видами художественного творчества, все еще представлялось мне какой-то фантастикой, и то, что я оказалась внутри этого пейзажа, само по себе воспринималось мной как чудо. Мне нравилась праздничная атмосфера крупных конгрессов и конференций, громких театральных постановок и больших вернисажей, шумных кино– и оперных премьер; нравилось сидеть в первом ряду партера, бок о бок со знаменитостями. В отличие от меня Лила всегда оставалась в центре своего кошмара, от которого ее ничто не отвлекало. Однажды меня пригласили в «Сан-Карло» – великолепный оперный театр, где даже я до этого ни разу не была, – и я уговаривала Лилу пойти со мной, но она отказалась и отдала свой билет Кармен. Единственным, что могло ее развлечь – если подобное выражение допустимо, – было только новое несчастье. Новая боль действовала на нее как противоядие. К ней возвращалась боевитость и решительность; она напоминала тонущего человека, который отчаянно барахтается, чтобы не пойти ко дну.

Как-то вечером она узнала, что ее сын снова сел на иглу. Не предупредив даже Энцо, она отправилась к Стефано, в тот самый дом в новом квартале, где десятилетия назад поселилась после свадьбы. Но Дженнаро она не застала: он успел вдрызг разругаться с отцом и перебрался к дяде Рино. Стефано и Мариза, которые уже жили вместе, встретили Лилу враждебно. Некогда красивый мужчина превратился в свою бледную тень; он отощал так, что одежда болталась на нем, как будто была велика на несколько размеров. После инфаркта он боялся всего, почти ничего не ел, бросил пить и курить и уговаривал себя не волноваться. Но поводов для волнений ему хватало с избытком. Колбасную лавку из-за болезни пришлось закрыть, тогда как от него постоянно требовали денег Ада с дочкой, его сестра Пинучча, его мать Мария, да еще и Мариза с детьми. Лила поняла, что все свои надежды он связывал с ней. Хотя он еще несколько дней назад выгнал сына, но не уставал повторять, что содержание Дженнаро обходится ему страшно дорого; Мариза ему поддакивала. Лила сказала, что больше не даст им ни гроша, потому что ей теперь плевать на родню, друзей и на весь квартал. Они повздорили. Стефано плакал и горестно перечислял все свои потери последних лет, от колбасных лавок до собственного дома, но почему-то во всех этих потерях загадочным образом была виновата Лила. Но самую ужасную вещь сказала Мариза. «Это ты загубила Альфонсо! – крикнула она. – Ты и нас всех погубишь! Ты хуже Солара! Так тебе и надо, что у тебя украли дочку!»

После этого Лила не сказала больше ни слова. Она огляделась по сторонам, на что бы присесть, не увидела ни одного стула и прислонилась спиной к стене гостиной – той самой гостиной, которая несколько десятилетий назад была ее собственной, сияющей белизной и обставленной новехонькой мебелью, а сейчас запущенной и ободранной, хранящей следы детских шалостей и пренебрежения взрослых. «Идем, – сказал Лиле Стефано, поняв, что Мариза перегнула палку, – сходим за Дженнаро». Он взял ее под руку, они вместе вышли на улицу и направились к дому Рино.

На улице Лила опамятовалась и вырвала у него свою руку. Так они и шли: она на два шага впереди, он сзади. Брат Лилы жил в старой квартире семейства Карраччи вместе с тещей, Пинуччей и детьми. Дженнаро был дома. При виде родителей он разозлился, и разыгрался очередной скандал: сначала орали друг на друга сын с отцом, потом сын с матерью. Рино долго молчал, но в конце концов, не поднимая глаз на сестру, промямлил, что с детства видел от нее одни только неприятности. Стефано запротестовал, и Рино переключился на него, заявив, что он, Стефано, и есть истинный виновник всех его бед: изображал из себя важную шишку, а сам позволил себя обчистить – сперва Лиле, потом Солара. Еще чуть-чуть, и они подрались бы. Пинучча повисла на плечах у мужа и как заведенная повторяла: «Ты прав, только успокойся, сейчас не время», а старая синьора Мария пыталась удержать Стефано: «Ничего, сынок, ничего, никто ничего не слышал, ты же знаешь Рино, он совсем больной». Лила схватила сына за руку и потащила за собой из дома.

На улице их догнал Рино и плелся за ними, не отставая ни на шаг. Ему нужны были деньги, сейчас же, немедленно. «Я умру, если ты меня бросишь», – бормотал он. Лила шла вперед не оглядываясь, а он, то смеясь, то плача, цеплялся за нее, пытаясь остановить. «Да дай ты ему денег, мам, у тебя же есть!» – не выдержав, крикнул Дженнаро, но Лила велела брату убираться и поволокла сына домой, приговаривая на ходу: «Что, хочешь стать таким, как он? Хочешь кончить, как твой дядька?»

6

С возвращением Дженнаро их дом превратился в настоящий ад. Иногда я спускалась к ним, боясь, как бы они там друг друга не поубивали. Лила открывала мне дверь и ледяным тоном спрашивала: «Чего тебе?» Я так же холодно отвечала: «Вы совсем с ума посходили? Деде плачет, говорит, что вызовет полицию. Эльза жалуется, что ей страшно». – «Не суйся не в свое дело. А детям своим заткни уши, чтоб не слушали».

В то время она все с меньшей симпатией относилась к моим старшим дочкам, с явной насмешкой называя их синьоринами. Девочки тоже к ней охладели, особенно Деде. Очарование Лилы перестало на нее действовать, словно с исчезновением Тины она утратила в ее глазах авторитет.

– Раз тетя Лина не хотела больше детей, зачем же тогда заводила? – спросила она меня как-то вечером.

– А с чего ты взяла, что она не хотела?

– Она Имме говорила.

– Имме?

– Да. Я сама слышала. Она разговаривает с ней, как со взрослой. По-моему, она ненормальная.

– Нет, Деде, это просто боль.

– Да она даже ни разу не заплакала.

– Слезы и боль не одно и то же.

– А как узнать, что человеку больно, если он не плачет?

– Когда больнее всего, сил плакать нет.

– Это не тот случай. Знаешь, что я думаю?

– Что?

– Она нарочно потеряла Тину. А теперь хочет сжить со свету Дженнаро. Про Энцо я вообще молчу. Видела, как она с ним обращается? Тетя Лина такая же, как Эльза. Она никого не любит.

В этом была вся Деде. Ей нравилось думать, что она лучше всех разбирается в людях, и выдавать им безапелляционные оценки. Я запретила ей повторять эти ужасные слова в присутствии Лилы и постаралась объяснить, что разные люди реагируют на боль по-разному, а Лила и Эльза просто выражают эмоции иначе, чем она.

– Твоя сестра, например, не любит громко выражать свои чувства, она считает это нелепым. Она всегда как будто на шаг отстает.

– Вот и доотставалась до полной бесчувственности.

– За что ты так не любишь Эльзу?

– За то, что она такая же, как тетя Лина.

Круг замкнулся: Лила не устраивала ее тем, что была похожа на Эльзу, а Эльза – тем, что была похожа на Лилу. На самом деле главной причиной ее недовольства оставался Дженнаро. По мнению Деде, в этом жизненно важном вопросе обе они – и Эльза, и Лила – показали себя бесчувственными чурбанами, относясь к Дженнаро хуже, чем к собаке. Как выяснилось, Эльза постоянно повторяла Деде, что Лила и Энцо правильно делают, что лупят своего сына, стоит тому хотя бы попытаться высунуть нос на улицу. «Только такая дура, как ты, могла влюбиться в этот немытый, безмозглый кусок мяса», – изводила Эльза сестру. «Только такая мерзавка, как ты, может говорить так о человеке», – отвечала Деде.

Обе много читали и ссорились в основном на литературном языке. Пока они не переходили на диалектную брань, я вслушивалась в их споры едва ли не с восхищением. В результате этого конфликта Деде стала гораздо терпимее воспринимать мои замечания, что, бесспорно, меня радовало, но не могло компенсировать огорчения, которое я испытывала, наблюдая, с каким презрением она смотрит на сестру и Лилу. Деде постоянно ябедничала на Эльзу. По ее словам, одноклассники ненавидели сестру за то, что она задирает нос и всех всегда унижает; якобы Эльза хвасталась, что у нее были романы со взрослыми мужчинами; она прогуливала уроки и писала учителям записки от моего имени. Лила теперь вызывала у нее негодование: «Она же фашистка, как ты можешь с ней дружить?» Зато Дженнаро пользовался ее безоговорочной поддержкой. Послушать ее, он, с его тонкой натурой, принимал наркотики исключительно потому, что выражал таким образом протест против давления окружающих. Деде не сомневалась, что рано или поздно Рино (она всегда именовала его только так) найдет способ сбежать из тюрьмы, в которой его заперла мать.

Я старалась гасить ее пыл, осуждала Эльзу и защищала Лилу, хотя порой делать это было непросто. Меня пугало, что ее страдание оборачивается такой злобой. С другой стороны, я боялась за нее, боялась, что ее организм, как это уже бывало в прошлом, не выдержит и даст сбой. Поэтому, даже если мне нравилась страстная проницательность Деде и меня иногда веселила фантастическая наглость Эльзы, я внимательно следила, чтобы мои дочери небрежно брошенным словом не причинили Лиле вреда. (Я знала, что Деде запросто может ляпнуть: «Тетя Лина, признайся, ты ведь хотела, чтобы Тина пропала?») Но еще больше я боялась другого. Синьорины, как называла их Лила, хоть и жили в квартале, но всегда ощущали свое отличие от остальных его обитателей. Особенно остро они чувствовали свое превосходство по возвращении из Флоренции, не стесняясь демонстрировать его всем подряд. Деде училась в гимназии, и училась блестяще; ее преподаватель, хорошо образованный мужчина лет сорока, был настолько заворожен фамилией Айрота, что, задавая ей вопрос, чуть ли не больше ее боялся ошибиться. Эльза училась не так ровно, как сестра, могла нахватать двоек, но к концу учебного года с невыносимым для окружающих нахальством выкладывала карты на стол и оказывалась в списке лучших. Мне, отлично знавшей все их сомнения и страхи, было очевидно, что все это не более чем поза, но остальные воспринимали их поведение как вызывающее. Эльза, например, с детской изобретательностью придумывала всем знакомым обидные прозвища. Никто из них не удостоился ее уважения: Энцо был у нее немая деревенщина, Лила – ядовитая моль, Дженнаро – жизнерадостный крокодил. Но особенно она не выносила Антонио, который каждый день приходил к Лиле домой или в офис и, запершись с ней и Энцо, что-то с ними обсуждал. После случая с Тиной Антонио стал очень раздражителен. Если я заставала его у Лилы, он в более или менее мягкой форме давал мне понять, что я здесь лишняя; если я приходила вместе с дочками, он и вовсе не церемонился: выставлял их за порог и закрывал за ними дверь. Эльза, успевшая прочитать Эдгара По, называла Антонио, у которого от природы был чуть желтоватый цвет лица, Маской желтой смерти. Я боялась, что добром все это не кончится. И боялась не зря.

Я тогда была в Милане. Девочки гуляли во дворе: Деде сидела с книжкой, Эльза болтала с подружками, Имма играла. Вдруг из дома выскочила Лила. Мои дочери были уже не маленькие: Деде исполнилось шестнадцать, Эльзе почти тринадцать; разве что пятилетнюю Имму еще можно было считать крохой. Но Лила со всеми тремя обращалась как с несмышленышами. Она безапелляционно заявила, что на улице опасно, и потребовала, чтобы они шли домой. Никаких других объяснений она им не дала (хотя девочки привыкли, чтобы им объясняли, почему они должны делать то или другое).

– Мама поручила мне следить за сестрами! – возмущенно крикнула Деде. – Мы сами решим, когда нам идти домой.

– Когда вашей матери нет дома, я вам мать!

– Дерьмовая из тебя мать! – переходя на диалект, огрызнулась Деде. – Потеряла Тину и даже не заплакала!

Лила влепила ей пощечину. Эльза вступилась за сестру и тоже схлопотала по физиономии. Имма заревела. «Нечего вам на улице ошиваться, еще помрете», – прошипела моя подруга, увела их домой, заперла на ключ и не выпускала несколько дней, пока я не вернулась.

Деде пересказала мне случившееся, как обычно, ничего не утаив, в том числе свои собственные слова. Я сурово ее отчитала: «Предупреждали же тебя, чтобы не болтала лишнего!» Эльза грудью встала на защиту сестры, дескать, тетя Лина спятила, у нее навязчивая идея, что все должны забаррикадироваться и безвылазно сидеть по домам. Мне стоило немалых трудов убедить дочерей, что Лила поступила правильно, а виновата во всем Советская империя. В городке под названием Чернобыль произошла авария на атомной электростанции, и опасная радиация распространилась по всей планете – она ведь у нас такая маленькая. «Тетя Лина волновалась за вас», – объяснила я. «Неправда! – крикнула Эльза. – Она нас ударила! Спасибо хоть, что кормила, правда размороженными полуфабрикатами». – «Мамочка, я так плакала! – подала голос Имма. – Я не люблю полуфабрикаты!» За ней снова вступила Деде: «Она обращалась с нами хуже, чем с Рино!» – «Тетя Лина и с Тиной вела бы себя точно так же, – сказала я. – Представьте себе на минуту, что она чувствовала, когда бежала спасать вас, а сама думала, что ее собственная дочь сейчас неизвестно где и о ней некому позаботиться!» Напрасно я сказала это при Имме. Деде и Эльза выслушали меня с недоверчивым видом, а Имма расстроилась и ушла играть к себе в комнату.

Несколько дней спустя Лила в лоб спросила меня:

– Это ты рассказываешь девчонкам, что я потеряла Тину и даже ни разу не заплакала?

– Ты что! Неужели я могу сказать такое?

– Деде заявила, что я дерьмовая мать.

– Она еще ребенок.

– Плохо воспитанный ребенок.

И тут я совершила не менее серьезную, чем мои дочери, ошибку. «Попробуй успокоиться, – сказала я ей. – Я знаю, как ты любила Тину. Но ты зря держишь свою боль в себе. Тебе надо выговориться. Говори о ней почаще! Я помню, какие тяжелые у тебя были роды, но нельзя же все время только о них и вспоминать!»

Напрасно я употребила глагол в прошедшем время, сказав «любила». Напрасно напомнила ей про роды, да и вообще взяла фальшивый тон. «Не лезь куда не просят! – рявкнула она и добавила, имея в виду Имму, как будто та была способна понять такие вещи: – И объясни своей дочери, что, если ей что-то говорят, нечего трепать об этом языком направо и налево!»

7

Все стало совсем плохо, когда исчез еще кое-кто. Однажды утром – если я ничего не путаю, стоял июнь 1986 года – ко мне пришла еще более мрачная, чем обычно, Нунция и сообщила, что Рино не ночевал дома. Пинучча искала его по всему кварталу, но безрезультатно. Нунция говорила, глядя вбок, как всегда, когда адресовала свои слова не мне, а Лиле.

Я тут же спустилась и пересказала новость подруге. Она позвала Дженнаро, не сомневаясь, что он знает, где может скрываться его дядя. Тот, боясь выдать себя и рассердить мать, ни в чем не признавался. День клонился к вечеру, а от Рино по-прежнему не было ни слуху ни духу. Наутро Дженнаро согласился пойти поискать Рино, но не взял с собой ни Лилу, ни Энцо, зато прихватил отца. Стефано не скрывал недовольства зятем, в очередной раз подкинувшим ему неприятностей, и то и дело жаловался на одышку. Но в конце концов отец с сыном – тощий как палка мужчина в болтающейся одежде и толстый парень – вышли из дома и направились к железной дороге.

Они миновали сортировочную платформу и двинулись к заброшенным путям, на которых стояли списанные вагоны. В одном из них они и нашли Рино. Он сидел с открытыми глазами. Нос на исхудавшем, заросшем все еще черной, похожей на вьющийся сорняк бородой, казался огромным.

При виде зятя Стефано напрочь забыл, что ему нельзя волноваться, и впал в какое-то неистовство. Он орал, осыпал покойника страшными ругательствами и разве что не пинал труп ногами. «Как был ты в молодости дерьмом, так дерьмом и остался! – вопил он. – Так тебе и надо! Собаке собачья смерть!» Стефано на чем свет стоит клял зятя за то, что тот поломал жизнь его сестре Пинучче, его племянникам и его сыну. «Смотри! – сказал он Дженнаро. – Смотри, это и тебя ждет!» Дженнаро схватил отца за плечи и сильно встряхнул. Стефано попытался высвободиться.

Несмотря на раннее утро, становилось жарко. В вагоне воняло дерьмом и мочой. Все сиденья были разворочены, а окна покрыты такой густой грязью, что в них не проникал свет. Стефано не унимался. Он вырывался из рук сына и продолжал изрыгать проклятья. Терпение у Дженнаро лопнуло, и он тоже заорал. Он кричал, что стыдится отца, что единственные в квартале люди, которых он уважает, – это мать и Энцо. Стефано разрыдался. Они постояли немного возле тела Рино – читать над ним молитву им и в голову не пришло, они просто постояли, чтобы немного успокоиться. После этого вернулись домой и сообщили новость остальным.

8

Утрату Рино по-настоящему переживали только Нунция и Фернандо. Пинучча поплакала по мужу сколько полагается, а потом будто заново родилась. Уже через две недели она пришла ко мне и попросила взять ее на работу вместо свекрови, которая от горя совсем потеряла голову. Пинучча предложила за те же деньги наводить в доме чистоту, готовить еду и в мое отсутствие присматривать за девочками. Она была не такая старательная, как Нунция, зато разговорчивая, а главное – больше нравилась Деде, Эльзе и Имме. Она без конца осыпала всех троих комплиментами, не забывая и про меня: «Какая ты красавица! Настоящая синьора! Я тут посмотрела в шкафу: сколько же у тебя нарядов! А туфли-то, туфли! Сразу видно, что ты не абы кто и бываешь в богатых домах. А правда, что по твоей книге кино снимают?»

Поначалу она еще изображала скорбящую вдову, но очень скоро начала интересоваться, нет ли у меня одежды, которую я больше не ношу. Она была намного толще меня, и мои вещи были ей малы, но ее это не смутило. «Я перешью», – сказала она, и я в самом деле отдала ей несколько своих платьев. Она и правда мастерски перешила их под свой размер и как-то раз пришла к нам разодетая как на вечеринку. Она расхаживала взад-вперед по коридору, чтобы мы с дочками оценили, как на ней сидят обновки. От благодарности она становилась еще болтливее, чем обычно, и, вместо того чтобы заняться делом, принималась вспоминать нашу молодость и каникулы на Искье. Говоря о Бруно Соккаво, она приходила в волнение и, понизив голос, шептала: «Какая ужасная смерть!» Иногда она добавляла: «Я овдовела дважды» – судя по всему, ей доставляло удовольствие произносить эту фразу. Однажды утром, разоткровенничавшись, она посетовала, что Рино был ей настоящим мужем всего пару лет, а в дальнейшем вел себя как неопытный юнец. «Представляешь, даже в постели: одна минута – и готово, а то и меньше минуты! Да, он так и не повзрослел. Как был вруном и хвастуном, так таким и остался. Зато гонору – в точности, как у Лины. Эти Черулло, они все такие, языком трепать горазды, а до других людей им и дела нет». Она страшно злилась на Лилу за то, что та якобы присвоила себе все идеи брата и наживалась на нем. «Неправда, – возразила я. – Лина очень любила Рино, а вот он всю жизнь ее использовал». Пинучча бросила на меня сердитый взгляд и вдруг принялась расхваливать мужа: «Обувь „Черулло“ придумал Рино, а никакая не Лина! Она и Стефано обманула, женила на себе и обчистила. Папа оставил нам миллионы, а где они теперь? А потом она связалась с Микеле Соларой и окончательно нас разорила. Так что ты ее не защищай, – добавила она, – ты не хуже меня знаешь, что она за штучка!» Разумеется, все это было сплошное вранье, и в Пинучче говорили старые обиды. Но Лила после смерти брата вела себя так, словно хотела, чтобы все поверили: нет дыма без огня и за подобными россказнями что-то и правда стоит. Я давно поняла, что человеческая память избирательна, и каждый из нас помнит то, что хочет помнить; как ни удивительно, я и себя ловила на том же. Но больше всего меня поразило другое: Лила, вспоминая прошлое, толковала факты не в своих интересах, а против них. Она приписывала успех их обувного предприятия исключительно Рино, без конца твердила, что брат обладал невероятной фантазией и еще подростком освоил сапожное ремесло, что, не вмешайся в его дела Солара, он превзошел бы самого Феррагамо. Слушая ее, можно было подумать, что жизнь Рино оборвалась ровно в тот момент, когда мастерская их отца превратилась в небольшую обувную фабрику; все, что последовало дальше, все глупости и подлости Рино как будто не имели для нее никакого значения. Ее память сохранила только образ старшего брата, защищавшего ее от отцовских побоев и снисходительно терпевшего ее ребяческие выходки, на которые она со своим выдающимся умом была горазда.

Видимо, это оказалось действенное средство, по крайней мере, Лила чуть воспрянула духом и даже немного иначе стала относиться к пропаже Тины. Если раньше она проживала каждый свой день так, словно верила, что дочь вот-вот к ней вернется, то теперь стремилась заполнить образовавшуюся в доме и в собственной душе пустоту светлым детским образом, как будто то была особая компьютерная программа. Тина превратилась для нее в нечто вроде голограммы: вот она, здесь, только руку протяни, хотя ты понимаешь, что ее больше нет, и Лила снова и снова «включала» эту голограмму. Она показывала мне самые удачные фотографии Тины, заставляла слушать магнитофонные записи ее голоса, которые делал Энцо, когда девочке был год, два или три, вспоминала ее бесконечные «почему» и забавные словечки и всегда говорила о ней только в настоящем времени: Тина спрашивает то-то, Тина умеет то-то.

Разумеется, это ее не успокоило, пожалуй, она стала еще раздражительнее. Кричала на сына, на клиентов, на меня, на Пинуччу, на Деде и Эльзу, иногда на Имму. Но чаще всего – на Энцо, если тот посреди рабочего дня вдруг принимался плакать. Порой она, как раньше, садилась рядом с Иммой и рассказывала ей о Рино и Тине, как будто те вместе куда-то уехали. На вопрос: «А когда они вернутся?» – она беззлобно отвечала: «Когда захотят, тогда и вернутся».

Но такие беседы они вели все реже. У меня сложилось впечатление, что после скандала с моими дочерями Лила перестала нуждаться в Имме. Она почти никогда не брала ее к себе и, хотя была с ней ласковее, чем со старшими, обращалась с ней так же, как с ее сестрами. Как-то вечером, когда мы зашли в свой убогий подъезд, Эльза увидела таракана и завизжала. Деде вздрогнула, а Имма запросилась ко мне на руки. Лила, не глядя на меня, сказала моим дочкам: «Ваша мать настоящая дама, что вы вообще забыли в этой помойке? Уговорите ее увезти вас отсюда».

9

На первый взгляд, Лила довольно быстро оправилась после смерти Рино. Она перестала постоянно прищуриваться; лицо, туго, как надутый ветром парус, обтянутое бледной кожей, расслабилось. Но все это была только видимость. На лбу, в уголках глаз и даже на щеках у нее появились первые морщинки, похожие на складки помятой одежды. Она как-то разом постарела: спина ссутулилась и выпер вперед живот.

Кармен выразила тревогу за нее по-своему, сказав мне как-то: «Тина облепила ее со всех сторон. Надо содрать с Лины эту оболочку». Она была права. Нам следовало что-то сделать, чтобы положить конец истории с пропавшим ребенком. Лила этому сопротивлялась: все, что касалось дочери, для нее словно замерло навсегда. Впрочем, я подозревала, что она сама что-то такое предпринимает, но скрытно, о чем свидетельствовали ее тайные совещания с Антонио и Энцо. Но вскоре Антонио внезапно, ни с кем не попрощавшись, уехал, забрав с собой все белокурое семейство и сумасшедшую Мелину, успевшую превратиться в старуху, и Лила осталась без его секретных отчетов. Она или отыгрывалась на Энцо и Дженнаро, натравливая их друг на друга, или пребывала в прострации, погруженная в свои мысли, будто чего-то ждала.

Я навещала ее каждый день, даже несмотря на срочную работу, и старалась вызвать ее на откровенность. Заметив, что она все чаще сидит дома одна, я спросила:

– Тебе что, разонравилось работать?

– А мне никогда и не нравилось.

– Неужели? Ты же была так увлечена!

– Ничего подобного. Это Энцо был увлечен, вот я и внушила себе, что мне это тоже интересно.

– Может, тебе заняться чем-нибудь другим?

– Еще чего. Энцо вечно витает в облаках. Если я не буду ему помогать, мы вылетим в трубу.

– Вам обоим надо пережить вашу боль.

– Какую боль, Лену? Нет никакой боли. Есть только злость.

– Значит, надо пережить злость.

– Мы стараемся.

– Плохо стараетесь. Тина заслуживает большего.

– Забудь про Тину. Думай о своих дочерях.

– Я и так про них думаю.

– Мало думаешь.

Это повторялось из раза в раз. Стоило мне упомянуть Тину, она тут же переводила разговор на Деде, Эльзу и Имму. «Ты их совсем забросила», – упрекала она меня. Я с ней не спорила, тем более что в ее словах была доля истины: я действительно слишком много времени посвящала своим делам и слишком мало – детям. Тем не менее я не упускала ни одной возможности поговорить с ней о Тине, а с некоторых пор начала донимать ее, утверждая, что она плохо выглядит.

– Почему ты такая бледная?

– Зато ты слишком румяная.

– При чем тут я? Я говорю про тебя. Ты здорова?

– У меня анемия.

– Что за анемия?

– У меня месячные нерегулярные и слишком долгие.

– И давно это с тобой?

– Всю жизнь.

– Не ври!

– А я и не вру.

Я нарочно провоцировала ее своими вопросами. Она мне отвечала, но контроль над собой не теряла, не позволяя себе выговориться.

Потом я догадалась, что вся загвоздка в языке. Она отгораживалась от меня литературным итальянским, я пыталась сбить ее на диалект, прежде служивший нам для самых доверительных разговоров. В результате выходило, что она переводит свои слова с диалекта на итальянский, а я – с итальянского на диалект, и мы общаемся на разных языках. Я хотела заставить Лилу вернуться к языку нашего детства и наконец услышать от нее: «Какого хрена ты ко мне привязалась, Лену? Мне фигово, потому что у меня отняли дочь; я не знаю, жива она или нет, но то и другое для меня невыносимо, потому что, если она жива, она где-то далеко, где ее мучают, и я день и ночь думаю о ее мучениях и вижу их так отчетливо, как если бы ее терзали у меня на глазах, а если она умерла, значит, умерла и я, и эта смерть хуже настоящей: когда умираешь физически, больше ничего не чувствуешь, а мне некуда деться от своих чувств, я с ними просыпаюсь, умываюсь, одеваюсь, ем и пью, работаю и вот с тобой тут болтаю, хотя ты ни черта не понимаешь или не хочешь понимать, ты не врубаешься, каково мне смотреть на тебя всю разодетую, только из парикмахерской, и на твоих дочек, которые и учатся на одни пятерки, и растут всем на загляденье, даже это поганое место их не портит, даже наоборот, они тут становятся еще самоувереннее, еще высокомернее, как будто точно знают, что им можно все. Убирайся отсюда, вали подальше и оставь меня в покое! Тина должна была стать лучше вас всех, а у меня ее отняли! Не могу я больше, не могу!»

Мне хотелось вызвать ее на такой сумбурный, полный горечи и яда разговор. Я не сомневалась, что ее спутанные мысли вырвутся наружу именно в таких словах. Но этого так и не произошло. На самом деле, как я поняла позже, в тот период она была настроена даже менее агрессивно, чем обычно. А может, тот выплеск эмоций, который я надеялась вызвать у нее, был отражением моих собственных чувств, мешавших мне увидеть ситуацию в истинном свете и еще больше отдалявших меня от Лилы. Иногда у меня складывалось впечатление, что у нее в голове творится нечто невообразимое, чего я не могла даже себе представить.

10

Хуже всего было по выходным. Лила не ходила на работу и сидела дома, слушая доносящийся с улицы шум воскресной ярмарки. Я спускалась к ней и предлагала пойти прогуляться, сходить в центр или к морю. Она отказывалась, а когда я настаивала, злилась. Чтобы сгладить ее грубость, Энцо говорил: «А я с удовольствием». – «Ну и идите, – отвечала Лила. – Хоть отдохну от вас, приму ванну и голову спокойно помою!»

Мы брали девочек и шли гулять. Иногда к нам присоединялся Дженнаро, которого после смерти дяди все стали называть Рино. Во время этих прогулок Энцо, как всегда, немногословно и не очень внятно изливал мне душу. Он говорил, что теперь, без Тины, не знает, зачем ему зарабатывать деньги. Похитить ребенка, чтобы заставить страдать родителей, говорил он, – это примета отвратительного времени, в котором мы живем. После рождения дочки у него в голове как будто зажглась лампочка, а теперь она снова погасла. «Помнишь, как мы шли по этой улице и я нес ее на плечах?» – спрашивал он. И добавлял: «Спасибо тебе, Лену, за все, что ты для нас делаешь. Не сердись на Лину. Это она от горя. Но ты ее знаешь лучше меня, рано или поздно она придет в себя».

Я выспрашивала его, как у нее со здоровьем: «Она очень бледная, как она физически?» Я понимала, что она страдает душой, но волновалась, как бы она на самом деле не заболела, и выпытывала у Энцо, не замечает ли он у нее каких-то конкретных симптомов. Но при слове «физически» Энцо впадал в смущение, как будто Лила была для него бестелесным божеством, достойным только восторженного поклонения. На мой вопрос он неизменно и неубедительно отвечал: «Хорошо» – и тут же предлагал вернуться: «Пойдем домой, может, вытащим ее хоть по кварталу пройтись».

Лила соглашалась редко, но, даже когда нам удавалось выманить ее на улицу, ничем хорошим это не кончалось. Она выходила кое-как одетая, непричесанная и быстрым шагом шла вперед, недовольно озираясь.

Мы с девочками едва за ней поспевали: семенили сзади, как служанки, правда одетые богаче хозяйки. Ее знали все, даже приезжие торговцы, которым исчезновение Тины доставило столько неприятностей, что теперь они шарахались от Лилы как от огня. Вообще Лилу боялись все, как будто страшное горе дало ей власть сеять вокруг себя сплошное зло. Прохожие, ловя ее насупленный взгляд, спешили опустить глаза или отвернуться в другую сторону. Если кто-нибудь с ней здоровался, она не отвечала и продолжала нестись вперед, словно торопилась по неотложному делу. В действительности она бежала от воспоминаний о таком же воскресном дне двухлетней давности.

Каждый раз, когда мы выходили вместе, нам непременно встречались братья Солара. С некоторых пор они предпочитали не покидать пределов квартала. По Неаполю прокатилась волна громких убийств, поэтому даже по воскресеньям братья ограничивали свои передвижения знакомыми с детства улицами, где чувствовали себя как в крепости. Воскресенья оба брата проводили одинаково: всей семьей ходили в церковь, потом прогуливались по торговым рядам, после чего вели детей в районную библиотеку, которая, как во времена нашего детства, работала по выходным. Я думала, что на исполнении этого просветительского ритуала настаивали Элиза и Джильола, но однажды – мы остановились перекинуться парой слов – выяснила, что его инициатором был Микеле. Он сказал мне, указывая на детей, которые успели вырасти, но вели себя очень послушно, правда, не из уважения к матери, а из страха перед отцом:

– Они знают, что, если не прочитают за месяц хотя бы одну книгу от корки до корки, не получат от меня ни лиры. Как считаешь, Лену, правильно я делаю?

Не знаю, правда ли они ходили за книгами – их денег хватило бы, чтобы скупить всю Национальную библиотеку, – но традицию блюли свято и каждое воскресенье поднимались по лестнице, толкали стеклянную дверь, сохранившуюся с сороковых годов, заходили внутрь и минут через десять выходили обратно.

Если я была одна или с дочками, Марчелло, Микеле и Джильола – в отличие от моей сестры – встречали нас приветливо. Если с нами была Лила, дело осложнялось; я боялась, как бы не вышло шумного скандала. Но Лила, изредка сопровождая нас на воскресной прогулке, проходила мимо Солара, не удостаивая их даже взглядом. Те тоже делали вид, что не видят ее, а поскольку мы с Лилой шагали рядом, они и меня предпочитали не замечать. Но одним воскресным утром это неписаное правило нарушила Эльза, по-королевски снисходительно, как она привыкла, поздоровавшись с сыновьями Микеле и Джильолы. Те смутились, но ответили на приветствие. Пришлось и нам на минуту остановиться, хотя на улице было холодно. Братья Солара, напустив на себя озабоченность, принялись что-то обсуждать друг с другом, я заговорила с Джильолой, мои дочери с ее сыновьями, а Имма с интересом разглядывала Сильвио, с которым виделась все реже. Лиле никто не сказал ни слова, и она тоже молчала. Вдруг Микеле прервал разговор с братом и, не глядя в сторону Лилы, с насмешкой в голосе сказал:

– Лену, мы сейчас в библиотеку, а потом думали где-нибудь перекусить. Пойдем с нами?

– Нет, спасибо, – ответила я. – В другой раз с удовольствием!

– Вот и хорошо. Заодно расскажешь ребятам, что стоит читать, а что нет. Ты для нас пример, и ты, и твои дочки. Мы, как увидим вас на улице, всегда говорим: «Вот Ленучча, она была, как все мы, а вон какая стала! И ведь не зазналась, не задрала нос, живет с нами, сама простота! Вот что значит человек учился! Кто учится, тот добреет. Ну, теперь-то все учатся, из книжек не вылезают, видать, скоро доброта у всех прямо из ушей полезет. А мы с Линой не учились и как были злыднями, так злыднями и остались. Плохо быть злыми, правда, Лену?»

Он схватил меня за запястье и, сверкнув глазами, повторил: «Правда?» Я кивнула и отдернула свою руку, но сделала это слишком резко, и мамин браслет остался у него в кулаке.

– Ах! – с наигранным сожалением воскликнул он, на сей раз безуспешно пытаясь поймать взгляд Лилы. – Какая неприятность! Ну ничего, я тебе его починю.

– Не надо.

– Что ты, как можно! Считай, за мной должок: верну как новенький. Марче, у тебя вроде был знакомый ювелир?

Марчелло кивнул.

Приближалось время обеда, народу на улице было много, но, проходя мимо нас, люди опускали глаза. Когда нам удалось наконец отделаться от Солара, Лила сказала мне:

– Ты совсем разучилась защищаться. Браслета тебе точно больше не видать.

11

Я наблюдала за Лилой и чувствовала приближение кризиса. Она слабела с каждым днем и с каждым днем все больше тревожилась, словно знала, что на нее вот-вот обрушится неуправляемая сила, которая разрубит пополам ее дом, ее квартиру и ее самое. Она слегла с гриппом, и мы несколько дней не общались. Деде тоже заболела, и я не сомневалась, что не сегодня завтра вирус настигнет Эльзу с Иммой. Кроме того, надо мной висела срочная статья (для одного журнала, который решил посвятить номер проблемам женского тела), а я никак не могла заставить себя засесть за работу.

День стоял ненастный, от ветра дрожали стекла в окнах; рамы закрывались неплотно, и внутрь проникал ледяной воздух. В пятницу Энцо сказал мне, что должен съездить в Авеллино: его старой тетке нездоровилось. Рино в субботу и воскресенье собирался к отцу; Стефано нашел покупателя на мебель из колбасной, и Рино обещал помочь ему разобрать и перевезти старые прилавки. Лила осталась дома одна. Энцо предупредил меня, что она в ужасном настроении, и просил к ней заглянуть. Но я жутко устала. Мне надо было сосредоточиться на статье, но меня без конца звала Деде, дергали Имма и Эльза, и я никак не могла собраться с мыслями. Пришла Пинучча, и я попросила ее приготовить еды на все выходные, а сама закрылась в спальне, где у меня стоял письменный стол.

На следующий день я спустилась к Лиле позвать ее на обед. Она открыла мне всклокоченная, в тапках и старом зеленом халате поверх пижамы и, как ни странно, с ярко накрашенными глазами и губами. В квартире был беспорядок и стоял неприятный запах. «Если ветер подует сильнее, весь квартал унесет», – сказала она. Я понимала, что это простое преувеличение, но почему-то встревожилась: она говорила так, словно верила, что квартал и правда оторвется от земли и осыплется кусками где-нибудь в районе Понти-Росси.

Видимо, она догадалась, что мне не понравился ее тон, натянуто улыбнулась и добавила: «Я пошутила». Я кивнула и принялась перечислять ей блюда, приготовленные к обеду. Она невероятно воодушевилась, но мгновение спустя вдруг сказала: «Лучше принеси мне обед сюда. Не хочу идти к тебе. Твои дочери действуют мне на нервы».

Я отнесла ей сразу и обед, и ужин. На лестнице дуло, я неважно себя чувствовала и не хотела лишний раз сновать туда-сюда и выслушивать очередные гадости. Но она встретила меня неожиданно приветливо: «Подожди, не уходи, посиди со мной немного». Мы пошли в ванную, и она стала причесываться, одновременно с нежностью и восхищением отзываясь о моих дочерях, словно пыталась загладить неприятное впечатление, которое произвела на меня своими словами несколько минут назад.

– Раньше, – говорила она, внимательно глядя на себя в зеркало и разделяя волосы на пробор, чтобы заплести их в косы, – Деде была похожа на тебя, а теперь стала похожа на отца. А Эльза наоборот: сначала была вылитый отец, а теперь больше похожа на тебя. Вот как все меняется. Желания и мечты сильнее крови.

– Что-то я тебя не понимаю.

– Помнишь, одно время я думала, что Дженнаро – сын Нино?

– Да.

– Мне этого хотелось, и мой мальчик был точной копией Нино.

– То есть ты думаешь, что сильное желание способно изменить реальность?

– Нет, я думаю, что те несколько лет Дженнаро действительно был сыном Нино.

– По-моему, ты преувеличиваешь.

Она злорадно посмотрела на меня, сделала по ванной несколько шагов, нарочно прихрамывая, и рассмеялась неестественным смехом:

– Значит, это я преувеличиваю?

Я с досадой поняла, что она передразнивает мою походку.

– Нашла над чем смеяться! У меня бедро болит.

– Ничего у тебя не болит, Лену. Просто ты внушила себе, что должна хромать, чтобы твоя мать не умерла окончательно, вот и хромаешь, и тебя это устраивает. Солара забрали твой браслет, а ты это молча проглотила: не рассердилась, не расстроилась. Я сначала думала, что ты не умеешь за себя постоять, а потом поняла, что дело не в этом. Ты просто постарела. Ты чувствуешь себя сильной. Ты больше не какая-то там девчонка, ты действительно стала как мать!

Я растерялась.

– Да нет, мне правда немножко больно.

– Значит, тебе даже боль на пользу. Похромаешь слегка – и мать внутри тебя успокаивается. Она рада, что ты хромаешь, вот и ты довольна. Разве не так?

– Нет.

Она ухмыльнулась и сощурила накрашенные глаза.

– Как ты думаешь, когда Тине исполнится сорок два, она будет выглядеть так же, как я сейчас?

Я посмотрела на нее. Она глядела на меня с вызовом, руками сжимая две косички.

– Возможно, – ответила я. – Даже наверняка.

12

Девочкам пришлось есть одним. Я осталась обедать у Лилы, хотя меня трясло от холода. Мы говорили о физическом сходстве между разными людьми, и я все пыталась понять, что творится у нее в голове. Потом я немного рассказала о том, чем сейчас занимаюсь, и добавила: «Спасибо тебе, ты всегда наводишь меня на интересные мысли».

У нее сразу улучшилось настроение. «Я рада, что приношу тебе пользу», – сказала она воодушевленно и тут же пустилась в путаные бессвязные рассуждения. Чтобы скрыть бледность, она нанесла на щеки такой густой слой румян, что лицо сделалось похоже на карнавальную маску. Я честно старалась вникнуть в смысл ее слов, но порой он от меня ускользал, вытесненный тревогой – я все явственнее замечала в ней очевидные признаки нездоровья. Так, например, она, засмеявшись, сказала: «Какое-то время я растила сына Нино, как ты Имму, он был из плоти и крови, а потом вдруг появился сын Стефано. Куда же подевался ребенок Нино? Должно же в Дженнаро остаться от него хоть что-нибудь? Как и во мне?» Потом она без всякого перехода начала расхваливать мою стряпню, утверждая, что давно так вкусно не ела. Я призналась, что еду готовила не я, а Пинучча, и Лила нахмурилась, дескать, ей от Пинуччи ничего не надо. Тут меня окликнула с лестницы Эльза: Деде лежала с температурой и донимала сестру капризами. Я предупредила Лилу, что спущусь к ней по первому зову, посоветовала прилечь и ушла домой.

Остаток дня я старалась о ней не думать и допоздна просидела за письменным столом. Девочки привыкли, что у меня бывает срочная работа, и научились самостоятельно справляться со своими проблемами. Вот и в тот раз они мне не мешали. Обычно мне было достаточно обрывка мысли, высказанной Лилой, чтобы мозг подхватил ее и развил. Сегодня я сознаю, что по-настоящему хорошо писала только тогда, когда она своими порой бессвязными замечаниями гасила мою неуверенность и давала мне понять, что я на правильном пути. Я облекла ее депрессивное ворчание в емкую и красивую форму. Написала о своем больном бедре и о матери. Сейчас, когда я добилась известности, мне не стыдно признать, что именно Лила подбрасывала мне самые интересные идеи и помогала находить связь между вещами, внешне никак не связанными. В годы нашего соседства – я жила этажом выше, она этажом ниже – подобное происходило довольно часто. Одного легкого толчка с ее стороны мне хватало, чтобы в пустом, казалось бы, мозгу вспыхнули яркие мысли. Я верила в ее прозорливость и не видела ничего дурного в том, чтобы использовать ее в своих целях. Зрелость, убеждала я себя, в том и заключается, чтобы признать необходимость таких толчков. Если раньше я скрывала от всех, в том числе от себя, природу своих озарений, то теперь гордилась ею и открыто об этом писала. Я – это я, и именно поэтому я вольна выделить внутри себя определенное пространство для Лилы, придав ему законченную форму. Она была на это не способна потому, что не хотела быть собой. Разумеется, на ее состоянии сказалась и трагедия с Тиной, и физическая слабость, и разброд в голове, но главной причиной того, что она называла «обрезкой», оставалось стойкое нежелание быть собой. Легла я около трех часов ночи, проснулась в девять.

Температура у Деде упала, зато начала кашлять Имма. Я навела порядок в квартире и пошла проведать Лилу. Долго и безрезультатно стучала в дверь, а потом вдавила кнопку звонка и не отпускала до тех пор, пока не услышала шарканье шагов и проклятья на диалекте. Наконец она мне открыла – растрепанная, с растекшейся по лицу краской, снова напомнившей мне маску, но не клоунскую, а трагическую.

– Пинучча меня отравила, – заявила она. – Я всю ночь не спала. Живот как ножом режут!

Я вошла в квартиру: кругом грязь, вещи разбросаны. На полу возле мойки валялся комок туалетной бумаги, пропитанный кровью.

– Я ела то же, что и ты, и, как видишь, здорова.

– Тогда объясни, что со мной.

– У тебя месячные?

– У меня постоянно месячные, – раздраженно ответила она.

– Тебе надо пойти к врачу.

– Еще чего! Не собираюсь никому показывать свой живот!

– А сама-то ты что думаешь? Что это может быть?

– Это мое дело.

– Ладно, сейчас схожу в аптеку за обезболивающим.

– А дома у тебя ничего нет?

– Нет, я ничего не принимаю.

– А Деде, а Эльза?

– Им тоже не надо.

– Ну надо же! Само совершенство! И никаких лишних потребностей!

– Хочешь поругаться? – вздохнула я.

– Это ты хочешь поругаться. Несешь какую-то чушь про месячные. Я же не девчонка, как твои дочки, уж как-нибудь отличу одно от другого.

На самом деле она не знала ровным счетом ничего о собственном организме, а обсуждать с ней эту тему было труднее, чем с Деде и Эльзой. Лила обеими руками держалась за живот: я видела, что ей очень больно. Вряд ли я ошибалась; конечно, все ее страхи остались при ней, но это явно был не фантомный приступ. Я заварила ей ромашку, заставила выпить, натянула пальто и побежала в аптеку. Только бы она уже открылась! Отец Джино точно скажет, что делать, он блестящий фармацевт. Я свернула на шоссе и пошла вдоль торговых рядов воскресной ярмарки, как вдруг раздались хлопки выстрелов – бабах, бабах, бабах, бабах, – как на Рождество, когда мальчишки запускают фейерверки. Четыре «бабах» подряд, а за ними следом – пятый.

Я вышла на улицу, которая вела к аптеке. Прохожие в панике разбегались, напуганные звуком выстрелов, – до Рождества было еще далеко.

Рядом взревели сирены полиции и «скорой». Я спросила у одного из пробегавших мимо мужчин, что случилось, но он только мотнул головой, грозно крикнул жене, чтобы не отставала, и понесся дальше. Тут я увидела Кармен с мужем и детьми, которые стояли на другой стороне улицы. Я перешла через дорогу, но не успела и рта раскрыть, как Кармен шепнула мне на диалекте: «Солара убили. Обоих».

13

Иногда случается, что вещи, казалось бы, незыблемые, воспринимаемые как жизненный фон – империя, политическая партия, религия, исторический памятник или даже люди, с которыми делишь повседневное существование, – неожиданно исчезают. Вслед за этим обычно меняются и тысячи других вещей. Нечто подобное произошло и с нами. День за днем и месяц за месяцем одну проблему вытесняла другая, а старые страхи сменялись новыми. Я еще долго чувствовала себя персонажем романа или картины, неподвижно застывшим на краю обрыва или на носу борющегося с бурей корабля – все вокруг рушится, все тонут, а мне хоть бы что. Телефон у меня звонил беспрерывно. Раз я жила на «территории, подконтрольной братьям Солара», от меня ждали пространных комментариев – письменных и устных – на эту тему. Сестра после убийства мужа превратилась в перепуганную девочку, которая не хотела отпускать меня от себя ни на минуту, уверенная, что убийцы вернутся, чтобы прикончить и ее с сыном. Но больше всего заботы требовала Лила; в то же воскресенье, не выдержав напряжения, связанного с Энцо, с сыном, с работой и со всем, что творилось в квартале, она попала в больницу. Она совсем обессилела, кровотечение у нее не останавливалось, ее преследовали видения, которые она считала реальностью. Ей поставили диагноз – фиброматоз матки – и сделали операцию. Как-то ночью, еще в больничной палате, она вскочила с постели с криком, что Тина опять вылезла у нее из живота и теперь всем мстит, в том числе ей. Она на долю секунды и правда поверила, что это ее дочь расправилась с Солара.

14

Марчелло и Микеле убили в декабре 1986 года, в воскресенье, на пороге церкви, где их когда-то крестили. Спустя минуты после убийства весь квартал уже знал о нем в подробностях. В Микеле стреляли дважды, в Марчелло выпустили три пули. Джильола при первых же выстрелах убежала, дети за ней. Элиза схватила Сильвио, крепко прижала его к себе и повернулась к убийцам спиной, прикрывая собой сына. Микеле умер сразу; Марчелло опустился на ступеньку церковного крыльца и пытался расстегнуть карман куртки, но не успел.

Свидетели, присутствовавшие на месте преступления и утверждавшие, что видели его своими глазами, так и не смогли дать точного описания убийцы – или убийц. «Стрелял мужчина, он сел в красный „форд-фиесту“ и спокойно уехал» – «Ничего подобного, убийц было двое, оба мужчины, уехали они на желтом „Фиате-147“, а за рулем сидела женщина». – «Да нет же, убийц было трое, все мужчины, на лицах маски, а сбежали они пешком, никакой машины у них не было». Послушать иных, в Солара вообще никто не стрелял. Кармен, к примеру, рассказывала, что напротив церкви в обоих братьев, мою сестру с сыном и Джильолу с детьми как будто вселились какие-то неведомые силы. Микеле упал на землю, ударившись головой о камень; Марчелло осторожно сел на ступеньку и принялся, чертыхаясь, застегивать куртку, надетую поверх синего свитера с высоким воротом, а потом вдруг завалился на бок; женщины с детьми вообще ни с того ни с сего ринулись прятаться в церкви, хотя им ничто не угрожало. Иными словами, все свидетели смотрели на жертв, а на нападающих никто даже не взглянул.

Со мной встретился Армандо, чтобы взять интервью для своей телепрограммы. И не он один. После преступления газетчики и телевизионщики налетели на меня как коршуны. Я честно рассказывала им все, что знала, но уже через пару дней обнаружила, что журналистам – особенно репортерам неаполитанских газет – известно намного больше моего. Информация, до которой еще недавно было ни за что не докопаться, вдруг стала достоянием широкой общественности. Братьям Солара мгновенно приписали множество преступлений, и список выглядел весьма впечатляюще. Но еще более впечатляющим оказался перечень их имущества. Наша с Лилой статья и прочие материалы, опубликованные при жизни братьев, были бледной тенью тех, что появились на страницах газет после их смерти. С другой стороны, я знала то, чего не знал никто и о чем я никогда не писала. Я знала, что в детстве мы считали братьев Солара неотразимыми, что они разъезжали по кварталу на своем «миллеченто», как античные воины на колеснице, что однажды вечером они на пьяцца Мартири спасли нас от богатеньких парней с Кьяйя, что Марчелло мечтал жениться на Лиле, но женился на моей сестре Элизе, что Микеле первым заметил гениальность моей подруги и долгие годы любил ее так, что сам себя потерял. Я задумалась и поняла, что это важно, потому что показывает, насколько глубоко тысячи порядочных неаполитанцев, включая меня, погрязли в мире Солара. Мы ходили на открытие их магазинов, покупали сладости в их баре, угощались на их свадьбах, покупали их обувь, ходили к ним в гости, ели с ними за одним столом, брали у них деньги – напрямую или другими способами, терпели с их стороны насилие и делали вид, что ничего особенного не происходит. Хотели мы этого или нет, но Марчелло и Микеле были частью нашей жизни, так же как Паскуале. Но если между собой и Паскуале мы – со всеми оговорками – всегда проводили четкий водораздел, то от типов наподобие Солара, которых было немало не только в Неаполе, но и по всей Италии, полностью отделить себя было невозможно. Даже если мы, напуганные близостью к ним, старались от них отстраниться, выяснялось, что пограничная линия сдвигается вместе с нами и мы снова оказываемся не за ее пределами, а внутри одного с ними круга.

В моем случае этот круг был очерчен границами нашего квартала, что доставляло мне массу неприятностей. Какая-то газетенка, стремясь облить меня грязью, написала, что я состою с Солара в родственных отношениях, и я перестала видеться с сестрой и племянником. Лилу я тоже избегала. Разумеется, она враждовала с Солара, но, спрашивается, на какие деньги она открыла свою компанию? Разве она заработала их не у Микеле, если вообще не украла? Я постоянно над этим размышляла. Но время шло, имя Солара пополнило список убитых, удлинявшийся чуть ли не каждый день, и постепенно наши заботы свелись к тому, чтобы их место не заняли незнакомые, еще более жестокие люди. Я тоже стала их забывать, поэтому, когда парнишка лет пятнадцати принес мне пакет от ювелира с Монтесанто, я не сразу догадалась, что в нем. Красный футляр, на пакете надпись: «Доктору Элене Греко». Только прочитав сопроводительную карточку, я все поняла. На ней было кривовато выведено всего одно слово: «Прости», а под ним старательным ученическим почерком – буква «М». В футляре лежал мой начищенный до блеска браслет.

15

Я рассказала про пакет Лиле и показала ей сверкающий браслет. «Не носи его больше, – сказала она, – и дочкам не давай». Из больницы она вернулась чуть живая и не могла без одышки подняться по лестнице даже на один этаж. Она принимала таблетки, сама себе делала уколы, но оставалась все такой же бледной, словно вернулась из царства мертвых и точно знала, что мой браслет прислан оттуда же.

Смерть Солара совпала с ее госпитализацией, как будто ее кровь смешалась с их кровью. В моих воспоминаниях о том ужасном воскресенье эти события тоже сплелись воедино. Но стоило мне заговорить с ней о том, что произошло напротив церкви, как она тут же впадала в раздражение. «Они были мрази, Лену, сдохли, туда им и дорога. Конечно, твою сестру жалко, но, будь она чуточку умнее, никогда не пошла бы за Марчелло. Ясно же, что рано или поздно таких убивают».

Иногда я пыталась поделиться с ней не отпускавшим меня чувством нашей близости к Солара, которое она, как мне казалось, должна была испытывать в еще большей степени.

– Все-таки мы знали их с детства.

– Ну и что? Все люди когда-то были детьми.

– Они устроили тебя на работу.

– Им это было так же выгодно, как и мне.

– Я не спорю, что Микеле был та еще сволочь. Но ты вела себя с ним не лучше.

– Я вела себя с ним еще хуже. Так было надо.

Она пыталась изобразить равнодушие, но у нее это плохо получалось: лицо пылало ненавистью, а кулаки сами собой сжимались так, что белели костяшки пальцев. Как ни жестоко звучали ее слова, я понимала, что она недоговаривает. Дай ей волю, она бы крикнула: «Если это они украли Тину, то мало им досталось! Я бы их заживо четвертовала, выдрала бы у них сердце и выпустила кишки. Но даже если это не они, я все равно рада, что их прикончили. Поделом им! Жалко, что меня убийцы не позвали, я бы им помогла».

Но вслух она ничего подобного не говорила. Ужасная смерть братьев словно не произвела на нее никакого впечатления. Правда, теперь, когда исчезла вероятность столкнуться с ними на улице, она чаще соглашалась прогуляться с нами по кварталу. От былой предприимчивости, которой она славилась до исчезновения Тины, не осталось и следа; отныне она делила свою жизнь между домом и работой. После больницы Лила не одну неделю приходила в себя и бродила по туннелю, скверу или вдоль шоссе растрепанная, неряшливо одетая, низко опустив голову. Она ни с кем не заговаривала, впрочем, никто из обитателей квартала тоже не рвался с ней общаться – ее все еще побаивались.

Иногда она просила меня пойти с ней, и я не могла ей отказать. Минуя бар-кондитерскую, мы видели висевшую на двери табличку «Закрыто по причине траура». Закончиться трауру было не суждено; магазин так и не открылся; время Солара прошло. Но Лила, глядя на опущенную металлическую штору и все больше выцветавшую табличку, каждый раз с удовлетворением повторяла: «Закрыто навсегда». При этом у нее поднималось настроение, а на губах порой мелькала почти веселая улыбка, словно закрытый магазин Солара выглядел смешным.

Как-то раз, остановившись на углу, мы долго смотрели на то, во что превратилось прежде процветавшее заведение. Еще недавно здесь стояли столики и разноцветные стулья, пахло сладостями и кофе, толкался народ. Здесь велась незаконная торговля, заключались честные и не очень честные сделки. Теперь от былого великолепия осталась только серая облупившаяся стена. «Когда умер их дед, – сказала Лила, – и потом, когда убили их мать, Марчелло и Микеле весь квартал увешали крестами и иконами Богоматери, чтобы все скорбели. А когда их самих убили, ни одна собака про них не вспоминает». Она вспомнила, что, когда она лежала в больнице, я пересказывала ей местные слухи, согласно которым в Солара никто не стрелял, а пули полетели в них сами. «Никто их не убивал, – улыбнулась она, – никто и не оплакивает». Она немного помолчала, а потом без всякой связи с предыдущим вдруг сказала, что хочет бросить работу.

16

Разумеется, эти слова не вырвались у нее просто так, от дурного настроения: она долго, возможно, с тех пор, как выписалась из больницы, обдумывала свое решение.

– Если Энцо один справится – хорошо, если нет – продадим компанию.

– Ты хочешь продать Basic Sight? Чем же ты будешь заниматься?

– А зачем мне вообще чем-то заниматься?

– Ну, надо же чем-то заполнять свою жизнь.

– Как ты, что ли?

– Ну например.

Она усмехнулась:

– Только зря время тратить.

– У тебя есть Дженнаро и Энцо. Ты должна о них заботиться.

– Дженнаро двадцать три года. Я и так слишком его опекаю. А с Энцо нам вообще пора расстаться.

– Почему?

– Надоело. Хочу спать одна.

– Одной спать плохо.

– Ты же спишь!

– У меня нет мужа.

– А мне он зачем?

– Ты что, больше не любишь Энцо?

– Люблю. Но я больше его не хочу. Я вообще больше никого не хочу. Постарела, видно. Не могу заснуть, если кто-то рядом.

– Тебе надо к врачу.

– Хватит с меня врачей.

– Я могу сходить с тобой.

– Ничего мне не надо. – Ее голос звучал серьезно. – Мне и так хорошо.

– Что хорошего в одиночестве?

– Много чего. Вы все придаете слишком большое значение сексу.

– Я не про секс, а про любовь.

– А у меня другие заботы. Ты забыла Тину, а я нет.

Они с Энцо все чаще ссорились. Вернее сказать, Энцо, насколько я могла судить по доносившимся снизу голосам, просто говорил чуть громче обычного, зато Лила постоянно на него орала. О чем они спорили, я не слышала, разбирая только отдельные слова. Энцо не злился – он вообще никогда не злился на Лилу, – скорее огорчался. Все вдруг посыпалось: Тина, работа, их отношения, а Лила не только ничего не предпринимала, чтобы как-то наладить их жизнь, но наоборот, нарочно вела себя так, чтоб сделать ее совсем уже невыносимой. «Поговори хоть ты с ней», – попросил он меня однажды. Я объяснила ему, что это не поможет, что ей просто нужно время, чтобы успокоиться. «Лина никогда не успокаивается», – ответил он с резкостью, какой прежде никогда себе не позволял.

Но он был не прав. Когда хотела, Лила умела быть спокойной и рассудительной, даже в те тяжелые времена. В хорошие дни она снова становилась доброй и ласковой, была приветлива со мной и моими дочками, интересовалась моими поездками, расспрашивала, о чем я сейчас пишу, с кем успела познакомиться. Она то с насмешливой улыбкой, то с возмущением выслушивала мои рассказы о школьных проблемах Деде, Эльзы и даже Иммы, о придирках учителей, ссорах с одноклассниками и детских влюбленностях. Она была способна на щедрость. Как-то днем она велела Дженнаро отнести нам старый компьютер и научила меня им пользоваться. «Это мой подарок», – сказала она.

Уже на следующий день я начала работать на компьютере. Это оказалось просто, хотя иногда меня охватывал страх, что из-за скачков напряжения пропадут результаты многочасового труда. Но в остальном это был чистый восторг. «Только вообразите, – в присутствии Лилы говорила я дочерям, – я училась писать перьевой ручкой, потом перешла на шариковую, потом ее сменила пишущая машинка, сначала механическая, затем электрическая. А теперь я легонько касаюсь клавиш, и на экране, как по волшебству, появляется текст. Красота! Все, прощайте, ручки, отныне я пишу только на компьютере! Вот, посмотрите: видите у меня на указательном пальце мозоль? Она у меня давно, но надеюсь, теперь пройдет».

Лила и сама радовалась, что угодила мне подарком, хотя при девочках ворчала: «Ваша мама ничего в компьютерах не понимает» – и уводила их к себе в офис, давая мне возможность спокойно поработать. Она понимала, что утратила их доверие, но в те дни, когда бывала в хорошем настроении, приглашала их на фирму, показывала новые машины и отвечала на их вопросы. «Синьора Элена Греко, если вы про такую слышали, – шутила она, подлизываясь к ним, – шустрая, как спящий в болоте бегемот. Вы – совсем другое дело, вас я быстро всему научу». Но ей так и не удалось снова завоевать симпатии моих дочерей, особенно Деде и Эльзы. Возвращаясь домой, они говорили мне: «Непонятно, что она имеет в виду. Сама учит обращаться с компьютером, потому что благодаря ему можно заработать много денег, а потом пугает, что скоро из-за компьютеров все вообще потеряют работу». Несмотря ни на что, мои дочери, даже Имма, быстро освоили компьютерную премудрость, что наполняло меня гордостью. Мои собственные познания не продвинулись дальше простого набора текста. Когда у меня возникали проблемы, я обращалась за помощью к ним, особенно к Эльзе: она всегда знала, что делать, а потом хвасталась тете Лине: «Смотри, я нажала сюда, а потом сюда. Скажешь, я не молодец?»

Дела пошли еще лучше после того, как Деде увлекла компьютерами Рино, который раньше не проявлял к занятиям

Энцо и Лилы ни малейшего интереса. Видимо, ему не хотелось отставать от девочек. Однажды утром Лила сказала мне с улыбкой:

– Благодаря Деде Дженнаро как подменили.

– Рино не так много и надо, – ответила я. – Кто-то должен в него поверить.

– Ага, как же, – с откровенной вульгарностью фыркнула она. – Знаю я, чего ему надо.

17

Так было в хорошие дни. Им на смену приходили плохие. Лилу бросало то в жар, то в холод; она то вся желтела, то краснела; злилась и на всех орала; изводила Кармен, обзывая ее дурой и плаксой. После операции ее организм вел себя еще более непредсказуемо, чем раньше, и Лила вообще перестала себя сдерживать. Эльзу она на дух не переносила, к Деде постоянно придиралась, даже на Имму покрикивала; если я с ней о чем-то говорила, она могла без предупреждения повернуться ко мне спиной и уйти. Дома ей не сиделось, на работе – тем более. Она садилась в автобус или спускалась в метро и куда-то уезжала.

– Куда ты ездишь? – спросила я ее как-то.

– Катаюсь по Неаполю.

– Я понимаю, что по Неаполю, но где именно?

– С каких пор я должна перед тобой отчитываться?

Она скандалила по любому поводу, но больше всего доставалось ее сыну. Причиной своих ссор с ним она считала Деде и Эльзу и, кстати сказать, не так уж ошибалась. Моя старшая дочь с удовольствием проводила время с Рино, и Эльза, чтобы не сидеть одной, сменила по отношению к нему гнев на милость и все чаще составляла им компанию. В результате он перенял их манеру во всем противоречить старшим, но если девочки видели в ней предлог лишний раз поупражняться в красноречии, то Рино выдавал какую-то жалкую невнятицу, чем выводил Лилу из себя. «Эти-то две хоть умные, – бушевала она, – а ты, как попугай, повторяешь за ними любую чушь!» Особенно ее бесили всевозможные клише, проникнутые мятежным духом и произносимые с сентиментальным пафосом. Впрочем, она и сама то и дело повторяла лозунги анархистов, на мой взгляд безнадежно устаревшие. Помню, во время предвыборной кампании 1987 года мы крупно поссорились, узнав из газет, что в Кьяссо арестовали Надю Галиани. Ко мне в панике прибежала Кармен. «Теперь они и Паскуале схватят, – все твердила она. – От Солара он спрятался, а карабинеры его убьют». – «Никакие карабинеры Надю не хватали, – ответила ей Лила. – Она сама сдалась, чтобы получить легкое наказание». Мне это предположение показалось вполне здравым. Газеты посвятили новости всего несколько строк, и ни в одной из них ни слова не говорилось о силовом задержании или перестрелке. Мне хотелось успокоить Кармен, и я повторила совет, который ей уже давала: «Ты знаешь, что я думаю по этому поводу. Паскуале тоже надо сдаться». Лилу эти мои слова ввергли в ярость.

– Что значит сдаться? – крикнула она. – Кому сдаться?

– Властям.

– Властям?!

Она принялась перечислять мне известные с 1945 года случаи коррупции и преступного сообщничества, в которых были замешаны старые и новые министры, депутаты парламента, полицейские, судьи и представители спецслужб, и я в очередной раз поразилась, как хорошо она информирована.

– И этим властям ты предлагаешь сдаться Паскуале? – негодовала она. – Совсем рехнулась? Надя через несколько месяцев будет на свободе, а Паскуале засадят за решетку и ключ выкинут! Не веришь? Давай поспорим!

Я ничего не ответила. Мне было жалко Кармен: наша перебранка явно не улучшала ей настроения. После смерти Солара она забрала иск против меня, во всем старалась мне угодить, часто помогала с девочками, хотя у нее своих забот хватало. Мне стало совестно. Вместо того чтобы утешить, мы ее только напугали. Ее всю трясло. «Если Надя сдалась, Лену, – говорила она мне, но смотрела при этом на Лилу, – значит, она совершила преступление. Но ее скоро выпустят, а всю вину повесят на Паскуале, правда, Лина?» Но тут же, без перехода, она поворачивалась ко мне и говорила, уже обращаясь к Лиле: «Не время сейчас проявлять принципиальность, Лина! Мы должны думать о Паскуале. Лучше сидеть в тюрьме, но живым, чем дать им себя убить, правда, Лену?»

Лила обругала нас обеих последними словами и ушла, хлопнув дверью, хотя мы были у нее.

18

Отныне Лила взяла за правило именно таким способом решать самые острые проблемы. Она могла уйти из дому рано утром и не возвращаться до вечера, наплевав на Энцо, который один крутился с клиентами, на Дженнаро и на моих дочерей – мне по-прежнему на время своих поездок приходилось оставлять их на нее. С ней было все труднее договориться: стоило сказать ей хоть слово поперек, как она молча разворачивалась и уходила.

Кармен утверждала, что Лила ходит на старое кладбище в Доганеллу, а там останавливается возле какой-нибудь детской могилы и думает о Тине, у которой даже могилы нет, а потом бродит по заросшим аллеям и рассматривает выцветшие фотографии на старых захоронениях. «Мертвые никуда не деваются, – говорила мне Кармен, – у них у каждого свое надгробие и две даты – рождения и смерти. А у ее дочки всего одна дата, дата рождения, и это ужасно. Бедное дитя! Нет ей упокоения, и матери некуда прийти, чтобы посидеть рядом с ней». Но я не слишком верила Кармен, потому что знала, что она любит фантазировать на тему смерти. Я полагала, что Лила просто бродит по городу, ни на что не обращая внимания, в надежде, что боль, не отпускавшая ее даже спустя годы, хоть немного утихнет. А может, думала я, она со свойственным ей максимализмом и правда решила жить для себя, нисколько не заботясь об остальных. Но я-то знала, что это не в ее характере, и боялась, что она, когда не выдержит, отыграется на Энцо, Рино, мне и моих дочерях, а то и на случайном прохожем, которому взбредет в голову о чем-нибудь ее спросить или просто не так на нее посмотреть. Дома я еще могла ее одернуть, а на улице? Каждая ее отлучка вселяла в меня чувство тревоги. Но в то же время, слыша, как хлопнула ее дверь и по лестнице застучали, удаляясь, ее шаги, я все чаще вздыхала с облегчением. Это означало, что она идет не ко мне, чтобы вызвать меня на очередной скандал и, стараясь уколоть меня побольнее, нападать на старших девочек и говорить гадости про Имму.

Я постоянно думала о переезде. Оставаться в квартале не имело никакого смысла ни для меня, ни для Деде, ни для Эльзы, ни для Иммы. Даже Лила, вернувшись после операции из больницы, без устали внушала мне: «Уноси-ка ты отсюда ноги, Лену. Что ты тут забыла? Ты что, обет Пресвятой Деве дала торчать в этой дыре?» Она намекала, что я не оправдала ее ожиданий, что моя жизнь в квартале была капризом интеллектуалки, а ей и всем, кто здесь родился, моя ученость и мои книжки не принесли – и никогда не принесут – никакой пользы. Ее слова казались мне обидными. «Она как будто хочет меня уволить за низкую производительность», – думала я.

19

Надо было решать, что делать дальше. Девочкам требовалась стабильность, и мне предстояло потрудиться, чтобы заставить их отцов принять участие в устройстве их судьбы. Самой главной проблемой по-прежнему оставался Нино. Он иногда звонил и сюсюкал с Иммой по телефону; она отвечала односложно, и этим исчерпывалось все их общение. Зато он сделал недурную карьеру, что, учитывая его амбиции, было неудивительно: его имя включили в список кандидатов в депутаты от Социалистической партии. Он прислал мне письмо с просьбой проголосовать за него и передать всем знакомым, чтобы сделали то же. «И Лине не забудь сказать!» – говорилось в письме. В конверт была вложена агитационная листовка с краткой биографической справкой и фотографией, на которой он выглядел обворожительно. Строку, в которой избирателям сообщалось, что у кандидата трое детей – Альбертино, Лидия и Имма, – Нино подчеркнул ручкой и приписал на полях: «Пожалуйста, покажи это малышке».

Я не стала ни голосовать за него сама, ни просить проголосовать за него других, но листовку дочери показала, и Имма сказала, что хочет ее сохранить. Когда ее отца избрали, мне пришлось подробно объяснять ей, что такое выборы, парламент и представительная демократия. Нино окончательно перебрался в Рим. После успеха на выборах он дал знать о себе всего раз – в торопливом и самодовольном письме, настаивая, чтобы я прочитала его не только Имме, но также Деде и Эльзе. Ни номера телефона, ни адреса – только обещание заботиться о нас даже на расстоянии («Знайте, я всегда о вас помню»). Но Имма была рада и такому доказательству, что у нее есть отец, и это письмо тоже сохранила. Эльза по-прежнему дразнила ее: «Ты зануда, сразу видно, что ты не Айрота, а какая-то Сарраторе», – но она больше не терялась, как раньше, и вообще перестала страдать, что у нее не такая, как у сестер, фамилия. Однажды в школе учительница спросила: «Ты что, дочь сенатора Сарраторе?» – и на следующий день Имма принесла ей листовку, которую так бережно хранила. Мне нравилось, что она гордится отцом, и я надеялась, что рано или поздно они сблизятся. Пусть Нино, как всегда, жил своей бурной жизнью, но я не собиралась мириться с тем, что он использовал нашу дочь как медаль, чтобы покрасоваться ею перед другими, а потом убрать с глаз долой в дальний ящик.

С Пьетро в последние годы у меня не возникало никаких проблем. Он регулярно присылал алименты (от Нино я так и не получила ни лиры) и старался в меру возможного исполнять отцовские обязанности. Но потом он неожиданно расстался с Дорианой. Флоренция ему опостылела, и он решил перебраться в Соединенные Штаты. Меня это обеспокоило. «Ты бросаешь дочерей?» – спросила я его. Он ответил: «Я понимаю, что это выглядит как дезертирство, но в конечном счете мой переезд пойдет им на пользу». Наверное, он был прав, но мне его слова кое-что напомнили (Знайте, я всегда о вас помню). В итоге Деде с Эльзой тоже остались без отца. Имма хотя бы привыкла – в отличие от Деде и Эльзы, которые очень любили Пьетро и знали, что всегда могут на него рассчитывать. Как я и предполагала, обе расстроились. Конечно, они были уже не маленькие: Деде исполнилось восемнадцать, Эльзе – почти пятнадцать. Они учились в хорошей школе, у прекрасных учителей, но я боялась, что этого недостаточно. Ни та ни другая так и не завели школьных друзей, предпочитая им общество Рино. Что общего могло быть у моих дочерей с парнем намного старше их по возрасту, но по развитию сущим ребенком?

Все, пора проститься с Неаполем. Я могла бы попробовать устроиться в Риме и ради Иммы восстановить отношения с Нино, разумеется чисто дружеские. Или вернуться во Флоренцию? Если Пьетро увидит, что дочери рядом, может, передумает уезжать за океан? «Надо срочно что-то решать», – думала я, сидя вечером дома, когда в дверь постучали. Пришла Лила, явно настроенная поскандалить:

– Это правда, что ты запретила Деде видеться с Дженнаро?

Я растерялась. На самом деле я просто сказала дочери, чтобы она перестала таскаться за ним по пятам.

– Она может видеться с ним сколько угодно. Я боюсь, что она ему надоедает: Дженнаро взрослый парень, а она совсем еще девчонка.

– Лену, скажи честно: ты считаешь, что мой сын недостаточно хорош для твоей дочери?

Я в замешательстве уставилась на нее:

– В каком смысле «недостаточно хорош»?

– Ты прекрасно знаешь, что она в него влюблена.

– Деде? – рассмеялась я. – В Рино?

– По-твоему, твоя дочь не может втюриться в моего сына?

20

До этого я не обращала особенного внимания на то, что у Деде, в отличие от сестры, каждый месяц менявшей поклонников, не было ни одного кавалера. Я объясняла это тем, что она считала себя некрасивой и вообще отличалась сдержанностью. Иногда я осторожно выпытывала у нее: «Неужели у вас в школе нет ни одного симпатичного парня?» Дочь терпеть не могла легкомысленного поведения и не прощала его никому, ни себе, ни тем более мне. Если она видела, что я не то что кокетничаю, а просто в шутливом тоне разговариваю с посторонним мужчиной, не скрывала недовольства; точно так же она реагировала, если я одобрительно отзывалась о парне, проводившем ее до дома.

Однажды она обложила меня такими словами на диалекте, что я рассвирепела.

Но, судя по всему, дело было не только в ее суровом характере. После слов Лилы я стала внимательно наблюдать за дочерью и поняла, что отношение Деде к сыну подруги не объясняется затянувшейся детской привязанностью или подростковой жалостью к униженным и оскорбленным. Я догадалась, что она равнодушна к другим парням только потому, что с детства увлечена Рино. Меня это испугало. Я вспоминала свою долгую любовь к Нино и с ужасом сознавала, что Деде идет по моим стопам. Ситуация осложнялась тем, что Нино действительно был наделен многими талантами и вырос красивым, умным, преуспевающим мужчиной, а Рино – закомплексованный, необразованный, лишенный всякого обаяния – был человеком без будущего, а если присмотреться, похожим на дона Акилле даже больше Стефано.

Я решила поговорить с Деде. Через пару месяцев ей предстояли выпускные экзамены, она целыми днями занималась и могла сказать мне: «Мам, давай не сейчас, мне правда не до того». Эльза так бы и сделала – ей ничего не стоило отшить меня, а то и приврать, – но только не Деде. Если я задавала своей старшей дочери вопрос, она всегда на него отвечала, и отвечала честно.

– Ты влюблена в Рино? – спросила я ее.

– Да.

– А он?

– Не знаю.

– Давно ты его любишь?

– Всю жизнь.

– А если он не ответит тебе взаимностью?

– Тогда моя жизнь потеряет всякий смысл.

– Что ты думаешь делать?

– Скажу тебе после экзаменов.

– Скажи сейчас.

– Если он меня любит, мы уедем.

– Куда?

– Не знаю, но подальше отсюда.

– Он тоже ненавидит Неаполь?

– Да. Он хочет перебраться в Болонью.

– Почему именно туда?

– Он говорит, там свободная жизнь.

Я посмотрела на нее с нежностью.

– Деде, ты ведь понимаешь, что ни я, ни папа никуда тебя не отпустим.

– А вам и не надо меня отпускать. Я уеду, и все.

– А где ты возьмешь деньги?

– Заработаю.

– А как же твои сестры? Как же я?

– Мам, рано или поздно нам все равно придется расстаться.

Тот разговор отнял у меня все силы. Она методично излагала мне свои безумные планы, а я делала вид, что воспринимаю ее всерьез.

Я с тревогой размышляла, что мне следует предпринять. Деде была всего лишь влюбленной девчонкой; так или иначе, но ее я заставлю меня слушаться. Настоящую проблему представляла собой Лила, которую я боялась. Она будет биться за свои интересы. Она потеряла Тину, и у нее не осталось никого, кроме Рино. С помощью Энцо ей удалось снять его с иглы, но это было так мучительно, что Лила ни за что не позволила бы мне причинить ему лишние страдания. К тому же общение с Деде и Эльзой явно шло ему на пользу; он начал работать с Энцо. Вдруг, если я разлучу его со своими дочерями, он опять покатится по наклонной плоскости? Мне было не все равно, что с ним будет: я была привязана к сыну Лилы и всегда его жалела. Ему выпало несчастливое детство, да и вырос он каким-то неприкаянным. Очевидно, он тоже любил Деде и тяжело перенес бы ее потерю. Что мне было делать? Я стала с ним приветливее, но хотела, чтобы между нами не осталось никаких недоговоренностей: я прекрасно к нему отношусь и во всем готова ему помогать, но они с Деде слишком разные, и их близость не приведет ни к чему хорошему; что бы они там ни нафантазировали, все это очень скоро кончится пшиком. В ответ на мою доброту Рино тоже стал ко мне внимательнее, починил мне сломанные жалюзи и сменил подтекавший кран. Все три сестры с удовольствием подавали ему инструменты. Лиле не нравилась услужливость сына. Если он задерживался у нас дольше обычного, она открывала дверь на лестницу и криком приказывала ему идти домой.

21

Я продолжала придерживаться избранной стратегии, но этим не ограничилась и позвонила Пьетро. Он окончательно решил покинуть Италию и готовился к отъезду в Бостон. Дориана, как он с огорчением рассказал мне, ему изменяла и вообще оказалась лживой и безнравственной особой. Потом он внимательно выслушал меня. Он знал Рино, помнил его еще мальчишкой и довольно точно представлял себе, кем тот стал. Он дважды прервал меня вопросом: «Он точно завязал с наркотиками?» – и один раз спросил: «А он работает?» В заключение он выдал: «Абсурд какой-то!» Мы согласились, что, учитывая впечатлительность нашей дочери, нельзя допустить даже легкого флирта между ней и Рино.

Я была рада, что мы пришли к единому мнению, и попросила его приехать в Неаполь и поговорить с Деде. Он пообещал, что так и сделает, но, как всегда, на него навалилась масса срочных дел, и он появился у нас перед самым началом экзаменов у Деде под тем предлогом, что хотел проститься с дочками перед отъездом в Америку. Мы с ним давно не виделись.

Выглядел он, как обычно, немного рассеянным. В волосах появилась проседь, он погрузнел. С Лилой и Энцо он после исчезновения Тины не виделся – когда он приезжал к дочерям, всегда спешил, задерживался всего на несколько часов или сразу забирал их с собой, – но в этот раз просидел с ними долго. Пьетро, уже тогда известный профессор, со всеми вел себя приветливо, без всякого зазнайства. Вот и сейчас он с удовольствием разговаривал с ними в том серьезном и участливом тоне, который я так хорошо изучила и который раньше так меня раздражал. Теперь я его оценила: в нем не было фальши, и даже Деде его принимала. Не помню, что именно он сказал им о Тине, но, хотя Энцо оставался безучастным, Лила вся просияла; она сказала ему спасибо за прекрасное письмо, которое он написал ей несколько лет назад; по ее словам, оно очень ей помогло. Только тогда я и узнала, что он писал ей после исчезновения дочки, и искренняя признательность Лилы немало меня удивила. Впрочем, Пьетро отмахнулся от ее благодарностей, и Лила, окончательно исключив Энцо из беседы, завела с моим бывшим мужем разговор о Неаполе. Особенно подробно она говорила о палаццо Челламаре. Мне про него было известно только то, что оно находится на виа Кьяйя, зато Лила, как выяснилось, имела самое полное представление о его устройстве, истории и хранящихся в нем сокровищах. Пьетро слушал ее с интересом, я – с нетерпением. Мне хотелось, чтобы он больше времени посвятил дочерям, а главное – поговорил с Деде.

Наконец Лила отпустила Пьетро. Он поболтал немного с Эльзой и Иммой, а потом уединился с Деде для долгого и спокойного разговора. Я смотрела из окна, как они прогуливаются туда-назад вдоль шоссе, и впервые в жизни поразилась их сходству. Разумеется, на голове у Деде не было густой шапки волос, как у отца, но она унаследовала от него коренастую фигуру и немного косолапую походку. В свои восемнадцать лет она, конечно, обладала определенным женственным изяществом, но каждый ее жест и каждое движение свидетельствовали, что она – плоть от плоти Пьетро, своего рода его идеальное воплощение. Я завороженно наблюдала за ними, не в силах оторваться. Время шло, а они все ходили и ходили. Эльза с Иммой начали проявлять нетерпение. «Мне тоже есть что рассказать папе, – жаловалась Эльза. – Когда я с ним поговорю, если он скоро уезжает?» – «Со мной он тоже обещал поговорить», – хныкала Имма.

Но вот Пьетро и Деде вернулись, судя по всему в хорошем настроении. Вечером девочки уселись вокруг Пьетро, а он рассказывал им, что теперь будет работать в большом красивом здании из красного кирпича, у входа в которое стоит памятник одному синьору. Памятник потемнел от времени, потемнело и лицо синьора, и его фигура, все, кроме одного ботинка, который студенты, проходя мимо, трут, потому что считается, что это принесет им удачу на экзаменах, и ботинок сияет на солнце, как золотой. Они слушали его с таким удовольствием, что обо мне напрочь забыли. Я по привычке подумала: легко быть хорошим отцом, если не надо исполнять родительские обязанности каждый день. Даже Имма обожала Пьетро. Возможно, все мужчины такие: поживут с тобой, сделают тебе детей – и поминай как звали. Самые безответственные, такие как Нино, просто сбегут, наплевав на все обязательства; серьезные, такие как Пьетро, всегда будут помнить свой долг и в случае чего придут детям на помощь. Но времена верности и постоянства в отношениях мужчин и женщин безвозвратно прошли. Почему же тогда мы видим в бедном Дженнаро, он же Рино, какую-то угрозу? Увлечение Деде пройдет, она бросит его и пойдет своей дорогой. Потом будет время от времени встречаться с ним, чтобы перекинуться парой дружеских слов, и все. Все сейчас так живут. Почему же для своей дочери я хочу чего-то другого?

Этот вопрос поставил меня в тупик, и я строго объявила, что пора спать. Эльза как раз клялась, что после окончания лицея уедет к отцу в Штаты; Имма дергала Пьетро за руку, требуя к себе внимания, – она явно была не прочь хоть сейчас последовать за ним, и только Деде задумчиво молчала. А может, все уже решилось, думала я. Песенка Рино спета, и сейчас Деде скажет Эльзе: «Тебе придется ждать еще четыре года, а я сразу после экзаменов, максимум через месяц, поеду к папе».

22

Мы остались одни. Одного взгляда на Пьетро мне оказалось достаточно, чтобы понять: все не так просто.

– Ничего не поделаешь, – огорченно сказал он.

– В смысле?

– Деде мыслит теоремами.

– Что она тебе сказала?

– Это не имеет значения. Значение имеет то, что она намерена делать.

– Она хочет с ним переспать?

– Да, у нее все расписано. Сразу после экзаменов она признается Рино в любви, потеряет девственность, они уедут из Неаполя и, по всей видимости, будут жить попрошайничеством, что на фоне общего кризиса трудовой этики неудивительно.

– Не шути так.

– Я и не шучу. Я слово в слово повторяю то, что сказала мне она.

– Тебе легко говорить. Ты уедешь, а роль злодейки-матери достанется мне.

– Она рассчитывает на меня. Собирается приехать ко мне в Бостон вместе с этим парнем – если, конечно, он согласится.

– Скорее я ей ноги переломаю.

– Смотри, как бы они вдвоем сами тебе что-нибудь не переломали.

Мы проговорили до глубокой ночи. Сначала о проблеме с Деде, потом об Эльзе и Имме, а потом обо всем на свете: политике, литературе, моих книгах и газетных статьях, новой монографии, над которой он работал. Давно мы так не разговаривали. Он с усмешкой, но беззлобно иронизировал над моей привычкой всегда и во всем занимать половинчатую позицию и называл меня полуфеминисткой, полумарксисткой, полуфрейдисткой, полуфукуисткой и недобунтаркой. «Только по отношению ко мне, – вздохнув, сказал он уже вполне серьезно, – ты не признавала никаких полумер. Что бы я ни делал, все было не так. Я ни в чем не мог тебе угодить. Зато тот, другой, был само совершенство. Да и сейчас, раз-два, и он уже в шайке социалистов – вот что значит точный расчет. Ах, Элена, Элена, ты и не представляешь, как мне было плохо. А ты только и знала, что на меня злиться, даже когда мне угрожали оружием. А помнишь, как к нам заявились твои друзья детства, а потом выяснилось, что они убийцы? Ладно, проехали. Но я очень тебя любил. И до сих пор люблю, тем более что у нас две дочери».

Я дала ему выговориться. Согласилась, что часто вела себя глупо. Признала, что он был прав насчет Нино, связь с которым не принесла мне ничего, кроме разочарования. Потом я вернулась к Деде и Рино: я не знала, что мне делать, и места себе не находила от беспокойства. Я объяснила Пьетро, что из-за Лилы боюсь настаивать на том, чтобы наша дочь порвала с этим парнем, потому что она сочтет это оскорбительным.

– Ты должна ей помочь, – сказал Пьетро.

– Как?

– Она старается чем-нибудь занять мысли, чтобы заглушить боль, но ей это плохо удается.

– Ничего подобного! Раньше она хоть что-то делала, а сейчас даже работу бросила.

– Ты ошибаешься.

Он сказал, что Лила целыми днями сидит в библиотеке, изучает историю Неаполя. Я посмотрела на него с сомнением. Лила в библиотеке? Как в те давние пятидесятые? Только уже не в нашей районной, а в престижной Национальной? Так вот где она пропадает! Значит, у нее новая идея фикс. Но почему она ничего мне не сказала? Или она открылась Пьетро, чтобы он передал новость мне?

– Неужели она с тобой не поделилась?

– Поделится, когда ей это для чего-нибудь понадобится.

– Ты должна уговорить ее не бросать. Нельзя, чтобы такой одаренный человек ограничился пятью классами образования.

– Лилу невозможно уговорить. Она делает только то, что хочет.

– Поэтому тебя к ней и тянет.

– При чем тут это? Мы знакомы с шести лет.

– За это она тебя и ненавидит.

– С чего ты взял, что она меня ненавидит?

– Ей горько видеть, что ты свободна, а она как будто заперта за решеткой. Она живет в аду, пусть он и существует только у нее в голове. Но я не хотел бы в него заглянуть, даже на миг.

В голосе Пьетро звучали одновременно ужас, восхищение и сочувствие.

– И все-таки никакой ненависти Лила ко мне не испытывает, – повторила я.

– Как скажешь, – засмеялся он.

– Пойдем спать.

Он посмотрел на меня растерянно. Обычно я стелила ему на раскладушке. Но не в этот раз.

– Вместе?

Мы двенадцать лет не касались друг друга. Всю ночь меня не покидал страх, что девочки проснутся и обнаружат нас в одной постели. Я вглядывалась в темноте в располневшего косматого мужчину, который тихонько храпел рядом со мной. Когда мы были женаты, Пьетро редко спал со мной. Он подолгу терзал меня сексом, а достигнув оргазма, желал мне спокойной ночи и шел в кабинет работать. Но прощальный секс был совсем другим: мы оба знали, что больше между нами никогда ничего не будет, и просто получали удовольствие. Дориана научила Пьетро всему, на что я за все годы совместной жизни оказалась не способной, и он постарался, чтобы я это заметила.

Около шести я его разбудила. Проводила до машины. Он в тысячный раз наказал мне беречь девочек, особенно Деде, мы пожали друг другу руки, чмокнули друг друга в щеки, и он уехал.

Я не спеша добрела до газетного киоска. Продавец только распаковывал свежую прессу. Я, как всегда, купила три ежедневные газеты, в которых обычно просматривала только заголовки. Я готовила завтрак и думала о Пьетро. Вспоминала его мягкую иронию, его беспокойство за Деде и тот примитивный психологизм, с каким он рассуждал о Лиле. Но больше всего меня тем утром поразила связь между тем, о чем мы говорили, и тем, что происходило вокруг. Пьетро назвал Паскуале и Надю убийцами – попрекая меня друзьями детства, он ведь имел в виду именно их. На мой взгляд, если для Нади определение «убийца» вполне подходило, то для Паскуале ни в коем случае – я отказывалась верить, что он способен лишить кого-то жизни. Я размышляла об этом, когда зазвонил телефон. Это была Лила. Она слышала, как у меня хлопнула дверь, когда я провожала Пьетро и возвращалась, и набрала мой номер, хотя нас разделял всего один этаж. Лила спросила, успела ли я купить газеты. По радио только что сообщили, что Паскуале арестован.

23

Это событие полностью захватило нас на несколько недель. Признаюсь честно, судьбой нашего друга я интересовалась больше, чем экзаменами Деде. Мы с Лилой побежали к Кармен. Она уже все знала, но казалась спокойной. Паскуале арестовали в горной коммуне Серино, в Авеллино. Карабинеры окружили дом, в котором он скрывался. При задержании Паскуале вел себя разумно, не оказывал сопротивления и не пытался бежать. «Будем надеяться, что они не прикончат его в камере, как папу», – сказала Кармен. Она продолжала настаивать, что ее брат – прекрасный человек, и договорилась до того, что мы трое – Лила, она и я – носим в душе больше зла, чем он. «Мы умеем думать только о себе, – плача, повторяла она, – а Паскуале не такой. Он хорошо запомнил, чему учил его папа».

Кармен так горячо переживала за брата, что, возможно впервые за время нашей дружбы, была убедительнее нас с Лилой. Лила ни разу ей не возразила, да и у меня не нашлось слов, чтобы с ней спорить. Брат и сестра Пелузо, которых я воспринимала как часть фона своей жизни, в моем сознании составляли единое целое. Разумеется, отец-столяр не учил их, как Франко когда-то учил Деде, находить в аллегориях Менения Агриппы логические неувязки, но они оба – Кармен меньше, Паскуале больше – всегда инстинктивно понимали, что нельзя насытиться, набивая чужой желудок, а тот, кто внушает остальным подобные мысли, рано или поздно должен получить по заслугам. Такие разные, вместе они сливались для меня в единый образ; при всем своем нежелании отождествлять его с собой и Лилой я не могла полностью отделить его от наших жизней. Наверное, поэтому я пыталась уверить Кармен: «Хорошо, что Паскуале в руках закона – нам будет легче ему помочь», а назавтра соглашалась с Лилой: «Никаких законных гарантий у него нет и быть не может, и я не исключаю, что в тюрьме его просто убьют». В разговорах, которые мы вели втроем, я признавалась, что хоть и ненавижу с детства привычное нам насилие, но понимаю, что без него в нашем жестоком мире порой не обойтись. Я пребывала в полном смятении, но постаралась сделать все от меня зависящее, чтобы облегчить участь Паскуале. Мне было невыносимо думать, что по сравнению с Надей, окруженной всеобщим вниманием, он будет чувствовать себя забытым и никому не нужным.

24

Я нашла надежных адвокатов и даже решила обратиться к Нино – единственному депутату парламента, которого знала лично. Дозвонилась я, и то не сразу, только до его секретарши и назначила ему встречу через нее. «Передайте, пожалуйста, – холодно сказала я, – что я возьму с собой нашу дочь». Ответом мне было долгое молчание в трубке, после чего секретарша через силу выдавила: «Хорошо, я передам».

Через несколько минут она перезвонила. Депутат Сарраторе, сообщила она, очень рад и ждет нас у себя в приемной, на пьяцца Рисорджименто. Но назавтра и в последующие дни время и место встречи постоянно переносились: депутат уехал по делам, депутат вернулся, но был занят, депутат на заседании парламента. Встретиться с представителем народа мне оказалось невероятно трудно – и как избирательнице, и как известной писательнице и журналистке, и даже как матери его дочери. Наконец я добилась встречи, назначенной в палаццо Монтечиторио[5], и мы с Иммой отправились в Рим. Она попросила у меня разрешения взять с собой предвыборную агитационную листовку – я не возражала. В поезде она постоянно рассматривала ее, словно готовилась сравнить фото с реальностью. В столице мы на такси поехали к Монтечиторио. Во дворце у меня на каждом шагу спрашивали документы. Я громко, чтобы Имма слышала, говорила: «Мы к депутату Сарраторе. Это его дочь, Имма Сарраторе». Ждать пришлось долго, и девочка нервничала: «А вдруг народ его не отпустит?» – «Отпустит», – успокаивала я ее. Наконец следом за своей секретаршей – молодой и очень привлекательной девушкой – появился Нино, элегантный, в приподнятом настроении. Он обнял и поцеловал дочь, а потом усадил к себе на колени, как маленькую. К моему изумлению, Имма обхватила его за шею, достала листовку и счастливо сказала: «В жизни ты еще лучше, чем на фотографии. Моя учительница за тебя голосовала!»

Нино не сводил с дочери глаз, расспрашивал ее о школе и подружках, о том, какие предметы ей нравятся, а какие нет. На меня он не обращал внимания – я осталась в прошлом как часть другой, менее успешной жизни, и он не понимал, зачем тратить на меня время. Я рассказала ему о Паскуале. Он слушал вполуха, но все же вызвал секретаршу и велел ей все записать.

– Так чего ты хочешь от меня? – важно спросил он, когда я договорила.

– Хочу, чтобы ты проверил, что его жизни ничто не угрожает. Что его права соблюдены.

– Он сотрудничает со следствием?

– Сомневаюсь, что он станет это делать.

– А должен бы.

– Как Надя?

– Надя, – снисходительно улыбнулся он, – избрала единственно верный способ поведения, если не хочет провести в тюрьме остаток жизни.

– Надя – избалованная девчонка. Паскуале – другое дело.

Он ответил не сразу, но зачем-то надавил пальцем Имме на нос, как на кнопку звонка, и оба рассмеялись.

– Я посмотрю, что там с твоим другом, – наконец сказал он. – Я здесь для того и нахожусь, чтобы следить за соблюдением прав граждан. Но он должен знать, что у родственников убитых им людей тоже есть права. Это не игрушки. Нельзя проливать чужую кровь, а потом требовать соблюдения своих прав. Верно, Имма?

– Да.

– Да, папа!

– Да, папа.

– Если тебя станут обижать учителя, звони мне.

– Если ее станут обижать учителя, она сама разберется, что делать, – возразила я.

– Как Паскуале Пелузо? Судя по всему, он прекрасно во всем разобрался.

– Паскуале некого было просить о помощи.

– Разве это его оправдывает?

– Нет, но это не значит, что ты должен внушать Имме, что надо не отстаивать свои права, а бежать за помощью к тебе.

– Ты же прибежала просить за своего друга Паскуале.

Я ушла от него раздраженная и недовольная, зато для Иммы это был самый важный день за все семь лет ее жизни.

Шли дни, и я уже думала, что даром потратила время на встречу с Нино, но он сдержал слово и занялся делом Паскуале. От него я узнала подробности, которые скрывали от нас адвокаты – если сами были в курсе. Для нас не было новостью, что обвинение нашего друга в громких политических преступлениях в Кампании основывалось на показаниях Нади. Но она пыталась повесить на него и менее резонансные убийства Джино, Бруно Соккаво, Мануэлы Солары и ее сыновей – Марчелло и Микеле.

– Как это твоя бывшая девушка так быстро спелась со следователями?

– Не знаю.

– Надя лжет.

– Возможно. Но мне известно еще кое-что. Она старательно втягивает в эту историю людей, на которых раньше вообще не падало никаких подозрений. Предупреди Лину, чтобы вела себя осторожнее: Надя всегда ее ненавидела.

25

Прошло столько лет, а Нино по-прежнему помнил Лилу и беспокоился о ней. Я сидела напротив человека, которого долго любила, рядом была наша дочь, которая ела шоколадное мороженое, но он думал только о своей бывшей любовнице. На всем своем невероятном пути от лицейской парты до парламентского кресла он не забывал о ней. Правда, в ту нашу последнюю встречу и мне достался от него комплимент – он поставил меня на одну ступень с собой, в какой-то момент бросив: «Мы с тобой высоко забрались». Впрочем, его выдала интонация. Я поняла, что он вовсе не считает меня ровней; несмотря на все свои книжки, это я прибежала к нему с просьбой о помощи. Он приветливо улыбался, но его взгляд говорил яснее любых слов: «Смотри, что ты потеряла, когда отказалась от меня».

Я поспешила уйти и увести дочь. Разумеется, с Лилой он вел бы себя иначе: неловко ерзал и бормотал бы какую-нибудь невнятицу, а может, наоборот, попытался бы перед ней важничать, сам понимая, что выглядит глупо. Пока мы добирались до парковки (в тот раз мы приехали в Рим на машине), меня посетила любопытная мысль: Лила была единственной женщиной, ради которой Нино поставил под угрозу собственные амбициозные планы. История, начавшаяся на Искье и продолжавшаяся весь следующий год, не сулила ему ничего, кроме проблем, и означала для него, тогда блестящего студента университета, нечто вроде отступления от жизненной программы. Теперь я не сомневалась, что он закрутил роман с Надей только потому, что та была дочерью профессора Галиани и могла открыть ему доступ в более высокие круги общества. Его чувства никогда не шли вразрез с его интересами. Разве не по расчету он женился на Элеоноре? Да и я, бросившая ради него Пьетро, уже была относительно известной писательницей, сотрудничавшей с крупным издательством, и наша связь способствовала его карьере. Все его многочисленные женщины всегда ему помогали. Да, Нино любил женщин, но еще больше он любил использовать их в своих целях. Ему никогда не хватило бы сил и энергии воплотить в жизнь свои честолюбивые мечты, если бы не знакомства с нужными людьми, которые он начал завязывать еще в школе. Но при чем тут Лила с ее пятью классами образования? Она тогда была замужем за лавочником Стефано, и, узнай тот, что жена ему изменяет, убил бы обоих. Почему Нино поставил на карту свое будущее?

Я усадила Имму в машину, пожурила за то, что она запачкала мороженым новое платье, купленное специально ради поездки к отцу. Я завела мотор, и мы поехали из Рима домой. Может, в Лиле его привлекали качества, которыми он сам мог бы обладать, но растерял? Она отличалась редкостным умом, но, в отличие от него, не пыталась на нем нажиться, с подлинным аристократизмом считая все внешние признаки успеха вульгарностью. Может быть, Нино был околдован именно ее интеллектуальным бескорыстием? Она не поддавалась ничьим влияниям, никакие жизненные трудности не могли заставить ее изменить себе. Мы все перед ними отступали и в результате – порой незаметно для себя – мельчали. Но Лила как была, так и осталась собой. С годами она отчасти поглупела и, как и мы все, утратила гибкость ума, но сохранила цельность своей натуры. Даже те, кто ее не любил, уважали ее и боялись. Неудивительно, что Надя, которая видела Лилу всего несколько раз, ее возненавидела.

Лила увела у нее Нино, Лила издевательски высмеивала ее революционные убеждения, Лила не церемонилась и умела ударить первой. Плебейка, она отвергала любую помощь и всегда надеялась только на себя. Иначе говоря, Лила была достойным врагом, и, возводя на нее напраслину, Надя наверняка не терзалась угрызениями совести, как с Паскуале. Как за последние годы все это поблекло: профессор Галиани, ее квартира с видом на залив, с библиотекой на тысячи томов и картинами на стенах, наши ученые споры, Армандо… Но больше всего изменилась Надя. Какая она была милая, какая изысканная, когда я подсматривала за ней и Нино возле школы, и потом, когда ее мать пригласила меня на вечеринку в свой шикарный дом. Было что-то величественное в том, как она скинула с себя, как старое платье, свои привилегии, свято веря, что в новом мире для нее найдется наряд получше. И чем все это кончилось? Ради чего она обнажилась? Высшие цели обернулись иллюзией. Остались только ужас и напрасно пролитая кровь. Вот она и валит вину на бывшего строительного рабочего, который прежде казался ей представителем нового человечества, а теперь нужен как козел отпущения за собственные преступления.

Меня охватила тревога. В первую очередь я беспокоилась за Деде. Она была готова вот-вот поддаться тому же губительному наваждению, что подстерегло Надю. Стоял конец июля. Накануне Деде по результатам выпускных экзаменов получила аттестат с высшим баллом. В ее жилах текла кровь Айрота и моя кровь: это сочетание не могло не принести успеха. Все, что мне доставалось с трудом и воспринималось как везение, ей давалось легко, словно принадлежало по праву рождения. И что она задумала? Признаться Рино в любви и пропасть вместе с ним! Лишиться всего и погибнуть из чувства солидарности только потому, что в его убогом бормотании ей чудилось нечто необыкновенное. Я посмотрела в зеркало заднего вида на Имму и спросила:

– Тебе нравится Рино?

– Мне нет. Он Деде нравится.

– Откуда ты знаешь?

– Эльза говорила.

– А Эльза откуда знает?

– Ей Деде сказала.

– А почему тебе не нравится Рино?

– Он некрасивый!

– А кто тебе нравится?

– Папа.

В ее глазах вспыхнул отцовский огонек. «Если бы Нино тогда бросился в пропасть вслед за Лилой, – подумала я, – этот огонек погас бы в нем навсегда, как это случилось с Надей, ринувшейся в пропасть вслед за Паскуале. Та же участь постигнет и Деде, если она последует за Рино». Внезапно я поняла недовольство профессора Галиани, увидевшую свою дочь сидящей на коленях у Паскуале, и желание Нино сбежать от Лилы, и холодность Аделе, которой пришлось стиснув зубы принять выбор сына и смириться с нашим браком. Я поняла их всех, и мне стало стыдно.

26

Прямо с дороги я пошла к Лиле. Она открыла мне не сразу и слушала меня рассеянно, но я не удивилась – в последнее время она вообще вела себя не слишком любезно. Я подробно передала ей все, что узнала от Нино, в заключение сказав, что он просил предупредить ее об опасности.

– Как ты думаешь, Надя действительно может тебе напакостить? – спросила я.

Она поморщилась, будто я ляпнула глупость.

– Напакостить можно только тому, кто кого-нибудь любит. А я больше никого не люблю.

– А Рино?

– Рино уехал.

Я вспомнила о Деде и ее планах и испуганно воскликнула:

– Куда уехал?

Она взяла со стола листок и протянула мне:

– В детстве так хорошо писал, а теперь… Смотреть противно!

Я взяла листок. Рино сообщал, что ему все надоело, оскорбительно отзывался об Энцо и объявлял, что едет в Болонью к другу, с которым познакомился в армии. Все это заняло шесть строчек. О Деде – ни слова. Я читала записку с колотящимся сердцем: корявый почерк, орфографические ошибки, ни одной запятой… Что общего у этого парня может быть с моей дочерью? Даже родная мать признает, что он не оправдал ее ожиданий, а может, даже думает: то же стало бы и с Тиной, если бы ее у нее не отняли.

– Он уехал один? – спросила я.

– С кем же еще?

Я неуверенно пожала плечами, но она догадалась, чего я страшусь, и ухмыльнулась:

– Боишься, что он прихватил с собой Деде?

27

Я побежала к себе. Имма за мной. Я окликнула Деде, потом Эльзу – тишина. Я бросилась в комнату старших дочек: Деде лежала на кровати с красными от слез глазами. У меня камень с души упал. Наверное, она поговорила с Рино, и он ее отверг.

Не успела я произнести ни слова, как Имма, не заметив, в каком состоянии сестра, начала взахлеб делиться с ней впечатлениями от встречи с отцом. Деде в ответ бросила ей что-то грубое на диалекте, отвернулась и разрыдалась. Я молча призвала Имму не обижаться и как можно мягче сказала старшей дочери: «Я знаю, что это ужасно, но поверь мне, скоро это пройдет». Я потянулась ее погладить, но она оттолкнула мою руку, замотала головой и крикнула: «Что ты в этом понимаешь? Ты ничего не знаешь и думаешь только о себе и о своих бредовых книжках!» Она сунула мне тетрадный листок в клетку, вскочила и выбежала из комнаты.

Имма наконец сообразила, что происходит что-то нехорошее, и тоже заплакала. Чтобы она отвлеклась, я попросила ее пойти позвать Эльзу, а сама взяла листок: что за день, сплошные записки. Я сразу узнала красивый почерк средней дочери. Записка была адресована Деде. Эльза писала, что сердцу не прикажешь, что Рино всегда любил ее, и со временем она тоже в него влюбилась. Она понимает, что причиняет сестре боль, о чем сожалеет, но даже если она откажется от любимого человека, это ничего не изменит. Дальше шла выдержанная чуть ли не в шутливом тоне приписка, обращенная ко мне: Эльза сообщала, что бросает школу, что мой культ образования всегда казался ей глупостью, что не книги делают людей хорошими, хотя хорошие люди иногда пишут хорошие книги; вот Рино, например, хороший, хотя не прочитал в жизни ни одной книги, и ее отец хороший и пишет хорошие книги. Мое имя в перечислении хороших людей и хороших книг не фигурировало. Она тепло прощалась со мной и просила сильно не сердиться: Деде и Имма дадут мне все, чего она больше дать не может. Для младшей сестры она нарисовала сердечко с крылышками.

Я вне себя накинулась на Деде. Как она могла не знать, что затевает сестра? «Ты должна была догадаться, – кричала я, – должна была ее остановить! Ты, такая умная, позволила этой самодовольной девчонке тебя облапошить!» Я бросилась вниз, к Лиле.

– Твой сын уехал не один! Он увез с собой Эльзу.

– Эльзу? – Она смотрела на меня в растерянности.

– Да, Эльзу! Она несовершеннолетняя. Рино старше ее на девять лет. Я иду в полицию.

Лила рассмеялась, но не злым, а недоверчивым смехом:

– Вот ведь паршивец! Я его недооценивала! Оказывается, он свел с ума обеих твоих барышень! Лену, успокойся! Сядь. Если подумать, плакать пока не о чем.

Я на диалекте заорала, что не вижу поводов для веселья. Рино – негодяй, и я в самом деле иду в полицию.

– Иди, иди! Они там тебя заждались. – И она указала мне на дверь.

Я ушла, но отправилась не в полицию, а домой, прыгая через ступеньку.

– Говори сейчас же, куда поехали эти двое, – потребовала я от Деде.

Та испугалась. Имма заткнула уши руками. Я продолжала допытываться, пока не вытянула из Деде, что Эльза могла познакомиться с болонским другом Рино, когда тот приезжал в Неаполь.

– Знаешь, как его зовут?

– Да.

– Адрес, телефон есть?

Деде затрясло. Сначала она покорно отвечала на мои вопросы, но потом, очевидно, решила, что, хоть и ненавидит сестру больше, чем Рино, помогать мне ее искать – мерзость с ее стороны, и замолчала. «Ладно, сама найду!» – воскликнула я и принялась рыться в ее вещах, а потом и по всему дому. Наткнувшись на очередную вырванную страницу из школьного дневника с замечанием, я поняла, что кое-чего не хватает. Из ящика исчезли все деньги и все мои драгоценности, в том числе мамин браслет. Эльза давно положила на него глаз и постоянно то ли в шутку, то ли всерьез говорила, что бабушка, если бы догадалась составить завещание, оставила бы браслет не мне, а ей.

28

После этого открытия я с новой силой насела на Деде. В конце концов она дала мне адрес и телефон друга Рино и с ненавистью сказала, что я ничем не лучше Эльзы, потому что никого не уважаю. Я велела ей заткнуться и набрала номер этого самого друга, которого звали Морено. Я сразу начала с угроз – заявила, что мне известно, что он торгует героином, и мне ничего не стоит надолго засадить его за решетку. Но это не помогло: он клялся, что не знает, где Рино. Деде он помнил, а другую мою дочь в глаза не видел.

Я вернулась к Лиле. Открыла она, хотя Энцо был уже дома. Он усадил меня за стол и был сама любезность. Я сказала, что еду в Болонью, и грозно спросила, собирается ли Лила ко мне присоединиться.

– Зачем? Куда они денутся без денег? Вот увидишь: как только в кармане не останется ни лиры, сами вернутся.

– Сколько Рино у тебя взял?

– Нисколько. Он знает, что, если стащит хоть десятку, я его в порошок сотру.

– Эльза забрала все деньги, какие были дома. И мои драгоценности, – сгорая со стыда, пробормотала я.

– Хорошо ты ее воспитала.

– Прекрати, – вмешался Энцо.

Лила резко повернулась к нему:

– Нечего меня затыкать, что хочу, то и говорю. А то мой сын наркоман, мой сын неуч, мой сын неграмотный бездельник – всегда во всем виноват мой сын. А выходит, что воровка – ее дочь. Еще и родную сестру предала.

– Ладно, – сказал Энцо. – Я поеду с тобой в Болонью.

Мы сели в машину и ехали всю ночь. Я только что вернулась из Рима и еще не успела отойти от долгой дороги, а кошмарное событие лишило меня последних сил. Теперь, когда злое возбуждение немного улеглось, я чувствовала, что полностью выдохлась. Неаполь остался позади, мы выбрались на автостраду. За рулем сидел Энцо, и постепенно меня охватывало беспокойство за Деде, которую я оставила в ужасном состоянии, страх за Эльзу и жгучий стыд за то, что я так напугала Имму. Я была непозволительно груба с Лилой, забыв, что Рино – ее единственный сын. Я не знала, что мне делать: звонить в Америку Пьетро и требовать его немедленного возвращения или в самом деле идти в полицию. «Не волнуйся, сами во всем разберемся, – успокаивал меня Энцо. – Зачем ломать парню жизнь?» – «Я не собираюсь заявлять на Рино, – объяснила я. – Я просто хочу, чтобы они нашли Эльзу».

Это была правда. Я твердила, что сразу, как только найду дочь, вернусь домой, соберу чемоданы, и мы уедем – ни минуты больше не останусь в этом доме, в этом квартале, в Неаполе. «Еще и с Лилой поссорилась, – жаловалась я. – Какая разница, кто лучше воспитал детей и кто больше виноват. Не могу я больше».

Энцо слушал меня молча, а когда заговорил, принялся защищать Лилу, хоть и был на нее сердит. Он не упоминал Рино и связанных с ним проблем, но завел речь о Тине: «Когда умирает маленький ребенок, его просто больше нет, и рано или поздно ты с этим смиряешься. А когда ребенок пропадает и ты ничего о нем не знаешь, в твоей жизни все встает с ног на голову. Вернется Тина или нет? Когда? Какой мы ее найдем – живой или мертвой? Каждую секунду ты спрашиваешь себя, где она сейчас. Попрошайничает на улице с цыганами? Или живет в богатой бездетной семье? Или ее насилуют и продают фотографии и видеозаписи? Или ее убили, за большие деньги продали ее сердце, и теперь оно бьется в груди другого ребенка? А ее тельце закопали или сожгли? Или она сама от чего-то умерла сразу после похищения? А если ее не предали ни земле, ни огню и она растет где-то там, какой она станет? Узнаем мы ее, если встретим на улице? А если даже узнаем, кто вернет нам все, что мы с ней потеряли? Кто ответит за все, что с ней случилось, пока нас не было рядом, как будто мы ее бросили?»

Когда Энцо торопливо, но в то же время с трудом подбирая слова, говорил мне все это, я заметила в свете фар, что по щекам его катятся слезы. Он говорил не только о страданиях Лилы, но и о своей боли. Эта наша совместная поездка произвела на меня огромное впечатление; даже сегодня я не могу представить себе другого мужчину, способного так тонко сопереживать. Он признался, что все эти четыре года Лила ест его поедом, а потом стал расспрашивать меня о работе и о моих проблемах. Я рассказала ему о дочках, о своих книгах, об обидах, которые приходится терпеть от людей, и о постоянной борьбе за поддержку читателей. Я сказала, что не могу не писать, потому что, только когда пишу, чувствую, что меня не изгнали, а чтобы не изгнали, я должна постоянно защищаться от тех, кто считает меня бездарной назойливой бабой. «Эта публика жаждет отнять у меня моих читателей не из каких-то высших побуждений, а ради того, чтобы самоутвердиться за мой счет». Он восхитился тем, сколько сил я вкладываю в работу. «Ты увлечена своим делом, – сказал он, – и эта увлеченность удерживает тебя в том мире, который ты для себя выбрала. Благодаря ей ты выучилась, стала писателем, а главное – ты отдаешь работе все мысли и чувства, и она несет тебя по жизни. Несчастье с Тиной кажется тебе ужасным, ты вспоминаешь о ней с болью, но для тебя эта история давно в прошлом. А Лила все эти годы живет так, будто мир обрушился на нее, столкнув куда-то вниз, в пустоту, и она полетела, как дождевая вода в водосточную трубу. Она застряла там вместе с Тиной и теперь смотрит с ненавистью на все живое вокруг. Конечно, она сильная: изводит меня, кидается на тебя, говорит всякие гадости. Но ты не знаешь, сколько раз она ни с того ни с сего теряла сознание, когда просто мыла посуду или смотрела в окно на шоссе».

29

В Болонье никаких следов Рино и Эльзы не обнаружилось, хотя Морено, до смерти напуганный Энцо, с виду спокойным, но только с виду, послушно водил нас по заведениям, где, по его мнению, могли бы остановиться эти двое. Энцо без конца звонил Лиле, а я Деде. Мы оба надеялись услышать хорошие новости, но их не было. Меня снова охватило отчаяние.

– Надо идти в полицию, – сказала я.

– Подождем еще немного, – покачал головой Энцо.

– Рино совратил Эльзу.

– Не надо так говорить. Лучше присмотрись к своим дочерям. Постарайся понять, какие они на самом деле.

– Я только этим и занимаюсь.

– Не слишком успешно. Эльза готова на все, лишь бы побольнее уколоть Деде, а уж к согласию между собой они приходят, только когда есть повод поиздеваться над Иммой.

– Не вынуждай меня ссориться с тобой. Такими их видит Лила. Зачем ты повторяешь за ней всякие глупости?

– Лила любит тебя и восхищается тобой, она привязана к твоим дочкам. А я говорю, что думаю, и пытаюсь тебе помочь. Успокойся, найдем мы их.

В Болонье мы их так и не нашли и решили возвращаться в Неаполь. На подъезде к Флоренции Энцо в очередной раз позвонил Лиле.

– Деде хочет с тобой поговорить, но Лила не знает, о чем именно, – сказал он, положив трубку.

– Она у вас?

– Нет, у себя.

Я тут же позвонила домой, испугавшись, что что-то случилось с Иммой. Но Деде не дала мне и рта раскрыть.

– Я завтра же уезжаю в Штаты, – заявила она. – Буду учиться там.

Я постаралась говорить спокойно:

– Сейчас не время это обсуждать, но я обещаю при первой же возможности обсудить это с папой.

– Мама, пойми, наконец: Эльза снова переступит порог этого дома, только когда меня здесь не будет.

– Для начала надо выяснить, где она.

Деде вдруг перешла на диалект:

– Эта дрянь недавно звонила. Она у бабушки.

30

Итак, Эльза уехала к Аделе. Пришлось мне звонить свекрови. Трубку взял Гвидо, но, холодно со мной поздоровавшись, позвал к телефону жену. Аделе, напротив, была очень приветлива. Она подтвердила, что Эльза у них, и добавила: «И не одна».

– Она с этим парнем?

– Да.

– Можно мне к вам?

– Конечно, мы тебя ждем.

Я попросила Энцо подбросить меня до вокзала. Поездка была тяжелая: поезда опаздывали, я нервничала и все время думала об Эльзе: каким все-таки коварством надо обладать, чтобы втянуть в эту историю Аделе. Вот Деде не была способна ни на какие ухищрения, а Эльза шла на все, чтобы добиться своего. Разумеется, она заранее решила объявить мне о своих отношениях с Рино в присутствии бабушки, которая – они с сестрой прекрасно это знали – меня очень не любила. Во мне росла злость на дочь, поставившую меня в дурацкое положение.

В Геную я приехала на взводе, предчувствуя громкий скандал. Но Аделе встретила меня приветливо, да и Гвидо был со мной вежлив. Эльза – наряженная, как на вечеринку, и густо накрашенная – нацепила на руку браслет моей матери, а на палец – кольцо, которое ее отец подарил мне много лет назад. Она мне обрадовалась и нисколько не смутилась, как будто не понимала, что она такого сделала. Рино сидел молча, опустив глаза, и мне даже стало его жаль. На дочь я сердилась гораздо больше, чем на этого парня. Пожалуй, Энцо прав, настаивая на том, что участие Рино во всей этой истории минимально. В нем не было ни капли материнской жесткости, это Эльза заморочила ему голову и притащила к бабке с единственной целью – насолить Деде. Когда он поднимал на меня глаза, то глядел преданной собачонкой.

От меня не укрылось, что Аделе поселила Эльзу с Рино как пару: у них была одна комната на двоих, свои полотенца, и спали они вместе. Этой близости, легализованной бабушкой, Эльза не только не стеснялась, но выставляла ее передо мной напоказ. После ужина они, держась за руки, ушли к себе, и свекровь завела со мной беседу, стремясь выудить признание, что Рино мне не нравится. «Эльза еще совсем ребенок. Не знаю, что она нашла в этом парне, но надо помочь ей от него избавиться». Я не поддалась на ее провокацию. «Рино хороший парень, – ответила я. – Но даже если бы он был плохим, мы ничего не можем поделать, потому что она в него влюблена». Я поблагодарила Аделе за доброту и широту взглядов и пошла спать.

Всю ночь я размышляла, что предпринять. Ошибка грозила мне потерей сразу двух дочерей. Разлучать Эльзу и Рино силой было нельзя. Заставить сестер помириться я тоже не могла, с трудом представляя себе, как после подобной истории они будут жить под одной крышей. Если я организую переезд в другой город, не факт, что Эльза согласится расстаться с Рино. Чтобы вернуть ее домой и вынудить окончить школу, мне, похоже, и в самом деле придется отправить Деде к отцу. Назавтра я выяснила у Аделе, в какое время суток лучше ему звонить (Пьетро часто разговаривал с матерью по телефону), и набрала его номер. Мать успела обо всем ему рассказать; по его сердитому тону я поняла, что Аделе была настроена вовсе не так благодушно, как пыталась мне показать.

– Нам надо разобраться, что мы делаем не так, – удрученно сказал он. – Чего мы недодали своим дочерям.

– К чему ты клонишь? Что я плохая мать?

– Дети нуждаются в родительской любви, которой мы с тобой так и не смогли обеспечить Деде и Эльзу…

Я не дала ему договорить и сообщила, что как раз сейчас ему выпадает шанс проявить себя в роли образцового отца, потому что Деде переезжает к нему. Она вылетает из Неаполя первым же рейсом.

Новость ему не понравилась. Какое-то время он молчал, а потом забормотал, что это невозможно, потому что он сам еще толком не устроился. «Ты не хуже меня знаешь Деде, – ответила я. – Она вся в тебя. Если решила ехать, значит, приедет».

В тот же день я очень жестко поговорила с Эльзой. Заставила ее вернуть деньги и украшения, в том числе браслет. «Не смей больше трогать мои вещи!» – сказала я, надевая браслет себе на руку.

Она пыталась перевести все в шутку, но я не поддавалась. Я предупредила ее, что, если подобное повторится, заявлю в полицию не только на Рино, но и на нее. Она хотела что-то возразить, но я прижала ее к стене и занесла руку как для удара. Наверное, я выглядела в тот момент страшно, потому что Эльза разрыдалась.

– Я тебя ненавижу! – крикнула она. – Видеть тебя больше не хочу! Ноги моей не будет в вашем паршивом городишке!

– Очень хорошо. До конца лета можешь оставаться тут, если бабка с дедом раньше не прогонят.

– А потом?

– В сентябре приедешь домой, вернешься в школу и будешь учиться. Жить с Рино будете у нас, пока он тебе не надоест.

Она смотрела на меня в растерянности, не веря своим ушам. Последние слова я произнесла так, будто речь шла о самом страшном наказании.

– Правда?

– Правда.

– Он мне никогда не надоест.

– Посмотрим.

– А тетя Лина?

– Тетя Лина не будет против.

– Я не хотела обижать Деде. Просто я люблю Рино, мам, так уж вышло.

– Вышло, и еще тысячу раз выйдет.

– Неправда.

– Тем хуже для тебя – значит, будешь любить Рино всю жизнь.

– Шутишь?

31

Я вернулась в квартал и изложила свой план Лиле. Она выслушала меня с холодным вниманием.

– Ты собираешься поселить их у себя?

– Да.

– Ладно, я не возражаю.

– Расходы пополам.

– Я могу взять их на себя.

– Ты же знаешь, деньги у меня есть.

– Да и у меня есть.

– Значит, договорились.

– А Деде?

– С Деде все нормально. Через пару недель она улетает к отцу.

– Передай, чтобы не забыла зайти попрощаться.

– Не думаю, что она захочет.

– Тогда пусть передает привет Пьетро.

– Я ей скажу.

И тут я не выдержала:

– Всего за пару дней я потеряла двух дочерей.

– Чепуха! Никого ты не потеряла, наоборот, еще и сына приобрела.

– Ты серьезно?

Она наморщила лоб:

– А в чем дело?

– Не узнаю тебя. Обычно ты всех подначиваешь, дразнишь…

– Ты что, хочешь со мной поссориться? Разве я виновата в том, что учудили твои дочери?

Я буркнула, что устала, и пошла домой.

На протяжении ближайших дней и даже недель меня не покидала мысль, что Лиле нестерпимо видеть, если в моей жизни наступает гармония, и она не жалеет сил, чтобы ее нарушить. Так было всегда, но после исчезновения Тины это стало особенно заметно. Она делала ход, смотрела, что получится, и делала следующий. Зачем? Возможно, она сама этого не знала. Как бы то ни было, отношения между моими старшими дочерями окончательно испортились. Эльза металась, Деде уезжала, а я снова застряла в квартале.

32

Я занялась сборами Деде в дорогу. Время от времени я говорила ей: «Может, все же останешься? Мне без тебя будет плохо». – «У тебя столько дел! Ты и не заметишь, что меня нет». – «Имма так тебя любит, – не отступала я. – И Эльза тоже. Вам просто надо поговорить, и все уладится». Но Деде даже имени сестры слышать не желала: стоило мне его произнести, как ее передергивало от отвращения и она уходила, хлопнув дверью.

За несколько дней до отъезда – мы как раз ужинали – она вдруг побледнела, и ее всю затрясло. «Душно…» – прошептала она. Имма вскочила и принесла ей стакан воды. Деде отпила глоток, поднялась и села ко мне на колени. Она была довольно крупная, выше меня ростом и давно чуралась телесного контакта со мной; если я случайно задевала ее рукой, она дергалась и спешила отодвинуться. Меня поразило, какая она тяжелая и горячая, какие полные у нее бедра. Я обняла ее за талию, она обвила руками мою шею и горько заплакала. Имма подошла к нам и попыталась подлезть мне под руки, чтобы быть вместе с нами. Наверное, Имма решила, что сестра передумала уезжать; во всяком случае, она заметно повеселела. Но Деде не передумала. Один раз позволив себе слабость, она повела себя еще решительнее. Если с Иммой она была очень ласкова, постоянно ее целовала, приговаривая: «С тебя по письму в неделю, не меньше», то на мои нежности не отвечала. Я вертелась вокруг нее, стараясь предугадывать ее желания, но это не помогало. Не выдержав, я пожаловалась на ее сдержанность, и услышала в ответ: «На что ты обижаешься? Тебя же на самом деле ничего не волнует, кроме твоей работы да тети Лины. Я очень рада, что Эльза останется тут. Поделом ей. Пока, мам!»

Она снова назвала сестру по имени – и то хорошо.

33

В начале сентября 1988 года Эльза вернулась домой. Я надеялась, что с появлением моей взбалмошной дочери тоскливое чувство, которым сумела заразить меня Лила, рассеется, но я ошиблась. Присутствие среди нас Рино не только не оживило атмосферу, но и добавило ей мрака. Он был покладистый и потакал всем капризам Эльзы и Иммы, которые обращались с ним как с прислугой. Справедливости ради должна сказать, что и я быстро привыкла препоручать ему самые скучные свои дела, например стояние в очереди на почте, чем он экономил мне немало времени. Но каждый раз, когда я видела рядом этого медлительного, грузного мужчину, готового выполнить любую твою просьбу и послушного во всем, кроме элементарных вещей – откидывать сиденье унитаза, прежде чем в него мочиться; мыть за собой ванну; не разбрасывать по полу грязные носки и трусы, – меня охватывала глубокая тоска.

Эльза не предпринимала ровным счетом ничего, чтобы повлиять на Рино; напротив, она все только усложняла. Мне категорически не нравилось, что она кокетничает с Рино на глазах у Иммы и строит из себя многоопытную развязную бабу – это в ее-то пятнадцать лет. Меня бесило, в какой свинарник они превратили комнату, в которой раньше Эльза жила с Деде, а теперь с Рино. Утром Эльза, не выспавшаяся, торопливо завтракала и убегала в школу. Вскоре выползал Рино, больше часа сидел за столом, потом еще на полчаса закрывался в ванной, потом одевался, слонялся по квартире и шел встречать Эльзу из школы. Они возвращались, весело обедали и тут же запирались у себя в комнате.

Это была не комната, а место преступления. Эльза не разрешала мне ничего там трогать, но ни одному из них и в голову не приходило хотя бы открыть окно или немного прибраться. Поэтому я до прихода Пинуччи спешно наводила в комнате порядок: еще не хватало, чтобы она учуяла запах секса и обнаружила прочие следы их близости.

Пинучча к тому, что у нас творилось, относилась крайне неодобрительно. Мои одежда, обувь, макияж и прическа вызывали у нее восторг – она считала, что именно так и должна выглядеть современная женщина, но в том, что касалось Эльзы, она находила мое попустительство слишком уж современным – мнение, разделяемое большинством обитателей квартала. Однажды утром случился совсем уж неприятный эпизод. Я сидела за столом и пыталась работать, когда ко мне подошла Пинучча. В руке она держала использованный презерватив, завязанный узлом, чтобы не вытекла сперма. «Смотри, вот, нашла на полу возле кровати», – сказала она, передернувшись от отвращения. Я, не отрываясь от компьютера, с деланым равнодушием ответила: «А мне-то ты зачем это притащила? У нас что, мусорного ведра нет?»

По правде говоря, я ощущала свою полную беспомощность. Поначалу я надеялась, что все как-нибудь наладится само собой. Дня не проходило, чтобы мы с Эльзой не поцапались, но я старалась сдерживаться: шок, вызванный отъездом Деде, еще не прошел, и я боялась потерять и вторую дочь. Я все чаще спускалась к Лиле и просила ее поговорить с Рино: «Он хороший парень и все поймет. Просто объясни ему, чтобы был чуть-чуть аккуратнее». Но Лила каждую мою просьбу воспринимала как повод для ссоры.

– Выгони его, и дело с концом. И вообще, почему он живет у тебя? У нас что, места мало? А если Эльза захочет его видеть, пусть приходит в любое время. Всего-то и надо, что в дверь постучать.

Еще чего! Моя дочь будет стучать к ней в дверь, чтобы переспать с ее сыном!

– Нет уж, пусть живут у меня.

– Ну, раз тебя все устраивает, о чем тогда говорить?

– Лила, – вздохнула я, – я прошу тебя поговорить с Рино. Ему двадцать четыре года. Неужели ты не можешь сказать ему, чтобы он вел себя как взрослый мужчина? Я устала ругаться с Эльзой. Кончится тем, что у меня сдадут нервы и я выставлю ее из дома.

– Значит, проблема не в моем сыне, а в твоей дочери.

Все эти тягостные разговоры ни к чему не приводили; она знай себе посмеивалась, и я уходила, так ничего от нее и не добившись. Однажды вечером, когда мы сидели за ужином, с лестницы раздался вопль: Лила кричала Рино, чтобы немедленно шел домой. Он вскочил из-за стола, Эльза – за ним, но Лила, увидев ее, рявкнула: «Иди к себе и не лезь не в свое дело!» Дочь вернулась назад как оплеванная. Внизу бушевал страшный скандал. Орала Лила, орал Энцо, орал Рино. На Эльзу было жалко смотреть: она заламывала руки и приставала ко мне: «Мама, что там происходит? Сделай что-нибудь! За что они с ним так?»

Я молчала. Через некоторое время крики стихли, но Рино не возвращался. Эльза уговорила меня сходить узнать, что случилось. Я спустилась. Дверь мне открыл Энцо. Он выглядел подавленным и даже не пригласил меня войти.

– Лина сказала, что он не умеет себя вести, поэтому будет сидеть дома.

– Я хочу с ней поговорить.

Мы спорили до поздней ночи. Энцо, мрачнее тучи, заперся в спальне. Я сразу поняла, чего добивается Лила – моей благодарности. Она выполнила мою просьбу: увела сына домой и обругала его. Теперь она ждала, что я скажу ей: «Твой сын мне как родной. Я очень рада, что он живет у меня и спит с Эльзой. Больше я слова дурного про него не скажу, обещаю». Я отчаянно сопротивлялась, но потом сдалась, и она отпустила Рино со мной. Не успели мы выйти за порог, как они с Энцо снова начали кричать друг на друга.

34

Рино долго благодарил меня:

– Я всем тебе обязан, тетя Лену. Ты лучше всех, кого я знаю. Я всегда буду тебя любить.

– Не такая уж я хорошая, Рино. И будь добр, помни, что у нас одна ванная. Кроме вас с Эльзой, ею пользуемся мы с Иммой.

– Ой, прости! Я забывал, но больше так не буду.

Он постоянно извинялся, но от своей забывчивости так и не избавился. Не со зла, конечно! Также он постоянно твердил, что скоро найдет работу и возьмет на себя часть расходов по дому, что впредь постарается не доставлять мне никаких неудобств и что бесконечно меня уважает. Работу он так и не нашел, и наш быт нисколько не улучшился, если не ухудшился. Лиле я больше не жаловалась, а на ее вопросы отвечала: «У нас все хорошо».

Я видела, что их отношения с Энцо разладились, и не хотела подливать масла в огонь. Меня тревожило, что сами их ссоры изменились. Раньше орала Лила, а Энцо помалкивал, но с недавних пор все пошло иначе. Лила заходилась в крике, и ее пронзительный голос, доносившийся до меня сквозь пол, звучал каким-то болезненным визгом; я часто слышала имя Тины. Потом вступал Энцо, взрываясь безудержным потоком ругательств на диалекте. Лила умолкала, а Энцо продолжал бушевать. Наконец, и он стихал, и тут же хлопала дверь. Я напрягала слух: на лестнице стучали шаги Лилы, постепенно растворяясь в шуме проносящихся по шоссе машин.

Еще недавно Энцо в подобных случаях бросался за ней, но не теперь. «Может, спуститься, поговорить с ним, – думала я. – Он же сам недавно объяснял мне, как тяжело Лиле, и призывал быть к ней снисходительнее». Но я ничего не предпринимала и сидела у себя, надеясь, что Лила скоро вернется. Скоро она никогда не возвращалась: могла уйти на целый день, а то и пропасть на всю ночь. Куда она ходила? После слов Пьетро я воображала, как она прячется в какой-нибудь библиотеке или бродит по Неаполю, вглядываясь в каждое здание, каждую церковь, каждый памятник и мемориальную доску. А может, она совмещала одно с другим: сначала исследовала город, а потом копалась в книгах. Семейные перипетии так меня измотали, что мне не хватало ни времени, ни сил поговорить с ней о ее новом увлечении; впрочем, при мне она никогда о нем не упоминала. Я знала, как она загорается, когда ей что-то интересно, и меня не удивляло, что она тратит на свои изыскания столько энергии. Беспокоилась я, только когда она исчезала после очередного скандала и – с тенью Тины за спиной – на всю ночь терялась где-то в лабиринтах города. На ум приходили подземные туннели из туфа, катакомбы с рядами человеческих и почерневших бронзовых черепов, наводящие на мысли о душах несчастных бедняков, похороненных в церкви Пургаторио-ад-Арко. Иногда я не ложилась спать, пока не услышу стук входной двери и ее шаги на лестнице.

В один из этих ужасных дней к нам нагрянула полиция. После ссоры с Энцо Лила, как обычно, ушла; через некоторое время я выглянула в окно и увидела, что к нашему дому направляется несколько стражей порядка. Я испугалась, что с Лилой случилось несчастье, и выскочила на лестничную площадку. Но полицейские явились за Энцо: у них был ордер на его арест. Я спросила, в чем дело, и в ответ услышала грубый совет заткнуться. На Энцо надели наручники и увели. С лестницы он крикнул мне на диалекте: «Когда Лила вернется, передай ей, чтоб не волновалась. Это какая-то ошибка».

35

Мы долго не могли выяснить, в чем его обвиняют. Лила мигом забыла обо всех их разногласиях и бросила все силы на то, чтобы ему помочь. Она не рассуждала – она действовала. Расшумелась она всего один раз, когда ей сказали, что, поскольку их брак с Энцо не зарегистрирован, мало того, формально она замужем за Стефано, считаться женой Энцо она не может и свидания с ним не получит. Она потратила кучу денег, чтобы подать ему весточку и по неофициальным каналам передать, что она делает для него все возможное.

Мне снова пришлось обратиться к Нино. Мариза говорила, что это бесполезно, что он палец о палец не ударил даже ради отца, матери, братьев и сестер, но мне он снова помог – то ли чтобы произвести впечатление на Имму, то ли чтобы показать Лиле, пусть через меня, какой властью он теперь обладает. Впрочем, даже он не мог выяснить, в какую передрягу попал Энцо, и по крохе сообщал мне добытую информацию, разбавленную предположениями, мало заслуживающими доверия. Что же все-таки произошло? Мы знали наверняка, что на одном из допросов Надя, охотно делавшая все новые признания, назвала имя Энцо. Ему припомнили те давние времена, когда он вместе с Паскуале посещал собрания студентов и рабочих на виа Трибунали и участвовал в манифестациях против официальных представителей НАТО, живших на виа Манцони. Следствие пыталось выставить Энцо сообщником преступлений, в которых обвиняли Паскуале. На этом факты заканчивались и начинались предположения. Возможно, Надя утверждала, что Энцо склонял Паскуале к преступлениям не политического, а уголовного характера. Она могла, например, заявить, что ряд кровавых расправ, в том числе убийство Бруно Соккаво, совершил Паскуале, а спланировал Энцо. Или сказать, что знает со слов Паскуале, что Микеле и Марчелло убили они трое: он, Антонио Капуччо и Энцо Сканно, дружившие с детства и одинаково ненавидевшие братьев Солара.

Это были трудные годы. Устройство мира, в котором мы выросли, рухнуло. Прежние знания и навыки, приобретенные с таким трудом и помогающие находить верные ориентиры в политике, внезапно лишились смысла. Такие термины, как «анархист», «марксист», «грамшист», «коммунист», «ленинист», «троцкист», «маоист», «защитник рабочего класса», вдруг превратились в устаревшие ярлыки, чуть ли не в ругательства. Эксплуатация человека человеком и погоня за чистоганом, еще недавно заслуживавшие безусловного осуждения, вернулись под лозунгом свободы и демократии. Между тем еще остававшимся революционным организациям были решительно перекрыты все источники финансирования – как законными, так и незаконными методами. Росло число убийств, людей ни за что хватали и сажали в тюрьму, простой народ жил в атмосфере страха. Такие деятели, как Нино, пробравшийся в парламент, или Армандо Галиани, прославившийся как тележурналист, вовремя сообразили, что климат меняется, и успели приспособиться к новым погодным условиям. Для меня было очевидно, что Надя пользуется мощной поддержкой, в благодарность давая нужные следствию показания. Паскуале и Энцо были слеплены из другого теста. Насколько я понимаю, они продолжали думать и изъясняться, нападать и защищаться посредством тех выражений, которые усвоили в шестидесятые и семидесятые. Паскуале даже в тюрьме не сломался и молчал как рыба, ни в чем не признавался, но и не пытался оправдаться. Энцо, в отличие от него, говорил. Как всегда, с трудом, тщательно взвешивая каждое слово, он открыто заявлял о своих коммунистических симпатиях, но категорически отвергал все обвинения в свой адрес.

Что до Лилы, то она направила весь свой острый ум, всю свою природную злость на то, чтобы с помощью дорогущих адвокатов вытащить Энцо из беды. Энцо планировал преступления? Энцо участвовал в акциях боевиков? Когда бы он это успел, если все эти годы с утра до вечера вкалывал в Basic Sight? И как он мог вместе с Антонио и Паскуале убить Солара, если в это время был в Авеллино, а Антонио в Германии? Но даже если допустить, что это были они, свидетели сразу бы их узнали, хоть в масках, хоть без – им ни за что не удалось бы проскользнуть в квартал незамеченными.

Но все это не имело никакого значения, машина правосудия перла вперед, и я уже начала бояться, что арестуют и Лилу. Надя называла все новые и новые имена. Задержали нескольких участников собраний на виа Трибунали: один из них работал в ООН, другой – в банке. Добрались даже до Изабеллы, бывшей жены Армандо, тихой домохозяйки, вышедшей замуж за технического специалиста международной компании «Энель». Надя не выдала только двоих: своего брата и, вопреки нашим опасениям, Лилу. Возможно, дочь профессора Галиани сочла, что нанесла ей достаточно сильный удар, обвинив Энцо. Возможно, при всей своей ненависти к Лиле она слишком уважала ее и после долгих колебаний так и не решилась втянуть в это дело и ее. Возможно, она просто ее боялась. Мне хотелось верить, что она знала о Тине и пожалела Лилу или, что вероятнее, поняла, что матери, пережившей потерю ребенка, уже ничем не навредишь. Между тем обвинения против Энцо за нехваткой доказательств лопались одно за другим: машина правосудия засбоила и сбавила обороты. Он провел под арестом несколько долгих месяцев, но уличающих его фактов набралось ничтожно мало: старая дружба с Паскуале, участие в собраниях рабоче-студенческого объединения во времена Сан-Джованни-а-Тедуччо и то, что убогую лачугу в горах Серино, где скрывался Паскуале, снимал один из авеллинских родственников Энцо. Постепенно Энцо превращался из заказчика, организатора и исполнителя кровавых преступлений в обычного человека, симпатизирующего революционному движению. После того как было доказано, что эти симпатии никак не связаны с действиями криминального характера, его наконец отпустили домой.

Дело Энцо тянулось почти два года, и за это время в квартале за ним закрепилась репутация более опасного, чем Паскуале Пелузо, террориста. «Паскуале, – толковали люди на улицах и в магазинах, – мы знаем с детства. Хороший парень, всю жизнь работал, а если в чем и виноват, то только в том, что не умеет хитрить, он коммунист, как и его отец, и остался коммунистом даже после падения Берлинской стены. Он взял на себя чужую вину и никогда никого не выдаст». Про Энцо они говорили: «Больно уж он умный. Все молчком да молчком, а сам в своем Basic Sight миллионами ворочал. А главное, связался с Линой Черулло, и она им крутила как хотела, вот уж у кого черная душа – она еще умнее, чем он, и еще опаснее. Эта парочка на все способна». Пересуды сплетников привели к тому, что уже никто не сомневался: Лила и Энцо – кровавые убийцы, благодаря своей хитрости сумевшие выйти сухими из воды.

В этих условиях их фирма, которая и так переживала не лучшие времена из-за пренебрежения со стороны Лилы и ее огромных расходов на адвокатов, оказалась на грани краха. По взаимному согласию они ее продали. Энцо часто говорил, что она стоит миллиард лир, но они выручили только пару сотен миллионов. С Лилой они больше не ссорились, но весной 1992 года разошлись и как партнеры по бизнесу, и как семейная пара. Энцо оставил Лиле большую часть денег, а сам уехал в Милан искать работу. Однажды он попросил меня: «Не бросай ее, она не в ладах с собой. Плохая ее ждет старость». Какое-то время он регулярно писал, и я всегда отвечала. Несколько раз он мне позвонил, а потом пропал.

36

Примерно тогда же распалась еще одна пара – Эльза и Рино. Любовь и согласие продлились месяцев пять или шесть, а потом дочь по секрету сказала мне, что ей нравится молодой преподаватель математики, который работает с другим классом и даже не догадывается о ее существовании.

– А как же Рино? – спросила я.

– Рино – моя большая любовь.

Из ее вздохов, перемежаемых шутками, я поняла, что она проводит четкую грань между любовью и влечением, так что ее любовь к Рино прекрасно совмещалась с влечением к молодому математику.

Я в это время была завалена работой – много писала, много публиковалась и много ездила. Самым надежным источником информации для меня стала Имма, которой доверяли и Рино, и Эльза. Именно от Иммы я узнала, что Эльзе все-таки удалось соблазнить математика. Вскоре Рино начал догадываться, что у них с Эльзой что-то не так. Потом Эльза бросила математика, чтобы не заставлять Рино страдать. Спустя месяц она не выдержала и вернулась к преподавателю. Промучившись почти год, Рино в лоб спросил Эльзу, любит она его или нет, и расплакался. Эльза ответила, что любит другого. Рино дал ей пощечину, но только кончиками пальцев, просто чтобы показать, что он мужчина. Эльза бросилась на кухню, схватила веник и избила им Рино, который даже не сопротивлялся.

От Лилы я узнала, что во время моего отсутствия Эльза не ночевала дома, на что Рино жаловался матери. «Присмотрись к своей дочери, – сказала она мне. – Что она собирается делать дальше?» Она произнесла это лениво, будто на самом деле ни судьба Эльзы, ни судьба Рино ее не тревожила. Помолчав, она добавила: «Впрочем, если тебе некогда, пусть сами разбираются. Наверное, мы с тобой не созданы для детей». Я хотела возразить, что себя считаю хорошей матерью и что, несмотря на работу, никогда не пренебрегала заботами о Деде, Эльзе и Имме, но промолчала. Я поняла, что в ней говорило не желание задеть меня или мою дочь, а стремление оправдаться за собственное безразличие по отношению к Рино.

Все изменилось, когда Эльза рассталась с математиком и начала встречаться с одноклассником, с которым вместе готовилась к выпускным экзаменам. Она сразу объявила Рино, что между ними все кончено. Я тогда была в Турине. Лила, воспользовавшись моим отсутствием, поднялась к нам и закатила Эльзе скандал. «Вот, значит, как тебя мать воспитала! – орала она на нее на диалекте. – Бревно бесчувственное! Приносишь людям горе, а самой хоть бы хны! Не знаю, что ты там о себе возомнила, но ты шлюха и больше никто!» По крайней мере, так это звучало в пересказе Эльзы, подтвержденном Иммой: «Правда-правда, мам, она сказала, что Эльза шлюха».

Какими бы ни были точные слова Лилы, но на мою среднюю дочь они подействовали. Она одумалась, бросила одноклассника и стала добрее к Рино, но спать с ним в одной комнате отказалась и перебралась к Имме. После выпускных экзаменов она заявила, что хочет съездить повидаться с папой и Деде, хотя Деде никаких шагов к примирению не предпринимала. Эльза уехала в Бостон. Сестры поговорили и не без помощи отца пришли к выводу, что обе совершили ошибку, влюбившись в Рино. Они вместе отправились в путешествие по Америке и прекрасно отдохнули. Эльза вернулась в Неаполь, и я заметила, что она стала спокойнее. Но она недолго оставалась дома. Сначала она поступила учиться на физический факультет и взялась за старое, меняя поклонников как перчатки. Ее одолевали бывший одноклассник, молодой математик и, разумеется, Рино. Экзамены она провалила, металась от старых любовников к новым и жила в постоянном раздрае. Потом она еще раз слетала в Штаты и решила, что будет учиться там. Как и Деде, она уехала, не попрощавшись с Лилой, но перед отъездом совершенно неожиданно произнесла передо мной восторженную речь, заявив, что понимает, почему я столько лет дружу с ней, и без доли иронии добавила, что лучше человека она в жизни не встречала.

37

Рино так не считал. После отъезда Эльзы он, как ни странно, остался жить у меня. Ему было очень плохо, и он боялся снова впасть – морально и физически – в депрессию, из которой вытащила его я. Ко мне он относился с благоговением и приписывал мне многие добродетели. Он продолжал занимать бывшую комнату Деде и Эльзы и выполнял мои поручения. Когда я уезжала, он помогал мне донести до вокзала чемодан и встречал меня, когда я возвращалась. Он стал моим водителем, курьером, доверенным лицом, готовым на любые услуги. Если ему нужны были деньги, он просил их у меня вежливо, но без всякого стеснения.

Иногда, когда он мне надоедал, я напоминала ему, что у него есть обязанности и перед матерью. На какое-то время он испарялся, но вскоре возвращался и печально сообщал, что Лилы никогда нет дома и ему тоскливо одному в пустой квартире. «Она со мной даже не поздоровалась, – жаловался он. – Все сидит за компьютером и что-то пишет».

Лила пишет? Что, интересно, она пишет?

Если его слова и пробудили во мне любопытство, то не слишком сильное. Мне было почти пятьдесят, и моя популярность достигла пика: я издавала по две книги в год, и продавались они хорошо. Литература стала моим ремеслом и, как любое ремесло, начала меня тяготить. Помню, я подумала: «На ее месте я бы лучше повалялась на пляже, погрелась на солнце». А потом решила, что, раз ей от этого легче, пусть себе пишет, отвлеклась на что-то другое и забыла о ней.

38

Мне было очень горько, что Деде и Эльза уехали, что обе предпочли мне отца. Конечно, они любили меня и тоже по мне скучали. Я постоянно писала им, а когда становилось совсем тоскливо, звонила, не заботясь о расходах. Мне нравилось слышать от Деде: «Ты мне часто снишься». Когда Эльза написала: «Я везде ищу твои духи, хочу себе такие же» – я растрогалась. Но факт оставался фактом: они уехали, я их потеряла. И каждое письмо от них, каждый телефонный разговор служили лишним подтверждением того, что с отцом им лучше: они не ссорились с ним, как со мной, и благодаря ему наконец-то нашли свое место в мире.

Однажды утром Лила сказала мне каким-то странным тоном: «Что ты все держишь Имму в квартале? Отправь ее в Рим, к Нино. Ты же знаешь, как ей хочется доказать сестрам, что она не хуже их». Меня ее замечание неприятно кольнуло: неужели она хочет, чтобы я лишилась и третьей дочери? На что она намекает? Что Имме без меня будет лучше? «Если еще и Имма уедет, моя жизнь потеряет смысл», – ответила я. «А кто тебе сказал, что у жизни должен быть смысл?» – усмехнулась Лила и тут же перешла к критике моей литературной деятельности. «Кому нужна твоя писанина? Муха вон тоже ползает по листу бумаги и пачкает его своим дерьмом. Отдохнула бы лучше. Что толку столько корячиться?»

Я терзалась сомнениями. С одной стороны, я понимала, что Лиле не терпится разлучить меня с дочерью. С другой, я не могла не признать ее правоту – Имма и правда нуждалась в общении с отцом. Что же делать? Привязать младшую дочь к себе или ради ее блага наладить отношения с Нино?

Последнее само по себе было непросто, и приближение очередных выборов стало тому лишним подтверждением. Имме было всего одиннадцать лет, но она страстно интересовалась политикой, писала, а иногда и звонила отцу, предлагала свою помощь в его предвыборной кампании и уговаривала меня его поддержать. Социалистов я ненавидела еще сильнее, чем раньше. Когда мы встречались с Нино, я говорила ему: «Посмотри, в кого ты превратился! Я тебя не узнаю!» А однажды, не сдержавшись, бросила ему в лицо, нисколько не смутившись собственным пафосом: «Мы родились в нищете и выросли среди насилия, бок о бок с преступной семейкой Солара, которая нас грабила, но вы еще хуже, вы – шайка жуликов, которые пишут законы против других жуликов!» Он в ответ засмеялся: «Ты никогда не понимала и никогда ничего не поймешь в политике. Играйся себе в великую писательницу и не болтай о том, чего не знаешь».

Но скоро ситуация изменилась. Благодаря укреплению судебной власти вышли на свет коррупционные схемы, которые долго воспринимались как неписаный закон, привычное и действенное средство добиваться своих целей. Разоблачения, поначалу единичные, высокопоставленных мошенников, в своей простодушной наглости позволявших поймать себя с поличным, множились с каждым днем; общество увидело реальное лицо государственного управления. С приближением выборов у Нино пропало желание смеяться надо мной. Я обладала известностью и определенным авторитетом, и он надавил на Имму, чтобы та уговорила меня публично выступить в его поддержку. Чтобы не расстраивать дочь, я согласилась, но так и не выступила. Имма сердилась. Она любила отца и, когда он предложил взять ее на политическое телешоу в рамках своей предвыборной кампании, очень обрадовалась. Я была категорически против, но запретить Имме сопровождать Нино не могла, понимая, что окончательно ее потеряю. «Бери Альбертино или Лидию, а мою дочь не смей использовать!» – кричала я ему в трубку. Он долго упирался, но под моим напором сдался. Я заставила его сказать Имме, что детям запретили участвовать в шоу, но она догадалась, что это я лишила ее удовольствия покрасоваться рядом с отцом перед всей страной. «Мама, – заявила она мне, – я больше тебя не люблю. Деде и Эльзу ты отправила к Пьетро, а меня к папе даже на пять минут не отпускаешь». Нино проиграл выборы. Имма рыдала и повторяла, что это я виновата.

Иначе говоря, мы вступили в трудный период. Нино после провала стал просто невыносим. Первое время мне казалось, что это только ему не повезло, но дело обстояло серьезнее. Рухнула, не оставив следов, вся партийная система. Избиратели не верили ни старым, ни новым, ни новейшим партиям. Если раньше люди шарахались от тех, кто призывал к слому государственной машины, то теперь с таким же презрением отвернулись от тех, кто под видом работы на благо государства пожирал его изнутри, как проникший в яблоко червяк. По всей Италии прокатилась черная волна, прежде маскируемая роскошными декорациями и бесстыжим пустословием властей. Мы увидели, что не только наш квартал и не только Неаполь успели превратиться в проклятое место. Как-то утром я встретила на лестнице Лилу. Она была в приподнятом настроении и показала мне свежий выпуск «Репубблики». С газетной страницы на меня глядел Гвидо Айрота, явно, если судить по испуганному выражению лица, застигнутый фотографом врасплох. В статье – с постоянными оговорками типа «предполагается» и «не исключено» – сообщалось, что знаменитый ученый и известный политик в скором времени будет вызван в суд по делу о коррупции в Италии.

39

В суд Гвидо Айроту так и не вызвали, но ежедневные газеты и еженедельники еще долго описывали коррупционные схемы, в которых фигурировало и его имя. Какое счастье, думала я, что Пьетро в Америке, да и Деде с Эльзой успели устроиться по ту сторону океана. Я волновалась за Аделе, все собиралась ей позвонить, но колебалась: еще решит, что я радуюсь их несчастью, и не факт, что я сумею ее переубедить.

Вместо нее я позвонила Мариарозе в надежде, что с ней говорить будет легче, но ошиблась. Мы не виделись несколько лет, и она не проявила ко мне ни малейшей теплоты. «Какую блестящую карьеру ты сделала, дорогая, – сказала она не без сарказма. – Вокруг только тебя и читают. Какую газету или журнал ни открой, везде ты». Потом она принялась – чего раньше никогда не делала – рассказывать о себе, о прочитанных книгах, статьях, путешествиях. К моему удивлению, она бросила университет.

– Почему? – спросила я.

– Надоело.

– А теперь что?

– А что теперь?

– На что ты живешь?

– Ну, я же из богатой семьи.

Она явно пожалела, что у нее вырвались эти слова. Мариароза усмехнулась и сама заговорила об отце. «Рано или поздно это должно было случиться», – сказала она и вспомнила Франко, который одним из первых понял, что менять надо все и сразу, иначе будет поздно.

– А мой отец, – сердито продолжила она, – думал, что можно подправить чуть-чуть тут, чуть-чуть там, и все наладится. Но если боишься радикальных перемен, поневоле становишься частью системы и вынужден врать, как все, иначе тебя выгонят.

– Неужели Гвидо замешан в коррупции? Он что, незаконно наживался?

– Да, – нервно усмехнулась она, – но при этом абсолютно чист: за всю жизнь в его кармане не побывало ни лиры, которая досталась бы ему незаслуженно.

Она снова переключилась на меня, и я услышала от нее вещи почти обидные: «Ты слишком много пишешь. Раньше ты каждым текстом меня удивляла, а теперь и удивиться нечему». Несмотря на то что позвонила ей я, она первая попрощалась и повесила трубку.

Противоречивая характеристика, которую Мариароза дала отцу, соответствовала действительности. Шум в прессе вокруг имени Гвидо Айроты постепенно стих, и он вернулся к спокойной кабинетной работе, но репутация честного человека, оказавшегося виновным, или – кому как больше нравится – виновного человека, оказавшегося честным, осталась при нем. Я решила, что пора позвонить Аделе. Она ехидно поблагодарила меня за заботу и дала мне понять, что о жизни и учебе Деде и Эльзы ей известно больше моего. «У нас в стране, – посетовала она, – только и умеют, что оскорблять порядочных людей, хоть эмигрируй». Я попросила позвать к телефону Гвидо, чтобы поздороваться с ним, но она сказала, что он сейчас отдыхает и она передаст ему от меня привет. «Если Гвидо в чем и провинился, – с неожиданной злобой в голосе воскликнула она, – так только в том, что окружил себя молодыми, на все готовыми карьеристами без малейших понятий о морали – попросту говоря, всяким сбродом».

В тот же вечер по телевизору показали фото бывшего депутата от социалистов Джованни Сарраторе – очень веселого пятидесятилетнего человека. Его имя фигурировало в длинном списке лиц, дававших и бравших взятки.

40

Больше всех эта новость потрясла Имму. За недолгие годы своей сознательной жизни она виделась с отцом всего несколько раз, но он был ее кумиром. Она хвасталась им перед одноклассниками и учителями, показывала им фотографию в газете, на которой они стояли, держась за руки, возле подъезда Монтечиторио. Когда ее спрашивали, за кого она выйдет замуж, она говорила: «За высокого красивого брюнета». Узнав, что отец попал в тюрьму, как какой-нибудь рядовой обитатель нашего квартала, она разом утратила всю свою безмятежность. Слово «тюрьма» всегда пугало Имму, даже когда она стала старше. А уж в те дни она потеряла покой и сон, часто плакала и среди ночи прибегала ко мне искать защиты от своих страхов.

Однажды мы встретили на улице Маризу – растрепанную, плохо одетую и еще более злобную, чем обычно. Не обращая внимания на Имму, она ляпнула: «Так Нино и надо! Всегда думал только о себе, а нам не помогал. Выходит дело, только перед родней не прикидывался, а как был, так и остался куском дерьма!» Дочка развернулась и убежала, я торопливо попрощалась с Маризой и бросилась ее догонять. «Не обращай внимания, ты же знаешь, папа никогда не ладил с сестрой», – успокаивала я ее. С того дня я перестала при ней критиковать Нино, да и вообще перестала его критиковать. Я ведь обращалась к нему за помощью для Паскуале и Энцо. Чтобы не заблудиться в адском подземном мраке, необходим знакомый святой, влиятельный небожитель. Правда, Нино был далек от святости, но кое-что он для меня сделал. Теперь и святые канули в преисподнюю, и обратиться было не к кому. Новости из восьмого круга ада, да и то непроверенные, доходили до меня только через его многочисленных адвокатов.

41

Лила не проявила к судьбе Нино ни малейшего интереса. Новость о его проблемах с законом вызвала у нее только смех. «Когда ему нужны были деньги, он брал взаймы у Бруно Соккаво и никогда не возвращал», – сказала она мне с таким видом, словно вспомнила важную подробность, которая все объясняет, а потом добавила, что для нее не секрет, почему Нино угодил в эту передрягу. «Он всем улыбался, пожимал руки, считал себя лучше всех и в любой ситуации хотел быть на высоте. Если он и делал что-то плохое, то только из желания нравиться другим, казаться еще умнее, подняться еще выше». Больше она о нем не вспоминала, будто Нино для нее не существовал. Насколько она переживала за Паскуале и Энцо, настолько же судьба бывшего депутата Сарраторе была ей безразлична. Возможно, она следила за событиями по газетам и теленовостям, в которых часто мелькал Нино – бледный, вдруг поседевший, со взглядом обиженного ребенка, лепечущего: «Это не я, честное слово», но, разумеется, никогда не задала мне о нем ни одного вопроса: виделась ли я с ним, каковы его перспективы, как восприняли арест его родители, братья и сестры. Зато в ней снова пробудился интерес к Имме.

Своего сына она сдала мне, как щенка новой хозяйке – встречая старую, он больше даже не вилял хвостиком, – зато сильно привязалась к моей дочке, и Имма, всегда с благодарностью отзывавшаяся на любое тепло, ответила ей искренней любовью. Они подолгу разговаривали и часто вместе гуляли. «Я водила ее в Ботанический сад и в музей Каподимонте», – рапортовала Лила.

В последние годы нашей жизни в Неаполе ей благодаря этим прогулкам удалось привить Имме интерес к городу, который ей в скором времени предстояло покинуть. «Тетя Лина столько всего знает!» – восхищалась моя дочь. Я только радовалась: Лила сумела отвлечь ее от тоски по отцу, усугубляемой жестокими насмешками одноклассников, которых подстрекали родители, и равнодушием со стороны учителей, переставших выделять ее из общей массы. Но радовалась я не только этому. Из все более подробных рассказов Иммы я поняла, что Лила бродила по городу и часами просиживала за компьютером не ради отдельных памятников – ее интересовал Неаполь как некая целостная сущность. Колоссальный замысел – и она ни слова мне не сказала. Времена, когда она делилась со мной своими увлечениями, миновали, и теперь она выбрала конфиденткой мою дочь. Именно ей она рассказывала все, что узнала сама, и показывала все, что произвело на нее впечатление или привлекло ее внимание.

42

Имма все схватывала на лету. Это она прочитала мне лекцию о пьяцца Мартири, которая в прошлом значила так много и для меня, и для Лилы. Я ничего этого не знала, а Лила изучила ее историю и поделилась своими познаниями с Иммой. Однажды мы отправились за покупками, и, когда вышли на площадь, дочь заговорила о ней, смешивая, как мне показалось, факты со своими фантазиями и выдумками Лилы.

«Мама, в восемнадцатом веке здесь была деревня. Росли деревья, стояли крестьянские дома, располагались постоялые дворы, а улица спускалась прямо к морю. Она называлась Калата-Санта-Катерина-а-Кьяйя, как церковь вон на том углу, она старинная, но некрасивая. Пятнадцатого мая 1848 года сюда, на это место, вышли жители города с требованием принятия конституции и учреждения парламента. Их выступление было жестоко подавлено, и Фердинанд II Бурбон, стремясь показать, что с народными волнениями покончено, приказал проложить улицу Мира, а на площади возвести колонну, увенчанную фигурой Богоматери. После того как Неаполь был присоединен к Итальянскому королевству, Бурбона свергли, и мэр города, Джузеппе Колонна ди Стильяно, предложил скульптору Энрико Альвино переделать монумент в мемориал памяти неаполитанцев, павших за свободу. Альвино разместил у основания колонны четырех львов, которые символизируют этапы революции в Неаполе: лев 1799 года смертельно ранен; лев 1820 года пронзен мечом, но все еще рычит; лев 1848 года побежден, но не сломлен – как погибшие патриоты; наконец, лев 1859 года – это грозный мститель. Сверху колонны он вместо Богоматери установил бронзовую статую прекрасной молодой синьоры – это Виктория. В левой руке она держит меч, а в правой – венок, в память о мучениках, проливших свою кровь за народ и свободу, павших в боях и казненных». И так далее.

Часто мне казалось, что Лила использует прошлое, чтобы Имма поменьше думала о неприятностях в настоящем. В начале ее рассказов о Неаполе всегда случалось что-то ужасное, но потом бушующий хаос принимал форму красивого здания, улицы, памятника, чтобы со временем стереться из памяти, лишиться содержания, забыться, вспомниться и вновь забыться, повинуясь непредсказуемому ритму приливов и отливов, вызывающих то шторм, то штиль, то легкую рябь, то ураган. Лила внушала Имме, что главное – задавать себе вопросы. Кто были эти мученики, в честь которых названа пьяцца Мартири? Что символизируют львы? Когда здесь происходили кровавые схватки? За что казнили непокорных? Когда появилась улица Мира? Когда поставили колонну? Когда фигуру Богоматери сменила Виктория? В ее рассказах последовательность исторических событий выстраивалась в цепочку. Раньше на месте фешенебельного квартала Кьяйя был песчаный пляж, упоминаемый еще в посланиях Григория, дальше тянулись болота и непроходимый лес, простиравшийся до Вомеро. До того как в конце XIX века приняли специальный закон об осушении болот и начали строить железные дороги, атмосфера в Неаполе была нездоровая и город утопал в грязи; вместе с тем здесь было огромное множество прекрасных памятников архитектуры, часть которых в рамках мероприятий по оздоровлению снесли. Одним из наиболее пострадавших кварталов стал Васто – так с давних пор называли территорию между Порта Капуана и Порта Нолана; квартал полностью перестроили, но его прежнее имя сохранилось. Лила любила произносить его вслух. «Васто зубасто», – говорила она, и вслед за ней эту привычку переняла Имма. Само слово «васто» олицетворяло для нее опасность и новую жизнь; страстное желание крушить и ломать, рвать зубами и выпускать кишки, и одновременно – стремление строить, наводить порядок, прокладывать новые улицы и переименовывать старые, чтобы усилить новый добрый мир и ослабить старый и злой, который, впрочем, всегда готов к реваншу.

«Тетя Лина говорит, когда Васто еще не называлось Васто и, наверное, не было так зубасто, на этом месте были виллы и сады и бил фонтан. Маркиз Вико выстроил там дворец с садом и назвал его Парадисо, то есть Рай. Представляешь, мам, в этом райском саду были устроены всякие забавные штуки с водой. Например, там росло большое белое тутовое дерево, а по его веткам проложили незаметные канальчики, по которым бежала вода и стекала по стволу. Здорово, правда? Сначала был Рай маркиза Вико, потом появился Васто маркиза Васто, потом мэр Никола Аморе построил новое Васто, а сейчас там опять что-то обновляется, и так будет и дальше, шаг за шагом».

«Ах, какой это город, Имма! – говорила моей дочери Лила. – Блистательный, великолепный город! Здесь говорят на всех языках, здесь столько построено и столько разрушено! Люди здесь не верят болтунам, но сами невероятно болтливы. Здесь есть Везувий, и он каждый день напоминает нам о том, что величайшие свершения властителей и шедевры искусства могут в считаные секунды исчезнуть с лица земли, сметенные огнем и разверзшейся землей, засыпанные пеплом и поглощенные морем».

Я слушала ее, порой в недоумении. Да, Имма успокоилась, но только потому, что Лила открыла перед ней мир, в котором блеск и нищета постоянно сменяют друг друга; она перенесла ее в Неаполь, полный чудес, готовый в любой миг обезуметь и впасть в мрак, а потом снова воссиять. Как солнце: когда набегает облако, оно скрывается, его яркий диск бледнеет и потухает. Но облако рассеивается, и солнце светит снова, слепя нам глаза и заставляя загораживаться от него рукой. В рассказах Лилы дворцы с райскими садами приходили в упадок, пустели и зарастали, иногда в них поселялись нимфы, дриады, сатиры и фавны, иногда души умерших, иногда демоны, которых Бог посылает не только в замки, но и в дома простолюдинов, чтобы те искупили свои грехи и попробовали жить с чистой душой, а после смерти получили за это награду. Все красивое, надежное, радостное у них непременно попадало под власть темных сил: они обе обожали страшилки. Имма рассказывала мне, что на вершине Позиллипо, напротив Гайолы, стоит над гротом судьбы знаменитый дом с призраками. «Призраки водятся в квартале Сан-Мандато и в Мондрагоне», – уверяла меня Имма. Лила обещала сводить ее в Санта-Лючию поискать призрак Головача, прозванного так за громадную голову. Он опасен: кидает огромными камнями в каждого, кто посмеет потревожить его покой. «А в Пиццофальконе и других местах, – рассказывала Имме Лила, – много призраков умерших детей. Одну девочку часто видят неподалеку от Порта Нолана». «Они правда существуют, эти призраки? – спрашивала меня Имма. – Тетя Лина говорит, что да, только они живут не в домах, не на улицах и не у старых ворот Васто. Они существуют в ушах и глазах людей, когда мы смотрим не наружу, а внутрь себя. Они возникают у нас в голове, когда мы о них думаем, потому что наши слова и мысли захвачены призраками».

– Мам, это правда?

– Наверное, – отвечала я. – Тетя Лина знает, о чем говорит.

«В этом городе полно историй и легенд, – говорила ей Лила. – С призраком можно столкнуться в музее или картинной галерее, особенно – в Национальной библиотеке; их полно в книгах. Открываешь ты книгу, а на тебя выскакивает дух Мазаньелло. Мазаньелло – призрак веселый и в то же время ужасный: он смешит бедных и заставляет дрожать от страха богатых». Имме в этой истории больше всего нравилось, что народный мститель рубит мечом не самого герцога Маддалони и его отца, а их портреты: вжик-вжик-вжик. Мазаньелло отрубал портретам головы или приказывал повесить изображенных на них богатых злодеев. «Представляешь, мам, отрезать голову портрету! – смеялась Имма. – Или повесить его!» После казни портретов Мазаньелло надевал голубой шелковый камзол, шитый серебром, и золотую цепь, прикалывал на шляпу алмазную брошь и шел на рынок. «Представляешь, мам, шел весь разодетый, как маркиз, герцог или принц, а ведь он был простолюдин, рыбак, и ни писать, ни читать не умел. Тетя Лина говорит, в Неаполе еще и не такое бывает. Тут всем плевать на писаные законы, и люди поступают так, как считают нужным, не пытаясь пускать пыль в глаза и чувствуя себя в своем праве».

Имму поразила некрасивая история с музеем и Помпеей, в которую оказался замешан один министр. «Мама, а ты знала, что почти сто лет назад министр народного просвещения, депутат Нази, представлявший интересы народа, принял в подарок от археологов, участвовавших в раскопках Помпеи, найденную драгоценную статуэтку? – серьезно спрашивала меня Имма. – Он заказывал копии известных произведений искусства из Помпеи для украшения своей виллы в Трапани. Так вот, когда этому Нази принесли статуэтку, он как ни в чем не бывало взял ее, чтобы поставить дома. Конечно, все совершают промахи, но если с детства не объяснить человеку, что такое народное достояние, он даже не поймет, в чем его обвиняют».

Не знаю, повторила она последнюю фразу за Лилой или высказала собственные мысли, но мне они не понравились, и я решила вмешаться. Я говорила мягко, но достаточно решительно: «Сколько прекрасных историй рассказывает тебе тетя Лина! Это замечательно. Но она человек увлекающийся, и ты не должна думать, что люди с такой легкостью совершают дурные поступки, тем более депутаты, министры, сенаторы, банкиры, даже каморристы. Что мир движется по кругу: сегодня хорошо, завтра плохо, а послезавтра опять хорошо. Просто надо работать, честно делать свое дело, что бы ни происходило вокруг, и стараться не допускать ошибок, потому что за ошибки приходится расплачиваться».

У Иммы задрожала нижняя губа. «Папа что, не вернется в парламент?» Я не знала, что ей ответить, и она это поняла. Словно подталкивая меня к нужному ответу, она добавила: «А тетя Лина считает, что он вернется».

Немного помолчав, я все же сказала: «Нет, Имма, я так не думаю. Но то, что папа теперь не такой большой человек, как раньше, еще не причина меньше его любить».

43

Я полностью просчиталась. Нино, как всегда, вывернулся из ловушки, в которую угодил. Имма была счастлива и умоляла меня договориться с ним о встрече, но он затаился и не выходил на связь. После того как мне наконец удалось до него дозвониться, он повел нас в пиццерию «Марджеллина». От былой жизнерадостности не осталось и следа: он был дерганый, рассеянный, учил Имму никогда не доверять политикам и жаловался, что его подставили левые, которые на самом деле никакие не левые, потому что они хуже фашистов. «Вот увидишь, – уверял он ее, – папа еще все исправит».

Впоследствии я читала его статьи, в которых он агрессивно отстаивал свои давние идеи, в том числе о подчинении судебной власти исполнительной. «Сегодня судьи потакают тем, кто метит в самое сердце государства, а завтра объявляют гражданам: это сердце больное, его пора на свалку», – с возмущением писал он. Сам Нино на свалку не собирался. Переходил из одной партии в другую, все больше смещаясь вправо, и в 1994 году добился своего, вернувшись в парламент.

Имма радовалась, что снова стала дочерью депутата Сарраторе, за которого в Неаполе проголосовали очень многие. Узнав новость, она заявила мне: «Вот ты пишешь книги, а заглядывать вперед, как тетя Лина, не умеешь».

44

Я не обиделась. Дочь всего лишь хотела сказать, что я была несправедлива к ее отцу и недооценивала его. Ее слова «Вот ты пишешь книги, а заглядывать вперед, как тетя Лина, не умеешь», дали неожиданный эффект: я наконец обратила внимание на тот факт, что Лила, способная, если верить Имме, провидеть будущее, в пятьдесят лет вернулась к книгам, учебе и даже начала писать. По мнению Пьетро, она делала это, чтобы излечиться от тоски по Тине. Но в свой последний год жизни в квартале я перестала довольствоваться как предположением Пьетро, так и посредничеством Иммы, и напрямую спросила Лилу:

– Откуда у тебя такой интерес к Неаполю?

– А что тут плохого?

– Ничего. Я тебе даже завидую. Учишься в свое удовольствие, а я вот читаю и пишу только по работе.

– Ничему я не учусь. Я просто смотрю на здание, улицу, памятник, а потом при случае что-нибудь об этом читаю, вот и все.

– Это и называется учиться.

– Брось, что за чепуха!

Она уходила от ответа, как будто не доверяла мне. Правда, иногда она вдруг загоралась и рассказывала мне о городе так, словно видела в нем не просто лабиринт улиц, по которым мы ходим каждый день, а одной ей известную тайну. Ей было достаточно произнести несколько фраз, чтобы Неаполь превратился в самое необыкновенное место на земле, полное скрытых смыслов. Я слушала ее, и в голове вспыхивала искра, благодаря которой я с новыми силами садилась за работу. Какое упущение с моей стороны! Я родилась и столько лет прожила в Неаполе, но так ничего о нем и не узнала. Я во второй раз собиралась бежать из города, в котором провела в общей сложности тридцать лет, но он так и остался для меня незнакомцем. Когда-то меня укорял за это невежество Пьетро, теперь я сама не могла его себе простить. Я слушала Лилу и поражалась собственной дремучести.

Лила, которая по-прежнему, не прилагая никаких усилий, схватывала все на лету, могла рассказать о любом памятнике, любом камне в городе, придать его существованию такое невероятное значение, что мне хотелось бросить глупости, которым я посвятила всю жизнь, и заняться тем же, чем она. Только «глупости», благодаря которым я жила обеспеченно, отнимали у меня все силы, и часто работать приходилось даже по ночам. Порой, когда в квартире наступала тишина, я отвлекалась от своего текста и думала о Лиле. Наверное, она тоже не спит и что-то пишет: пересказывает прочитанное в книгах или излагает собственные мысли. Возможно, ее вообще не интересуют исторические факты, которые нужны ей только как отправная точка, чтобы дать волю фантазии. Наверняка она работала, как всегда, охваченная внезапным азартом, который постепенно ослабевал и выдыхался: то заинтересуется фарфоровым заводом рядом с Королевским дворцом, то бросится собирать информацию о церкви Сан-Пьетро-а-Майелла, то ищет доказательства пребывания в городе путешественников-иностранцев, которых она одновременно боготворила и терпеть не могла. «Все они, – говорила она, – из века в век восхищались нашим огромным портом, морем, кораблями, замками, Везувием – его черной громадой с бушующим внутри пламенем; они превозносили Неаполь – город амфитеатров, скверов, садов и дворцов. Но те времена прошли, и теперь все дружно жалуются на разруху, коррупцию и нищету, материальную и духовную. Ни одно учреждение, скрытое за изящным фасадом и громким названием, нормально не работает, несмотря на многочисленный штат. Ни в чем нет порядка, вокруг толпы народу, на улицах нет проходу от торговцев – чего они только не продают! – попрошаек, нищих и галдящих прохожих. Неаполь – самый шумный и бестолковый город на земле!»

Однажды она заговорила о насилии. «Мы считали его особенностью нашего квартала. Насилие окружало нас с рождения и время от времени настигало на протяжении всей жизни, поэтому мы думали, что нам просто не повезло. Помнишь, как мы старались обозвать кого-нибудь так, чтобы задеть его побольнее, как сочиняли новые обидные словечки? Помнишь, как дрались Антонио, Энцо, Паскуале, мой брат, Солара, да и мы с тобой тоже? А как отец выбросил меня из окна? Я сейчас читаю одну старую статью о Сан-Джованни-а-Карбонара, и в ней объясняется, что такое Карбонара и Карбонето. Я думала, это название связано с добычей угля или карбонариями, а оказалось – ничего подобного. Раньше в каждом городе были свалки, которые назывались карбонарными ямами. В них свозили трупы животных, в них стекали воды с нечистотами. В Неаполе карбонарная яма с древних времен располагалась как раз там, где сегодня стоит церковь Сан-Джованни-а-Карбонара. Вергилий в свое время писал[6], что здесь, на пьяцца Карбонара, устраивали ioco de Carbonara – гладиаторские игры, которые проводились не ради morte de homini come de po è facto[7] (Лиле нравился староитальянский язык, и она с видимым удовольствием приводила цитаты на нем), а для того чтобы испытать li homini ali facti de l’arme[8]. Но игры скоро закончились. Там, куда раньше сбрасывали животных и отходы, стали проливать человеческую кровь. Кажется, именно здесь изобрели игру в метание камней, в которую и мы играли в детстве: помнишь, как Энцо засадил мне в лоб – у меня до сих пор шрам на этом месте, – а потом расстроился и подарил мне венок из рябины? Потом от камней перешли к более серьезному оружию, и пьяцца Карбонара превратилась в площадку, где проходили смертоносные схватки. Нищие и богачи собирались поглазеть, как люди убивают друг друга из мести. Когда прекрасный молодой юноша падал, сраженный клинком, на эту наковальню смерти, побирушки, мещане, короли и королевы аплодировали так, что небо содрогалось. Вот что такое насилие – желание терзать, убивать, рвать на куски», – говорила Лила то ли с восхищением, то ли с ужасом, переходя с диалекта на литературный итальянский и сыпля учеными цитатами, которых неизвестно где нахваталась и с легкостью воспроизводила. «Вся наша планета, – заключила она, – это одна большая карбонарная яма». Иногда мне казалось, что она могла бы выступать с подобными лекциями перед огромными залами и ее охотно слушали бы, но потом я одергивала себя, заставляя вернуться к реальности. Передо мной сидела пятидесятилетняя женщина с начальным образованием, понятия не имевшая о том, что такое научное исследование и доказательная база. Она просто увлеченно читала все подряд, не различая, где правда, где ложь, а где ее собственные фантазии. У меня сложилось впечатление, что во всем этом кошмаре с отрубанием конечностей, выкалыванием глаз и отсечением голов ее больше всего привлекал и даже забавлял тот факт, что в дальнейшем следы этих жестокостей были прикрыты – в прямом смысле слова – церковью, воздвигнутой во имя Иоанна Крестителя, и монастырем ордена отшельников Святого Августина, обладавшим богатейшей библиотекой. «Ха-ха, – смеялась Лила, – снизу кровь, а сверху Бог, покой, молитвы и книги. Так из союза святого Иоанна и карбонарной ямы родилось название Сан-Джованни-а-Карбонара – улицы, по которой мы с тобой, Лену, ходили тысячи раз, там же рядом вокзал, квартал Форчелла и виа Трибунали».

Я прекрасно знала, где расположена улица Сан-Джованни-а-Карбонара, хотя ее историю слышала впервые. По интонации Лилы я чувствовала: она не просто рассказывает мне ее, а словно бы зачитывает фрагмент готового текста, замысел которого от меня по-прежнему ускользал. «Что она задумала? – спрашивала я себя. – Какова ее цель? Она пытается упорядочить свои впечатления об увиденном и прочитанном? Или намерена написать книгу об истории Неаполя? К сожалению, она никогда не допишет ее до конца, хотя теперь это ей особенно необходимо, потому что больше с ней рядом нет не только Тины, но и Энцо, и Солара, а скоро не станет меня и Иммы, которая так или иначе помогла ей пережить потерю дочери».

45

Перед моим отъездом в Турин мы много общались и простились очень тепло. Это было летним днем 1995 года. Мы проговорили несколько часов, но Лила без конца возвращалась к Имме: ей тогда исполнилось четырнадцать лет, она только что закончила среднюю школу. Она была красивая и жизнерадостная девочка. Лила искренне восхищалась ею, я выслушала ее похвалы и поблагодарила за то, что она помогла моей дочке в трудное для нее время. Лила посмотрела на меня в недоумении:

– Я всегда помогала Имме, не только сейчас.

– Конечно, но после того, что случилось с Нино, это было для нее особенно важно.

Мои слова не понравились Лиле, и я почувствовала себя неловко. Она не хотела связывать свое внимание к Имме с Нино и напомнила мне, что заботилась о ней с раннего детства: потому, что ее очень любила Тина.

– Наверное, Тина любила Имму даже больше меня, – добавила она и вдруг недовольно покачала головой. – Я тебя не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

Лила явно нервничала, как будто хотела мне что-то сказать, но не могла решиться.

– Не понимаю, как ты за все это время ни разу об этом даже не подумала.

– О чем не подумала, Лила?

Она помолчала несколько секунд.

– Помнишь фотографию в «Панораме»? – опустив глаза, спросила она.

– Какую фотографию?

– Ту, на которой вы с Тиной. Там еще была подпись, что это твоя дочь.

– Конечно, помню.

– Я часто думала, что Тину украли из-за этой фотографии.

– Но почему?

– Они думали, что крадут твою дочь, а украли мою.

Тем утром я убедилась, что все мои предположения и фантазии о том, что именно мучило ее и продолжало мучить до сих пор, не имели ничего общего с действительностью. Прошло десять лет, а она так и не смирилась со своей утратой.

– Ты постоянно мелькала в газетах и по телевизору, – сказала она. – Красивая, элегантная, белокурая. Может, они надеялись получить от тебя выкуп – кто знает. Я вот уже ничего не знаю: сегодня вроде все идет как идет, а завтра – раз! – и повернет в противоположную сторону.

Она сказала, что Энцо обсуждал эту версию с полицией, и сама она делилась ею с Антонио, но ни полиция, ни Антонио не восприняли ее всерьез. И все же, разговаривая тогда со мной, Лила не сомневалась, что она права. Сколько же похожих мыслей, в которые она меня не посвящала, ее терзало? Нунциатину похитили вместо Иммаколаты? Она лишилась дочери из-за моей славы? А своей заботой об Имме пыталась ее защитить? Может, она боялась, что похитители, избавившись от ребенка, схваченного по ошибке, вернутся за нужным? Или дело было не в этом? Что творилось все эти годы в ее голове? Что в ней происходило? Почему она открылась мне только сейчас? Хотела в последний раз впрыснуть в меня свой яд, наказать за то, что я ее бросаю? О, как я понимала Энцо! Правильно он уехал. Жить с ней действительно стало мучением.

Она заметила в моих глазах беспокойство и перевела разговор на книги, которые читала. Теперь она говорила сбивчиво, а лицо то и дело искажала сердитая гримаса. Она рассуждала о том, что зло всегда выбирает неожиданные дороги, может скрываться в церкви, монастыре или книгах, ведь люди придают книгам такое значение. «Ты вон всю жизнь им посвятила, – с сарказмом добавила она. – А зло проломит пол и выскочит, откуда его не ждешь». Она чуть помолчала и снова завела речь о Тине, Имме и мне, но уже другим, вполне мирным тоном, словно устыдилась своей горячности. После очередной паузы она сказала: «Не обижайся. У меня сумбур в голове. Только в плохих романах люди выражаются точно и ясно, каждому событию находится своя причина, герои делятся на положительных и отрицательных, добрых и злых, и все всегда хорошо кончается. Я вот думаю: а вдруг Тина сегодня вечером вернется, и мне станет плевать, кто и как ее украл, главное, что она снова будет со мной и простит меня за то, что я за ней не углядела. И ты меня прости, – сказала она, обнимая меня. – Уезжай и добейся еще большего, чем уже добилась. Я присматривала за Иммой в том числе потому, что боялась, как бы и ее не украли, а ты по-настоящему любила моего сына, в том числе когда твоя дочь его бросила. Сколько ты с ним натерпелась! Спасибо тебе! Я так рада, что мы с тобой дружили и продолжаем дружить».

46

Предположение о том, что Тину похитили, приняв ее за мою дочь, потрясло меня, но не потому, что показалось мне правдоподобным. Скорее меня поразил породивший его клубок темных чувств, который я попыталась распутать. Я вспомнила – спустя столько лет! – что Лила назвала свою дочь именем моей любимой куклы, которую когда-то выбросила в темный подвал. Это, конечно, было совпадение, но за такими совпадениями порой чудятся странные вещи. Я дала было волю своему воображению, но ненадолго: в той черной глубине, куда я на миг заглянула, мерцали довольно яркие огоньки, и я отшатнулась. В любой дружбе таятся свои ловушки, и, если хочешь ее сохранить, приходится учиться их обходить. Так я и сделала, ограничившись признанием того неоспоримого факта, что наша с Лилой дружба была не всегда простой, а боль ее утраты останется с ней навеки. Я уехала в Турин, убежденная, что Энцо был прав: в тех границах, куда загнала себя Лила, безмятежной старости ей не видать. Я хорошо запомнила ее в ту нашу встречу. Ей был пятьдесят один год, но выглядела она лет на десять старше. Ее без конца бросало в жар, лицо краснело, шея вспыхивала пятнами, а взгляд становился блуждающим; она задирала подол платья и обмахивалась им, так что нам с Иммой были видны ее трусы.

47

В Турине все было готово к нашему приезду: я заранее сняла квартиру возле моста Изабеллы и переправила туда большую часть наших вещей. Наконец мы сели в поезд. Не успели мы отъехать от Неаполя, как моя дочь, занимавшая место напротив меня, загрустила; судя по всему, она впервые в жизни горевала, что покидает привычную жизнь. Я жутко устала – в последние месяцы приходилось мотаться туда-сюда и следить за тысячей крупных и мелких дел, часть которых так и остались несделанными. Я смотрела в вагонное окно на пригороды и удаляющийся силуэт Везувия. В эту самую секунду из глубин сознания вынырнула – так выныривает на поверхность воды поплавок – быстро превратившаяся в уверенность мысль, что Лила пишет не столько о Неаполе, сколько о Тине, и в этом тексте столько невыразимой боли, что он наверняка будет гениальным.

Эта уверенность не покидала меня долгие годы. В Турине, пока я руководила маленьким, но престижным издательством и чувствовала себя более уважаемой и могущественной, чем даже Аделе, какой я знала ее несколько десятков лет назад, она была для меня и мечтой, и надеждой. Я все ждала, что Лила позвонит мне и скажет: «У меня готова рукопись, ну, или черновик, или заметки – в общем, я написала текст. Не могла бы ты его посмотреть и помочь мне довести его до ума?» Я представляла, как тут же брошусь читать, а потом пройдусь по тексту своей опытной рукой, придам ему блеск, возможно, кое-что перепишу. Все-таки у Лилы, при всем ее необыкновенном уме, памяти и начитанности – я ведь понятия не имела, как много книг она втайне от меня прочитала за свою жизнь, – не было серьезного образования, необходимого писателю. Я боялась, что в рукописи будут длинноты, повторы, неточные формулировки интереснейших мыслей, нарушения структуры повествования. Но у меня не закрадывалось и тени подозрения, что она может написать глупый текст, состоящий из общих мест; я была абсолютно уверена, что он будет выше всяких похвал. Доходило до того, что перед составлением очередного издательского плана я начинала приставать к Рино, который часто приезжал ко мне без предупреждения: говорил, что заскочил поздороваться, и оставался как минимум на две недели. «Мать все еще пишет? – спрашивала я его. – Ты, случайно, не видел, что именно она пишет?» Рино отвечал односложно: «Да», «Нет», «Не знаю», «Не помню». Но я не отступала и прикидывала, в какую серию поставлю этот текст-призрак, как улучшу его и буду продвигать. Иногда я звонила Лиле и осторожно интересовалась: «Как там твое увлечение историей Неаполя? Много заметок накопилось?» – «Какое еще увлечение? Какие заметки? – неизменно отвечала она. – Я просто сумасшедшая старуха, навроде Мелины. Помнишь Мелину? Не знаешь, жива она еще?» И мы переходили на другую тему.

48

По телефону мы все чаще говорили о мертвых, которые, впрочем, давали нам повод обсудить живых.

Умер ее отец, Фернандо, а через несколько месяцев за ним последовала Нунция. Лила с Рино переехали в старую квартиру, в которой она родилась и которую некоторое время назад приобрела в собственность. Правда, ее братья и сестры заявили, что квартира принадлежала родителям, и требовали свою долю наследства.

После очередного инфаркта умер Стефано; он внезапно упал дома на пол, даже «скорую» вызвать не успели. Мариза с сыновьями уехала из квартала. Нино наконец позаботился о ней: устроил секретаршей в юридическую контору на виа Криспи и согласился платить за обучение ее сыновей в университете.

Умер любовник моей сестры Элизы, с которым я была незнакома. Она тоже покинула квартал, и ни отец, ни братья, ни она сама не сочли нужным сообщить мне об этом. От Лилы я узнала, что Элиза переехала в Казерату, где познакомилась с адвокатом и членом городского совета и вышла за него замуж, но меня на вторую свадьбу не пригласила.

Так мы и болтали: она передавала мне последние новости, я рассказывала ей о дочках и Пьетро, который женился на своей коллеге пятью годами его старше, о своих книгах, статьях, издательских делах. Пару раз я, набравшись смелости, пыталась прощупать почву.

– Если ты когда-нибудь что-нибудь напишешь – ну вдруг? – дашь мне прочесть?

– Это что же я напишу?

– Что-нибудь. Рино говорит, ты часами сидишь за компьютером.

– Рино говорит глупости. Я сижу в интернете, смотрю новинки электроники, и все. И ничего не пишу.

– Правда?

– Конечно. Я тебе хоть раз на твои мейлы ответила?

– Нет, и это раздражает: я постоянно тебе пишу, а от тебя ни слуху ни духу.

– Вот видишь, я никому не пишу, даже тебе.

– Ладно. Но если бы ты все-таки что-то написала? Дала бы мне прочесть? Разрешила бы напечатать?

– Писательница у нас ты.

– Ты мне не ответила.

– Я тебе ответила, но ты делаешь вид, что не поняла. Чтобы писать, нужно стремиться к чему-то, что тебя переживет. А мне и жить-то не хочется. Да и сил у меня нет, не то что у тебя. Если б можно было просто взять и исчезнуть – прямо сейчас, пока мы треплемся по телефону, – я была бы счастлива. А ты говоришь: писать!

Она и раньше часто повторяла, что хочет исчезнуть, но в конце 1990-х и особенно с начала 2000-х это стало у нее чем-то вроде навязчивой идеи. Разумеется, это была метафора, которая ей нравилась. Мне никогда, даже в самые страшные в ее жизни дни, даже когда пропала Тина, не приходило в голову, что она помышляет о самоубийстве. Исчезновение было для нее чем-то вроде красивой мечты. «Не могу больше, – жаловалась она. – Электронный мир с виду кажется таким чистым, но знала бы ты, сколько там грязи. Он вынуждает оставлять за собой следы, как будто повсюду испражняешься и мочишься. А я ничего не хочу за собой оставлять. Моя любимая клавиша – Delete».

Это ее стремление в разное время казалось более или менее явным. Помню ее насмешливую тираду по поводу моей известности. «Какая разница, знают тебя или нет? Имя – это веревочка, которой перевязан мешок, набитый мясом, кровью, словами, дерьмом и примитивными мыслями. Допустим, сниму я веревочку „Элена Греко“, – ехидно говорила она, – но мешок-то останется, в натуральном виде, без добродетелей и пороков, и будет стоять, пока не порвется. А я хочу развязать свою веревку, сдернуть с себя свое имя, выбросить его и забыть». Впрочем, иногда она разговаривала со мной вполне спокойно. Бывало, что я звонила с очередной попыткой вытянуть из нее правду и понимала, что застала ее в момент творчества, хотя она продолжала отрицать, что занимается чем-то подобным. Однажды вечером она показалась мне необычайно счастливой. Рассуждала она, как обычно, о ниспровержении авторитетов, но выражалась на удивление точно и образно – я прямо чувствовала, до чего ей приятно подбирать очередную свежую метафору: «Только и слышишь, как повсюду восхищаются талантами то одного, то другого, но велика ли заслуга родиться с заданным набором качеств? Точно так же можно восторгаться бочонком лото, когда выпадает нужный тебе номер». Когда хотела, она умела обращаться со словами! Казалось, она знает нечто такое, что лишает смысла все наши знания. И это мне совсем не нравилось.

49

Кризис разразился зимой 2002 года. В моей жизни взлеты чередовались с падениями, но в общем и целом я ощущала себя успешной писательницей. Каждый год из Соединенных Штатов приезжали Деде и Эльза, иногда одни, иногда с бойфрендами, которые часто менялись. Деде занималась тем же, чем отец, а Эльза как-то очень быстро получила место преподавателя загадочной для меня дисциплины – алгебры. В каждый их приезд Имма бросала все свои дела и не отходила от сестер. Семья воссоединялась. Четыре женщины, как раньше, сидели дома или гуляли по Турину, счастливые, что хоть ненадолго собрались вместе, внимательные друг к другу. Я смотрела на дочек и думала: «Как же мне повезло!»

Но на Рождество 2002 года случился инцидент, сильно меня опечаливший. Девочки, все три, приехали в тот год надолго. Деде успела выйти замуж за инженера, иранца по происхождению, а еще через пару лет родила резвого малыша, которого назвали Хамидом. Эльза приехала из Бостона с приятелем, как и она, математиком, шумным парнем моложе себя. Из Парижа приехала Имма – она уже два года училась на философском факультете – со своим однокурсником, долговязым, страшненьким молчаливым французом. Прекрасный выдался декабрь. Мне исполнилось пятьдесят восемь лет, я стала бабушкой и нянчилась с Хамидом. Помню, рождественским вечером я сидела в уголке с внуком и рассматривала своих дочерей – молодых, полных сил женщин. Они были и похожи на меня, и не похожи, давно жили каждая своей жизнью, но я по-прежнему воспринимала их как часть себя. «Сколько в них вложено сил, – думала я, – и какой путь пройден. Сколько раз я могла сдаться, но не сдалась. Уехала из квартала, вернулась в квартал, но снова сумела из него выбраться. Я не сломалась, я устояла, и не одна, а с дочерями, которых произвела на свет. Я дала им защиту и безопасность. Да, теперь они живут в других странах и говорят на других языках. На Италию они смотрят как на дивный уголок земли, где так прекрасно проводить каникулы, но больше делать нечего – это безнадежно отставшая провинция. Деде часто предлагает мне: „Переезжай к нам! Живи у меня! Разве тебе не все равно, где работать?“» Я согласно киваю и рано или поздно так и поступлю. Они гордятся мной, но я знаю, что ни одна из них, даже Имма, не в состоянии долго терпеть мое общество. Мир разительно изменился, он все больше принадлежит им и все меньше – мне. «Ну и ладно, – говорю я себе, гладя по голове Хамида, – в конце концов, единственное, что имеет значение, – это то, что моим умненьким дочерям не пришлось столкнуться с трудностями, которые выпали на мою долю. У них такие привычки и запросы, такое сознание своих прав, какое мне и не снилось. Не каждому выпадает такой шанс. В благополучных странах торжествует обыденность, за которой не видны ужасы, творящиеся в остальном мире. Но порой, когда эти ужасы порождают насилие, и оно врывается в наши города, в нашу повседневность, мы пугаемся и впадаем в панику. В прошлом году я чуть не умерла от страха и кинулась названивать Деде, Эльзе и даже Пьетро, когда увидела по телевизору, как самолеты врезались в нью-йоркские башни-близнецы, и те вспыхнули как спички. Зло пришло из того мира, где творится самый настоящий ад».

Мои дочери признают это, но только на словах, они громко возмущаются происходящим, но охотно пользуются доставшимися им возможностями. Они полагают, что своим благополучием и успехами обязаны отцу. Но основу их преимуществ заложила я, у которой никаких привилегий не было.

Я сидела, погруженная в подобные мысли, когда это случилось. Мои девочки, все трое, весело переговариваясь, вместе со своими мужчинами подошли к шкафу, в котором стояли мои книги. Насколько мне известно, ни одна из дочерей их не читала, во всяком случае, я ни разу не видела, чтобы они держали их в руках; никто из них никогда их со мной не обсуждал. Но тут они принялись снимать с полки одну книгу за другой, листать страницы и вслух зачитывать отдельные фразы. Эти книги рождались из атмосферы, в которой я жила, из событий и идей, производивших на меня особое впечатление. Я жила в своем времени и, как могла, старалась в выдуманных мной историях выразить его суть. Я находила болевые точки и била в них, пытаясь нащупать пути спасения от зла, но, как правило, ошибалась. Я писала простым языком об обыденных вещах. У меня были свои излюбленные темы – труд, классовая борьба, феминизм, изгои общества. Сейчас я слушала наугад выхваченные из своих текстов фразы, и мне делалось неловко. Читала Эльза – Деде не позволила бы себе этого из уважения ко мне, а Имма из осторожности. Она с издевательской интонацией процитировала пассаж из моего первого романа, затем – из эссе о том, что женщин выдумали мужчины, затем перешла к другим книгам, отмеченным разными премиями. Она играла голосом, выделяя шероховатости повествования, литературные преувеличения, избыточный пафос, устаревшие идеи, в которые я верила как в непреложную истину. Особенно она напирала на лексику, по два-три раза повторяя вышедшие из моды и звучавшие неестественно слова. Что это было? Моя дочь, пусть и не со зла, издевалась надо мной в чисто неаполитанской манере, очевидно усвоенной в этом городе. Строка за строкой, она демонстрировала, сколь мало стоят все эти книги, выставленные в ряды вместе с переводами на другие языки.

Только молодой математик, приятель Эльзы, понял, каково мне все это выслушивать, забрал у нее книгу и вернул на полку, после чего принялся расспрашивать меня о Неаполе как о некоем полувымышленном городе, вести из которого доходят до мира исключительно благодаря отваге кучки исследователей-смельчаков. Праздничное настроение улетучилось. С того дня что-то во мне изменилось. Время от времени я открывала одну из своих книг и прочитывала несколько страниц, понимая, что текст далек от совершенства. Ко мне вернулась былая неуверенность в себе. Я все больше сомневалась в качестве своих сочинений. На этом фоне призрачная рукопись Лилы приобрела для меня новое, неожиданное значение. Если раньше я думала о ней как о сыром материале, над которым мы могли бы вместе поработать, чтобы сделать хорошую книгу для моего издательства, то теперь в моем воображении она превратилась в образец совершенства и одновременно – в камень, брошенный в мою сторону. Сама себе поражаясь, я мучительно размышляла над вопросом: что, если рано или поздно из ее заметок родится произведение, несравненно более сильное, чем все, что писала я? И выяснится, что я, напечатавшая столько романов, не сочинила ни одного стоящего, пока она без устали отделывала один-единственный шедевр? Что, если талант Лилы, который был виден уже в «Голубой фее» и так поразил учительницу Оливьеро, теперь, в старости, проявится в полную силу? Ее книга станет доказательством моего провала: читая ее, я пойму, как могла бы писать, будь у меня ее способности. И все мое упорство, самодисциплина, годы учебы, каждая успешно опубликованная страница – все лишится смысла и исчезнет; так грозовая туча, наползая на море, сливается с фиолетовой линией горизонта и поглощает окружающее пространство. Рухнет мой образ писательницы, родившейся в нищете трущобного квартала и сумевшей завоевать уважение и любовь читателей. Я больше не смогу, как прежде, радоваться тому, что у меня есть: замечательным дочерям, славе, даже любовникам – последним из них был разведенный профессор Политехнического университета на восемь лет меня младше, с которым мы встречались раз в неделю в его доме на холме. Вся моя жизнь сведется к банальной борьбе за повышение своего социального статуса.

50

Я пыталась бороться с депрессией и реже звонила Лиле. Теперь я не надеялась, а боялась услышать от нее: «Хочешь прочитать, что я написала? Я потратила на эти страницы годы. Могу сбросить тебе на мейл». Никаких сомнений относительно того, как я поступлю, если она и в самом деле проникнет в мое профессиональное пространство, вытеснив из него меня. Разумеется, я приму ее текст с восторгом, как когда-то «Голубую фею», без колебаний его напечатаю и буду всячески продвигать. Проблема заключалась в том, что из девчонки, восхищающейся талантами одноклассницы, я давно превратилась в зрелую женщину, знающую себе цену. Даже Лила то ли в шутку, то ли всерьез порой говорила обо мне: «Элена Греко, гениальная подруга Рафаэллы Черулло». Если мы поменяемся местами, это будет означать, что я уничтожена.

В то время дела у меня шли неплохо. Обеспеченная жизнь, моложавая внешность, профессиональная востребованность и известность не позволяли этим темным страхам полностью завладеть мной, вытесняя их на обочину сознания. Потом стало хуже. Книги продавались не так хорошо, как раньше, пост в издательстве пришлось оставить, я растолстела и потеряла форму. Меня преследовал страх старости в нищете и безвестности. Приходилось признать, что, пока я следовала схеме, разработанной несколько десятков лет назад, мир вокруг стал другим, как и я сама.

В 2005 году я ездила в Неаполь и встречалась с Лилой. Это был трудный день. Она сильно изменилась. Старалась казаться приветливой, с нарочитым радушием здоровалась с каждым встречным и слишком много говорила. На каждом шагу мы натыкались на африканцев или азиатов, кругом витали запахи незнакомой кухни. Лилу это радовало. «Я не ездила по миру, как ты, но, как видишь, мир приехал ко мне сам», – шутила она. В Турине творилось то же самое, и в принципе вторжение в повседневную жизнь экзотики мне даже нравилось. Но только попав в родной квартал, я осознала, насколько изменился за последние годы антропологический пейзаж. Под влиянием чужих языков привычный диалект приобретал новое звучание и, вступая с ними во взаимодействие, обогащался новыми смыслами. Серый камень зданий украсили диковинные вывески; старые владельцы лавок, торговавшие честно и из-под полы, перемешались с пришлыми; зараза насилия все шире затрагивала и новичков.

Это был тот самый день, когда в сквере нашли тело Джильолы. Мы еще не знали, что она умерла от инфаркта, и я подумала, что ее убили. Ее распластанное на земле тело казалось огромным. Как она, всю жизнь считавшаяся красавицей и отхватившая себе красавца Микеле Солару, должно быть, страдала от случившейся с ней перемены. «А я пока жива, – мелькнуло у меня, – а чувствую себя так, словно почти не отличаюсь от этого кошмарного безжизненного трупа, лежащего в заброшенном сквере». Так и было. Я с маниакальным упорством следила за собой, но уже не узнавала себя в зеркале; походка потеряла упругость; каждое движение выдавало груз прожитых десятилетий. Я, конечно, понимала, что я давно не юная девушка, но сейчас испугалась, что я ничем не лучше мертвой Джильолы.

Зато Лила, казалось, не обращала на старость внимания. Она быстро ходила, громко разговаривала, размахивала руками. О рукописи я ее больше не спрашивала: что бы она ни ответила, я бы только расстроилась. Я не видела, за что мне ухватиться, чтобы выбраться из депрессии. Проблема была не в Лиле и не в гениальном тексте, который она, возможно, написала; просто мне стало ясно, что все, созданное мною с шестидесятых годов по сей день, утратило силу и перестало вызывать прежний интерес. Я лишилась читателя. В тот ужасный день, соприкоснувшись со смертью, я поняла, что изменилась сама природа грызущей меня тоски. От меня ничего не останется. Мои книги рано увидели свет, и их скромного успеха хватило, чтобы несколько десятилетий поддерживать во мне иллюзию, будто я занимаюсь чем-то действительно важным. Но иллюзия рассеялась: продолжать верить, что мои книги чего-то стоят, было невозможно. Для Лилы тоже все было в прошлом: она вела одинокую и вряд ли веселую жизнь, сидела в крохотной родительской квартире и делилась своими мыслями и впечатлениями с компьютером. Но у нее оставался шанс, что ее имя – веревка, которой завязан ее мешок, – на склоне лет или даже после смерти прославится благодаря гениальному творению. В отличие от меня она не писала тысяч страниц, а создала всего одну книгу, которой не собиралась гордиться, как я гордилась своими. Но эту книгу люди будут читать и через столетия. У Лилы еще был шанс оставить свой след в истории, а я свой упустила. Моя судьба ничем не отличалась от судьбы Джильолы.

51

Какое-то время я ничего не делала. Работала мало, тем более что никаких заказов мне не поступало, даже от моего бывшего издательства. Мне ничего не хотелось, я только подолгу разговаривала по телефону с дочерями и сюсюкала – тоже по телефону – с внуками. У Эльзы родился сын Конрад; Деде родила Хамиду сестренку, которую назвали Эленой.

Голоса внуков, уже хорошо умеющих говорить, напоминали мне о Тине. В самые мрачные минуты на меня накатывала уверенность, что Лила пишет историю своей дочери, перемежая ее историей Неаполя; пишет с обезоруживающей наивностью далекого от книжной культуры человека, и эта наивность делает ее текст неотразимым. Потом я спохватывалась: все это лишь мои фантазии. В моей душе помимо воли рождались страх и зависть, ненависть и любовь. Но у Лилы не было таких амбиций, у нее вообще не было амбиций. Чтобы делать что-то, что впоследствии люди будут связывать с твоим именем, надо себя любить, часто говорила она, но она себя не любила. Она не любила ничего в себе. Вечерами, когда депрессия наваливалась на меня с удвоенной силой, я мысленно допускала, что Лила потеряла дочь не просто так: она не желала видеть в ней свое повторение, повторение насмешливой злости и бездарно растраченного блестящего ума. Ей было невыносимо мириться с собой, потому она и мечтала исчезнуть, не оставив следов. Она всю жизнь стирала следы своего существования. Почему она заперла себя в удушливой тесноте квартала, когда по всей планете рушились границы? Она ни разу не съездила в Рим, никогда не летала на самолете. Когда я думала, в какие тиски она себя загнала, мне становилось ее жаль, я вздыхала, садилась за компьютер и писала ей очередное письмо: «Приезжай ко мне хоть ненадолго». В такие минуты в меня вселялась уверенность, что никакой рукописи у нее нет и никогда не будет. Я ее переоцениваю, ничего от нее не останется. Это меня и успокаивало, и огорчало. Я любила Лилу. Я хотела, чтобы она продолжилась, но продолжилась в том виде, какой придам ей я. Я считала это своим долгом и верила, что именно она еще девчонкой поручила мне его исполнить.

52

Повесть, позднее озаглавленную «Дружба», я написала в этом сентиментально-тоскливом настроении, в Неаполе, за неделю беспрестанных дождей. Я понимала, что нарушаю молчаливое соглашение с Лилой, которая мне этого не простит. Но я надеялась, что, если повесть удастся, она скажет: «Спасибо тебе. Мне не хватило смелости даже с собой об этом поговорить. Ты сделала это за меня». Людям искусства, особенно литераторам, свойственна самонадеянность: мы работаем так, словно выполняем чье-то поручение, хотя никто нам ничего не поручает. Мы сами наделяем себя полномочиями, а потом, когда слышим, что наши книги скучны и неинтересны, искренне негодуем. Я за несколько дней написала историю, которую представляла себе во всех подробностях, на протяжении последних лет ожидая – сначала с надеждой, потом со страхом, – что ее напишет Лила. Я сделала это потому, что с детства верила: все, что исходит от нее, намного значительнее и ярче, чем то, на что способна я.

Первую редакцию я закончила в гостиничном номере с балконом, откуда открывался красивый вид на Везувий и серый полукруг города. Я могла тогда же позвонить Лиле на мобильный и сказать: «Я написала повесть о себе и о тебе, о Тине и об Имме. Хочешь прочитать? В ней всего восемьдесят страниц. Или давай я приду к тебе и прочитаю вслух». Но я не позвонила. Я испугалась. Лила категорически запретила мне писать не только о ней, но и о других обитателях нашего квартала. Стоило мне нарушить запрет, она обязательно высказывала свое недовольство, дескать, надо или описывать все как есть, не подгоняя события под заданную схему, или выдумывать все от начала до конца, а я не умею ни то ни другое. Я не стала звонить, успокаивая себя тем, что все будет как всегда: повесть ей не понравится, она сделает вид, что это не имеет значения, а через пару лет намекнет или прямо скажет, что ждала от меня большего. «Если бы я ее слушала, – думала я, – за всю жизнь ни строчки бы не напечатала».

Книга вышла и принесла мне такой успех, о каком я давно забыла. Я была счастлива. «Дружба» спасла меня от включения в пантеон писателей, про которых все думают, что они уже умерли, хотя они живехоньки. Продажи моих книг пошли вверх, у читателей вернулся интерес к моей персоне, и, несмотря на надвигающуюся старость, я снова зажила полной жизнью. Поначалу я считала эту книгу лучшей из всего мной написанного, но скоро ее разлюбила. Возненавидеть ее меня заставила Лила. Она больше не желала меня видеть. Я не дождалась от нее не только отзыва о повести, но даже оскорбления или пощечины. Я звонила ей, писала на электронную почту, приезжала в квартал, встречалась с Рино. Она меня избегала. Рино ни разу прямо не сказал мне: «Мама не хочет с тобой разговаривать». Вместо этого он мямлил: «Ты же ее знаешь, вечно где-то пропадает. Телефон то выключит, то дома забудет. Иногда даже ночевать не приходит». Мне пришлось признать, что нашей дружбе конец.

53

Не знаю, что именно ее обидело, какая-то деталь или история в целом. Я считала главным достоинством «Дружбы» ее линейность. В повести кратко рассказывалось о наших жизнях – моей и Лилы – от потери кукол до пропажи Тины. В чем я ошиблась? Я долго думала, что ее возмутил финал повести: хоть в нем я и позволила себе пофантазировать, эпизод с пропажей ребенка передала максимально близко к истине. Лила, стараясь привлечь внимание Нино к Имме, упустила из виду Тину, и та исчезла. В повести это был всего лишь поворот сюжета, призванный подогреть интерес читателя, но человек, переживший эту трагедию наяву, мог воспринять его как настоящую подлость. Иными словами, то, что обеспечило моей книге успех, задело Лилу больнее всего.

Потом я изменила свое мнение и решила, что причиной нашего разрыва стал эпизод с куклами. Чтобы усилить ощущение потери, я в намеренно драматических красках описала момент, когда куклы упали в темноту подвала. Для усиления эмоционального эффекта я упомянула, что одну из кукол звали так же, как пропавшую девочку. Мне хотелось, чтобы в сознании читателя детская потеря куклы как игрушечной дочки связалась с утратой взрослой женщины, у которой отняли настоящую дочь. Очевидно, Лила сочла, что, открывая в погоне за читательской благосклонностью тайны нашего детства и выставляя напоказ ее горе и боль, я поступила цинично и мерзко.

Но это все только мои догадки. Мне хотелось встретиться с ней, выслушать ее претензии, объясниться. Иногда я чувствую себя виноватой и понимаю ее. Иногда я ее ненавижу за то, что она вычеркнула меня из своей жизни, – и когда? – в старости, когда мы должны быть рядом и поддерживать друг друга. Но она всегда была такая. Если я посмела ее ослушаться, значит, перестала для нее существовать. Она меня накажет, лишив удовольствия от того, что я написала хорошую книгу. Меня одолевает ярость. Зачем она разыграла этот дурацкий спектакль со своим исчезновением? А может, Тина здесь вообще ни при чем. Может, дело не в призраке, преследующем Лилу то в образе девочки неполных четырех лет, то в смутном образе взрослой женщины – Тине, как и Имме, сейчас исполнилось бы тридцать. Может, дело в нас двоих? Она требует, чтобы я дала ей то, чего она лишилась в силу обстоятельств и собственного характера, но я не могу дать ей требуемое. Она злится и пытается обратить меня в ничтожество, как обратила себя, и тогда я сажусь к столу и пишу, я пишу месяц за месяцем, чтобы вернуть ей форму, не дать ей рассыпаться, переиграть ее и успокоить. И успокоиться самой.

Эпилог

Возвращение

1

Поверить не могу: я завершила свой труд, хотя думала, что никогда его не закончу. Я внимательно перечитала рукопись – не столько внося в текст правку, сколько выискивая доказательства того, что Лила в него все-таки вторглась. Но нет, все эти страницы принадлежат мне и только мне. Лила постоянно грозила, что проникнет ко мне в компьютер, но так этого и не сделала. Может, это ей больше не под силу, и зря мне все это время мерещилась старуха, наугад тыкающая в кабели и соединения и призывающая духов электроники. Одним словом, Лилы в этом тексте нет, его написала я. Впрочем, я так старалась вообразить, что и как написала бы она, что уже не различаю, где мои слова, а где ее.

Пока шла работа, я часто звонила Рино, расспрашивала, нет ли новостей от матери. Новостей нет. Полиция ограничилась тем, что три или четыре раза вызвала его в морг на опознание тел неизвестных пожилых женщин: в городе постоянно кто-то пропадает. Пару раз мне пришлось наведаться в Неаполь, и я навещала его в квартале, в их старой темной квартире, которая пришла в еще более плачевное состояние. От Лилы в ней действительно не осталось ничего, ни одной вещи. Рино показался мне еще рассеяннее, чем обычно, как будто мать исчезла и из его головы тоже.

В город я оба раза приезжала на похороны: сначала – моего отца, потом Лидии – матери Нино. Похороны Донато я пропустила: не из ненависти к нему, а потому, что в тот момент была за границей. В день похорон отца весь квартал был взбудоражен страшным известием: молодого парня убили прямо напротив входа в библиотеку. Мне тогда подумалось, что этот роман можно было бы продолжать до бесконечности, рассказывая о детях из бедных семей, которые, как когда-то мы с Лилой, мечтают о лучшей жизни и ищут на старых полках заветные книги. Это был бы рассказ об обольстительных надеждах, обещаниях, обмане и крови, о всех преградах на пути к лучшему, которые никуда не делись ни в моем городе, ни в остальном мире.

В день похорон Лидии было облачно, город как будто притих, и у меня в душе царил покой. Вскоре появился Нино. Он громко говорил, шутил и даже смеялся, словно забыл, что хоронит мать. Толстый, надутый, румяный мужик с остатками редких волос, которые он то и дело приглаживал рукой. Отделаться от него оказалось непросто. Но я не желала ни слушать, ни видеть его. Он напоминал мне о растраченных впустую времени и силах, и я не хотела отдаваться во власть этих воспоминаний.

Оба раза я так рассчитывала время, чтобы успеть забежать к Паскуале – в последние годы я навещала его при любой возможности. В тюрьме он учился, получил аттестат, а недавно окончил университет, защитив диплом по астрономии.

– Знал бы я, что для высшего образования всего-то и надо, что иметь свободное время и не думать, как заработать на жизнь, давно бы был с дипломом, – пошутил он как-то. – А что, сиди себе и зубри страницу за страницей!

Он уже пожилой мужчина, говорит тихим спокойным голосом и сохранился намного лучше Нино. Со мной он редко переходит на диалект. И ни на йоту не изменил тем благородным идеям, которые внушил ему в детстве отец. После похорон Лидии я рассказала ему о Лиле, и он расхохотался: «Ну выдумщица! Не знаю, куда она скрылась, но наверняка изобретает что-нибудь новенькое!» Потом он вспомнил, как наш библиотекарь выдавал самым прилежным читателям премии: первая награда досталась Лиле, а остальные – ее родичам, потому что по их читательским билетам она брала книги для себя. Лила трудилась в сапожной мастерской, Лила копировала Джеки Кеннеди, Лила создавала новые модели обуви, Лила работала на заводе, Лила освоила программирование… Везде она была на месте и везде не к месту.

– Кто украл Тину? – спросила я его.

– Солара.

– Ты уверен?

Он улыбнулся, показывая редкие зубы. Думаю, он не хотел говорить мне правду – если сам ее знал. Впрочем, его это не особенно интересовало. Он предпочитал говорить не о том, что знал, а о том, во что верил, опираясь на вынесенный из квартала опыт столкновения с несправедливостью. Несмотря на прочитанные книги и диплом, постоянные скитания, преступления, которые он совершил и которые на него повесили, на нем по-прежнему лежал отпечаток квартала.

– Может, заодно сказать тебе, кто убил этих двух ублюдков?

В глазах у него мелькнула такая ярость, что я испугалась и поспешила сказать, что нет, не стоит. Через секунду на его лице снова появилась улыбка. «Вот увидишь, скоро Лила даст о себе знать», – предрек он.

Но следов ее по-прежнему не находилось. Прогуливаясь по кварталу, я расспрашивала прохожих, но ее никто не помнил – или все притворялись, что не помнят. Поговорить о Лиле мне не удалось даже с Кармен. После смерти Роберто она оставила автозаправку и с одним из сыновей перебралась в Формию.

Зачем я написала все эти страницы? Я хотела поймать ее, хотела почувствовать, что она рядом. Но что теперь? Неужели я так и умру, ничего не узнав? Иногда я спрашиваю себя, куда она могла подеваться. Сгинула на дне моря или в коридоре подземного коллектора, о существовании которого никто, кроме нее, не догадывается? Растворилась в старой ванне с кислотой? Провалилась в древнюю карбонарную яму, о которых столько читала? А может, она сейчас в склепе покинутой всеми церквушки, затерянной в горах? Или в одном из тех измерений, которые для нас остаются загадкой – для нас, но не для Лилы? Может, она там вместе с дочкой…

Вернется ли она?

Или они вернутся вместе: старуха Лила и взрослая Тина?

Я сижу на балконе, смотрю на течение По и жду.

2

Каждый день я завтракаю в семь часов и, сопровождаемая лабрадором, которого недавно завела, иду к газетному киоску. Почти все утро я провожу в Валентино: играю с собакой, листаю газеты. Вчера, вернувшись с прогулки, я обнаружила на своем почтовом ящике довольно неряшливый газетный сверток. В растерянности взяла сверток в руки. Кому он предназначается? Мне или кому-то из соседей? Ни сопроводительной открытки, ни даже имени адресата где-нибудь в углу.

Я слегка отвернула край свертка, и этого мне хватило. Тина и Ну выскочили из закоулков памяти прежде, чем я успела освободить их от газетного листа. Я узнала кукол, которые почти шесть десятков лет назад одна за другой полетели в подвал: Лила выбросила мою куклу, я то же сделала с ее. Это были именно те куклы, за которыми мы ходили в подвал, но так и не нашли. Те самые куклы, за которыми Лила потащила меня к дону Акилле, людоеду и вору, а дон Акилле сказал, что не брал их, но решил, что их взял Альфонсо, и потому дал нам денег на новых кукол. Мы не стали покупать на эти деньги кукол – разве они могли заменить нам Тину и Ну? Зато купили роман «Маленькие женщины», под влиянием которого Лила написала «Голубую фею», а я стала тем, кем стала: писательницей, автором множества книг, в том числе знаменитой повести «Дружба».

В холле стояла тишина, из квартир не доносилось ни голосов, ни шума. Я в волнении озиралась по сторонам. Как мне хотелось, чтобы она появилась на лестнице или выглянула из пустой будки консьержа – тощая, серая, сгорбленная. Я хотела этого больше всего на свете, больше внезапного приезда моих дочерей с внуками. Я ждала, что она, как обычно, насмешливо скажет: «Ну что, понравился подарок?» Но она так и не появилась, и я разрыдалась. Вот что она наделала: она обманула меня. Она тащила меня, куда было нужно ей, с самого начала нашей дружбы. Всю жизнь она рассказывала свою историю, пользуясь моим телом и моим существованием в этом мире.

Или нет? Или эти куклы, полвека спустя оказавшиеся здесь, в Турине, говорили совсем о другом? О том, что у нее все хорошо и она любит меня, что она сломала наконец все барьеры и пустилась путешествовать по миру, который оказался так же мал, как ее старый мир? Может быть, она решила прожить старость по-новому, той жизнью, жить которой в молодости ей запрещали другие, а потом тот же запрет она наложила на себя сама.

Я зашла в лифт, поднялась на свой этаж и заперлась в квартире. Внимательно изучила кукол – от них несло плесенью – и усадила на полку со своими книгами. Я ужаснулась: какие они нищенские, страшные. Мне стало стыдно. В отличие от рассказов реальная жизнь к концу не проясняется, а только темнеет. Ну вот и все, подумала я. Теперь, когда Лила так явно дала о себе знать, мне придется свыкнуться с мыслью, что больше я ее никогда не увижу.

Примечания

1

Альдо Моро – крупный политический деятель Италии, председатель Совета министров, христианский демократ. В 1978 г. был похищен, а затем убит леворадикальной организацией «Красные бригады».

2

Речь идет о знаменитой притче Менения Агриппы о том, как органы восстали против желудка, не желая более кормить его, в результате чего ослабли и погибли. Под «желудком» в притче подразумеваются сенаторы и патриции, а ее смысл сводится к необходимости поддержки власти.

3

Малларме С. Морской бриз. Пер. О. Мандельштама.

4

Чирилло Чиро – итальянский политик, похищенный в Неаполе в 1981 г., впоследствии освобожденный.

5

Дворец в Риме, в котором заседает Палата депутатов Италии.

6

Речь идет о фрагменте «Хроник Партенопеи» – исторического сочинения о Неаполе, приписываемого Вергилию.

7

Человеческой смерти, как это стало позднее (староитал.).

8

Людей в военном деле (староитал.).

Content

Элена Ферранте
История о пропавшем ребенке

Действующие лица и краткое содержание первой, второй и третьей книг

Зрелость История о пропавшем ребенке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

Старость История дурной крови

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Эпилог Возвращение

1

2

Примечания