Эдуард Богуш

Три разных армии

Армейские рассказы

Артиллерийская дуэль

Поезд Минск — Москва отставал от графика. Я не столько знал это, сколько чувствовал, ибо часто ездил этим маршрутом.

Неожиданно в купе постучали.

— Входите!

В проёме появился улыбающийся проводник с двумя подстаканниками.

— Доброе утро, как заказывали, два кофе.

— Доброе, — я отодвинул часть бумаг, освобождая место для кофе. — Который час?

— Шесть тридцать пять. — Проводник поставил стаканы. — Раненько встали. Много работы?

Я устало кивнул в ответ.

В Минске, чтоб мне не мешали, пришлось купить два билета в одно купе спального вагона. Другой возможности закончить рукопись я не видел. Времени в обрез. Прямо с поезда в редакцию, до обеда отпечатать и положить на стол главному. Домой, в лучшем случае, попаду не раньше вечера.

После интервью с Верой Николаевной, дочерью одного из героев моего очерка, всё ранее написанное пришлось переделывать. Ибо то, что она рассказала, в корне меняло его суть.

Я расплатился за кофе.

— Сколько до Москвы?

— По графику через три часа будем, а там как карта ляжет.

— Через час принесите еще два кофе.

— Сделаем, — проводник тихо закрыл дверь.

Сегодня я не просто рано встал, я вообще не ложился.

Очерк о давнем, но интересном эпизоде войны, должен лежать у главного редактора газеты еще второго мая, в набор пойти десятого, а сегодня было шестое. Но, вдруг, во время интервью с Иваном Федоровичем последним из оставшихся в живых участников тех событий, возникли непредвиденные обстоятельства. И командировку в Умань, где жил Иван Федорович, продлили в Бобруйск, где жила дочь другого героя.

Мягко говоря, биография Ивана Федоровича и просьба, с которой он обратился, не соответствовала стандартам советской патриотической риторики. Но за окном был восемьдесят шестой год, перестройка набирала силу и именно, эта нестандартность и несоответствие придавали материалу высочайшую человечность.

Но и это не всё! Как выяснилось во время интервью, я должен исправить ошибку, которую допустил сорок два года назад в одном из первых своих военных репортажей. И другого времени не будет. После праздников ложусь в клинику, а прогноз врачей не утешительный.

Появление проводника сбило с мысли. Чтоб настроиться на материал, я включил диктофон и еще раз прослушал исповедь старого солдата Ивана Федоровича.

— Когда в сорок первом в село пришли немцы, мне полных годков шестнадцать было, чуток до семнадцати не хватало. Отец на фронте, жили с матерью и ее сестрой. Хозяйство по тем временам было неплохое. Немцы спешили наступать, потому оставив двух полицаев на три села, пошли дальше. Полицаи пьянствовали, никого не трогали, и их никто не трогал. Только в октябре приехал немецкий интендант, из трех поросят забрал двух, и еще взял четыре мешка овса. А через год, так как поросят больше не держали, забрали корову и весь овес. Кур и уток мать успела порезать. С уток было много жира. В этом жиру мы прокипятили птичье мясо, и закатали его в бочонки, которые я спрятал в лесу, в запасном погребе. А еще через год пришли наши. К тому времени мне уже восемнадцать с половиной было.

Вызвали в НКВД. Так, мол, и так, возраст призывной, а находился я в оккупационной зоне. Никакие аргументы в оправдание не принимали. Хорошо, что в военной комендатуре дальний родственник оказался. Он нам похоронку на отца принес, а мы ему о новой беде поведали. Уж не знаю как, но переложил он мое дело из одной папки в другую и я, вместо штрафного батальона, попал в учебную роту, а затем на курсы артиллеристов.

Пока с моим делом разбирались, пока шли курсы, наши войска вплотную подошли к Белоруссии. Готовилось большое наступление, знаменитая операция «Багратион». Воинские части комплектовались по полному штатному расписанию и даже больше.

Командиром расчета назначили молоденького младшего лейтенанта, после училища. Остальные: я — заряжающий, Петя и Олег подающие, а наводчик старшина Николай Хомич. Причем Хомич это не отчество, а фамилия с ударением на первом слоге. Все кроме Хомича в бою небыли, зато Николай в армии с сорокового года. На Курской дуге был наводчиком на ЗИС-2, имел орден и несколько медалей.

На позицию пока не выдвигались, ждали новые орудия. Обучали нас на пятидесяти семи миллиметровых ЗИС-2, а ждали мы семидесяти пяти миллиметровые ЗИС-3.

Скучать не пришлось. Был учебный образец, на котором тренировалась вся батарея. Но Хомич гонял дополнительно. Три шкуры драл, пока мы его нормативы не выполнили. Первый норматив это разворачивание орудия из походного положения в боевое. Затем обратно из боевого в походное. Особо придирчив был к позиции. То земля недостаточно ровная, то бруствер низкий, то окоп мелкий. А уж от команды «заряжай» до выстрела, вообще, требовал не более трех секунд.

Остальные расчеты отдыхали, набирались сил перед наступлением. А мы, как проклятые, ни дня, ни ночи. То тревога, то к бою, то отход, то наступление. Честно говоря, подозревали, что мстит нам Хомич. Ну, за то, что пол войны дома «спали». Младший лейтенант хоть и был формально старшим расчета, но «издевательства» Хомича сносил стойко. Понимал офицер, такому опыту ни в одном училище не научат.

Наконец, пришел эшелон с новыми орудиями. За день распределили пушки по расчетам, и дали день на «окончательное» освоение матчасти.

Ну, думали, всё, конец муштре! Теперь в бой.

Но не тут-то было. При внимательном осмотре Хомич обнаружил дефект. Прошелся по другим орудиям, посмотрел, и написал командиру рапорт. Оказалось, что затвор нашей пушки слегка заедал, вернее, не достаточно легко скользил, а если совсем по-научному: не имел нужного теплового зазора. Разъяренный зам по тылу и инженер полка сами пришли осмотреть орудие. Был бы другой кто, и слушать не стали, а Хомича на кривой кобыле не объедешь — гордость полка. Тем более рапорт это бумага, если что, потом не отвертишься. Произвели пробные стрельбы. После шестого выстрела, когда метал от температуры расширился, дефект полностью себя проявил и сомнений не осталось. Послали запрос в тыл фронта о замене брака.

Пока ждали решения, поменяют ли все орудие или только затвор, батарея на тягачах выступила на позиции. Нашему расчету оставили двух лошадей и возницу Михайла Антиповича.

На следующий день, привезли новый затвор.

Только мы, в дорогу собрались, прибегает завскладом. Пришли ящики с новыми экспериментальными противотанковыми снарядами, надо взять на позиции. Их буквально доставили час назад и на нашу батарею выделили шесть ящиков.

«А чтоб тебе пусто было!» — подумали мы. Мы ж надеялись на лафете подъехать! Теперь на лафете поедут ящики.

Сама позиция, куда выдвинулась батарея, находилась в семнадцати километрах от штаба дивизии, почти у самой линии фронта. Но это если по дороге ехать. А Хомич местный. Он до войны тут колхозничал. Вот и взялся старший сержант провести нас через поле, срезав, таким образом, километров пять.

Вряд ли бы товарищ младший лейтенант отклонился от маршрута, если б не приказ: к семнадцати ноль, ноль быть на позиции. А времени из-за задержки со снарядами оставалось в обрез.

Через два часа свернули с дороги, что петляла вдоль подлеска на бывшее колхозное поле.

И вправду, дорога через поле ровная, ни машинами, ни танками не битая, только иногда небольшие холмики типа курганчиков, метра два с гаком в высоту, торчали из земли. Солнышко греет, птички поют, красота, даже о войне забыли. И вдруг, впереди один взрыв, второй. Как бьют наши пушки, мы знаем, но это были не наши! Судя по карте, до позиций нашей батареи оставалось километра два с половиной.

Хомич глянул в трофейный бинокль.

— Что там? — офицер буквально вырвал бинокль у старшины.

Стоявшая в лесополосе и замаскированная от воздушных налетов их родная батарея двумя фланговыми атаками немецких танков была полностью уничтожена. По немецкой классификации это были три танка Т-3 и один модернизированный Т-4. Все орудия батареи опрокинуты и раздавлены, а расчеты расстреляны из пулеметов. Сам бой длился несколько минут. Как батарейцы прозевали атаку танков? Возможно, как и мы, перегрелись на солнышке.

Это потом, когда я выписался из госпиталя, то узнал откуда в нашем тылу немецкие танки. Оказывается, пока длилось затишье перед наступлением, немцы, от скуки решили поиграть в героев. Был у них такой майор Отто фон Штауфенбах., единственный сын графа фон Штауфенбаха, служившего в генеральном штабе Гитлера. Так вот этот майор для поддержания боевой формы, решил делать однодневные броски по нашим тылам. А чтоб героически настроенному майору не скучно было, кидали жребий, кто пойдет с ним в очередной рейд.

Несколько недель диверсанты терроризировали наши тылы. И прорывались, гады, каждый раз в разных местах и в разное время суток. А в тот день на их пути оказалась наша батарея. Застигнутые врасплох ребята даже орудия развернуть не успели. Хотя,… если б их дрессировали, как нас, то может и успели.

Расправившись с батареей, немецкие танки, было, повернули к линии фронта, как вдруг, головной Т-4 остановился, а затем пошел в нашу сторону.

Заметили, сволочи!

На полной скорости танки рванули к нам.

— Разворачивай! Гони к подлеску, быстрее, — скомандовал младший лейтенант.

Развернув лошадей, мы кинулись к спасительному подлеску, от которого еще недавно свернули. Но это была ловушка, уйти мы не успевали. Первым пришел в себя Хомич.

— Товарищ, младший лейтенант, не успеем! У них скорость вчетверо выше!

— Отставить панику! — командир был зол на Хомича. Шли бы сейчас вдоль подлеска, и спрятались без труда.

— Стой! — Хомич передернул затвор ППШ. — Уйти не успеем, надо принимать бой.

— Ты с ума сошел! — командир стал расстегивать кобуру пистолета, — под трибунал захотел? Вперед, к подлеску!

Возница не знал что делать.

— Товарищ младший лейтенант, все равно убьют! А так хоть шанс есть? Вон хороший пригорок, идеальная позиция и снаряды с собой.

Командир колебался.

— Разворачивай на пригорок, — скомандовал Хомич.

Пока возница разворачивал, мы выхватили с лафета лопаты и стали готовить позицию.

Холм, выбранный Хомичем, оказался идеальным для стрельбы. За считанные мгновения мы разровняли площадку, отсыпали бруствер и выкатили орудие на позицию. Не зря Хомич нас дрессировал.

Танки уже видны были без бинокля.

— Заряжай!

— Готово, — отрапортовал я, защелкнув затвор.

Младший лейтенант наблюдал за танками в бинокль, а Хомич в окуляр прицела. Расстояние быстро сокращалось. Один из танков, имея преимущество в скорости, вырвался вперед. Наконец, Хомич дернул шнур. Снаряд прошил головной Т-3 как консервную банку, и, видимо, попал в отделение боеприпасов. Боекомплект детонировал. Танк подбросило на правый борт и перевернуло башней вниз.

— Вот это снарядики! — радостно воскликнул Хомич, — мне б такие под Курском.

— Готово, — не дожидаясь команды «заряжай», отрапортовал я.

Танки стали петлять и лавировать. Следующие несколько выстрелов прошли мимо. Когда расстояние сократилось до восьмисот метров, Хомич подбил еще один танк, который тут же загорелся. Немцы остановились. Азарт сыграл с ними злую шутку. Теперь в ловушке были они. Ибо стреляя на ходу, попасть в наше орудие было невозможно, а отступать или наступать под огнем такого меткого наводчика тоже верная гибель. Танкисты приняли единственно верное решение. Они спрятались за горящий танк и открыли по нам прицельный огонь.

Началась настоящая артиллерийская дуэль. Особо опасен был Т-4. У него, как и у нас было семидесяти пяти миллиметровое орудие. Густой черный дым горящего немецкого танка хорошо маскировал уцелевшие. Но и наше орудие за мощным природным бруствером было мелкой мишенью для их наводчиков. Немецкие снаряды либо пахали пригорок перед орудием, либо шли выше. Создалась патовая ситуация. Но боевой немецкий опыт взял верх.

Впопыхах мы не заметили, что рядом с нашей позицией был еще один холм. Он стоял чуть позади и левее, примерно, в десяти метрах от нашей позиции. Танкисты перенесли огонь на этот холм. Первый же веер осколков убил лошадей и возницу. Потом, младший лейтенант, схватившись за левый бок, со стоном повалился на землю. Хомич, не обращая внимания на осколки, все время командовал «заряжай». Сколько прошло времени не помню. Когда в очередной раз я оглянулся, оба подающих лежали мертвые.

— Снаряды к орудию, — оценив обстановку, скомандовал Хомич.

Ползком я добрался к лафету. В последнем ящике оставалось три снаряда. Отложив винтовку, я потащил ящик к орудию. По уставу нельзя во время боя держать снаряды возле орудия, но бегать под градом осколков за снарядами было еще хуже.

Вдруг ветер изменил направление, и дым от горящего танка потянуло в другую сторону. Воспользовавшись ситуацией, Хомич подбил торчащий из-за укрытия еще один Т-3. Но нас тут нас накрыл очередной веер осколков. Я почувствовал сильный удар в левое бедро. Жгучая боль и кровь появились одновременно. Забыв про Хомича, я разорвал санпакет и стал бинтовать ногу. Кровь сочилась через бинт и вскоре нога повисла, как плеть. Когда я поднял вверх голову Хомич сидел, уткнувшись лицом в прицел. Я позвал, но ответа не последовало, он был мертв.

Обстрел со стороны немцев прекратился. Я зарядил последний снаряд, стянул Хомича на землю и кое-как взобрался на место наводчика. Рядом продолжал стонать младший лейтенант. Единственно чем я мог объяснить прекращение огня немцами это то, что у них тоже кончились снаряды. Не знаю, сколько прошло времени, но пауза была длинная. Наконец, последний уцелевший немецкий танк вышел из своего укрытия и на полной скорости пошел на меня.

Конечно, на курсах учили, как пользоваться прицелом, и что заряжающий должен в бою заменить наводчика. Но одно дело экзамен, а другое реальный бой. К тому же, нога не просто болела, а горела огнем. Сделать прицельный выстрел, даже на таком минимальном для артиллерии расстоянии я не решился, и поступил по-другому: подпустил танк ближе. Правда танк мог свернуть и зайти с фланга, но он этого не сделал. Видимо, фашист поверил в гибель расчета, а раздавить гусеницами ненавистное орудие, отомстив за товарищей, посчитал долгом чести.

Расстояние быстро сокращалось. Я ничего не делал, чтоб танкисты не заметили шевеления орудия и не свернули на фланг. Сто метров, семьдесят, пятьдесят, тут я резко опустил ствол на прямую наводку и дернул за шнур. Снаряд попал в правую гусеницу танка.

Танк несколько раз повернулся вокруг оси. Снаряды у него действительно кончились, иначе он также, как и я, прямой наводкой покончил бы со мной. От танковых пулеметов защитил орудийный броневой лист. Наконец, кончились патроны и у пулеметчика. Щелкнул башенный люк, я услышал немецкую речь. Из люка вылезли танкисты и быстрым шагом направились ко мне. Автомат Хомича лежал в трех метрах, а винтовки подающих и моя вообще возле лафета. Попробовал шевельнутся в сторону автомата, но боль в ноге не позволила даже встать. Я перекрестился и стал читать «Отче наш».

Вдруг, слева, из-за холма, по которому до этого стреляли немцы, раздались две очереди из ППШ. Я потерял сознание.

Восемь суток лежал в госпитале, не приходя в себя.

Потом мне рассказали. Волею случая, наш бой в стереотрубу из штабного НП наблюдал сам Рокоссовский. Именно по его распоряжению к нам на помощь прибыл разведвзвод. Так, что я крестник самого маршала. Через три дня после боя в газете «Красная звезда» появилась статья «Подвиг артиллеристов» с портретами меня и младшего лейтенанта. В статье говорилось, что заряжающий артиллерийского расчета младший сержант Иван Лынчук, будучи серьезно раненый, после смерти своих товарищей не растерялся и в одиночку вел бой с четырьмя танками противника. Толи разведчики, толи корреспондент, что-то напутали.

А еще через четыре дня, ко мне в палату пришел сам Рокоссовский. Правда, я был в бреду и его не видел, товарищи по палате рассказывали.

После выписки из госпиталя, меня комиссовали. До конца жизни пришлось ходить с палочкой. А лейтенант молодец, после лечения вернулся в полк.

Перед отъездом в Москву на вручение Звезды героя меня пригласил политрук полка. Именно ему я рассказал, как всё было на самом деле, а он мне про Рокоссовского. По совету политрука я никому правду больше не рассказывал. Ибо для всех я стал официальным героем, на которого равнялись остальные артиллеристы, и снимать меня с пьедестала по идеологическим соображениям никак нельзя было.

Вот так я и жил с сознанием того, что ношу чужую награду. У Хомича осталась дочь, тут её адрес. Сам я не решился, а ты, браток, передай ей эту Звезду. Так и скажи, награда долго искала и вот нашла своего героя. Я очень болен. Думаю, скоро доведется встретиться с Хомичем. Так, чтоб не стыдно было ему в глаза смотреть. Ведь практически он тот бой и начал и победил, а все награды достались мне.

— Иван Федорович, а как сложилась ваша жизнь после войны?

— После возвращения домой меня вызвали в НКВД. Хотели узнать, каким образом я избежал штрафного батальона. Но награда и статья в газете сделали свое дело, от меня отстали. Вскоре узнал, что в Умани, на родине отца, открылся сельскохозяйственный техникум и я уехал из родных мест. Честно говоря, хотелось исчезнуть из поля зрения особистов. После учебы женился, устроился на хорошую работу и перевез к себе мать. Мама рассказывала, что искал меня в сорок пятом какой-то военный, говорил однополчанин. Но я ей строго настрого запретил давать мой новый адрес. Для всех кроме матери я уехал в Москву учиться на инженера.

Да, и дело не только в особистах, стыдно мне было. Люди всю войну прошли, а я только в одном бою участвовал и сразу Звезда героя. Поэтому на новом месте я о наградах никому не говорил.

Десять лет работал агрономом в колхозе, потом пригласили преподавателем в техникум, где раньше учился. Вот так до сих пор и учу ребятишек.

Я выключил диктофон, перечитал написанный ранее текст и внес несколько правок. В дверь опять постучали. Проводник принес кофе.

— Неужели прошел час? — удивился я.

— Даже час двадцать две. Дел было много.

Проводник забрал пустые стаканы, деньги, поставил кофе и закрыл за собой дверь.

Я достал другую пленку. Это была запись интервью с дочерью Николая Хомича Верой Николаевной, к которой я ездил в Бобруйск. Именно её рассказ заставил меня переписать очерк заново.

— В Германии, куда нас вывезли, работала посудомойкой в одном из кафе на окраине Берлина. Но вскоре хозяин поставил официанткой. В школе я дополнительно занималась немецким, хотела поступать в институт, потому проблем с клиентами не было. В марте сорок пятого всех девушек из восточной Европы отправили в лагерь. После освобождения вернулась домой, полгода находилась в лагере-карантине. Долго проверяли документы, потом отпустили. Мама, слава Богу, выжила, да и дом наш почти не пострадал, только крышу перекрыли и стекла вставили. Папа был похоронен на сельском кладбище, так как погиб недалеко от дома и сослуживцы привезли тело жене. Вместе с похоронкой мы храним и газету со статьей «Подвиг артиллеристов», где упоминали об отце в составе боевого расчета. В сорок шестом, проездом в отпуск, к нам заехал политрук полка, в котором служил папа. От него мы узнали о той путанице, что получилась в газетной статье и о том, как на самом деле погиб отец. А еще он рассказал, что история с артиллерийской дуэлью получила печальное продолжение.

Отцу немецкого майора, командира танка Т-4, старому графу Штауфенбаху, немецкие разведчики доставили газету «Красная звезда», где он прочитал, как погиб его наследник. Граф назначил за смерть тех, чьи портреты были напечатаны в «Красной звезде», большую награду.

Младший лейтенант, командир их боевого расчета, закончил войну под Будапештом, командиром батареи, в звании капитана. Пуля немецкого снайпера сразила его седьмого июня тысяча девятьсот сорок пятого года, прямо во время строевого смотра. А следы последнего участника того легендарного боя Ивана Лынчука потерялись на Украине. Вот собственно и все, что я знаю.

— Вера Николаевна, именно из-за путаницы в газетной статье, долгое время мы не могли вручить вам эту награду. Ваш отец награжден высоким званием Героя Советского Союза посмертно. Документы от времени где-то затерялись, но саму награду я уполномочен вручить родственникам героя.

— Спасибо, я знала, всегда знала, что мой папа герой.

Я отключил запись. Странно, слушаю в третий раз, но каждый раз к горлу подкатывает комок. И не потому, что пришлось кривить душой перед наивной женщиной. А потому что именно я был тем самым корреспондентом «Красной звезды», автором статьи «Подвиг артиллеристов». Ради звонкой фразы и патриотической риторики я, не задумываясь, прошелся по головам и душам настоящих героев. Не говоря о том, что напечатанные мной портреты, вынесли смертный приговор, младшему лейтенанту и заряжающему легендарного артиллерийского расчета.

Да и вспомнил-то я о подвиге артиллеристов, когда понадобился свежий материал к очередному дню Победы. Решил найти героя и написать новый «победный марш».

А какова ирония судьбы! Если б не преследования Ивана Федоровича со стороны органов, он мог погибнуть прямо у себя дома. Ибо явно не однополчанин, а наемный убийца искал Ивана Федоровича в сорок пятом. Ведь не успел молодой сержант ни с кем сдружиться в полку, кроме своего расчета, да и вся их батарея погибла.

Невольно память вернула меня в сорок четвертый год.

Молодой старший лейтенант, спецкор, только что закончивший высшие политические курсы, я был прикомандирован от газеты «Красная звезда» к штабу Рокоссовского для освещения будущего наступления. В момент боя танков с расчетом Хомича, я находился в машине радиосвязи. Вдруг услышал, что маршал лично наблюдает за боем, возникшим в нашем тылу. Связисты лихорадочно выясняли, кто ближе всего находится к месту боя. Отозвался один разведвзвод. Пока я добрался к наблюдательному пункту, где находился командующий, то застал только финал этой драмы. С высоты НП в стереотрубу хорошо просматривалась огромная территория. Немецкий танк крутился вокруг оси, затем остановился, сделал несколько очередей из пулемета, из башни выскочили три немца. За орудием на месте наводчика сидел солдат и пытался крестится, видимо предчувствуя близкую смерть. Вдруг тела немцев упали практически в двух метрах от орудия, из-за пригорка показались наши разведчики. А через час я уже брал интервью у командира разведвзвода.

И, главное, не поленился же, нашел личные дела расчета, перефотографировал портреты, а ночным самолетом отправил статью и фото в газету.

Куда я торопился? Зачем? Почему не выслушал тех, кто выжил? Это ж надо так наломать дров!

Так, что не очерк писал я в поезде, а работу над ошибками.

Поезд в Москву прибыл по расписанию. Очерк готов к печати.

Теперь совесть чиста! Если, вдруг, встречусь на небесах с Хомичем, то, как сказал Иван Федорович, не стыдно будет перед Героем.

Дембельский аккорд

— Дневальный, — громко хорошо поставленным голосом, позвал старшина.

Старшина четвертой роты отдельного батальона охраны и химической защиты намеренно дольше обычного остался в расположении роты, дожидаясь пока домой уйдет последний офицер. Наконец-то, после шести вечера ротная канцелярия была в его полном распоряжении.

— Дневальный рядовой Захарчук по вашему приказанию прибыл, — доложил помощник дежурного по роте, аккуратно прикрывая за собой дверь канцелярии.

— Захарчук, разыщи и пришли ко мне сержанта Мизина, младшего сержанта Ерофеева и ефрейтора Сытина, — и, как показалось дневальному, не без колебания, добавил, — да, и еще рядового Пилипчука.

— Разрешите идти?

— Выполняйте.

На счастье дневального, все четверо оказались в расположении роты. А еще через несколько минут, вышеназванные военнослужащие выстроились в тесную шеренгу перед столом, где сидел старшина.

— Ну, что товарищи будущие дембеля, — не вставая со своего места, произнес старший прапорщик, — есть желающие поехать домой в первой партии?

В воздухе повисла тягостная тишина. Этим простым, а в данной ситуации, и риторическим вопросом старшина открывал сезон дембельских аккордных работ. Риторичность вопроса заключалась не только в том, что раньше попасть домой хотели все, но и в том, что в случае отказа от «выгодного» предложения, домой можно уехать не в первой и не во второй, а… в последней партии демобилизованных солдат. Именно по этой причине сержант Мизин, как старший по званию решил прервать весьма неоднозначную, и несколько затянувшуюся канцелярскую паузу.

— Есть, товарищ старший прапорщик, — ответил сержант за всех с плохо наигранно бравадой.

— Это коллективное решение? — добиваясь полной ясности, спросил старшина.

— Так точно, — почти хором ответили солдаты, не желая подводить своего сержанта.

Вялый энтузиазм будущих дембелей объяснялся тем, что первые аккордные работы были, как правило, самыми грязными и тяжелыми. А еще тревога и даже некоторая обреченность будущих дембелей объяснялись тяжелыми воспоминаниями. Ефрейтор Сытин помнил, как весной, полгода назад, старшина предложил трем старослужащим отремонтировать пятьсот метров проволочного ограждения. Планировали закончить работу в недельный срок, а уложились только за пятнадцать дней. То инструментов не хватало, а то вдруг проволока закончилась. Как ни старались весенние дембеля, а в первую партию не попали. Зато, как утверждали злые языки, клубничная поляна на даче у старшины получила надежную защиту от воров в виде полутораметрового забора из колючей проволоки. А еще рядовой Пилипчук вспомнил историю годичной давности, как дембеля чистили, а затем и бетонировали выгребную яму возле столовой. А еще… да ну его на фиг эти воспоминания.

— Так вот, товарищи солдаты, — продолжил старшина. — Как вы уже знаете, через неделю домой отправляется первая партия демобилизованных в запас военнослужащих нашей части. В нее по традиции войдут отличники боевой и политической подготовки, а так же те, кто своим добросовестным трудом помог улучшить, а если хотите, то и преумножить наше скромное военное хозяйство. Буду предельно краток. На данный момент возникла необходимость, срочно, в течение недели вырыть траншею под прокладку кабеля. Кабель должен пройти через участок леса от трансформаторной будки к помещению нового склада. Траншея должна быть глубиной метр, шириной сорок сантиметров и длиной около двухсот метров. Для таких молодцов как вы, это раз плюнуть. С командиром роты я договорился, от внутренних нарядов и несения караульной службы вас освобождают. Итак, каким будет ваше окончательное решение?

Как и предполагали ребята, вызов к старшине перед самым ужином, как, в общем-то и любое другое время суток, ничем хорошим не закончился.

— Товарищ старший прапорщик, а нельзя ли огласить весь список, — попытался известной цитатой из фильма подсластить горькую пилюлю ротный любимец и балагур рядовой Пилипчук.

— Пилипчук, я понимаю, вы отрабатываете амплуа ротного шута. Шутка в армии это хорошо, она скрашивает суровые военные будни. Но напоминаю, вы пока еще в армии, а не в милиции. В армии, последним шутит только старший по званию. Этой строчки нет ни в одном уставе, но долгая и добросовестная служба позволяет мне читать устав между строк, — игривое настроение непредсказуемого Пилипчука не понравилось старшине и он решил пресечь дебаты в самом начале, — еще вопросы есть?

— Когда начинать? — спросил сержант Мизин, осознав, что никаких других вариантов у них нет.

— Вот это другое дело, — оживился старшина, — завтра утром, когда рота отправится на плановые занятия, вы получите в каптерке сменное обмундирование и лопаты. Маршрут прохождения кабеля я покажу на месте.

Вдруг, совершенно неожиданно вопрос задал ефрейтор Сытин.

— Товарищ старший прапорщик, а нам надо только траншею вырыть или кабель тоже уложить?

Сытин спросил это так, без всякой задней мысли, ну, на всякий случай, чтоб потом не заставили еще и кабель укладывать. До армии он работал электриком на заводе и прекрасно понимал, что к чему.

Старшина задумался. Вопрос Сытина застал его врасплох, а старшина никогда не принимал скоропалительных решений. До этой минуты он был уверен: четверка еле-еле, но справится с траншеей за неделю, а кабель положат другие дембеля. Но, вдруг они закончат раньше и начнут болтать лишнее? Недооценка ситуации могла погубить дело.

— Я дам ответ к завтрашнему утру. А сейчас — все свободны.

— Разрешите идти?

— Идите.

Из канцелярии вся четверка направились в мерило всей армейской мудрости — курилку.

— Тебя кто за язык тянул? — спросил Мизин ефрейтора.

— Да ладно, нашли крайнего! Как по мне, лучше сразу уточнить, — оправдывался Сытин.

— Уточняй, не уточняй, а попали мы по самые помидоры, — подытожил Пилипчук, смачно затягиваясь киевским «Беломором».

Надо сказать, что старшина четвертой роты старший прапорщик Мудрук никогда и ничего просто так не делал. Дембельские работы своего подразделения он держал под цепким личным контролем. Что касается именно этой четверки увольняемых в запас, то на нее у старшины были особые планы, причем, далеко не бескорыстные. Главное в предстоящей работе, по мнению старшины, были не столько сроки, сколько полное отсутствие нарушений воинской дисциплины. Иначе возникнет ненужная огласка и… и тогда всё ради чего он старался, мягко говоря, не получится.

Мудрук рассуждал так: вся четверка из одного города, а значит — поехать домой вместе их заветная мечта, и вот ради этой мечты они сделают всё, как надо. Лишь бы… Пилипчук не подвел! А втроем им, пожалуй, не справится.

Цель, ради которой старшина взял подряд на эту работу был кабель. Вернее, не сам кабель, а его остаток. По проекту трасса кабеля должна идти вдоль тротуара и ограждения второй зоны. То, что гипотенуза короче суммы двух катетов старшина и без Пифагора догадался, а потому решил самовольно изменить проект. Сэкономленные двадцать пять — тридцать метров кабеля ему позарез нужны для дачи. Вот уж два года, как он закончил ее строить, но электричества там до сих пор не было. Это сейчас, кабель можно купить в магазине, а в советское время это был большой дефицит, как собственно и всё остальное.

На следующее утро, под насмешки и шутки всей роты, одетые в застиранную рабочую форму без погон и знаков отличия друзья по несчастью взяли лопаты и под командованием старшины выдвинулись на исходную позицию.

Не теряя ни минуты, взялись за работу. Несмотря на прохладную погоду, а стояла вторая половина октября, к обеду, все четверо изрядно вспотели и сбросили с себя бушлаты. Тяжелый лесной грунт со множеством переплетенных корней столетних сосен не давал быстро продвигаться вперед. К вечеру, полностью обессиленные, они все вместе прорыли не более тридцати метров.

Кинув бушлаты на пушистый пожелтевший слой хвои, четверка рухнула на них как подкошенная. Одна и та же мысль, возможно с небольшими вариациями бродила в головах обессиленных ребят.

— Что будем делать, командир? — наконец, нарушил общее молчание Пилипчук, обращаясь к своему сержанту.

— Ты прав! Надо срочно что-то думать. Иначе домой поедем не мы, а наши кровавые мозоли, — ответил сержант.

— И то не скоро, — подлил масла в огонь Ерофеев.

Вновь воцарилось молчание, которое опять нарушил Пилипчук:

— Может, к земляку в автобат сходить, посоветоваться?

— Ага, когда в прошлый раз ходил к нему советоваться, то вернулся без сержантских погон и на шестые сутки, — вспомнил Сытин.

— Всяко бывает, — нивелировал Пилипчук неприятное воспоминание, — Зато совет земляк дал дельный, ротного вора на третьи сутки вычислили.

— Всё хотел спросить, а за что с тебя погоны сняли? — спросил Ерофеев.

— На губе он сидел, за пьянку в расположении части, — ответил за Пилипчука Сытин.

— Повезло мне, что на губу попал, — без тени иронии вспомнил былое Пилипчук.

Услышав неестественную для армии фразу, все трое, несмотря на усталость, резко подняли голову и посмотрели на товарища. За два года срочной службы, казалось, ко всему можно привыкнуть… ко всему, кроме гарнизонной гауптвахты. Грозный имидж ее бессменного начальника тридцатисемилетнего старшего лейтенанта Гмыри приводил в ужас не только «совков», но и «дедушек» Советской армии. Последних начальник «губы» особенно «любил» и держал для них самую грязную и вонючую работу, ибо истинным ветераном армии считал себя, а не этих обнаглевших двухгодичных самозванцев.

Почувствовав на себе удивленные взгляды, Пилипчук тоже поднял голову.

— Так вы не знаете, что случилось? Я не шучу, я действительно был счастлив, что на губу попал, а не в цинковый ящик.

— Ты лучше расскажи, а то опять пойдешь к земляку и, если вернешься на шестые сутки, мы домой поедем не раньше декабря, — попросил Ерофеев, понимая, что без земляка из автобата им самим ничего не придумать.

— Раз публика требует, — Пилипчук поднял бушлат повыше и, облокотившись спиной к вековой сосне, продолжил, — помните, зачем я тогда к земляку ходил?

— Помним, давай дальше.

— Прихожу я к нему вечером, после ужина, часам к восьми. У него в шестом ангаре карбюраторная мастерская. Ангар был почти пустой. Стоял только старый танк, киношники на ремонт притащили и 412-й «москвич» ихнего чокнутого замполита, без колес и тормозных дисков, на четырех винтовых опорах. А земляк мой, еще будучи «черпаком», маленького крысенка поймал и приручил, так, по приколу, чтоб веселее служба шла. Крысенок этот по прозвищу Кузя, днем жил в мастерской, крутился под ногами, глаз радовал, а на ночь земляк его в кабинах разных машин отбивал, ну чтоб крысенок травленого зерна не наелся, которое зам по тылу во всех ангарах рассыпал.

В тот вечер, когда я пришёл к нему, все батальонные машины ушли на учебный марш, вот и «отбил» он крысенка в замполитовском москвиче. А меня, для разговора в танк пригласил, ну чтоб нам никто не мешал. У него там, в танковом огнетушителе самогон хранился. Ну и я, как говорят в Одессе, не пустыми руками — закуску принес. Земляк человек обстоятельный, торопиться не любит, потому и расположились мы не спеша, с комфортом. Хоть места в танке немного, но сало, лучок и огурчик я нарезал и красивенько так разложил. Когда наливали по третьей, и беседа вплотную принимала нужный мне оборот, вдруг, услышали сильный шум. Тихонько открыли водительский смотровой люк, наблюдаем. В ангар, пиная ногой все, что попадется, зашел автобатовский замполит. Злой, аж синий.

Замполит был в полевой форме с кобурой на боку. Как потом выяснилось, он с женой в дым разругался, и идти ему после суточного наряда некуда. Не найдя никого, на ком можно сорвать злость, ибо весь батальон на марше, он, наконец, подошел к своему «москвичу», хлопнул дверцей и стал укладываться спать. В дежурном освещении было хорошо видно, как доверчивый Кузя вылез на торпеду «москвича» и стал ждать, когда пришелец захочет с ним поиграть. Что было дальше — страшно вспомнить! Первый выстрел — мимо Кузи, но лобового стекла как не было. Второй — пуля ушла куда-то в двигатель. Кузя, спасая жизнь, стал рикошетом метаться по всему салону. Вскоре, крысенок опрокинул на себя банку с отработкой и, прыгая по сиденьям, заляпал маслом весь салон. Обезумев от наглости неуязвимой крысы и тех убытков, которые она уже нанесла, замполит перестал стрелять и схватил огромную монтировку, лежащую на заднем сидении. Он, во что бы то ни стало, хотел прибить непрошеного гостя. Наконец, Кузя, перепачкав абсолютно всё своими масляными лапами и хвостом, выпрыгнул через разбитое стекло и спрятался под днище «москвича».

Окончательно потеряв разум, замполит выскакивает из машины и со всей дури швыряет в крысенка монтировкой. Монтировка летит мимо Кузи, но абсолютно точно попадает в заднюю винтовую стойку и выбивает её. Вторая задняя стойка не выдерживает, и задница «москвича» с грохотом падает на бетонный пол. Войдя в охотничий раж, замполит выбивает ногой и передние стойки, пытаясь тем самым, хотя бы, днищем машины придушить ненавистную ему тварь.

Но боевой крысенок умирать не собирался. В последнюю секунду он выскочил из ловушки, и, оставляя за собой черные следы масляных лап, помчался в нашу сторону. Двигатель в «москвиче», как на грех стоял без коробки передач. От удара передком об пол его срывает с подушек крепления и он с грохотом, ломая крыльчатку вентилятора и гнилую переднюю панель выкатывается на пол. Видя, что от его машины ничего не осталось, а виновник всех бед невредимым уходит от наказания, замполит от отчаяния выпускает остаток обоймы своего «Макарова» Кузе в след.

Добежав к танку, крысенок ловко прыгнул на броню и скрылся в открытом нами смотровом люке. Короче, когда замполит уже даже не синий, а белый от ярости открыл башенный люк и увидел в танке нас, с самогоном, салом и Кузей на руках, то ни слов, ни патронов у него уже не было.

— Бедняга! — покачал головой Мизин.

— Еще бы! Я на губе два дня от стрельбы отходил. Хорошо начальник губы терпеть не мог этого выскочки замполита. А когда узнал, как тот свою собственную машину изуродовал, то так смеялся, чуть легкие не вылетели. Мы с земляком пять суток, как в санатории провели, ей богу не вру, отоспался за весь год.

— Да не ты, — философски заметил сержант Мизин, — замполит бедняга. Сначала жена от тела и кухни отлучила, потом какая-то крыса машину развалила, а напоследок еще вы с самогоном.

— И за патроны придется отчет писать, — вставил Ерофеев.

— Наверно, в тот день не только жена и крыса, но и звезды к замполиту жопой повернулись, — закончил тему ефрейтор Сытин.

— Встать! Смирно! — первым заметил старшину младший сержант Ерофеев.

— Вольно! — скомандовал старшина, пессимистически осматривая выполненную работу, — завтра привезут поддоны с кирпичом. Сытин, вы кажется электрик?

— Так, точно.

— Знаете, как укладывать кабель в земле? — старшина посмотрел Сытину прямо в глаза.

— Так точно, приходилось.

— Когда закончите с траншеей, получите на промскладе кабель. Накладная на столе у командира вашего взвода. Вопросы есть?… Вопросов нет, вот и отлично. Не опоздайте на ужин.

Когда старшина скрылся за деревьями, Мизин достал из-за спины недокуренный бычок сделал затяжку и процедил сквозь зубы:

— Пилипчук, дуй к земляку.

Когда за минуту до вечерней поверки Пилипчук, наконец, зашел в расположение роты, у всех троих отлегло сердце. После отбоя четверка собралась в курилке на совещание.

— Что так долго? — спросил Пилипчука Мизин.

— Вы ж знаете, земляк человек обстоятельный, пока норму не выпьет — в деле не разберется, — оправдывался Пилипчук, — а потом я еще бегал, кое-что проверил. Похоже, земляк дело говорит.

— Не тяни, я бойцом так не уставал, как сегодня. Еще минута и усну прямо тут, — процедил сквозь сон Ерофеев.

— Короче, крутит старшина, — начал свой рассказ Пилипчук, — кабель через лес редко прокладывают. В основном вдоль дорог и коммуникаций всяких. Чтоб был ориентир и меньше вероятность его повредить. Я тут сбегал по предполагаемому правильному маршруту. Отмерил его шагами, потом забежал под навес промсклада. Хорошо наша рота в первый караул заступила, а то б пристрелили нафиг.

— А кто на посту был?

— Левченко.

— Так он нормальный мужик.

— Сало жрать из моей посылки он нормальный! — неожиданно вспылил Пилипчук, — пять минут держал под прицелом на земле, пока объяснял ему, что ни воровать, ни печати ломать не буду. Хорошо, хоть тревожную группу не вызвал.

— Ну а ты бы на его месте что сделал? — спросил ефрейтор.

— Соображал бы быстрее! Земля-то холодная, не май месяц. А я в одном п/ш.

— А на кой хрен ты на склад полез?

— Бирку на кабеле посмотреть. На каждом отрезанном куске кабеля вешают бирку с его длиной. Мне это тоже земляк объяснил.

— И что дальше?

— А то, что длина кабеля совпала с длиной предполагаемого правильного маршрута.

— Там у кабеля еще должны остаться свободные концы метров по десять, для входа в здание, — авторитетно, как бывший электрик заявил Сытин.

— Земляк сказал об этом, так что я и это учел.

— Ну и, что ты предлагаешь? Вырыть еще более длинную траншею? — спросил Мизин.

— Нет, я предлагаю стопроцентный дембель в первой партии.

В последующие три дня друзья по несчастью работали как-то странно. Они не рыли траншею, как все нормальные люди, от начала до конца, а копали только в тех местах, где траншея огибала корни больших деревьев, то есть непрямые участки. Старшина ежедневно проверял выполненную работу. Необычная методика рытья траншеи несколько озадачивала, но вмешиваться в производственный процесс он оснований не видел.

Вечером, когда до отправки первой партии дембелей оставалось два дня, старшина в очередной раз решил взглянуть на траншею. Было довольно поздно. Но полная луна и пробивающийся сквозь большие, но редкие сосны свет уличных фонарей вполне достаточно освещали нужный участок лесного ландшафта. Вдруг, от внезапно открывшейся ему картины, старший прапорщик чуть не подавился собственной слюной. Его взору предстала великолепная, освещенная лунным светом, и вырытая по всем нужным размерам траншея, хотя еще утром её готовность была не более тридцати процентов. Чудеса в гражданской жизни может это и нормально, но чудеса на военной службе это вопиющий беспорядок! А борьба с беспорядком — святая обязанность каждого старшины. Для детального разбора полетов было поздновато и старшина решил дождаться утра.

В девять утра следующего дня, после завтрака и наведения идеального порядка в казарме и прилегающей территории, весь батальон был построен для встречи своего командира. Замыкая первую шеренгу третьего взвода четвертой роты, старшина оглянулся назад. Мизин, Сытин, Ерофеев и Пилипчук, как ни в чем, ни бывало, стояли в строю. По расчетам старшины, в эту минуту, освобожденная от службы четверка, в поте лица должна укладывать кабель. Сумбур тревожных мыслей прервала команда начальника штаба:

— Батальо-о-н, сми-и-рно! Равнение на средину! — подъехал УАЗик командира батальона.

Сразу после утреннего построения и развода на плановые занятия, старшина решил разобраться что происходит с его проектом прокладки кабеля.

— Сержант Мизин, — позвал старшина.

— Я, — отозвался сержант.

— Ко мне.

— Товарищ старший прапорщик, сержант Мизин по вашему приказанию прибыл. — по всей форме доложил Мизин.

— Товарищ сержант, почему ваше отделение самовольно оставило работы? — сдерживая раздражение, но пытаясь говорить спокойно, в рамках устава, спросил старшина, — домой расхотелось?

— Никак нет! Товарищ старший прапорщик. Домой хотим, а работу уже закончили.

— Может, вы меня не так поняли? Я повторяю, работа считается выполненной, если кабель уложен, а траншея засыпана.

— Мы так и сделали, товарищ старший прапорщик. Как по науке, уложили кабель, присыпали его песком, потом слой кирпича, а по кирпичу уже грунт.

— Вы что себе позволяете, сержант? Смирно! За мной бегом марш. — В минуты, когда Мудрук злился, его лексика автоматически заполнялась командами из армейского устава, что само по себе не плохо, ибо другим людям ничего кроме матерных слов в голову не приходит.

Старшина и сержант подбежали к месту работ, Мудрук вновь не поверил своим глазам. Там, где еще вчера поздно вечером луна освещала пустую траншею, виднелся свеженасыпанный, длинный бугорок земли, по концам которого торчали аккуратно скрученные колечки кабеля.

Чудеса множились с угрожающей быстротой.

— Вы ничего не хотите мне сказать, товарищ сержант? — спокойно спросил старшина, догадываясь, что его, как пацана, обвели вокруг пальца.

— Товарищ старший прапорщик, я думаю, если завтра, вы с чистым сердцем, проводите нас домой, то возможно рядовой Пилипчук вспомнит, куда он дел оставшийся кусок кабеля.

— Вы свободны, — процедил сквозь зубы старшина и, когда Мизин удалился, добавил, — я вам покажу «домой»! Щенки.

Последняя ночь перед увольнением в запас — священная ночь для каждого солдата срочной службы независимо от звания. Мысль о том, что эта ночь рано или поздно наступит, каждый день согревала душу любого, кто по воле военкомата переступает порог воинской части. Последняя ночь самая сладкая, желанная и, как ни парадоксально прозвучит, грустная ночь расставания с армией. Только в эту ночь, и не днем раньше, бывший молокосос, пришедший сюда два года назад, может ударить себя кулаком в грудь и сказать: «Я смог, я выдержал, я прошел до конца и не сломался, значит, я не хуже других!». Только в эту ночь понимаешь, что вся эта казенщина и непреодолимая армейская тупость, которая в кровь резала неокрепшие души, есть не что иное, как обыкновенное духовное испытание. Точно такое же, как и огромные физические нагрузки для изнеженного домашней жизнью юноши.

А теперь… теперь все, конец! Приказ об увольнении подписан, оглашен перед строем и завтра утром армейская служба станет твоим прошлым. А впереди ждет такая желанная и слегка пугающая своей неизвестностью гражданская жизнь.

По традиции, парадная форма дембеля за сутки до увольнения, должна висеть не в каптерке, а на спинке его кровати. Чтоб хоть как-то скоротать последние волнующие часы, увольняемые в запас еще и еще раз проверяли каждую деталь своего гардероба, будто от этого зависело что-то очень важное. Когда вся эта бесконечная глажка давно выглаженного и чистка давно вычищенного изрядно надоела, наступила полночь. Никто из суточного наряда на дембелей внимания не обращает. Вся рота, в том числе и дежурный офицер, делали вид, будто их уже не существует.

Друзья по дембельскому аккорду вновь собрались в курилке.

— До сих пор не верю, что мы так легко выкрутились, — устраиваясь удобнее, сказал Ерофеев.

— Видели б вы рожу старшины, когда мы с ним подошли к засыпанному кабелю, — продолжил разговор Мизин, — вытянулась, как у добермана, вот-вот в глотку вцепится.

— Жаль, сержант, что ты один с ним пошел. Хотел бы я на это посмотреть, — улыбаясь, произнес Пилипчук.

— Какой я тебе сержант? — наиграно возмутился Мизин, — по приказу комбата с ноля часов этого дня я гражданский человек.

— Ладно, выёживаться, гражданский! Лычки надраил, как у кота яйца… — Пилипчук вновь вернулся к теме старшины, — жаль, что не видел его рожи. Зря, что ли весь день и полночи на экскаваторе работал. Мне ведь земляк экскаватор всего на сутки дал. У них в автобате своих аккордов невпроворот. На гражданке расскажу, как я в первый раз в жизни на тракторе сидел.

— Ты ж сказал, что до армии на нем работал?

— Это я так, что б вы не волновались, — признался Пилипчук.

— Ну, ни фига себе! — вырвалось у Сытина. До него только сейчас дошло, какому риску они подверглись.

— А куда ты дел остатки кабеля? — вспомнил Мизин.

— Так я его назад на промсклад затащил, и бирку повесил: «сорок два метра для старшины, хранить в оба глаза», — улыбнулся Пилипчук, — накладной-то у Мудрука больше нет, значит, днем завсклад ему ни хрена не даст. Ну, а ночью? Ночью пусть, как я, проявит чудеса героизма, воинской смекалки и попробует забрать свой кабель под носом у часовых. Я его специально на заборную сетку облокотил, чтоб хорошо видно и сильней искушение было. Ребят в ротах про кабель предупредил, желающих получить отпуск при задержании вора хоть отбавляй. Так, что сторожить кабель будет весь батальон.

— Мужики, что-то я не понял. Если мы старшине в компот нагадили, то кто ж рапорт подал на наше увольнение? — спросил Сытин и все внимательно посмотрели на Пилипчука.

— Ну, а кто у нас самый старший?… Комбат и подал… — не моргнув глазом ответил Пилипчук.

— Не понял? — Удивился Мизин, — когда это ты у комбата был?

— Старшина, сволочь, подал рапорт не на наше увольнение, а на воровство трактора. Нас с земляком вызвали в штаб. Пришлось рассказать все от начала до конца. Светило нам по пять суток губы, но когда комбат узнал, где лежит остаток кабеля, — Пилипчук сделал паузу, — я минут пять ждал, когда он смеяться перестанет. Ну, короче, вместо ареста за нарушение дисциплины, нам за проявленную воинскую смекалку подписали увольнение.

— Прав старшина — неожиданно произнес Мизин.

Все удивленно глянули на товарища.

— Последним в армии шутит старший по званию, — закончил свою мысль сержант.

Шакалы

Утро текущего дня

Стояла середина сентября. Тропа петляла, как перепуганный заяц, от одного укрытия к другому. От сбитого снарядом дерева в небольшую впадинку между холмами, из неё в подлесок, затем к ручью. Младший сержант Щава и старший сержант Быковец шли в сторону семнадцатого наблюдательного, Бык — старший, он впереди. На ближайшие сутки Бык для Щавы вроде Бога, или, по крайней мере, его первого заместителя. Таков устав российской армии.

Суета лагеря позади. Говорить не хочется, курить нельзя, мозги свободны. Инструкция курить не запрещает, но запрещает Бык, а он старший. Главное вовремя сменить Ляпорова и Сову. Опоздание на десять минут уже ЧП. Семнадцатый самый удаленный и, потому, очень опасный пост. Ставят туда новичков и штрафников. Щава новичок, а Бык за драку с Кафтаном. Бык до сих пор косолапит, болит яйцо, а еще Кафтан вывихнул ему большой палец правой руки. Но Бык сам нарвался, Кафтан реально сильнее. За драку Кафтан получил два наряда на «гавнишко», то есть дневальным. У них с Быком старые терки. За какие грехи Ляпоров и Сова на семнадцатом, знает только командир роты.

Наряд перешел ручей и стал подниматься на скалу. С соседней горы за каждым движением Щавы и Быка следит пара внимательных глаз. Наряд два раза одной дорогой не ходит. Как будут возвращаться Ляп и Сова, знает только Ляп, он дежурный. Бык уперся в слой глины, из которой, словно ступеньки, торчали корни старого дерева, достал длинную спицу и стал прощупывать. В одном месте спица упёрлась во что-то твердое. Рисковать не стали, поднялись в другом месте. У пары глаз, наблюдавших за нарядом, как у чеширского кота родилась еле заметная улыбка.

Щава знал, почему Бык бодался с Кафтаном. Ему в курилке, в виде учебного пособия, рассказал Ляпоров. В конце мая этого года Бык, Кафтан и Ляпоров стояли на четвертом шлагбауме. Кафтан дежурный, Бык помощник, Ляпоров пулеметчик, он же снайпер. Колонну из трех военных УРАЛов замкнул, подоспевший в последнюю минуту УАЗик. УРАЛы везли продовольствие, старую армейскую мебель, одеяла и палатки. Кафтан проверял документы, Бык осматривал груз. Снайперу запрещено во время досмотра покидать пост, к тому же снайпер, согласно инструкции, может стрелять без предупреждения. Об этом все знают и это дисциплинирует. Никто не суетиться, не подгоняет, не спорит, без разрешения не заводит двигатель.

Из последнего УРАЛа Бык принес две банки тушенки и бутылку спирта. Угостить земляка на посту — это традиция, даже не традиция, а примета, даже не примета, а скорей жертвоприношение. Отдашь малое — сбережешь целое.

До армии Бык жил с матерью и сестрой в Краснодаре. Отца не помнил, мать всегда на работе. Старшая сестра была ему и отцом и матерью. Учился плохо, еле-еле закончил восемь классов. Любил футбол, но из спортинтерната выгнали за нарушение режима. Уникальное место Краснодар. Здесь все народы — украинцы, татары, русские, армяне, азербайджанцы, евреи живут в мире и согласии. Наверное, климат такой — всем всего хватает. Мать уговорила соседа-еврея взять сына учеником. Еврей ювелир.

Красота — страшная сила! Бык сразу понял: часы и украшения — это его судьба. Уже через месяц Бык мог отремонтировать золотую цепочку так, что только хозяин магазина видел место спайки, а через полгода Бык не только отличал искусственный алмаз от природного, но и страну где этот алмаз обработали. Еврея за науку почитал, как отца родного.

УРАЛы прошли досмотр, и ушли в горы, остался УАЗик. По местным дорогам без попутного груза никто не ездит. Военные тоже люди. Мешок картошки, прикроватная тумбочка, бухта кабеля, узел с тряпками или ящик пива — везде кому-то что-то надо. Кафтан закурил и пошел отлить, Бык проверял документы. Капитан и водитель УАЗика сидели спокойно, документы в порядке. Бык заглянул в салон — чистота, будто не армейский УАЗик, а представительский «Мерседес», только домкрат и баллонный ключ. Из-за угла КПП вышел Кафтан. Проверять больше нечего, но Бык медлил. Капитан, старший машины, нагло улыбнулся и протянул руку забрать документы.

Есть две точки зрения на прошедшие после этого события. Первая — капитану тупо не повезло, нарвался на Быка, и вторая, научно более обоснованная, — понты на войне вещь лишняя, если не сказать опасная.

Короче, капитан протянул руку, оголил запястье правой руки, на котором мелькнули дорогие часы. «Швейцария, эксклюзив, титановый корпус, основной и три платиновых циферблата, небьющееся стекло, золотые цифры и стрелки украшены бриллиантовой крошкой». Подобные часы Бык видел в рекламных каталогах своей ювелирной лавки, и прекрасно помнил их стоимость. Через две секунды кассовый аппарат в голове Быка щелкнул и выдал цыфру: тридцать тысяч баксов, не меньше!

«Это что ж получается? — подумал Бык, — мотострелок, даже не полковник, с целым состоянием на руке? А плюс к этому идеально чистый салон? А наглая рожа? Нет, братцы, это не русский офицер! Тут закордонным барством попахивает!»

Условную фразу: «Как всегда, все в порядке», Бык произнес четко и громко. Ляп тут же взял на прицел водителя. Вернувшийся Кафтан, щелчком пальца отбросил окурок в сторону, решительно распахнул пассажирскую дверцу и, как учили на занятиях по практической психологии, провел тест. А именно, прямым в челюсть отбросил капитана к водителю.

Суть теста: если в ответ прозвучит родной мат, угрозы и желание дать сдачи, значит свои, и тогда придется извиняться, объяснять, что на КП до сих пор нет компьютерной связи для идентификации личности и так далее. Любая иная реакция — предмет для дальнейшего разбирательства. Тест хоть и примитивный, но в военно-полевых условиях совершенно безотказный. Особое доверие к тестируемому, вызывают изысканные матерные слова и врожденное умение ими пользоваться.

Но тут все было по-другому. В ответ на удар прозвучал выстрел и непонятное междометие, скорее всего на арабском. Первым успел выстрелить водитель, вторым Ляпоров. Пистолетная пуля водителя, попав в стойку двери, рикошетом царапнула Быка. Бык согнулся и присел на землю. Разъяренный Кафтан, оттолкнул мертвого водителя, вытащил капитана на дорогу и уже в бестестовом режиме продолжал наносить удары. Через час приехал наряд из комендатуры, липовый капитан оказался важной птицей. Всех наградили. Через несколько дней Бык вернулся из санчасти. За это время Кафтан продал часы задержанного капитана подполковнику из ФСБ, который вел это дело. Вместе с деньгами, которые нашли в УАЗике, получилось почти шесть тысяч зеленых американских рублей. Разделили на троих. Но проблема не в этом, а в том, что Бык хотел часы оставить себе, поэтому с Кафтаном больше не разговаривал. Но это было в прошлом.

Остался последний участок пути. Еще минут двадцать и наряд у цели. Бык ослабил ремень каски, разболелась шишка на голове. Каждый нес около двадцати килограммов груза, не считая оружия, но это ерунда, в учебке груз достигал сорока килограммов. Все, кто попал служить в роту охраны и технической поддержки, проходили одну и ту же учебку, но причины подписать контракт и остаться на сверхсрочную у каждого были свои.

Бык, он же Быковец Юрий Афанасьевич, два года назад не то, что дни, часы считал до дембеля. Во взводе из семи человек его призыва, служить остались двое, он и ефрейтор Сычев. Двоих убили, а троих комиссовали, одного по ранению и двух с язвой желудка.

Но ситуация изменилась буквально за день. Шла обычная боевая операция. Отделению пулеметчиков старшего сержанта Быковца поручили прикрывать тыл роты десантников. После двухчасового боя десантники сели на БТРы и ушли дальше. За солдатами Быковца и трупами боевиков должна придти отдельная машина. После боя в задачу отделения прикрытия входили сбор и погрузка убитых боевиков. Что поделаешь, не гвардейское это дело таскать убитых противников. В последнее время десант и спецназ раненых и пленных не оставляли. Ибо тех после лечения и допросов отпускали, а может, и выкупали, кто их разберет. Короче, рано или поздно боевики возвращались в банды. Этот круговорот боевиков в природе изрядно поднадоел. Поэтому с недавних пор брали одного-двух в качестве языка, остальных добивали. Своих же раненых и убитых гвардейцы увезли с собой, так что работы не много. Восемнадцать трупов стащили в кучу, обыскали. Все ценное десантники уже забрали. Такова жизнь, трофеи на этой войне никто не отменял.

Машина задерживалась. Бык от скуки решил обшарить окрестности. Один раз ему уже повезло. Полгода назад, при прочесывании местности, он нашел под кустом шикарную, практически новую «беретту». Пистолет, потом в качестве подарка на день рождения, преподнесли начальнику штаба полка, а Бык за понимание текущего момента и служебное рвение, получил старшего сержанта и отпуск.

И в этот раз, отточенный боевой глаз обнаружил на камнях еле заметный кровавый след. След привел Быка к еще одному телу. Видимо, смертельно раненый боевик хотел выйти из боя, но сил не хватило. Китайский ТТешник Бык отбросил в сторону, такого добра у него полмешка наберется, покрутил в руках дешевые немецкие часы, но брать не стал, а взял две гранаты и хороший кинжал, местной работы. Но главной добычей было не это, в боковом кармане брюк боевика, на уровне колена, лежала банковская упаковка стодолларовых купюр. Через неделю Бык подписал контракт еще на два года. Начальство глупых вопросов не задавало. Деньги очень пригодились, они пошли на приданое сестре, то есть деньги Быка, и деньги родителей жениха позволили молодым купить скромную трехкомнатную квартиру в Краснодаре. Так Бык отблагодарил сестру за всю её нежность и заботу о нем.

У входа в пещеру, которая и являлась семнадцатым наблюдательным постом, наряд появился вовремя. Бык глянул вниз на небольшую щель в скале, служившую окном. На нитке висела пустая гильза от ПМ, значит порядок. У Быка с Ляпом был свой код безопасности. После условного стука и пароля бронированный люк открылся, наряд вошел внутрь, и тут же люк тщательно задраили.

Пещера представляла собой естественно образовавшееся миндалевидное пространство площадью около сорока квадратных метров, с ровным полом и очень неровным потолком. Понятно, что пол стал ровным уже благодаря человеческому вмешательству. Справа от входа, где высота потолка была наибольшей, стоял деревянный стол, на котором лежали два открытых ноутбука. За столом рабочее кресло. Компьютеры соединялись с радиопередатчиком. Освещали помещение смотровая щель в наружной стене, служившая окном, и обыкновенная вкрученная в патрон лампочка, висевшая под потолком над компьютерами. Рядом, прямо на полу, стоял деревянный топчан с постелью. Левая от входа часть пещеры имела более низкий потолок, плохое освещение и почти не использовалась.

После немногословного приветствия и сакрального ритуала совместного перекура, началась процедура передачи смены. Довольный, что добрались без происшествий, Бык не заметил, что Ляп суетился больше обычного. Иногда Ляпоров порывался что-то сказать, но обрывался на полуслове. Бык, не спеша, проверил опись имущества и сравнил с наличием, дружба дружбой, а служба службой. Ляп не обижался, ибо он поступал точно так же. Затем Бык открыл оперативный журнал. Ничего существенного, кроме отказа двух датчиков: пятого и двести второго, в записях не было. Хотя странно, пятый отказывал уже второй раз за последний месяц.

Щава приступил к обязанностям помощника дежурного. Он поменял простыни на топчане, вынул и разложил принесенные продукты, заменил батареи питания, которые они принесли с собой. Сова, сдавая смену Щаве, собрал мусор, включая банку с мочой и кулек с фекалиями, и запихнул всё в приготовленный заранее мешок. По инструкции строго запрещено оставлять любые признаки жизнедеятельности как внутри поста, так и по дороге к нему. Старшина роты лично проверял отходы с семнадцатого, и не дай Бог там не окажется какой-нибудь пустой консервной банки или упаковки от печенья.

Не давал покоя пятый датчик. Может, думал Бык, он находился на дне ущелья, и повышенная влажность как-то влияет на его работу?

Бык расписался в журнале. С этой минуты он принимал на себя командование наблюдательным пунктом и всеми кто там находился. Наступил момент прощания. Бык открыл соответствующее окно на рабочем компьютере. Вебкамеры, расположенные у входа в пещеру показывали полное отсутствие какого-либо движения. Выход свободен.

Когда люк, после ухода смены, задраили, то оба Бык и Щава вздохнули с облегчением. Самое опасное позади. Бык скинул бушлат, расстегнул гимнастерку, и плюхнулся в кресло перед компьютером. Затем, подумав немного, достал из кобуры пистолет и положил на стол, так, на всякий случай, когда оружие рядом, оно спокойнее.

— Прием пищи без расписания, каждые четыре часа смена, я дежурю первый, — коротко, по-военному, Бык обозначил порядок службы на ближайшие двадцать четыре часа.

Теперь можно расслабиться и хорошенько отдохнуть, за их безопасность отвечает бронированный люк и толстые стены скалы, отделяющие наряд от беспокойного внешнего мира. Обязанности наряда простые: один наблюдает за оборудованием и изредка в бинокль осматривает ущелье, другой спит. Одно из неоспоримых преимуществ семнадцатого поста возможность поспать десять часов, пусть даже не подряд. На войне сон на вес золота.

Прошло минут десять. Щава и Бык из разных социальных слоев. Щава коренной москвич, сын бизнесмена и внук профессора. Попал в Чечню из дивизии Дзержинского, по контракту. Какая холера его закинула сюда, никто не спрашивал, ибо о таких вещах говорить не принято. Общего у них мало, на личные темы говорить не хотелось. Щава расстегнулся, снял ремень и улегся на топчан. И как только глаза солдата стали слипаться, вдруг произошло то, о чем он будет вспоминать всю свою жизнь.

Вначале был тихий звук. Из дальнего полутемного угла пещеры кто-то стал насвистывать увертюру к «Севильскому цирюльнику». Затем, сквозь пелену сонных глаз, Щава увидел, как от стены отделилась часть скалы и приобрела очертания человека в маскхалате. Щава кинулся к автомату, который стоял у ног, но функционально щелкнул затвор пистолета с глушителем и резиновая пуля, ударив младшего сержанта в правое плечо, отбросила тело назад. Бык побледнел от испуга и, без всякой команды поднял руки вверх.

— Скрипач, ты? — осипшим от страха голосом произнес Бык.

— Я… Скажи щенку, чтоб не дергался, резинок больше нет, остальные боевые.

Бык медленно повернул голову к своему помощнику и тихо произнес.

— Володя, без команды ничего не делай, — затем, оправившись от испуга, добавил, — это не духи, но и… не совсем друзья.

Щава присел на топчан и, превозмогая первую самую сильную волну болевого шока, тихо прохрипел:

— Понял.

— Теперь оба встали, и назад к стене, — скомандовал Скрипач.

Наряд выполнил команду. Скрипач собрал все оружие, включая гранаты, висевшие на брючном ремне Быка, и отошел к тому месту, откуда появился.

— Бык в кресло, помощник на топчан, — продолжал командовать Скрипач.

Щава и Бык вернулись на места.

— Как поживают Абрашка и Джебраил? — спросил Бык, хотя его мучил совершенно иной вопрос, а именно, как Скрипач попал в пещеру.

— Нормально. Абрашка должен тебе две тысячи, я принес их. Они лежат в среднем ящике стола, под газетой.

— Спасибо, но если ты из-за денег, то мне не к спеху.

— К делу, — Скрипач глянул на часы, — вот список номеров датчиков. Через восемь минут их надо поставить в тестовый режим.

— Надолго?

— Полтора часа.

— Это невозможно. Тестирование идет несколько минут.

— Бык, мне проще сломать тебе суставы, но Башир человек добрый, он приказал мирно договориться… А чтоб ты не думал, будто номера датчиков мне приснились, вот, в качестве гонорара, возьми это.

Скрипач кинул на стол небольшой кожаный футляр. В футляре лежали часы, которые Бык видел четыре месяца назад на том самом капитане, которого они с Кафтаном и Ляпом задержали на четвертом шлагбауме. Ошибки быть не могло, это те самые часы.

Карта расположения датчиков движения в ущелье — секрет за семью печатями, и находилась она только в отделе секретной связи. Технари из этого отдела обслуживали и меняли датчики. Идея взять под электронный контроль приграничное с Грузией ущелье оказалась плодотворной. За два, с небольшим месяца, контрабанда людей и товаров на этом направлении практически прекратилась. Вот только мощность датчиков оказалась слабой, потребовался промежуточный ретранслятор, который и находился на семнадцатом посту.

Часы в руках Скрипача означали одно: начальник особого отдела и стая шакалов в главе с Баширом в чем-то заодно. А раз так, то и кобениться нечего.

Справка.

Придорожное кафе «Автандил. ru» имело очень удобное географическое положение. Оно находилось на дороге связывающей два районных центра Чечни, а полноводный чистый ручей, стекающий с гор, снабжал хозяина кафе не только водой, но и электроэнергией. С начала конфликта, по неписаному закону, кафе «Автандил. ru» было нейтральной территорией. Именно здесь представители противоборствующих сторон назначали неофициальные встречи, если необходимость в таковых возникала. Поэтому усталый путник, произвольной политической ориентации всегда находил здесь, как горячий ужин, так и ночлег, что придавало кафе популярность, а хозяину — доход.

В советское время кафе носило странное и не только для Чечни название «Сапфирик». Но так как многое при большевиках было непонятным и принималось как есть, то и к названию кафе привыкли. Какое-то время в начале девяностых кафе было закрыто и разграблено. Новый хозяин появился только в девяносто пятом и назвал заведение «Алладин». Свое же нынешнее название оно получило, когда у хозяина появился телефон сотовой связи и интернет. Теперь, благодаря новой услуге, каждый проезжий мог залезть в свою электронную почту и проверить её.

Два раза нейтральный статус кафе подвергался сомнению. Первый раз, в 1997. Местного полевого командира, в прошлом Мишки Азоева, а теперь Мункара Азоева, бандитсвующего под шумок войны за независимость в местных горах, новая власть независимой Ичкерии, исключительно под угрозой уничтожения, призвала к порядку. Тогда Мункар, в качестве компенсации, решил взять под свою крышу доходное кафе.

Заявившись в полном военном маскараде, с двумя подручными, он объявил хозяину, что с сегодняшнего дня тот платит ему пятьдесят процентов от своей прибыли. Хозяин спорить не стал, но вот незадача, выяснилось, что платить некому. Мункар исчез. Нашли его только через три дня в каком-то заброшенном сарае. Герой войны висел за ноги. Бедняга умер от кровоизлияния в мозг. Но было еще одно странное обстоятельство, ни новая власть свободной Ичкерии, ни родственники повешенного, убийц искать не стали. Создалось впечатление, что окружающие вздохнули с облегчением. Даже темный ангел из Корана, чьим именем назвал себя Мишка Азоев, не помог самозванцу.

Второе покушение на независимость «Автандил. ru» было уже в 2001 году. Тогда в расположение федеральных войск, расквартированных на этой территории, заместителем начальника особого отдела дивизии прислали человека «из Москвы». Парень с первых дней, что называется «закусил удила». Слухи о том, что Восток — дело тонкое, считал явно преувеличенными и даже вредными. Через месяц своего непосильного секретного труда, он узнал об особом статусе «Автандил. ru», и тут же заявился к хозяину. Результатом неофициального визита стал вполне официальный документ, в котором хозяин кафе обязался стать штатным осведомителем ФСБ.

И опять незадача! Машина, в которой ехал не в меру ретивый майор, а можно сказать, и без пяти минут подполковник, подорвалась на мине! Бумаги, естественно, все до одного сгорели. В том числе и подписанный хозяином кафе документ.

Справедливости ради, и федералы, и местные, недолюбливали это место. Так уж устроены люди, если кто-то не похож на них, то его не любят, особенно, если тот успешен в делах. Да, и чужая независимость всегда раздражает. Поэтому, каждая сторона придумала для кафе свое обидное название. Федералы называли его «Потный хачик», а боевики — «Тычка».

Конец справки.

За неделю до этого

Полковник Москалев спешил на очень важную встречу. Её важность определяло задание, которое он получил из Москвы. А именно: семья одного из погибших лидеров боевиков, находящаяся в федеральном розыске, в обмен на гарантии отказа от политической пропаганды, должна негласно покинуть Чечню.

Раздраженные и ругательные мысли, как замкнутая магнитная лента крутились в голове полковника. «Им в Москве хорошо задачи ставить! Сучьи дети! — думал про себя Москалев, — а какая может быть гарантия? Гарантия только одна — отобрать ребенка… Падлы московские! Вот только с детьми я еще не воевал!» Бронированный УАЗик полковника остановился у входа в кафе «Автандил. ru». Двое сопровождающих хотели было идти с полковником, но он жестом приказал остаться. Полковник опаздывал, а это еще больше раздражало. Он прошел через общий зал, где сидело с полдюжины местных бродяг, и вошел в отдельный кабинет. Собеседник полковника уже ужинал. Ребра молодого барашка и вареный картофель составляли весьма аппетитную пару.

— Извините за опоздание, — вместо приветствия сказал полковник и присел за столик, напротив.

— Ужинать будете? — спросил собеседник.

— Спасибо, Башир, но…

— Я знаю. Сейчас принесут.

Дверь кабинета открылась, и вошел хозяин.

— Добрый вечер, — хозяин поставил на стол овсяную кашу и пропаренную котлету.

— От такого ужина ваша язва не пострадает, — улыбнулся Башир.

— Спасибо.

Полковник не знал с чего начать, и… немного подумав начал с ужина. Каша и котлета оказались поразительной вкусноты. Настроение улучшилось.

— Алла у вас? — спросил полковник, доедая остатки.

— У нас, — спокойно ответил Башир.

— Будете переправлять?

— Уже задаток взяли.

— Вы никогда не лезли в политику, зачем вам это надо?

— А мы и сейчас не лезем, договор о непоставках оружия мы соблюдаем, а что касается доставки людей, денег, документов и ценностей, так это наш бизнес, в который мы никого не пустим.

— А наркота?

— Лично я не занимаюсь, но другим запретить не могу, у нас свои законы и своя, если хотите, демократия.

Башир налил себе и полковнику чай. Полковник не отступал.

— На этот раз ваша деятельность противоречит официальной политике Москвы. И как вы понимаете, без последствий не останется, — полковник недоверчиво покрутил в руках чашку с чаем, но все-таки сделал несколько глотков.

— В моем детстве была популярна поговорка: «Если спорт мешает школе, бросай школу». Послушайте, полковник, нельзя так серьезно относиться к своим служебным обязанностям, а особенно бредовым приказам из Москвы. Давайте лучше заключим пари. Если Алла через две недели не окажется в одной из европейских столиц, то я вам буду должен…, ну, скажем двадцать тысяч.

— У меня нет таких денег, во всяком случае, свободных.

— Но у вас есть замечательные швейцарские часы, можете их поставить.

Осведомленность Башира о его здоровье и имуществе отрезвила полковника.

— Пари говоришь!?… У тебя практически нет шансов, — полковник бравировал.

— Если б так было, вы бы здесь не сидели, или я ошибаюсь?

Полковник машинально допил чай. Зная шакала Башира и его стаю, на другое он не рассчитывал. Но и роль просителя ему не по чину, еще не все так плохо.

— Ну, что ж, когда личные интересы совпадают с государственными, работа начинает доставлять удовольствие… Я согласен.

— Автандил? — Башир позвал хозяина.

В кабинете появился хозяин.

— Принеси то, что я просил.

Хозяин принес небольшой, но крепкий металлический ящик, практически переносной сейф. Башир достал из кармана деньги и положил их внутрь ящика, полковник, так же, не колеблясь, снял часы и положил их в сейф.

На прощание, Башир обронил фразу, ради которой, собственно, и примчался Москалев на эту встречу.

— Когда все кончиться, я уговорю Аллу, не делать глупых политических заявлений, а больше сосредоточиться на детях. Думаю, она послушает.

Москалев механически покивал головой, затем встал из-за стола и сказал.

— Через две недели я зайду за своими деньгами.

— Или я за часами, — ответил Башир, продолжая наслаждаться ароматом, свежезаваренного чая.

Полковник, не прощаясь, вышел.

Семнадцатый наблюдательный

Бык открыл на компьютере соответствующее окно, ввел личный код, и поставил номера датчиков из списка Скрипача в тестовый режим. Потянулось тягостное ожидание.

Передвижной локационный комплекс ПВО. Комната секретной связи.

Полковник Москалев, его заместитель капитан Савченко и офицер связи лейтенант Осипов внимательно смотрели на монитор компьютера.

— Есть! — обрадовано прокричал Москалев.

Монитор высветил, что цепь датчиков выставленных у еле заметной горной тропы ведущей через перевал в сторону Грузии встала на тестовый режим, а это значит: любое передвижение по этой тропе электроника больше не контролирует.

— Капитан, берите ваше подразделение и ждите их в этом месте. — Полковник ткнул карандашом в точку на карте, где тропа упиралась в границу. — Им понадобится не меньше пяти часов, и не забывайте, с ними два ребенка. Открывать огонь только в крайней необходимости. Пограничников я сам скоординирую. Главное, перекрыть им все возможные пути с этой тропы, как туда, так и обратно… Нужны дополнительные силы.

— Неужели сработало? — капитан недоверчиво продолжал смотреть на монитор.

Полковник с видом победителя присел на край стола, закурил, и, глядя на капитана, с усмешкой произнес.

— А вы хотели давать им ложную карту!.. А вдруг у них еще один информатор! И вся операция насмарку… А номера датчиков в следующем месяце перекодируем.

— Товарищ полковник, но задействовав столь значительные силы, мы оголяем остальные участки… — с некоторым сомнением произнес лейтенант.

— Хватит рассуждать! За дело.

— Разрешите идти? — хором произнесли капитан и лейтенант.

— Идите.

Теперь полковнику осталось только предупредить пограничников и,… но думать об этом он пока не хотел. Дело в том, что во дворе «Автондил. ru» кто-то выставил на продажу почти новенький БМВ — 850. И просили недорого. «Хорошо бы приехать в отпуск на… нет, нет и нет!» Полковник гнал эти крамольные мысли, но они всё настойчивее лезли в его голову.

Семнадцатый наблюдательный. Прошло полтора часа

Скрипач глянул на часы.

— Все, пора, возвращай датчики на исходную.

Бык выполнил приказ и краем глаза заметил, что Скрипач полез в карман. Догадаться, что будет дальше, было не трудно.

— Скрипач, только один вопрос, Ляп предатель?

— Дурак, твой Ляп. Три года на войне, а ума так и не набрался. Я ему муляж малины выставил под окном, он и вылез.

— Какая ж малина в сентябре? — искренне удивился Бык.

— Так я и говорю, дурак.

Скрипач достал баллончик аэрозоля и пшикнул под нос Быку и Щаве. Оба отключились.

Первым пришел в себя Щава. Вскоре зашевелился и Бык. В отключке находились не более десяти минут. Когда силы вернулись, Бык кинулся к люку выхода из пещеры и плотно его задраил.

— Кто это был? — Щава внимательно смотрел на своего командира.

— Шакал Скрипач из стаи Башира.

— Я уже не первый раз слышу слово «шакал».

— Шакалами называют дезертиров элитных подразделений, причем с обоих сторон. Говорят, они неизбежно появляются на любой войне, быстро находят общий язык и… короче, они больше всех здесь зарабатывают деньги. Люди они опасные, везде имеют агентуру, поэтому с ними никто особо не ссориться. Наши делают вид, что их вообще не существует, скорей всего, негласное соглашение, а духи тоже иногда пользуются их услугами. Ну, а как они дела делают, ты уже видел. Давай осмотрим все вокруг, мало ли чего.

Щава и Бык принялись осматривать пещеру. Но ничего, кроме оставленных в ящике стола двух тысяч долларов, так и не нашли.

Прошло еще три часа

Башир и Скрипач сидели на вершине скалы неподалеку от семнадцатого наблюдательного, в невидимой для датчиков зоне.

— И как тебе этот новобранец? — спросил Башир.

— Ты про Шаву?

— Да.

— Понравился. Видел пацан, что не успевает, и все равно бросился к автомату. Есть характер, уважаю.

— Мы ведем его от самого призыва. Представляешь, на гражданке он ухлопал самого Финтиля.

— Это тот, что ворованные «Мерсы» в Чечню гонял? — удивился Скрипач.

— Папаша замазал военкома, чтоб тот его от суда в армию спрятал.

— «И кинули Щуку в реку!»

— Точно, как в басне, — усмехнулся Башир.

— Хорош, сучонок, недаром он мне понравился. Как хорек смотрел, не дай Бог, мне на секунду расслабиться, — с удовольствием вспомнил пещеру Скрипач.

— А знаешь, как Финтиль жабры по горизонту расставил?… Сынок напился и уснул в папашином «мерсе». Сам знаешь, у «рупьсорок»[1] сзади хоть вдвоем ложись. Просыпается сынуля — ночь, какой-то хрен за рулем, машина за город катит. Недолго думая, вынул шнурок из кросовка и накинул на шею незнакомому дяде за рулем.

— Полгодика уставной жизни ему не повредит, а потом можно и к нам.

— А Бык и Кафтан?

— Бык из бедной семьи, жаден, может продать. А Кафтанов слишком тупой, его надолго не хватит. Нет, я за них не ручаюсь.

— Пожалуй, ты прав.

Башир внимательно смотрел на экран своего сотового. Наконец, высветился улыбающийся смайлик.

— Все, дело сделано. Их встретили. Деньги у Абрашки.

— Не знаю, что и говорить, — покивал головой Скрипач, — даже обидно за русскую армию, купились на простую двухходовку.

— Твой прадед царский полковник, мой местный князь, а пролетарии еще долго будут лаптем щи хлебать, — подвел итоги Башир, — самый опасный из них лейтенант связи. Его прадед у Дзержинского служил, он еще доставит нам хлопот.

— И ты веришь во всю эту наследственную лабуду?

— Генетика это наука, а не лабуда.

Прошло еще два часа

Передвижной локационный комплекс ПВО. Комната секретной связи.

Капитан Савченко уже второй раз повторял свой доклад о ходе операции по задержанию. Полковник ничего не мог понять. Женщина с двумя детьми и, как минимум, один сопровождающий просто исчезли. Тропу и прилегающую территорию обыскали, чуть ли не по сантиметрам. Нашли два схрона, один пустой, другой с оружием, но никаких следов женщины с детьми нет.

Постепенно полковник стал понимать: пока они ждали живую бандероль в одном месте, те пересекли границу в другом. И границу открыл он сам, собрав в том самом одном месте, почти весь личный состав. Полковник снял трубку телефона и отдал дежурному приказ.

— Свяжитесь с командиром роты, наряд с семнадцатого наблюдательного сменить, и немедленно на допрос.

Прошло еще три часа

Допрос проводил лейтенант Осипов. Полковник сидел в соседней комнате. Никаких разногласий в показаниях Быковца, Щавы, Ляпорова и рядового Савченко не было. Ляпоров признал факт нарушения служебной инструкции. Он действительно вышел из помещения НП, чтоб собрать ягоды и попал в плен. Под угрозой оружия выполнил все требования.

Давать делу официальный ход полковник не хотел, это значило, расписаться в собственной глупости.

От бессилия и обиды особист срывал злость на подчиненных. Но тут, во время очередного разноса доложили, что в личных вещах старшего сержанта Быковца помимо коллекции оружия обнаружены деньги и дорогие часы. Даже тусклого света лампы было достаточно, чтобы полковник узнал свои часы. От ярости он побагровел.

— Где взял? — полковник ткнул часами в лицо Быку.

— Военный трофей, — не моргнув глазом, соврал Бык, ибо уже сам факт вопроса говорил о том, что Щава его не выдал.

— Трофей, говоришь!? Ну, хорошо, сейчас съезжу в одно место, а когда приеду, то ты за вранье под трибунал пойдешь, понял!?

Полковник кипел, как перегретый котел. «Его, старого лиса, как лоха на понт взяли! Да, если в управлении узнают, страшно подумать, анекдоты начнут сочинять! Полковник ФСБ заключил пари с благородным бандитом! Всё-ё! Закрыть эту лавочку к чертовой матери! Всю эту махновщину каленым железом… Я им покажу пари, я им покажу трофеи! Развелось Робин Гудов!»

УАЗик полковника в сопровождении УРАЛа с комендантским взводом на борту подкатил к кафе «Автандил. ru». Когда солдаты уже готовы были ворваться в помещение полковник, решил перестраховаться и остановил штурм. О-о-о! Как он потом благодарил своего ангела- хранителя за эту подсказку!

— Всем оставаться здесь. Я войду один. Если через десять, — полковник немного подумал и увеличил срок, — нет, через пятнадцать минут меня не будет, начинайте штурм.

Солдаты с облегчением вздохнули, а полковник решительно пошел к двери. Вдруг, входная дверь открылась, и на пороге появился сам хозяин.

— Господин, полковник, всегда вам рады.

Оба вошли внутрь.

— Где сейф с закладом на пари? — вместо приветствия раздраженно спросил полковник.

— Одну минуту.

Хозяин удалился к себе и вышел с сейфом в руках.

— Открой, — скомандовал полковник.

Хозяин беспрекословно выполнил приказ. Полковник почти рывком дернул дверцу. Под несколькими банковскими упаковками долларов, лежали часы, как две капли, похожие на те, что он держал в руках. Полковник улыбнулся и положил оба экземпляра часов назад в сейф.

— Уберите, — тихим голосом прохрипел Москалев.

Надо, же! Это в корне меняло дело! Он чуть сам не сделал себя посмешищем. «Теперь главное, чтоб Башир сдержал слово», — как заклинание повторял полковник, садясь в УАЗик.

Две недели спустя

Франция, Лазурный берег. Начало октября. Сезон заканчивается, отдыхающих уже не так много, как в августе. В полупустом кафе, у стены сидит компания русских туристов. Работает телевизор. Туристы сидят тихо, но бармен за ними приглядывает.

— Башир, на кой мы тут отсвечиваем, бармен скоро глазами протрет мне дырку в затылке? — Скрипач явно нервничал, — бабло зашарили, теперь либо на новое дело, либо по норам?

— Минуту, — Башир посмотрел на экран телевизора.

CNN передавал выпуск новостей. После короткой, но громкой заставки на экране появилась молодая женщина в мусульманской одежде, но с открытым лицом. Она давала интервью на чистом русском языке.

— Я не хочу говорить, кем был мой муж, национальным героем или нет. Для меня он был любимым мужем, а для детей заботливым отцом. Теперь, когда его нет, я, как и всякая другая мать, хочу посвятить себя детям. Теперь они для меня самое главное и дорогое в жизни. Никакой политики. Думаю, что муж одобрил бы мое решение.

На экране опять появилась шумная заставка.

— Вот теперь все, — Башир повернулся к друзьям, — значит так, господа, на норы и гуляние по ним даю шесть дней. Нас ждет серьезное дело. Дисциплина будет такая, что устав иезуитов покажется вам образцом демократии. Еще вопросы есть?

— Есть, — Абрашка давно хотел спросить и, наконец, решился, — а что за фокус с часами ты постоянно проделываешь?

Башир достал из кармана оба экземпляра часов.

— Часы называются «Близнецы». Сделаны в Швейцарии, по эскизам одного сильного мага. Их магия в том, что надолго они никогда не расстаются. Если я даю их человеку с добрыми намерениями, то они принесут ему удачу, и вернуться ко мне, а если наоборот, то… наоборот. Главное, чтоб второй экземпляр всегда оставался у меня.

— И ты веришь в эту хренотень? — удивился Скрипач.

— Помнишь, Вагиф кинул нас на сто тысяч? Я не убил его, а подарил часы. Он еще ржал по этому поводу. Теперь он благодаря Быку в федеральной тюрьме и сдает друзей мешками, а мы к этому не имеем никакого отношения. Ну, а историю с полковником вы знаете.

— Круто! — воскликнул Абрашка.

— У каждого из нас свои методы, а теперь исчезаем — закончил тему Башир.

Бармен только на секунду отвлекся, доставая что-то с нижней полки, а когда вновь посмотрел в зал, то компании русских уже небыло. Деньги за заказ лежали на скатерти.

Примечания

1

«Рупьсорок» — мерседес сто сороковой комплектацией кузова.

Content

Эдуард Богуш
Три разных армии
Армейские рассказы

Артиллерийская дуэль

Дембельский аккорд

Шакалы

Примечания