Джон Робертс

SPQR V. Сатурналии

Присцилле Риджуэй, которая не сдавалась; вечная благодарность за многолетнюю поддержку

Глава 1

Я снова ступил на землю Италии отвратительным декабрьским днем. Когда маленькое судно подошло на веслах к доку Тарента, ветер швырял мне в лицо холодный дождь. То было скверное время года для путешествий по морю – хороший мореходный сезон закончился несколько месяцев назад. Конечно, с моей точки зрения, не существовало такого понятия, как «хороший мореходный сезон». Мы покинули Рим в такую же паршивую погоду и, пометавшись среди скучной вереницы островов, направились к изрезанному берегу Греции. Там переправились через пролив, отделяющий эту страну от Италии, а потом обогнули южный мыс и оказались в относительно укрытых водах Тарентского залива.

Я сошел по сходням и ступил на берег с обычным чувством бесконечного облегчения. Нет, я не опустился на колени и не поцеловал землю, но только из соображений приличия. Мой желудок тут же начал успокаиваться, но дождь продолжал лить.

– Земля! – крикнул Гермес с глубоким и искренним облегчением.

Он нес под мышками свертки с нашими пожитками. Этот парень ненавидел море еще больше, чем я.

– Наслаждайся ею, пока можешь, – посоветовал я. – Скоро ты сменишь спазмы в животе на натертый зад.

– Ты имеешь в виду, что нам придется ехать верхом? – Гермес не любил лошадей почти так же сильно, как и море.

– А ты думал, мы пойдем в Рим пешком?

– Что ж, наверное, я смогу это выдержать… И далеко ехать?

– Примерно триста миль. К счастью, все триста – по первоклассным дорогам. Мы доберемся по Аппиевой дороге, по крайней мере, до Капуи, а потом или поедем по ней дальше, до самого Рима, или двинемся по Латинской дороге, в зависимости от обстоятельств. В любом случае расстояние будет одинаковым. Латинская, возможно, чуть посуше в это время года.

– Так далеко? – удивился Гермес. Будучи моим рабом, он забирался гораздо дальше, чем большинство мальчиков его возраста, но все еще слегка путался в географии. – Но мы же в Италии!

– Италия больше, чем ты мог бы подумать. А теперь иди и принеси остальной наш багаж.

Ворча, юноша отправился обратно на судно, за моим сундуком и остальными нашими небогатыми пожитками. И тут к пирсу подошел человек весьма официального вида в сопровождении секретаря.

– Квинт Силаний, – сказал он. – Начальник порта. А ты?..

– Деций Цецилий Метелл-младший, – ответил я.

– Сын цензора, да? Нам сказали, что ты можешь высадиться здесь или в Брундизии. Добро пожаловать в Италию, сенатор. Мы приняли меры, чтобы доставить тебя в Рим как можно скорее.

Это произвело на меня впечатление. Еще никогда меня не считали таким важным.

– В самом деле? И какие именно меры?

– Давай-ка уйдем из-под дождя, – сказал Силаний.

Я последовал за ним в его контору, находившуюся сразу за морским доком. Мы нырнули под крышу портика и стряхнули со своей одежды капли дождя, а потом вошли в его кабинет – тесную комнатку со стенами, утыканными ячейками для документов.

– Вот, это поможет успокоить твой желудок, – сказал Квинт.

Раб налил мне чашу бледного вина. То было доброе бруттийское вино, не слишком сильно разбавленное водой.

– Лошади ожидают тебя в городской конюшне рядом с Аппиевыми воротами, а где-то здесь у меня есть реквизиционная расписка, чтобы ты смог размещать их в конюшнях и кормить по дороге в Рим, – сказал начальник порта. – И брать свежих лошадей, если они тебе понадобятся.

С минуту он рылся в ячейках, а потом секретарь вежливо отодвинул его в сторону и, сунув руку в одну из них, вытащил кожаный мешочек, полный маленьких свитков.

– Кто все это для нас устроил? – спросил я.

– Цензор, – ответил Силаний. – Ты этого не ожидал?

– Ну… нет, – признался я. – Я получил его вызов на Родосе, метнулся на первое же судно, идущее в Италию, но думал, что до Рима мне придется добираться самому. Когда я являюсь домой, отец обычно не выбегает из ворот в хлопающей тоге с распростертыми объятиями, чтобы поприветствовать меня, – если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да, отцы – они такие, – сказал мой собеседник, наливая себе чашу. – Нельзя ожидать, что они будут вести себя, как твоя старая нянюшка-сабинянка.

– Думаю, так и есть. Как нынче дела в сельской местности?

– Необычно тихо. Можешь для разнообразия оставить свое оружие в багаже.

– А что насчет города?

– О городе не могу такого сказать. Я слышал, в последнее время там беспокойно.

– Клодий?

В нынешнем году Клодий баллотировался в трибуны. Во многих отношениях то была самая влиятельная должность в Риме, и, коли его изберут, он целый год будет и чрезвычайно могущественным и совершенно неприкосновенным человеком, как для закона, так и для своих сограждан. При одной мысли об этом я почувствовал резь в животе. Все считали, что этот человек легко победит на выборах. Представители его рода, Клавдии, были патрициями, так что им запрещалось занимать должность трибунов, и Клодий отчаянно старался перейти в плебеи. В конце концов, с помощью влияния Цезаря и Помпея он добился исполнения своих желаний: его усыновил малоизвестный родственник-плебей по имени Фонтей. Все, кто боролся против перехода Клодия в плебеи, ожидали в наступающем году много неприятностей.

– Он – пес Цезаря, – сказал Квинт Силаний, – но, говорят, консул не держит его на коротком поводке.

Силаний, как и все остальные, говорил о Гае Юлии Цезаре так, будто тот был единственным консулом. Коллега Цезаря по должности, Бибул, был таким ничтожеством, что римляне с тех самых пор называют этот год «консульством Юлия и Цезаря».

Я взял расписки, забрал своего раба и пожитки и потопал под дождем к Аппиевым воротам.

Все согласились, что я не должен возвращаться в Рим до тех пор, пока Клодий не оставит должность и – предпочтительно – не уедет из города. Но, с другой стороны, и Метелл Целер[1] не должен был умереть. Отец прислал мне, мягко говоря, не допускающий возражений вызов: «Наш родич, Квинт Цецилий Метелл Целер, умер, и полагают, что от яда. Семья собирается на его похороны. Ты должен немедленно вернуться в Рим».

Мне показалось, что это было слегка чересчур. Конечно, Целер был самым выдающимся из Цецилиев, но при обычных обстоятельствах на похоронах присутствовали бы лишь ближайшие родственники и члены родо́в, оказавшиеся в Риме во время его смерти, и позаботились бы о ритуалах, сопровождающих кончину известного человека. То, что одного из Цецилиев вызвали из такой дали, как Родос, предполагало надвигающийся политический кризис.

Мы, Метеллы, – до мозга костей политические создания, но я – единственный член семьи, чье присутствие в Риме считалось политической помехой. Мое умение обзаводиться врагами было удивительным для человека, чуждого политическим амбициям. Люди, которым было что скрывать, нервничали, когда я находился рядом.

У городских ворот мы с Гермесом забрали наших лошадей и навьючили на одну из них наши скудные пожитки. Когда мы рысью пустились в путь, мой слуга так подпрыгивал в седле, что больно было смотреть. Естественно, я от души над ним смеялся. Сам я ездил сносно: еще совсем маленьким катался на кротких кобылах в наших сельских поместьях, а когда получил тогу взрослого мужчины, отец послал меня в цирк, чтобы меня тренировали всадники, галопом мчащиеся рядом с колесницами и подгоняющие квадриги. Такие тренировки сослужили мне добрую службу в Испании, потому что большинство партизан, за которыми мы гонялись в холмах, были конными. И все-таки я никогда не испытывал страсти к лошадям и всегда предпочитал смотреть с удобных трибун, как на них ездят верхом или правят упряжками профессионалы. Но все равно верховая езда лучше ходьбы или плавания по морю. Что угодно лучше плавания по морю.

Аппиеву дорогу, как и все остальные наши пути, поддерживали в прекрасном состоянии. То была старейшая из наших главных больших дорог. Отрезок между Капуей и Римом начал строить Аппий Клавдий Цек почти триста лет тому назад, да и остальная ее часть почти такая же старая, поэтому посаженные вдоль обочин тополя и кедры были величественными и раскидистыми. Гробницы у дороги, по большей части, были приятного простого дизайна, принятого в минувшую эпоху. Через каждые тысячу шагов попадался мильный камень с высеченным на нем расстоянием до ближайших городов и, как всегда, точным расстоянием до Золотого мильного камня на Форум Романум. Таким образом, римские граждане, в каком бы месте нашей империи они ни находились, всегда точно знали, как далеко они до центра римской общественной жизни. Непонятно почему, но мы считаем это утешительным. Может, потому, что когда странствуешь среди варваров, трудно поверить, что Рим вообще существует.

Нет более прекрасного и более прочного свидетельства могущества и гения Рима, чем наши дороги. Люди таращатся на пирамиды, у которых нет другой цели, кроме как служить вместилищами для трупов живших давным-давно фараонов. И эти же люди по всему миру могут пользоваться римскими дорогами – вот настоящее чудо. Варвары редко беспокоятся о том, чтобы мостить свои дороги, а если и делают это, то довольствуются тонким слоем тесаного камня, возможно, уложенного на тонкий слой гравия. Римские же пути сообщения больше похожи на уходящую вниз стену; иногда они погружаются на пятнадцать футов в чередующиеся слои булыжника, тесаного камня и гравия, чтобы крепко покоиться на земляном основании. Середина каждой римской дороги слегка приподнята, чтобы с нее могла стекать вода. Эти дороги опоясывают мир, прямые, как множество туго натянутых струн, пересекая долины и реки мостами изумительной работы, пробивая тоннели сквозь горные отроги, которые слишком велики для удобного передвижения. Какой еще народ когда-либо задумывал такие дороги? Они – чистейшее выражение уникальности Рима.

Ладно, мы научились строить дороги у этрусков, но мы строим их лучше, чем когда-либо делал тот народ. И уж точно строим их в таких местах, где этрускам это и не снилось.

Таким приятным мыслям я предавался, пока мы ехали в сторону Венузии. Я слишком долго жил среди чужестранцев и жаждал снова очутиться в великом Городе, пусть даже там и был Клодий.

Три дня езды привели нас в Капую. Этот красивый город, прекраснейший в Кампании, стоял среди самых богатых пахотных земель Италии. Подъехав ближе, мы услышали звон – это работали знаменитые бронзовщики Капуи. По всему городу стояли литейные и кузнечные мастерские, и стук молотов не прекращался. Все, сделанное из бронзы, от ламп до парадных доспехов, было сработано в Капуе.

Раздавался и лязг оружия. Не из-за войны – из-за тренировок. За стенами города находилось около десятка гладиаторских школ, потому что Кампания всегда была центром спорта. Римляне тоже любят гладиаторов, но в Кампании эта любовь сродни культу. Когда мы проехали мимо одной из школ, я вспомнил о школе Амплия, и меня осенила идея.

– Напомни мне, когда мы попадем в Рим, записать тебя в школу Статилия, – сказал я своему рабу.

– Ты ведь не собираешься меня продать? – встревоженно откликнулся Гермес.

– Конечно, нет, идиот, хотя в такой идее есть своя привлекательность. Но если ты собираешься хоть немного быть мне полезен, тебе лучше научиться самозащите. Теперь ты достаточно взрослый для тренировок.

Гермесу в ту пору было уже лет восемнадцать, и этот красивый юноша добился совершенства во всевозможных преступных мошенничествах. Закон не запрещал тренировать рабов, обучая их сражаться, и до сих пор не существовало законов, запрещающих рабу носить оружие, если тот находился за стенами Города и сопровождал своего господина.

– Гладиаторская школа, значит? – задумчиво переспросил Гермес.

Я видел, что ему понравилась эта затея. Он понятия не имел, какими трудными будут тренировки. Как и большинство юных парней, мой слуга считал жизнь гладиатора захватывающей и чарующей, не сознавая того, что несколько великолепных мгновений на арене в позолоченных доспехах с плюмажем – результат долгих лет работы, от которой трещат кости, под наблюдением крохотных глазок зверских надсмотрщиков, внедрявших дисциплину кнутами и раскаленным железом. Конечно, я не собирался тренировать его для арены, но он должен был выучиться в достаточной мере для того, чтобы остаться в живых в уличных драках и полуночных засадах, ставших нормой политической жизни Рима.

Оказалось, что мудрее проделать последний отрезок пути от Капуи до Рима по Латинской дороге. По пути мы останавливались в гостиницах или на виллах друзей и родственников.

Девять дней путешествия с частой сменой лошадей привели нас, перепачканных и с натертыми задницами, туда, откуда видны были стены Рима.

Глава 2

Отец поднял глаза от лежащих перед ним на столе свитков.

– Почему ты так долго? – спросил он.

То было его обычное приветствие.

– Погода, море, время года, несколько упрямых лошадей, все как обычно. Я тоже рад видеть тебя, отец, – ответил я.

Вообще-то он хорошо сохранился для своего возраста. Шрам, пересекавший его лицо и нос, казался глубже обычного, а кроме того, у него добавилось морщин и убавилось волос, но он выглядел таким же сильным и энергичным, как и всегда. Сделавшись цензором, отец достиг вершин римской общественной жизни, но это не успокоило его, не подтолкнуло к отставке. Он вел кампанию ради других членов семьи так же азартно, как всегда.

– Чепуха! Как и все сыновья, ты жаждешь получить наследство, – заявил он. – Сядь.

Я сел. Мы находились во внутреннем дворе городского отцовского дома. Стены не пропускали сюда ветер, и благодаря солнцу позднего утра тут было почти тепло.

– Зачем я здесь понадобился? – спросил я. – Я давно опоздал на похороны Целера.

Отец отмахнулся от моего вопроса.

– Кретик написал мне о том дурацком деле в Александрии[2]. Тебя могли бы убить из-за дел, которые не важны для Рима.

– Они оказались крайне важными для Рима! – запротестовал я.

– Но ты впутался в них не поэтому! – сказал отец, хлопнув ладонью по столу и заставив подпрыгнуть чернильницу и перья. – Это все твоя несносная страсть совать нос в чужие дела и, не сомневаюсь, твоя слабость к компании распутных женщин!

– Не женщин, – пробормотал я, – а муз.

– Э?.. Хватит пустой болтовни. Надвигаются важные события, и в кои-то веки ты сможешь сколько душе угодно совать нос в чужие дела с благословения семьи.

Это звучало многообещающе.

– А как же Клодий? – уточнил я.

Отец беспокойно шевельнулся, что случалось с ним весьма редко.

– Мы отчасти уладили дела с Цезарем, поэтому, пока он в городе, маленькая свинья, вероятно, оставит тебя в покое. Но Цезарь покидает Рим в конце года, и тогда ты тоже уедешь. К тебе пришли известия о том, что Цезаря назначили проконсулом?

– В Египте мы получили весть о том, что ему и Бибулу поручают поддерживать в должном виде италийские козьи тропы и навозные кучи, но на Родос пришло известие, что Ватиний добыл для Цезаря Цизальпийскую Галлию и Иллирик.

– Все верно. А теперь Сенат отдал ему еще и Трансальпийскую Галлию, и его проконсульство должно продлиться пять лет.

У меня отвисла челюсть.

– Никто никогда не получал такую территорию и такую должность на столь долгий срок! – воскликнул я. – Все знают, что Галлия вот-вот взорвется, как вулкан. И ее целиком отдали Цезарю?

– В точности мои мысли. Большинство сенаторов надеются, что он опозорится или погибнет. Но, в любом случае, его не будет в Риме пять лет.

– Это же глупо, – сказал я. – Цезарь умнее всех остальных сенаторов, вместе взятых. Спустя пять лет у него будет больше клиентов, чем у Мария[3], и он станет достаточно могущественным, чтобы пойти маршем на Рим.

– Полагаешь, только тебе пришло такое в голову? – Отец пренебрежительно махнул рукой. – Это не твоя забота. Теперь, когда ты вернулся, я соберу глав семьи. Будь здесь нынче вечером до захода солнца.

И он вернулся к своим свиткам. Вот и всё. Меня отпустили.

Я был озадачен, но испытал глубокое облегчение. Явившись к отцу, я исполнил свой главный долг и теперь мог делать, что хотел. Поэтому, естественно, я отправился на Форум. Римлянин, слишком долго оторванный от Форума, страдает от болезни духа, тоскует и чахнет. Он знает, что, несмотря на важность его работы, несмотря на безудержность местных удовольствий, находится далеко от центра мира.

Замечательно было приблизиться к тому месту, куда привели меня все те сотни мильных камней.

Вынырнуть из лабиринта узких улочек и переулков на Форум – это все равно что выйти из узкого горного ущелья на огромную равнину. Перспектива расширилась, и теперь я видел не только узкую полоску неба над головой. Огромные базилики, монументы, ростра, курия, в которой собирался Сенат и которая тогда еще не сгорела дотла[4], и мое самое любимое – храмы. Начиная с красивого маленького круглого храма Весты, их вереница поднималась к высшей точке, к великолепному венцу Капитолия, храму Юпитера Лучшего и Величайшего.

Но еще больше, чем архитектура, Форум делали люди. Как обычно, он был переполнен – даже в этот довольно прохладный декабрьский день. Горожане, свободные и рабы, женщины, чужестранцы и дети невесть какого статуса – все они суетились, бездельничали, играли, как им подсказывало настроение. А настроение тут было возбужденным. Человек, созвучный с сердцебиением Рима (а я один из таких людей), способен ощущать царящие в городе эмоции, как мать ощущает настроение своего ребенка: испуганное, печальное, веселое, негодующее, сердитое; все эти чувства очевидны для того, кто умеет распознавать их признаки.

Я знал, что дело тут не только в предвкушении Сатурналий, которые должны были начаться через несколько дней. Как бы ни любили римляне попойки этого праздника, в нем есть и нечто мрачное, потому что тогда нам приходится отдавать свои долги. Нет, тут было нечто большее, еще одна интригующая маленькая загадка, которую следовало разгадать.

Окунувшись в толпу, я стал приветствовать старых друзей, приглашая их на обед. При всей своей грозной мощи и славе Рим – всего лишь деревня-переросток, где, куда ни посмотри, обязательно увидишь кого-нибудь из знакомых. С Гермесом, следовавшим за мной по пятам, я медленно пересек Форум и поднялся на Капитолий, где принес благодарственную жертву за свое благополучное возвращение.

Когда перевалило за полдень, я послал Гермеса домой за банными принадлежностями и расслабился в пару и горячей воде, пока друзья и знакомые сплетничали о возницах, гладиаторах, опозорившихся женщинах и так далее, и тому подобное. Похоже, никто не хотел распространяться о политике, и я счел это странным. Не то чтобы люди боялись, как могли бы бояться, если б у власти находился сумасшедший тиран или безжалостный диктатор, как в последний год Мария или во время проскрипций Суллы – скорее, они были сбиты с толку. Последнее, в чем хочет признаться римлянин – это что он не знает, что происходит.

Поэтому следующее место, куда я заглянул, было египетским посольством. Посланник Лисий провел в Риме целую вечность и собирал все слухи в мире, поскольку почти всю жизнь угощал и подкупал членов римского правительства и остальных посланников. Старый толстый извращенец принял меня, как всегда, гостеприимно. Я с некоторым унынием заметил, что под толстым слоем косметики лицо его испещрено множеством крошечных язв. Может, вскоре нам понадобится новый египетский посланник. Это опечалило бы меня, потому что сей человек, если можно так выразиться, являлся неоценимым ресурсом.

– Добро пожаловать, сенатор, добро пожаловать, – восторженно сказал старик.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату прибежали рабы, чтобы омыть мне руки и ноги, хотя я только что явился из бани. Один из них взял мою тогу, другой сунул мне в руки чашу, а остальные принялись неистово обмахивать нас опахалами. Здесь не было жарко и не жужжали мухи, но, может быть, рабы просто нуждались в упражнениях.

Мы вошли в маленькую круглую обеденную залу – одну из многих эксцентричных особенностей египетского посольства. Я никогда не мог разглядеть в этом здании никакой архитектурной последовательности.

– Его Величество сообщил мне, что ты оказал ему в прошлом году некие выдающиеся услуги. Он премного благодарен, – сказал хозяин дома.

Не успел он договорить, как на столе перед нами, словно по волшебству, появились яства. Меня всегда изумляло, что в какой бы час я ни заглянул к посланнику, я всегда попадал в обеденное время. Римляне педантично соблюдают время трапез, но Лисий не таков. Даже если ты наносишь ему импровизированный визит вежливости, у него всегда наготове не только обычные фрукты и оливки, но и свежевыпеченный хлеб, все еще горячий, из печи, и целый жареный петух с до сих пор хрустящей корочкой.

За едой мы разговаривали о всяких незначительных делах. Я осведомился о здоровье последнего сына Птолемея – когда я покинул Александрию, он только что выпрыгнул из материнского живота, а Лисий расспросил насчет моего пребывания на Родосе, надеясь, что я выполнял там некую секретную миссию. Увы, то была всего лишь одна из моих неофициальных ссылок.

– Политическая ситуация в Риме слегка озадачивает меня, – признался я, когда раб налил нам сладкое десертное вино. – Я был долго отрезан от дома, а мои друзья ни о чем не рассказывают.

– Вряд ли стоит удивляться, – заметил Лисий. – Того, что случилось за последние месяцы, еще никогда не бывало. Консульство Цезаря было самым продуктивным из всех.

– Большинство консулов просто просиживают свой срок, надеясь, что потом получат в управление богатую провинцию, – сказал я.

– Именно. Но не Цезарь! Он почти немедленно заставил принять закон о выплате долгов ветеранам Помпея. А потом сбавил треть стоимости контрактов друзьям Красса, сборщикам податей в Азии[5].

Я пожал плечами.

– Долги предвыборной кампании. Эти трое близки, как мои незамужние тетушки. Цезарь никогда не стал бы консулом без помощи тех двоих.

– Вполне возможно. Конечно, делу помогает то, что Гай Юлий ведет себя так, будто он – единственный консул.

– Как же такое вышло? – спросил я. – Разумеется, у Бибула силы воли не больше, чем у медузы, но не может быть, чтобы он даже не попытался взять верх над своим коллегой.

– Он и вправду сделал такую попытку. – Лисий раскинул руки в жесте, который у египтян означает «напрасно». – Но его прогнали с Форума, открыто угрожая насилием. Тогда он укрылся в своем доме и оттуда объявил, что наблюдает за знамениями.

Услышав это, я от души рассмеялся.

– Такое уже и раньше пытались проделать!

Согласно древнему закону, когда авгур ожидает благоприятного знамения, все общественные дела следует приостановить. То был обычный коварный способ оттянуть принятие законопроекта, но это редко длилось дольше дня-другого, и уж точно не весь срок консульства.

– Цезарь проигнорировал его и продолжал действовать в одиночку, – стал рассказывать дальше мой собеседник. – Ты заметил, что теперь уже все отбросили «Гай» и «Юлий» и говорят о нем только как о Цезаре? Некоторых это беспокоит.

– И должно беспокоить, – ответил я. – Лишь царей и рабов зовут одним-единственным именем. А я почему-то не могу представить, чтобы Цезарь воображал себя рабом.

– Совершенно верно. С огромной любезностью Цезарь также уговорил Сенат утвердить его величество в качестве царя Египта и друга и союзника римского народа.

Лисий источал довольство.

Я воздержался от вопроса, какую взятку предложил за это Птолемей, зная, что она должна была быть безмерной. Но, сколько бы он ни заплатил, дело того стоило. Отныне ни один чужестранец не мог вторгнуться в Египет, не вступив в войну с Римом, и ни один узурпатор не мог покончить с Птолемеем, не дав Риму повода аннексировать Египет. Я вернулся к предыдущей теме разговора.

– Ты сказал, что Бибула силой изгнали с Форума. В этом, часом, не был замешан Клодий?

– А кто же еще? Его чернь поддерживает Цезаря и народную партию.

– А что насчет Милона?

– Они ссорятся, но в данный момент Клодий берет верх. Милон – союзник Цицерона, а Цицерон, наверное, сейчас уже пакует свои пожитки. Когда Клодий получит пост трибуна, он позаботится о том, чтобы первым делом отправить Цицерона в изгнание, использовав в качестве повода казнь заговорщиков Катилины.

– Казнь была необходима, – неловко сказал я.

Мне самому не нравилась затея с казнями, но в кои-то веки мы с Катоном согласились друг с другом: было бы безумием применять конституционную защиту к людям, которые как раз и занимались тем, чтобы с помощью насилия ниспровергнуть конституцию.

– Нет необходимости меня убеждать, – сказал Лисий. – Казни – только предлог. Цицерон боролся против перехода Клодия в плебеи, призвав на помощь все свое юридическое и политическое искусство, а этого искусства у него немало. И Клодий ничего не забыл.

Он отхлебнул вина и отставил чашу в сторону.

– Но срок полномочий Цезаря подходит к концу. Его манят события в Галлии.

– Я был там с посольством вместе с Кретием как раз перед тем, как мы отправились выполнять миссию в Александрии. Тамошним людям мы очень не по нутру.

– Они – темные варвары. Союзники изменяют Риму и присоединяются к тем, кто сопротивляется экспансии римлян на свободную галльскую территорию.

– Не могу их за это винить. Я имею в виду тех из них, кто свободен. Иногда мы слишком бесцеремонно хозяйничаем на территории других народов. Но у союзников нет причин нас покидать.

– Однако появился новый фактор. – Лисий тянул время просто потому, что ему нравилось заставлять меня настаивать на деталях.

– Новый фактор? Не вторжение ли с того острова на севере… Британия, или как он там называется?

– О нет! Восточные галлы уже несколько лет сражаются друг с другом.

– Это я знаю. Одну группировку возглавляют эдуи, а вторую, кажется, арверны. Ситуация меняется так быстро, что трудно за ней уследить.

– Обстановка осталась прежней. Как бы то ни было, пришла весть, что арверны проигрывают, и поэтому они, глупцы, решили, что им нужны, ну… союзники.

Я чуть не выронил чашу.

– Храни нас Юпитер! Ты имеешь в виду, что германцы снова перешли Рейн?

– Похоже на то. Пока только в качестве наемников, но у них есть новый и явно амбициозный царь Ариовист. Последнее, что я слышал, – это что царь все еще к востоку от Рейна, но мои источники говорят, что на западном берегу может быть уже больше ста тысяч германских воинов, а германцы давным-давно жаждут богатых земель Галлии.

Я застонал. Чужестранцы, как правило, делятся на три сорта. Есть забавные, вроде египтян и сирийцев. Есть и забавные, и жуткие, как галлы. А еще есть германцы – откровенно ужасающие.

– Уж конечно, Сенат не посылает Цезаря в Галлию с наказом выгнать оттуда германцев? – спросил я.

– Ни в коем случае. Я подозреваю, что Цезарь сперва позаботится о том, чтобы гельветы не мигрировали на римскую территорию. Этого боятся уже много лет. Он не может спокойно промаршировать к Рейну, оставив их у себя за спиной. Думаю, Цезарь собирается сокрушить гельветов, потом повернуть на северо-восток и бросить вызов германцам и их галльским союзникам. – Лисий униженно улыбнулся. – Конечно, это всего лишь моя теория. Я не военный человек.

Мой собеседник смотрел на мир из своего посольства, но он умел читать карту и здраво воспринимал политику, когда шла политическая игра мировых масштабов. Я не сомневался, что в сложившейся ситуации он очень близок к истине. Римские территории не простирались до Рейна, но в течение многих поколений мы считали эту реку своей неофициальной границей. Если германцы ее перешли, то был признак враждебности.

– Никто и никогда не приобретал сокровищ, сражаясь с германцами, – сказал я. – Галлы в сравнении с ними – богатый народ.

– Но человек может завоевать славу и триумф, – заметил Лисий. – И кто из римлян последним побеждал германцев?

– Марий, конечно, – ответил я. – При Аквах Сестиевых и при Верцеллах.

– А каково величайшее желание Цезаря, как не стать новым Марием? Он добивался популярности всю свою карьеру, всегда подчеркивая, что Марий – его дядя со стороны жены.

– Да, это разумно, – признал я. – Но меня изумляет, что даже такой человек, как Цезарь, может верить, что у него хватит сил победить германцев! Несколько побед в Испании не чета такому. К тому времени, как Марий выиграл те битвы, он почти самостоятельно собрал свои легионы и вел их к победе двадцать лет. Нельзя же просто взять и в качестве нового проконсула принять под командование заслуженные легионы, ожидая от них такого же послушания и преданности.

Сказав это, я понял, что, вероятно, ошибаюсь. Все, включая меня самого, много лет недооценивали Гая Юлия.

– У Цезаря есть гениальный дар убеждать простой народ, – сказал Лисий. – Нет более простых людей, чем легионеры. Они – самая могущественная сила в мире, более могущественная, чем политики и консулы, более могущественная, чем Сенат. Марий знал это, и Сулла тоже знал. А Помпей никогда этого не понимал, поэтому его солнце садится.

Когда я приготовился уходить, Лисий вышел со мной под руку.

– Деций, друг мой, я как всегда счастлив тебя видеть, но не ожидал, что ты появишься до исхода следующего года, когда подойдет к концу срок пребывания Клодия в трибунах.

Он снабдил меня кое-какой конфиденциальной информацией и теперь ожидал ответного одолжения.

– Должен признаться, я сам удивлен, – отозвался я. – Меня неожиданно вызвали с Родоса. Это как-то связано со смертью Целера.

В глазах хозяина дома загорелся заговорщицкий восторг.

– Известнейший человек. Мы потрясены горем из-за его безвременной кончины. Твоя семья ожидает, что ты приложишь в этом деле свои… уникальные таланты.

– Не могу вообразить, зачем еще я им понадобился. Я не любимец семьи.

– Но перед тобой блестящее будущее, – соловьем разливался Лисий. – Я уверен, лет через десять-двадцать ты станешь самым выдающимся из всех Метеллов. Ты должен приходить ко мне почаще, пока будешь в Риме. Возможно, я смогу тебе помочь: чего я только ни слышу!

Он, конечно, хотел, чтобы и я передавал ему все, что смогу узнать. Это может стать честной сделкой.

Я слабо верил в его предсказания насчет моего блестящего будущего. В то время добиться выдающегося положения в жизни Рима можно было либо благодаря воинской славе, либо благодаря чрезвычайному долголетию (Цицерон, как всегда, являлся исключением). Я ненавидел военную жизнь, а мои перспективы дожить до сорока лет выглядели чрезвычайно ничтожными.

Но как ни странно, я и в самом деле добился известности, которую предсказал мне Лисий много лет тому назад, хотя способом, который ни одному из нас и не снился. Я – единственный из Цецилиев моего поколения, который все еще жив.

Однако насчет Цезаря Лисий ошибся. Его не интересовала возможность стать новым Марием – он хотел был единственным и неповторимым Юлием Цезарем.

Глава 3

Семейное собрание состоялось в доме моего отца. Гермес постучал, янитор[6] открыл дверь, и мы вошли. В старом особняке было сверхъестественно тихо.

– Хозяин и остальные в триклинии, – сообщил мне старый привратник. – Ваш мальчик должен остаться в задней части дома вместе с остальными рабами.

Это объясняло, почему тут так тихо.

Гермес скорчил рожу.

– Я просто подожду снаружи, на улице.

– Ты имеешь в виду – в таверне на углу, – усмехнулся я. – Ступай в задние комнаты.

Мой слуга с кислой миной зашагал прочь. Я ему посочувствовал. Он не хотел быть изгнанным в задние комнаты главным образом потому, что в городском доме моего отца не водилось юных хорошеньких рабынь.

В триклинии, кроме отца, собрались три члена рода Цецилиев, все по имени Квинт – моя семья не была изобретательна по части имен. Первым был Кретик, с которым я несколько раз служил в чужеземных землях, ныне самый выдающийся член рода, бывший консул и понтифик, вторым – прошлогодний претор Непот, а третьим – усыновленный член нашей семьи, носивший звучное имя Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион Назика. В нынешнем году он был понтификом и народным трибуном. Остальные выдающиеся представители рода в этом году находились за пределами Италии.

Мы обменялись краткими приветствиями. Обычные закуски и вино отсутствовали – в комнате стоял только кувшин воды. Мои родственники собрались здесь для серьезных дел.

– Удивительно, что я все еще вижу тебя в Риме, Непот, – сказал я. – Я думал, тебе отдали Сардинию.

– Я передал ее другому, – ответил бывший претор. – Вместо меня ее взял Веттий.

Непот был высоким человеком с военной выправкой. Он единственный среди лидеров нашего рода поддерживал Помпея. С этим мирились, потому что если б Помпей стал диктатором, по крайней мере, одного из нас не казнили бы и не сослали, и семья сохранила бы бо́льшую часть своих земель.

– Твое решение можно только одобрить, – сказал я Непоту. – Я бы не принял Сардинию, даже если б выиграл ее в кости.

Кретик скорчил гримасу.

– Ты не изменился, Деций. Ты – законченный политический идиот. Непот остается в Риме потому, что собирается в следующем году баллотироваться в консулы.

– Это многое объясняет, – сказал я. – Проконсульская провинция в любой день обойдет Сардинию. И каков будущий приз?

– Устранив угрозу вторжения чужеземцев, он получит Ближнюю Испанию, – сказал отец.

Никто не предполагал, что Непота могут победить на выборах или что он, устраняя угрозу, может и не получить желаемую провинцию. Когда Цецилии Метеллы сходились на том, что один из них станет консулом, они этого добивались. А Испания была территорией Метеллов почти двести лет. Мы правили там так долго, что Испания сделалась нашим главным политическим оплотом, уступая только нашим италийским землям.

– Следующий год будет плохим, – заметил Кретик. – Клодий станет противостоять Цицерону и сможет наделать больших бед. Еще через год нам понадобится как можно больше влияния, чтобы исправить все, что он натворит. Сципион также будет баллотироваться – в курульные эдилы.

Сципион, бледный, утонченный мужчина лет тридцати пяти, кивнул.

– В качестве эдила я буду проводить игры на похоронах моего отца. Я собираюсь организовать особенно великолепные выступления гладиаторов.

Его приемный отец, старый Метелл Пий, умер четыре года назад. Уже вошло в обычай откладывать похоронные игры до тех пор, пока наследник не получит пост эдила, ответственного за публичные зрелища. Тогда он сможет выполнить одновременно и свой гражданский, и свой сыновний долг и завоевать популярность, чтобы избраться на более высокую должность. Когда Цезарь был эдилом, он установил неправдоподобно высокую планку расходов на зрелища.

– Клодий будет баламутить простолюдинов, а ничто так не покупает их верность, как ряд хороших игр, – заметил я. – Но это будет дорого стоить.

– Ты, конечно, внесешь свой вклад, – сказал отец.

Лучше б я держал рот на замке.

– Все это абсолютно несущественно по сравнению с главным делом нынешнего вечера, – сменил тему Кретик. – Деций, ты знаешь, что Целера отравили, не так ли?

– Я знал, что он умер и что умер не насильственной смертью, не от болезни и не от несчастного случая, случившегося при свидетелях, – ответил я. – Люди всегда подозревают яд, когда выдающийся человек умирает без видимых причин, но есть сотни болезней, которые могут убить без предупреждения.

– Его отравили, – отрезал Кретик.

Я вздохнул. Этого я и боялся.

– И могу только догадываться, кого вы в этом подозреваете.

– Гадать не надо, – покачал головой Кретик. – Это его жена, та проститутка Клодия. Мы хотим, чтобы ты собрал улики, и тогда мы сможем выдвинуть обвинение против суки и добиться ее казни или ссылки.

– Вы не совсем понимаете, как все происходит, – ответил я. – Если мне придется вести расследование, я буду собирать улики, а потом уже решу, кто убийца – если он и вправду был убит.

– Делай все, что сочтешь нужным, – сказал Кретик.

– Может, убийца вовсе и не Клодия, – заметил я.

– А кто еще это может быть? – вопросил отец.

– Понятия не имею, но еще ни один человек не стал консулом и командующим армиями в провинциях, не нажив множество врагов. Целер боролся со сторонниками Катилины и казнил многих из них. Их семьи этого не забудут. Он мог поразвлечься с женой не того человека. Вполне могу себе представить, что, будучи женат на Клодии, он искал общества женщин на стороне.

Непот фыркнул.

– Да когда человек совершал убийство из-за маленького прелюбодеяния? Враги Целера были не из тех людей, чтобы прибегнуть к яду.

– Правильно, – согласился с ним Сципион. – Если бы на него напали, как делают порядочные люди, и сразили на улице, мы могли бы не сомневаться, что за этим стоит его политический враг. Но яд – оружие женщины.

– Зачем ей его убивать? – спросил я.

Услышав это, все удивились.

– Женщины столько раз убивали, – пожал плечами Кретик. – Почему бы и нет?

Типично для этих людей. Убийство в Риме – слишком обычное дело, но они знали, что у мужчины имелась бы веская политическая или личная причина, чтобы совершить такое. С другой стороны, скандально известная женщина убила бы просто потому, что такова ее натура. А любая женщина, чье имя обсуждалось публично, была скандально известной. Высокородным римским госпожам полагалось жить в безвестности.

– Очень хорошо. И какие у меня будут полномочия? – поинтересовался я.

– Мы хотим, чтобы ты действовал осторожно, – сказал Кретик. – В конце концов, все это касается только нашей семьи. Но если ты столкнешься с трудностями, можешь сказать, что работаешь на Сципиона. Как трибун, он будет выдвигать обвинения против венефики.

Этим старинным словом называли ведьму-отравительницу.

– Вы понимаете, что из всех убийств, наверное, труднее всего доказать именно отравление? – напомнил я своим родным.

– Я выступал на подобных процессах в качестве обвинителя и судьи, – сказал отец. – И Кретик тоже. Просто принеси нам доказательства для убедительного обвинения, и мы от нее избавимся.

– Зачем Целер вообще на ней женился? – спросил я.

– Нам в то время нужен был союз с Клавдиями, – ответил Кретик. – Зачем же еще?

И в самом деле – зачем?

* * *

Возле двери дома Гермес вынул из держателя факел и начал зажигать его от придверной лампы.

– Не трудись, – сказал я, – нынче ночью луна светит ярко.

Я предпочитал обходиться в Риме без факелов, не считая самых чернильно-темных ночей. Свет факелов мерцает и лишает тебя ночного зрения. Нападающему нужно только набросить на огонь плащ или плеснуть в него водой – и ты полностью слеп до тех пор, пока глаза твои не привыкнут к темноте. Кроме того, факел привлекает к себе внимание.

Мы вышли из дома и несколько минут постояли возле ворот, пока глаза наши не привыкли к тусклому свету. После этого стало можно идти по улицам. Прибывающая луна висела почти прямо над нашими головами, посылая лучи даже в самые узкие переулки.

– Что ты разузнал? – спросил я Гермеса, когда мы двинулись в путь.

– Немного. Твой отец не очень-то общается со своими рабами.

– Зато у них есть уши, – сказал я. – Зачем же я держу тебя, как не затем, чтобы ты собирал сплетни других рабов?

– Насколько я могу судить, старик такой же, как всегда. Но не пускает в ход бич так часто, как пускал раньше. Может, смягчается с годами, – сказал Гермес и немного помолчал, после чего продолжил: – За последние месяцы было несколько поздних собраний вроде нынешнего, когда слуг отсылали в задние комнаты дома.

– Это немного значит для таких любителей политики, как моя семья, – сказал я. – Велись разговоры о Метелле Целере? Или о его жене, Клодии?

– Говорят, что она его отравила, но это просто городская сплетня, а не внутренняя семейная информация. Так вот из-за чего весь сыр-бор?

– Именно. Семья хочет наказать Клодию, и меня посылают раскопать улики против нее.

Я откровенно разговаривал со своим слугой о таких вещах. Несмотря на свои преступные наклонности, он мог оказать неоценимую помощь в моем расследовании и имел настоящий природный дар к такой работе. Что вызывало у меня легкую тревогу. У Гермеса инстинкты следователя или у меня инстинкты раба?

– Вот и твой шанс! – сказал он. – Эта женщина – меч, который годами висит над твоей головой. Теперь ты можешь избавиться от нее раз и навсегда.

– Знаю. Мне полагалось бы радоваться, но я не радуюсь.

– Почему? Ах да, она – сестра Публия Клодия, и у него появится еще один повод тебя ненавидеть.

Я пожал плечами.

– Дело не в том. Он может убить меня всего один раз – и собирается сделать это при первой же возможности… Нет, что-то еще в этом деле кажется мне неправильным.

Некоторое время я размышлял. Тем временем мы шли по призрачному, освещенному луной Форуму. Мертвые политики сердито смотрели на нас со своих пьедесталов, как будто мы были галлами, вернувшимися, чтобы снова разграбить Капитолий. Я остановился.

– В чем дело? – спросил Гермес.

– Я вдруг понял кое-что. Сегодня, похоже, на улицах и на Форуме все были ужасно оживленными.

– Я заметил. Это из-за Сатурналий?

– Нет. Это потому что год почти закончился, а следующий будет годом полного политического хаоса. Я только что понял, что римлянам нравится политический хаос!

– Может быть, гражданам и нравится, – сказал Гермес.

– Не криви душой. Рабы любят беспорядки больше, чем кто-нибудь другой. Тогда им гораздо больше сходит с рук. Когда люди могут скандалить на улицах, они не выплескивают свой гнев, избивая своих рабов.

– Да что ты об этом знаешь! – сказал мой спутник, но я уже потерял интерес к данной теме.

Теперь я гадал, почему меня вызвали с Родоса. Конечно, у меня была репутация следователя, но любой хотя бы наполовину компетентный иудекс[7] смог бы предъявить достаточно материала такого сорта, который сошел бы за улики в римском суде, где красноречивое обвинение было важнее доказательств вины. Может, они просто не хотели конфликтовать с женщиной, имеющей такую репутацию, как Клодия? Отравление не только трудно доказать, его еще и трудно избежать.

Глава 4

Катон разбудил меня слишком рано, и Кассандра принесла мне на подносе завтрак. Два моих пожилых домашних раба были, как всегда, навязчивыми и назойливыми, но они всегда умели радостно услужить в течение нескольких дней после моего возвращения из чужеземных краев. После этого оба снова возвращались к своему обычному капризному состоянию.

– Мои клиенты на улице? – спросил я.

– Нет, они еще не получили известий, что ты снова в городе, хозяин, – ответил Катон. – Тебе надо послать своего мальчишку, чтобы их созвать.

– Ни в коем случае! – сказал я. – Я не хочу, чтобы они являлись ко мне по утрам. Чем дольше они пробудут в неведении, тем лучше.

Я снял с подноса салфетку: под ней оказались горячий хлеб, нарезанные фрукты, вареные яйца и горшочек меда. Завтрак был одной из вырождающихся неримских привычек, которым я был подвержен.

Сытый, одетый, с Гермесом, следующим за мной по пятам, я отправился к преуспевающему цирюльнику, чтобы тот побрил меня и привел в порядок мои волосы. Они стали слишком лохматыми возле ушей за время моего морского путешествия и долгой поездки верхом. Да, я нуждался в стрижке и бритье, но кроме того, не было места лучше цирюльни, чтобы услышать уличные сплетни.

– Добро пожаловать в Рим, сенатор, – сказал цирюльник по имени Басс, бреющий голову дородному мяснику.

Остальные мужчины, ожидающие своей очереди, бурно поздравили меня с возвращением. Я был популярен среди соседей, и в те дни даже от сенаторов-патрициев ожидали, что они будут общаться с горожанами, особенно по утрам.

– Хорошо снова дышать римским воздухом, – сказал я, нарочито потянув носом. – Воздух был вонючим, как обычно в Риме. – Район все еще за Милона?

– Непоколебимо, – ответил мясник, проведя рукой по своему ставшему гладким черепу, который блестел от масла. – Следующий год будет трудным, но год после него – наш.

Остальные охотно согласились.

– С чего бы так? – спросил я.

– Потому что Милон в следующем году баллотируется в трибуны, – пояснил Басс.

– Милон – трибун! – изумился я.

– Он клянется, что если Клодий может занимать этот пост, то и он сможет, – засмеялся толстый банкир; золотое кольцо всадника поблескивало на его руке. – А почему бы и нет? Если та маленькая крыса из бывших патрициев может быть избрана трибуном, почему не может честный, прямодушный негодяй вроде Милона?

Милон и Клодий в то время заправляли двумя самыми могущественными бандами в Риме. Но Клодий происходил из старинной благородной семьи, такой же, как моя, члены которой считали, что высшие должности принадлежат им по праву рождения; Милон же был невесть кто невесть откуда. Он избирался квестором, а теперь стал сенатором, и это уже нелегко было вообразить. Но трибун? Надо бы к нему заглянуть…

Вообще-то мне предстояло нанести ряд визитов. Если я собираюсь вести расследование, надо выяснить, на какую поддержку и помощь я могу рассчитывать в Городе. Важные люди проводили много времени вдали от Рима. А еще мне надо было выяснить, как настроены мои враги.

– Как в эти дни ведет себя Клодий? – спросил я, усаживаясь на табурет цирюльника.

– Для себя – почти прилично, – сказал банкир. – Он так счастлив, что спустя несколько недель сможет занять свой пост, что только чванится и с важным видом расхаживает здесь и там, а его люди не дерутся с людьми Милона, если только случайно не сталкиваются в переулке. К тому же оба консула следующего года – его сторонники. Я слышал, Цицерон уже собирает вещички.

– Кто эти консулы? – спросил я. – Кто-то рассказывал мне в письме, но я забыл.

– Таких легко забыть, – сказал Бас. – Кальпурний Пизон и Авл Габиний. Клодий пообещал им богатые провинции после того, как они пробудут год на этой должности. Они сделают все, что он пожелает.

Мне все больше и больше казалось, что следующий год лучше всего подходит для того, чтобы провести его вдали от Рима.

– Клодий не собирается быть трибуном, – сказал я. – Похоже, он собирается быть кем-то вроде царя.

– Мы получили в трибуны Нинния Квадрата[8], – сказал мясник. – Он ненавидит Клодия. А еще победил на выборах Теренций Куллеон, а он считается другом Цицерона. Но они немногое смогут сделать. Банда Клодия правит на улицах в большинстве районов, и у них есть Священная дорога[9], а значит, и Форум.

Все согласились с тем, что это дает Клодию нечестное и почти непреодолимое преимущество.

Если все это кажется слишком запутанным, то оттого, что в Риме тогда было два вида политиков. Великие люди вроде Цезаря, Помпея и Красса хотели править всем миром, и это означало, что они проводили слишком много времени вдали от Рима. Но именно в Риме проводились выборы, определявшие статус и будущее каждого политика. Многие населенные пункты имели римское гражданство, но если их жители хотели принять участие в выборах, им приходилось путешествовать до самого Рима, чтобы проголосовать. Таким образом, право на голосование фактически оставалось монополией населения Города.

Потому и появлялись люди вроде Клодия и Милона, состязающиеся друг с другом за единоличный контроль над Городом. Каждый великий человек нуждался в своих представителях, которые будут влиять на выборы и соблюдать их интересы, пока они будут находиться где-то далеко. Политическая жизнь банд и контролируемых ими городских районов была так же сложна, как политическая жизнь Сената и империи. Банды Клодия и Милона были отнюдь не единственными, но самыми сильными и многочисленными. Существовали дюжины других банд, орудовавших в сложной паутине меняющихся союзов.

Всему этому весьма способствовало то, что Рим представлял собой не столько обособленный город, как Афины, сколько группу деревень в пределах одной стены. В отдаленные времена в него входило семь отдельных деревень, стоящих на вершинах семи отдельных холмов. По мере того как увеличивалось население этих деревень, они разрастались, спускаясь по склонам холмов – до тех пор, пока не слились друг с другом. В те времена Форум был их общим пастбищем и рынком. Вот почему древняя и почитаемая хижина Ромула стоит не рядом с Форумом и даже не на Капитолии, как можно было бы подумать. Нет, она находится среди нескольких других священных мест у подножия Палатина рядом со скотным рынком. Вероятно, это все, что имелось в Риме, когда Ромул основал его.

В результате римляне отождествляют себя со своими районами или родовыми деревнями не меньше, чем с Городом. Только за пределами Рима они действительно считают себя римлянами.

Моими соседями были жители Субуры, гордившиеся своим знаменитым шумным, скандальным районом, в котором, как они заявляли, выросли все самые буйные римляне. Они смотрели сверху вниз на обитателей Священной дороги, считая, что тамошние жители самодовольнее всех прочих, потому что обитают вдоль старого пути триумфаторов. Эти два района сходились в знаменитых традиционных уличных драках на ритуале Октябрьской Лошади[10]. И это были только два района из множества.

К тому же в Риме не имелось полиции, что давало бандам возможность контролировать улицы, – я и сам не поступил бы иначе.

Теперь все это осталось в прошлом. Первый Гражданин дал нам мир, безопасность и стабильность, и большинство людей в наши дни, похоже, счастливы наконец-то все это иметь. Но, принимая мир, безопасность и стабильность, мы отдали бо́льшую часть того, что сделало нас римлянами.

В то время такие мысли не приходили мне в голову. Меня в основном заботило, как бы выжить в течение следующих недель и попытаться решить, где переждать грядущий год. Мне нравилась Александрия, но тамошние люди хотели меня убить. Галлии следовало избегать любой ценой: она кишела галлами, а теперь там будут еще и германцы и сражающийся с ними Цезарь. В Македонии тоже шли бои. Я провел слишком много времени в Испании, и это место мне наскучило. Оставались еще семейные сельские поместья, но я ненавидел сельское хозяйство так же сильно, как и военную жизнь. Может, я смогу отправиться с братом Цицерона в Сирию? Сирия, похоже, интересное место, если только парфяне будут вести себя тихо. Стоило это обдумать…

Я потер гладко выбритую челюсть, обнаружив обычную щетину вдоль зазубренного шрама, оставленного иберийским копьем несколько лет тому назад. С тех пор шрам сводил на нет все усилия цирюльников.

– Гермес, – сказал я, – у меня есть для тебя поручение.

Мой раб беспокойно огляделся по сторонам.

– Ты же не собираешься бродить в одиночку, правда? Здесь, в Субуре, это запросто можно делать, но больше нигде. Заставь Милона одолжить тебе несколько его гладиаторов для охраны.

– Я тронут твоей заботой, но если мои соседи правы, при свете дня я должен быть в относительной безопасности. Клодий сейчас снова веселый парень из народа. Я хочу, чтобы ты сбегал к дому Луция Цезаря и выяснил, дома ли госпожа Юлия Младшая. Ее последнее письмо было послано с Кипра несколько месяцев тому назад. Если она здесь, я хочу ее навестить.

Гермес отправился медленной танцующей походкой, которой обычно передвигался за исключением тех случаев, когда направлялся играть в кости, смотреть на сражение гладиаторов, на бега или на встречу с какой-нибудь несчастной хорошенькой молодой семейной горничной.

Юлия была племянницей Юлия Цезаря и моей невестой. Поскольку все браки великих семейств заключались из политических соображений, прежде чем назначить дату свадьбы, семьи жениха и невесты дожидались нужной политической обстановки. То, что Юлия была единственной девушкой, на которой я по-настоящему хотел жениться, было чистой случайностью и совершенно не заботило ни мою, ни ее семью. Метеллы добивались связи с Юлиями, и нам полагалось эту связь обеспечить.

Не уверен, шли ли на пользу делу такие устроенные браки. Кретик выдал свою дочь за младшего Марка Красса, и эта пара была безумно счастлива. Дочь Цезаря вышла за Помпея, и они как будто довольно хорошо ладили до тех пор, пока та не умерла родами. Целер женился на Клодии ради временного союза с Клавдиями – и вот я в Риме, чтобы выяснить, не вздумала ли она развестись с ним решительно и бесповоротно.

Прежде чем двинуться дальше, я решил прояснить один вопрос, в котором совершенно не разбирался, и направился на запад, к реке, а потом начал долгий путь к району Транстевере.

Я нашел Асклепиада в его просторной приемной в школе Статилия Тауруса. При виде меня умное лицо врача расплылось в улыбке. В его волосах и бороде стало чуть больше седины, чем было в то время, когда я видел его в последний раз в Александрии, но в остальном он не изменился. Он давал указания рабу, который втирал мазь в плечо массивного нумидийца.

– Радуйся! – сказал мой старый знакомый, взяв меня за руку. – Я не слышал, чтобы в Риме недавно произошло какое-нибудь интересное убийство. Почему же ты так внезапно вернулся домой?

– Все как обычно, – ответил я. – Только убийство не недавнее.

– Ты должен все мне об этом рассказать.

Асклепиад отпустил раба и пострадавшего гладиатора.

– Вывихнутое плечо, – заметил он. – Я все время говорю Статилию, что от тренировок со щитами двойного веса больше травм, чем пользы, но такие тренировки – традиция, и он не желает слушать.

Я сел возле окна. С тренировочного двора внизу доносился мелодичный звон оружия.

– Я хотел бы проконсультироваться с тобой насчет загадок твоей профессии, – сказал я.

– Ну конечно. Чем я могу помочь?

– Что ты знаешь о ядах?

– Достаточно, чтобы знать, что клятва запрещает мне их прописывать.

– Софистика, – сказал я. – Ты же все время применяешь их в своих лекарствах.

– Верно, разграничительная линия тонка. Многие полезные лекарства, данные в больших количествах, могут убить. Снадобье, которое замедляет сердцебиение, может остановить сердце. Но, полагаю, ты интересуешься теми ядами, которые годятся для убийства?

– Именно. Моя семья хочет, чтобы я расследовал смерть Метелла Целера.

– Именно это я и подозревал. До меня доходят те же слухи, что и до остальных. Высокопоставленный человек, женатый на пользующейся дурной славой женщине, внезапная неожиданная смерть – ergo[11], отравление.

– Я должен поразведать, – сказал я. – Порасспрашивать. Но что мне искать?

Асклепиад сел и задумался.

– Во-первых, тебе следует выяснить симптомы. Были ли конвульсии? Шла ли у жертвы пена изо рта? Жаловался ли он на боль в животе или озноб? Была ли у него рвота необычной консистенции или цвета? Был ли у него кровавый понос?

– Похоже, это будет довольно просто, – сказал я.

– Возможно, только это и будет простым. Ты должен понимать, что, когда человек отравлен, в дело вовлечено куда больше суеверий, чем знаний.

– Знаю, – согласился я. – Здесь, в Италии, отравления ассоциируются скорее с ведьмами, чем с врачами или аптекарями.

– Так и есть. Некоторые яды действуют ужасно быстро, некоторые вызывают смерть в течение нескольких минут, применение некоторых нельзя распознать. В действительности есть и такие, которые даются в очень маленьких дозах в течение очень долгого времени. Их эффект накапливается, отчего может показаться, будто жертва умерла от затяжной болезни.

– То есть, ты говоришь, что отравление – работа для специалиста.

Мой собеседник кивнул.

– Или для убийцы, который располагает советами специалиста. В этой области всегда мало профессионалов, и они никогда не остаются без практики. Не забывай, многие начинают переговоры с отравителями, задумав самоубийство. Среди тех, кто не дал клятву моей профессии, это почти законная практика. Ни боги, ни гражданские власти не запрещают самоубийства.

– Как настоящие отравители заставляют свои жертвы принять снадобье? – спросил я.

– Самый обычный способ, с которым ты знаком, поскольку его безуспешно пытались испробовать на тебе, – перорально[12]. В таких случаях в качестве вещества-носителя почти всегда используются еда или питье, хотя известны случаи, когда яд маскировали под лекарство. Трудность с пероральной дачей в том, что большинство ядов имеют сильный неприятный запах.

– Вот тогда и можно замаскировать яд под лекарство, – заметил я. – Большинство лекарств ужасны на вкус.

– Совершенно верно. Большинство ядов имеют вид жидкостей или порошков. Их можно смешать с питьем или обрызгать ими еду. В немногих случаях это паста или смолистые вещества, а в совсем редких яды можно сжигать, чтобы получился отравляющий дым.

– Да неужели? Для меня это что-то новое… Я знал, что дым гашиша и опиума отравляет, но не знал, что существуют смертельные дымы.

– Отравление посредством ингаляции – это, наверное, самая редкая разновидность, и обычно такое происходит случайно, а не намеренно. Ремесленники, работающие с ртутью, особенно если та используется для извлечения золота из руды, иногда вдыхают ядовитые пары. Есть места, где встречаются природные ядовитые пары – например, вблизи вулканов, – и некоторые болота имеют печальную известность благодаря этому феномену.

– Значит, пары вряд ли можно использовать для убийства?

– Это было бы затруднительно. Яды также можно ввести ректально[13], что представляет определенные трудности, но любовные предпочтения некоторых личностей могут дать интимным партнерам доступ к этому месту. При этом яды могут быть такими же, какие даются перорально, хотя из-за способа их введения должны быть более сильными.

– Могу себе представить.

Что ж, нет ничего, чего не могла бы проделать Клодия.

– Еще яд можно ввести в тело через открытую рану. Отравленные кинжалы и другое отравленное оружие не так уж редки. В действительности на греческом языке само слово «яд», «токсин», происходит от слова, означающего «относящийся к стрельбе из лука», благодаря обычной практике смазывать стрелы ядом. Однако следует признать, что солдаты часто считают, что их ранили отравленными стрелами, тогда как на самом деле раны просто воспаляются.

– Солдаты очень легковерны, – согласился я.

– А еще яд может впитаться сквозь кожу. Если б его добавили в масло, применяющееся при купании или массаже, было бы очень трудно распознать его. И некоторые авторитеты считают, что те несчастные работники могут не только вдыхать ядовитые пары, но и впитывать ядовитую ртуть сквозь кожу.

– Рискованное ремесло, – заметил я.

– Как и твое. – Медик погладил аккуратно постриженную бороду. – Кстати, о ядах – не следует пренебрегать и возможностью животных факторов.

– Полагаю, не следует, – согласился я. – Но что ты имеешь в виду?

– Ядовитые змеи, которых иногда находят в постели жертвы, не всегда заползают туда случайно. А некоторые люди особенно чувствительны к пчелиным и осиным укусам. Осиное гнездо, брошенное в окно такого человека, – эффективный способ расправиться с ним. И, как говорят, по меньшей мере один фараон умер, когда его соперник наполнил ночной горшок царя скорпионами.

Я вздрогнул, услышав такое.

– Способов отравить кого-то больше, чем я думал.

– Существует мало дисциплин, на которые расточалось бы столько мастерства и изобретательности, сколько расточалось на убийство. Это должно предоставить тебе уникальную возможность испытать свои силы.

– Должен признаться, старый друг, я впервые приступаю к расследованию, будучи почти в отчаянии. Если женщина действовала даже с минимальной компетенцией, убийство будет почти невозможно доказать. А я знаю, что Клодия более чем компетентна, когда речь идет об убийстве.

– Настоящая Медея. И в придачу, как я слышал, подозревается в инцесте со своим братом. А в довершение всего поразительная красавица. Подходящий объект для поэтов и драматургов.

Асклепиад подходил к таким вещам, как грек.

– Катулл раньше тоже так думал, – заметил я. – Я слышал, он, в конце концов, преодолел свою безрассудную страсть и нашел какую-то другую ужасную шлюху, чтобы таскаться за ней, как щенок.

– Он стал куда более утонченным, – сказал медик. – Ты помнишь его наивным мальчиком, только что явившимся в Рим и сраженным уловками Клодии. Ты и сам не был к ним невосприимчив, если мне не изменяет память.

Воспоминание об этом причинило мне боль.

– А теперь мне полагается найти улики против нее, которых, вероятно, не существует… Она надо мной посмеется.

– Многие мужчины терпели от нее и худшее. Можешь прийти ко мне полечиться.

– У тебя есть лекарство от унижения? Ты, должно быть, богат, как Красс.

– У меня есть превосходное кипрское вино. После него бывает самое легкое похмелье.

Я встал.

– Возможно, я поймаю тебя на слове.

Потом я внимательно осмотрел стены приемной. У Асклепиада имелись образцы почти любого оружия мира. К каждому был прикреплен свиток, в котором описывались раны, которое наносит это оружие.

– Хотелось бы мне, чтобы все пользовались таким честным оружием, как это, – пожаловался я.

– Каким простым тогда был бы мир! – вздохнул мой друг. – Мы жили бы в золотом веке. Но сейчас выбор оружия весьма широк. И даже трудноуловимые яды грубы по сравнению с тем оружием, которое предпочитают в Риме сегодня.

– С каким же?

– С произнесенным вслух словом. Я пытаюсь оставаться в стороне от римской политики, но вы – шумные люди.

– Этому мы научились у вас, греков, – заметил я. – Периклы, Демосфены и вся та многословная шайка.

– Тебе следовало бы выбрать для сравнения спартанцев, а не афинян. Они были тупыми хамами, но по-солдатски ценили в ораторах краткость. Так или иначе, я не намекаю на ваших выдающихся ораторов вроде Цицерона или Гортензия Гортала[14]. Я, скорее, говорю о демагогах.

– Цезаре и Клодии?

– Есть и множество других. Я не осмеливаюсь вторгаться в сферу твоих знаний, но тебе следовало бы разузнать об их деятельности. Боюсь, надвигается гражданская война.

– Это как-то чересчур. У нас не было гражданских войн больше двадцати лет. А легкое буйство время от времени… Вред от него невелик. Оно очищает воздух и позволяет выплеснуть излишки недобрых чувств.

– Чисто римское отношение к делу. Но на этот раз не будет оскорбленных союзников и муниципиев[15]. Будет класс против класса.

– Тоже ничего нового. Такое случалось со времен Гракхов. Вероятно, даже раньше. Такова наша природа.

– Тогда я желаю тебе насладиться этим. Пожалуйста, не стесняйся, консультируйся со мной в любое время.

Я поблагодарил врача и ушел. На самом деле я не был так жизнерадостно настроен, как притворялся перед Асклепиадом, но мне не хотелось раскрывать свои страхи насчет пороков общественной жизни Рима перед чужестранцем, пусть даже моим другом. А если надвигалась война между классами, в этом никоим образом не стоило обвинять только подстрекателей из простого народа. Немалая часть ответственности лежала и на моей семье.

Я был рожден аристократом, но питал мало иллюзий насчет равных мне по происхождению. Мы навлекли бесконечные беды и на самих себя, и на Рим, и на его империю своей тупой непримиримостью. Крайнее крыло аристократической партии сопротивлялось любому улучшению положения обычного римлянина с безрассудной рефлекторной враждебностью собаки, охраняющей свой обед.

Я размышлял обо всем этом, возвращаясь в истинный Город. Рим давно уже разросся за пределы стен, которые разметил своим плугом Ромул. Порт Рима, район, находящийся за стенами на берегу реки, перебрался через реку, чтобы образовать новое предместье Транстевере. На Марсовом поле – там, где некогда каждый год собирались граждане, чтобы записаться в свои легионы и проголосовать по важным вопросам – по-прежнему воплощались грандиозные строительные проекты. Граждане все еще приходили туда голосовать, хотя теперь мало кого заботила служба в легионах.

«Пройдет немного времени, – подумал я, – и бо́льшая часть Рима будет находиться не в кольце стен, а за их пределами. А откуда берется все это избыточное население? Наверняка появляется не благодаря увеличивающейся рождаемости. Вообще-то многие старинные фамилии вымирают из-за недостатка жизненной энергии. Плодовитость Цецилиев Метеллов – явно исключение».

Нет, Рим наполняли крестьяне из сельской местности и освобожденные рабы. Крестьянам, некогда главной опоре общества, приходилось продавать свои земли, разоряясь из-за огромных малоэффективных плантаций, использовавших дешевый рабский труд, – еще одно несчастье, которое мой класс навлек на Рим. А сами рабы добывались в результате наших бесконечных войн с другими странами. Горемык, которые кончали свою жизнь на плантациях или в рудниках, заставляли работать до смерти, но многих использовали на менее трудных работах в Риме, и мало кто из них оставался рабом на всю жизнь. Их освобождали, и в течение поколения, максимум двух, их потомки получали все гражданские права.

На улице рядом со скотным рынком я увидел напыщенного, исполненного чувства собственного достоинства сенатора, шествующего во главе толпы своих клиентов. Вообще-то некоторые из них шли впереди, расчищая путь для великого человека. Их, наверное, была целая сотня – вот еще одна из причин быстрого увеличения числа вольноотпущенников. Одним из способов продемонстрировать свою важность было показаться с большой клиентелой[16], а освобожденные рабы автоматически становились вашими клиентами, связанными узами долга и обязанностью посещать вас. У по-настоящему богатых людей таких клиентов были тысячи. В довершение всего я знал, что этот сенатор (имя его я не назову – его обидчивые потомки в наши дни очень могущественны) сам был внуком освобожденного раба.

Я брел наугад. Я часто так поступал. В юности я ненавидел скучных стариков, которые вечно сокрушались об испортившихся временах и о том, как низко пала Республика. Теперь, когда я сам стал старым, я, скорее, наслаждаюсь всем этим.

На скотном рынке я прошел среди загонов и клеток, очень внимательно глядя себе под ноги. Воздух был пропитан запахом сгрудившихся здесь домашних животных и звенел от блеяния, рева, кудахтанья и прочих звуков. Несмотря на название «Бычий форум», тут продавалось очень мало крупного скота, не считая животных, предназначенных в жертву. Зато тут было множество другой живности, от ослов до жертвенных голубей. Их можно было купить живыми или по кускам, уже забитых.

Кроме прилавков мясников, фермеров и продавцов скота, тут стояло много прилавков других торговцев, но я не искал, что бы мне купить. На Форуме я заметил, что исчезли палатки предсказателей судьбы – без сомнения, их прогнали цензоры или эдилы. Такое случалось каждые несколько лет, но они всегда мало-помалу возвращались. Им нужно было где-то обретаться, и скотный рынок вполне им подходил, но пока я не увидел ни одного.

Потом я заметил, что перед продавцом козы разглагольствует какой-то человек в сенаторской тоге вроде моей, но одноцветной. Он протянул руку, и торговец угрюмо передал ему несколько монет. Раз он собирает штрафы на рынке, значит, это один из плебейских эдилов. Курульные эдилы носили тогу с пурпурной каймой.

– Простите меня, эдил, – сказал я, подойдя к нему сзади.

Сборщик штрафов повернулся, и его взгляд машинально опустился к пурпурной полосе на моей тоге.

– Да, сенатор? Чем могу…

А потом мы одновременно узнали друг друга.

– Деций Цецилий! Когда ты вернулся? – Он протянул руку, и я пожал ее, ухитрившись не скрипнуть зубами.

Это был Луций Кальпурний Бестия, человек, которого я ненавидел.

– Только вчера, – ответил я. – Твой чин тебе подходит, Луций. Ты похудел.

Мой недруг скорчил гримасу.

– Проклятая должность! Никогда нет времени поесть, и я провожу дни, лазая по зданиям и выискивая нарушения строительных норм. Это поддерживает меня в форме. К тому же это разорительно дорого, поскольку суммы, выделяемые на строительство государством, были установлены примерно триста лет тому назад, а цены с тех пор выросли. Нам приходится возмещать разницу из собственных кошельков. Не могу выразить, как я благодарен, что год почти подошел к концу.

Бестия весело рассмеялся. Этот человек действительно не понимал, как сильно он мне не нравится.

– Когда ты выдвинешься на должность эдила, Деций?

– Примерно через пять лет, если проживу так долго. Тогда я буду соответствовать возрастным требованиям.

– Начни занимать для этого уже сейчас, – посоветовал Луций. – Что привело тебя на скотный рынок? Я бы никогда сюда не приходил, если б того не требовала моя работа.

– Я гадал, куда подевались предсказатели судьбы. Их нет на Форуме, и здесь я их тоже не вижу.

Я почувствовал, что меня тянут за подол тоги, и посмотрел вниз. Меня дергал за одежду ребенок. Я вырвал подол из рук маленького бесенка и решил, что это все ерунда. Ребенок с разочарованным видом пошел к своей няньке.

– Мы выгнали их из города в начале года, – сказал Бестия. – Ты же знаешь, что Цезарь одержим страстью к порядку. Это первое, что он поручил нам в качестве консула и великого понтифика: выгнать их за ворота. Без разрешения одного из эдилов они не могут войти в город даже для того, чтобы что-нибудь купить.

– И где же они сейчас? – спросил я.

– Поставили свои палатки на Марсовом поле рядом с цирком Фламиния. А я думал, ты из тех людей, которые не верят в предзнаменования… Зачем тебе предсказатель судьбы?

– Осторожность никогда не помешает, – ответил я.

Луций Кальпурний был из тех людей, с которыми я определенно не хотел обсуждать свое расследование.

– Ну, там ты их и найдешь. Ну же, признайся: ты обрюхатил какую-нибудь высокородную госпожу, и тебе нужно устроить аборт!

– Ты угадал. Жену Цезаря.

Эдил оглушительно захохотал.

– А она должна быть выше подозрений![17]

Спустя четыре года римляне все еще находили смешным это невероятно напыщенное и лицемерное заявление Юлия Цезаря. Однако при Цезаре мы все меньше и меньше смеялись.

Я поблагодарил Луция и ушел.

Бестия был по уши замаран в сумасбродном заговоре Катилины и почти наверняка вовлечен в убийство. Однако он вышел из этого чистеньким, потому что в то время действовал как шпион Помпея. Было мало смысла вставать в позу морального превосходства. В римской общественной жизни почти невозможно чего-нибудь добиться, не имея дела с такими гнусными людьми, как Луций Кальпурний. Он был среди них еще не самым худшим.

Цирк Фламиния находился далеко, но кто возражал бы против пешей прогулки после двух дней, проведенных в море и верхом?

Я покинул истинный Город через ворота Карменты рядом с южным подножием Капитолия. В том месте в Сервиевой стене есть двое ворот на расстоянии нескольких шагов друг от друга, но пользоваться можно только одними, потому что вторые открываются лишь для триумфальных процессий.

Я не искал какого-нибудь конкретного предсказателя, мне просто нужно было окунуться в атмосферу мира, почти полностью мне незнакомого: странного преступного мира ведьм.

Известные мне италийские ведьмы делятся на три вида. Сага, или мудрая женщина, – обычно гадалка, которая также разбирается в травах и оккультных делах. Саги редко считались злыми, и власти периодически изгоняли их из Города только потому, что они иногда предсказывали политические события и смерть важных людей. Эти предсказания легко могли сбываться, учитывая, насколько суеверными были горожане и как сильно Рим полагался на слухи в качестве информации.

Следующая разновидность стрига – настоящая ведьма или колдунья. Как известно, эти женщины насылают чары, накладывают проклятия и используют тела умерших для нечестивых ритуалов. Этих ведьм очень боялись, и их деятельность строго запрещалась законом.

И, наконец, были уже упоминавшиеся здесь венефики – отравительницы. Пока я не планировал искать одну из них. А они, по понятной причине, не кричали, расхваливая открыто свои товары, как поступали обычные продавцы.

Марсово поле некогда служило местом для сбора и тренировок легионов, но по мере того, как на него вторгались здания, там оставалось все меньше открытого пространства. Некогда единственным по-настоящему большим строением здесь был цирк Фламиния, но теперь над всем доминировал громадный театр Помпея и его обширный комплекс, включавший в себя зал, где собирался Сенат. С тех пор как этот зал был достроен, большинство собраний Сената происходили именно в нем. По крайней мере, там хватало места. Сулла почти удвоил число сенаторов, не построив для них подходящей величины помещения, и теперь, спустя двадцать лет, несмотря на смерти и очищение Сената цензорами, сенаторов все еще оставалось слишком много, чтобы они могли с удобством разместиться в старой курии.

Я увидел палатки и ларьки сразу, как только вдали показался цирк Фламиния. Они были ярко раскрашены и разрисованы фантастическими узорами, чаще всего – змеями, звездами и полумесяцами. И похоже, тут велись оживленные дела – еще один признак беспокойных времен.

Как и во многих других случаях, в Риме существовали две разные традиции гадания: официальная и народная. На официальном уровне имелся штат избираемых авгуров, которые истолковывали знамения в соответствии со строгим списком их значений. По большей части знамения были небесными: птицы, молнии, гром и так далее. Авгуры не предсказывали будущее; скорее они улавливали волю богов, касающуюся конкретного вопроса в данный момент. Для простых людей это было слишком уж утонченным, поэтому время от времени государство обращалось к этрусским гаруспикам, которые толковали волю богов с помощью грубоватого метода исследования внутренностей жертвенных животных. Реже всего сверялись с «Книгами Сивилл». Такое случалось только во времена бедствий или чрезвычайных предзнаменований, и этим занималась коллегия из пятнадцати известных людей, надменных личностей, чьи предсказания вызывали всеобщее беспокойство и у государства, и у народа.

Встречались и частные авгуры и гаруспики, предлагавшие личные консультации и требовавшие плату за свои услуги, но официальные лица относились к ним довольно-таки пренебрежительно.

Поэтому и существовали мудрые женщины, с которыми простые люди все время советовались как по важным, так и по тривиальным вопросам. В отличие от официальных толкователей знамений, не притворявшихся, будто они обладают особыми силами, пророчицы часто заявляли о своем умении предвидеть будущее. Как и сильные мира сего, простой люд никогда не испытывал недостатка в легковерии, и то, что предсказания часто не сбывались, не мешало верить в силу этих прорицательниц.

Первая палатка, к которой я подошел, была маленькой и потрепанной… Впрочем, я не сказал бы, что остальные можно было перепутать с преторием[18]. Войдя, я тут же начал давиться от густого дыма ладана. Глаза защипало, и я едва сумел разглядеть старую каргу, претенциозно восседающую на бронзовом треножнике с короткими ножками, как будто она и вправду была сивиллой.

– Что тебе нужно от Беллы? – прошипела она. – Белла находит то, что спрятано. Белла видит то, что грядет.

Ее почти беззубый рот слегка нечетко выговаривал слова, лишая их задуманного, повергающего в благоговейный ужас, эффекта.

– Вообще-то я ищу того, кто хорошо разбирается в травах и лекарствах, – ответил я.

– Шестая палатка слева, – сказала старуха. – Под арками цирка. Спроси Фурию.

Я поблагодарил ее и, пятясь, вышел. Прежде чем отправиться дальше, немного постоял, повернувшись лицом к ветру и делая глубокие вдохи. Когда мои глаза перестали слезиться, я отправился на поиски той, кого звали Фурией.

В таланты карги, очевидно, не входило знание простых цифр, потому что между ее палаткой и цирком было, по меньшей мере, двенадцать других. Ради ее клиентов я надеялся, что ее умение прорицать превосходит ее арифметические способности.

Из палаток, мимо которых я проходил, доносились звуки флейты, треск и завывающие песнопения. Некоторые из здешних женщин заявляли, что могут помочь клиентам вступить в контакт с их умершими близкими. Я никогда не понимал, почему тени не говорят нормальным голосом, а всегда должны вопить или стонать. Но я и не видел смысла совещаться с умершими: у меня хватало проблем с живыми родственниками.

Глубокая аркада у подножия любого цирка представляла собой почти идеальное место для импровизированного рынка, а рынок под цирком Фламиния был еще и отгорожен занавеской, за которой имелись другие занавески, делившие на части внутреннее пространство. Совершенно незаконно, конечно, но даже маленькая взятка творит чудеса.

Порасспрашивав немного других гадалок, я вскоре нашел, где расположилась Фурия. К счастью, она не благоволила к ладану. Драпировка, прикрывающая арку, была расшита виноградными лозами и листьями, грибами и крылатыми фаллосами.

Внутри было полутемно, но я разглядел корзинки с травами и сушеными корнями; некоторые из них остро пахли. В задней части палатки на тростниковой циновке сидела, скрестив ноги, крестьянка в пышном черном платье и странной шляпе – похоже, из тонкой жесткой ткани, сплетенной из черного конского волоса. Поля шляпы были не у́же ее плеч, а тулья представляла собой высокий остроконечный конус.

– Добро пожаловать, сенатор, – сказала женщина, явно не питая благоговейного почтения к моему званию. – Чем могу тебе служить?

– Ты Фурия?

– Да.

У этой гадалки был акцент уроженки Тускии, земли, лежащей сразу за Тибром. В наши дни этруски обладают репутацией великих волшебников.

– Я Деций Цецилий Метелл-младший, и я… – заговорил я.

– Если ты один из помощников эдила, то я уже заплатила пошлину.

Под пошлиной Фурия имела в виду взятку.

– Для предсказательницы у тебя небольшой дар предвидения, – усмехнулся я. – Я не имею ничего общего с эдилами.

– О, хорошо. В нынешнем году мне их уже хватило. Плохо, что приходится ожидать следующей партии.

Моя собеседница была красивой, крепко сложенной, с правильными чертами лица и с самую малость раскосыми глазами, обычными для потомков этрусков. Ее темно-коричневые волосы были заколоты за ее головным убором.

– Итак, чем я могу тебе помочь? – спросила она. – Когда люди из твоего класса хотят посоветоваться со мной, они обычно посылают своих рабов.

– В самом деле? Что ж, есть вещи, которые я предпочитаю делать сам. Вещи, касающиеся определенных, скажем так, очень личных вопросов.

– Очень умно. Полагаю, тебе не нужны лекарственные травы. Держу пари, для лечения своих болезней ты консультируешься с греческим врачом.

Гадалка пренебрежительно сморщила нос с высокой переносицей, чтобы продемонстрировать отвращение к таким новомодным чужеземным обычаям.

– В данный момент я совершенно здоров.

– Значит, афродизиак? У меня есть несколько великолепных снадобий, чтобы вернуть мужественность.

– Боюсь, что нет. И прежде чем ты сделаешь следующее предположение – нет, мне не требуется и средство для аборта.

Фурия пожала плечами.

– Тогда ты почти исчерпал резерв моих догадок.

Она странно себя вела. Продавцы обычно пихают тебе свои товары, нуждаешься ты в них или нет. А эта женщина держалась чуть ли не пренебрежительно.

– Положим, я погрузился в глубочайшую депрессию? – заговорил я.

– Попробуй умелую шлюху и кувшин вина. Это отлично приведет тебя в норму. И бесконечно расширит твой кругозор.

Гадалка почти начинала мне нравиться.

– Но эта невыносимая меланхолия… – продолжил я. – Я должен с нею покончить.

– Попробуй реку.

– Это будет не по-благородному. Ты весь раздуваешься, и тебя едят рыбы.

– Судя по твоему виду, ты провел какое-то время в легионах. Упади на свой меч. Ничего благороднее не найдешь.

Фурия забавлялась, но в то же время, похоже, сердилась.

– Мне нужен легкий и безболезненный способ покончить со своими проблемами. Разве так трудно его предоставить? – спросил я.

– Сенатор, твои речи могут заставить расти цветы, но и только. Чего именно ты добиваешься?

– Я хочу знать, почему ты так противишься, не желая продать мне абсолютно законное средство для самоубийства.

Женщина сменила свою позу со скрещенными ногами и встала – грациозно, без помощи рук. Она оказалась выше, чем я ожидал. Стоя босиком, эта гадалка могла смотреть мне прямо в лицо. Глаза ее были зелеными и удивительно ясными. Она шагнула вперед и оказалась очень близко, всего в нескольких дюймах от меня. Как хорошо обученный ритор, я знал, что она использует свою внушительную внешность, чтобы запугать меня. Ей это удалось.

– Сенатор, уходи. Слово «законный», может, и имеет какое-то значение в Сенате, но не среди нас.

Ее дыхание сладко пахло гвоздикой.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил я.

– Я имею в виду, что не кончу, как Гармодия, и на этом рынке тоже никто так не кончит. Старайся сколько угодно, никто не продаст тебе то, что ты хочешь.

– Кто такая Гармодия? И с чего вдруг такое робкое отношение к яду?

Но я уже разговаривал со спиной Фурии. Она изящно шагнула на свою циновку, грациозно, словно танцовщица, сделала пируэт и уселась мягко, как облако. Я бы не смог проделать такое без того, чтобы колени мои не хрустнули, как веточки в огне.

– Вопрос закрыт, сенатор. А теперь – уходи. Или ты хочешь, чтобы тебе предсказали твою судьбу?

Теперь гадалка продемонстрировала намек на улыбку. Может, она дразнит меня?

– Почему бы и нет? – отозвался я.

– Тогда иди и сядь сюда.

Женщина указала на циновку перед собой – все так же изящно, как царица, предлагающая сесть римскому посланнику. Я опустился на тростник, попытавшись сделать это не слишком неуклюже. Мы сидели почти касаясь коленями. Протянув руку назад, Фурия взяла широкий овальный поднос из чеканной бронзы, очень старинный с виду – по его поверхности гнались друг за другом сотни странных маленьких фигурок. Я понял, что это работа этрусков. Гадалка положила поднос на колени, взяла бронзовую чашу с крышкой и протянула ее мне, а затем сняла крышку.

– Потряси ее тринадцать раз, крутя влево, а потом опрокинь на поднос.

В чаше было множество крошечных предметов, и я сделал, как мне велели, яростно повернув ее влево тринадцать раз. Потом я опрокинул ее, и чего только из нее не посыпалось… Камни, перья, огромное множество крошечных костей – похожие на тростник кости птиц и бабки овцы. Я узнал черепа ястреба и змеи, и желтый клык льва, настолько старый, что его мог убить еще Геркулес. Женщина рассмотрела все это, бормоча что-то себе под нос на неизвестном мне языке. Свет, проникающий сюда через дверь-занавеску, как будто потускнел, и меня коснулся холодный ветер.

– Ты пустил корни в Риме, но проводишь много времени вдали от него, – сказала гадалка. – Твоя женщина занимает высокое положение в обществе.

– А какая еще женщина может у меня быть? – разочарованно спросил я. – И какой сенатор не проводит половину своего времени вдали от Рима?

Фурия лукаво улыбнулась.

– Она занимает место выше, чем ты. И в ней есть нечто, чего ты боишься.

Это меня ошеломило. Юлия была патрицианкой. Но бояться ее?.. А потом я вспомнил, чего боюсь в Юлии: я боялся ее дяди, Юлия Цезаря.

– Продолжай, – кивнул я.

– О, ты хочешь, чтобы тебе предсказали особенную судьбу?

Теперь улыбка Фурии стала откровенно ехидной. Она собрала свои вещицы, вернула их в чашу и закрыла ее, а потом убрала поднос.

– Очень хорошо. Но помни, ты сам этого потребовал.

Женщина уселась поудобнее, и лицо ее стало бесстрастным, как лицо азиатской жрицы.

– Дай мне подержать что-нибудь, что принадлежит тебе. У тебя есть то, чем ты давно владеешь?

При мне, не считая одежды, был только маленький кошелек, сандалии и кинжал, который я обычно носил в ненадежные времена. Я вынул кинжал.

– И что это даст?

Глаза Фурии зловеще засверкали.

– Идеально. Мне не придется пускать в ход свой нож.

Это прозвучало пугающе. Она взяла кинжал и мгновение сжимала его рукоять.

– Ты убивал им.

– Только чтобы спасти собственную жизнь, – сказал я.

– Тебе не нужно передо мной оправдываться. Меня не заботит, убил ли ты им собственную жену или нет. Дай мне правую руку.

Я протянул руку. Гадалка взяла ее и долго вглядывалась в мою ладонь, а потом, не успел я ее отдернуть, полоснула кончиком клинка через подушечку у основания большого пальца. Клинок был таким острым, что я не почувствовал боли – лишь во всем моем теле отдался легкий удар, как от оборвавшейся струны лиры. Я попытался выдернуть руку.

– Сиди тихо! – прошипела Фурия, и меня как будто пригвоздило к месту. Я просто не мог пошевелиться.

Женщина проворно провела клинком по своей ладони, а потом соединила наши руки так, что между ними была рукоять кинжала. Костяная рукоять стала липкой от крови.

Я почти утратил способность удивляться, но все-таки Фурия удивила меня еще больше. Она подняла свободную руку к вороту своего платья и рванула его, обнажив левую грудь. Грудь была крупнее, чем я ожидал, даже для такой пышной женщины – полная и слегка свисающая. В полумраке белизна ее плоти почти светилась на фоне черной ткани. Гадалка потянула к себе мою руку и прижала обе наши ладони и кинжал к теплой податливости своей груди.

На мгновение у меня мелькнула полубезумная мысль: «Это куда круче потрошения священной свиньи!»

Потом женщина начала говорить, быстро и монотонно – ее слова сливались друг другом так, что за ними трудно было уследить, а ее блестящие зеленые глаза помутнели.

– Ты – человек, который притягивает смерть, как магнит притягивает железо. Ты – любимец Плутона, его охотничий пес, созданный, чтобы гнаться за виновными, самец гарпии, созданный, чтобы разрывать плоть про́клятых и губить их дни, как будут погублены и твои.

Наконец, она выпустила мою руку, почти швырнув ее мне.

Пока я на ощупь вкладывал кинжал обратно в ножны, Фурия созерцала паутину нашей смешавшейся крови, почти полностью покрывавшую ее грудь, словно понимала смысл этого узора. Тяжелая капля собралась возле выпуклого утолщения ее соска – моя или ее, кто мог разобрать?

– Вся твоя жизнь будет смертью того, что ты любишь, – сказала она.

Пав духом так, как редко случалось в моей жизни, я неловко встал. То была не просто сага-пророчица. То была настоящая стрига.

– Женщина, ты наложила на меня чары? – спросил я, стыдясь своего дрожащего голоса.

– У меня есть то, что мне нужно. Доброго дня тебе, сенатор.

Я пошарил под тогой, пытаясь вытащить несколько монет из кошелька, и в конце концов швырнул ей весь кошелек. Она не подняла его, а посмотрела на меня со своей насмешливой улыбкой.

– Возвращайся в любое время, сенатор.

Споткнувшись, я шагнул к занавеске, но едва ухватился за нее, женщина сказала:

– Еще одно, сенатор Метелл.

Я повернулся.

– Что такое, ведьма?

– Ты будешь жить долго, очень долго. И будешь жалеть, что не умер молодым.

Шатаясь, я вышел из палатки на свет дня, который больше не был благодатным. И всю дорогу до дома прохожие избегали меня, как человека, несущего какую-то смертельную заразу.

Глава 5

Ближе к вечеру я оставил позади почти все свои страхи и недоумевал, что же произошло. И произошло ли вообще что-нибудь. Я слегка стыдился себя, запаниковавшего, словно деревенщина, из-за слов сельской пророчицы. Да и что она такого сказала? Просто чепуху, которой мошенники всегда обманывают легковерных простофиль. Я буду жить долго, очень долго, вот как? Достаточно безопасное предсказание, ведь я определенно не смогу обличить ее, если оно окажется лживым.

Потом я вспомнил густые, удушающие пары в первой палатке. Та женщина, Белла, наверняка жгла коноплю, дурман и маковый сок, чтобы обработать своих жертв. Я находился под влиянием этих вызывающих видения веществ, когда искал Фурию. Так я утешил себя и залечил свою раненую гордость.

Гермес вошел, когда я перевязывал себе руку.

– Что случилось?

– Порезался, когда брился. Почему ты так долго? Дом Луция Цезаря не так уж далеко отсюда.

– Я заблудился.

Это была откровенная ложь, но я решил не обращать на нее внимания.

– Как бы то ни было, Юлия дома и посылает тебе это.

Мой раб протянул мне свернутый папирус, и я взял его, велев:

– Принеси мне что-нибудь поесть, а потом собери мои банные принадлежности.

Гермес отправился на кухню и вернулся несколько минут спустя с подносом, на котором лежали хлеб и сыр. Я сжевал эту сухую еду, запивая сильно разбавленным вином и читая торопливо нацарапанное письмо Юлии.

Оно начиналось без обычных приветствий и вступлений: «Деций, я рада узнать, что ты в Риме, хотя сейчас неподходящее время, чтобы ты находился в городе. Я могу только догадываться, что раз ты здесь, не миновать беды».

Ах, моя Юлия, всегда такая романтичная!

«Мой отец с Октавием в Македонии, но бабушка здесь и внимательно за мной следит. Вскоре я найду какой-нибудь предлог, чтобы с тобой встретиться. Не впутывайся в неприятности».

На том письмо и заканчивалось. Что ж, писали его довольно торопливо. Я вспомнил, что семьи Цезаря и Гая Октавия связывали брачные узы. Закончив свой скудный завтрак, я попытался разобраться в нитях этой связи. Женой Гая Октавия была Атия, и теперь я вспомнил, что эта женщина была дочерью Юлии, сестры Гая Цезаря, от ничтожества по имени Атий[19].

Этот Октавий был биологическим отцом нашего нынешнего Первого Гражданина[20] – факт, который мы в нынешние времена блаженно не осознаем. Вот какова степень родства Первого Гражданина с Юлиями, хотя ему нравится делать вид, что в его венах течет кровь всего клана.

Мы с Гермесом отправились на улицу рядом с Форумом, где находилась одна из моих любимых бань. Это было довольно роскошное заведение, хотя тогдашние бани никак не могли сравниться размерами с банями, недавно построенными Агриппой и Меценатом, с их многочисленными термами и тренировочными залами, библиотеками, лекционными залами, озеленением, статуями и мозаиками. В моей бане было несколько приличных скульптур, привезенных из Коринфа в качестве военной добычи, искусные массажисты с Кипра и горячие ванны такого размера, что в них могли свободно беседовать около дюжины мужчин. Добрая беседа с равными – половина удовольствия, получаемого от бани, а сегодня трудно добиться, чтобы тебя услышали, в приспособленных для сотни и более купальщиков огромных термах, где гуляет эхо.

Баню, куда я ходил, посещали главным образом сенаторы и члены сословия всадников – так что это было подходящее место, чтобы узнать, как обстоят последние дела в правительстве.

Оставив одежду в атриуме под не слишком бдительным надзором Гермеса, я как можно быстрее окунулся в бассейн с холодной водой, а потом направился в кальдарий[21], чтобы с наслаждением посидеть в горячей воде. Войдя в темную, полную пара комнату, я разочарованно увидел, что в бане есть только два других посетителя, и оба мне незнакомы.

Я вежливо поприветствовал их и шагнул в восхитительно горячую воду, а потом устроился в ней, высунув только голову, чтобы помокнуть. Я находился спиной к двери и просидел так всего несколько минут, когда мои компаньоны встревоженно взглянули на вход. Я не потрудился обернуться, и тут сзади появились и залезли в ванну крупные, суровые с виду мужчины с покрытыми шрамами лицами – худшая разновидность громил с арены. Два моих сотоварища торопливо освободили свои места, и вскоре вместе со мной в воде уже сидели шестеро громадных скотин, оставив место слева от меня. На это место опустился еще один мужчина, моложавый, красивый развратной красотой и украшенный лишь несколькими небольшими шрамами – причем некоторыми из них наградил его я.

– Добро пожаловать обратно в Рим, Деций, – сказал он.

– Спасибо, Клодий.

Этот человек заставил меня похолодеть. Я не мог сбежать или спастись, да и недостойно было бы пытаться это сделать. Вот и надейся на предсказанную мне долгую, долгую жизнь.

– Расслабься, Деций. Я назначен трибуном, и сейчас у меня на уме огромное множество важных вещей, – заявил Публий Клодий. – В настоящий момент ты заботишь меня меньше всего. Не перечь мне – и тебе не о чем будет беспокоиться.

– Рад это слышать, – ответил я совершенно серьезно.

– Я даже не буду винить тебя в дружбе с этим псом Милоном, если ты не станешь объединяться с ним против меня.

– Я не ищу проблем, Клодий, – ответил я.

– Великолепно. Тогда мы поняли друг друга.

Трибун казался чуть-чуть более благоразумным, чем обычно. Не то чтобы это говорило о многом, но…

– Собственно, – как ни странно, тут он поколебался, – есть способ уладить дела между нами. Начать, так сказать, с чистого листа.

Это звучало воистину интригующе.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты ведь уже знаешь, что моего зятя, твоего родственника Метелла Целера отравили?

– Я знаю, что он умер, – осторожно проговорил я. – Об отравлении до меня доходили только слухи.

– Ах да, я и забыл… Ты же один из тех мыслителей-логиков.

Пропустив мимо ушей оскорбительный выпад, я ответил:

– Я предпочитаю твердые доказательства молве.

– Ну, по слухам, Целера отравила его жена, моя сестра Клодия. Мои враги и стадо простолюдинов шепчутся за моей спиной, что она виновна, – просто потому, что презирает условности и борется за мое дело.

– Мир полон несправедливостей, – заявил я.

– Считается, что ты хорошо умеешь докапываться до сути дела, Метелл. Я хочу, чтобы ты выяснил, кто убил Целера, и очистил имя Клодии.

Я был так ошеломлен, что чуть не соскользнул под воду. Клодий принял мое замешательство за нежелание.

– Сделай это – и ты получишь от меня все, что попросишь. А как трибун, я могу очень многое для тебя сделать: почести, должности, все, что пожелаешь. Я могу почти без усилий протолкнуть все это через народные собрания.

– Меня не надо подкупать, чтобы я выяснил правду, – высокопарно заявил я.

Однако искушение было велико – может, потому я и вел себя так высокомерно.

Мой старый недруг отмахнулся.

– Конечно, конечно. Но я уверен, ты не будешь возражать против щедрого подарка на Сатурналии, так ведь?

Это было обычным способом предложить взятку.

Я пожал плечами.

– Кто бы мог обидеться на такое…

Мне хотелось верить, что я сказал так только потому, что знал – я не выйду из этой комнаты живым, если не соглашусь на предложение трибуна. Люди и раньше тонули в банях.

– Значит, договорились, – заявил Публий Клодий с таким видом, будто все было окончательно решено. – Хорошо. Начинай немедленно. Тебе нужно будет посетить Клодию. Она нынче вечером дает ужин. Ты приглашен.

– Все это довольно неожиданно, – сказал я.

– Я занятой человек, и времени у меня мало. Ты ведь недолго пробудешь в Риме, так, Деций?

Тон бывшего патриция не подразумевал ни малейших возражений.

– Только пока не улажу дело со смертью Целера.

– Отлично, отлично. Я не имею в виду, что мы должны возобновить нашу вражду, когда с этим неприятным делом будет покончено, но, говоря откровенно, чем меньше друзей Милона и Цицерона останется в городе, пока я трибун, тем я буду счастливее.

Клодий хлопнул меня по мокрому плечу.

– Мы умудренные жизненным опытом люди, а? Мы знаем, как работает политика. То, что люди расходятся во мнениях по определенным вопросам, не означает, что они не могут в согласии трудиться над другими вопросами, будучи связаны взаимным интересом.

Как и все профессиональные политики, этот человек мог в нужных случаях задействовать свое обаяние.

– Само собой разумеется, – пробормотал я.

– Именно.

Мой собеседник плеснул воду себе на лицо и на волосы.

– Например, мы с Катоном ненавидим друг друга. Но у меня для него на следующий год есть крайне важный пост, который я не доверил бы ни одному из своих друзей.

– Позволь догадаться – это должность, которая удержит его вдали от Рима, – сказал я.

Клодий ухмыльнулся.

– Ведь нет причин, по которым я не могу одним-единственным законом совершить сразу два полезных деяния, верно?

– А что это за пост? – с искренним интересом спросил я.

Все, сделанное Публием Клодием на посту трибуна, скорее всего, могло так или иначе повлиять на меня или на мою семью.

– Приближается наша аннексия Кипра. Я собираюсь дать Катону экстраординарную должность квестора пропретора[22], чтобы он надзирал за передачей острова и предоставил Сенату полный отчет. Его власть продлится до тех пор, пока он будет считать, что в его работе есть необходимость.

– Хороший выбор, – нехотя признал я. – Остров стратегически важен и богат. Для большинства людей такая должность стала бы разрешением разграбить Кипр и посеять в местных жителях дурные чувства еще на одно поколение. Катон же совершенно неподкупен… Не то чтобы это делало его более привлекательным, но он даст честный отчет.

– Именно так я и думаю.

– Насколько я понимаю, ты не собираешься примиряться с Цицероном?

Улыбка исчезла с лица сидящего рядом со мной мужчины, и стал виден истинный Клодий.

– Кое-что находится за пределами моих возможностей, даже если того требует политическая целесообразность. Я собираюсь отправить его в изгнание и не делаю из этого секрета.

– Ты понимаешь, что отнимешь у Рима одного из лучших политиков и юридических умов? Цицерон – один из самых одаренных людей нашего возраста.

Публий Клодий фыркнул. Может, ему попала в нос вода.

– Деций, как и большинство аристократов, ты живешь в прошлом. Между диктаторством Суллы и настоящим у нас было маленькое возрождение старой Республики, но оно не продлится долго. Важные фигуры нашего возраста – люди действия, люди вроде Цезаря и Помпея, а не юристы вроде Цицерона.

– Давай не будем забывать про Красса, – сказал я, раздраженный его слишком уж точной оценкой времен. – Богатые люди тоже первостепенно важны.

Мой недруг пожал плечами.

– А когда бывало иначе? Даже цари – это прежде всего просто богатые люди, забудь про их родословную. Но богачи, у которых в придачу к богатству нет могущества, вскоре теряют свое богатство, отдавая его людям с многочисленными сторонниками и острыми мечами. Во времена проскрипций Суллы богачей приговаривали ежедневно, потому что можно было завладеть их состоянием.

– У тебя, похоже, на все имеются ответы, – сказал я.

Клодий кивнул.

– Так и есть.

Он встал, и его прислужники ринулись подавать ему полотенца.

– Мне и вправду пора, Деций. Столько всего нужно сделать… Уже идет смена правительства. Увидимся вечером у Клодии.

– Она все еще живет в доме Целера? – спросил я.

– Пока – да. Она переедет обратно в особняк Клавдиев после Сатурналий. Там безопаснее.

Я истолковал это так, что завещание Целера прочитали, и Клодии он ничего не оставил. Значит, дом, вероятно, отойдет Непоту, сводному его брату. Непот был человеком Помпея, а Клодия действовала заодно со своим братом, человеком Цезаря. Не самый сложный вопрос собственности, семьи, брака и политики, типичный для тех времен.

Когда Клодий и его люди ушли, на цыпочках вошел Гермес.

– Хозяин, я не заметил, что они идут. Я бы предупредил тебя, но я поднял глаза, а там эти гладиаторы, и Публий Клодий, и я…

– Да всё в порядке, Гермес, – сказал я, рассматривая потолок и радуясь тому, что еще дышу. – Я уж решил, что тебя убили. Клавдий обожает свои маленькие сюрпризы.

– А я думал, что найду тебя плавающим лицом вниз, – признался мой раб. – Рад видеть, что он оставил тебя в живых.

– Так давай возрадуемся нашему обоюдному выживанию!

Я почти не сомневался, что смогу выбраться из ванной без того, чтобы у меня слишком позорно подогнулись колени. Я никогда не уклонялся от схватки с Клодием один на один или когда за каждым из нас стояли наши сторонники, с оружием или без. Такое с нами случалось на улицах не один раз, и я не боялся его, если условия были хоть мало-мальски равны. Но есть нечто лишающее мужества в том, чтобы быть пойманным своим самым смертельным врагом, когда ты один, а противников много, и ты загнан в угол, совершенно голый, и не имеешь возможности сбежать. Из гордого и задиристого римлянина я превратился в нечто вроде медузы.

– Что случилось? – спросил Гермес.

– Ну, как тебе объяснить? – Я все еще разглядывал потолок. – Хорошая сторона в том, что на некоторое время мы будем на улицах в безопасности. Клодий отозвал своих псов. А плохая – в том, что он тоже хочет, чтобы я расследовал смерть Целера, но только для того, чтобы опровергнуть вину его сестры. Боюсь, тут есть некий конфликт.

У Гермеса ушло немного времени, чтобы догадаться, в чем проблема. Раб всегда точно знает, откуда исходит опасность.

– Докажи ее невиновность – и от тебя отвернется твоя семья, – сказал он. – Докажи ее виновность – и Клодий тебя убьет.

– Именно так я это и толкую, – подтвердил я. – Конечно, Клодий все равно собирается убить меня, что бы я ни сделал. Не похоже, чтобы исходящая от него угроза была чем-то новым. А моя семья, по крайней мере, не хочет, чтобы меня убили. Однако я могу ожидать, что проведу остаток жизни, осушая болота в самом худшем из семейных владений.

– Ты мог бы поддержать Помпея, – заметил мой слуга.

Он быстро учился.

– Нет, не могу, – возразил я. – Я не буду поддерживать Помпея, Цезаря или Красса. Я – республиканец.

– А разве все они не заявляют то же самое?

Гермес все лучше понимал положение дел.

– Конечно, заявляют. Но они лгут, а я – нет. Сулла заявлял, что реставрирует Республику, и доказал это, перебив половину Сената, после чего сделал сенаторами своих приверженцев, независимо от того, выполняли они свои служебные обязанности или нет. Помпея назначили консулом, хотя он даже никогда не занимал выборной должности, вопреки всему конституционному праву и прецедентам! А Цезарь хуже их всех, потому что никто не знает, что он собирается сделать, кроме того, что собирается стать диктатором!

– Знаешь, – сказал Гермес, – твой голос замечательно тут звучит, я имею в виду – то, как он отдается эхом от стен.

– Принеси мне полотенце, – велел я, после чего устало выбрался из горячей ванны и прошел к массажным столам.

Час спустя, одетый, размассированный и умащенный свежим маслом, оставив позади второй испуг за день, я почувствовал, что готов возобновить свои похождения. Жизнь в Риме определенно была стимулирующей. Я уже гадал, что у Клодии будет на ужин.

* * *

У меня еще оставалось несколько часов перед тем, как придет пора отправляться в дом Целера. Клодия, помнится, любила ужинать поздно. Это считалось скандальным; наверное, поэтому она так и поступала. Что давало мне время нанести еще один важнейший визит.

Дом или, скорее, крепость Анния Милона находилась в перенаселенном многоквартирном здании, что затрудняло прямую атаку на него. Именно так и было задумано. Однажды Милон сказал мне, что выходящий на площадь дом выглядит внушительно, но дает врагам много места, где можно разбежаться и набрать скорость с тараном. Благодаря такой предусмотрительности, он и заработал свою репутацию и звание самого выдающегося бандита Рима. Правда, это звание всегда мог оспорить Клодий.

В то время Милон был союзником Марка Туллия Цицерона. Когда звезда Цицерона закатывалась, блекло и превосходство его сторонника. Вот одна из многочисленных ироний политической и общественной сцены: аристократов защищал Цицерон, хомо новус[23] из Арпинума, чьим любимым главарем банды был Милон, никто из ниоткуда, в то время как представителями простого люда являлись Цезарь и Клодий – оба патриции из чрезвычайно древних и влиятельных семей.

На страже у ворот, как обычно, стоял Бербикс – бывший гладиатор родом из Галлии, хорошо известный в римских судах. У него было удивительно острое зрение, поэтому он отлично подходил для того, чтобы заметить сторонников Клодия на расстоянии и спрятанное оружие вблизи.

– С возвращением, сенатор, – сказал он, одарив меня щербатой улыбкой.

Я начинал мечтать о том, чтобы люди сказали что-нибудь более оригинальное.

– Милон дома? – спросил я.

– Он всегда дома, кроме тех случаев, когда он на Форуме, – ответил Бербикс. – Его дверь всегда открыта для любого, кто хочет его видеть. Входи.

Он не обратил внимания на кинжал у меня под тогой. Я был одним из немногих людей, которым разрешалось входить к Милону с оружием. Не то чтобы кто-нибудь, с оружием или без него, представлял большую угрозу для Тита Анния Милона Папиана. К нему было так легко попасть отчасти из-за расчетливой политической прозорливости, а отчасти из-за того, что он хотел, чтобы люди думали о нем как о трибуне. По древнему обычаю двери народных трибунов никогда не закрывались. Милон чувствовал, что его политическая власть растет, благодаря тесному общению с гражданами, а не благодаря дружбе с сенаторами. Он всегда готов был оказать людям услугу, но, конечно, ожидалось, что в ответ они окажут услугу ему самому.

Когда я вошел, Тит Анний сидел за маленьким столом вместе с каким-то субъектом с суровым лицом, одетым в сенаторскую тогу. Этот человек показался мне знакомым. Вместе с Милоном он просматривал свитки, похоже, со списками имен. Когда я вошел, хозяин дома поднял глаза, и по его лицу расползлась широкая улыбка.

– Деций!

Он вскочил и обхватил мою сравнительно миниатюрную руку своей огромной лапищей – его ладонь на ощупь была такой, будто ее покрывали металлические пластины. В юности он был гребцом на галере, и у него так и остались мозолистые руки, свойственные людям этой профессии.

– Я слышал, ты процветаешь, Тит, – сказал я.

– Так и есть, – ответил Милон.

Самодовольство окутывало его, как тога. Такое поведение могло бы быть отталкивающим в другом человеке, но Анний Милон принимал щедрые дары Фортуны, как бог принимает поклонение. Он и выглядел, как бог, что всегда шло ему на пользу, когда дело касалось избирателей.

Повернувшись, Милон показал на своего товарища.

– Полагаю, ты знаком с Публием Сестием?

Теперь я вспомнил этого человека.

– Конечно. Мы оба были квесторами в консульство Цицерона и Антония Гибриды.

Я протянул руку, вспоминая, как это было, и Сестий пожал ее.

– Обычно мы виделись редко, – сказал я. – Помню, тебя выбрали первым и прикомандировали к личному штату консулов. А я занимался казной.

– То был памятный год, – дипломатично выразился Публий.

У него была внешность аристократа, но в то же время и уличного скандалиста. То же самое, полагаю, можно было сказать и обо мне.

Милон хлопнул в ладоши, и один из его головорезов принес поднос с кувшином вина и чашами, а также с орехами, сушеными фигами, финиками, сушеным горохом и тому подобным. Несмотря на свое богатство, Милон не держал хорошеньких служанок, вышколенных слуг или артистов. Каждый его домочадец был способен прекрасно защитить дом и своего хозяина.

– Мы с Публием вырабатываем стратегию на тот год, когда состоятся следующие выборы в трибуны, – сказал он. – Наверное, мы проведем бо́льшую часть времени в должности трибунов, исправляя весь вред, который причинит Клодий в год ближайший. Он заставит Цицерона отправиться в изгнание, поэтому нам нужно будет призвать того обратно. Работа предстоит тяжелая.

– У меня только что была странная неожиданная встреча с Клодием, – сказал я, многозначительно посмотрев на Сестия.

– И ты все еще жив? – удивился хозяин дома. – Говори, не стесняйся, Публий не друг Клодия.

Я вкратце пересказал свой странный разговор с давним врагом. Милон слушал со своим обычным напряженным вниманием. Ни один нюанс услышанного никогда не ускользал от него. В конце рассказа он швырнул в рот пригоршню соленого гороха.

– Боюсь, ты не осчастливишь Клодия. Эта гарпия отравила Целера – это так же верно, как то, что солнце встает каждое утро.

– Почему? – спросил я. – Она злобная, она презирала своего мужа, но ей полагалось за кого-то выйти замуж, а Целер был самым удобным человеком из всех, за кого ее могли выдать. У него прекрасный дом, и он во многом разрешал ей поступать так, как ей заблагорассудится.

Среди людей моего класса такой брак считался счастливым.

– Целер под конец стал слишком враждебно относиться к ее младшему брату, – сказал Анний Милон.

– Это верно, – согласился Сестий. – Деций, ты в последнее время слишком долго жил вдали от Рима. В прошлом году Метелл Целер, будучи консулом, воспротивился прошению Клодия о переходе в сословие плебеев. Не он один, но именно он отнесся к этой идее с откровенной яростью. В последние месяцы пребывания в должности Целер стал терять чувство меры.

– Год выдался беспокойным, – заметил я. – Я слышал, что Цезарь, Помпей и Красс уладили свои политические разногласия.

– Временно, – сказал Милон. – Это не продлится долго. Но в данный момент их обычная вражда приутихла. Цезарь добился перехода Клодия в плебеи, чтобы расчистить ему путь к должности трибуна, устроив так, что его усыновил человек по имени Фонтей… И угадай, кто руководил в качестве авгура церемонией усыновления?

Я мысленно пробежал список авгуров, пытаясь припомнить, который из них все еще жив и находится в Италии.

– Не Помпей же!

– Сам Помпей Великий, – подтвердил Тит Анний.

– Мир становится очень странным местом, – заметил Сестий. – Если нельзя рассчитывать, что такие люди перережут друг другу глотки, на что же тогда можно рассчитывать?

– Скоро все снова вернется в нормальное состояние, – сказал Милон. – Клодий собирается устроить в следующем году такую заварушку, что люди потребуют возвращения порядка.

Я в этом сомневался.

– Клодий до смешного популярен, – сказал я. – Правда ли, что он планирует сделать бесплатную раздачу зерна гарантированным правом граждан?

– Радикальная концепция, не так ли? – спросил Публий Сестий.

– Это обеспечило ему должность трибуна, как ничто другое, – заметил Анний Милон, взяв несколько орехов. – Жаль, я не додумался до этого первым.

– Ты шутишь! – сказал Сестий. – Если выдача зерна станет узаконенной, а не экстренной мерой, мы не только потеряем один из наших самых мощных политических инструментов, но и каждый освобожденный раб, разорившийся крестьянин и вольный варвар в Италии двинутся прямиком в Рим, чтобы записаться на раздачу!

– Они все равно уже так делают, – заметил я.

– Это не повод для радости, – проворчал мой бывший коллега.

– Мы все уладим, – уверенно сказал Милон.

Может показаться странным, что люди вроде Клодия, Милона и Сестия могли говорить с такой жизнерадостной уверенностью, как будто собирались править, скорее, как цари, а не служить избранными должностными лицами, но за последние несколько лет к должности трибуна почти вернулось ее прежнее огромное значение. Сулла отобрал у народных трибунов чуть ли не все их полномочия, но каждый год трибуны один за другим принимали на народных собраниях законы, эти полномочия восстанавливающие. И теперь трибуны были важны, как никогда, и обладали бесценным правом выдвигать новые законопроекты и утверждать их с помощью собраний. Власть трибунов даровала проконсульские назначения или отказывала в них, распределяла государственную казну и отправляла людей в ссылку. Даже консулы были относительно бессильны в сравнении с трибунами, и Сенат превратился в клуб дебатов. Настоящая власть находилась у простого люда и у их выбранных представителей – трибунов.

Я пообещал держать Милона в курсе дела и покинул его дом, гадая, следует ли мне отправиться к Клодии вооруженным. А еще я сожалел, что не додумался спросить у Асклепиада, существуют ли надежные способы избежать отравления.

Глава 6

Дом покойного Метелла Целера стоял в нижней части Эсквилинского холма, в районе, который каким-то образом избежал самых страшных пожаров, периодически испепелявших город. То было относительно скромное здание, принадлежавшее нашей семье в течение нескольких поколений, и поэтому сохранившее вид, общепринятый до Пунических войн, когда даже самые великие семьи едва возвышались над богатыми фермерами.

Гермес сопровождал меня со смешанными чувствами тревоги и предвкушения. Клодия пугала его, как и всех остальных. Но она также принадлежала к тому новому поколению римлян, которые стремились любить предметы красоты ради их самих, а не ради их ценности, как добычу. Поэтому она окружила себя красивыми вещами, включая рабов. Клодию привыкли видеть на невольничьих рынках, где она всегда покупала новых красавцев, отбраковывая тех, кто миновал расцвет своей миловидности. Это было одной из многих ее скандальных привычек. Большинство благовоспитанных людей, в том числе члены моей семьи, притворялись, что никогда не покупали рабов, а пользуются только теми, которые родились в их доме. Когда им требовалось купить слуг на рынке, они предусмотрительно посылали за ними управляющих. Но Клодия была не из таких. Ей нравилось самой осматривать поголовье, собственноручно изучать зубы, бить кулаком, чтобы проверить дыхание, мять мускулы, испытывая их упругость.

– Попытайся сделать так, чтобы тебя не поймали занимающимся с девушками чем-нибудь неподобающим, – предупредил я Гермеса.

– Конечно, нет, господин, – явно неискренне ответил тот. – Но вы ведь хотите, чтобы я выудил у них информацию, так?

– Прекрати пускать слюни. Да, я хочу знать, известно ли рабам что-нибудь о смерти Целера и приходили ли к Клодии какие-нибудь необычные посетители. Я знаю, что у нее бывают странные субъекты всех мастей, но мы ищем женщину-ведьму или шарлатанов – людей, которые вполне могут торговать ядами.

Надежда на это была порядком притянута за уши. Для женщины Клодия много где путешествовала и могла найти экзотические яды практически где угодно. Как раз такого рода покупка была вполне по ней. Но оставался шанс, что она открыто приобрела яд прямо здесь, в Риме. Преступники-аристократы вроде этой женщины часто принимали мало предосторожностей, чтобы скрыть улики своих преступлений. Они считали, что находятся выше подозрений или, по крайней мере, выше судебного преследования.

Как только дверь дома открылась, я понял, что меня ждет интересный вечер. В прошлом Клодии разрешалось предаваться своим пристрастиям только в пределах ее собственных апартаментов, а остальная часть дома был типично скучным, консервативным жилищем Метеллов. Но это правило улетучилось вместе с дымом от погребального костра Целера.

Янитор, открывший нам дверь, смахивал на одну из греческих статуй атлетов-эфебов: сплошные гладкие мускулы, идеальная кожа и густые кудрявые локоны. Не считая шевелюры на голове, он был полностью безволосым – неестественная черта внешности, характерная для высокородной женщины, но редко встречавшаяся среди мужчин, кроме египетских рабов, а этот юноша явно был не египтянином. Единственной уступкой скромности, которую позволила ему Клодия, был просвечивающий мешочек для гениталий, висящий на тонком шнурке, повязанном вокруг бедер. Кроме мешочка, слугу прикрывал лишь позолоченный, изукрашенный драгоценностями ошейник, за который он был прикован к косяку.

– Добро пожаловать, сенатор, – сказал этот мальчик, показывая в улыбке идеальные белые зубы. – Моя госпожа и ее гости в триклинии.

Мы миновали атриум с примыкающими к нему комнатами и нишей для родовых масок умерших, и вышли в перистиль. Обычно подобное помещение находилось под открытым небом, но над этим для защиты от холодного ветра был натянут искусно сделанный навес, украшенный золотистыми звездами. В бассейне под навесом красовалась изящная скульптура танцующего фавна, а в воде под ним резвился толстый декоративный карп. На бронзовых цепях между колоннами висели красивые чеканные лампы из Кампании.

Куда ни посмотри, я видел замечательные произведения искусства и тонкую работу мастеров. Я также заметил, что Клодия не потрудилась выложить полы мозаикой по новой моде. В этом не было большого смысла, поскольку она не собиралась тут оставаться. Все ее сокровища можно было собрать и увезти с собой.

– Деций!

Ко мне подошла хозяйка дома. Платье окутывало ее тело, как окрашенный воздух. В ту пору ей было около тридцати трех лет, и она все еще оставалась одной из самых красивых женщин Рима. Тело ее не было отмечено следами деторождения, поэтому она предпочитала почти прозрачные косские платья. Легкую ткань для них ткали на острове Кос, и цензоры все время пытались запретить ее в Городе, или, по крайней мере, не позволить носить ее респектабельным женщинам. Но уважение Клодии к общественной морали было минимальным. Ее молодое лицо портил только намек на суровость вокруг рта и глаз. В отличие от многих других женщин, она умеренно пользовалась косметикой.

– Как я рада тебя видеть! – вскричала Клодия, беря мои руки в свои. – Я слишком долго с тобой не встречалась! Фауста рассказала мне всё о тех захватывающих делах в Александрии. Похоже, там замечательный суд.

Фауста была лучшей подругой Клодии, хотя ей вскоре предстояло выйти замуж за Милона, смертельного врага Публия Клодия. Такова политика.

– Я уверен, что принцесса Береника примет тебя, как королеву, если ты решишь нанести ей визит, – заверил я.

Береника была даже более чокнутой, чем большинство членов египетской царской семьи.

– Пойдем, познакомься с другими моими гостями, – поманила меня за собой хозяйка. – Некоторых из них ты знаешь.

– Веди, – сказал я. – Но нынче вечером я должен улучить время, чтобы поговорить с тобой наедине.

– Знаю, – с таинственным видом прошептала Клодия. Она наслаждалась заговорами. – Но ты не должен упоминать об этом за ужином. О, Деций, я так рада, что вы с моим братом покончили со своими глупыми ссорами!

Тут она слегка хватила через край – это было слишком даже для Клодии. Но, с другой стороны, эта женщина ни в чем не знала умеренности, даже в неискренности.

– А теперь пойдем со мной. – Она взяла меня под руку, и мы вошли в триклиний, который открывался в крытую часть перистиля.

Здесь произошли кое-какие изменения. Клодия не любила уютной интимности обычных обеденных залов, поэтому убрала пару внутренних стен и объединила три комнаты в одну. Насколько я помнил план дома, она пожертвовала спальней Целера и кабинетом, чтобы расширить свой триклиний. Кушеток и подушек было столько, сколько я никогда не видел в Риме даже в доме Лукулла.

– Что ж, Клодия, – сказал я, – зала не такая величественная, как во дворце Птолемея, но почти такая же.

Хозяйка дома улыбнулась, принимая это как истинный комплимент.

– Разве не великолепно? В комнате почти нет мебели, которую цензоры не запрещали бы то в одно, то в другое время.

– Законы против роскоши никогда не срабатывают, – сказал я. – Люди, которые принимают такие законы, – единственные, кто могут позволить себе их нарушить.

Это не совсем соответствовало истине, потому что богатые вольноотпущенники, которым был закрыт путь к высоким должностям, все больше становились неотъемлемой частью Города.

Некоторые из гостей восхищались настенной живописью. Она, по крайней мере, не являлась запрещенной роскошью и была призвана сгладить эффект объединения трех комнат в одну. Такой стиль живописи только-только начал входить в моду: черный фон с декоративными колоннами, нарисованными через равные промежутки. Колонны выглядели странно тонкими и длинными, как будто их вытянули. Здесь и там вдоль колонн красовались маленькие помосты с растениями в горшках и чашами с фруктами, такими же вытянутыми. Колонны увенчивались странными украшениями – грудами шаров или висящими шишками. Наверное, рисунки задумывались причудливыми, но меня такой стиль слегка дезориентировал: я как будто видел то, что смутно мелькало у меня в памяти и никак не вспоминалось до конца.

– Деций, ты встречался с трибуном Публием Ватинием? – Клодия подвела меня к высокому, с военной выправкой человеку – похоже, из тех, что любят выполнять самые чудовищные приказы своего начальства.

– Всегда счастлив познакомиться с еще одним Цецилием Метеллом, – сказал он.

Вездесущность моей семьи была поговоркой в Риме.

– Это из-за трибуна Ватиния Цезарь получил в Галлии чрезвычайные полномочия[24], – выпалила Клодия.

Если она что-то и любила больше роскоши – так это политическую власть.

– Крайне необычный способ справиться с галльской ситуацией, – сказал я.

– Эту реформу следовало провести давным-давно, – заявил Ватиний.

– Реформу? Ты имеешь в виду, что мы должны ожидать такого и в будущем?

– Конечно. Нам надо прекратить притворяться, будто мы живем в дни наших предков. У нас громадная империя, раскинувшаяся по всему миру, а мы пытаемся управлять ею так, будто Рим – это все еще маленький италийский полис. То, что мы каждый год меняем должностных лиц, – абсурдно! Стоит человеку изучить свои задачи и территорию, которой он должен управлять, как ему приходится сдавать полномочия.

– Кто бы хотел задержаться дольше одного года на такой должности, как квестор или эдил? – возразил я.

Мой новый знакомый засмеялся.

– Совершенно верно. Нет, я говорю о должностях, которые предполагают империй[25]: претор и консул. А особенно – пропретор и проконсул. Управлять провинцией в течение года в ту пору, когда наши владения находились всего в нескольких днях марша от Рима – это одно, но теперь – совершенно другое. У тебя могут уйти недели, если не месяцы, лишь на то, чтобы добраться до твоей провинции. И как раз тогда, когда ты там освоился, пора возвращаться домой.

– Обычно можно получить приказ остаться еще на год-другой, – сказал я.

– Но ты никогда не знаешь, получишь ли такой приказ! – с огромным жаром возразил Публий Ватиний. – И если ты захочешь снова баллотироваться на эту должность, тебе придется бросить все и поспешить обратно в Рим, даже если у тебя там сейчас в разгаре война. Новый способ лучше. Цезарь отправляется в Галлию, зная, что у него в запасе пять лет на то, чтобы разобраться в тамошней ситуации и привести ее к удовлетворительному финалу. К тому же у него есть империй над обеими Галлиями и Иллирией, поэтому, если он обратит варваров в бегство, они не смогут просто улизнуть за границу, туда, где ему придется координировать свои действия с другим проконсулом.

Таково было одно из правил: промагистрат[26] обладал империем лишь в границах назначенной ему провинции. Если он пытался воспользоваться своей властью за ее пределами, то рисковал быть обвиненным в измене.

– Тщательно продуманная стратегия, – признал я.

– Поверь, отныне она будет единственной стратегией, – убежденно ответил Ватиний. – И еще нам понадобятся законы, чтобы разрешить действующему промагистрату баллотироваться на должность заочно. Если легат может руководить провинцией или армией в отсутствие магистрата, почему нет того, кто мог бы руководить чужой избирательной кампанией дома?

Он рассуждал вполне резонно. Правда заключалась в том, что наша древняя система республиканского правления стала ужасно неуклюжей и громоздкой. Она была нацелена на то, чтобы помешать опасному сосредоточению слишком большого могущества в руках одного человека. Но каким бы благоразумным ни было решение проблемы, предложенное Ватинием (а я не сомневался, что это решение Цезаря, а не его), мне все еще была ненавистна мысль о том, чтобы дать кому-то столько власти на столь долгое время. Спустя пять лет, особенно если Цезарь станет побеждать в битвах, все легионы в Галлии будут принадлежать только ему, и никому другому. Не то чтобы в этом было что-то новое. Легионы Помпея были его легионами, а не легионами Рима.

– О, ты, наверное, знаком с эдилом Кальпурнией Бестией, – сказала Клодия.

– Мы разговаривали только нынче утром, – сообщил Бестия. – Нашел предсказательницу, Деций?

Его мясистое умное лицо сморщилось в улыбке, когда он взял мою руку.

– Предсказательница? – переспросила хозяйка дома, взглянув на меня и приподняв бровь. – Деций, ты изменился. Что случилось с твоим знаменитым скептицизмом?

– Так влияет на людей Египет, – ответил я. – Он связывает тебя с потусторонними делами.

– Пойдем, Деций, – потянула меня за руку Клодия. – Если ты собираешься мне лгать, ты можешь напиться и делать это убедительно.

Она подвела меня к столу, уставленному кубками, взяла один из них и протянула его мне.

– Итак, с кем ты не знаком?

Пока хозяйка рассматривала комнату, я поставил кубок и взял другой. Повинуясь ее жесту, к нам подошла крошечная, потрясающе роскошная юная девушка.

– Деций, ты знаком с Фульвией? Они с моим братом собираются пожениться, – представила мне ее Клодия.

– Да, я познакомился с ней здесь года два назад, – ответил я. – Ты красивее, чем когда-либо, Фульвия, если такое вообще возможно. Но я ожидал, что к этому времени ты уже будешь замужем.

Девушка и вправду была потрясающей. У нее были светлые, почти белые волосы, по последней моде поднятые на макушку и скрепленные черепаховым гребнем и серебряными шпильками.

– Клодий собирается отпраздновать нашу свадьбу после того, как вступит в должность, – рассказала она. Я помнил этот мягкий, вызывающий трепет голос. – Он собирается задать грандиозный праздник для всего простого люда, с играми, с бесплатной раздачей еды и масла, и заплатить за всеобщее посещение бань в течение целого месяца.

– Похоже, будет замечательная пирушка, – сказал я, пытаясь подсчитать, во сколько все это обойдется.

– Он нанял больше ста гладиаторов, которые явятся из Капуи в Рим, чтобы сразиться с другой труппой из школы Статилия, – добавила Фульвия с недевичьим наслаждением.

– Мунера[27] на свадьбе? – ошеломленно спросил я.

– О, официально мунера будет в честь нашего покойного отца, чтобы все осталось в рамках закона, – объяснила Клодия, – и она состоится в специально отведенный для нее день, но все будут знать, что это – часть свадебных торжеств.

– Что завоюет Клодию бесконечную популярность, – сказал я и подумал: «О да, что с того, что старикан умер почти двадцать лет назад! Никогда не поздно провести погребальные игры».

– Он уже самый популярный человек в Риме, – мурлыкнула хозяйка дома. – А это, в придачу к его вступлению в должность, сделает его чуть ли не царем Рима.

Именно это мне и хотелось услышать. Да, следующий год определенно будет подходящим для того, чтобы держаться как можно дальше от Рима. Если, конечно, я переживу нынешний год…

Я уже собирался отпустить какое-то необдуманное замечание насчет ежегодного принесения в жертву Царя Дураков, но меня спасло появление еще одного гостя – то был не кто иной, как Марк Лициний Красс Богач, третий из Большой Тройки после Цезаря и Помпея, чьи богатства были больше, чем у остальных двух и у прочего мира, вместе взятых. Я преувеличиваю, но он все же был ужасно богат.

Клодия подтащила его к нам.

– Когда ты вернулся, Марк? – ликующе вскричала она. Еще один вернувшийся. – Когда я послала в твой дом приглашение, я и вправду не ожидала, что ты там окажешься. Как мне повезло, что ты там был!

Она не побеспокоилась представить этого гостя. Все знали, кто такой Красс, а если он не был знаком с тобой, ты, вероятно, и не стоил того, чтобы тебя знать.

– Моя дорогая, ты же знаешь, что я пробежал бы всю дорогу от Кампании, чтобы посетить одно из твоих сборищ, – сказал Марк, ухмыляясь и демонстрируя несколько новых глубоких морщин на лице. Вообще-то он выглядел крайне усталым. – Я вернулся в Город прошлой ночью и приказал своим рабам связать меня, если я когда-нибудь заговорю о том, чтобы снова его покинуть.

– Так ты был в Кампании, Марк Лициний? – спросил я.

– Убрался с Родоса, а, Деций Цецилий? Тебе повезло. Да, я бо́льшую часть года организовывал новую колонию в Капуе, и более скучной, более тягостной работы у меня никогда не бывало. Сенат сформировал судейскую коллегию для наблюдения за расселением ветеранов Помпея и бедняков Цезаря на новых землях в соответствии с новым аграрным законом, и меня назначили ее главой. Когда Гай Косконий умер прошлым летом, Сенат попросил Цицерона его заменить, но у того хватило мозгов отказаться.

– Ох, но это такая важная работа, Марк! – сказала Клодия. – Самая большая и самая важная задача, стоявшая перед правительством после войн с Карфагеном. Неудивительно, что Сенат захотел, чтобы ты, и никто другой, был там главным.

Я никогда не удостаивался от Клодии такой лести.

Красс пожал плечами.

– Это работа чиновника, но ее требовалось выполнить.

Его слова были прямыми и полными здравого смысла, но я видел, как после слов хозяйки дома он начал лучиться самодовольством.

Клодия метнулась прочь, чтобы заняться новым гостем, и Фульвия поспешила за ней, временно оставив меня с Крассом.

– Может, задача и требовала напряженных усилий, – сказал я ему, – но я чувствую облегчение при известии, что она выполнена. Дело слишком затянулось.

– Главным образом из-за покойного мужа нашей хозяйки, – проворчал Марк Лициний, взяв со стола кубок. – Хотя я не сказал бы этого под его собственной крышей.

– Он был упрямым человеком, – признал я. – Но не он один мешал Помпею.

– В прошлом году – почти один.

– Все было настолько плохо?

– А ты не слышал? Но, полагаю, бо́льшую часть информации ты получил от своей семьи. Они, наверное, избавили тебя от смущающих деталей. Сперва Целер повздорил с ростовщиками, продолжая поддерживать смягчение Лукуллом азиатских долгов[28]. Он сражался зубами и когтями против перехода Клодия в сословие плебеев. Их свара стала крайне отвратительной и личной, особенно из-за того, что они были родственниками по браку. Потом, в довершение всего этого, он напал на трибуна Флавия из-за еще одного аграрного закона, предоставляющего землю воинам Помпея. Атака стала такой открыто агрессивной, что Флавий обвинил его в нарушении неприкосновенности трибунов и потащил в тюрьму!

– В тюрьму! Действительного консула!

Это было ненормально даже для нашей политической жизни.

– Ну, всего на час-другой. Было много споров относительно того, что важнее – неприкосновенность трибунов или конституционная неприкосновенность консулов. Вызвали Цезаря, чтобы тот, как верховный понтифик, рассудил это дело.

– Неслыханно, – пробормотал я в свою чашу с вином. – Должно быть, люди выстроились в очередь, чтобы его отравить.

– А? Что ты сказал, Деций?

Но нас прервала Клодия, тащившая за собой свою последнюю находку. То был красивейший молодой человек, который показался мне смутно знакомым. Он слегка раскраснелся от вина, и у него была такая же ослепительная улыбка, как у Милона.

– Иногда, – объявила хозяйка дома, – я приглашаю кого-нибудь только потому, что он родовитый и красивый. Это Марк Антоний, сын Антония Кретика и племянник Гибриды.

– Приветствую вас всех, – сказал мальчик, жестикулируя, как хорошо обученный актер, и держась удивительно уверенно для такого юного создания.

Вот теперь я его вспомнил.

– Не встречались ли мы во время триумфа Лукулла? – спросил я.

– В самом деле? Тогда я вдвойне польщен, что снова вижу вас, сенатор, – ответил юноша.

– Деций Метелл, – назвала ему мое имя Клодия.

– А, знаменитый Деций Метелл!

Я видел, что Марк Антоний понятия не имеет, кто я такой, но он был одним из тех редких людей, которые способны заставить тебя относиться к ним хорошо, даже когда они тебе грубят.

– Получил на следующий год пост военного трибуна, да, Антоний? – спросил Красс.

– Да, и присоединюсь к людям Бальбы в Азии, – кивнул молодой человек. – Хотел бы я присоединиться к Цезарю в Галлии, но все остальные кандидаты были старше меня, и все они шумно требовали Галлии.

– У тебя еще будет шанс, – заверил его Марк Лициний. – В Галлии предстоит долгая война.

Объявили, что ужин подан, и все мы заняли места на ложах. Гермес взял мою тогу и сандалии и поспешил вверх по лестнице – в то помещение, куда на время отослали всех рабов, не прислуживающих в триклинии или на кухне. За ужином, как это принято, присутствовали девять человек, хотя Клодия никогда не считала себя обязанной соблюдать старинные обычаи. Наверное, это было простое совпадение. Я уже назвал шесть гостей, кроме себя самого, и больше не пытался вспомнить, кто такие остальные два. Паразиты[29], наверное. Скорее всего, поэты. Клодия питала пристрастие к поэтам.

Я разместился на правом ложе, с хозяйкой слева и Ватинием справа от меня. Как старший по положению, Красс занял почетное «консульское место» на правом центральном ложе, с Бестией и одним из поэтов. На еще одном ложе возлежали Антоний, Фульвия и другой поэт. Клодия и Фульвия плюхнулись на ложа прямо рядом с мужчинами, презрев еще один обычай. На сей раз я это одобрил. Я в любой момент предпочел бы делить ложе с красивой женщиной, а не с уродливым мужчиной. Да хоть с красивым, если уж на то пошло.

Еда была замечательной. У Клодии вкус лучше, чем у большинства, и, хотя угощение было щедрым и включало редкие яства и специи, она никогда не предавалась вульгарной расточительности, за которую презирали нуворишей. Подавали лучшие вина, и никто как будто не рухнул замертво, хлебнув яда.

Другое дело – прислуживавшие нам рабы. Как и янитор, они были необычайно красивы и так же, как он, едва одеты – только кое-где драгоценные украшения и особо любимые Клодией драгоценные ошейники. Была в них дополнительная экзотическая утонченность: все они принадлежали к разным расам и народам. Вино подавал мальчик-араб с громадными карими глазами, полотенца приносила смуглая девушка-азиатка, а кушанья нарезал мускулистый галл, обращавшийся с парой изогнутых ножей с неописуемым проворством. Главные блюда разносили на тарелках южане, демонстрируя различные оттенки еще более темной кожи: яйца принес бледно-коричневый мавританин, рыбу – чуть более темный нумидиец, мясо – темно-коричневый нубиец, а сладости – черный, как сажа, эфиоп.

Музыку же, напротив, играл маленький ансамбль альбиносов – их необычная кожа походила на полированный мрамор с голубыми прожилками, а ниспадающие каскадом волосы напоминали морскую пену. В отличие от остальных, они носили полупрозрачные повязки на глазах, позволявшие кое-как видеть. Я предположил, что причина этой странности в том, что Клодии не нравились их красные глаза.

В такой компании разговоры, естественно, велись о политике, войне и международных отношениях. Это не было одним из артистических сборищ Клодии, поэтому два паразита вели себя тихо, благодарные за бесплатное угощение и за блестящее общество выдающихся вышестоящих лиц.

Пока мы насыщались, беседа оставалась легкой, но, перейдя к послеобеденному вину, мы вернулись к тому, что по-настоящему заботило всех. Мы обсудили законы близящегося к концу года, особенно поразительное количество новых законов, протащенных Цезарем (большинство из них были отличными, и их давно следовало бы принять, хотя мне и было больно в этом признаваться).

Красс, с чьим мнением все считались, отбарабанил их, нарочито отсчитывая на пальцах, как торговка рыбой, вычисляющая стоимость корзины с кефалью. У этого человека была великолепная память, и он, как истинный политик, ухватывал относительную значимость всего и вся.

– Первый и самый важный принятый им закон – аграрный: на государственные деньги следует купить государственные земли в Кампании и распределить их среди двадцати тысяч ветеранов Помпея и нескольких тысяч городских бедняков, чтобы уменьшить чрезмерное население города. Сенат отказывался это сделать. Деций, тебе стоило бы слышать, как вопил Катон!

– Ничего удивительного, – сказал я. – Мы назвали те земли «общественными», но сенаторские семьи в течение поколений брали их в аренду почти бесплатно.

– Включая твою семью, Деций, – вставила Клодия.

– Включая мою, – признал я.

– Ну, – продолжал Красс, – Катон бранился и бушевал с пеной у рта почти целый день, пока Цезарь не пригрозил его арестовать.

– Катон – скучный человек, – сказал Антоний.

Фульвия придвинулась к нему ближе, чем это показалось бы приличным в любом другом доме.

– Так и есть, – согласился Марк Лициний. – Как бы то ни было, на следующий день собралась такая толпа, что народное собрание пришлось провести перед храмом Кастора, и Цезарь зачитал свой новый закон со ступеней. Помпей и я, само собой, поддерживали его, занимаясь лишь тем, что добавляли немного столь нужного веса стороне Цезаря в сложившейся расстановке сил. Потом Бибул бросил в бой своих ручных трибунов: Анчария, Фанния и Домиция Кальвина, чтобы те наложили вето. Толпа вырвала фасции у ликторов Бибула, переломала прутья и избила ими трибунов. Как трибуны могут заявлять, что они представители народа, если сам народ восстает против них? Во всяком случае, именно тогда Бибул помчался к себе домой и сказал, что наблюдает за знамениями. Он даже заявил, что собирается весь остаток года посвятить очищению от пороков, поэтому нельзя вести никакие официальные дела!

Это вызвало общий смех.

– Какая архаичная чепуха! – прокомментировал Ватиний.

– Кроме того, – вставил Бестия, – Цезарь – верховный понтифик, и ему принадлежит последнее слово в вопросах, касающихся религии. Но, полагаю, Бибул решил, что попытка – не пытка. То было единственное оружие, которым он располагал.

– В результате, – продолжал Красс, – Цезарь не только получил свой закон, принятый народным собранием на чрезвычайном заседании; он, к тому же, заставил весь Сенат утвердить этот закон и дать клятву его поддерживать.

От такой откровенной наглости захватывало дух. Это было куда радикальнее, чем выглядело в раздраженных сообщениях, которые я получал из-за моря.

– Поклялись все, кроме Целера, насколько я понимаю? – спросил я.

– Целер, Фавоний и неизменно стойкий Катон продержались дольше остальных, – ответил Ватиний. – Но, в конце концов, поклялись вместе со всеми.

– Кто такой Фавоний? – заинтересовался я.

– Мы называем его «Обезьяной Катона», – сказал Бестия. – Потому что он верен, как пес, но не обладает тем чувством собственного достоинства, каким обладает пес.

Еще один общий взрыв смеха.

Внезапно я понял, что Антоний и Фульвия расположили свою одежду, подушки и покрывала таким образом, чтобы нельзя было видеть их рук. Лицо мальчика было краснее, чем когда-либо, и похоже, он думал вовсе не о политике.

– То было последнее значительное сопротивление Цезарю. – Красс снова начал быстро, один за другим, загибать пальцы. – Он простил часть азиатских налогов, чтобы помочь налогоплательщикам, и подтвердил распоряжения Помпея насчет управления Азией[30]. Тем самым были решены три самых больших вопроса. – Марк Лициний загнул следующий палец, а потом еще один. – Подтверждена абсолютная неприкосновенность магистрата при исполнении служебных обязанностей – этот закон доставит проблемы Цицерону… Принят закон о наказании за прелюбодеяние…

– Для Цезаря это чудесный образец юридической беспристрастности, – сказала Клодия.

Снова смех.

– …закон, защищающий отдельных граждан от публичного или частного насилия; закон, запрещающий любому лицу, которое незаконно поднимает руку на граждан, занимать должности; закон, касающийся взяточников-судей; несколько законов, направленных против тех, кто уклоняется от уплаты налогов; законы против порчи монет; законы против святотатства; законы против коррумпированных государственных контрактов; законы против подкупа на выборах; и, наконец, закон о бухгалтерском отчете каждого промагистрата на период его управления за границей, предоставляемом Сенату: один отчет следует подать в Риме, а другой – в провинции, и любую разницу в этих двух отчетах следует возместить из личного имущества губернатора.

– Не забудь про Acta Diuma, – сказала Клодия. – Согласно его указу, будет вестись ежедневная запись всех сенатских дебатов и дел, и ее будут обнародовать на следующее утро.

– И, – с удовлетворением проговорил Красс, – он протащил каждый из этих законов через головы сенаторов, адресуясь напрямую ко всем народным собраниям…

Поразительный обход всех обычаев!

– Судя по твоему рассказу, – перебил я, – Цезарь действует вовсе не как консул, а как своего рода супертрибун!

– Практически так и есть, – согласился Публий Ватиний. – И это было необходимо. Большинство тех законов обсуждались в Сенате годами, но впустую, потому что Сенат превратился в непримиримую группу своекорыстных людишек, которые всегда будут игнорировать интересы государства в угоду своим собственным.

Все это ввергло меня в глубокое уныние. Такой высокомерный, амбициозный демагог, как Юлий Цезарь, принял огромный, справедливый и просвещенный свод законов, в то время как люди моего класса вели себя, словно тупоумные восточные царьки.

– Какое участие принимал во всем этом Цицерон? – спросил я.

– Он с аристократами, как обычно, – ответил Лициний. – Цицерон все глубже и глубже увязает в неприятностях, но не хочет смотреть правде в глаза. Мы дали ему все шансы действовать заодно с нами, и тогда ему нечего было бы бояться, но он не верит, что ему вообще грозит опасность. Он думает, что народ любит его! Мы с Помпеем можем с ним мириться, а Цезарь по-настоящему восхищается им, но Цицерон полностью погряз в иллюзиях и думает, что мы ему не нужны.

– Какая напрасная трата прекрасного таланта, – сказала Клодия. – Несколько лет назад я думала, что Цицерон – восходящая звезда римской политики. Это самый блестящий ум, какой я когда-либо встречала. А ведь он явился сюда извне, без всякого багажа семейной истории в Риме и множества бесполезных политических связей… – Помолчав, она вздохнула. – Он мог бы получить целый мир, а в итоге хочет только одного – чтобы его принимали за какого-то псевдоаристократа.

Вино текло, разговор стал свободнее и фривольнее, и я принимал в нем участие, но все время размышлял об одном непреложном факте: у Квинта Цецилия Метелла Целера имелись враги.

Спустя некоторое время мы встали с лож, постанывая, с полными животами. Некоторые вышли в перистиль, чтобы слегка растрясти ужин, потому что в доме не было сада как такового. Антоний с Фульвией куда-то ускользнули. Два паразита льстиво поблагодарили хозяйку и ушли. Такие люди, если они хорошо владеют искусством жить за чужой счет и удачно выбирать время, способны проникнуть на два бесплатных ужина за один вечер.

Теперь я понял, что Рим, как и я сам, застыл в коротком промежутке между потрясениями консульства Цезаря и того консульства, которое еще грядет. Так часто бывало в конце года, когда покидающие должность консулы готовились отправиться в свои провинции, а недавно назначенные выбирали себе служащих и, в большинстве случаев, брали взятки еще до вступления в должность. Именно в это время весь народ празднует Сатурналии, вручает подарки, отдает долги и отметает прочь старый год, меняя его на новый. Потом будут вскинуты щиты, обнажены мечи и повсюду начнутся битвы. И грядущий год наверняка будет хуже предыдущего.

Когда большинство гостей исчезли, Клодия подошла ко мне. Я и не видел, как ушел Антоний.

– Теперь, думаю, можно поговорить, Деций, – сказала хозяйка дома. – Рядом с моей спальней есть очень удобная гостиная. Пойдем.

Я последовал за ней в небольшую опрятную комнату с двумя удобными креслами и маленьким столиком между ними. Бо́льшая часть стены была превращена в окно, выходящее на неглубокий, восхитительно живописный овраг, заросший миртом, от которого исходил звон ночных насекомых. В тридцати ярдах оттуда, по другую сторону маленького ущелья, стоял круглый храм одной из многочисленных ипостасей Венеры.

– Я понятия не имел, что из этого дома открывается такой вид, – сказал я, высунувшись из окна и слушая журчание ручья, бегущего по гравию внизу.

– Разве не мило? Целер никогда этого не замечал, поскольку комната находится в задней части дома. Тут была кладовая, пока я ею не завладела и не прорубила окно. Мои служанки делают мне тут по утрам макияж. Здесь можно уловить ранний свет.

Моя собеседница хлопнула в ладоши, и две девушки-рабыни принесли кувшин вина и чаши. Эти рабыни были типичным для Клодии приобретением – близняшки, едва достигшие брачного возраста, очень красивые, если не считать варварских узоров, вытатуированных на их телах и лицах.

– Они из племени скифов, – сказала хозяйка, заметив мой интерес. – Только знатные скифские дети имеют такие татуировки.

Она погладила рыжевато-коричневые волосы одной из девушек.

– Пираты потребовали за них целое состояние. Заявили, что потеряли людей, когда их похищали, но я в этом сомневаюсь. Даже у знати бывают трудные времена. Наверное, этих двоих продали, чтобы не пришлось их кормить.

– Милые создания, – сказал я, гадая, как бы мне жилось, будь я рабом среди чужеземцев. – Однако становится поздно, а мы должны поговорить о серьезных вещах. Кстати, о них – тебе следует лучше присматривать за Фульвией. Они с Антонием нынче вечером вели себя бесстыдно.

– Деций, ты такой ханжа! – Клодия улыбнулась, наливая нам вина.

– Мне было бы наплевать, даже танцуй они голыми на ростре, но Клодия легко оскорбить, – заметил я.

– Да с чего ему оскорбляться? Они же еще не женаты!

– И в самом деле – с чего?

Это была странная семья.

– Что ж, ладно. Клодия, я должен расспросить тебя о смерти твоего мужа.

Я уселся в одно из кресел, а моя собеседница расположилась в другом. Лампы озаряли нас и всю комнату бронзовым сиянием, а воздух был свежим благодаря близости сельской местности. К счастью, ветер дул с северо-востока. Юго-восточный дул бы от пользующихся дурной известностью ям с гашеной известью, куда скидывали тела рабов и никому не нужных бедняков. Мы находились далеко от зловонного сердца города.

– И зачем ты этим занимаешься? – Вопрос хозяйки дома застал меня врасплох.

– Как зачем? Только сегодня Клодий чуть ли не устроил мне засаду в бане и…

– Да-да, он мне рассказал. – Клодия махнула рукой с изящно накрашенными ногтями. – Он думает, что ты можешь покончить с подозрением, будто я убила Целера. Но я точно так же уверена, что родственники Целера хотят, чтобы ты доказал противоположное. Вот почему ты вернулся в Рим?

Ее взгляд был прямым, ясным и твердым, хотя ныне вечером она не скупилась на возлияния, а потом добавила еще.

– Ты знаешь, чего хочет моя семья и чего хочет Клодий, – ответил я ей. – Почему ты не спрашиваешь, чего хочу я?

– Хорошо. Чего хочешь ты, Деций?

– Я хочу знать правду.

Женщина засмеялась.

– О, ты такой честный трудяга, Деций! Я не знаю, как ты ухитряешься вести столь интересную жизнь. У тебя праведность Катона, хотя ты не такой скучный, как он.

Клодия снова засмеялась, но потом замолчала и уставилась на меня кинжально-острым взглядом.

– Ты считаешь, что это сделала я, не так ли?

– Я воздерживаюсь от суждения, пока у меня нет доказательств, – ответил я. – Почему ты думаешь, что я считаю тебя виновной?

– Потому что ты не притронулся к своему вину, а я знаю, что жажда у тебя, как у Сизифа, и ты не каждый день пьешь такие прекрасные вина.

Я понял, что мои щеки пылают так же ярко, как пылали щеки Антония нынче вечером, и напоказ сделал большой глоток из своей чаши. То было великолепное массикское[31] вино, нежное, как лицо Клодии.

Хозяйка дома подалась вперед и принялась серьезно всматриваться в меня.

– Как жаль, что тут нет света поярче, – сказала она. – Я испытываю новое вино, и мне хотелось бы понаблюдать, какой оно производит эффект.

– Вот сука! – сказал я, наливая себе еще чашу.

У меня и вправду еще не скоро мог появиться шанс отведать вино такого прекрасного сбора.

– А теперь расскажи, как все произошло, – потребовал я.

Клодия откинулась назад, улыбаясь.

– Так-то лучше. Ты не такой отталкивающий, когда не притворяешься Ромулом. С чего мне начать?

Я подумал о том, что сказал Асклепиад.

– Смерть Целера была внезапной или он умер после долгой болезни?

– Она была неожиданной. Он всегда был могучим, энергичным человеком, и гнев не утомлял его, как утомляет большинство мужчин. В этом он походил на моего брата.

– Гнев? – переспросил я.

– Ты разве не слушал за ужином? – нетерпеливо спросила Клодия. – Все его пребывание в должности консула было одной непрерывной битвой, и она не прекратилась, когда он ушел в отставку. На него то и дело подавали в суд за то, как он вел себя, будучи консулом, поэтому ему приходилось постоянно откладывать отъезд в свою проконсульскую провинцию.

– Какую провинцию он должен был получить?

– Трансальпийскую Галлию. Афраний, его коллега, должен был получить Цизальпийскую. Но тот трибун, Флавий, преследовал Целера, как молосская гончая, и в конце концов добился того, что назначение Целера отменили.

Я сделал мысленную отметку – навестить этого смутьяна.

– Известно, что люди умирали из-за таких провокаций. Может, из-за гнева у него начался приступ?

Женщина покачала головой.

– Нет, его никогда не заносило. Его гнев был холодным и взвешенным. Он же Метелл, в конце концов.

Клодия имела в виду, что моя семья славилась своей умеренностью, в отличие от склонной к преступному безумию семьи Клавдиев, к которой принадлежала она сама.

– Он собирался снова подать на Флавия в суд, – продолжала хозяйка дома. – Год уже почти подошел к концу, и было бы бесполезно отправляться в Галлию, даже если б он сумел вернуть себе это назначение, но он собирался просить о другом назначении в следующем году.

Такое случалось и прежде. У Помпея однажды был промежуток в три или четыре года между пребыванием в должности консула и назначением его проконсулом провинции.

– Но он умер до того, как сумел привести Флавия в суд? – уточнил я.

– Тем утром Целер встал, чтобы отправиться на Форум. Он был старомодным человеком, как и большинство Метеллов. Надел тунику и тогу и сразу вышел, чтобы принять своих клиентов.

– Он завтракал?

– Никогда. Пока обходил всех с приветствиями, он всегда выпивал чашку пулсума – вот и все. – Клодия скорчила гримасу, и я разделял ее чувства. Это старое солдатское питье из уксуса и воды никогда не было мне по вкусу. – Поскольку Целер собирался в суд, предполагалось, что они отправятся туда все вместе. Он пошел к двери – и тут рухнул, схватившись за грудь и тяжело дыша. Рабы перенесли его обратно в спальню, кто-то побежал за доктором…

– Ты видела, как все это происходило?

– Нет. Мы жили в разных спальнях в противоположных концах дома, и я редко вставала до полудня. Управляющий пришел и позвал меня, когда Целер упал.

– И ты немедленно отправилась к нему?

– Конечно, нет! – раздраженно сказала Клодия. – Неужели ты думаешь, что я собиралась появиться среди важных людей вот так – со спутанными волосами и с не приведенным в порядок лицом?

– Такое случалось, – сказал я. – Это даже обычное дело, как и биение себя в грудь и причитания.

– Тогда он еще не умер. Судя по тому, что мне сказали, ему даже не грозила серьезная опасность.

– Какого врача позвали?

– Аристона откуда-то там или кого-то другого… Толку от него было немного.

– Аристон из Ликии. Я его знаю. Моя семья все время пользуется его услугами.

Согласно общей договоренности, Метеллы вручали этому врачу щедрый подарок на каждые Сатурналии, а он посещал нас в случае необходимости. По закону врачи в Риме, как и юристы, не имели права принимать плату за свои услуги.

– Он прибыл тогда, когда я вошла к Целеру. Мой муж дышал с огромным трудом, и его лицо начало синеть, как будто он чем-то подавился, но на самом деле он не давился. Врач пощупал живот Целера и сказал что-то о параличе диафрагмы. Он пытался говорить с очень мудрым видом, но я видела, что он понятия не имеет, что делать.

Аристон. Еще один человек, которого стоит повидать. Прежде чем все закончится, мне придется поговорить с каждым, кто в тот день находился в Риме. Может, придется совершить поездку по провинции, чтобы найти тех, кто уже уехал… Дело все усложнялось, а оно и с самого начала было непростым.

– Когда Целер умер? – спросил я.

– Сразу после наступления темноты. Ему становилось все труднее и труднее дышать, а после захода солнца дыхание совсем остановилось.

Вот и надейся после этого на эффектные симптомы.

– Если б он был немного старше, – сказал я, – или будь у него не такое идеальное здоровье, вряд ли кто-нибудь заподозрил бы отравление.

– Ну уж нет, подозрения, безусловно, все равно появились бы! – возразила Клодия, впервые выдав не отпускавшее ее напряжение. – Потому что я его жена! Когда выдающийся человек умирает не из-за преклонного возраста, нападения или явной болезни, всегда появляются подозрения в отравлении и колдовстве. А жена Целера, к тому же, – женщина с дурной репутацией. Все знают, что они с Клодием ненавидели друг друга и что я всегда поддерживала брата. Следовательно, я должна быть отравительницей.

– Не буду лицемерить и притворяться, будто считаю тебя неспособной на такое преступление, – сказал я. – Или что ты не отравила бы его без зазрения совести, если б решила, что у тебя есть на то веская причина. Просто существует так много кандидатов в убийцы, что ты даже не в первых строчках этого списка. Клодий, Флавий и Помпей имели много поводов его прикончить, и это лишь три самых выдающихся кандидата.

– Да, но они мужчины! – отозвалась Клодия. – Все полагают, что они убили бы его открытым, заслуживающим уважения способом – мечами, кинжалами или дубинками. Считается, что яд – оружие женщины или презренных чужестранцев. – Она начинала все сильнее взвинчиваться. – И я – женщина со скандальной репутацией! Я высказываю свое мнение публично, неважно перед кем. Я вожу компанию с поэтами, возничими и актерами. Я участвую в религиозных обрядах, не разрешенных государством. Я сама выбираю себе рабов, прямо на общественном рынке, и ношу платья, запрещенные цензорами. Конечно, я должна была отравить своего мужа!

– Ты забыла упомянуть инцест с братом, – заметил я.

– Это просто один из слухов, а я говорю о том, чем действительно занимаюсь. Правда заключается в том, что в Риме нужно немногое, чтобы сделаться женщиной со скандальной репутацией, а если ты виновна в одном неподобающем поступке, то должна быть способна на что угодно.

Я покачал головой.

– Клодия, то, что ты говоришь, верно в отношении Семпронии, старшей Фульвии и некоторых других. Они просто чужды условностям, имеют склонность к вульгарной компании и не скрывают этого. А мне довелось убедиться на личном опыте, что ты способна на убийство.

Несколько секунд собеседница смотрела мне в глаза, а потом опустила взгляд.

– У меня не было причин отравлять Целера. По нынешним временам он был неплохим мужем. Он не притворялся, будто наш брак – нечто большее, нежели политическое соглашение, и позволял мне делать, что вздумается. После трех лет, убедившись, что я не понесу от него детей, он больше не возражал против моих встреч с любыми мужчинами, с какими мне хотелось видеться.

– Он был образцом терпимости.

– Мы все равно скоро пришли бы к полюбовному разводу. Он подыскивал себе подходящую женщину. Я не стала бы убивать его ради собственности: он ничего мне не оставил, да я и не ожидала, что оставит. У меня не было причин убивать его, Деций.

– По крайней мере, ты не делаешь вид, что тебе плевать, верю я тебе или нет.

– Это не потому, что я ценю твое доброе мнение. Ты знаешь, какое наказание полагается за отравление?

– Нет, но уверен – ужасное.

– Deportatio in insulam[32], – сказала Клодия с побелевшим лицом. – Узницу отвозят на остров и оставляют там. Сбежать оттуда невозможно. Остров всегда выбирают ужасно маленький, без людей и культурных растений, и такой, где очень мало свежей воды или вообще ее нет. Я навела справки. Большинству удается продержаться всего несколько дней. Есть сообщение об одной несчастной, которая продержалась несколько лет, слизывая росу со скал по утрам, открывая моллюсков голыми руками и поедая их сырыми. Ее долго замечали с проходивших мимо кораблей – она выла и орала на них, стоя у самой воды. Под конец она выглядела совершенно кошмарно, когда ее почти полностью покрыли змеящиеся белые волосы.

Клодия несколько мгновений молчала, прихлебывая свое массикское вино.

– Конечно, – добавила она, – то была просто какая-то крестьянка-травница. Я бы не стала ждать, пока меня увезут. Я – патрицианка, в конце концов.

Я встал.

– Посмотрим, что я смогу сделать, Клодия. Если кто-то отравил Целера, я выясню, кто. И если окажется, что это твоих рук дело, я так и доложу претору.

Женщина с явным усилием изобразила очень слабую натянутую улыбку.

– О, вижу, что снова заманила тебя в ловушку своими женскими кознями.

Я пожал плечами.

– Я не набитый дурак, Клодия. Будучи ребенком, я, как и большинство детей, обжегся о горячую плиту. Это научило меня опасаться горячих плит. Но в ранней юности я все-таки по неосмотрительности обжегся снова. Теперь я с осторожностью приближаюсь даже к холодной плите.

Хозяйка дома со смехом встала, взяла меня за руку и повела прочь из комнаты.

– Деций, ты не столь мастерски сражаешь своих врагов, как полагалось бы герою. Но ты точно можешь пережить их всех.

Гермес встретил меня у двери, и пожилой янитор выпустил нас из дома. Очевидно, встретивший нас красивый юноша присутствовал здесь только для виду. На этом привратнике был бронзовый ошейник, даже не прикованный к дверному косяку.

Как обычно, я отказался от факела, и несколько минут мы с моим рабом стояли снаружи, давая своим глазам привыкнуть к полумраку.

Слова Клодии в известной степени оказались пророческими. Я пережил всех своих врагов, кроме одного. Проблема в том, что я пережил и всех своих друзей, кроме одного.

– Ты что-нибудь выяснил? – спросил я Гермеса, направляясь обратно к Субуре.

– Едва ли в доме есть раб, который находился там, когда умер Целер. Клодии не нравились его рабы, поскольку они были недостаточно симпатичными, и она отослала их в его сельские имения. Большинство нынешних рабов хозяйка купила после его смерти. Некоторые из ее личных слуг были у нее уже тогда, но, похоже, они с Целером вели раздельные хозяйства и их прислуга мало общалась друг с другом.

– Что ж, нельзя ожидать, что рабы будут с готовностью говорить об убийстве, случившемся в их доме.

– Разве можно их в этом винить? – спросил Гермес. – Думаю, они счастливы, что подозревают Клодию, потому что если б подозревали не ее, подозревали бы их. И тогда всех домашних рабов могли бы распять.

В Риме имелись кое-какие варварские законы, и то был один из них.

Света луны хватало, дорога была знакомой. Мы должны были просто спуститься по холму на улицу Субура и оттуда – еще ниже, в долину между Эсквилином и Виминалом, где стоял мой дом. Я довольно прочно держался на ногах, в кои-то веки умеренно выпив вина. Я был не так глуп, чтобы вывести себя из строя в таком доме и в такой компании. На самом деле я не беспокоился насчет того, что меня отравят… Не слишком беспокоился.

Было не очень поздно. Здесь и там люди направлялись по домам после поздних пирушек, и их факелы мигали, как потерянные души, в узких переулках среди высоких многоэтажных домов. Мимо нас, покачиваясь, прошел толстяк, которого поддерживали с двух сторон мальчики-рабы. На его лысой голове сидел набекрень венок из плюща, и он пел старую сабинскую застольную песню. Я позавидовал тому, кто в наши дни может так беззаботно кутить.

Потом нас миновала странная религиозная процессия, идущая куда-то под громкие завывания, звон цимбал и пение флейт. Может, это была свадьба, похороны или преждевременное празднование надвигающегося солнцестояния. Рим полон чужеземных религий и странных маленьких культов.

Повсюду люди трудились допоздна, украшая свои дома и общественные площади к Сатурналиям, развешивая венки, закрашивая на стенах ругательства и заменяя их лозунгами с пожеланиями добра, сваливая маленькие приношения перед районными алтарями и даже мо́я улицы.

– Стоило проделать долгий путь от Родоса, чтобы увидеть такое чудо, – заметил я.

– Украшения? – спросил Гермес.

– Нет. Чистые улицы в Риме. Я…

И тут я заметил, что за нами идут.

– Ну, это только на один день, – сказал мой раб. Тогда Сатурналии праздновались один-единственный день, а не три, как недавно приказал Первый Гражданин. – Я предвкушаю… Что случилось?

– Смотри вперед и продолжай идти, – приказал я. – Мы подцепили нескольких поклонников.

Моя рука скользнула под тунику и стиснула кинжал. Я выбранил себя за то, что не захватил с собой еще и свой цестус[33]. Удар, подкрепленный металлом, – огромное подспорье в уличной драке, и его никогда не ожидают.

Вопрос заключался в следующем: что нужно этим людям? Я знал, что их, по меньшей мере, двое. Они хотят меня ограбить? Убить? Или просто вышли поразвлечься? Вполне резонно было бы ожидать и первого, и второго, и третьего. Любой хорошо одетый человек становился мишенью для воров, особенно после наступления темноты. А я занимался довольно мрачным расследованием, в которое были втянуты люди, без колебаний убившие бы любого, кого сочли бы помехой. Кроме того, в мире никогда не переводились ищущие развлечений субъекты, бесконечно любившие вид крови и зубов на мостовой. Обычных воров и задир легко расхолаживала перспектива вооруженного сопротивления, а вот наемных убийц урезонить было куда труднее.

– Я вижу двоих, – сказал я. – Ты видишь еще кого-нибудь?

Гермес украдкой обернулся.

– Света маловато… Это те двое, которые за нами, да? Те, что притворяются пьяными?

– Точно.

Трезвые люди почему-то редко могут убедительно изображать пьяных, если они не натренированные мимы.

– Нет, я больше никого не вижу, – сообщил мой слуга.

– Хорошо.

Мы уже приближались к моему дому.

– Когда доберемся до святилища Опс[34] на углу, я хочу, чтобы ты ринулся вперед и открыл ворота. Приготовься захлопнуть их и запереть на засов, как только я войду.

– Хорошо, – ответил Гермес; он явно почувствовал облегчение, что я не прошу его остаться и драться.

Когда мы приблизились к дому, двое «пьяных» позади нас ускорили шаг, перестав идти неверной походкой. Едва прошли мимо святилища на углу, Гермес ринулся бегом, и я поспешил за ним, хотя мне сильно мешала тога. Я отбросил бы ее в сторону, но хорошая тога разорительно дорога́. Кроме того, громоздкое одеяние имеет свои преимущества в драке.

Я почти проскочил в ворота, когда они меня догнали. Почувствовав преследователей на расстоянии вытянутой руки, я круто обернулся: мне не хотелось, вбегая в ворота, получить нож в спину.

Мое движение было неожиданным, и они приостановились, почти заскользив по булыжникам. И все равно тот, что был справа, чуть не напоролся на кинжал, который я держал в выставленной руке. Оба незнакомца сжимали короткие сики[35], изогнутые, как клыки кабана. Пока эта парочка стояла в замешательстве, я сбросил тогу и крутанул ее, обмотав левое предплечье толстым слоем ткани и оставив пару футов болтаться внизу.

– Что будем делать, граждане? – спросил я. – Поиграем, или вы предпочитаете уйти целыми и невредимыми?

Как обычно, досада и озадаченность привели меня в нужное для боя настроение. Иногда я поражаюсь, что выжил в те дни.

Мои противники не ожидали сопротивления, а значит, не знали моей репутации. На обоих были короткие хитоны-эксомиды, открывавшие одно плечо и половину груди. Оба носили одинаковые чахлые бородки и остроконечные войлочные шляпы с полями. Короче говоря, крестьяне.

– Прекрати совать нос в чужие дела, Метелл, – сказал тот, что стоял справа, размахивая клинком.

– Убирайся из Рима и останешься жить, – добавил второй.

Они говорили с акцентом, который я слышал и раньше, но не мог распознать. Но, с другой стороны, в каждой деревне в Лации[36], даже в тех, что находились в нескольких милях от Рима, говорили на собственной разновидности латыни с четко выраженным акцентом.

– Кто вас послал? – спросил я.

Тот, что стоял слева, скользнул вперед, но я хлопнул краем тоги, целясь ему в глаза, а потом воспользовался тем, что враги отвлеклись, и слегка царапнул второго по руке. Первый мой враг справился с изумлением и нанес мне удар. Он был довольно умелым, но недостаточно быстрым, и, блокировав удар своим импровизированным щитом, я саданул его в нос обмотанным шерстяной тканью кулаком. Второй противник взмахнул кинжалом, целясь мне в бок, но я отпрыгнул назад и избежал клинка. Они не были такими растяпами, за каких их можно было принять, судя по внешности. Я знал: если они скоординируют свою атаку, то скоро доберутся до меня.

– Назад, хамы! – раздался крик за моей спиной, и спустя мгновение рядом со мной возник Гермес с моим армейским гладием в правой руке – лунный свет поблескивал на смертоносных краях его лезвия. – Вы, может, внушаете ужас в своей деревне, но сейчас вы в большом городе!

Мой раб ухмыльнулся и крутанул мечом – превосходный жест, учитывая то, что он не имел ни малейшего понятия, как сражаться на мечах. Но ему нравилось болтаться рядом с головорезами Милона, и он изучил их приемы.

Теперь уже совершенно обескураженная, парочка попятилась.

– Прекрати соваться в дела, которые тебя не касаются, Метелл, – вновь сказал один из этих двух близнецов-крестьян. – Если не прекратишь, мы скоро вернемся, и нас будет больше. Немедленно уезжай из Рима, если хочешь жить.

С этими словами двое моих противников, пятясь, отступили к перекрестку, а там, повернувшись, бросились за угол и исчезли.

– Отлично сделано, Гермес, – сказал я, когда мы поднялись по нескольким ступенькам к воротам. – Мне и вправду надо записать тебя в людус[37]. Думаю, там ты преуспеешь.

– Когда я увидел, что это всего лишь пара мужланов, приехавших в город на повозке с репой, я побежал за твоим мечом, – ответил юноша. – Из-за чего они на тебя напали?

– Вот это мне и хотелось бы выяснить, – сказал я. – Клодий послал бы хорошо обученных головорезов. А Клодия отравила бы меня. Все мои враги располагают компетентными убийцами, которые делают за них грязную работу. Кто же послал этих деревенских задир с холмов?

Мы вошли в ворота и заложили их на засов. Катон и Кассандра стояли у дома, моргая, – суматоха на улице пробудила их от крепкого сна.

– В чем дело, хозяин? – нетвердым голосом спросил Катон.

– Пара убийц, – ответил я, протягивая Кассандре свою тогу. – На ней могут быть несколько порезов, которые нужно зашить.

Зевая, служанка взяла тогу.

– Надеюсь, на этот раз обошлось без кровавых пятен. Отстирывать кровь всегда очень трудно.

– Моей крови тут нет, – заверил я. – Но я врезал одному из них по носу, и, может быть, он закапал тогу своей кровью.

– Какая разница, чья она? – проворчала старая женщина. – Кровь – она кровь и есть.

Да, теплые приветствия со слезами после моего возвращения домой явно остались в прошлом.

Глава 7

Клиенты явились на следующее утро – значит, слухи о моем возвращении уже разнеслись по Риму. Явился Бурр, мой старый солдат, а также несколько других людей, которых я хорошо знал, и вместе с ними – довольно много тех, с кем я не был знаком. Целер умер бездетным, и, похоже, его клиентов разделили между оставшимися членами семьи. Нас было так много, что никого не обременили чрезмерным количеством, но мне казалось, что, как самый бедный из нас, я должен унаследовать не больше двух-трех клиентов. Вместо этого ко мне явились восемь, почти удвоив мою толпу. Полагаю, мне следовало чувствовать себя польщенным. Это означало, что семья верит в мое политическое будущее, раз считает, что мне понадобится столько клиентов.

После долгих приветствий и выяснений, как кого зовут, меня посетила внезапная мысль, и я отвел Бурра в сторону.

– Бурр, мне пришло в голову, что ты побывал чуть ли не во всех уголках Италии на маневрах и военных операциях. Ты когда-нибудь слышал такой акцент?

И я произнес несколько слов так, как их произносили напавшие на меня люди. Меня особенно поразило то, как странно они заменяли звук «с» звуком «п» и сильно подчеркивали дифтонги. Солдат нахмурился, слушая мое неумелое воспроизведение, но дал понять, что акцент ему знаком.

– Если кто-нибудь так и говорит, так это марсы в нагорьях у Фуцинского озера. Мы много сражались в тех местах во время Союзнической войны[38]. Тогда я служил в армии Помпея Страбона[39]. Это была моя первая война – и самая кровавая из всех, какие я когда-либо видел. Страбон был твердым человеком. Да за один день мы казнили столько пленников, что…

– Да-да, – перебил я, зная, что он может продолжать в том же духе все утро. – Страбон был дикарем старой школы. Но в последнее время ты слышал, чтобы кто-нибудь так говорил?

Бурр пожал плечами.

– Почти каждый день. Земли сабеллов недалеко отсюда, и они все время привозят сюда товары и гонят скот на рынки Рима. А почему ты спрашиваешь?

– О, недавно я перемолвился несколькими словами с людьми, которые вот так говорили, и заинтересовался.

Наверное, на рынке я и слышал этот диалект среди десятка других. Как и большинство римлян, я отличал выговор «города» от выговора «деревни» и редко проводил дальнейшие различия. Сабеллы были одним из множества древних народов Италии, и самым известным из их племен считались марсы, с которыми мы вели ужасную войну тридцать лет тому назад из-за требований этого и других племен признать их права как союзников Рима. Их протест безжалостно подавили, а потом, почти капризно, удовлетворили практически все их требования. Теперь они были полноправными гражданами и неоценимым источником пополнения наших легионов.

В тот день я нуждался в свободе передвижений, поэтому распустил всех своих клиентов, напомнив, что прошу их всех принять участие в предстоящих церемониях в храме Сатурна. После чего отправился с Гермесом, следующим за мной по пятам, на утреннее бритье и на прогулку по Форуму.

Весь декабрь посвящен Сатурну, поэтому в этом месяце ведется очень мало официальных дел. Сенат не собирается, разве что в крайних случаях – судебных процессов в декабре мало, как и других юридических процедур. Уходящие официальные лица завершают дела и готовятся к тому, что их будут судить за то, что они совершили на своей должности, а вступающие в права готовятся к году неустанного труда.

Декабрь в Риме – это передышка. В прежние дни люди в это время приходили в себя после крайнего физического изнеможения, закончив жатву и сбор винограда. Но теперь бо́льшую часть работ выполняют рабы. По крайней мере, во время Сатурналий они получают дни отдыха, хотя и не целый месяц декабрь.

Форум был полон граждан: многие из них прикрепляли украшения, а остальные таращились на тех, кто работал. Повсюду красовались пучки колосьев и причудливые фигуры, сделанные из переплетенных кукурузных стеблей. Венки и гирлянды из виноградных лоз были повсюду: ими украсили все многочисленные места Форума, куда их можно было привесить. То тут, то там возвели новые ларьки, шатры и палатки – яркие, благодаря крашеным полотнищам и свежей росписи. Ради праздника ослабили большинство ограничений на торговлю на Форуме. В основном в ларьках будут торговать едой, но во многих станут продавать маски, гирлянды и венки, а еще восковые свечи и маленькие керамические статуэтки – традиционные подарки на Сатурналии.

– Гермес, – сказал я, пока мы изучали эти приготовления, – я собираюсь некоторое время провести в архиве. Я хочу, чтобы ты побродил среди торговцев, держа ушки на макушке. Помнишь, как говорила та деревенщина прошлой ночью?

– Да уж вряд ли забуду!

– Выясни, многие ли, продавая в городе свои товары, говорят на этом диалекте марсов. А если увидишь тех двух, беги за мной.

– Вчера было темновато, – с сомнением сказал мой раб. – Я не уверен, что узнаю их, если увижу. Крестьяне, по большей части, на одно лицо.

– Ты уж постарайся.

Я отправился в таблинум, поднявшись по нижней части склона Капитолия, где храмы тесно жались друг к другу на нашей самой священной земле.

Государственный архив находился в огромном, вытянутом здании, украшенном рядами внушительных арок и колонн и статуями на той стороне, что выходила на Форум. Остальная часть была без украшений, что внутри, что снаружи, и смахивала на склад.

До известной степени это и было складом. В нем помещались все государственные записи, которые не хранились по древней традиции в одном из храмов. Существовали различные религиозные объяснения, почему записи казначейства находятся в храме Сатурна, а архив эдилов – в храме Цереры, и так далее, но я думаю, так сделали просто для того, чтобы мы не потеряли все наши записи в одном-единственном пожаре. Стены таблинума были продырявлены ячейками и опоясаны полками, содержащими документы во всех мыслимых формах: здесь преобладали свитки, но имелись и деревянные таблички, пергаменты и даже иностранные договоры, написанные на пальмовых листьях. Люди, пребывавшие в самом напыщенном умонастроении, оставили таблички, нацарапанные на листах свинца, выдавленные на пластинах из обожженной глины или высеченные на камне. Те, кто желали оставить документы выдающегося великолепия, вырезали их на полированном мраморе.

По большей части это были бесполезные упражнения. Лично я думаю, что глиняные таблички проживут дольше всего. Свинец тает при невысокой температуре, и многие люди не осознают, как легко огонь повреждает мрамор. В любом случае уцелеет не так уж много предметов, которыми завален табуларий, как бы он ни погиб.

На втором этаже, на полной воздуха стороне, выходящей на Форум, находился Зал судебных документов. Как и остальным заведением, этим разделом заведовали государственный вольноотпущенник и рабы. Все они отлично умели только запасать документы, заботиться о них и запоминать, где что лежит. В то время заведующим-вольноотпущенником был Ульпий, человек с сухими и косными манерами, без сомнения, почерпнутыми из его окружения.

– Чем я могу помочь тебе, сенатор? – спросил он.

Его латынь имела легчайший оттенок испанского, хотя он, наверное, прибыл в Рим еще ребенком.

– Мой друг, мне нужна информация о Гармодии. – Я благожелательно улыбнулся. В преддверии Сатурналий принято по-дружески разговаривать с рабами и вольноотпущенниками.

Заведующий заморгал, но не купился на мой тон.

– Гармодия? Это женщина?

– Форма имени заставляет прийти к такому логическому умозаключению, – ответил я. – Я ищу любые судебные записи, касающиеся женщины по имени Гармодия.

– Понимаю. И у тебя нет об этой женщине никакой информации, кроме имени?

– Верно, – весело ответил я.

– Хм. Если б ты знал, рабыня ли она, вольноотпущенница или свободная, это могло бы помочь делу.

– Боюсь, я этого не знаю.

– Может, знаешь, жива она или мертва?

– Не имею ни малейшего понятия.

– А ты не рассматривал возможность посоветоваться с кумской сивиллой?

Это по-прежнему было сказано сухо, но с явной ноткой сарказма.

– Послушай, – сказал я, – меня наняли для важного расследования…

– Какой тебя нанял консул, претор, трибун, иудекс, расследовательская комиссия или другая уполномоченная персона или группа людей? Или, может, ты имеешь специальные полномочия от Сената?

Придирчивый бюрократ вроде Ульпия наверняка должен был задавать подобные вопросы. Я так привык справляться с подобными нескромными расспросами с помощью болтовни, что мне пришлось на мгновение задуматься, прежде чем я вспомнил: у меня ведь и вправду есть своего рода официальное прикрытие.

– Я работаю на трибуна Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Назику…

Так, отлично, оглушительное имя!

– …и избранного в трибуны Публия Клодия Пульхра.

– Понятно, – вздохнув, сказал Ульпий, разочарованный, что не может дать мне от ворот поворот несколькими резкими словами. – Но у меня очень мало надежды тебе помочь, если ты знаешь только имя.

– Я как раз собирался сказать: один из моих осведомителей в данном расследовании упомянул Гармодию, которая могла встретить печальную судьбу. Думаю, это должно было случиться в течение последних недель.

– Есть еще что-нибудь, что могло бы сузить круг исследований, так сказать?

– Наверное, она пришла из сельской местности или из ближайших деревень, и я думаю, она могла продавать травы.

– Полагаю, это поможет, – мрачно сказал вольноотпущенник. – Было бы еще лучше, если б мы знали, в каком районе живет эта женщина – вернее, жила. Тогда мы хотя бы узнали, представляли ли дело, в которое она впуталась, на рассмотрение претора перегринов[40] или одного из других преторов.

Он повернулся и щелкнул пальцами. Тут же шесть человек ринулись вперед. Ульпий отбарабанил им инструкции – как будто они в них нуждались. Конечно, все эти люди слушали наш разговор. Они отправились к полкам и начали перебирать документы с изумительной быстротой и ловкостью. Такая работа требовала поразительной памяти, потому что документы хранились практически бессистемно. Каждому рабу, вольноотпущеннику или его ученику просто приходилось мысленно представлять, как все расположено в его отделении.

Пока продолжались поиски, я подошел к одной из арок и, прислонившись к бюсту Геродота, посмотрел вниз, на суету Форума. Старый грек, казалось, не одобрял процветания Рима – судя по тому, как он хмурился. Он, наверное, думал, что всем должны заправлять Афины. Что ж, они получили по заслугам – за то, что были политическими и военными идиотами.

Несмотря на мрачные предсказания Ульпия, спустя несколько минут юный раб вернулся с папирусом, который выглядел почти новым.

– Это утренний отчет, предоставленный городскому претору в девятый день ноября, – сказал мальчик. – Тем утром женщина по имени Гармодия была найдена убитой на Марсовом поле, рядом с цирком Фламиния. Владельцы ближайших палаток опознали женщину как продавщицу трав из Маррувия.

Я ощутил легкий прилив того чувства, которое ощущал всегда, когда кусочек головоломки вставал на место. У философов, наверное, есть для такого чувства греческий термин. Маррувий находился в самом сердце территории марсов.

– Есть еще что-нибудь? – спросил я.

– Я проверил утренние рапорты и записи судов. Никого не задержали за убийство, – ответил юный раб.

Ничего удивительного. Расследование преступлений в Риме в лучшем случае было делом удачи, а крестьянка, родом даже не из города, привлекла бы еще меньше внимания, чем большинство жертв.

– Если тебе нужно еще что-нибудь узнать об этой женщине, – с глубоким удовлетворением сказал Ульпий, – тебе придется свериться с архивами эдилов.

– Я так и сделаю, – ответил я. – Благодарю вас всех.

Я постарался запомнить лицо мальчика, так быстро разыскавшего отчет. В следующий раз, когда мне понадобится найти что-нибудь в табуларии, я буду знать, к кому обращаться.

Затем я отыскал Гермеса, рыщущего по Форуму, и велел ему отправляться со мной.

– Нашел каких-нибудь марсов? – спросил я.

– Довольно много, хотя не заметил никого, кто смахивал бы на тех двух, что напали на тебя минувшей ночью. По большей части они продают травы и лекарства. Я тут поспрашивал, и все говорят, что марсы славятся этим.

– Я почему-то не удивлен. Гермес, мы, аристократы, теряем связь с нашими италийскими корнями. Мы так давно нанимаем греческих врачей, что забыли то, что знают все остальные италики: марсы славятся как знатоки трав.

– Тебе виднее.

Разговаривая, мы быстро шли в сторону Большого цирка.

– И я бы поставил на то, – продолжал я, – что марсы – известные отравители и практикуют незаконные аборты, а еще они – колдуны и из поколения в поколение занимаются магией, потому что такие вещи, похоже, всегда идут рука об руку.

– Мне это кажется разумным, – пробормотал Гермес.

Храм Цереры – здание очень красивое и внушительное, и в его подвале находится тесная канцелярия эдилов.

Войдя туда, я без удивления выяснил, что ни одного эдила там нет. Все, кто только мог, сегодня взяли выходной – и они тоже. Кроме вольноотпущенника, которому поручили следить за документами, и мальчика-раба, подметавшего комнаты. Архив эдилов далеко не такой объемистый, как огромный табуларий, но достаточно обширный. К счастью, я точно знал, какая дата мне нужна, и старик зашаркал прочь, чтобы принести мне то, что я потребовал. Несколько минут спустя он приплелся обратно.

– Прости, сенатор. Об этой погибшей женщине ничего нет.

– Что? – удивленно переспросил я. – Но должно быть! Это случилось на рынке Марсова поля, и в дело замешана владелица палатки, которая должна была платить эдилам… э-э… так скажем, пошлину. Как же так – нет отчета?

– Не могу сказать. Эдилы отвечают только за рынки, улицы и так далее, они не занимаются уголовными расследованиями.

Я ушел очень недовольный. Допустим, в государственных архивах всегда трудно что-нибудь найти, но нечто настолько новое должно было здесь иметься. Мы почти дошли до площади, окруженной цирками, когда нас бегом догнал мальчик-раб из храма.

– Чего тебе, мышонок? – спросил Гермес с обычным презрением личного раба к рабу государственному.

– У меня есть то, что может пригодиться сенатору, – сказал мальчик.

– Что же это? – спросил я.

– Ну, там мне дают немного, – сказал он туманно.

– Ты – раб, – сообщил я ему. – Тебе ничего не должны давать.

– Я принадлежу государству, поэтому меня кормят и дают мне кров. С другой стороны, я не должен вам ничего рассказывать, если не захочу.

Гермес собирался стукнуть мальчика, но я схватил его за плечо.

– С чего ты решил, что у тебя есть то, что стоит оплаты?

– Вы же хотите знать насчет того отчета, верно? О женщине по имени Гармодия?

Я вытащил медную монетку и бросил юному рабу. Он швырнул ее обратно.

– Ты должен дать что-нибудь получше.

На этот раз Гермес и вправду его стукнул, после чего мальчишка просто встал с тротуара и протянул руку. Я уронил в нее серебряный денарий.

– Женщину Гармодию нашли убитой рядом с цирком Фламиния, – сказал он.

– Я уже это знаю, маленький идиот, – ответил я. – Что еще?

– Эдил Гай Лициний Мурена был тем утром в конторах и отправился на Марсово поле, чтобы посмотреть, что произошло. Спустя пару часов он вернулся, продиктовал отчет своему секретарю и отдал мне, чтобы я положил его в архив. Пару дней спустя пришел раб из суда городского претора и сказал, что эдилу нужен отчет для представления претору. Кроме меня, в конторах в тот час никого не было, и я принес отчет. Его так и не вернули.

– Кто пришел, чтобы доложить об убийстве? – спросил я.

– Ночной сторож. Думаю, тот, что служит в цирке Фламиния.

Примитивная организация вигилов, существовавшая у нас в те дни, не совалась дальше стен старого Города. И, если уж на то пошло, даже в пределах стен их дежурства были не очень эффективными.

– Тебе известно имя человека, который пришел, чтобы забрать отчет? – продолжил я расспросы.

Мальчик пожал плечами.

– Это был просто судебный раб.

Судебные рабы, очевидно, занимали низшее положение по отношению к храмовым.

– Еще что-нибудь? – поинтересовался я.

– Я рассказал вам, что случилось с отчетом, так ведь?

– Тогда проваливай, – сказал Гермес, завидуя финансовому успеху мальчика. – Это не стоило денария, – заметил он, когда храмовый раб исчез.

– Тут никогда не знаешь наперед, – ответил я. – Давай нанесем визит в цирк Фламиния.

На ходу я размышлял об этом эдиле, Гае Лицинии Мурене. Имя было мне смутно знакомо. Постепенно я привел мысли в порядок и вспомнил, кто это. Во время фиаско Катилины этот человек служил легатом в Трансальпийской Галлии и арестовал нескольких посланников Катилины, баламутивших племена. Его брат, Луций, был там проконсулом, но рано вернулся в Рим ради выборов, оставив Гая командовать. Луция избрали консулом на следующий год вместе с Юнием Силаном и впоследствии судили за то, что он подкупал избирателей, но, благодаря Цицерону, оправдали. И это было все, что я знал об эдиле Мурене.

Мы прошли тем же путем, каким я шел днем ранее, через скотный рынок, переполненный, как никогда, потому что люди закупали продукты для грядущего пира и животных для принесения в жертву. Переполнен был, по сути, весь Рим, поскольку люди валили в него из сельской местности на праздник.

Почти пустое Марсово поле представляло собой резкий контраст с остальным городом. Я тут же увидел, что вчерашние палатки, ларьки, прилавки и прочие постройки временно переместили в истинный Город, пользуясь послаблением рыночных законов, и почувствовал смутное облегчение от того, что не придется проходить мимо палатки Фурии.

Недолгие поиски и расспросы указали на сторожа, одного из нескольких нанятых цирком для того, чтобы не подпускать воров к дорогим украшениям и не позволять беднякам разжигать огонь под арками в холодные ночи, из-за чего это место могло сгореть дотла.

Сторож жил в многоквартирном доме рядом с цирком. Как и большинство римских инсул[41], это было пятиэтажное здание, цокольный этаж которого по большей части сдавался под лавки, а нижние жилые помещения снимали представители обеспеченных классов. Верхние этажи, разделенные на маленькие, лишенные воды и почти лишенные воздуха комнатки, сдавались бедноте. Объект моих поисков жил на верхнем этаже, под свесом крыши.

Мы с Гермесом одолели четыре пролета лестницы под вопли младенцев и споры детей и взрослых. Запахи бедности были неприятны, но я так привык к ним, что не трудился морщить нос. Большинство моих соседей жили не лучше.

Когда я нашел нужную дверь, мой раб громко постучал в нее. Мы долго ничего не слышали, и Гермес спросил:

– Может, его нет дома?

– Он там. Он же ночной сторож. Он спит днем.

После повторного стука мы услышали внутри шарканье и скрип. Спустя некоторое время дверь слегка приоткрылась, и я едва разглядел небритое лицо с тусклыми глазами.

– В чем дело?

Потом разбуженный жилец узнал мои сенаторские знаки отличия, и дверь широко распахнулась.

– О. Извини меня, сенатор. Чем я могу тебе помочь?

Сторож, похоже, был в замешательстве и трепете – и не в силах уяснить, что предвещает такой странный визит. К тому же он все еще не до конца проснулся.

– Я – сенатор Деций Цецилий Метелл-Младший, и я занимаюсь расследованием. Ты – Марк Ургул?

– Да.

Сторож энергично закивал. Это был мужчина средних лет, некогда крепкий, но начинающий толстеть. Морщин на его лице было больше, чем зубов во рту.

– В девятый день последнего месяца ты нашел тело убитой женщины, травницы по имени Гармодия? – спросил я его.

– Да-да, нашел. – У него был тревожный и смущенный вид. – Ах, сенатор, я не решаюсь пригласить тебя в свою комнатенку. Одна из причин, по которым я стал ночным сторожем, – это чтобы мне не приходилось проводить тут ночи.

Я тоже не слишком рвался туда войти.

– Есть ли поблизости таверна? Если есть, я поставлю тебе кубок-другой, пока буду слушать твой рассказ.

– Подожди немножко, господин.

Ургул вошел в комнату, и я услышал, как в тазик льется вода. Минуту спустя сторож появился снова. Его глаза стали яснее, а волосы были теперь приглажены и смахивали на прическу.

– На углу соседней инсулы есть маленький кабачок, – сказал он, спускаясь вниз впереди меня.

Мы прошли по лестнице и с облегчением вышли из дома. Прогулка до угла и через крошечную улочку привела нас к низкому дверному проему, над которым был вырезан рельеф колесничего, управляющего квадригой. Четыре коня, разрисованные яркими красками, неслись полным галопом. Много лет застройки велись только вокруг Фламиния, и здание было старым.

– Это – «Колесничий», – сказал Марк Ургул. – Здесь околачиваются большинство мужчин, которые работают у Фламиния.

Пригнувшись под притолокой, мы вошли внутрь. Распахнутые ставни впускали свет в мрачное дымное помещение. Дым поднимался от нескольких угольных жаровен, на которых нагревались котелки с вином, сдобренным специями, и сковороды с колбасой. Запах ударил мне в ноздри, а живот напомнил, что я им пренебрегал. Я протянул Гермесу несколько монет.

– Принеси нам кувшин вина и какую-нибудь еду, – сказал я ему, делая мысленную заметку – пересчитать сдачу, когда он вернется.

– Вон там, в задней части, есть хороший стол, за которым мы сможем поговорить, – предложил Ургул, направляясь в самый темный угол, где стоял стол под объявлением, запрещавшим громко спорить и играть в кости.

Мы прошли мимо около полудюжины завсегдатаев таверны. Если на них и произвело впечатление появление среди них сенатора, они ничем не выказали этого. Цирковой народ – исключительно крепкое и равнодушное племя.

Мы заняли места, и спустя минуту появился Гермес с кувшином, тарелкой хлеба и колбасы и тремя чашами. Он своевольничал, но я не потрудился выбранить его за наглость. В конце концов, почти наступили Сатурналии. Вино было вполне неплохим, лишь слегка разбавленным – над ним поднимался пар, и в нем плавали крупицы специй. Отхлебнув, я ощутил гвоздику и фенхель, и горячее питье приятно согрело мое нутро.

– А теперь, – сказал я, – расскажи мне, что ты обнаружил.

– Только стало светлеть, – начал Ургул, – и я пошел в комнату цирковых сторожей, чтобы забрать свою дубинку и ключи. Я отвечаю за коридоры и ворота на втором уровне, на южной стороне.

Он покрутил чашу между ладонями и как будто уставился куда-то очень далеко.

– Я покинул цирк и вышел из-под арок, но не сделал и трех шагов, как споткнулся о тело женщины.

Теперь рассказчик улыбнулся напряженной, робкой улыбкой.

– Я уже наполовину спал, а та сторона цирка, – он кивнул на громадное строение, виднеющееся сквозь открытую дверь, – все еще была в густой тени. Я шлепнулся прямо в большую лужу крови.

– Ты ее узнал? – спросил я.

– Только не тогда – все еще было слишком темно. Скажу тебе, господин, я чуть не ушел домой, не сообщив о случившемся. Я весь был в крови и подумал, что люди могут решить, будто это я ее убил. Но я переборол свой страх и понял, что кровь и тело совершенно холодные и что женщина уже окоченела. Наверное, она пролежала там всю ночь. Поэтому я пошел к фонтану, смыл с себя бо́льшую часть крови, а когда вернулся, уже достаточно рассвело, чтобы можно было увидеть, что это Гармодия.

– Ты ее знал?

– О да. У нее уже много лет была своя палатка под аркой номер девятнадцать. Не скажу, что знал ее хорошо. Я пытался избегать этих селянок, если только мне не надо было подлечиться – например, когда у меня болели зубы или прихватывало живот.

– Опиши ее, – сказал я.

Чаша сторожа была уже пуста, и Гермес наполнил ее.

– Она была не очень большой, но, в общем, коренастого сложения, лет тридцати, недурна собой. Коричневые волосы, голубые глаза, и зубы все целы. Она говорила с сабельским акцентом, знаешь… С таким, как у марсов. Множество травниц или оттуда родом, или из Тускии.

– Как ее убили?

– Перерезали горло, – ответил Марк Ургул, неприятным жестом проведя негнущимися пальцами по своей шее. – И хорошо так перерезали, аж до самых позвонков. Вот откуда столько кровищи.

– Другие раны были?

– Не такие, какие я мог бы видеть. Конечно, ее платье вымокло в крови, и, насколько я понимаю, ее еще и пырнули. Когда пришли другие селянки, чтобы ставить свои палатки, они занялись телом, а я отправился к эдилу доложить о находке. Эдил Мурена пошел со мной и некоторое время разговаривал со знавшими ее людьми, а потом ушел. Вот и все, что я знаю, сенатор.

– Кто потребовал тело? – спросил я.

– Какие-то женщины с рынка сказали, что отвезут его туда, где она жила. Думаю, это где-то возле Фуцинского озера.

– И никто не выступил вперед, как свидетель убийства?

Сторож цинично засмеялся.

– А разве такие когда-нибудь находятся?

– Изредка. Ходили какие-нибудь слухи?

– Нет, насколько я знаю, и это, по-моему, само по себе о чем-то говорит.

– Что ты имеешь в виду? – не понял я.

– Ну, слухи же всегда ходят, разве не так? А раз все помалкивают, значит, тут замешан кто-то важный.

– И остальные травницы ничего не сказали?

– Как я уже говорил, сенатор, я имею с ними дело только в самых крайних случаях.

Судя по виду сторожа, наиболее мудрая сторона его характера приказывала ему заткнуться, но горячее вино спорило с этой мудрой стороной, а в таких состязаниях вино всегда побеждает.

– Почему так? – настаивал я.

– Ну… – Он осмотрелся по сторонам, как будто кто-то пытался нас подслушать.

Люди за другими столами стучали игральными костями и залпом выпивали вино, не обращая на нас никакого внимания.

– Ну, – продолжил сторож, – они все ведьмы, вот что. Они могут тебя сглазить, навести чары – что угодно.

– Но большинство из них – просто безобидные саги, верно? – напомнил я.

– Не все, – подавшись вперед, тихо и серьезно возразил Ургул. – Некоторые – стриги, и нет способа отличить одних от других, пока ты с ними не повздоришь. – Он снова сел прямо. – И говорят, они особенно могущественны именно в это время.

– С чего бы?

Сторож явно удивился.

– Сегодня ночью один из самых важных их праздников, разве не так? Канун Сатурналий – именно тогда они танцуют, приносят жертвы и выполняют свои обряды там, на Ватиканском поле.

О таком я слышал впервые.

– Почему на Ватиканском?

– Там есть кусок священной земли, – сказал мой собеседник. – Говорят, там есть мундус[42], и ведьмы могут вызывать через него мертвых или общаться с богами подземного мира. Помяни мое слово, господин: сегодня в полночь ты не найдешь в городе ни единой стриги. Все они будут там.

– Ты мне очень помог, Марк Ургул, – сказал я, протягивая ему несколько денариев. – Вот. Отличного тебе праздника.

Сторож поблагодарил и поспешил вон, оставив меня сидеть и размышлять. В Риме есть миры внутри миров. Мир ведьм был для меня внове. Он являлся частью мира крестьян и маленьких провинциальных городков, как политическая жизнь Сената и ритуалы великих храмов являлись частью моего собственного мира. Ведьмы, чары и яды – при мысли о них запульсировала болью моя порезанная ладонь.

– К чему все эти разговоры о ведьмах и их ритуалах? – спросил Гермес – горячее вино подействовало и на него тоже.

Похоже, эта тема заставляла его нервничать.

– Не знаю, – признался я. – Я думал, предстоит простое расследование убийства – всего лишь обычного отравления по логичным политическим или личным мотивам. А теперь мы погружаемся в сферы оккультного и сверхъестественного…

Как и большинство образованных людей, я с острым скептицизмом относился ко всем суевериям и к людям, претендующим на сверхъестественные силы. Но с другой стороны, я знал, что не стоит рисковать. И выбила меня из колеи та женщина, Фурия. Я невольно гадал: чем же именно они занимаются там, на Ватиканском поле?

Я просто знал, что мое любопытство толкает меня к какому-то неописуемо глупому поступку.

Глава 8

Тем же вечером мы приготовились к ритуалам в храме Сатурна. Мои клиенты собрались в своих лучших одеждах, все веселые, приложившиеся к вину перед официальным празднованием, которое не начнется до тех пор, пока не сядет солнце, а полную силу наберет только на следующее утро. Тогда рабы получат полную свободу действий, и вступят в свои права своеобразные требования к одежде и поведению, свойственные только дню Сатурналий.

Я велел своим рабам принести подносы с закусками, чтобы поддержать подходящее настроение, и смешался с клиентами, произнося пустые добрые пожелания, необходимые в таких случаях. Несмотря на охватившую весь город атмосферу веселья, под моей туникой были и кинжал, и цестус. Улицы, забитые шумными, празднующими толпами, даже удобнее для засады, чем те же самые улицы, опустевшие темной ночью.

Оставив мой дом, мы потихоньку двинулись по улице Сабура, а оттуда – к Форуму. Мы продвигались особенно медленно из-за того, что все до последнего обитатели Рима, не лежавшие на смертном одре, находились на улицах, здороваясь, танцуя и шумя. Продавцы вина явно проворачивали крупные сделки, а на большинстве флейт играли люди без музыкального таланта.

Спустя некоторое время мы смешались с толпой, идущей по Священной дороге, потом прошли мимо базилик и портиков – и вот мы все стоим перед громадным храмом Сатурна.

Здесь действовали ликторы и храмовые рабы, проводившие людей на отведенные им места. Тут я оставил своих клиентов и занял место с остальными сенаторами на ступенях храма, где, как самый младший член Сената, встал в заднем ряду. И все-таки отсюда у меня был хороший обзор, и я мог видеть всех самых важных людей государства, в то время находившихся в Риме.

На самых почетных местах, рядом с алтарем перед входом, стояли весталки, в том числе и моя тетя Цецилия, фламины[43] (в том году у нас не было ни одного фламина Диалис[44]), понтифики и все действующие магистраты. Среди эдилов я увидел Кальпурния Бестию и попытался догадаться, который из его коллег – Мурена, но тщетно. Среди трибунов мне на глаза попался Метелл Сципион, а среди избранных, но еще не вступивших в должность трибунов – Клодий. Консул Бибул наконец-то вышел из своего дома ради этого ритуала, в котором должны были участвовать все должностные лица, обладающие империем. У него был вид человека, съевшего слишком много зеленых персиков.

Посмотрев вниз и влево, я разглядел в первых рядах у подножия лестницы патрицианские семьи. Со своего места я поразительно ясно видел, насколько редки эти ряды. Некогда бывшие громадной силой в государстве, патриции сделались теперь такими малочисленными, что в принадлежности к патрицианской семье больше не было особого преимущества, если не считать престижа. В настоящее время осталось около четырнадцати патрицианских семей, и некоторые из них, такие как Юлии, стали совсем крошечными. Возможно, самым многочисленным семейством были Корнелии, но даже их ряды сильно уменьшились.

Среди них я увидел Клодию, Фаусту и Фульвию[45] – они стояли группой. Как только я заметил Юлиев, легко стало найти и мою невесту Юлию. Она перехватила мой взгляд и широко улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Но ведь все вокруг улыбались. Все мы слегка глупеем во время Сатурналий.

Позади патрициев стоял строй эквитов[46], куда более многочисленного и в целом более важного класса, поскольку эквиты получали статус благодаря имущественному цензу, а не происхождению.

Жесткое разделение по рангам было символическим, потому что к концу церемонии все классы свободно перемешаются в память о Золотом Веке Сатурна, который отмечался этим ежегодным ритуалом. В отличие от остальных церемоний жертвоприношений никто – ни мужчина, ни женщина, ни раб, ни свободный – не носил головного убора: для всех такая торжественность исключалась из самого счастливого ритуала года.

Когда мы все собрались, авгуры вышли вперед и встали рядом с алтарем, наблюдая за небесными знамениями. Среди них был Помпей, одетый, как и остальные, в полосатую мантию – он держал в правой руке посох с крючком на конце. В следующие несколько минут простой люд едва дышал. Вечер был прекрасным, грома не было, и не появилось никаких птиц, говорящих о дурных знамениях. Авгуры объявили, что боги одобряют продолжение церемонии.

Теперь Юлий Цезарь совершил свой величественный выход, зашагав из храма через его огромный проем. У консула не было церемониальных причин появляться на сцене таким образом, но это же был Цезарь. Здесь он играл двойную роль: консула и верховного понтифика – высшего арбитра во всех делах, касающихся государственной религии.

Цезарь остановился рядом с алтарем и сделал полуповорот, царственно жестикулируя, как великий актер, каким он и был.

Через дверной проем мы едва могли рассмотреть огромную, потемневшую от времени статую бога и изогнутый нож в ее руке. Жрец и его помощники церемонно убрали полосы шерстяной ткани, обмотанные вокруг ног Сатурна и нижней части его туловища. В туманном прошлом мы захватили эту скульптуру в соседнем городе, поэтому его ноги были связаны, чтобы помешать Сатурну покинуть территорию Рима. Божество освобождали только на время его праздника. Все люди разом вздохнули, когда упала последняя полоса ткани.

Цезарь следил за горизонтом и садящимся солнцем, как будто лично за него отвечал. Поскольку портик храма был обращен на северо-восток, наблюдать было нелегко. Когда последний отблеск исчез с позолоченного фронтона курии Гостилии, где в древности собирался Сенат, Юлий Цезарь снова сделал жест, и жертвоприношение началось.

Поскольку Сатурн – прежде всего бог подземного мира, его ритуалы проводятся вечером. По той же причине в жертву ему предназначался черный бык вместо белого. Помощники ввели его вверх по ступеням – великолепное животное, черное, как полуночное небо, с вызолоченными рогами, все украшенное гирляндами. Толпа тревожно наблюдала за ним, потому что если б бык заартачился или начал издавать громкие звуки, это стало бы дурным предзнаменованием.

Но животное совершенно спокойно дошло до алтаря и терпеливо стояло, ожидая конца церемонии. Жрец и его помощники с различными эмблемами своей должности выступили вперед и встали рядом с быком. Началась самая главная часть ритуала. Один помощник поднял табличку с написанной на ней молитвой, и жрец начал громко ее читать. Как и все такие старинные молитвы, она была на языке столь архаичном, что никто не знал, о чем на самом деле в ней говорится, но ее следовало прочитать точно – отсюда необходимость таблички. Позади жреца изо всех сил дул в свой инструмент флейтист, чтобы проводящего ритуал не отвлекали неподобающие звуки вроде чихания или кашля. Заставить все население Рима стоять тихо во время длинной молитвы, не издавая никаких звуков, – само по себе чудо.

Все мы стояли, слегка вытянув руки на уровне талии, ладонями вниз, как и полагается, когда обращаешься к божеству подземного мира.

Молитва кончилась, помощник размахнулся огромным молотом, и бык беззвучно рухнул на колени. Он был уже мертв, когда жрец перерезал ему глотку.

Другие помощники поймали хлынувшую кровь в золотые чаши, принесли их к стоку перед алтарем и вылили кровь туда, чтобы она стекла в дыру, уходящую в землю под храмом. Для небесного бога кровь выливают на алтарь.

Теперь вышли вперед гаруспики в своих этрусских мантиях, нараспев произнося что-то на этрусском языке. Они вскрыли брюхо быка, и оттуда вывалились внутренности. Гаруспики исследовали кишки и легкие, а потом некоторое время посовещались над печенью, переворачивая ее и так, и эдак, рассматривая ее изломы, ища бугры, уродства, пятна или другие странности, чтобы интерпретировать их, потому что каждая часть печени имеет особое значение, касающееся воли богов в определенных делах. Они что-то сказали жрецу, а тот поговорил с главой гильдии вестников, стоявшим рядом с ним.

Торжественно и необычайно величественно глава вестников прошагал к передней части портика и встал на верхней ступеньке. Он сделал глубокий-преглубокий вдох. У этого человека был, возможно, самый громкий голос в мире.

– IO SATURNALIA![47] – взревел он, и его, наверное, услышали в Цизальпийской Галлии.

С этим криком толпа взревела, и начался праздник.

Крики «Io Saturnalia!» раздавались со всех сторон. Каждый гражданин, от консула до вольноотпущенника, сорвал свою тогу – одежду, отличавшую граждан от рабов и чужестранцев. На время праздника все мы равны – во всяком случае, притворяемся, что это так.

Сложив свою тогу и сунув ее под мышку, я спустился по ступеням туда, где патриции быстро смешивались с обычным людом. Среди волнующегося моря голов было трудно найти головку одной маленькой женщины. Но я был выше большинства, и меня не так уж трудно было заметить.

– Io Saturnalia, Деций! – крикнула Юлия, врезавшись в меня, как галера, таранящая другую галеру. Она обхватила меня руками и наградила звучным поцелуем.

В эту пору, когда нарушались правила, дозволялась такая нескромность, немыслимая в другие времена, тем более что мы еще не были женаты.

– Io Saturnalia, Юлия! – сказал я, когда снова смог дышать. – Давай найдем какое-нибудь местечко, где сможем поговорить.

Пока мы протискивались сквозь толпу, я заметил Гермеса и, не подумав, протянул ему свою тогу.

– Отнеси ее домой! – окликнул я его.

– Отнеси ее сам, Деций, – ответил он, отворачиваясь. – Io Saturnalia!

Юлия смеялась так, что слезы потекли по ее лицу. Обнявшись, мы двинулись дальше раскачивающейся походкой, пока не нашли винную палатку перед базиликой Семпронии, где купили две грубые глиняные чаши, полные еще более крепкого вина, и сели у постамента статуи Фабия Кунктатора[48] в углу ступеней базилики. Старина получил этот странный титул – Медлитель – за то, что очень осторожничал во время вступления в бой с Ганнибалом. То был редкий случай, когда римского лидера удостоили титула за демонстрацию явного здравого смысла.

В это время года сумерки не длятся долго. Когда небо потемнело, запылали факелы и вспыхнули жаровни с пучками смолистых веток, от которых люди стали зажигать традиционные тонкие восковые свечи. Есть старая история о том, что в древние времена бог потребовал принести ему в жертву головы. Но кто-то понял, что старое слово «головы», со слегка другим произношением, означает «головни», и с тех пор мы даем друг другу свечи.

– Это всегда, еще с детства, было одним из моих любимых зрелищ, – сказала Юлия, когда мерцающие или пылающие огни разлились по Форуму и остальному городу. – Так я воображала себе Олимп или город из греческих мифов. Как печально, что это продолжается всего день и две ночи.

– Но весь смысл праздников в том, что они отличаются от других дней года, – заметил я.

– Думаю, так и есть, – сказала Юлия, сделав большой глоток.

У меня было смутное ощущение, что, как и все остальные, в этот день она начала пить намного раньше.

– Ладно, Деций, почему ты здесь? – спросила моя невеста. – До меня уже дошли слухи, что вы с Клодием объявили перемирие, а это все равно что услышать, как кто-то обнаружил потерянную книгу «Илиады», в которой Патрокл застукал Гектора и Ахилла в одной постели. Расскажи, зачем ты здесь, и позволь мне тебе помочь.

Что ж, я ей рассказал. Я знал, что бесполезно пытаться иметь от нее секреты, хотя не видел, чем она может помочь мне в данном деле. Правда, что-то удержало меня от того, чтобы полностью изложить события в палатке стриги. Пережитое там все еще нервировало меня. Мне пришлось вернуться и заново наполнить чаши, прежде чем я закончил рассказ.

– Ты многое успел, а ведь ты пробыл в городе меньше трех дней, – заметила Юлия.

– Я сам горжусь своим усердием, – ответил я.

– Клодия!.. Мне бы хотелось, чтобы ты держался подальше от этой женщины. Она вполне способна на отравление, и я уверена, что именно она это и сделала. Ты действительно думаешь, что Клодия может оказаться невиновной?

– Только потому, что множество других людей, похоже, имели такие же, если не бо́льшие, причины покончить с Целером. Теперь я уверен, что его отравили, иначе зачем убивать травницу? Наверное, чтобы покрыть того, кто купил у нее яд. Но почему те марсы мне угрожали? По-моему, они должны были бы хотеть передать убийцу в руки правосудия…

Юлия наморщила лоб в глубоком раздумье. Бывали случаи, когда ей лучше меня удавалось уловить взаимосвязь событий – вероятно, потому, что ей не приходилось иметь дело с насилием, которое непрерывно держало меня в напряжении. Моя невеста всегда заявляла, что это потому, что она гораздо меньше пьет.

– Во всем этом постоянно обнаруживается один общий фактор, если тебе удастся достаточно долго не обращать внимания на ведьм, – сказала она наконец.

– На них довольно трудно не обращать внимания, – ответил я. – Какой же фактор?

– Галлия. Не так давно там заправляли Мурена и его брат. Целер должен был взять в качестве проконсульской провинции Трансальпийскую Галлию, но Флавий отобрал ее у него, и Целер умер, прежде чем смог добраться до судов и Сената, чтобы ее вернуть. Все свое время на посту консула он провел, борясь с Помпеем, а тот хотел получить командование над Галлией.

– А вместо этого, – сказал я, прокручивая в уме возможности, – твой дядя Гай Юлий получил всю Галлию на пять лет.

– Мой дядя не имеет никакого отношения к убийству Целера! – заявила Юлия.

Она все еще питала слабость к Цезарю, хотя к тому времени его амбиции стали ясны уже всем.

– Галлия… Не знаю, Юлия. Мы захватили эти земли, колонизовали их и сражались там так долго, что вряд ли кто-нибудь из важных государственных людей не имеет связи с Галлией. Я сам бывал там не раз по военным или дипломатическим делам.

– Но сколько из этих людей связаны с убийствами, к тому же совершенными так недавно? Сейчас Галлия – самый лакомый кусочек, какой только можно заполучить. Я удивляюсь, что не пытались отравить моего дядю. Ты же знаешь – Помпей хочет Галлию.

– Цезарь слишком умен для того, чтоб его отравили, – сказал я с той ясностью восприятия, которую иногда дарует мне вино. – Он наконец-то дал ветеранам Помпея земли для поселения. Когда за Помпеем стояли его раздраженные солдаты, он был силой, которую следовало учитывать. Теперь, даже если на носу добрая война, их будет трудно оторвать от тучных ферм в Кампании.

А ведь если подумать, то был изящный маневр – так Цезарь защитил себя от возможного предательства со стороны Помпея.

– Кроме того, – продолжал я, – Лисий сказал, что война может перейти в схватку с германцами, а не только с галлами. В схватках с германцами должно быть ничтожно мало добычи.

– Германцы? – быстро переспросила моя собеседница. – Кто это?

Тут мне пришлось довольно подробно изложить, о чем мы разговаривали с Лисием. Юлия внимательно следила за моим рассказом – у нее была способность Цезаря быстро схватывать политические и военные нюансы.

– Ты думаешь, этому интригану-египтянину можно доверять? – спросила она.

– Не вижу, какая ему корысть выдумывать такое, – ответил я. – Это может обернуться для твоего дяди катастрофой. Война будет не той, на которую он рассчитывает.

– Не смеши меня. Он способен справиться с чем угодно, включая большие армии еще более диких варваров. Когда он вернется из Галлии, то отпразднует самый большой триумф, который когда-либо видели в Риме.

Я сомневался, что у него есть такой шанс, что доказывает, как много я об этом знал.

– Деций, ради праздника я вольна ходить по городу, где хочу, без надзора бабушки, – сообщила моя невеста.

Бабушка Юлии была ужасной Аурелией, матерью Гая Юлия Цезаря. Она не погнушалась бы потребовать для меня публичной порки или казни за нарушение по отношению к ее внучке правил приличия, как уже делала это не один раз.

– И все равно я не понимаю, что это тебе даст? – засомневался я.

– А что еще делать в данном случае, кроме как собирать слухи, сплетни и злоехидные инсинуации? И я точно так же способна заниматься этим, как и ты!

– Ну, вообще-то да, но…

– Значит, договорились.

На том мы и порешили.

К тому времени нам понадобилось еще вина, и когда я протянул Юлии ее чашу, она заметила, что у меня перевязана ладонь.

– Что случилось с твоей рукой?

Девушка поставила свою чашу и взяла мою раненую ладонь в свои изящные пальцы патрицианки, как будто могла исцелить ее прикосновением.

– Во время морского путешествия на нас напали пираты, – сказал я. – Я получил эту рану, когда оттеснил врагов обратно на их корабль и прирезал их капитана.

Юлия уронила мою руку.

– Наверное, ты порезался, когда брился.

Остаток вечера мы бродили между палатками, восхищаясь множеством фигляров, демонстрирующих разнообразное мастерство, и вообще проникаясь настроением праздника. Мы видели выступающих животных, мальчиков, танцующих на туго натянутых канатах, труппы красивых юношей и девиц, исполняющих старинные танцы греческих островов, нубийцев, выдыхающих огонь, египетских фокусников и других, слишком многочисленных, чтобы всех их припомнить.

Персидский маг сделал букет из белых цветов, вдруг возникших из платья Юлии, а когда она восхищенно вскрикнула и попыталась взять их в руки, цветы превратились в белого голубя и улетели.

Благожелательная с виду старая крестьянка, глядя слезящимися глазами на наши ладони, предсказала нам будущее – мы будем наслаждаться долгими годами счастливого брака, множеством детей, процветанием и известностью. Она предсказывала то же самое всем, кто к ней подходил. Длинные очереди стояли возле палаток многих более профессиональных провидцев: люди ожидали, когда им предскажут, что их ждет в грядущем году. Я высматривал палатку Фурии, но не видел ее.

Повсюду люди кидали кости на складные столы, подножия памятников или просто на мостовые. Во время Сатурналий разрешено открыто играть в азартные игры. Весь остальной год можно заключать пари только в цирках.

Вечер начал сходить на нет, и факелы стали гореть неярко, дымить и мерцать. После этого только самые твердолобые игроки остались за столами, бросая кости и бабки при свете сатурнальских свечей.

Когда приблизилась полночь, люди потянулись к своим домам, чтобы отдохнуть перед еще более грандиозной пирушкой следующего дня. Я довел Юлию до дверей огромного дома Цезаря на Форуме – особняка верховного понтифика, примыкающего к Дому весталок. У дверей нас встретила грозная Аурелия, которую в кои-то веки обычай вынудил не бранить меня. Мы с Юлией пообещали друг другу встретиться на следующий день, но не осмелились даже обменяться поцелуями, пока за нами наблюдала ее бабушка. Аурелия была вполне способна натравить на меня своих рабов с палками и кнутами.

По дороге домой я совсем не чувствовал усталости, несмотря на все выпитое вино и поглощенную еду. Пока я шел через быстро пустеющий Форум, полный густого дыма от догорающих жаровен, меня поразило, насколько это странное время. Несколько игроков сидели на корточках над своими свечами, словно подземные духи, мучающие какого-нибудь несчастного смертного, которому боги назначили особое наказание. Очертания величественных зданий стали мягкими и размытыми, скорее похожими на нечто, воплощенное волей Юпитера, чем на работу человеческих рук. То был Форум, каким мы видим его во снах.

Высоко на склоне Капитолия, сразу под храмом Юпитера Лучшего Величайшего, я мог разглядеть темную, грозную Тарпейскую скалу, с которой сбрасывали навстречу гибели предателей и убийц. Безумное веселье, царившее ранним вечером, превратилось в зловещее уныние.

Вот с такими мыслями я шагал по узким извилистым улочкам к своему дому, отвечая на приветствия и добрые пожелания покачивающихся пьяных, перешагивая через тела тех, кто слишком налегал на выпивку и не добрался до своих дверей. От мыслей о мраке и демонах я неизбежно перешел к мыслям о ведьмах. Чем они занимаются этой ночью на Ватиканском поле?

Я сам впустил себя в дом, поскольку мои рабы не собирались отвечать на стук в дверь, отправился в спальню и, в конце концов, избавился от тоги, из-за которой у меня весь вечер потела рука. Начал раздеваться, чтобы лечь в постель, но потом остановился, сел на край кровати и задумался. Мне совершенно не хотелось спать. Если я лягу, то лишь для того, чтобы таращиться в потолок, пока не встанет солнце. И с этим ничего нельзя было поделать. Я пробыл в Риме три дня, ведя себя осторожно, пытаясь не раскрываться и ограничить свое расследование беседами с людьми. Это просто неестественно. Я не мог выбросить из головы стриг и их завораживающие ритуалы за городскими стенами. Хватит с меня осмотрительности и осторожности! Пора сделать что-нибудь глупое, опасное и самоубийственное!

Я встал, снял сандалии и надел пару охотничьих сапог, туго зашнуровав их над лодыжками. Сменив тогу сенатора на другую, темно-синюю, набросил темный плащ с капюшоном, прикрывающий меня до колен. У меня не было шлема-невидимки, но, может, сойдет и это. Я снова взял кинжал и цестус и подумал, не прицепить ли к поясу меч. Нет, это было бы уже чересчур. Дни, когда я воевал в Испании, где шла гражданская война, научили меня тому, что в разведке на вражеской территории пара быстрых ног – более надежная защита, чем любое оружие.

Несколько минут спустя я снова очутился на улице и поспешил к реке так быстро, как только позволял неверный свет. Из моего дома быстрее всего попасть на другой берег можно было, обогнув северный край скотного рынка и пройдя по мосту Эмилия. Этот путь в город редко перекрывали на ночь, потому что фермеры из округи всю ночь гнали свои повозки в Рим, чтобы поучаствовать в утренних рынках. Ворота моста закрывались лишь в крайних случаях. По легенде, когда-то понадобился всего один римский герой, чтобы защитить этот мост.

Едва перейдя через реку, я очутился на Аврелиевой дороге, в местности, которая была частью древней Тускии. Меня беспокоил шум поскрипывающих фермерских повозок, поэтому, чтобы убраться от них, я свернул на боковую дорогу, ведущую на север. Вскоре до меня уже доносилось только редкое уханье совы, потому что погода была слишком прохладной, чтобы жужжало множество насекомых.

Ватиканское поле очень большое, и я начал чувствовать себя довольно глупо из-за того, что последовал своему порыву. Как я собираюсь найти нескольких празднующих ведьм на этой обширной плодородной земле? И все-таки было спокойно и довольно приятно идти под мягким светом луны по такой цивилизованной римской дороге – всего лишь сельской дорожке, но все-таки мощеной. В воздухе славно пахло свежевскопанной землей, потому что пришла пора зимнего сева. Здесь и там виднелись гермы, большинство из них – старого образца: квадратная колонна, увенчанная бюстом благожелательного бородатого мужчины, а посередине колонны – торчащий фаллос, чтобы даровать земле плодородие и отогнать злых духов. Возле дороги стояли красивые семейные гробницы, потому что мертвых нельзя хоронить в пределах стен старого Города.

То было лицо природы, которую любим мы, римляне: природы укрощенной и подчиненной целям плодородия или религии. Мы всегда предпочитаем возделанные поля пустыне, плоскую пахотную землю – холмам и горам, сады – лесам. Дикая природа нас не привлекает. Пасторальные поэты поют хвалы природе, но их мечтательные идиллии на самом деле говорят о прирученной природе, с нимфами и пастушками, резвящимися среди шерстистых ягнят, миртовых рощ и величественных тополей. Только галлы и германцы любят настоящую дикую природу.

Я решил махнуть рукой на свою миссию и просто наслаждаться красивой, благоухающей ночью, так близко от города, однако так далеко от его толп и суеты. А потом вдруг у меня похолодела спина – я услышал таинственный вопль малой ушастой совы и вспомнил, что этих сов называют тем же словом, что и ведьм: «стрига».

Пусть этруски занимаются внутренностями животных. Мы, римляне, знаем, что самые могущественные знамения являют молнии, гром и птицы. Я не суеверен, но мой скептицизм слабеет ночью и возвращается при свете дня.

Звук раздался слева от меня, и я шел до тех пор, пока не наткнулся на тропу, идущую в том направлении, не мощеную, зато хорошо утоптанную: эта земляная дорожка была настолько старой, что почти вся сделалась на два-три фута ниже окружающих полей. Требуется много, очень много поколений, чтобы ноги – босые или обутые в сандалии – утрамбовали тропу до такой глубины, ведь для фермерских повозок на ней не хватило бы места. Наверное, тропа появилась здесь задолго до Ромула, может, даже раньше этрусков, в ту пору, когда наши земли населяли только коренные жители.

Дорожка вела меня через возделанные поля прочь от дороги, прочь от гробниц и герм. Земля становилась более неровной, с кучами камней, наваленными там, где их вывернул плуг. Только некоторые груды как будто свалили через более равные промежутки, чем другие, а кое-где виднелись одиночные, похожие на торчащий из земли огромный кинжал камни – такие встречаются на некоторых островах и в более отдаленных частях империи, где древние народы поклоняются богам с неизвестными нам именами. Я и не думал, что нечто подобное можно найти так близко от Города. Но, с другой стороны, подумалось мне, может, я позволяю лунному свету и воображению меня обманывать. Может, это всего лишь большие камни, слишком огромные для того, чтобы пахарь смог оттащить их, и вместо этого он поставил их торчком, чтобы они занимали меньше земли.

Я подошел к низкому холму с густой рощей на вершине – и на пределе слышимости вроде бы уловил странные ритмичные звуки, похожие на стук маленьких барабанов, и, кажется, распевные человеческие голоса. Я подумал, что теперь самое подходящее время вернуться в Город, но вместо этого, избрав путь безрассудства и опасности, сделал глубокий вдох, шагнул с утоптанной тропы и пустился к лесистому холму.

Недавно вспаханная земля под моими сапогами была мягкой, и вскоре я заметил еще кое-что: рядом с обычными бороздами виднелось множество углублений. Я присел, чтобы посмотреть, что это такое, и лунный свет озарил цепочки следов, не считая моих, – они тянулись от тропы и сходились в одном месте на маленьком холме. Я выпрямился, проверил, легко ли вынимается из ножен кинжал, под рукой ли цестус, и зашагал туда.

У подножия холма звуки слышались гораздо яснее. Стук барабанов теперь смешивался с воплями флейт, а речитативы прерывались громкими, похоже, непроизвольными криками. Если это и были слова, то на незнакомом мне языке. Ритм музыки, примитивный и возбуждающий, затрагивал ту часть меня, что пряталась под оболочкой римской культуры, так же, как меня затронул вид стоящих камней.

Дойдя до края рощи, я увидел в ней слабый красноватый отблеск. Деревья здесь не были культурными, садовыми – никаких яблонь или олив не росло на этом священном участке. По большей части тут росли древние, узловатые дубы с грубой корой. Их стволы служили домом для сов, их корни – жилищем для змей. Сухие листья с резными краями слегка потрескивали под моими сапогами, как пергамент или рассыпавшиеся останки египетских мумий.

Я увидел, что на ветвях болтаются странные предметы, сделанные из перьев, ленточек и других материалов – каких именно, я мог только гадать. Эолова арфа[49] издавала тихие музыкальные звуки, еле слышные за шумом, раздававшимся в центре рощи.

Я прошел между деревьями, очень осторожно переставляя ноги, едва осмеливаясь дышать и напрягая зрение, чтобы разглядеть скрывающихся во мраке часовых. Испанцы всегда слишком ленивы, чтобы выставлять часовых, но италийские ведьмы могли быть более осторожны. Мне вспомнились слова Ургула: на священной земле ведьм есть мундус. Такие входы в подземный мир редки и необычайно почитаемы, потому что через них мы общаемся с мертвыми и с обитающими внизу богами. Один мундус имелся в Риме, а остальные были разбросаны по нашему полуострову. О здешнем я никогда не слышал.

Я начал различать тени, словно между мной и источником света двигались люди. Теперь я шел еще осторожнее, от дерева к дереву, пытаясь подобраться ближе, но при этом остаться незамеченным. Я видел, что приближаюсь к поляне и что поляна эта полна людей – кружащихся, танцующих, хлопающих в ладоши, напевающих в ритм со свирелью и барабаном. Деревья начали редеть, но я увидел густую группу лавров на самом краю поляны между двумя дубами и стал пробираться туда.

Я скользил от дерева к дереву, и мои нервы были на пределе, хотя празднующие в своем исступлении как будто не обращали ни малейшего внимания на то, что происходит за пределами поляны. Я не мог как следует рассмотреть их, лишь время от времени мельком видел светлые тела, но доносившиеся до меня голоса, вроде, были по большей части женскими.

Возле группы лавров я присел на корточки. Я находился в нескольких шагах от поляны, но ветки и зелень кустов были настолько густыми, что мне удавалось рассмотреть немногое. Тогда я лег плашмя и пополз вперед. Оружие больно впилось мне в живот, но это беспокоило меня меньше всего. Люди совершали свои ритуалы в отдаленном тайном месте именно потому, что не желали, чтобы за ними наблюдали глаза непосвященных. Они наказали бы любого, кто подсмотрел бы за ними. Мне вспомнились истории о менадах, диких поклонницах Диониса, которые имели обыкновение разрывать на куски и пожирать любого мужчину, имевшего несчастье наткнуться на их лесные ритуалы. А эти празднующие, кем бы они ни были, похоже, впали в исступление менад.

Когда перед моими глазами осталась лишь последняя низко нависшая ветка, я очень осторожно отвел ее в сторону и впервые ясно увидел тех, кто веселился на поляне.

Посреди нее горел большой костер, взметая высоко в черное ночное небо пламя и искры. Кроме пылающих стволов и связок хвороста я увидел в центре огня то, что, надеюсь, было жертвенными животными, и уловил в воздухе тяжелый запах горящего мяса. Но не костер и его жертвы приковали мое внимание. А женщины.

Единственные мужчины, которых я тут увидел, играли на инструментах и, в отличие от женщин, носили маски, полностью скрывавшие их лица. Все прочие были женщинами: их было около сотни, и танцевали они с безумной страстью. Ни одна не оделась как следует, хотя многие накинули небольшие звериные шкуры, и все в изобилии украсились венками и гирляндами. Никаких детей – младшая из присутствующих, по меньшей мере, достигла брачного возраста. Было тут и несколько старых ведьм, но бо́льшую часть составляли женщины в расцвете лет. Однако самым большим потрясением для меня стало то, что не все здесь были крестьянками.

Когда мимо меня промелькнула первая патрицианка, я подумал, что меня подводит зрение. Потом я начал различать все больше таких женщин. Некоторые могли происходить из благородных плебейских семейств, но нескольких я узнал, и все они были из древних патрицианских фамилий. Первой закружилась перед моими глазами Фауста Корнелия, дочь Суллы, помолвленная с моим другом Милоном. Потом я увидел Фульвию – похоже, здесь она чувствовала себя в своей стихии. И, как я мог бы догадаться, здесь была Клодия, ухитрявшаяся выглядеть спокойной и томной даже посреди такого празднества.

Контраст между госпожами-патрицианками и крестьянскими женщинами оказался намного больше, чем я мог бы себе вообразить. И то, что они сняли одежду, не стерло различий, а сделало их еще более яркими. Крестьянки распустили волосы, чтобы те дико развевались во время танца. Даже самая белокожая из них была смуглее благородных женщин, а их руки и лица были еще темнее тел из-за долгого пребывания на солнце. Их руки и ноги покрывал легкий пушок, а под мышками и между ног у них росли густые волосы.

Сложные прически патрицианок оставались в порядке даже во время самых диких кружений, а кожа, которую они всю жизнь прикрывали от солнца, белела ярче жемчуга. Кроме того, они накрасились дорогой косметикой. По сравнению с большинством крестьянок, широкобедрыми и коренастыми, патрицианки были тонкими и стройными. Но больше всего ошеломляло то, что у них начисто отсутствовали волосы, не считая волос на голове – их удаляли щипчиками, воском и пемзой. Рядом с пылкими сельскими ведьмами с их полуживотными повадками римские Цирцеи выглядели, как полированные статуи из паросского мрамора.

Не прижимайся я так крепко к земле, у меня отвисла бы челюсть. Танцующие передо мной женщины казались представителями разных видов: не похожие друг на друга, как кони не похожи на оленей, связанные лишь увлечением этим разнузданным празднеством. Что сказала мне Клодия всего лишь прошлой ночью? «Я участвую в религиозных обрядах, не разрешенных государством…» Она явно преуменьшала положение дел.

Я почувствовал, что у меня нет причин для удивления или потрясения. Государственная религия была именно такой: культом для широкой публики, с помощью которого можно умилостивить богов и укрепить общество, объединив его с помощью коллективного участия. По всему миру существовали и другие религии и загадочные культы. Время от времени, обычно во время кризиса, мы сверялись с «Книгами Сивилл», и иногда они повелевали нам привезти чужеземного бога, вместе с его культом и ритуалами. Но это происходило лишь после долгих обсуждений с понтификами, и сюда никогда не ввозилось выродившееся азиатское божество. В Риме были разрешены многие религии, при условии, что они благопристойны и не включают в себя запрещенные жертвоприношения или красочные увечья, как при поклонении Кибеле, когда мужчины в религиозном исступлении кастрируют себя и швыряют свои отрезанные гениталии в святилище богини. Нет, у меня по спине поползли мурашки не от природы этого праздника, а от того, что он был местным, а не каким-нибудь экзотическим, вывезенным с эгейского острова или из дальних пределов мира. Священная роща культа находилась не далее чем в часе ходьбы от Рима, и, вероятно, он отправлялся тут бессчетное множество веков. То была религия столь же древняя, сколь поклонение Юпитеру, на собственной земле Юпитера, но не известная огромной массе римского народа, не считая слухов, шепотом передававшихся среди простого люда.

И участие патрицианок… Это, по крайней мере, было не столь удивительно. Богатые, не отказывающие себе в удовольствиях, но закрытые от общественной жизни или любой значительной деятельности, они обычно скучали и всегда первыми подхватывали любую новую религиозную практику, появляющуюся в Риме. А три женщины, которых я узнал, были именно из тех, что стремятся поучаствовать в любом странном культе просто потому, что он достаточно возбуждающий и вырождающийся.

Одна женщина вырвалась из кружащих колец танцовщиц и встала рядом с костром, что-то крича. Она повторяла свой крик до тех пор, пока остальные не замедлили танец и, в конце концов, не замерли. Инструменты смолкли, и эта женщина нараспев произнесла что-то на языке, которого я не понимал, с модуляцией, какая бывает во время молитвы. Ее лицо так исказилось в экстатическом порыве, что я не сразу понял – это Фурия. Ее длинные волосы переплелись с густолиственными виноградными лозами, а на плечи у нее была наброшена освежеванная шкура недавно принесенной в жертву козы. Кровь так же обильно забрызгала ее тело, как недавно украшала мое. В руке она держала жезл с вырезанной на нем извивающейся змеей – один конец этого жезла заканчивался сосновой шишкой, другой – фаллосом.

Я увидел, как гадалка встала между костром и кольцом камней около полутора локтей в поперечнике. Наверное, это и был мундус, через который ведьмы общались с подземными богами.

Празднующие начали передавать друг другу чаши – древние сосуды были разукрашены в смутно знакомом мне стиле, и внезапно я вспомнил старый бронзовый поднос, на который Фурия швыряла свои разнообразные пророческие штуковины. Обильно потеющие, с дикими глазами, поклонницы этой религии как будто не замечали прохлады декабрьской ночи. Какой бы в их чашах ни находился настой, патрицианки поглощали его так же жадно, как и их деревенские сестры.

Мужчины не принимали в этом участия. Теперь я заметил на них, кроме гротескных масок, туго обмотанную вокруг талий ткань, словно призванную скрыть их принадлежность к мужскому полу, временно представив их скопцами ради этого женского ритуала.

Тут вперед вышла одна из крестьянок – она была старше Фурии, и на плечи у нее была наброшена леопардовая шкура, а на руках то ли нарисованы, то ли вытатуированы свернувшиеся кольцами змеи. В одной руке она держала привязь, ведя на ней молодого человека, на котором не было ничего, кроме гирлянды цветов. Этот хорошо сложенный, крепкий и красивый юноша имел идеальную кожу без шрамов и родинок, и я с беспокойством вспомнил быка, которого мы принесли в жертву нынче вечером. Если в юноше и имелся какой-то изъян, то это был его пустой взгляд. Он был то ли законченным фаталистом, то ли слабоумным, то ли его чем-то опоили.

Двое мужчин вышли вперед и схватили юношу за руки сзади. Они подвели его к краю мундуса и заставили встать на колени рядом с дырой, а Фурия протянула что-то женщине в пятнистой шкуре. То был нож, такой же архаичный, как и сам ритуал, почти такой же первобытный, как тела женщин, и даже древнее бронзового кинжала, который я использовал на своем столе в качестве пресс-папье. Рукоять ножа представляла собой потемневший от времени рог какой-то невиданной твари – наверняка такая не бродила по италийскому полуострову со времен аборигенов. Широкое, в форме листа лезвие, было сделано из кремня, края которого были сколотыми волнистыми гранями. Оно было красивым и безжалостно острым.

Я знал, что должен что-то предпринять, но меня парализовало чувство безнадежности. Это были не те женщины, которые с визгом разбежались бы при виде одного-единственного размахивающего кинжалом человека. А мужчины могли держать под рукой оружие. И если одурманенный юноша не собирался бежать, было бы верхом глупости пытаться его унести. Возможно, будь это маленький ребенок, я мог бы добавить к совершенным нынче ночью глупостям попытку спасти его. Мне хотелось бы так думать.

Фурия вытянула руки ладонями вниз над головой юноши и затянула медленную немелодичную песню. Остальные подхватили ее, все, кроме мужчин – те, держа руки перед глазами, медленно подались прочь от огня, во тьму под деревьями.

Песня кончилась. Теперь молодого человека держала только жрица постарше – ее левая рука вцепилась в его волосы. Он как будто полностью смирился с ожидающей его участью. Хотелось бы мне знать – жертвенного быка одурманивали? Фурия трижды хлопнула в ладоши и трижды выкрикнула имя, которое я даже не буду пытаться воспроизвести. Некоторые вещи нельзя записывать.

Кончиком своего жезла Фурия коснулась шеи юноши сбоку – и тут же вторая жрица вонзила кремневый нож в указанное место. Он вошел в тело несчастного легче, чем я мог бы вообразить, по самую роговую рукоять. Потом крестьянка вытащила нож, и у верующих вырвался общий глубокий вздох, когда яркая артериальная кровь фонтаном хлынула в мундус. Это произошло в зловещей тишине – я не слышал ни звука, никакого плеска на камни внизу. Может, дыра и вправду тянулась до самого подземного мира. А может, кто-то пил кровь так же быстро, как она лилась внутрь…

Казалось, кровь била из шеи юноши невозможно долгое время, пока его сердце не перестало биться и он не упал вперед, бледный и уже похожий на бесплотный дух. Тогда несколько женщин ринулись вперед, схватили труп и с какой-то противоестественной силой швырнули его в пылающий костер.

Я замерз и вспотел одновременно, и знал, что наверняка выгляжу таким же бледным, как и несчастная жертва. Я видел множество смертей, но сейчас было нечто совсем другое. Банальная поножовщина на улицах, поле боя и арена – там полностью отсутствует тот уникальный ужас, каким сопровождается человеческое жертвоприношение. Ярость, вспышка гнева и жестокость, даже хладнокровный расчет – ерунда в сравнении с убийством, в котором призывают участвовать богов.

Я был так ошеломлен происходившим у меня перед глазами, что забыл обращать внимание на то, что творится сзади, и чуть не потерял сознание, когда меня схватили за лодыжки. На одно безумное мгновение я подумал, что одно из подземных божеств, вызванное кровавым жертвоприношением, собирается утащить меня под землю. Тут меня схватили другие руки; я крутнулся, выхватил кинжал и сделал выпад. Лавровые листья захлестали меня по лицу, когда меня рванули вверх, и я услышал низкий мужской крик – мой клинок попал в цель. Потом обе мои руки зажали в борцовском блоке, и у меня выхватили кинжал.

Как и того юношу (только я сопротивлялся), меня вывели на поляну, скрутив мне руки за спиной, и женщины, изумленные и полные ярости, отпрянули от моего оскверняющего присутствия. Потом, визгливо вопя, они напали. Меня несколько раз оцарапали ногтями, но Фурия оттолкнула их, и они утихли.

– Посмотри, кого мы нашли, жрица! – сказал один из державших меня мужчин, с теперь уже знакомым мне марсийским акцентом.

– Думаю, он хочет, чтобы его принесли в жертву, – сказал другой мужчина. – Отвести его к мундусу?

Этот был римлянином, и, судя по выговору, из аристократов. Фурия ударила по его маске своим жезлом, и он взвизгнул.

– Дурак! Он уродлив и весь в шрамах, как гладиатор! Боги смертельно оскорбились бы, предложи мы им такого!

Я подумал, что она чересчур строга ко мне. Ни один художник никогда не просил меня послужить моделью для Аполлона, но я не считал себя таким уж омерзительным. А вот насчет шрамов она сказала правду. Для мирного, по сути, человека, я многовато их накопил. Но я не собирался с ней спорить.

Гадалка похлопала меня по щеке кончиком жезла.

– Я же велела тебе не соваться в эти дела, римлянин, и двое моих помощников тоже предупреждали тебя. Если б ты послушался, нам бы сейчас не пришлось тебя убивать.

– Ты ведь сказала, что я проживу очень долго! – запротестовал я. – Значит, ты никудышная пророчица, знаешь ли!

Как ни странно, Фурия засмеялась.

– Человек всегда может захотеть своей погибели, даже если боги милостиво к нему расположены. Ты сам навлек на себя все это.

Ее волосы напоминали лохматое гнездо, а глаза были дикими. Покрытая кровью и по́том, она отвратительно воняла освежеванной козьей шкурой, но в тот момент я испытывал к ней могучее вожделение, далеко превосходящее все, что я мог бы чувствовать к безупречной женщине благородных кровей. Кое-что попросту превыше моего понимания.

Гадалка заметила это. Шагнув ко мне, она негромко сказала:

– Мы празднуем здесь, чтобы умилостивить наших богов и принести мир нашим мертвым. Если б это был ритуал плодородия, я могла бы тобой попользоваться.

Рядом со мной встала Клодия.

– Ты всегда был человеком специфических вкусов, Деций, но ты не умеешь правильно выбирать время. Во время вечерних ритуалов есть некоторый спрос на похотливых козлов вроде тебя.

– Он на священной земле в присутствии богов, патрицианка, – сказала Фурия. – В такие времена во всех нас велики силы жизни и смерти. – Она повернулась к державшим меня мужчинам. – Его кровь нельзя пролить на этой священной земле. Уведите его из рощи и убейте.

– Подожди, – сказала Клодия. – Все знают, что он эксцентричен, но его семья – одна из самых могущественных в Риме. Его смерть не останется без внимания.

– Он – один из них! – сказал мужчина-марс. – Мы никогда не должны были допускать высокородных римлян в наши ритуалы! Видите, как они держатся друг за друга?

– Только не я, – сказал культурный римлянин, сжимавший мою руку. Я был уверен, что его голос мне знаком. Этот человек поднял вверх мой кинжал. – Я буду более чем счастлив перерезать ему глотку, жрица.

Мгновение Фурия помолчала, раздумывая.

– Римлянин, я видела, что тебя ждет долгая жизнь, и в этом я не буду противиться воле богов, – заявила она, а потом обратилась к мужчинам: – Уведите его из рощи и выколите ему глаза. Он никогда не сможет никого сюда привести.

После этого гадалка повернулась к Клодии.

– Это удовлетворит тебя, патрицианка?

Та пожала плечами.

– Полагаю, да. Он вечно мутит воду, а если появится ослепленным, никто не придаст значения его бредням. – Потом Клодия посмотрела на меня. – Деций, ты как какое-то животное из басен Эзопа. Живое воплощение человеческой глупости.

Я подумал, что ее глаза пытаются сообщить мне еще что-то, но тон ее был беспечным, как всегда. Почему-то ее забрызганная кровью нагота не казалась мне такой увлекательной, как нагота Фурии. Но я ведь и раньше видел Клодию голой. Кроме того, мне собирались выколоть глаза моим же собственным кинжалом.

– Уведите его, – приказала Фурия.

Когда меня потащили прочь, мы прошли совсем рядом с Фаустой.

– Подожди, пока об этом услышит Милон! – прошипел я ей.

Она громко рассмеялась. Типичная представительница рода Корнелиев.

Мы очутились среди деревьев, и римлянин помахал клинком кинжала перед моим лицом.

– Ты всегда совал свой длинный метелловский нос куда не следует, – сказал он. – Думаю, я его отрежу – после того, как выколю тебе глаза.

Этот человек просто не проникся духом Сатурналий. Свободной от кинжала рукой он держал меня за правую руку, а в левую мне вцепился один из марсов. Я не мог определить, сколько еще человек стоит за моей спиной, но, по крайней мере, одного из них я слышал. Мне хотелось сказать что-то едкое и саркастическое, но я делал все, что мог, чтобы выглядеть ошеломленным и смирившимся с судьбой.

– Мы уже достаточно далеко, – сказал римлянин, когда мы вышли из-под деревьев.

– Не знаю, – отозвался марс. – По-моему, лучше довести его до дороги. Здесь слишком близко от мундуса.

– А, прекрасно.

Римлянину не терпелось пустить мне кровь. Мы зашагали по вспаханной земле. Это вполне меня устраивало, поскольку свежие борозды затрудняют ходьбу. Я должен был сделать свой ход прежде, чем мы доберемся до дороги.

Марс, державший меня за левую руку, слегка споткнулся о гребень вспаханной земли, и я притворился, что падаю. Римлянин выругался, шире расставил ноги, и в тот же миг я врезался в него плечом и резким движением освободился.

– Это тебя не спасет! – воскликнул он, двинувшись ко мне с моим кинжалом в низко опущенной руке.

Большинство мужчин, забрав у меня оружие, воображали, будто я не вооружен. То была одна из причин, по которой я обычно держал что-нибудь в резерве. Моя рука скользнула под тунику и снова появилась – уже́ в цестусе. Я замахнулся на римлянина, пытаясь раздробить ему челюсть, но ощетинившаяся шипами бронзовая пластина скользнула по его скуле. Удар уложил его, и я крутнулся влево. Марс, дурак, попытался сжать мою руку еще крепче вместо того, чтобы ее отпустить, отпрыгнуть и достать свой нож. Шипы цестуса погрузились в его висок, и он рухнул, мертвый, как бык под ударом молота помощника фламинов. Я вскочил и увидел, что мой кинжал поблескивает в безвольной руке распростертого римлянина. Нырнув за своим оружием, я подхватил его, прокатившись по земле, и снова встал лицом к роще. Я собирался перерезать римлянину глотку, но еще трое мужчин в масках готовы были навалиться на меня. Одного я ухитрился полоснуть по руке, после чего повернулся и побежал.

Я слышал, как ноги моих преследователей топают сзади по мягкой земле – не так энергично, как мои. Ужас подарил мне крылатые сандалии Меркурия, к тому же я тренировался в беге, какую бы сильную антипатию ни испытывал к физическим упражнениям. Люди позади меня – медлительные крестьяне – не привыкли к спринту. Кроме того, на мне была пара хороших сапог, а они были босыми или в сандалиях. И все равно я обливался ледяным по́том при мысли о том, что легко могу упасть на неровной земле в тусклом свете низко висящей луны.

И тут я очутился на глубоко утоптанной тропе и смог побежать во всю прыть. Я все еще слышал тех, кто держался позади меня, но они бежали все медленнее. К тому времени, как я добрался до мощеной дороги, я вообще перестал их слышать. Остаток пути до Аврелиевой дороги я одолел ровным темпом, а потом перешел на шаг. Если преследователи все еще позади меня, к тому времени как они меня догонят, они полностью вымотаются, и мне хотелось перевести дыхание, прежде чем придется драться.

Однако я добрался до города без дальнейших стычек. Это было хорошо, потому что я не чувствовал себя в состоянии участвовать в по-настоящему эпической драке. Порезанная ладонь пульсировала болью в том месте, где прилегающая к ней пластина впечаталась в нее после нанесенных мной ударов. Я был весь в царапинах, синяках и ссадинах – и ужасно устал.

Продолжая идти, я думал о кошмарной сцене, свидетелем которой только что стал. Мы считали человеческие жертвоприношения нецивилизованными, и государство прибегало к ним только при самых экстраординарных обстоятельствах. Легкомысленное применение людей, пусть даже бесполезных, в качестве жертвенных животных мы расценивали как варварство – такое впору галлам и карфагенянам, но не цивилизованным людям. Однако сейчас мне подумалось – давно ли нашими жертвоприношениями на Сатурналии были настоящие головы вместо так называемых «головней»? Я подумал о тридцати соломенных куклах, брошенных в Тибр со Свайного моста в майские иды. Давно ли туда бросали тридцать пленников, захваченных на войне?

Идя через Форум, я вспомнил о мужчине и женщине, которых сожгли здесь живьем, чтобы освятить его основание. Их кости все еще лежали где-то здесь.

То была последняя связная мысль, пришедшая мне в голову той ночью. Я не помню, как добрался домой, разделся и упал на кровать. Луна все еще не зашла, когда я шагал через Форум, и небо на востоке оставалось совершенно темным. То был один из самых длинных дней в моей жизни.

Глава 9

– Эй, Деций, проснись!

Это был Гермес. Я пошарил вокруг в поисках кинжала. Пора было прикончить мальчишку. Потом я вспомнил, какой сегодня день. Раб протопал в мою спальню – сплошное веселье и жизнерадостность.

– Io Saturnalia! Как насчет завтрака, Деций? Давай, вставай!

Каждый сустав у меня скрипел и ныл, когда я потянулся вверх и сел на край постели. Свет резал глаза, и я закрыл лицо ладонями.

– Почему я не убил тебя вчера, когда это было законно? – простонал я.

– Уже поздно, – радостно ответил Гермес. – Во время Сатурналий ты не можешь даже казнить предателя. Иди принеси мне что-нибудь поесть.

Тут он увидел, как я выгляжу.

– Чем ты занимался прошлой ночью? Наверное, был в самом буйном лупанарии[50] города… – Юноша осмотрел несколько моих самых бросающихся в глаза ран. – Держу пари, то было одно из мест, где хозяйка приковывает тебя к столбу, а девушки избивают бичами. Ты должен испытать себя в роли раба – тогда ты сможешь жить так все дни напролет.

Я нашел кинжал и двинулся к слуге, но тот показал на оружие со странным выражением лица. Я поднял кинжал: весь клинок был в коричневатой крови.

– Надеюсь, ты никого не убил в Городе, – сказал Гермес.

Я немного поразмыслил, глядя на оружие.

– Надо смыть эту кровь, иначе клинок заржавеет.

– Ты можешь смыть ее на кухне, – предложил мой раб. – А пока будешь там, найди мне что-нибудь поесть.

Я устало зашаркал в сторону кухни. Из комнаты Катона и Кассандры доносился храп. Что ж, по крайней мере, им я не должен приносить завтрак. Я налил воды из кувшина в таз и окунул туда клинок, отчищая запекшуюся чешуйками кровь грубой тканью и губкой. Когда вся кровь исчезла, я осмотрел кинжал. Слишком поздно. Прекрасный блеск испанской стали испортили крошечные оспинки. Кровь – самое худшее, что существует в мире для оружейной стали. Если задуматься, это странно. Я сделал мысленную заметку заглянуть к ножовщику и отполировать клинок, когда люди снова вернутся к работе.

Потом я некоторое время рылся на кухне, пока не нашел хлеб, сыр и несколько сушеных фиг. Я не сомневался, что мои рабы сделали запасы на праздник, но понятия не имел, где они сложили провизию, и был не в настроении устраивать детальный обыск кухни.

Гермеса я нашел на внутреннем дворе – он развалился на стуле, который обычно занимал я. Я начал было усаживаться на стул напротив, но слуга увещевающе погрозил мне пальцем.

– Ай-яй-яй. Только не сегодня.

Я все равно сел.

– Не перебарщивай. Нам не полагается помнить, как ты ведешь себя в Сатурналии, но мы все равно помним.

Затем я схватил еду и принялся поглощать ее.

– Мои клиенты вскоре будут здесь. Катон и Кассандра забрали свои подарки? – наконец спросил я Гермеса.

– Они в атриуме, – сказал тот, жуя сыр. – Кстати, как насчет денег, чтобы я мог как следует отпраздновать?

Мой раб и в лучшие времена был дерзким, а во время Сатурналий становился попросту невыносимым. Я отправился в свою спальню, открыл сундук и вынул оттуда кошелек, сперва пересчитав содержимое, чтобы убедиться, что он уже не присвоил часть денег.

– Вот, – сказал я, бросив кошелек на стол перед ним. – Держи его подальше от чужих глаз. На улицах, которые тебе нравится часто посещать, тебе перережут горло из-за такой суммы. Не принеси домой какую-нибудь экзотическую болезнь, и я не хочу, чтобы завтра у тебя было такое похмелье, что ты станешь мне бесполезен. Я влип во что-то очень плохое и ожидаю хлопотливого дня.

– Хочешь, чтобы на этот раз тебя убили? – спросил юноша, делая большой глоток разбавленного водой вина.

Не успел я ответить, как начали прибывать мои клиенты. Последовал обычный цикл приветствий, и они вручили мне подарки. Поскольку в большинстве своем клиенты были бедными людьми, подарки в основном состояли из традиционных свечей. По обычаю, несмотря на свое весьма скромное положение, я раздал более ценные дары. Барру я вручил новый меч для его сына, который служил в Десятом легионе и вскоре должен был очутиться в гуще боев с галлами и германцами, завоевывая славу для Цезаря.

Из моего дома все мы выступили в сторону дома моего отца. Его толпа клиентов выплеснулась на улицу, и нам пришлось поодиночке пробираться сквозь нее. Попав, наконец, в дом, я увидел, что отец разговаривает с парой утонченных людей, хотя трудно было догадаться, какой у них чин, поскольку они носили простые туники. Я официально выразил свое уважение, и отец представил этих двоих как Тита Ампия Бальба и Луция Апулея Сатурнина, двух преторов нынешнего года. Бальбу на следующий год предстояло управлять Азией, а Сатурнину – получить Македонию. Отец, несомненно, думал, что я должен льстить и добиваться расположения этой парочки, которая занимала подающие надежды должности и могла предложить и мне прекрасные назначения, но мне требовалось переговорить с главой нашего семейства наедине.

– Чего тебе? – нетерпеливо спросил он, когда мы слегка отдалились от остальных. – Ты же знаешь, что сегодня официальные дела запрещены.

– А ты знаешь, что я действую строго неофициально. Я наткнулся на нечто важное, и мне нужно прояснить несколько моментов. Целер занимался подавлением или изгнанием из Рима запрещенных культов?

– Что за идиотский вопрос? Он был претором, а не цензором. А когда ни один цензор не занимает эту должность, такими вещами занимаются эдилы, как и общественной моралью.

– Ты и Гортензий Гортал были нашими самыми последними цензорами, – настаивал я. – Вы предпринимали действия, касающиеся таких культов?

Отец нахмурился. Но, с другой стороны, он хмурился постоянно.

– Мы с Горталом сделали перепись, провели люструм[51] и очистили Сенат от некоторых особо мерзких его членов, – рассказал он. – Кроме того, мы контролировали выдачу государственных заказов. Я сдал знаки своего должностного отличия в прошлом году, и тема непристойных чужеземных культов ни разу не поднималась.

– Не чужеземных культов, отец. Местных культов. Туземных италийских культов, действующих в Риме и сразу за его пределами. Культов, членами которых являются некоторые очень высокопоставленные римляне.

– Объяснись, – сказал он.

И я кратко изложил ему то, что пережил за последние два дня, ничего не упустив. Ну, во всяком случае, упустив совсем немного. Когда я дошел до жертвоприношения, отец пробормотал: «Отвратительно!» – и сделал сложный жест, чтобы отогнать сглаз – наверное, научился ему в детстве у нянюшки-сабинянки.

– Культ ведьм, а? – сказал он, когда я закончил. – Человеческое жертвоприношение. Тайный мундус. И в дело впутаны благородные римляне?

Затем отец с отсутствующим видом потер шрам, пересекающий его лицо, – характерный жест, означавший, что он строит злые планы против своих врагов.

– Вот шанс избавить Рим от трех наихудших женщин. Как минимум – изгнание. Из которого они никогда не должны вернуться.

– Не забывай мужчину, который хотел выколоть мне глаза, – напомнил я.

– А, этот… Да, очень жаль, что ты не увидел его лица.

То было сказано для проформы. Если хочешь избавиться от кровожадных людей, лучший способ – запереть двери Сената во время заседания и поджечь здание. Убийство было приятным развлечением знатных мужчин, но именно скандальные женщины возмущали мужчин вроде моего отца.

Он положил руку мне на плечо.

– Послушай, мы не можем стоять вот так, в стороне от всех. Люди заподозрят, что мы занимаемся чем-то официальным. Я смогу в течение дня отвести в сторону эдилов, чтобы все обсудить.

– Не уверен, что это хорошая идея. Мне не нравится, как Мурена справился с убийством женщины по имени Гармодия. По какой-то причине он изъял официальный отчет об этом деле и спрятал или уничтожил его. Он или что-то скрывает, или защищает кого-то.

– Ты придаешь происшествию слишком большое значение. Раб, которого послали за документом, наверное, по дороге в суд заглянул в таверну, напился и потерял его. Такое все время случается. Просто очередное убийство очередного ничтожества. Но если это тебя успокоит, я буду сторониться Мурены и посоветуюсь только с Виселлием Варроном и Кальпурнием Бестией и другими. Еще мне надо поговорить с Цезарем, хотя тот, наверное, слишком занят подготовкой к галльской кампании, чтобы сильно заинтересоваться случившимся. И все-таки его долг, как верховного понтифика, объявить об опасности развращающего негосударственного культа. Тем временем ты должен отправиться к своему другу-бандиту Милону и заручиться у него какой-нибудь защитой. Поскольку тебя не убили и не ослепили, то, может быть, уже ищут.

– Я не могу пойти к Милону, – сказал я. – Он собирается жениться на Фаусте и просто без ума от нее. Он может убить меня, если я стану угрожать ей разоблачением!

Отец пожал плечами.

– Тогда пойди к Сатилию Тавру и одолжи у него гладиаторов. А теперь – идем. Мы должны сделать наш обход.

Вместе с отцом я зашел еще в несколько домов, но просто не чувствовал атмосферы праздника. К тому же отец рассуждал нереалистично. Какой мне толк нанимать громил, если люди, с которыми я имею дело, специализируются на чарах и ядах? Пока я был вооружен и находился в знакомой обстановке, меня не беспокоила никакая деревенщина с кинжалом. Однако необходимость следить за всем, что я ем или пью, меня угнетала. К счастью, на время праздника ларьки с едой стояли повсюду. Марсы не стали бы травить весь город, чтобы достать меня.

А вот насчет волшебства я не был так уверен. Как и большинство здравомыслящих, образованных людей, я очень сомневался в силе и даже в самом существовании магических чар. С другой стороны, благодаря недавним событиям мое здравомыслие осыпалось, словно перхоть. Предполагалось, что ведьмы могут насылать на своих врагов болезни сердца, печени, легких и разных других органов, а также слепоту и импотенцию. Но если они на всё это способны, спрашивал себя я, как же получается, что у них вообще есть враги?

Поздним утром я сумел оторваться от отца и его толпы, но пока я брел по улицам, веселье праздника превращалось перед моими глазами в нечто зловещее и дурное. Зачем столько людей носят маски, как не затем, чтобы принять личину демонов? Что послужило причиной всего шумного торжества, как не примитивный страх, поражающий нас посреди зимы: если мы немного не развеселим богов, они не дадут нам на следующий год весны?

Я понимал, что просто слишком меланхоличен. Люди носили маски, в основном потому, что пользовались сумятицей, чтобы покрутить с чужими женами и мужьями. Они праздновали потому, что для римлян любой предлог для пирушки – хороший предлог. Перевернутый вверх тормашками мир был просто уникальным мгновением Сатурналий. Во время прочих наших ритуалов случались еще более странные вещи. В Луперкалии группа мальчиков-патрициев бежала по улицам голышом, раздавая удары женщинам ремнями из окровавленной козьей шкуры, а во Флоралии респектабельные женщины и шлюхи выходили на люди и трубили в трубы. В нашем годовом календаре официальных праздников имелись и другие, каждый – со своими божествами-покровителями и особыми обрядами. Сатурналии были просто самым большим праздником года, только и всего. И все равно я не мог стряхнуть с себя это настроение.

На Форуме празднование шло полным ходом. На судейских помостах перед базиликами мимы представляли пародии на суды, которые обычно там проходили: представления изобиловали грязными жестами и непристойными словами. Люди, притворявшиеся великими государственными деятелями, читали с ростры речи, еще более бессмысленные, чем речи настоящие. На ступенях курии Гостилии двое мужчин с преувеличенно большими знаками цензоров торжественно запрещали такую деятельность, как кормление детей, соблюдение пристойных ритуалов государственных богов, службу в легионах и так далее.

Музыка была какофонической и оглушающей. Повсюду танцевали и покачивались люди. Никто как будто не шел, как ходят обычно. Я многое отдал бы за то, чтобы свериться с кое-какими записями суда и Сената и опросить нескольких официальных лиц и секретарей, но сегодня об этом нечего было и думать. Я бродил там и здесь, высматривая на улицах участников ритуала минувшей ночи. В такой громадной толпе это было бессмысленно. Я точно знал только о трех патрицианках, о Фурии и, предположительно, еще о паре человек.

Отправившись к палатке рядом с курией, я проговорил с ее владельцем достаточно долго, чтобы удостовериться, что он – не марс, и купил хлеб, начиненный виноградными листьями, оливками и крошечными солеными рыбками, щедро пропитанными гарумом[52]. В придачу я прихватил достаточно вина, чтобы успокоить нервы, и сел на нижнюю ступеньку, уминая еду, пока псевдоцензоры объявляли наказание за выказывание уважения своим родителям и запрещали сенаторам являться на собрания в трезвом виде.

Я с удовлетворением заметил, что недавние душераздирающие переживания не повлияли на мой аппетит. Хотя, если подумать, на него ничто никогда не влияло. Я подбирал последние крошки, когда меня окликнул человек, которого я меньше всего ожидал увидеть:

– Деций Цецилий! Как хорошо увидеть в Риме еще одного человека, которого Клодий ненавидит почти так же сильно, как меня!

– Марк Туллий! – вскричал я и встал, чтобы пожать ему руку.

Мы были достаточно хорошо знакомы, чтобы обращаться друг к другу так фамильярно. Цицерон постарел с тех пор, как я видел его в последний раз, но мало кто из нас молодеет. Было странно встретить этого человека в полном одиночестве, поскольку обычно его сопровождала толпа друзей и клиентов. Никто не обращал на него внимания, и, вполне вероятно, никто и не узнал великого и достойного оратора в этой выцветшей старой тунике, из-под которой торчали костлявые колени и тощие ноги, в потрескавшихся сандалиях, с небритым лицом и неприбранными волосами. Он выглядел таким же печальным, каким я себя чувствовал. Военный послужной список Цицерона был непримечательным, как и мой собственный, и я понимал, почему вижу его таким. Ему никогда не удавалось выглядеть кем-то другим, кроме как юристом или ученым.

– Уж наверняка тебя не покинули все твои друзья? – спросил я.

– Нет, я просто хотел для разнообразия побродить в одиночестве, поэтому отпустил всех своих приверженцев. Это единственный день в году, когда я, наверное, могу не опасаться нападения. Впрочем, Клодий вряд ли попытался бы прибегнуть к насилию уже сейчас. Он жаждет славы трибуна, отправившего меня в изгнание. И такая слава у него будет. Следующий год – его год, и даже я не собираюсь с этим бороться.

– Отправляйся в какое-нибудь мирное место и займись наукой и писательским трудом, – посоветовал я. – Тебя призовут обратно, как только Клодий лишится власти. Насколько я слышал, у тебя не было другого выхода, кроме как разрешить те казни[53]. Даже Катон на твоей стороне, а Юпитер знает, насколько он ярый приверженец законности.

– Я ценю твою поддержку, Деций, – любезно сказал Марк Туллий, как будто я был настолько важным человеком, чтобы моя поддержка что-нибудь значила.

Я махнул в сторону страшной Тарпейской скалы.

– Есть люди, которые сегодня разгуливают целыми и невредимыми, хотя заслуживают скалы за свое участие в том деле.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – печально вздохнул Цицерон. – Кальпурний Бестия и дюжина других. Большинство из них спаслись благодаря протекции Помпея, а остальные были закадычными друзьями Цезаря или Красса. Привлечь их сейчас к ответственности нет никаких шансов. Ничего, в следующий раз мы достанем их за что-нибудь другое.

Меня вдруг озарило, что именно с этим своим другом я и должен посоветоваться.

– Марк Туллий, могу я попросить тебя об одолжении? Я оказался в гуще самого странного расследования за всю свою карьеру, и мне нужен твой совет.

– Я к твоим услугам, Деций. Мне нужно как-то отвлечься от своих несчастий. – Оратор раздраженно огляделся по сторонам. – Здесь слишком шумно… Однако сегодня в Риме есть место, где наверняка тихо, и оно всего в нескольких шагах отсюда. Пошли.

Он начал подниматься по широкой лестнице, и я последовал за ним.

Внутри курия была призрачно-тихой. Здесь не осталось даже раба, подметающего пол: государственные рабы тоже получили сегодня выходной. С этих расположенных ярусами сидений приходили решения, которые объявляли войны и руководили ими, регулировали переговоры с чужеземными властями, определяли права и обязанности граждан и провозглашали миру наши законы. Здесь придумывалось также большинство наших худших глупостей, а в придачу без меры процветали коррупция и мошенничество. Но, по крайней мере, даже подлейшие наши сделки заключались в крайне величественной обстановке. Старая курия отличалась суровой простотой, которая некогда отличала большинство наших публичных зданий.

Мы спустились по центральной лестнице и уселись на мраморных стульях, приберегаемых для преторов, рядом с давно пустующим стулом фламина Диалиса.

– А теперь, мой юный друг, чем я могу тебе помочь? – спросил Цицерон.

По внимательному выражению его лица я видел, что он и вправду надеется на какую-нибудь головоломную загадку, чтобы отвлечься от грозного сонма своих печалей, – и задался вопросом, как мне обсудить дело так, чтобы меня не приняли за сумасшедшего.

– Марк Туллий, ты один из самых образованных людей нашего века. Прав ли я, что твое познание богов так же глубоко, как твоя эрудиция в законах, истории и философии?

– Во-первых, позволь сказать, что ни один человек не может по-настоящему знать богов. Но я много изучал написанное и сказанное о них.

– Как раз то, что мне нужно. Если я могу осмелиться задать столь личный вопрос – во что именно веришь ты сам?

Мгновение мой собеседник помолчал.

– Двадцать лет назад я предпринял длинное путешествие в Грецию, – заговорил он затем. – Я сделал это, чтобы учиться, чтобы восстановить свое пошатнувшееся здоровье и, между прочим, чтобы спастись от внимания Суллы. Он все еще был диктатором и имел причины меня не любить. Я учился у Антиоха, самого выдающегося и образованного человека. В то время меня также посвятили в элевсинские мистерии. Я был скептиком до мозга костей, но мистерии стали для меня самым просвещающим и волнующим переживанием. Их, конечно, запрещено обсуждать с непосвященными, но достаточно сказать, что с тех пор я убежден не только в возможности хорошей жизни, но и в бессмертии, или, по крайней мере, в преемственности душ.

Сам я не переживал ничего настолько глубокого.

– Понимаю. И все-таки большинство людей в большинстве частей мира имеют собственных богов, которые, как они считают, управляют вселенной. У этой веры есть хоть какие-то основания?

– Людьми по большей части правит страх, – сказал Цицерон. – Они боятся мира, в котором живут. Они боятся того, что видят, и того, чего не могут видеть. Они боятся своих собратьев. Под всеми этими страхами, поспешу заметить, есть свои основания. Мир и вправду опасное и враждебное место. Люди ищут силы, которые контролируют этот мир, и ищут, как бы их умиротворить.

– А могут ли эти силы быть такими, какими мы их воображаем? – спросил я.

– Ты имеешь в виду, вправду ли Юпитер – величественный мужчина средних лет, которому прислуживают орлы? А у Нептуна голубые волосы и трезубец? А Венера – роскошная, бесконечно сексуально притягательная женщина?

Оратор засмеялся.

– Мы взяли это от греков, Деций. Для наших предков боги не имели формы. Они были силами природы. Им поклонялись в полях, в лесах и в усыпальницах. Но трудно вообразить себе бога, не имеющего формы, и, когда мы увидели образы, созданные греками и олицетворяющие их богов, мы их присвоили.

– Но мы и вправду как-то влияем на богов своими ритуалами, церемониями и жертвоприношениями?

– Мы влияем на самих себя. Признавая эти невыразимые силы, мы видим самих себя в правильной перспективе, а именно – в смиренной. Наши ритуалы укрепляют порядок в обществе, начиная с ежедневных церемоний, проводимых главой каждого семейства, до великих государственных обрядов. Все они проводятся сообща и все подчеркивают строгую иерархию государства в подчинении государственным богам. Что касается жертвоприношений, то все люди понимают принцип обмена. Человек дает нечто ценное в обмен на нечто другое. Для обычного люда жертвоприношение именно таково – обмен материальных предметов на менее материальные, но, тем не менее, ощутимые выгоды, получаемые от богов. Образованные люди воспринимают жертвоприношение как символический жест, приводящий к единству наших смертных личностей и высших сил, верховенство которых мы признаём.

– А человеческие жертвоприношения?

Цицерон посмотрел на меня пронизывающим и слегка раздраженным взглядом.

– Деций, ты говорил о расследовании. Могу я узнать, к чему ты клонишь?

– Пожалуйста, будь ко мне снисходителен, Марк Туллий. Мне хотелось бы услышать, что ты думаешь об этом вопросе, прежде чем я перейду к деталям. Скоро я все проясню. Настолько, насколько ясно смогу это изложить, во всяком случае.

– Как пожелаешь. Большинство людей, включая нас, римлян, практиковали человеческие жертвоприношения. Такая жертва всегда была самой чрезвычайной из всех приношений богам. Некоторые общества печально прославились этим, самые известные из них – карфагеняне. Мы давным-давно запретили этот обычай, не только в пределах Рима, но и во всех частях мира, где правят римляне. Будь я циником, я мог бы сказать, что причина запрета в том, что мы мало что ценим меньше человеческой жизни и потому не можем себе представить, чтобы наши боги захотели такую жертву. Однако это не совсем так. Во время человеческого жертвоприношения мы предлагаем богам то, что больше всего напоминает нас самих. Идентичность – самый важный фактор в религии и в магии. Мы можем презирать нашего ближнего как хозяйственную единицу даже меньшего достоинства, чем домашнее животное, но признаем то, что он – существо, очень похожее на нас. Чтобы быть справедливым к жестоким карфагенянам, должен признать, что они не только соблюдают принцип величайшей ценности жертвы, но и ближайшей тождественности к ее первичной форме, потому что на своих самых ужасных церемониях приносят в жертву собственных детей. Ближе к концу нашей последней войны с ними они принесли в жертву своим богам сотни детей, но им это нимало не помогло. Каждый из нас смутно осознает жизненную силу, разделенную между всеми нами, и надеется, что именно приношение этой силы порадует богов – надо только сделать все в нужном месте, в нужное время и с соблюдением нужного ритуала. Если б не последние факторы, скотобойни, поля сражений и арены были бы самыми священными местами в мире. А теперь скажи, Деций, почему ты спрашиваешь о человеческих жертвоприношениях?

Я сделал глубокий вдох.

– Потому что я стал свидетелем такого жертвоприношения минувшей ночью.

Марк Туллий в упор посмотрел на меня.

– Понимаю. Пожалуйста, продолжай.

– Я сейчас в Риме потому, что меня вызвала семья, дабы расследовать смерть Метелла Целера. Ты знаешь, что многие думают, что его отравила Клодия?

– Конечно. Но это просто слухи. – Оратор снова пристально посмотрел на меня. – Во всяком случае, пока это было слухами. Что ты выяснил?

Трудный вопрос. Ходили сплетни – и у меня имелись причины им верить, – что Цицерон некогда крутил роман с Клодией. Возможно, и до сих пор крутит, что могло сделать дело щекотливым. А если нет, то он просто входил в огромное римское братство мужчин, которых эта женщина использовала, а потом вышвырнула. Последнее казалось более вероятным, поскольку Клодия интересовалась главным образом мужчинами, имеющими в данный момент потенциал к обладанию политической властью, а солнце Цицерона, похоже, садилось. В любом случае, по-настоящему она была верна только своему брату. Хотя это не значило, что Цицерон не может быть по-прежнему в нее влюблен.

– Первый вопрос заключается в следующем: отравили Целера или нет? – начал я. – Я проконсультировался с Асклепиадом, и тот сказал, что в отсутствие классических симптомов крайне маловероятно доказать применение хорошо известных ядов.

– Абсолютно верно, – одобрительно кивнул Туллий.

– Но почти наверняка источник яда – если убийцы и в самом деле пустили в ход яд – раздобыли у травницы, которая ведет внушительную медицинскую и прорицательскую практику рядом с цирком Фламиния, поскольку эдилы выгнали таких людей из Города.

– Великая италийская традиция, – сухо заметил Цицерон. – Государственные культы не в силах удовлетворить некоторые основные потребности простых людей, которым вечно надо докучать великим космическим силам, выспрашивая детали будущего своих незначительных жизней.

– У меня была довольно волнующая беседа с женщиной по имени Фурия, и во время этой беседы позвучало имя «Гармодия». Дальнейшее расследование показало, что женщину по имени Гармодия убили. Убийством недолго занимался эдил Лициний Мурена, но спустя несколько дней он отнес отчет в храм Цереры, и похоже, отчет исчез.

– Подожди минуту, – резко перебил меня мой друг. – Когда ты говоришь «он отнес отчет», ты имеешь в виду, что Мурена сделал это лично?

Вопрос заставил меня замолчать и задуматься.

– Нет, теперь, когда ты об этом упомянул… мальчишка-раб из храма сказал, что приходил раб из суда городского претора и сказал, что эдилу нужен отчет.

– Очень хорошо. Продолжай.

– Я отправился к Фламинию и там опросил ночного сторожа, который нашел тело Гармодии. Он рассказал мало важного об этом инциденте, но Гармодия была одной из травниц, и сторожа крайне тревожило то, что вообще приходится говорить на такую тему. Он боялся способности ведьм насылать проклятья и чары, и сказал, что у них есть священное место на Ватиканском поле, где имеется мундус. По его словам, травницы закатывают там огромный праздник в ночь перед Сатурналиями.

– Это не слишком меня удивляет, – сказал Цицерон. – Ведьмы, саги, стриги и так далее – в основном они остались от древних культов земли, некогда господствовавших во всем Средиземноморье. Они уже были, когда явились дорийцы, чтобы принести в Грецию небесных богов, и они жили в Италии, когда сюда мигрировали предшественники латинов. Мы признаем подземных богов, отмечая вечером, после заката, их ритуалы. Но эти уцелевшие сторонники архаичной веры исполняют свои обряды, как делалось в древности, в глубокой ночи. Что касается мундуса, то за него сойдет любая дыра в земле, если человек настроен верить в подобные вещи. По всему миру величайшие праздники проходят в одно и то же время года: весеннее и осеннее равноденствия, летнее и зимнее солнцестояния. Сатурналии – наш праздник зимнего солнцестояния. Логически рассуждая, поклонники земных культов в таких случаях будут веселиться в ночное время.

Временами Марк Туллий мог становиться педантом.

– Наверное. Как бы то ни было, прошлой ночью я был там и видел все сам, – объявил я и рассказал ему, что случилось в роще.

Цицерон слушал очень внимательно и серьезно. Когда я дошел до патрицианок, которых узнал, он меня перебил:

– Фауста? Ты уверен, что это была она?

Похоже, оратор встревожился.

– Она была самой поразительной из всех знатных женщин. Даже без одежды ее ни с кем не перепутаешь.

«Почему он беспокоится из-за Фаусты? – задумался я. – Почему не из-за Клодии?»

– Это… огорчительно, – сказал Туллий.

– Не так огорчительно, как то, что случилось после, – заверил я его и рассказал о жертвоприношении.

В отличие от моего отца, Цицерон не делал суеверных жестов, хотя лицо его выражало легкое отвращение – скорее, из-за примитивности обряда, чем из-за самого убийства. В те времена никто не занимал в Риме высокую должность, не став свидетелем обильного кровопролития. Когда я рассказал, как провел тех, кто меня схватил, и вернулся в город, мой друг засмеялся и похлопал меня по плечу.

– Поздравляю с героическим спасением, Деций! Никогда не встречал другого человека, способного так выпутываться из самых трудных ситуаций. Ты, наверное, потомок Улисса. Когда-нибудь ты должен подробно рассказать мне о делах в Александрии. Я получил четыре поразительно разных письма от друзей, которые были в то время там, и все они говорят, что не хотят тебя там видеть.

Потом Марк Туллий заговорил серьезным тоном:

– Что же касается неприятных дел на Ватиканском поле, это может оказаться щекотливой темой.

– Почему? Человеческие жертвоприношения запрещены законом, разве не так?

– Так, за исключением самых экстренных причин. Людей никогда не приносят в жертву без серьезных государственных санкций, и такое жертвоприношение выполняется освященными должным образом официальными представителями государственных культов. Мы считаем это пережитком нашего примитивного прошлого и всегда приносим в жертву того, кто уже приговорен к смерти за гражданские правонарушения. Но…

Оратор поднял руку, растопырив пальцы, как делают юристы, и начал отсчитывать возражения – так убирают яйцо и дельфина[54], отмечая каждый круг гонки колесниц.

– То, чему ты стал свидетелем прошлой ночью, происходило за стенами Города, по другую сторону реки, в местности, которая раньше была Тускией. Только это сильно умерит негодование, которое могло бы вскипеть, если б все происходило в пределах стен, в каком-нибудь уединенном доме или саду.

– Да это было не больше чем в часе ходьбы отсюда! – запротестовал я.

Цицерон покачал головой.

– Мы, римляне, владеем чуть ли не всем миром, но мысленно мы – до сих пор обитатели маленького города-государства, расположенного на одной из самых малозначительных италийских речушек. Римлянину очень трудно почувствовать, что нечто, случившееся за городскими стенами, и вправду его касается. – Туллий загнул еще один палец. – У тебя были какие-нибудь свидетели?

– Ну, да… Но все они танцевали вокруг костра и принимали во всем этом участие.

– Другими словами, вряд ли они поддержат твои показания. Ты обвиняешь трех женщин из очень могущественных семейств…

Следующий палец был загнут.

– Конечно, эти женщины широко известны своей дурной репутацией, но ты представляешь, сколько несчастий они могут навлечь на твою голову? – Сестра Клодия и его невеста, а также невеста твоего доброго друга Милона, а она из рода Корнелиев, дочь диктатора и подопечная Лукулла, который до сих пор пользуется большой властью и влиянием. Если бы мы имели дело всего лишь со сворой крестьянок и деревенских жителей – это было бы другое дело. Далее – жертва.

Еще один загнутый палец.

– Будь он гражданином, особенно из хорошей семьи, толпы штурмовали бы курию, требуя что-нибудь предпринять. Ты его узнал?

– Нет, – признался я.

– Наверное, он был чужеземцем-рабом. По закону, их можно расходовать как угодно – это всего лишь собственность, не имеющая прав. Факт жертвоприношения, может, и является нарушением закона, но жертва не имела никакого значения.

Цицерон опустил руки и положил их на расставленные колени.

– Но хуже всего, Деций, время года. Никто из действующих преторов или эдилов не захочет назначать судебное разбирательство всего за несколько дней до того, как им предстоит оставить должность.

– Но есть же преторы и эдилы будущего года, – возразил я.

– И кто из них захочет затевать такое сомнительное судебное преследование, в которое будет втянут человек, на следующий год сделающийся некоронованным царем Рима? – усмехнулся оратор, а затем спросил уже более мягко: – Деций, как думаешь, ты сможешь снова найти то место?

Я задумался, пытаясь вспомнить, где именно я свернул с Аврелиевой дороги на проселочную тропу, в каком месте тропы услышал вопль совы и последовал за этим зовом к глубоко утоптанной дорожке. И как далеко по той дорожке идти до уединенной рощи?

– Наверное, – нерешительно сказал я. – Ватикан – большое место, но, полагаю, если я буду искать достаточно долго…

– Я так и думал. Сегодня Сатурналии. Готов прозакладывать свою библиотеку против твоих сандалий, что до конца месяца ты не сможешь отыскать нужное место. Больше того – я поспорю, что даже если ты сумеешь его найти, все свидетельства жертвоприношения исчезнут. Ты не найдешь ни костей, ни колдовских принадлежностей, всего лишь опаленный участок земли. А этого мало, чтобы представить суду.

– Ты меня просто обескураживаешь, – пожаловался я.

– Прости, что не могу предложить более существенной помощи и поддержки.

– Ты мне очень помог, – торопливо запротестовал я. – Как всегда, прояснил суть дела и придал ему правильную перспективу. Возможно, ты еще и спас меня от того, чтобы я выставил себя дураком.

Марк Туллий ухмыльнулся – я рад был видеть это выражение на его печальном лице.

– Что это за жизнь, если время от времени нельзя выставить себя дураком? Я регулярно этим занимаюсь… Могу я еще чем-то тебе услужить?

– Ты можешь сказать, что мне делать теперь?

– Продолжай свое расследование смерти Целера. Сосредоточься на фактах, имеющих связь с этим делом, и забудь про ведьм и их омерзительные ритуалы. То, что ты обнаружил, – древний, но глубоко укоренившийся культ, который никогда не будет полностью уничтожен, и стайка скучающих, ищущих острых ощущений женщин, которым требуется что-нибудь чуть более яркое, чем государственная религия, чтобы кровь быстрей побежала по жилам.

Оратор встал.

– А сейчас я возвращаюсь на праздник, Io Saturnalia, Деций!

– Io Saturnalia! – ответил я, когда мой друг начал подниматься по ступеням.

Потом он скрылся из виду, а я сел, чтобы немного поразмыслить. Цицерон, несомненно, прав. Если я сейчас начну судебное разбирательство, это будет не только бесполезно, но и навлечет на меня насмешки. Я слегка утешился при мысли о том, что отец и его друзья станут искать способ обратить мои открытия к своей выгоде. Там, где терпит поражение строгая законность, может преуспеть политическая злоба.

Куда отправиться дальше? Я попытался вспомнить, в какой момент отвлекся от своей цели, и решил, что это произошло во время беседы с Фурией. Я позволил ее фиглярскому мошенничеству отвлечь меня. Посреди колдовских декораций она всучила мне Гармодию. «Забудь, что Гармодия была одной из ведьм, она была травницей, – сказал я себе. – Она могла продать кому-нибудь яд, чтобы убить Целера, и, без сомнения, ее прикончили, чтобы заставить молчать. Если Целера отравили потому, что тот собирался расправиться с ведьмами, разве они убили бы одну из своих?»

С огромной неохотой я время от времени посещал уроки философии и логики и смежных с ними предметов – иногда в изгнании было мало других занятий. Порой эти науки пересекаются с такими необходимыми науками, как юриспруденция и риторика, поскольку одна из самых неприятных вещей при выступлении в суде – это запутаться в логическом узле, допустив в своих доводах элементарную ошибку. Один философ в Афинах однажды сказал мне: когда ты понимаешь, что взял неправильный курс, потому что сделал неверное предположение, ты должен поступить так, как поступают охотники, – вернуться на то место, где ты наверняка держался верного следа.

Я обдумал все это и решил, что сбился со следа, войдя в палатку Фурии, и что мне надо повернуть обратно и действовать так, будто я никогда туда и не заходил. Во всяком случае, в целях моего истинного расследования. Я не собирался забывать увиденное в роще и не был до конца убежден, что эти два события никак не связаны, что бы ни говорил Цицерон.

Все начало понемногу проясняться. Вот что мне следовало сделать – найти другую травницу, куда менее грозную, чем Фурия, и расспросить ее о Гармодии. Не могут же все травницы принадлежать к культу ведьм. Должно быть, не очень трудно найти ту, что наверняка не была на Ватиканском поле прошлой ночью. Скажем, слепую. Никто не может так отплясывать, не имея глаз.

Приняв решение, я встал и вышел из зала Сената. Но не успел спуститься и до половины лестницы, как по ней взбежала Юлия, которая схватила меня за руку.

– Деций! Я повсюду тебя искала! Что, во имя неба, ты делаешь в курии?!

– Я созвал свое собственное заседание Сената, – сказал я. – Пришли немногие.

Меня ужасала мысль, что придется снова повторить рассказ о своих приключениях прошлой ночью, тем более Юлии, которая была воспитана до некоторой степени лучше, чем ее ужасающие коллеги по патрицианскому сестринству, склонные к человеческим жертвоприношениям. Но я знал, что она все из меня вытянет.

– Деций, что с тобой?

Моя невеста отодвинула меня на расстояние вытянутой руки и осмотрела.

– Ты снова дрался!

Как будто в этом было что-то неправильное. Женщины такие странные…

– Пойдем, моя дорогая, – сказал я. – Просто дело приняло новый оборот, неизмеримо худший.

Рука об руку мы спустились по ступеням.

– Но прежде чем ты услышишь мой рассказ, поведай мне, что ты выяснила, – попросил я. – Судя по тому, как ты тяжело дышишь и дрожишь, у тебя есть новости.

– Я не тяжело дышу и не дрожу, – ответила моя невеста.

Это была правда. Юлия была настолько хорошо воспитанной патрицианкой, что воспитание не изменило бы ей даже во время землетрясений или на тонущих кораблях, но если знать, к чему присматриваться, можно было обнаружить, что она взволнованна.

– Мои извинения, – сказал я. – Пожалуйста, продолжай.

Мы подошли к палатке и запаслись кое-чем, что могло поддержать нас в течение целого дня веселья.

– Ты знаком с купальней Уциния? – спросила Юлия. – Красс построил ее на Палатине в прошлом году, и она стала самой модной в Риме. Ее устройство изумительно, она куда роскошней, чем все, что мы видели раньше. Как бы то ни было, там по утрам есть женские часы, и я только что оттуда.

– По-моему, от тебя особенно прелестно пахнет, – сказал я.

– Лучше, чем от тебя, – резко ответила Юлия, сморщив нос. – Чем ты занимался?

– Не беспокойся об этом. Просто расскажи, что ты выяснила.

– Хорошо, если ты запасешься терпением.

Моя собеседница откусила большой кусок хлеба с зарумяненным сыром на корке, посыпанного нарубленной острой колбасой.

– В общем, каждая следящая за модой госпожа туда ходит. Ну, ты знаешь – члены кружка Клодии.

– Погоди минутку, – перебил я. – Там была Фауста или Фульвия?

– Ты имеешь в виду Фульвию-младшую? – Юлия нахмурила брови. – Нет, их я там не видела. А почему ты спрашиваешь? – В ее голосе звучало глубокое подозрение.

– Просто потому, что нынче утром они должны отчаянно нуждаться в ванне, – усмехнулся я.

– Деций! Чем ты все это время занимался? – спросила моя невеста, рассыпав крошки.

– Все прояснится в свое время, моя дорогая. Молю тебя, продолжай.

– Хорошо, – мрачно сказала она. – Но я буду ждать от тебя исчерпывающего объяснения. Итак, я была на массажном столе с Корнелией-младшей и твоей кузиной Фелицией, а на других столах в комнате было еще человек пять… У них там есть огромный нубиец и тренированный лидиец, лучшие массажисты в мире…

– Мужчины? – спросил я, полностью шокированный.

– Нет, глупый. Евнухи. Это прекрасное место для того, чтобы узнать самые последние слухи и поговорить о вещах, которые женщины обсуждают, только когда мужчин нет поблизости.

– Вам, наверное, приходится говорить довольно громко, – сказал я, уносясь мыслями в не относящиеся к делу мечты. – Я имею в виду – все эти хлопки по голому телу… Все эти постанывания и выдохи, когда по хрупким женским телам молотят смуглые руки мускулистых массажистов…

– Ты просто сам хотел бы там быть. Итак, я дала знать, что вскоре мне могут понадобиться услуги саги из-за состояния, которое должно оказаться затруднительным, поскольку я не замужем.

– Юлия! Ты меня шокируешь!

– Это не такой уже редкий предмет обсуждения в той компании. Они обмениваются именами самых известных мастеров абортов точно так же, как именами продавцов жемчуга или парфюмеров.

– О, вырождение нравов! – пожаловался я. – И в этой беседе всплыли какие-нибудь знакомые имена?

– Первым упомянули имя Гармодии, но кто-то сказал, что ее убили.

– Ты помнишь, кто знал о ее убийстве? – спросил я.

– Думаю, это была Сициния, та, которую зовут Лебедью из-за ее длинной шеи. Это важно?

– Вероятно, нет. Может, она захотела нанять Гармодию, поспрашивала в окрестностях Фламиния и узнала, что та убита.

– Еще рекомендовали Фурию. Ты упоминал ее вчера, не так ли?

– Да, упоминал, – ответил я.

– Но не рассказал мне всего, верно?

– Не рассказал.

Мы подошли к святилищу, перед которым была низкая каменная ограда. Я смахнул с нее пыль, и мы сели. Повсюду вокруг люди продолжали сходить с ума, прекрасно проводя время. В нескольких шагах от нас огромный мужчина в львиной шкуре, с несообразного размера дубиной демонстрировал чудеса силы. На углу Священного пути и Кливус Орбиус[55] была воздвигнута платформа для испанских танцовщиц из Кадиса, которые исполняли один из самых знаменитых танцев своей местности – в другие времена этот танец был запрещен законом из-за своей крайней похотливости.

– Деций! Прекрати глазеть на этих танцовщиц и обрати внимание на меня! – потребовала Юлия.

– Э?.. Ах да. Продолжай. Ты выудила еще что-нибудь из своих томных компаньонок в бане?

– Одна из них сказала, что женщина по имени Аскилта достойна всяческого доверия и что у нее есть палатка под аркой номер шестнадцать у цирка Фламиния.

– Аскилта? По крайней мере, непохоже на марсийское имя… Оно самнитское, не так ли?

– Я думаю – да. И разве ты не говорил, что палатка Гармодии была у Фламиния?

– Ургул сказал, что у Гармодии была девятнадцатая арка. Между ними оставалось только две. Возможно, Аскилта – именно та женщина, которую я должен расспросить.

– Ты имеешь в виду – «мы», Деций. Мы должны ее расспросить.

Я вздохнул. Мне следовало бы предвидеть, что так будет.

– Как всегда, Юлия, я ценю твою помощь. Но не понимаю, каким образом дела пойдут лучше оттого, что ты отправишься со мной.

– Деций, – ласково сказала моя невеста, – я никогда раньше тебе этого не говорила, но временами ты можешь быть удивительно тупым. Особенно когда имеешь дело с женщинами. Думаю, я смогу поговорить с этой травницей и заслужить ее доверие. А ты явишься туда как обвинитель и заставишь ее в страхе замкнуться.

– Я вовсе не такой страшный! Я – душа дипломатии, если захочу.

– Со всеми этими порезами и синяками ты даже хуже обычного. Тебе не только не хватает такта, ты даже не правдив. А теперь расскажи мне о Фурии.

Я не был до конца уверен, почему моя невеста так говорит и каким образом из ее первоначального утверждения вытекает ее последнее требование. Тем не менее, я слишком хорошо ее знал, чтобы что-нибудь утаивать, и рассказал о своей выбивающей из равновесия беседе с Фурией в ее палатке. Слушая, Юлия вперилась в меня сердитым взглядом.

– И ты решил, – сказала она, когда я закончил, – что меня расстроило бы то, что ты ласкал вымя этой стриги!

– Я не ласкал! – запротестовал я. – Эта женщина овладела моей истекающей кровью рукой и прижала ее к своей грудной клетке. В любом случае, «вымя» – неправильное слово. Скорее уж, привлекательный придаток, если хочешь знать.

– Хватит с меня! – воскликнула Юлия.

– В любом случае, – продолжил я, чуть ли не корчась, как ученик перед неумолимым учителем, – все было не так. Но она сказала, что я – любимый охотничий пес Плутона и что вся моя жизнь – это смерть тех, кого я люблю. Ты знаешь, Юлия, что я не суеверный человек, но я имел дело с мошенниками по всему миру и знаю, когда сталкиваюсь с чем-то другим. Та женщина оставила след в моей душе.

Юлия сделала глоток терпкого вина и уселась поудобнее, явно смягчившись.

– Теперь расскажи мне остальное. Что случилось прошлой ночью после того, как ты меня покинул?

Этот рассказ занял немного времени. Я говорил об этом уже в третий раз, а ведь еще даже не наступил полдень. Юлия хладнокровно слушала, пока я не дошел до описания жертвоприношения. Тут она побледнела и уронила медовое пирожное, от которого собиралась откусить. Моя невеста не была ожесточенной охотницей до власти или развращенной аристократкой, искательницей острых ощущений.

– О! – сказала она, когда я закончил. – Я знала, что эти женщины безнравственны, но никогда не думала, что они по-настоящему злые!

– Интересное различие. Насколько я понимаю, ты имеешь в виду патрицианок, а не ведьм?

– Именно. Стриги, похоже, всего лишь примитивные люди, вроде варварок или тех, кто жил во времена Гомера. Но Клодия и остальные должны были заниматься всем этим только из-за своей порочности!

– Цицерон сказал почти то же самое, – сообщил я.

– Цицерон? Когда ты с ним разговаривал?

Я пересказал нашу беседу с Марком Туллием. Юлия почему-то любила философские рассуждения и слушала с пристальным вниманием. К счастью, у меня была хорошо натренированная память, и я смог повторить реплики Цицерона слово в слово. Я был слегка расстроен оттого, что смертельная опасность, которой я подвергался, и мое отчаянное сражение не заставили мою невесту затрепетать. Конечно, я был здесь, рядом, и она видела, что в этом испытании я выжил, но я ожидал, что она как-то выкажет свое участие. То было не единственное разочарование в моей жизни.

– Он прав, – сказала Юлия, кивая. – То, что ты видел, было ритуалом очень древней религии. Вот почему те деревенские мудрые женщины выглядят довольно невинными, в некотором ужасном смысле слова.

– Философская отстраненность – похвальная черта характера, – ответил я, – но эти люди хотели меня убить. Во всяком случае, выколоть мне глаза.

– Наказания за осквернение и святотатство всегда жестоки. Кроме того, ты выбрался оттуда живым и невредимым. Не надо поднимать из-за этого такой шум. Вообще-то, ты не герой какой-нибудь эпической поэмы.

Было ясно, что Юлия все еще сердится на меня.

– Сам Цицерон сравнил меня с Улиссом, – возразил я.

– Цицерон иногда склонен к риторическим излишествам. Большинство политиков таковы. А теперь – как мы найдем Аскилту?

Спорить было бесполезно.

– Может, нам придется подождать, пока она не вернется под свою арку у цирка Фламиния. Наверное, она где-то там, – я широко обвел рукой переполненный народом Форум, – но будет бесполезно пытаться ее найти.

– У тебя есть занятия получше? – нетерпеливо спросила девушка.

– Ну, это же праздник, а у меня была трудная ночь. Я собирался ублажить себя небольшим кутежом…

Юлия оттолкнулась руками от ограды и легко приземлилась на свои изящные ножки высокородной девицы.

– Пошли, Деций, давай ее поищем.

Бойкая энергия моей возлюбленной угнетала меня. Без сомнения, она-то ночью прекрасно выспалась. Волей-неволей я решил, что бродить по городу – такой же хороший способ провести время, как и любой другой, а в развлечениях у нас точно недостатка не будет.

И вот мы отправились в путь, вглядываясь в палатки и тенты, останавливаясь, чтоб посмотреть на какое-нибудь из бесчисленных представлений или дать цепочке празднующих бездумно протанцевать мимо нас.

Заведения предсказателей судьбы были повсюду. Вместо того чтобы собраться в одном месте, как в обычные дни, они устроились везде, где смогли найти место. И их было куда больше обычного, потому что предсказатели из всех деревень и городков на много миль вокруг Рима сошлись на праздник в Город. Они явились даже из такой дали, как Лука к северу и Капуя к югу.

Казалось, в этот день в Рим втиснулась бо́льшая часть италийского полуострова. И еще тут были обычные толпы чужеземцев, явившихся в центр мира, чтобы таращиться с глупым видом – от сирийцев в длинных робах до галлов в клетчатых штанах и египтян с их подведенными сурьмой глазами. Каким-то образом Рим стал космополитичным городом. Полагаю, нельзя быть столицей мира без того, чтобы здесь не бродило множество чужаков.

Сразу после полудня мы исчерпали все возможности Форума Романум, поэтому решили попытать удачи на Бычьем форуме, скотном рынке. Относительно малое число памятников, трибун, помостов и тому подобного облегчало изучение этого места, поскольку многие мелкие торговцы воздвигли здесь своеобразный палаточный городок, похожий на лагерь легионеров, с почти правильной сеткой улиц. Тут было меньше предсказателей судьбы и больше людей, продающих разные товары: ленты, детские игрушки, статуэтки, маленькие масляные лампы и другие вещицы по пустячной цене, которые сходили за подарки.

Моя спутница вела себя так, будто находилась на великом рынке Александрии, восклицая над каждой новой выставкой безвкусного хлама, словно внезапно обнаружила золотое руно, висящее на дереве в Колхиде. Полагаю, то было именно в Колхиде.

– Юлия, я и не знал, что у тебя такая тяга к вульгарности, – сказал я. – Я это одобряю. Благодаря этому ты кажешься… Ну, кажешься более римлянкой.

– Умеешь ты делать комплименты.

Девушка взяла маленькую терракотовую скульптурную группу: две знатные женщины сплетничали, держа на коленях своих собачек.

Я выбрал живописного маленького гладиатора, замершего для нанесения удара и раскрашенного в реалистичные цвета. Он держал крошечный бронзовый меч, и на его шлеме был гребень из настоящих перьев.

– Он мне нравится, – заявил я.

– Еще бы, ты ведь не только вульгарен и римлянин, ты еще и мужчина. Понеси-ка их.

Юлия протянула мне свои покупки и быстро добавила к ним полдюжины других. Я подумал, что она забыла о своей миссии – найти Аскилту, но у нее была редкая способность делить свое внимание между разными задачами. Пытаясь решить, взять алый шарф или пурпурный, моя невеста заметила палатку, расписанную кричащими цветочными узорами.

– Давай попробуем вон ту, – сказала она, зашагав прочь и оставив меня жонглировать всеми ее безделушками.

Я купил красный шарф, чтобы все в него завернуть, и догнал Юлию у входа в палатку.

– Останься здесь, – сказала она. – Если это женщина, которую мы ищем, я хочу немного поговорить с ней наедине. Я позову тебя, когда понадобишься.

Затем она откинула закрывающий отверстие полог и вошла.

Когда Юлия не вернулась спустя несколько минут, я решил, что мы нашли нашу женщину. Я не привык кому-нибудь эдак прислуживать и неловко переступал с ноги на ногу, гадая, что мне делать. Когда я так же покидал Гермеса, он обычно ускользал куда-нибудь, чтобы выпить. Я всегда бранил его за эту привычку, но теперь такая идея показалась мне превосходной. Я огляделся по сторонам в поисках многообещающего киоска, но тут Юлия окликнула меня из палатки.

Находившаяся внутри женщина не была ни старой, ни молодой. Одетая в грубое шерстяное платье примерно того же коричневого оттенка, что и ее тронутые сединой волосы, она сидела среди обычных корзин с сушеными травами и кувшинов с мазями.

– Доброго дня вам, господин, – проговорила она с сильным осканским акцентом.

– Деций, это Аскилта, – сказала мне Юлия, хотя к тому времени мне вряд ли требовалось об этом сообщать. – Аскилта – мудрая женщина. Она много знает о растениях и животных.

– Ах, именно та госпожа, которую мы искали, – сказал я, не зная, как много Юлия ей рассказала.

– Да, но ты здесь не ради трав. Ты – сенатор, который расспрашивает о Гармодии, – сказала хозяйка палатки.

– Она догадалась, – сказала Юлия, робко улыбаясь. – Но мы с ней мило побеседовали.

– Вам, люди, не нужны красивые одежды, чтобы мы знали, кто вы такие, – заявила Аскилта. – Достаточно слышать, как вы говорите. Высокородные посылают своих рабов, когда им просто нужны травы для хозяйства. Самолично они приходят только ради ядов или абортов. Ни одна женщина не приведет с собой своего мужчину, если хочет избавиться от ребенка.

– И вправду мудрая женщина, – сказал я.

– Ты не чиновник из помощников эдила, – заметила травница. – Зачем тебе знать о Гармодии?

Для рыночного люда эдилы были всем римским чиновничеством.

– Я думаю, она продала кому-то яд, и считаю, что покупатель убил ее, чтобы заставить молчать, – ответил я. – Я расследую смерть очень важного человека, и меня предупредили, чтобы я не расследовал смерть Гармодии. Мне угрожали убийством.

Аскилта мрачно кивнула. Я как можно внимательней рассматривал эту женщину, пытаясь вспомнить, видел ли я ее на Ватиканском поле. Я пытался вообразить ее без одежды, с дико развевающимися волосами, неистово отплясывающей под музыку флейты и барабана. Она не выглядела знакомой, но их там было так много…

– Это Фурия, марсы и этруски хотят, чтобы ты держался подальше, верно? – предположила травница.

– Верно, – сказал я. – Гармодия была одной из них? Я знаю, что она из мест, где живут марсы, но была ли она членом их… их культа?

Взгляд женщины стал острым.

– Ты об этом знаешь, вот как?.. Да, была. Некоторые говорят, что она их возглавляла, и теперь Фурия заняла ее место верховной жрицы.

– Ты знаешь, продавала ли Гармодия яды? – задал я новый вопрос.

– Они все их продают. Стриги, я имею в виду, а не честные саги вроде меня. Это не такая уж необычная торговля. Как правило, жена хочет избавиться от мужа, который ее бьет, или сыну не терпится получить наследство. Иногда приходит просто кто-нибудь, кто устал от жизни и хочет безболезненно умереть. Все знают, что опасно продавать такое высокородным, людям, которые разговаривают, как вы двое. Тогда на нас набрасываются эдилы. Но многие жадны. Гармодия была жадной.

– Насколько жадной? – спросила Юлия.

Аскилту как будто озадачил этот вопрос.

– Ну, все знают, что высокородные люди могут позволить себе заплатить больше, чем другие. Продавщица запрашивает с них в десять, в двадцать, даже в сто раз больше, чем потребовала бы с крестьянки или с деревенского жителя. Для того, кто унаследует огромное поместье или избавится от богатого старого мужа, чтобы выйти замуж за богатого молодого любовника, деньги – пустяк.

– Понимаю, – сказала Юлия. – Я вот что имела в виду – как по-твоему, Гармодия была достаточно жадной, чтобы не удовлетвориться даже непомерной ценой за свои товары? Могла ли она услышать об убийстве и потребовать денег за то, чтобы и дальше молчать?

И снова оказалось, что я поступил мудро, взяв с собой свою невесту. Сам я о таком не подумал.

– Не могу сказать точно, но такое вполне в ее духе. Она была той, что имела дело с эдилами, знаешь ли. – Губы женщины дернулись в угрюмом отвращении. – Она была той, что передавала им плату. Мы все были оценены, и немалая часть наших ежемесячных взносов прилипала к ее пальцам.

– Ужас! – пробормотала Юлия.

В некоторых отношениях она была удивительно наивной.

– Ты не знаешь, яд купил мужчина или женщина? – спросил я.

– Я не могу сказать ни кто его купил, ни когда, – покачала головой сага. – Но между праздником Октябрьской Лошади и ночью, когда Гармодия умерла, она тратила деньги щедрее, чем обычно. На ее палатке появились новые драпировки, и вся ее одежда была новой. Я слышала, что она купила ферму рядом с Фуцинским озером.

Пока что это никуда не вело.

– Скажи мне вот что, Аскилта. Ты знаешь яд, который вызывает такую смерть? – поинтересовался я и описал симптомы смерти Целера – так, как описала мне их Клодия. После этого перечисления травница на несколько минут задумалась.

– Есть яд, который мы называем «друг жены». Это смесь тщательно подобранных трав, и она вызывает смерть, о которой ты рассказал, – ее невозможно отличить от естественной кончины.

– По-моему, это должен быть самый популярный яд в мире, – заметил я.

– Его не так-то легко приготовить. Для него требуется много ингредиентов, и даже я знаю лишь немногие из них. Некоторые очень редкие и дорогие. И дать этот яд нелегко, потому что у него крайне неприятный вкус.

– Он быстро срабатывает? – спросил я.

Аскилта покачала головой.

– Очень медленно. И он накапливается в теле. Его надо давать маленькими дозами в течение нескольких месяцев, все время увеличивая дозы.

– А почему «друг жены»? – спросил я. – Почему не «друг наследника»? По-моему, он был бы идеальным для того, кому не терпится завладеть наследством.

Сага посмотрела на меня, как на тупицу.

– По большей части наследство достается сыновьям. Сколько людей ежедневно принимают пищу или питье из рук своего сына?

– А Гармодия знала, как смешивать этот яд? – спросила Юлия.

– О, да. Это специальность стриги из народа марсов…

Неожиданно Аскилта резко замолчала, как будто ее поразила внезапная мысль.

– Я вдруг подумала – в прошлом году человек, похожий на грека, дважды приходил в мою палатку за сушеной наперстянкой. Наперстянка используется в нескольких лекарствах, но это также один из ингредиентов того яда. Я вспомнила этого человека потому, что он пришел ко мне из палатки Гармодии. Ее палатка была через одну арку от моей, и я обычно сидела снаружи, поэтому видела, откуда он идет.

– И ты думаешь, что она могла продавать ему яд, но в тех двух случаях у нее закончилась наперстянка? – спросил я.

Травница пожала плечами.

– Возможно. Он просто запомнился мне, потому что не был похож на наших обычных покупателей.

– Почему? – спросила Юлия. – Ты сказала, он походил на грека. Что в нем было такого необычного?

– Ну, он был очень высоким и худым, в дорогой одежде по греческой моде, с тремя-четырьмя золотыми кольцами и ценными амулетами. А в середине нижней челюсти у него была пара искусственных зубов, прикрепленных золотой проволокой так, как делают только в Египте.

Мы поговорили еще, но женщина не смогла припомнить больше ничего полезного. Поблагодарив ее, мы с невестой дали ей денег и выбрались из тесной маленькой палатки.

– Что думаешь? – спросила Юлия. – Мы что-нибудь выяснили?

– Теперь у нас есть подходящий яд, если Целер вообще был отравлен. А что касается плохого вкуса, то у него имелась привычка каждое утро выпивать чашку пулсума. Это такая отвратительная штука, что кто угодно мог подмешать в нее дерьмо летучей мыши, и Целер не заметил бы.

– Итак, подозрение все еще падает на Клодию. А что насчет мужчины, похожего на грека?

– Возможно, совпадение. Гармодия могла продавать яд нескольким покупателям, а наперстянка в любом случае была лишь одним из ингредиентов. Как сказала Аскилта, люди, покупающие яд, обычно приходят лично; немногие хотят доверять такое дело соучастнику. И если Гармодию убили потому, что она вымогала у покупателя деньги… Что ж, это меня тоже беспокоит.

– Почему?

Мы брели обратно к Форуму, никуда в особенности не направляясь.

– Ургул сказал, что эту женщину почти обезглавили. Чтобы сделать такое ножом, нужен сильный мужчина, – объяснил я. – И я почему-то чувствую, что Клодия действовала бы более предусмотрительно и аккуратно.

– Если б она заметала следы, то намеренно пожелала бы отвлечь от себя внимание, ведь так? Город полон головорезов, которые сделали бы такое за пригоршню монет. Если хотя бы половина историй о ней – правда, она могла предложить плату натурой.

В рассуждениях Юлии было что-то ошибочное, но я не мог понять, что именно. Скорее всего, меня отвлекало страстное желание поесть и запить еду вином.

– Ты позволяешь своей неприязни к Клодии влиять на твои суждения, – сказал я своей спутнице.

– А я думаю, ты пытаешься выяснить, что она невиновна, хотя это самое маловероятное умозаключение из всех возможных. И что теперь?

– Я должен поговорить с несколькими людьми: с бывшим трибуном Фурием, с которым Целер в прошлом году так часто красочно ссорился, и с Аристоном, семейным врачом, лечившим Целера, когда тот умирал. Но вряд ли я смогу разыскать их сегодня.

Когда мы добрались до Форума, ко мне подошел человек – величественная персона, в которой я смутно узнал выдающегося юриста и одного из клиентов моего отца. Он поприветствовал меня обычным формальным салютом.

– Деций, твой отец велит тебе нынче вечером присутствовать в его доме на пиру для рабов. Можешь привести с собой собственных. Он говорит, что нужно обсудить важные дела. Он не смог сегодня послать за тобой раба, поэтому я – мальчик на побегушках.

– И ты превосходно справился, мой друг, – ответил я. – Благодарю тебя. Io Saturnalia!

Юрист ушел, а я скорчил гримасу.

– В его доме! Я надеялся на пирушку в собственном доме… Тогда я смог бы рано покончить с неприятными делами.

– Это старейшая традиция праздника, – сказала Юлия. – Без пира все остальное в нем теряет смысл.

– Если ты спросишь меня, то я считаю все это порядком бессмысленным, – проворчал я. – Все эти позы Золотого Века и фальшивое уравнивание классов… Кто может воспринимать такое всерьез?

– Считается, что боги. А теперь перестань хныкать. Твой отец, наверное, собрал каких-нибудь важных людей, чтобы посовещаться с тобой, и совещание может оказаться полезным. Я буду присутствовать на пиру в доме верховного понтифика, поэтому мне, может быть, что-нибудь удастся разузнать.

Юлия поцеловала меня и попрощалась, а я остался стоять в раздумье посреди памятников и разгульной толпы. Дело началось как многообещающее, а теперь я барахтался в море не относящихся к нему бессмысленных осложнений, с ужасом чувствуя, что, наверное, никогда не смогу выяснить, что же произошло.

При сложившихся обстоятельствах я сделал единственно возможную вещь – отправился на поиски выпивки. Когда все другие боги тебя подводят, всегда остается Бахус.

Глава 10

Я шел по улицам к дому моего отца вместе с Гермесом, Катоном и Кассандрой. Рабы были в хорошем настроении, потому что знали – мой отец способен накрыть куда лучший стол, чем я. Я стремился туда меньше, потому что у отца было множество рабов, и, наверное, именно поэтому он настаивал на моем приходе – хотел, чтобы я ему помог.

В доме оказалось, что столы и ложа выставлены в перистиль, поскольку триклиний был слишком мал, чтобы вместить всех. К моему огромному облегчению, отец уговорил некоторых из его вольноотпущенников прийти на помощь. Большинство из этих мужчин и женщин недавно отпустили на волю, и они не имели собственных рабов, о которых следовало заботиться.

Гермес был уже наполовину пьян и, забравшись на ложе, грубо раскачивал ногами, глядя на меня, пока я не снял с него сандалии. «Ну, дай только срок!» – подумал я. Прислуживать Катону и Кассандре было легче – они трудились в моей семье всю жизнь и им уже немного осталось. Они заслужили немного снисхождения.

Следующую пару часов мы приносили блюда, наполняли чаши вином и вообще вели себя, как рабы. Участники пира, в свою очередь, вели себя, как аристократы, и раздавали нам приказы. Однако они соблюдали определенные неписаные пределы, слишком хорошо сознавая, что завтра снова станут рабами.

Все эти хлопоты почти искупило зрелище того, как отец, с угрюмым лицом главы семейства (каковым он и являлся), приносит из кухни блюда, смешивает воду и вино в огромной чаше и настороженно присматривает за серебром, чтобы его не умыкнули.

Наконец, рабы насытились и отправились на улицу, чтобы принять участие в увеселениях, которые продлятся допоздна.

Я бросил свою салфетку на пол и пошарил на разоренных столах – не осталось ли чего-нибудь съестного. Я был голоден, как собака, к тому же мне хотелось пить, и я зачерпнул добрую чашу вина. На мой вкус, вино слишком сильно разбавили водой, но мне не хотелось искать новый кувшин.

– Не напивайся, – сказал отец. – Ты должен побеседовать с кое-какими важными людьми, которые скоро будут здесь.

Как и я, он навалил на свою тарелку разные остатки пира рабов. Вольноотпущенники тоже угощались кто чем мог. Кто-то обнаружил почти нетронутого тунца, и мы поделили его между собой. Остались также первоклассные оливки, а хлеба и вовсе было вдоволь. Рабы сразу перешли к мясу и экзотическим фруктам – тому, что они редко ели в течение остального года.

Я уселся и начал жевать.

– Отец, ты знаешь, где живет Аристон из Ликии? Он лечил Целера, когда тот умирал, и я хочу задать ему несколько вопросов.

– Никогда не имел дел с этим человеком, – ответил глава нашей семьи, откусывая кусок яблока. – Я в жизни ни разу не болел, а все мои раны лечили хирурги легиона. Кроме того, думаю, ты опоздал: я слышал, он мертв.

– Мертв? – переспросил я, уронив кусок давно остывшей рыбы.

– Верно, мертв. Такое случается с большинством людей, если они живут достаточно долго. Я слышал, его нашли на берегу реки… – Отец помедлил, вспоминая. – Если не ошибаюсь, где-то в ноябрьские иды.

Ноябрьские иды… А Гармодию нашли мертвой утром девятого… Я готов был побиться об заклад, что Аристон умер за несколько дней до ид. Он распознал симптомы отравления? Если да, почему ничего не сказал? Может, он был еще одним шантажистом?

– А, хорошо, – сказал я, – значит, с одним человеком консультироваться меньше.

– Может, вообще ни с кем не надо консультироваться, – заявил отец. – Если виденное тобой на Ватиканском поле – достаточное свидетельство, мы сможем добиться тех же результатов без необходимости доказывать убийство.

– Цицерон думает, что у меня почти нет шансов возбудить дело.

Я не упомянул, что Клодий хотел, чтобы я доказал невиновность Клодии. Все и без того было достаточно сложным.

– Ты рассказал о Ватиканском поле Цицерону? – раздраженно спросил отец. – Не знаю, чего ты рассчитывал этим добиться. Цицерон – робкий маленький хомо новус с мечтами больше своих талантов. Он сказал тебе это потому, что боится, что не сможет обеспечить в данном деле обвинительный приговор. Цицерон похож на человека, который отправляется на бега, но будет делать ставки только на то, что считает верной победой. Проблема в том, что он никудышный знаток лошадей.

Как бы сильно ни уязвили меня эти слова, в суждении отца было немало справедливого. Я почитал Марка Туллия за его блестящий ум, но ему часто изменяла храбрость. Его познания были обширны, но он никогда не мог уяснить свое место в системе римской власти, что я приписывал его безвестному происхождению. Вечно неуверенный, он боготворил исконных аристократов, боролся за их дело и думал, что благодаря этому становится одним из них. В конце концов, нерешительность и самообольщение его погубят.

Я все еще стряхивал крошки со своей туники, когда начали прибывать гости.

Первым явился курульный эдил Виселлий Варрон, ничем не примечательный человек, довольно преклонных лет для занимаемой им должности. Я считал его трудолюбивым карьеристом без большого будущего, и считал справедливо. Следующим пришел Кальпурний Бестия, с которым я уже был знаком и которого не любил, хотя и знал, что он чрезвычайно одаренный человек, и поэтому проглотил свою неприязнь. Он был закутан в невзрачную тогу грязно-пурпурного цвета, вероятно, окрашенную скисшим вином, на его голове красовался массивный венок из позолоченных листьев плюща, а лицо было размалевано темно-красным, как лицо этрусского царя или генерала-триумфатора.

– Меня избрали Царем Дураков на большой пирушке на Палантине, – объявил он, ухмыляясь.

Я удержался от замечания, что он был единственным логичным кандидатом на эту роль.

Последний прибывший застал меня врасплох.

– Гай Юлий, – сказал отец, беря его за руку, – как хорошо, что ты пришел. Я знаю, как сильно ты должен быть занят своими приготовлениями.

– Если вопрос касается нашей религии, верховный понтифик обязан рассмотреть дело и принять решение. – Цезарь произнес все это без малейших признаков иронии. Он мог произносить неописуемо напыщенные слова и всегда каким-то образом ухитряться делать это без смущения и без излишнего лицемерия. Я никогда не знал другого человека, которому удавалось бы такое.

Отец, как и большинство Метеллов, ненавидел политику Юлия Цезаря и все, за что тот стоял. С другой стороны, Цезарь сделался одним из самых многообещающих претендентов на власть и мог, несмотря ни на что, добиться выдающегося положения. Как семья, мы, Метеллы, любили ставить на каждую колесницу, участвующую в гонках. Меня беспокоило подозрение, что, раз Непот был человеком нашего клана в лагере Помпея, от меня ожидалось, что я сыграю такую же роль с Цезарем. Моя помолвка с Юлией была чисто политическим маневром, по мнению моих родных.

– Позвольте мне до начала собрания сообщить, что мой сын – вот он – расследует обстоятельства, сопутствовавшие смерти Квинта Цецилия Метелла Целера, – начал мой отец.

– «Обстоятельства, сопутствовавшие смерти», – сказал я. – Мне это нравится. Звучит много лучше, чем просто, скажем: «Расследует, как именно старикан дал дуба». Я могу взять эти слова на вооружение, когда…

– Уверяю вас, друзья и коллеги, – перебил меня отец, – своеобразный талант моего сына – единственная причина, по которой мне пришлось вызвать его в Рим.

У него был обиженный вид. Что ж, он стареет.

– Расскажи нам, юный Деций, – сказал Цезарь, – как именно ты очутился на Ватиканском поле посреди ночи.

Я изложил слегка урезанный отчет о своем расследовании, опустив заключенный с Клодием полумирный договор. Он, наверное, уже рассказал обо всем Цезарю, но не было причин, чтобы об этом знали остальные.

– Клодия! – воскликнул Варрон. – Эта женщина в одиночку может разрушить Республику!

Гай Юлий снисходительно улыбнулся.

– Не думаю, что Республика настолько хрупка. Клодия – лишь помеха, не более.

– Для тебя – бо́льшая помеха, чем для нас остальных, Цезарь, – вставил Бестия.

– Как может одна слегка дегенеративная патрицианка быть помехой именно для меня? – мягко спросил Цезарь.

– Она – сестра Публия Клодия Пульхра, а Клодий, как знает весь мир, – твой охотничий пес.

Улыбка Кальпурния Бестии стала ехидной, причем это ехидство было более заметным из-за его раскрашенного лица. Как прислужник Помпея, он выискивал любой способ привести Юлия Цезаря в замешательство.

– Клодий – сам по себе, – сказал Цезарь. – Он поддерживает меня, и благодаря этому поддерживает и моего доброго друга, Гнея Помпея Великого. И этому наверняка следует радоваться.

Бестию искусно обошли, и он умолк, будучи вынужден признать вымышленный триумвират, созданный Цезарем, Помпеем и Крассом.

– Меня беспокоит дело Фаусты Корнелии, – сказал Виселлий Варрон. – Это, конечно, бесстыдная женщина, но она дочь диктатора и как таковая – в некотором роде символ аристократической партии. Корнелии – великая семья, они были консулами со времен основания Республики. В наши неспокойные времена народ должен верить в великие семьи. Я думаю, будет неуместным втягивать ее имя в это подлое дело.

Я попытался припомнить, являются ли Виселлии клиентами Корнелиев. Они были крайне незаметной семьей, и я никогда не слышал, чтобы какой-то известный мужчина носил это имя, а значит, отец Виселлия – а может быть, и дед, – скорее всего, был вольноотпущенником. Не то чтобы я питал предубеждение к современным потомкам рабов, но такие люди часто хранили чрезмерную верность своим бывшим владельцам.

– А что насчет Фульвии? – спросил отец. – Я никогда с ней не встречался и едва знаю ее семью. Некогда Фульвии были великими, но они почти вымерли или покинули Город. В течение семидесяти или восьмидесяти лет не было консула с таким именем.

– Этот род из Байи[56], полагаю, – сказал Цезарь. – Ее можно не принимать в расчет. Она обручена с Клодием, но это ничего не значит. Он всегда может найти другую.

Я довольно громко откашлялся.

– Господа, я не решаюсь говорить в такой утонченной компании, но, полагаю, нам следует обсудить, что делать с нечестивым культом, практикующим на земле Рима запрещенные ритуалы, а не то, как справиться с присутствием патрициев на этих ритуалах. В конце концов, я видел там многих, просто узнал всего троих.

Отец сердито посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Совершенно верно, – проговорил Бестия. – Мы можем совершить ошибку, обвинив Фульвию. Кто знает, кого она назовет своими сестрами по этим отвратительным ритуалам?

– Мы имеем дело с противозаконным человеческим жертвоприношением! – настаивал я.

– Верно, – согласился Юлий Цезарь. – На этот счет закон совершенно ясен. Проблема в том, что я не знаю ни единого случая, когда кого-нибудь привлекли к ответственности по обвинению в подобном деле. Если жертва была рабом и собственностью одного из участников ритуала, обвинение в убийстве необоснованно. Цензоры могут изгонять граждан за безнравственность, но законное судебное преследование – дело другое.

– Тогда, – сказал я, – ты, как верховный понтифик, можешь ведь объявить этих людей и их культ врагами государства и предпринять против них какие-то меры? Ты не мог бы осудить их, сровнять с землей их священное место и засыпать их мундус?

– Я мог бы это сделать, но какой смысл? Если не считать высокородных искательниц острых ощущений, эти люди, по большей части, – чужестранцы, даже если явились из мест, получивших римское гражданство. Настоящая цель изгнания наиболее отвратительных иностранных культов из Города – сохранение общественного порядка. Те ведьмы исполняют свои ритуалы на разумном расстоянии от городских стен и, насколько нам известно, занимаются этим веками, совершенно не мутя народ.

– Но то, что они делают, – позорно! – сказал я. – Это оскорбление наших законов и наших богов!

– Полагаю, я лучше разбираюсь и в законах, и в богах, – ответил Цезарь. – Прежде чем отбыть в Галлию, я назначу комиссию по расследованию данного вопроса и разрешу ее членам действовать на основании моих полномочий. Я также поговорю с Клодием о его сестре и о ее подруге Фульвии, которая, кажется, живет вместе с ней. Еще я поговорю с Лукуллом – Фауста находится под его опекой. Ее брат, Фауст, сейчас в Иллирике вместе с Луцием Куллеолом, и с ним я тоже поговорю, когда туда доберусь. Я буду убеждать навсегда выслать всех этих трех женщин из Рима, для их же блага и для блага их семей. Но все это, конечно, следует проделать осторожно, чтобы избежать публичного скандала.

– Если ты извинишь меня, Гай Юлий, – перебил я, – то я считаю, что публичный скандал – именно то, что нам сейчас нужно. То, что я видел…

– То, что ты видел, Деций, – в голосе Цезаря зазвенела сталь, – достаточно, чтобы обвинить трех глупых патрицианок и ровно одну этрусскую крестьянку. Осмелюсь предположить, ты мог бы поразглагольствовать на народных собраниях и добиться каких-нибудь действий, но то была бы истерия толпы, направленная на всех людей на рынке, прибывших из отдаленных мест, особенно на марсов. Мне вряд ли нужно напоминать тебе, что не так давно у нас с марсами была кровавая война, и сейчас не требуется большого повода, чтобы заставить их взяться за оружие против нас – а это последнее, что нам надо, когда предстоит война в Галлии.

– Истинная правда, – подтвердил Бестия. – Люди уже на пределе терпения. Легкомысленная болтовня о колдовстве и человеческих жертвоприношениях распространится по трущобам, как пожар. Один иноземный раб, принесенный в жертву над мундусом, превратится в двадцать детей граждан, убитых и съеденных.

– Я тоже настоятельно рекомендую сдержанность, – высказался Варрон. – Преступление вряд ли достойно тех общественных беспорядков, которые обязательно возникнут.

– Мне не нравится мысль о том, что чужеземные варварские обычаи практикуются прямо у порога Рима, – сказал отец, – фактически под носом у цензоров. Может, нам предъявить обвинение этой женщине, Фурии, и судить ее одну? Наказать их зачинщицу, или верховную жрицу, или кто она там такая, – и остальные удерут в свои холмы.

– В любое другое время это было бы превосходной идеей, – отозвался Цезарь, – но в декабре судов не будет, а в новом году придут к власти новые магистраты. Чтобы дать показания против женщины, твоему сыну придется быть в Городе, когда Публий Клодий станет трибуном.

– Это рискованно, – покачал головой отец.

– Я не боюсь Клодия! – запротестовал я.

– Ну конечно, к чему бояться Клодия? – Отец повернулся ко мне. – Думаешь, это будет некий гомеровский поединок между отважными воинами? Он станет неприкосновенным, и в его распоряжении окажется тысяча человек, каждый из которых будет рваться оказать ему услугу, доставив ему твою голову.

– Если только вы с Клодием не помирились, как я слышал, – вставил Кальпурний.

– Что такое? – нахмурившись, спросил отец.

– Да, Деций, – забавляясь, сказал Цезарь, – поведай нам про такое чудо.

– Клодий думает, что мое расследование докажет невиновность его сестры, – рассказал я, проклиная болтливый язык Бестии. – Но я не придаю никакого значения его торжественным заявлениям о мире. Что бы я ни выяснил – в ее пользу или против нее, – снова начнется война.

– Тем больше для тебя причин в следующем году держаться подальше от Рима, – Юлий улыбнулся и многозначительно посмотрел на моего отца. – Безносый, почему бы не послать его со мной в Галлию? В моем штабе предостаточно места для еще одного помощника.

При этом предложении по моей спине пробежал озноб, какого я не ощущал даже при виде того, что происходило на Ватиканском поле. Я собирался издать полный ужаса протестующий крик, но меня остановили самодовольные ухмылки Варрона и Бестии.

– Я польщен, Гай Юлий, – сказал я, ухитряясь не скрипеть зубами. – Конечно, я подчинюсь воле своего отца.

– Позволь мне обсудить все с семьей, – сказал этот бессердечный старый негодяй. – Может, это пойдет ему на пользу.

Остальные стали прощаться, очевидно, уладив дела к своему удовлетворению, и я проводил их всех до двери. Снаружи раздавался шум веселья. Последняя, неистовая ночь Сатурналий была в разгаре.

Когда все ушли, я повернулся к отцу.

– Ты спятил?! – закричал я. – Он выступает на войну с главной коалицией галлов!

– Конечно, – ответил глава нашей семьи. – Тебе нужна добрая война. Когда ты в последний раз видел настоящее сражение? Не в той ли заварушке в Испании против Сертория?[57] И в каком году это было? – Он немного подумал. – Это было во время восстания рабов, в консульство Геллия и Клодиана. Клянусь Юпитером, тринадцать лет назад! Тебя не ждет никакого карьерного будущего, если за спиной у тебя не будет нескольких успешных военных кампаний.

– У меня вообще не станет будущего, если я выступлю с Цезарем! Если верить Лисию, он собирается, в конце концов, сражаться с германцами!

– Ну и что? – пренебрежительно спросил отец. – Они всего лишь варвары. Когда ткнешь в них мечом, они умирают точно так же, как любой другой человек. Почему тебе так не хочется провести некоторое время с легионами?

– Это глупая война. Большинство войн в нынешние дни глупы. Наши войны – всего лишь повод для политических авантюристов вроде Цезаря и Помпея завоевать славу и добиться своего избрания.

– Именно. И некоторые из них завоюют славу и будут избраны, и люди, которые их поддерживают в завоевании этой славы, получат посты во власти. Подумай головой, мальчик! Если они не станут сражаться с варварами, то начнут сражаться друг с другом. И тогда это будет римлянин против римлянина, точно так же, как двадцать с лишним лет тому назад, когда сражались Марий и Сулла. Ты хочешь видеть, как эти дни настанут снова? Пусть они режут галлов, германцев, спартанцев и македонцев. Пусть промаршируют вниз по Нилу и сразятся с пигмеями, мне плевать, – лишь бы не проливали кровь граждан здесь, в Риме!

Это было необычно для отца – снизойти до того, чтобы объяснить мне свои мотивы. Но, с другой стороны, отсылать меня на войну, которая могла закончиться катастрофой, – тоже необычное обстоятельство. Я подавил свой ужас и вернулся к насущным делам.

– Они, похоже, удивительно пассивны по отношению к делам на Ватиканском поле. Конечно, у Цезаря на уме более важные дела, но остальные двое?.. А ведь яркое судебное преследование – именно то, на что должны были бы надеяться в следующем году люди вроде Бестии и Варрона, если они планируют избраться преторами. Нет причин быть эдилом, если ты не хочешь стать претором!

Отец с отсутствующим видом погладил подбородок.

– Да, это кажется странным, но у них, наверное, есть другие планы продвижения. Сейчас с этим ничего не поделаешь. Ты можешь вернуться к своему расследованию – и попытайся не слишком его затягивать.

На такой неудовлетворительной ноте я покинул отцовский дом и зашагал обратно к своему. Празднование было в разгаре, но я утратил аппетит ко всему этому веселью. В подавленном настроении я тащился в сторону Субуры.

Трудно объяснить, каким образом я заметил, что за мной идут, хотя и находился в центре шумной толпы, но, тем не менее, я это понял. Время от времени я приостанавливался, дабы повернуться, что было нетрудно, поскольку меня толкало множество людей, – но не видел никого знакомого или особо злобного… Хотя в любом случае их трудно было бы разглядеть при таком обилии масок вокруг. Но у меня было то самое ощущение, а я достаточно часто попадал в опасные ситуации на улицах Рима, чтобы знать, что лучше прислушиваться к своим инстинктам.

В тесном переулке я метнулся в открытые ворота инсулы, а после – в ее двор, так же переполненный людьми, как и переулок снаружи. Люди танцевали на тротуаре, свешивались из окон и выглядывали во двор из центральной вентиляционной шахты, которая, как каньон, уходила над головами ввысь на пять этажей. Пирующие опасно покачивались на хрупких балконах, построенных за пределами окон, в большинстве случаев вопреки строительным нормам. Все, похоже, были вдребезги пьяны и хаотически передавали друг другу кувшины с вином.

Я быстро отпил из одного из них, когда он промелькнул мимо, увернулся от попытавшейся обнять меня смеющейся толстухи и метнулся в открытую дверь.

Очутившись в темном помещении, где перевозбужденные люди страстно обнимались в полутьме, я стал прокладывать себе путь среди потных тел, до тех пор пока не нашел наружную дверь и не очутился на улице, которая была лишь слегка побольше переулка, откуда я недавно ушел. Наугад выбрав направление, я шел по этой улице, пока она не закончилась крутой лестницей. Я побежал по лестнице, а люди и собаки рассыпа́лись передо мной, как зерно перед молотильным цепом.

Празднующие, мимо которых я пробегал, гикали и смеялись. Отчаянные беглецы – не такая уж редкость во время Сатурналий. Несмотря на общую атмосферу вольности, всегда находилось несколько лишенных чувства юмора мужей, которые почему-то расстраивались, обнаружив свою жену и ближайшего соседа, слившихся в лихорадочных объятьях; а иногда раб переступал границы дозволенного, и за ним гнался по улицам его хозяин, размахивая кухонным ножом и громко жаждая его крови.

Я остановился, задыхаясь, на маленькой площади с фонтаном и крошечным святилищем Меркурия на углу – там, где улица вливалась в площадь. Этой передышки хватило, чтобы купить у продавца пару медовых коврижек, которые я оставил у ног бога, надеясь, что тот одолжит мне скорость и невидимость – два его самых выдающихся качества. Я подозревал, что Меркурий, как и все остальные, взял сегодня выходной от своих официальных дел, но никогда не вредно попытаться.

В такую беспокойную ночь в Риме легко заблудиться, но вскоре я определил, где нахожусь, и снова двинулся к Субуре. Теперь я не бежал, а шел, уверенный, что оторвался от преследователей. Однако это не означало, что я вне опасности. Потеряв меня, они вполне могли направиться прямиком к моему дому и ждать меня там. Значит, логично будет избегать дома и пересидеть где-нибудь у друзей или просто оставаться на улице и праздновать, пока не рассветет.

Но меня все еще не отпускало странное самоубийственное настроение, пославшее меня шпионить за ведьмами, и осмотрительное поведение казалось мне жалким и вялым образом действий. Кроме того, мне, похоже, предстояло отправиться в военный поход вместе с Юлием Цезарем, и перспектива встречи с ордой рычащих германцев делала в моих глазах италийских убийц, собственно говоря, не такими опасными. Во время бегства я сделал круг и теперь шагал через Форум. Здесь все еще играли в кости, и насколько я мог судить, бабки и кубики швыряли все те же люди.

Рядом с рострой я обнаружил, в окружении толпы приверженцев, как раз того человека, который сейчас и был мне нужен.

– Милон! – окликнул я его, размахивая руками над головами покачивающихся людей.

В этой огромной толпе он немедленно услышал и увидел меня. Знакомая ослепительная улыбка вспыхнула на его богоподобном лице, и он тоже мне помахал. Я пробился сквозь толпу, и последний кордон головорезов Тита Анния Милона расступился, чтобы дать мне пройти.

– Деций! – сказал Милон, ухмыляясь. – Ты выглядишь почти трезвым. Что случилось?

С тех пор как этот человек стал респектабельным политическим главарем банды, он обычно носил на публике официальную тогу и сенаторскую тунику (он отслужил квестором два года назад). Но ради нынешнего случая Милон надел короткий греческий хитон, доходивший до середины бедер и заколотый на одном плече, оставляя другое открытым. Он больше чем когда-либо смахивал на статую Аполлона.

Менее поучительным был вид его длинной мускулистой руки, обнимающей плечи Фаусты. На ней было почти так же мало одежды – охотничья туника, похожая на тунику Дианы, подпоясанная, чтобы продемонстрировать ее длинные стройные бедра. Верхняя часть туники, небрежно заколотая, делала вырез рискованно низким. Это заинтриговало бы меня намного больше, если б прошлой ночью я не видел ее одетой куда более скудно. Тем не менее, я демонстративно вытаращился на нее.

– Надеюсь, Катон случайно пройдет мимо, – сказал я. – Мне хотелось бы посмотреть, как у него начнется припадок с пеной изо рта и он начнет гавкать на луну.

– Ты что-то слегка запыхался, Деций, – заметил Милон. – Проблемы?

– Какие-то люди пытаются меня убить. Ты не мог бы одолжить мне нескольких задир, чтобы те проводили меня домой?

– Конечно. Кто на этот раз? – Мой приятель передал мне пухлый мех с вином, и я сделал большой глоток.

Обычно Тит Анний был крайне умерен в отношении еды и питья, но нынче ночью дал себе больше воли.

– О, знаешь, просто политика, – ответил я ему.

Последнее, что мне было нужно, – это начать объясняться и втянуть в объяснение Фаусту.

– Это не Клодий, – добавил я.

– Никогда еще не встречал человека, у которого было бы столько разных врагов, – с восхищением сказал Милон. – И сколько людей тебя преследуют?

– Наверное, двое-трое, не больше. Я оторвался от них где-то рядом с домом моего отца, но они могут поджидать меня в Субуре.

– Кастор, Аурий! – крикнул Анний. – Проводите сенатора Метелла до дома, и чтобы он был цел и невредим. – Затем он снова ухмыльнулся мне. – Эти двое могут справиться с любыми шестью, на которых у тебя есть вероятность нарваться. Ты уверен, что хочешь так быстро покинуть праздник? Я задаю публичный пир для всего моего квартала, и он будет длиться до рассвета.

– Спасибо, – ответил я, – но у меня позади два полных событий дня, и я очень мало спал, а сейчас одна попойка весьма смахивает на другую. Мне ужасно жаль, что я увожу твоих людей от такого веселья.

– Эти дурни в любой день предпочли бы драку празднику. Спокойной ночи, Деций. Расскажешь мне обо всем, когда у тебя будет время.

– Расскажу, – ответил я, зная, что никогда этого не сделаю.

Я почувствовал себя гораздо уверенней между двумя головорезами. Кастор – тот, что пониже, – имел жилистое телосложение и быстрые движения гладиатора-фракийца, а у Аурия были массивные плечи и бычья шея самнита. Не уроженца Самниума, но того типа гладиаторов, которых мы тогда называли самнитами: они сражались с помощью прямого меча и большого щита. В нынешние дни таких гладиаторов называют мирмиллонами, если они бьются в старом стиле, и секуторами, если они носят гладкий шлем с отверстиями для глаз и сражаются с ретиарием[58]. И с нами по-прежнему остается фракиец с его маленьким щитом, изогнутым мечом и в шлеме с гребнем, украшенном грифоном.

На правых предплечьях обоих мужчин были тяжелые кожаные обмотки, а волосы их были собраны в маленький пучок на затылке. И то и другое – фирменный знак опытного гладиатора. Я не видел у них никакого острого оружия, но у каждого на широком поясе с бронзовыми бляшками висела на ремне деревянная дубинка. Оба выглядели в высшей степени умелыми бойцами.

– Не бойся, сенатор, – сказал Кастор. – Мы не допустим, чтобы срезали хоть один волосок с твоей головы.

Он говорил радостно, как человек, только что получивший наследство.

– Верно, – так же весело подтвердил Аурий. – Милон высоко тебя ценит. Если кто-нибудь к тебе шагнет, просто отойди и позволь нам с этим справиться.

Несмотря на их чужеземные имена и стили, в которых они сражались, по их выговору я понял, что оба этих человека родились в Городе. И оба они были совершенно трезвыми. Тит Анний не шутил, когда сказал, что им нравится драться. Праздник наскучил им до умопомрачения, и теперь они только что не насвистывали, ликуя, что есть шанс пролить чью-то кровь.

Я гадал, не придется ли нам повторить сценку, которая разыгралась двумя ночами ранее. Все было крайне похоже на прошлую стычку, но имелись и отличия. Вместо двух мужланов-марсов, кравшихся за мной до самых моих ворот, нас поджидали в засаде не меньше пяти человек, и теперь я не получал никаких предупреждений или угроз.

Улицы Субуры не так кишели людьми, как те, что находились ближе к Форуму. Фактически, большинство жителей Субуры были сейчас на Форуме и в его окрестностях, а те, кто туда не пошел, в основном праздновали в цеховых штаб-квартирах, во дворах инсул или на территории разных храмов.

Мы как раз проходили перед принадлежащей Крассу огромной мастерской, где работали по железу – звон тамошних молотов утих на праздничную ночь, – когда на нас напали.

Трое мужчин ринулись из тени портика перед мастерской и отвлекли наше внимание влево. Мгновение спустя еще двое вышли из-за статуи Геракла, душащего Немейского льва, на правой стороне улицы. Все они сжимали обнаженное оружие, и я понадеялся, что мальчики Милона действительно так хороши в деле, как он и говорил.

Не успели они до нас добраться, как я уже держал в правой руке кинжал, а в левой – цестус и крутнулся, чтобы оказаться лицом к лицу с двумя мужчинами, вышедшими из-за статуи. Я не сомневался, что гладиаторы прикроют мне спину. Позади я услышал завывания и хруст ударов и напал на человека в темной тунике, державшего мерзкий кинжал с волнистым клинком. Он как будто удивился, что я перехожу в наступление, и на роковое мгновение заколебался, дав мне шанс резануть его по предплечью и раздробить ему челюсть двумя быстрыми ударами кинжала и цестуса. Его кинжал полетел в одну сторону, сам он – в другую, а я сделал полуоборот к его компаньону, однако этот тип уже падал. Кастор стоял позади него, наблюдая за его падением с глубоким сладострастным удовлетворением.

Все пятеро атакующих валялись на тротуаре в непринужденных позах, без сознания. Улицу усеивало оружие, и уже собралось немало пьяных, чтобы с разинутыми ртами поглазеть на происходящее. Кастор и Аурий, похоже, остались целы и любезно принимали комплименты свидетелей драки.

– Кто-нибудь мертв? – спросил я.

– Мы пытались не убивать их, – ответил Кастор. – Это противозаконно, даже если человек совершает преступление во время Сатурналий. Мы – законопослушные люди, сенатор.

– Вижу. Вы кого-нибудь из них узнаете?

Мы перевернули тех, кто в этом нуждался, не обращая внимания на стоны. Тот, кому я размозжил челюсть, не будет разговаривать несколько дней, а еще троим повезет, если они выживут после таких ударов в голову.

– Этого зовут Лео, – сказал Аурий, подняв пятого человека за перед туники. – Он тренировался в школе Ювентия в Луке. Судя по виду, все они оттуда. – Он показал на остальных. – Видишь, их волосы завязаны черными ленточками? Так делают в Луке.

– Это было очень впечатляюще, – сказал я. – Дубинки против стали и превосходящих сил противника.

Кастор фыркнул.

– Мы ценим твое мнение, господин, но эти отбросы едва ли стоили наших хлопот. В северных школах не тренируют так жестко, как в людусах Рима или Кампании. Если в ближайшем будущем нет мунеры, они отправляются в Рим. Множество второсортных политиков нанимают их в качестве телохранителей, потому что они работают задешево.

– Милон крепко натаскивает нас на драку палками, сенатор, – сказал Аурий. – Он говорит, что палки в уличном бою так же хороши, как мечи, и в пределах Города законны.

Он крутнул свою дубинку, сделав движение запястьем, и с нее что-то слетело, с влажным звуком ударившись о ближайшую стену.

– Кстати, – сказал Кастор, – на твоем месте я бы спрятал этот клинок и бронзовые костяшки, сенатор. Может, это и Субура, но никогда не знаешь, когда нарвешься на какого-нибудь ярого приверженца соблюдения деликатных пунктов закона.

– Хорошая идея, – сказал я, засовывая оружие под тунику. – Наш друг Лео может говорить?

– Давай проверим.

Аурий подтащил одного из наших противников к закалочной ванне, стоящей возле одного из печных цехов железоделательной мастерской. Он сунул голову Лео в грязную воду и подержал так некоторое время, но человек не сопротивлялся. Когда Аурий вытащил его, Лео пробормотал несколько ритмических слов. Я понял, что он что-то поет на северном диалекте.

– Боюсь, я слишком сильно его стукнул, сенатор, – сказал Аурий, небрежно уронив свою жертву рядом с желобом. – Бедный старый Лео еще несколько дней не будет говорить внятно. А может, и никогда, если у него начнется предсмертный хрип.

– Ну что ж, – сказал я. – Было бы мило узнать, кто их нанял, но нельзя же иметь все сразу. Мне придется удовольствоваться просто тем, что я попал домой целым и невредимым.

Мы ушли с поля маленькой битвы. Позади нас несколько празднующих уже перешагнули через тела, как будто валяющиеся люди просто слишком сильно напились. Когда я оглянулся, туда метнулись мальчишки, которые реквизировали оброненное оружие. Ничто, имеющее хоть какую-то ценность, не остается долго лежать на земле в Субуре.

Мы подошли к моим воротам, и я повернулся, чтобы поблагодарить гладиаторов и отослать их обратно, но они протиснулись мимо меня и вошли в дом.

– Позволь проверить твое жилье, сенатор, – сказал Кастор. – Они могли спрятать здесь людей на тот случай, если ты пройдешь мимо тех, мимо еще кого-нибудь из них или вернешься иным путем.

– Многих убивали в собственном доме, когда человек думал, что он в безопасности, после того как запирал дверь, – подтвердил Аурий.

Это показалось мне в высшей степени разумным советом, поэтому я подождал, пока они пройдут через весь дом, комната за комнатой, исследуют крышу и даже осмотрят через стену сады и верхушки крыш примыкающих зданий. Осмотр их удовлетворил, и я попрощался с ними и дал им несколько денариев. Хотя на самом деле это было необязательно: похоже, сегодня они повеселились, как не веселились ни разу за весь праздник.

Моих рабов нигде не было видно. Отсутствие Гермеса я еще мог понять, но недоумевал, чем могли заниматься в столь позднее время два таких старых человека, как Катон и Кассандра. Я снова смыл кровь со своего кинжала и цестуса, после чего вытер их, скинул тунику, рухнул в постель и уснул раньше, чем закрыл глаза.

Позади был еще один длинный день.

Глава 11

После Сатурналий Рим проснулся с огромным всеобщим похмельем. По всему городу открылись сотни тысяч мутных глаз, в которые вонзился безжалостный утренний свет, и к Олимпу вознесся оглушительный стон. Патриций и плебей, раб и вольноотпущенник, гражданин и чужестранец – все они страдали и были почти уверены, что Плутон держит их за лодыжку и тащит в зияющую бездну. И, в общем и целом, забвение лежащего за Стиксом мира казалось им вовсе не такой уж плохой перспективой. Даже философы-стоики нынче утром изрыгали рвоту в ночные горшки.

Но не я. Я чувствовал себя прекрасно. В кои-то веки я пил умеренно, и то немногое, что поглотил, прошлой ночью вышло из меня с по́том во время бегства через город. Впервые с тех пор, как покинул Родос, я как следует выспался ночью и проснулся с ясными глазами, с ясной головой и ужасно голодный. Солнце стояло высоко, и свет его лился в мое окно, как будто Феб-Аполлон был особенно мною доволен.

– Гермес! – взревел я. – Катон! Вставайте, ленивые мошенники! Мир снова стал нормальным!

Я встал и отправился в маленькую гостиную, которой пользовался в качестве рабочего кабинета. Распахнув решетчатые ставни, вдохнул чистый воздух, прислушался к пению птиц и сделал все то, что обычно презираю. Как правило, утро – не самое любимое мое время суток. Я услышал позади медленное шарканье, и Катон отодвинул в сторону занавеску.

– Чего тебе? – ворчливо спросил он. – В Египте я видел мумий, которые выглядели более живыми.

– Принеси мне завтрак, – приказал я. – Где Гермес?

– Нет смысла звать этого негодяя. Он не прекратит блевать до полудня. У этой молодежи нет ни головы, ни желудка, чтобы праздновать, как полагается.

С этими словами старый раб зашаркал прочь, хихикая, а потом застонал.

Я снял повязку с руки и с удовлетворением увидел, что порез почти зажил. Нынче утром как будто все шло хорошо. Я вытащил одну из своих лучших туник и лучшую пару черных сенаторских сандалий. Ко всему этому добавил свою почти самую лучшую тогу, поскольку сегодня мне, скорее всего, придется обратиться к кому-нибудь из официальных лиц.

Катон принес хлеб, сыр и нарезанные фрукты, и я, подкрепляясь, составил свой маршрут на предстоящий день. В таком широко разбросанном городе, как Рим, в первую очередь следует принимать во внимание географию. Идея состоит в том, чтобы не возвращаться по своим следам, а самое главное – не подниматься на один и тот же холм дважды. Рим настолько холмистый, что последнее сделать трудно. Я обмакнул кусок хлеба в оливковое масло с чесноком и как следует все обдумал.

Первым делом я решил заглянуть к Асклепиаду. Он будет в Транстевере, и на обратном пути в город я смогу завернуть в храм Цереры. Кроме того, как человек умеренных привычек, грек вряд ли нынче утром будет в убийственном настроении.

Я велел принести горячей воды и выполнил привычную утреннюю процедуру бритья. Сегодня был неподходящий день, чтобы доверяться трясущейся руке общественного парикмахера.

Одетый и свежевыбритый, пусть и неопытной рукой, я вышел на непривычно притихшие улицы Города. Рим казался наполовину заброшенным и выглядел так, будто его победили в громадной войне. Было нечто сродни чуду в том, что во время буйного праздника не вспыхнули губительные пожары. Повсюду люди лежали, как трупы зарезанных победителями, разве что трупы не похрапывают так громко. Брошенные маски, венки и гирлянды усыпа́ли улицы и общественные здания.

Я интуитивно выбрал мост Фабриция, ведущий на остров Тибр. Часто по утрам Асклепиада следовало искать в храме Асклепия, и если его там нет, мне не придется идти в людус, где у него имелась своя приемная.

Великолепный мост четыре года назад построил трибун Фабриций, который не сделал больше ничего важного, но этим подарком городу обеспечил своему имени бессмертие. Относительное бессмертие, во всяком случае. Полагаю, спустя сотню лет здесь поставят другой мост, носящий имя другого политика, и беднягу Фабриция забудут. В кои-то веки нищие, толпившиеся на всех мостах Рима, отсутствовали, отсыпаясь где-то вместе с остальными.

Утро было не по сезону теплым, и дети собрались на опорах и на береговых устоях моста, ныряя в прохладную воду с восхищенными воплями или более степенно рыбача с помощью длинных шестов. Пока старшие отсыпались после злоупотреблений минувшей ночи, дети Рима получали лишний выходной, свободные от надзора.

Я остановился посередине моста, наслаждаясь видом. Восточный и южный Город громоздился за древними стенами, и сверкающие храмы на вершинах холмов придавали ему сходство с домом богов. Игры детей подо мной делали всю сцену идиллической, словно из пасторальной поэмы. Каким обманчивым все это было! Но я помнил, как сам играл здесь ребенком в день после Сатурналий. Мост тогда был деревянным, но все остальное не изменилось. Здесь, в воде, справлялся настоящий праздник, в котором дети знати и простолюдинов, рабов, свободных и чужестранцев – все были равны. Нам тогда еще только предстояло постичь суровые и горькие стороны взрослой жизни.

А может быть, я идеализировал память о детстве. В детях есть своя жестокость, которая помогает им справиться с собственными страхами. Я продолжил путь, зная, что не рожден для того, чтобы быть поэтом.

Храм Асклепия обладал безмятежностью, возможной только в храме, стоящем на острове. Величественный, полный чувства собственного достоинства, он возвышался над необычными стенами в форме корабля, опоясывающими длинный, суживающийся на конце остров и завершающимися тараном и рулем – и все это из камня. Зеленые насаждения на храмовых землях относились к числу самых прекрасных, какие только можно увидеть в Городе и его окрестностях. Особенно статными были кедры, вывезенные из самого Леванта.

Я прибыл как раз в тот момент, когда жрецы и служители завершали утреннюю церемонию, включавшую в себя принесение в жертву традиционного петуха. Церемония проводилась на греческий манер, и текст произносился только на греческом, на диалекте Эпидавра, откуда бог врачевания явился в Рим. Я заметил Асклепиада среди прислуживавших на богослужении, и стал ждать, когда ритуал завершится.

– А, Деций, – сказал он, когда я перехватил его взгляд. – Полагаю, тебе нужно средство от похмелья?

– Ничего подобного, – гордо ответил я.

– По крайней мере, ты научился умеренности. Пребывание на Родосе, должно быть, пошло тебе на пользу.

– Защити меня от этого все боги! Нет, я просто был слишком занят прошлой ночью, чтобы выпивать. Я пришел, чтобы поговорить с тобой насчет моего расследования.

– Замечательно. А то день уже начинал казаться скучным… Пошли со мной.

Мы вошли внутрь и отыскали скамью под одним из кипарисов. Асклепиад смахнул с нее несколько листьев, и мы сели.

– Теперь расскажи мне всё.

Я пересказал ему описанные Клодией симптомы, которые были у Целера перед кончиной, и он внимательно меня выслушал.

– Боюсь, это очень мало мне дает, – сказал наконец медик. – Мне хотелось бы посовещаться с Аристоном из Ликии, но ты, возможно, слышал, что его больше нет.

– Чистая правда. Я сам надеялся тщательно его расспросить. Не только насчет событий, сопутствовавших смерти Целера, но и о том, лечил ли его Аристон при каких-нибудь других обстоятельствах. Клодия необязательно должна была об этом знать.

– Супруги были не очень близки?

– Честно говоря, именно так.

– Мне не очень нравился Аристон. Он слишком любил деньги и в погоне за ними мог сбиться с прямой дороги Гиппократа.

– У меня тоже имелись подозрения насчет этого человека.

Я рассказал Асклепиаду об убийстве Гармодии и об одном беспокоящем меня обстоятельстве: убийство произошло незадолго до того, как Аристон, предположительно, утонул.

– Ты, случайно, не обследовал его тело после того, как его нашли? – спросил я.

– Нет. Я присутствовал на его похоронах, но ничто не указывало на преступление, поэтому все мы решили, что он попросту утонул. На голове у него была рана, но все подумали, что он свалился с парапета и ударился головой об одну из опор моста, прежде чем угодить в воду. Это случилось после пира, и, если он слишком много выпил, такая судьба не давала повода для подозрений.

– Аристон был нашим семейным врачом, но вряд ли я когда-нибудь с ним встречался. Он, наверное, лечил мою мать во время ее последней болезни, но я тогда находился в Испании.

– Ты бы запомнил его, если б увидел. Это был заметный человек, очень высокий и худой, и он улыбался чаще, чем требовалось, чтобы продемонстрировать дорогостоящую работу египетских дантистов.

Все во мне запело, как спущенная тетива.

– Египетских дантистов?

– Да. Вот тут, – Асклепиад оттянул пальцем свою нижнюю губу, – у него было два искусственных зуба, скрепленных золотой проволокой. Превосходная работа, могу добавить. Никто в Риме не обладает таким мастерством. Для этого нужно отправиться в Египет, и Аристон любил напоминать людям, что читал лекции в Александрийском музее. Как и я, – самодовольно добавил врач.

Но я уже не слушал. Я поднял руку, заставив его замолчать, и рассказал о том, что узнал от Аскилты, а он только что не хлопал в ладоши и не потирал их, ликуя. Потом, конечно, ему понадобилось вытянуть из меня остальную историю, и при каждом новом ужасном откровении он смеялся. Иногда я гадал – что за человек этот Асклепиад?

– Изумительно! – провозгласил он. – Не просто убогое отравление, а древний культ с человеческими жертвоприношениями и грязная политика в придачу!

– Не говоря уж о том, – сухо заметил я, – что теперь, похоже, в дело вовлечен врач.

Лицо моего собеседника сразу стало угрюмым.

– Ну да, это довольно постыдно. Аристон куда сильнее сбился с пути Гиппократа, чем я подозревал.

– А что насчет яда, который Аскилта назвала «другом жены»?

– Я никогда о таком не слышал, но нет медицинских причин, почему он не может существовать. Наличие в нем одной наперстянки не сделает его сильным.

– У Аристона были помощники, ученики или другие люди, знакомые с его практикой?

– Наверняка. Обычно я видел его с вольноотпущенником по имени Нарцисс. Кабинеты Аристона были недалеко от храма Портуна[59]. Если Нарцисс собирается унаследовать практику Аристона, возможно, он все еще там.

– Ты пойдешь со мной? – поднявшись, спросил я.

– Несомненно, – ухмыльнулся доктор.

Мы покинули остров и вернулись в город через Приречные ворота.

Этот район не относился к лучшим районам Рима, несмотря на некоторые самые древние и красивые храмы. Здешние обитатели занимались главным образом портовыми делами: причальным сбором, товарными складами, буксировкой барж и тому подобным. Здесь жило больше чужестранцев, чем в любом другом районе внутри римских стен. Хуже всего было то, что район напрямую примыкал к выходным отверстиям двух самых больших римских канализационных труб, в том числе древней великой клоаки. Тем утром запах был ужасающим, хотя и не таким смертоносным, как жарким летним днем.

Приемная Аристона находилась на верхнем этаже двухэтажного здания, обращенного фасадом на Бычий форум. Нижний этаж занимала лавка, торгующая привозной бронзовой сбруей. Наружная лестница тянулась по торцу здания до открытой террасы, окруженной с трех сторон ящиками, полными плюща и другой приятной зелени. Перила лестницы и углы парапета вокруг террасы были украшены скульптурами, символизирующими медицинскую профессию: змеями, кадуцеями и так далее.

Мы нашли Нарцисса на террасе: он осматривал пациента в ярком утреннем свете и при нашем появлении удивленно поднял глаза.

– Пожалуйста, пусть наше присутствие тебе не мешает, – сказал Асклепиад.

– Мастер Асклепиад! – отозвался Нарцисс. – Ты никоим образом мне не мешаешь. Вообще-то, если б ты был так любезен, я бы очень оценил твою консультацию.

– Непременно, – ответил мой друг.

– Добрый день, сенатор… приношу извинения, но у меня такое чувство, что я тебя знаю.

Нарцисс был красивым, серьезным молодым человеком с темными волосами и темными глазами. Лоб его перехватывала узкая лента – знак его профессии, – завязанная на затылке замысловатым бантом.

– Ты лечил членов его семьи, – сказал Асклепиад. – Это сенатор Деций Цецилий Метелл-младший.

– А! И в самом деле, в его лице есть характерные черты Метеллов… Добро пожаловать, сенатор. Твоей семье требуются мои услуги? – спросил Нарцисс.

– Значит, насколько я понимаю, ты унаследовал практику покойного Аристона? – уточнил я.

– Да.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов о твоем бывшем патроне и наставнике. Но, пожалуйста, сперва займись своим пациентом.

Нарцисс повернулся и хлопнул в ладоши. Из надстройки, образовывавшей четвертую часть террасы, появился страдающий от похмелья раб.

– Принеси стул и прохладительное для сенатора, – приказал врач.

Человек на стуле пациента был крепким субъектом лет тридцати. На его голове с одной стороны виднелась небольшая вмятина, а на лице застыло сонное, одурелое выражение.

– Это Марк Цельсий, – сказал Нарцисс. – Мой постоянный пациент. Прошлой ночью во время праздника он проходил мимо многоквартирного дома, на крыше которого была пирушка. От парапета отвалилась черепица, которая пролетела четыре этажа и ударила его по голове.

Раб принес мне стул и чашку теплого вина, и я уселся, чтобы с интересом понаблюдать за процедурой.

– Понятно, – сказал Асклепиад. – Его сюда принесли или он пришел сам?

– Он пришел сам, и он может говорить, хотя спустя некоторое время его слова стали бессвязными.

– Значит, пока все хорошо, – заявил Асклепиад.

Он подошел к пациенту и ощупал его череп длинными чуткими пальцами. Несколько минут мял и ощупывал голову пациента, а тот слегка вздрагивал, только когда медик прикасался к небольшим ссадинам на ней. Наконец, удовлетворенный, он шагнул назад.

– Ты, конечно, знаком с «Ранениями черепа» Гиппократа? – спросил Асклепиад, перейдя на греческий – язык, который я знал вполне сносно.

– Знаком, но, как и мой бывший патрон, я обычно имею дело с болезнями, а не с ранами, – ответил Нарцисс.

– Тут у нас совершенно простой вдавленный перелом черепа. Отделившаяся часть черепа довольно свободно двигается, ее нужно лишь вернуть на место и, может быть, прикрепить серебряной проволокой. Не могу сказать точно, пока не увижу место перелома в открытом виде, но, возможно, удастся просто поднять фрагмент кости зондом. В противном случае это можно сделать с помощью винта. Мои египетские рабы очень умело выполняют обе процедуры.

Вообще-то Асклепиад сам нередко разрезал и сшивал ткани своих пациентов, но в медицинском обществе это считалось несолидным, поэтому на людях он притворялся, что все делают его рабы.

– Такие ранения обычны для кулачных бойцов, которые носят цестусы, поэтому почти после каждых игр, включающих в себя соревнования атлетов, у нас есть несколько подобных случаев. Конечно, невозможно с уверенностью предсказать, чем закончатся такие вещи, – продолжал Асклепиад, – но не вижу причин, почему бы этому человеку полностью не поправиться. Пусть его перенесут в мой кабинет в людусе Сатилия, и мы прооперируем его сегодня днем.

– Я крайне тебе признателен, – обрадовался Нарцисс.

Он кликнул пару мускулистых помощников, и они унесли незадачливого Марка Цельсия. Никто не упомянул об оплате – такие вещи были запрещены. Но врачи, как и политики, имели свои способы договориться об услуге за услугу.

– А теперь, сенатор, – сказал ученик нашего семейного доктора, – чем могу тебе служить?

– Твой бывший патрон, Аристон из Ликии, лечил моего родственника, консула Квинта Цецилия Метелла Целера, во время его последней болезни. Не сопровождал ли ты Аристона при случае? – поинтересовался я.

Молодой человек серьезно кивнул.

– Сопровождал. То был выдающийся человек. Его кончина была большим несчастьем для Рима.

– Несомненно. Аристон в то время высказывался о… о каких-нибудь ненормальностях, сопровождавших кончину Целера?

– Нет. Вообще-то он заявил довольно категорически, что симптомы были обычными для смерти от естественных, внутренних расстройств. Такие симптомы сопровождают множество естественных смертей. На этот раз, объявил он, единственным необычным обстоятельством являлось кажущееся цветущее здоровье, которым наслаждался усопший.

– Ты сказал «кажущееся цветущее здоровье», – заметил я. – Можно узнать, почему ты даешь такое определение?

– Ну, прежде всего, он умер. Уже одно это означает, что он не был таким здоровым, каким казался.

– Несомненно, если только вышеназванное хорошее здоровье не было нарушено внешними причинами. Многие предполагали отравление.

Нарцисс кивнул с озадаченным выражением на красивом серьезном лице.

– Знаю. Это заставило меня гадать, почему Аристон никогда не говорил ни с вдовой, ни с близкими родственниками Целера о его предыдущих визитах.

У меня закололо под волосами.

– Предыдущих визитах?

– Да. В то время я ничего не сказал, потому что это было бы нарушением конфиденциальности, которая всегда должна существовать между врачом и пациентом. Но поскольку и Целер, и Аристон скончались, не вижу причин, почему я должен утаивать свидетельства, призванные положить конец слухам об отравлении.

– Причин и вправду нет, – ободряюще сказал я. – Пожалуйста, продолжай.

– Ну, видишь ли, известный консул пришел сюда примерно за месяц до того, как должны были закончиться его должностные полномочия, нуждаясь в срочном совете моего патрона.

– Подожди, – сказал я. – Он приходил сюда?

– О да. Конечно, обычно врача вызывают, чтобы он осмотрел такого важного клиента. Но в данном случае консул пришел после наступления темноты, одетый, как обычный гражданин. В действительности такое случается не так уж редко. Вы должны понимать, – рассказывая, Нарцисс переводил взгляд с Асклепиада на меня, – что конфиденциальность, которую я упомянул, иногда требует тайных встреч врача и пациента.

– Ну конечно, – подтвердил я.

Не раз я посещал Асклепиада, чтобы тот подлатал меня после каких-нибудь особенно незаконных стычек.

– Так было и в данном случае. Консул страдал от жестоких болей в груди и в животе. Он был сильным и мужественным человеком и мог скрывать этот недуг даже от своих ближайших компаньонов. Очевидно, даже его жена ничего не знала.

– Нетрудно слегка сжульничать, учитывая то, как часто они виделись друг с другом, – заметил я.

– И ты должен понимать, почему он не хотел, чтобы о его состоянии стало известно.

Я кивнул – мне многое становилось ясно.

– Прекрасно понимаю. Целер получил в свое распоряжение проконсульство, над которым все пускают слюни в последние год-другой: Галлию. Он не мог допустить, чтобы его сочли непригодным для управления ею.

– Это был не первый случай, когда человек огромного общественного веса приходил к Аристону для конфиденциального лечения состояния, потенциально вредного для его карьеры, как женщины часто прибегают к тайному лечению у саги хорошо известного состояния, настолько вредного для заключения брака, – ответил молодой врач.

– И Аристон позаботился об удовлетворительном лечении консула? – спросил его старший коллега.

– Насколько я знаю, мастер Асклепиад, симптомы, проявившиеся в данном случае – классические признаки грядущей смерти от апоплексии, хотя люди могут страдать от них много лет, прежде чем случится неизбежное. Однако Аристон снабдил консула лекарством, достаточным для подавления симптомов.

– Понятно, – сказал Асклепиад, явно полный профессионального интереса. – Тебе известно, какие ингредиенты могли быть в этом рецепте?

Нарцисс слегка нахмурился.

– Нет, Аристон утверждал, что я еще недостаточно обучен, чтобы доверять мне именно эту формулу.

Такое проявление нелояльности объяснило мне, почему ученик Аристона готов обсуждать сомнительное поведение учителя.

– Но я знаю, что каждый раз Целеру давали запас снадобья, достаточный, чтобы его хватило на несколько недель, – добавил молодой человек.

– Он получил его на руки во время своего последнего визита? – спросил я.

– Да. Я слышал, как Аристон проинструктировал консула принимать его каждое утро. Целер сказал, что будет смешивать его со своим утренним пулсумом.

– Понимаю. Чтобы уксус замаскировал вкус лекарства?

У Нарцисса сделался озадаченный вид.

– Нет. Аристон сказал Целеру, что лекарство почти безвкусное. Но консул был человеком твердых привычек, и пулсум дал бы гарантию, что он станет принимать лекарство регулярно, каждое утро.

Я взглянул на Асклепиада, который недоумевающе приподнял брови.

– Сколько раз Целер сюда заходил? – спросил я.

– Я знаю о трех его визитах. Последний раз – примерно за полмесяца до смерти.

Я встал.

– Ты нам очень помог, Нарцисс. Я тебе благодарен.

Молодой врач тоже встал.

– Пустяки. Считайте это частью моего служения прославленным Метеллам.

Тем самым Нарцисс напоминал мне, что он, и только он, пойдет по стопам Аристона из Ликии в роли семейного врача Метеллов.

Мы с Асклепиадом спустились по лестнице, и, очутившись на улице, я спросил:

– Ну, что думаешь?

Перед нами лежал скотный рынок, где даже скот выглядел так, будто мучается с похмелья.

– Теперь многое стало ясно, но многое еще не прояснилось, – заговорил мой спутник. – Во-первых, состояние Целера могло быть вовсе не таким фатальным. Нарцисс правильно назвал симптомы, предшествующие апоплексии, но они столь же легко могли означать язву желудка или пищевода – такое нередко встречается у людей, которые тратят свою карьеру на споры с другими людьми.

– Вряд ли существенно, в каком он был состоянии. Важно то, что его состояние дало повод заставить ежедневно принимать яд человека, редко нуждавшегося в лекарствах. Я считаю, что вот он – наш отравитель.

– Вопрос в мотиве, – сказал Асклепиад. – Зачем такому человеку, как Аристон, желать отравить Целера? Он был неразборчив в средствах, признаю, но это как-то чересчур.

Мы шли по улице, опустив головы и сложив руки за спиной, как два ученых-философа, обсуждающих глубокомысленные вопросы логики. Или так прогуливались перипатетики[60]?

– Цицерон разъяснил мне самые основные принципы уголовного права, – сказал я. – В случае любых правонарушений вопрос, который должен задать себе человек, занимающийся расследованием, и который обвинитель должен разъяснить присяжным[61]: cui bono? Кому это выгодно?

– Как ты сам сказал, Целер не относился к людям, у которых нет врагов.

– Завистливых врагов. Среди которых самым красочным и самым шумным был трибун Флавий.

– Об их публичных скандалах в Риме говорили весь последний год, – вспомнил Асклепиад. – Но римские политики обычно громогласны. И все-таки мне кажется, что Флавий добился бы своего, не прибегая к яду.

– Это как сказать. В тот самый день, когда Целер скончался, он собирался идти в суд и позаботиться о том, чтобы Галлию вернули под его командование. У Флавия все еще был шанс проиграть.

– Но к тому времени Флавий уже покинул свой пост, – заметил врач.

– Покинул свой пост трибуна. Но он баллотировался на пост претора в следующем году, и выглядело бы скверно, если б его ход против Целера не удался. Кроме того, их конфликт зашел куда дальше обычной фанатичной политики, перейдя в царство личных оскорблений и насилия. Здесь могла сыграть роль чистая месть.

– Это имеет смысл, – признал Асклепиад. – Но откуда бы Флавий узнал, что Целеру нужно лечиться у Аристона?

Каким бы образованным ни был мой друг, он не очень хорошо умел связывать прошлое с настоящим и будущим – вероятно, потому, что учился мудрости у давно умерших греков.

– Ему рассказал об этом Аристон. Ты слышал слова Нарцисса, что лекарство должно было быть безвкусным?

– И меня его заявление озадачило. Оно вряд ли согласуется с тем, что говорила Аскилта.

– Это потому, что когда Целер нанес визит в первый раз, ему дали настоящее лекарство – по крайней мере, такое, которое не причиняло вреда. Как только Аристон осознал открывающиеся перед ним возможности, он отправился за покупками для человека, нуждающегося в его услугах. В случае с Целером, наверное, в покупателях недостатка не было.

– Это невероятно бесчеловечно.

– Я подозреваю, что Аристон проделывал такое не в первый раз. Он в точности знал, куда пойти, чтобы найти нужный яд. Возможно, он был регулярным клиентом в маленькой палатке Гармодии. Список покойных пациентов Аристона может представлять собой интересное чтение. Кто находится в более выгодном положении, чем врач, чтобы исподтишка поторопить человека переправиться в царство теней?

– Несомненно, это исключительнейший случай, – побормотал Асклепиад.

– Нимало в том не сомневаюсь. И все-таки отныне я буду очень осмотрительно выбирать себе врачей. Я, конечно, более везучий, потому что у меня есть такой друг, как ты, чтобы латать меня, пока я в Риме.

– На сей раз ты останешься тут подольше? – спросил медик.

– Нет. Все хотят, чтобы я держался подальше отсюда, пока Клодий – трибун. Отец хочет выпроводить меня в Галлию вместе с Цезарем. – Невольная дрожь пробежала по моей спине. – Я должен найти какой-нибудь способ избегнуть этого.

– Осмелюсь сказать, некоторые люди приходили ко мне, чтобы избежать опасной службы. Обычно целесообразно ампутировать большой палец правой руки и сделать вид, что это – результат несчастного случая. Я достаточно опытен в такой операции, если ты…

– Асклепиад! – воскликнул я. – Как же это неэтично!

– Проблема в этике?

– Нет, просто я предпочел бы не терять большой палец.

Я поднял этот замечательный палец и подвигал им.

– Он бывает полезен. Ничто не сравнится с ним, когда надо ткнуть человека в глаз в уличной драке. Нет, без него я чувствовал бы себя дефектным. Кроме того, никто не поверил бы, что произошел несчастный случай. Меня обвинили бы в трусости и запретили занимать государственные должности.

– Даже герои прибегают к уловкам, чтобы избежать особенно обременительных или безрассудно рискованных военных авантюр. Одиссей притворялся безумным, а Ахилл переоделся в женщину.

– Люди уже думают, что я безумен. И в любом случае, если б я переоделся в женщину, все просто приняли бы меня за одного из странных дружков Клодии.

– Тогда, боюсь, у меня иссякли предложения. А почему бы тебе туда и не отправиться? Может, ты сочтешь это забавным, и сельская местность, полная воющих дикарей, не более опасна, чем Рим в беспокойные времена.

– Да, почему бы и нет? Мне предложить Цезарю, чтобы ты сопровождал экспедицию в роли армейского врача?

– А вот тут я тебя оставлю, – сказал Асклепиад, круто повернувшись. – Я должен идти готовиться к операции несчастного Марка Цельсия.

И он зашагал в сторону Свайного моста.

А я продолжил идти к Форуму, где Рим начинал кое-как возвращаться к жизни. Большинство пьяных поднялись, как ожившие трупы, чтобы неверной походкой поковылять в поисках темных углов, где можно продолжить свое выздоровление. После довольно позднего начала дела в Городе возобновлялись. Повсюду государственные рабы вяло, но упорно орудовали метлами и швабрами, ликвидируя последствия Сатурналий.

Я подошел к базиликам и после некоторых расспросов оказался, наконец, в базилике Опимия, где совещались несколько избранных преторами людей, заключая последние договоренности насчет порядка, в котором будут идти их суды. Некоторые из них уже присвоили тоги курульных чиновников с багровой полосой, другие ожидали начала нового года.

Раб указал на человека, которого я искал, – одного из тех, что были в одежде с полосой. Высокий, с грубым лицом, буйными седеющими волосами, которые росли тугими волнами, и с крючковатым носом, он имел такие холодные голубые глаза, что мне не хотелось бы, чтобы они смотрели на меня поверх щита. Я подошел к нему, чтобы он обратил на меня внимание.

– Луций Флавий? – спросил я, не потрудившись назвать его титул, поскольку он еще не вступил в должность.

– Верно, – ответил тот. – Полагаю, мы незнакомы.

– Я – Деций Цецилий Метелл-младший.

– Значит, ты человек из известного рода.

Теплое отношение Флавия к Метеллам явно было не безграничным.

– Я расследую обстоятельства смерти Метелла Целера. Насколько я понимаю, у тебя с ним были довольно заметные ссоры.

– То было в прошлом году. Сейчас я занят приготовлениями к следующему. Кто уполномочил тебя вести расследование?

– Трибун Метелл Пий Сципион Назика и…

– Трибун – не курульный чиновник! – рявкнул мой новый знакомый. – Он не может назначать иудекса!

– Это неофициальное расследование, которого потребовала моя семья, – сказал я. – В том числе Метелл Непот, который оценил бы твое содействие.

Это заставило Луция Флавия немного помолчать.

– Я знаю Непота, – сказал он наконец. – Это хороший человек.

Пока оба поддерживают Помпея, они будут коллегами. Флавий положил руку мне на плечо и направил к относительно малолюдному алькову в просторном, порождающем эхо здании.

– Правда ли, что Непот будет баллотироваться в следующем году на выборах в консулы? – спросил мой собеседник.

– Правда.

Флавий потер щетинистый подбородок. Он тоже не осмелился нынче утром довериться цирюльнику.

– В такой важный год хорошо будет иметь на должности консула подобного человека, если он выиграет.

– Он выиграет, – сказал я. – Когда Метелл баллотируется в консулы, он обычно получает должность. Так было больше двух столетий.

– Что правда, то правда, – задумчиво проговорил Луций Флавий. – Отлично, что ты хочешь узнать?

– Насколько я понимаю, твои споры с Целером становились поводом для публичных драк.

– Не все, но несколько раз такое случалось. А что в этом необычного? Если б в наши дебаты не входило время от времени немного крови на тротуарах, все мы превратились бы в шайку изнеженных, разглагольствующих о философии греков.

– Конечно, нам бы такого не хотелось. Правильно ли я понимаю, что главным пунктом ваших диспутов были земельные наделы для ветеранов Помпея?

– Правильно. И более справедливую и политически мудрую линию трудно себе представить. Целер был лидером полоумного крыла партии аристократов. Они бы предпочли оказаться лицом к лицу с гражданской войной, лишь бы не раздавать общественную землю голодным ветеранам, которые ее заслужили. И все эти их протесты были из-за того, что они сами используют эту землю за ничтожную ренту или хотят купить ее по дешевке. Они…

Я поднял руку.

– Я знаком с сутью прений и полностью сочувствую идее земельных наделов.

Взъерошенные перья Луция улеглись.

– Ну, даже Цицерон поддержал ее, как только добавил некоторые поправки, касающиеся компенсации бывшим владельцам земли, а Цицерон – отъявленный сторонник аристократов, – добавил я.

Флавий покачал головой и фыркнул своим внушительным носом.

– Те последние недели, что Целер занимал должность, он как будто с трудом владел собой, стоило ему рассердиться.

Последний месяц, в который Целер занимал должность, он принимал лекарство Аристона. Интересно, могло ли оно повлиять на его рассудительность и самоконтроль?

– А больше всего он негодовал из-за того, что ты лишил его проконсульства в Галлии? – спросил я.

– А кто бы не негодовал? Но я считал его поведение на посту консула постыдным и убеждал народные собрания отменить постановление Сената – что и было сделано.

– Вот только он затеял судебный процесс с тем, чтобы ему вернули командование, – заметил я.

– Да. Но умер прежде, чем выиграл дело, так какая теперь разница? Если б он не умер в Риме, то умер бы в Галлии, и какому-нибудь легату пришлось бы приводить в порядок документы, чтобы сейчас передать Галлию Цезарю.

То, как Флавий произнес имя Цезаря, сказало мне, какого он о нем мнения.

– Думаю, Целер не умер бы, если б отправился в Галлию, – заявил я.

– Почему же?

– Теперь я знаю наверняка, что Целера отравили.

– Прискорбно, но ему никогда не следовало жениться на той шлюхе.

– Нет, я почти уверен, что Клодия в кои-то веки совершенно не виновата.

– Тогда к чему все эти разговоры? – подозрительно спросил Флавий.

– Когда ты убеждал народные собрания лишить Целера его империя в Галлии, ты старался также добиться, чтобы империй передали Помпею?

– Конечно, да! Помпей – самый способный полководец нашего времени. Он уладил бы дела в Галлии быстро, разумно и с минимальной ценой для Рима.

Я знал, что лучше не обсуждать достоинства Помпея – вернее, их недостаток – с одним из яростных его сторонников.

– Значит, именно Помпей потерял бы больше всех, если б Целеру вернули Галлию, – сказал я.

– На что ты намекаешь? – Лицо Луция Флавия потемнело. – Помптиний продолжал командовать в Галлии, пока этот вопрос не смогли уладить, поэтому от смерти Целера он в выигрыше. Цезарь должен получить всю Галлию на пять лет, поэтому он в выигрыше. Помпей служит здесь, в Италии, в специальных гражданских комиссиях, не делая никаких попыток отобрать Галлию у Цезаря. Если ты ищешь отравителя, сенатор Метелл, ты ищешь его не там! Иди и посмотри на дела Цезаря. Хорошего тебе дня, господин, и если ты снова придешь ко мне с голословными утверждениями, я заставлю своих ликторов отволочь тебя в суд!

Он круто повернулся и зашагал прочь.

Я вздохнул. Меня невзлюбил еще один могущественный человек Рима. И мне просто придется с этим смириться. Такие тягости я переносил и раньше.

Я вышел на солнечный свет и отправился позлить еще кого-нибудь. Снова через Форум, мимо Большого цирка, вверх по склону Авентина до храма Цереры. Пожилой вольноотпущенник и мальчик-раб, с которыми я встретился пару дней тому назад, все еще были в храме, но все эдилы отсутствовали. Я спросил о Мурене, боясь, что он до сих пор мается головной болью дома в постели, как и большинство людей в Городе.

– Эдил Гай Лициний Мурена, – важно ответил вольноотпущенник, – этим утром на ювелирном рынке.

Итак, я отправился искать Мурену. На храмовых ступеньках помедлил на тот случай, если мальчишка-раб выбежит, чтобы продать мне еще какую-нибудь информацию. Выждав разумное время, я пустился в новый нелегкий путь: снова мимо цирка, опять мимо скотного рынка и через Форум. Как ни пытался я что-нибудь спланировать, я как будто всегда возвращался по своим следам.

На ювелирном рынке продавались отнюдь не только ювелирные изделия, но все товары, выставлявшиеся здесь, были дорогими предметами роскоши: шелка, благовония, редкие вазы, мебель изысканной работы и множество всякого другого, чего я не мог себе позволить. Здешние торговцы вели дела не в крошечных палатках и ларьках, которые ставились и убирались каждый день. Ювелирный рынок располагался в просторном тенистом портике, где торговцы могли показывать товары богатым покупателям с любезной непринужденностью. Продавцы с грубыми голосами не кричали здесь о своем товаре, и даже большинство элегантных женщин могли вылезти из носилок и неспешно пройти через огромную аркаду, выбирая покупки и не опасаясь, что их толкнут или им придется оказаться рядом с кем-то немытым. Великолепный портик принадлежал государству, и торговцы обеспечивали себе завидные удобства, регулярно выплачивая пошлину, малая часть которой обычно прилипала к пальцам эдилов.

Мурену нынче утром легко было заметить в довольно жидкой толпе. Как курульный эдил, он имел право носить тогу с пурпурной каймой, и когда я на него наткнулся, он разговаривал с сирийцем, выставившим ослепительный ассортимент золотых цепей – от тонких, как волос, предназначенных для шейки женщины, до цепей из массивных звеньев, подходящих для того, чтобы заковать в них пленного царя.

«Без сомнения, – подумал я, – Мурена выжмет еще несколько взяток, прежде чем сдаст свое курульное кресло и снимет тогу-претексту».

– Могу я на мгновение отвлечь тебя, эдил? – спросил я этого человека.

Гай Лициний повернулся, улыбаясь. Он был на несколько лет старше меня и отличался обаятельно уродливым лицом.

– Чем я могу тебе помочь, сенатор?

Я отбарабанил обычные представления и в нескольких словах объяснил суть своей миссии.

– Ведя расследование, касающееся возможных продавцов яда, я наткнулся на имя Гармодии – у этой женщины из племени марсов была палатка под аркой цирка Фламиния. Ее нашли убитой утром девятого ноября. Ночной сторож из цирка доложил в храме Цереры об убийстве, и ты отправился, чтобы расследовать этот случай. По возвращении ты продиктовал секретарю отчет, который был зарегистрирован. Пока все правильно?

– Я помню этот случай. Да, что касается моей роли в нем, – все верно. А почему та женщина имеет значение?

– Я располагаю вескими доказательствами того, что женщина продала яд, использовавшийся для убийства, которое я расследую. И я считаю, что ее убили, дабы заставить молчать.

– Такие люди пользуются дурной славой. Город стал бы лучше, если б их выгнали вон.

– Возможно. А теперь, – продолжал я, переходя к сути дела, – примерно два или три дня после убийства ты послал раба в храм Цереры, чтобы тот доставил твой отчет о смерти женщины на рассмотрение городского претора, верно?

Мурена нахмурился.

– Нет, не посылал.

– Как не посылал?

Еще один неожиданный поворот в деле, и без того изобилующем ими.

– Это же был последний месяц года на официальных должностях, и суды были крайне заняты. Никто не интересовался мертвой женщиной с гор, – объяснил Лициний.

– Однако отчет исчез.

– Значит, его неправильно зарегистрировали, как часто случается в храме, или же раб по ошибке взял его вместо другого, что тоже довольно обычный случай.

– Возможно. А ты не мог бы изложить мне суть твоего отчета? Это может иметь отношение не только к убийству, но и к причине его исчезновения.

– Некомпетентность не нуждается в причинах, сенатор Метелл, – заметил Мурена.

– Глубокое замечание. И все-таки, если ты меня ублажишь…

– Очень хорошо. Дай подумать… – Некоторое время мой собеседник сосредоточенно вспоминал. – Это произошло несколько недель назад, да и случай был пустяковым, поэтому, пожалуйста, будь снисходителен, если моей памяти не хватит обычной остроты.

– Само собой, разумеется. В конце концов, это всего лишь убийство.

То была довольно честная оценка убийств, случавшихся в Риме в те дни – во всяком случае, если убивали незначительную персону. Однако в тот момент я почувствовал легкое сожаление из-за смерти Гармодии. Она была продавщицей ядов, и Аристон был не менее презренной особой. Насколько я мог судить, их убийства послужили лишь помехой для моего расследования. Как, конечно, и было задумано.

– Об убийстве сообщил некто Ургул… – продолжил Гай Лициний.

– Я разговаривал с ним, – кивнул я.

– Значит, ты знаешь, при каких обстоятельствах ее нашли и позвали меня. Я отправился к Фламинию и обнаружил тело довольно плотной женщины лет тридцати-сорока, лежащее в большой луже крови. Причиной смерти послужила глубокая ножевая рана на горле, почти отделившая голову. Опрос не выявил свидетелей происшествия, случившегося несколькими часами раньше, судя по состоянию тела.

– Какие-нибудь другие раны были? – спросил я. – Ургул в этом сомневался.

– Пока я задавал вопросы, женщины из племени марсов приготовили ее к перевозке домой, чтобы похоронить там. Они сняли с нее окровавленное платье, омыли тело и завернули в саван. Я не видел других ран, но, полагаю, если б ее стукнули по затылку дубинкой, не осталось бы никаких видимых следов удара.

– И поблизости не нашлось никаких улик? Орудий убийства, других подобного рода вещей?

– В том-то районе? Воры украли бы даже кровь, если б смогли что-нибудь за нее получить.

– И то верно… Есть еще что-нибудь?

Мурена на мгновение задумался.

– Нет, это все, о чем я доложил в отчете. Как я уже сказал, докладывать было особо не о чем. Когда тем утром я отправился в суд, то коротко упомянул о случившемся в утреннем рапорте.

– Да, я нашел его в табуларии. Скажи мне, Гай Лициний, не был ли ты в Галлии несколько лет тому назад?

– Да, четыре года назад, в консульство Цицерона и Антония. Я был легатом моего брата, Луция. Меня оставили за главного, когда он вернулся в Рим, чтобы принять участие в выборах. А что, ты тоже в то время там был?

– Нет, просто Галлия нынче у всех на уме.

– Может, она и у всех на уме, но теперь она в руках Цезаря, хотя он, возможно, еще пожалеет об этом – и поделом ему.

– Значит, ты поддерживаешь Помпея?

– Помпея! – Мой собеседник выразил полное презрение. – Помпей – самоуверенное ничтожество, заслужившее свою репутацию, шагая по трупам других людей. И, прежде чем ты спросишь, Красс – жирный мешок с деньгами и пустозвон, который когда-то, не без чужой помощи, победил армию рабов. Этого достаточно?

– В высшей степени.

– Эти люди хотят быть царями. Мы вышвырнули своих чужеземных царей больше четырехсот лет назад. Зачем нам теперь нужен доморощенный вариант царей?

– Ты – человек, который мне по сердцу, – сказал я.

Так и было, если Лициний высказывал свое искреннее мнение. Я покинул его и в задумчивости пошел прочь. Этот человек оказался не таким, как я ожидал, но всегда глупо рассчитывать, что люди будут соответствовать твоему предвзятому мнению. Он определенно умел внушать доверие и даже симпатию. Однако Рим был полон умеющих внушать доверие, располагающих к себе негодяев.

Флавий больше походил на человека, который мог оказаться впутанным в это дело: эдаким жестоким агрессивным трибуном, превращавшим в пытку жизнь старших магистратов. Из-за этого мне хотелось поверить, будто он участвовал в заговоре с целью отравить Целера, что тоже было глупым ходом рассуждений. Желание поверить – величайший источник ошибок всего человечества, как сказал мне однажды один философ.

Я почувствовал, что зашел в тупик и уже узнал все, что собирался узнать, задавая вопросы. Год подходил к концу, а я ни перед кем не выполнил обязательств. Достоверно я установил только одно: Целера действительно отравили. Вина или невиновность Клодии не была доказана. Клодий скоро начнет терять терпение, как и главные члены моей семьи. Галлия казалась все привлекательней и привлекательней.

– Ты встал так рано? – Маленькая, закутанная в покрывало фигурка очутилась рядом со мной.

– Юлия! – обрадовался я. – К твоему сведению, я встал еще до рассвета… ну, во всяком случае, почти сразу после него – и прилежно трудился. Как тебе удалось уйти от Аурелии?

– Бабушка никогда не чувствует себя прекрасно в день после Сатурналий. Ее расстраивает, что приходится прислуживать рабам.

– Как не по-римски! Я ожидал бо́льшего уважения к нашим традициям от выдающихся матрон.

– Я обязательно ей об этом скажу. Где мы можем поговорить?

– Места здесь предостаточно. Нынче утром Форум не слишком многолюден.

В конце концов, мы поднялись на портик красивого маленького храма Венеры, стоявшего у Священной дороги рядом с храмом Януса. Как и храм Весты, этот имел ту же круглую форму, что и хижины наших предков.

В храме Венеры было безлюдно, потому что в это время года не проводилось никаких ритуалов богини любви. Портик, более новый, чем остальное здание, напоминал длинную скамью, прилегающую к стене, – в нем граждане могли посидеть, наслаждаясь тенью в жаркие дни, которых в Риме без счета.

Оттуда, где мы сидели, была видна дверь храма Януса. Одна из дверей, следует добавить, потому что у этого храма имелись двери с каждой стороны. Как обычно, они были открыты, ибо закрывались только в мирные времена, когда римские солдаты не вели военных действий, а значит, не закрывались никогда.

– Теперь расскажи, чем ты занимался, – попросила Юлия.

Мне показалось, что она слишком уж привыкает выдвигать мне такие требования.

– С тех пор, как мы вчера вечером расстались, каждый мой час был полон событий и немало озадачивал, – сообщил я.

– Расскажи. Наверное, я смогу лучше разобраться в этом, чем ты.

Я начал с собрания в доме моего отца после пира рабов. Юлия нахмурилась, когда я описал, что там произошло.

– Ты имеешь в виду, что они отнеслись к тому… тому зверству так, будто это просто еще одно маленькое политическое затруднение? – изумилась девушка.

– Эти люди на все смотрят подобным образом, – подтвердил я.

– Но мой дядя – верховный понтифик! Как он может так легко относиться к попранию наших священных законов?

– Моя дорогая, верховный понтификат стал просто еще одной политической должностью. Широко известно, что Гай Юлий заполучил ее благодаря кампании подкупов, какую редко видели в Риме даже в эпоху упадка.

– Не могу в это поверить. Но признаю, что потрясена его опрометчивой трактовкой вопроса. Наверное, его ум слишком занят галльской кампанией. Проводя столько времени в его доме, я знаю, какая это для него тяжелая ноша. В последнее время он занимается делами и беспокоится задолго до предрассветной поры и еще долго после того, как стемнеет. Он просто велит принести лампы и продолжает трудиться, беседуя с будущими офицерами, повсюду рассылая письма… Он думает только о работе.

– Могу представить это потрясение, – сказал я. – Цезарь давно знаменит своей ленью. Зрелище того, как он по-настоящему работает, должно быть сто́ящим спектаклем. Кажется, я могу быть одним из счастливчиков, которые отправятся с ним и добудут ему неувядающую славу.

– Что?

Теперь моя невеста должна была услышать все о моем возможном отъезде.

– Это чистая правда, – вздохнул я. – Ему требуются мои услуги, и мой отец думает, что это хорошая идея, так что я загнан в угол. Я могу провести следующие несколько лет среди непрерывно атакующих нас варваров, поедая самую худшую в мире еду.

– Тревожные новости, – сказала Юлия.

Откуда-то из-под своей накидки она извлекла пальмовую ветвь и начала обмахиваться ею. В декабре. Наверное, она переусердствовала, маскируясь с помощью плащей и накидок.

– Но он наверняка будет давать тебе поручения в тылу… Посольства, раздаточные ведомости, всякие такие дела, – предположила девушка.

– Для раздаточных ведомостей у него будут квесторы, – ответил я. – А обязанности посла или эмиссара в той части мира могут быть опасны. Народы, желающие присоединиться к восстанию, обычно объявляют о своей верности делу, убивая отправленных к ним римских послов. Эмиссаров, передающих галлам условия, которые тем не нравятся, тоже часто убивают. Германцы, по слухам, еще хуже.

– Что ж, я уверена, что дядя будет держать тебя далеко-далеко от опасных мест. В конце концов, твоя репутация никогда не была репутацией солдата.

– Я тронут твоей верой.

– В любом случае, это будет только в следующем году. Что случилось после совещания?

На сей раз Юлии пришлось выслушать историю о моем бегстве из отцовского дома и небольшом сражении возле моего.

– Хорошо, что Милон отрядил с тобой таких умелых людей, – заметила она.

– Я и сам неплохо справился, – сказал я. – Уложил одного и как раз собирался…

– Тебя бы убили, если б ты был один, – категорически заявила моя невеста. – Как ты думаешь, то были люди Клодии?

– Нет, и это – часть того, что беспокоит меня в данном деле. Такое нападение не в стиле Клодии.

– Ты забыл, что я говорила? – ворчливо спросила Юлия. – Она может проделать такое, чтобы отвлечь от себя внимание.

– Я прекрасно помню. Нет, это образ действий, характерный для мужчин. Я множество раз бывал в доме Клодии… – начал объяснять я и, перехватив взгляд собеседницы, торопливо добавил: – По долгу службы, конечно. Все, чем владеет Клодия, все, что она покупает, все, что она нанимает или с чем как-то иначе связана, – первосортное. Ее одежда, ее мебель, ее собрание предметов искусства, даже ее рабы – все это очень высокого качества.

– Мне бы хотелось однажды посмотреть на ее дом, – задумчиво сказала Юлия.

– Но головорезы Милона сказали, что напавшие на нас люди – очень плохие бойцы из плохой школы. Даже если допустить, что они говорили так из-за обычного соперничества между школами, те типы и вправду выглядели отнюдь не экспертами. И они были не очень-то миловидны. Если б Клодия наняла убийц, она наняла бы только лучших.

– Нет настолько низкого занятия, чтобы нельзя было соблюдать хороший вкус, – заявила Юлия. – Я все-таки думаю, что ты пытаешься доказать ее невиновность вопреки всем уликам.

– Тогда слушай дальше.

И я рассказал о беседе с Нарциссом. Больше всего мою слушательницу захватило то, как Асклепиад поставил диагноз травмы, причиненной упавшей с крыши черепицей.

– Он и вправду может вскрыть человеку голову и вылечить такую ужасную рану? – спросила она, уронив свое опахало и восхищенно сжав руки. – Такое искусство воистину должно быть даром богов!

– Что ж, если кто-нибудь и может это сделать, то только Асклепиад. А теперь слушай внимательно. Это все были пустяки.

– Пустяки! – воскликнула девушка, прежде чем я успел продолжить. – Все вы, мужчины, проводите дни, замышляя, как бы ранить людей, и боготворите худших из убийц, но когда кто-нибудь может вот так спасти раненого от смерти, ты считаешь, что это пустяки!

– Я не расхаживаю повсюду, раня людей, – запротестовал я. – И я не восхищаюсь теми, кто так поступает. Кроме того, мы не знаем, выживет ли он. Может, как раз сейчас воды Стикса плещутся о лодыжки Марка Цельсия…

Как мы вляпались в эту тему?

– Довольно. Позволь мне рассказать о менее достойном восхищения враче, – вернулся я к изначальному предмету разговора.

Юлия слушала с открытым ртом, как я описывал деятельность покойного Аристона из Ликии.

– О, какая мерзость! – вскричала она. – Врач, давший клятву Гиппократа, намеренно отравляет своих пациентов!

– Думаешь, сейчас ты потрясена? – спросил я. – Он был врачом нашей семьи. А теперь представь, что я заболел…

– Думаешь, ты достаточно важен, чтобы тебя отравить?

– Некоторые считают, что я вполне заслуживаю того, чтобы быть убитым.

– Они могли бы заколоть тебя на улице – это возможно. За такое обычно полагается временное изгнание. Но за отравление приговаривают к ужасному наказанию.

– Сложная загадка, из которой вытекает еще один вопрос. Если ее не подозревает только ленивый, почему Клодия отравила Целера? Она должна была понимать, что прежде всего подумают на нее. Если она, как ты предполагаешь, желала отвести от себя подозрения, разве не наняла бы она убийц, чтобы сразить его в городе? Все невольно решили бы, что его убил один из многочисленных политических врагов.

Мои слова дали Юлии пищу для размышлений.

– Это все запутывает.

– Итак, выяснив, что яд добыли у Гармодии и что Аристон был, так сказать, средством, с помощью которого яд передали жертве, я отсеял многочисленных подозреваемых, чтобы определить, кто именно нанял Аристона.

– А это должен быть только один человек? – спросила Юлия.

– Что ты имеешь в виду?

– Как ты сказал, Целер не испытывал недостатка во врагах. Может, Аристон продавал свои услуги нескольким из них? Он мог брать плату не только у одного, и при этом каждый из них считал бы, что только он нанял Аристона.

– Об этом я не подумал, – признался я, заинтригованный ее идеей. – Это породило бы некоторые интересные судебные проблемы в определении вины, верно? Я имею в виду, если технически это не было заговором, как суды назначили бы подсудимым наказание? Дали бы каждому кусочек смертного приговора? Нашли бы для всех очень крошечные островки?

– Осади свое воображение, – сказала Юлия. – Наверное, только сагу осудили бы по всей строгости закона, и, может, еще врача-грека. Тех, кто его нанял, могли бы отправить в ссылку, поскольку они, скорее всего, знатные люди. Им, по крайней мере, дали бы возможность благородного самоубийства.

– Вероятно, – задумчиво сказал я, но потом покачал головой. – Все равно такой вариант отпадает. Чем больше людей Аристон вовлекал бы в свои дела, тем больше был бы шанс разоблачения. Он был осторожным человеком, а яд пользуется дурной славой оружия труса. Не могу себе представить, чтобы у него хватило храбрости одурачить подобным образом много нацелившихся на убийство людей. Думаю, он продавал свои услуги одному из них и считал себя в безопасности.

– Над этим стоит подумать… Еще что-нибудь?

– Да, я посовещался с Флавием, воинственным трибуном прошлого года.

И я рассказал Юлии и об этой беседе.

– Он полностью оправдал мои надежды, оказавшись неистовым, несносным, противным и твердым сторонником Помпея.

– Что ж тут плохого?

– Он слишком хорош, чтобы на самом деле быть таким. Кроме того, в нем все возглашает о готовности, даже о нетерпении собственноручно пролить кровь врага. Я просто не думаю, что яд в его стиле, хотя смерть Целера была для него крайне удачной и своевременной. К тому же, когда я упомянул об отравлении, он убедительно разгневался. Если б он ожидал, что его обвинят, то вряд ли смог бы по своему желанию выдать такой экстравагантный цвет лица.

– Я не уверена, что ты настолько точно судишь мужчин, насколько думаешь, но куда это нас ведет?

– Это оставляет нам курульного эдила Мурену, который доложил о смерти Гармодии, а потом якобы послал за отчетом, впоследствии исчезнувшим.

– Ты нашел Мурену?

– Нашел. Я же говорил, что сегодня я зря времени не терял.

Юлия похлопала меня по руке.

– Да, дорогой, я не хотела намекать, что ты – безответственный мальчик-переросток, который слишком много пьет. А теперь продолжай.

Я рассказал о своей беседе с Муреной на ювелирном рынке, закончив такими словами:

– А потом я вернулся на Форум, и ты меня нашла.

– Что касается политики, Мурена говорит в точности как ты, – заметила девушка.

– В том-то и проблема. Мне этот человек отчасти нравится. Но я не буду отрицать, что меня и раньше дурачили.

– Слишком многое здесь не сходится, – сказала Юлия. – Должно существовать нечто, что мы упустили.

– Без сомнения, – мрачно ответил я. – Уверен, со временем это всплывет, но именно времени-то нам и не хватает. Будет мало толку, если спустя шесть месяцев я проснусь в дырявой палатке в Галлии, в лагере, вокруг которого тысячи тысяч дикарей бьют в барабаны и гудят в рога, и закричу: «Эврика!».

– Да, толку нам от этого было бы мало, – согласилась моя невеста.

– Ты слышала что-нибудь полезное прошлой ночью?

– Возможно. После того как закончился пир и рабы ушли праздновать, мы прибрались в триклинии, и знатные дамы из разных домов стали посещать друг друга, принося подарки. Такова традиция.

– Я знаком с этим обычаем, – ответил я. – В доме моего отца нет госпожи с тех пор, как умерла моя мать, а сестры мои вышли замуж, но я помню, как все они сходились на Сатурналиях.

– Поскольку мой дядя – верховный понтифик, мы никуда не пошли. Все пришли к нам. Только семья фламина Диалиса имеет такой престиж, и почти тридцать лет не было ни одного такого фламина.

Верховный жрец Юпитера был настолько связан ритуалами и табу, что становилось все труднее найти кого-нибудь, кто захотел бы занять эту должность, какой бы престижной она ни была.

– Я знаю, почему Цезарь захотел стать верховным понтификом, – сказал я. – Его подвигла на это мать. Аурелия просто хочет, чтобы каждая женщина в Риме, даже дамы из самых высоких по рангу семейств, приходили к ней и унижались.

Юлия ударила меня кулаком в бок.

– Прекрати! Как обычно, начались сплетни. Люди свободнее высказываются во время Сатурналий, чем в другие времена. Множество сплетен касалось Клодии.

– Все предполагают, что она отравила Целера?

– Конечно. Но не только это. Похоже, общеизвестно, что она – тот ум, который стоит за восхождением ее брата к политической власти. Они неистово преданы друг другу, все это знают. И она вполне может принимать за него большинство решений.

– Меня это не удивило бы, – сказал я. – Клодий явно не самая яркая звезда на римском небосклоне.

– Поэтому, – сказала Юлия, наклоняясь ближе ко мне и принимая заговорщицкий вид, – если б кто-нибудь захотел уничтожить Клодия, не навлекая на себя ярость его черни, разве не имело бы смысл избавиться от Клодии?

– Я думал, ты придерживаешься мнения, что она виновна, – сказал я.

– Я пытаюсь думать, как ты, тупица! – Еще один удар в бок. – А теперь внимание. Отравив Целера, кто-то надеялся не только избавиться от него как от врага, но и опозорить Клодия, а возможно, полностью устранить его, сделав так, чтобы сестру, от которой тот зависит, приговорили к смерти как отравительницу. Даже если Клодий способен сам справиться со своей карьерой, позор был бы сокрушительным. Этот план вычеркивает из твоего списка нескольких подозреваемых?

– Вычеркивает, – признал я. – Если настоящей целью был Клодий, значит, кто-то хочет лишить Цезаря поддержки в Городе, пока тот будет в Галлии… – Я с подозрением взглянул на собеседницу. – Ты ведь не заварила все это, чтобы обелить своего дядю?

– Я всего лишь добиваюсь правды и справедливости, – ответила Юлия с кроткой невинностью, а потом глаза ее вдруг стали большими и тревожными. – Те люди, вон там!

Я оглянулся, ожидая увидеть убийц.

– Где? Нас кто-то преследует? Меня, я имею в виду?

Сунув руку под тунику, я схватился за рукоять кинжала. Нигде не было видно ни головорезов-северян, ни неотесанных марсов.

– Да нет же, идиот! Два старых раба вон там. Они принадлежат моей бабушке и ищут меня. – Юлия откинула покрывала и быстро поцеловала меня. – Я должна бежать обратно. Будь осторожен.

А потом она встала и ушла, завернув за угол храма.

Глава 12

Еще несколько минут я сидел в портике храма, наслаждаясь светом солнечного утра. Бо́льшую часть мусора после праздника подмели и вывезли на телегах, и Форум почти вернулся к своему привычному состоянию величественной красоты, от которой не отвлекала взгляд обычная бурлящая толпа. Но хотя Рим – самый красивый город, он может быть странным и опасным местом.

Я решил, что есть еще один человек, с которым я должен поговорить, хотя меня и ужасала такая перспектива. У меня не было предлога откладывать этот разговор, не считая собственной трусости. С другой стороны, я считал трусость отличным поводом избежать опасности. Она спасала мне жизнь много раз. Но время поджимало, а такой разговор давал мне слабый шанс, и им следовало воспользоваться.

Со вздохом смирения я встал со скамьи, спустился по ступеням маленького храма и пошел вокруг подножия Капитолия к Марсову полю и цирку Фламиния.

Было около полудня, когда я добрался до ларьков и палаток. Их было не так много, как три дня тому назад. Неужели и вправду прошло всего три дня? Это казалось почти невероятным. Многие продавцы избавились в праздник от всех своих товаров и вернулись домой, чтобы привезти еще; другие закончили деловой сезон и не вернутся до весны.

Я почти надеялся, что Фурии там тоже не будет. Я шел долго, и за это время мне пришлось посмотреть своему страху в лицо. Дело было не только в том, что она – прекрасная женщина, очень ловко обращающаяся с ножом (я и раньше без трепета противостоял женщинам-убийцам). Нет, мне пришлось признаться: дело в том, что она – стрига. Может, я и образованный римский аристократ, но мои корни уходят в землю Италии глубоко, как корни древнего оливкового дерева. Мои предки-крестьяне съеживались в страхе перед такими женщинами, и их кровь в моем сердце и венах оказалась сильнее смеси латинского и греческого образования в моем мозгу.

Я увидел палатку Аскилты, но прошел мимо, не взглянув на нее. Насколько я понимал, этой женщине грозила бы опасность, заговори я здесь с нею. Я испытывал тревожное, но знакомое ощущение, что за мной наблюдают из каждой палатки и из каждого ларька, мимо которых я проходил: слишком уж я отличался от здешнего люда.

И вот я очутился перед аркой, занавешенной знакомыми драпировками Фурии. Я сделал глубокий вдох, придал лицу выражение напускной храбрости, отодвинул занавеску и шагнул внутрь.

Фурия гневно взглянула на меня из-под полей своего странного головного убора.

– Не ожидала, что ты снова будешь что-то тут вынюхивать.

– Вот как, не ожидала… Ты вообще не ожидала увидеть меня живым – по крайней мере, с целыми глазами.

– Эти неумелые дураки!.. – Гадалка успокоилась и изобразила слабую улыбку. – И все-таки, как вижу, ты здесь без толпы ликторов, явившихся меня арестовать… Тебе не слишком повезло с друзьями, охраняющими закон, да?

Я присел, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Фурия, мне нужно получить кое-какие ответы, и я не покину эту палатку, пока не получу их.

– Ты и вправду думаешь, что я предам свою религию? – спросила женщина.

– Я не буду просить тебя об этом. Мне нужно схватить убийцу. Я расследую смерть Квинта Цецилия Метелла Целера, но тот же человек, который его отравил, убил и Гармодию. Она была главой вашего культа, не так ли? Разве ты не хочешь увидеть, как за нее отомстят?

– Она уже отомщена!

Глаза Фурии смотрели на меня, не мигая, как глаза бронзовой статуи, и прочесть в них можно было не больше, чем в глазах статуи.

– Я не понимаю… – пробормотал я.

– Ты многого не понимаешь, сенатор.

– Тогда давай поговорим о том, что мне известно. Мне известно, что Гармодия продавала яд греческому врачу по имени Аристон из Ликии. Несколько месяцев назад она продала ему медленно действующее снадобье, которое вы, отравительницы, зовете «другом жены».

При этом названии глаза гадалки слегка расширились. Я сумел ее удивить.

– Этот яд убил Целера, – продолжил я. – Прошло немного времени после его смерти, и Гармодию прикончил тот, кто хотел замести следы. Спустя несколько дней врач тоже умер, предположительно, из-за несчастного случая, но мы-то с тобой знаем, что это не так, да, Фурия?

– Гармодия была дурой! – сказала стрига. – Она слишком много якшалась с тем греком. Одно дело – продавать что-то женщине, которая собирается избавиться от бьющего ее мужа, или сыну, ищущему легкий способ отделаться от зажившегося на свете богатого отца. Что для нас подобные люди? Но грек был злым человеком. Он убивал тех, кто доверился его попечению. Хуже того, он продавал свои услуги убийцы другим.

Похоже, даже у отравителей имелся свой кодекс чести, и Аристон перешел все границы.

– Почему ты говоришь, что Гармодия уже отомщена? – спросил я Фурию.

– Ее убил грек.

– Ты в этом уверена?

– Конечно. Он был выдающимся и уважаемым человеком.

Женщина произнесла эти слова с испепеляющим сарказмом, который можно услышать только от италийской крестьянки или от Цицерона в его лучшие дни.

– Он не мог допустить, чтобы Гармодия его разоблачила, и поэтому убил ее, – заявила она.

– Гармодия шантажировала Аристона? Она требовала у него деньги в обмен на молчание?

Фурия долго и пристально смотрела на меня.

– Да. Я сказала ей, что она дура. Но она была жадной.

– Как же она собиралась разоблачить его без риска навлечь на себя ужасное наказание, предназначенное венефикам?

Гадалка, как ни странно, засмеялась.

– Гармодия не была римским политиком. Она не угрожала обличить его на народных собраниях. Она бы просто дала знать о его делах многим людям во многих местах. Он никогда не говорил ей, кого отравляет, но у нас есть свои способы узнавать о таких вещах. Гармодия была бы уже далеко, прежде чем он смог бы впутать ее в судебный процесс.

– Мой друг – тоже греческий врач, но честный – рассказал мне, что сегодня самое смертоносное оружие в Риме – это слово, произнесенное вслух.

– Значит, твой друг – мудрый человек. О некоторых вещах лучше не говорить.

– Расскажи мне, Фурия, о твоем культе…

– О моей религии! – неистово поправила женщина. – Твое подглядывание было осквернением, и за него ты должен был умереть.

– В этом есть то, что меня озадачивает, – сказал я. – Хотя мне ненавистны ваши ритуалы, я признаю́, что твоя религия очень древняя и что это одна из исконных религий Италии.

– Так и есть. Мои праматери исполняли наши ритуалы задолго до того, как здесь появились вы, римляне. Даже вы переняли их, прежде чем начали подражать грекам с юга. Вы, римляне, называете человеческие жертвоприношения злом, однако позволяете мужчинам сражаться насмерть на своих погребальных играх.

– Это другое дело, – сказал я, – и это преследует другую цель. И мужчин там не всегда убивают. Ты должна понять различие между…

– Мне плевать на ваши различия! Накануне праздника Сатурна ты видел, как мы принесли в жертву раба. В прежние дни, прежде чем ваши цензоры сделали это уголовным преступлением, в жертву приносился доброволец. Во времена ужасных потрясений правитель нашего народа добровольно проливал свою кровь в мундус ради блага своих людей. Что значат ваши убийства быков, баранов и хряков по сравнению с такой жертвой?

– И все-таки, почему вы позволяете присутствовать на обрядах такой древней и священной религии женщинам-патрицианкам? Вы должны понимать, что они приходят туда только ради возбуждения, ради нездорового трепета, который сопутствует запрещенным делам. Я знаю, ваше жертвоприношение – священный ритуал с целью умилостивить ваших богов. Почему же вы позволяете осквернять свою религию чужеземным людям, которые наслаждаются ею, как чем-то злым?

– Разве это не очевидно, сенатор? – Фурия многозначительно улыбнулась. – Они – наша защита. Как я уже сказала, ты не привел с собой чиновников, дабы те арестовали меня и бросили в тюрьму. Не для того ли нужны эти отвратительные дамы? Они из самых высших слоев общества. И это тоже древняя традиция, римлянин. У вас на Сатурналии есть Царь Дураков. Эти женщины играют ту же самую роль, хотя мы им об этом не говорим. А поскольку они женщины, их присутствие не оскверняет наши ритуалы так, как осквернило твое.

– Там присутствовали и мужчины, – сказал я. – И, по крайней мере, один из них был римлянином.

– Кроме тебя, сенатор, там не было мужчин, а только создания в масках, смахивающие на мужчин: они нужны для того, чтобы музицировать и охранять наши торжественные церемонии.

– Кто тот римлянин в маске, который вызвался убить меня, Фурия? Его голос мне знаком. Он не из твоих стриг и не из твоего народа.

– Тем не менее, он один из нас. Это он отомстил за Гармодию.

Смутный свет начал просачиваться сквозь мрак, окутывающий это запутанное, словно проклятое демонами дело.

– Значит, он убил Аристона? – уточнил я.

– Да. Он сказал, что сделает это по-римски и принесет его в жертву богу реки.

Эти слова заставили меня помедлить. А потом я спросил:

– Ты имеешь в виду, что он сбросил его со Свайного моста?

Я предполагал, что Аристон шел через мост Фабриция на остров, где жили многие римские врачи.

– Да, – ответила гадалка. – Почему я должна его тебе выдавать? Может, он и римлянин, но он отомстил за нашу сестру.

Я подался ближе к ней.

– Не думаю, что он это сделал, Фурия. Думаю, именно этот римлянин нанял Аристона, чтобы отравить Целера. Больше того, я думаю, что он сам убил Гармодию, чтобы замести следы. Аристон был трусом, которому нравилось пускать в ход яд, не пачкая руки кровью. А твой римлянин наслаждается, проливая кровь. Он убил Гармодию, потом убил Аристона, чтобы уничтожить последнюю связь между собой и отравлением, и, сделав это, еще больше втерся к тебе в доверие. Он умный человек, Фурия, умнее, чем ты, и почти такой же умный, как я. Я собираюсь найти его и позаботиться о том, чтобы правосудие свершилось, даже если мне придется свершить его самому.

Моя собеседница долго изучала меня холодными спокойными глазами.

– Даже если б я тебе поверила, я не смогла бы назвать его имя. Я связана священной клятвой и не могу выдать посвященного чужаку, пусть этот посвященный и согрешил против богов.

Я знал, что бесполезно пытаться сломить такую решимость, и поэтому встал.

– Тогда доброго дня тебе, стрига. Полагаю, я узнаю имя человека, которого ищу, прежде чем сядет солнце. Я чувствую это теперь точно так же, как ты читала мое будущее по моей ладони и моей крови.

– Минутку, сенатор, – остановила меня женщина.

Я ждал.

– Это была и твоя, и моя кровь, – поправила меня Фурия. – Скажи мне одно: когда я впервые тебя увидела, ты был беспощадным и решительным, как гончая, идущая по следу. Ты был таким же и в тот раз, когда явился ко мне недавно, хотя я понимала, что ты в придачу меня боишься. Но теперь ты зол. Почему?

Несколько мгновений я разбирался в своих чувствах.

– Я был полон решимости выяснить, кто убил Целера, потому что он член моей семьи и гражданин. Но римляне моего класса убивали друг друга веками, и порой мы словно напрашиваемся на то, чтобы быть убитыми. Гнев в таких случаях так же бесполезен, как и гнев, направленный на вражеского солдата, который убивает из чувства долга и по обыкновению. А еще я хотел позаботиться о том, чтобы женщину не осудили несправедливо, хотя на руках ее много крови и ее брат – мой смертельный враг.

Я помолчал, думая о том, что же разбудило во мне гнев, а затем продолжил:

– Твой барабанщик под маской, эта римская свинья, убил никудышного человека. Но он сделал это в насмешку над одним из самых древних наших ритуалов, жертвоприношения на майские иды, когда священных аргеев, соломенные чучела, бросают в Тибр со Свайного моста[62]. Политика – одно дело, святотатство – совсем другое.

Фурия отвернулась и порылась в одной из своих корзин.

– Римлянин, ты не друг ни мне, ни моим людям. Но, я думаю, ты хороший человек, а такие люди в Риме редки. И твои боги присматривают за тобой – это я увидела во время твоих прежних визитов. Возьми вот это.

Она протянула мне что-то. Это был крошечный бронзовый диск с отверстием на одном краю, висящий на кожаном шнурке. Я взял его и осмотрел в неярком свете палатки. На одной его стороне были письмена на языке, который никогда прежде мне не встречался. На другой – изображен стилизованный глаз, окруженный линиями, похожими на лучи.

– Он защитит тебя и поможет выследить зло, – сказала гадалка.

Я повесил диск на шею.

– Спасибо, Фурия.

– Никогда не забывай о нас. Однажды ты можешь стать высшим магистратом и почувствуешь, что должен уничтожить нас. Такое пытались сделать и раньше, много-много раз. Это бесполезно. Ты никогда не сможешь снова найти наш мундус, я обещаю, хоть прочеши весь Ватикан. Боги привели тебя туда по каким-то своим причинам, но их цель была достигнута. А теперь иди. Я отзову своих псов, они тебя больше не потревожат.

Женщина опустила взгляд, и ее лицо скрылось под жесткими черными полями ее шляпы. Я повернулся и вышел.

Было далеко за полдень, когда я прошагал обратно через Марсово поле и вошел в Город через Приречные ворота. Впервые после возвращения в Рим я был уверен в себе. Я чувствовал – со мной удача и, может быть, даже боги. Возможно, амулет с глазом, который дала мне Фурия, тоже помогал. Я ощущал, что каким-то необъяснимым образом вижу все вещи яснее: не только их внешний вид, но и их тайный смысл.

Миновав скотный рынок, я посмотрел вверх и увидел справа красивый храм Цереры, стоящий низко на склоне Авентина: он был словно озарен внутренним светом и почему-то казался больше обычного. Я замер, разинув рот, пораженный этим видением, заставляя прохожих таращиться и показывать на меня пальцами.

Я понял, что именно проморгал. Мы с Юлией обсуждали это не больше двух часов тому назад. Если б расследование было простым, такое никогда не укрылось бы от меня. Но ведьмы, их ужасные ритуалы, присутствие на них чудаковатых патрицианок и все остальные нагроможденные в деле странности заставили меня это просмотреть. А может, Юлия права и я действительно иногда бываю тупым…

В развевающейся из-за быстрого бега тоге я добрался до храма и практически спрыгнул с лестницы туда, где находились кабинеты эдилов. Пожилой вольноотпущенник испуганно поднял взгляд.

– Мне нужно одолжить твоего мальчишку, – сказал я.

– Ничего подобного ты не сделаешь! – сообщил старик. – Ему надо работать.

– Я – сенатор Деций Цецилий Метелл-младший, сын цензора Метелла. Я важный человек, и я требую, чтобы ты дал мне этого мальчика на час.

– И не подумаю, – замотал головой вольноотпущенник. – Я – клиент государства, и я здесь главный, а ты всего лишь сенатор без каймы на тоге. Стань эдилом, и тогда сможешь мной командовать, но не раньше.

– Хорошо, – проворчал я, шаря в своем быстро худеющем кошельке. – Сколько?

Вскоре мы достигли договоренности.

На улице мальчик пошел рядом со мной – вся эта ситуация его не радовала.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он.

– Ты сказал, что пришел раб и забрал отчет об убийстве Гармодии. Ты узнал бы этого раба, если б снова его увидел?

Мальчик пожал плечами.

– Не знаю. Это был просто государственный раб. Они все похожи друг на друга. Я – храмовый раб.

– Тут для тебя есть еще один серебряный денарий, если ты приведешь меня к нужному человеку.

Лицо юного раба просветлело.

– Я попытаюсь.

Мы тащились от базилики к базилике, и мальчик щурился на рабов, стоявших в ожидании, когда кто-нибудь скажет им, что делать. Поскольку суды не заседали, дел было немного. Вот одна из проблем Рима: рабов слишком много, а работы для них недостаточно.

Мы начали с базилики Опимии, и мальчик не увидел там никого знакомого. То же самое повторилось и с базиликой Семпронии. В конце концов, мы отправились к базилике Эмилии, и, похоже, тут нас тоже ожидал тупик. Я уже начал сомневаться в своей новой, дарованной богами прозорливости, когда мой спутник потянул меня за рукав и показал куда-то.

– Вон он, там!

Человек, на которого он показал, был невысоким, лысеющим, среднего возраста и одетым в темную тунику, как и большинство рабов. Он держал восковую табличку и делал пометки, очевидно, подсчитывая огромные свертки толстой ткани, лежащие у его ног. Думаю, ткань предназначалась для того, чтобы сделать из нее навесы для заседающих на улице судов.

– Ты уверен? – спросил я мальчишку.

– Теперь я вспомнил. Пошли.

Мы подошли к рабу со свертками, и он поднял глаза от таблички.

– Могу я чем-нибудь тебе помочь, сенатор?

– Надеюсь, да, – кивнул я. – Ты выполняешь поручения для судов?

– Почти каждый день, когда они заседают, – ответил раб. – Я занимаюсь этим двадцать лет.

– Отлично. Примерно в мартовские иды не ходил ли ты в храм Цереры, чтобы принести отчет эдила Мурены? Отчет, который он составил для одного из преторов, вероятно, городского.

Раб сунул стилус[63] за ухо, освободив таким образом руку, чтобы почесать безволосую голову.

– Я выполняю столько подобных поручений, и это было довольно давно… Я не припоминаю…

– Конечно, ты помнишь! – настойчиво сказал храмовый мальчик. – Ты спросил насчет отборочных скачек, которые шли в тот день в цирке, и я сказал тебе, что новые «синие»[64] испанские лошади – лучшие, каких когда-либо видели в Риме, и что я наблюдаю за ними всю неделю. Я вспомнил об этом, когда сейчас тебя увидел, узнав по родинке на лице.

Возле левого уха государственного раба и правда было маленькое пятно винного цвета.

Он улыбнулся, припоминая.

– И ты сказал мне, что две «черные» лошади по кличке Дамон и Пифий тянут постромки и что они лучше «красных» Жаворонка и Воробья. Я выиграл кое-какие деньги на следующих скачках благодаря этим подсказкам… Да, теперь я вспомнил.

Можно не сомневаться, что римлянин, какое бы место он ни занимал в жизни, будет помнить клички лошадей, даже если забыл имена своих родителей или богов.

– Значит, ты помнишь отчет? – спросил я, ликуя и в то же время желая придушить их обоих.

– Ну, да, но…

Голос раба прервался, как будто что-то мешало его довольно ограниченным способностям к рассуждению.

– Что «но»? – спросил я нетерпеливо.

– Ну, отчет предназначался не для курульного эдила Гая Лициния Мурены – он был для эдила плебеев Луция Кальпурнии Бестии.

Я мог бы расцеловать его.

– Значит, ты доставил отчет ему и он отнес его в суд претора?

– Да, точно, доставил, но он просто взял его и ушел в сторону скотного рынка. Однако мне было все равно. Моя работа состояла в том, чтобы принести отчет.

Я дал денег обоим рабам и велел им вернуться к своим делам.

Едва касаясь ногами земли, я снова обогнул подножие Капитолия и шел вдоль северного края скотного рынка до тех пор, пока опять не очутился в окрестностях храма Портуна, среди густых запахов наших замечательных, но слишком уж ароматных сточных труб.

Второй раз за день я поднялся по лестнице с медицинскими символами и нашел на террасе вольноотпущенника Нарцисса – тот сидел за маленьким столом и поглощал то ли поздний второй завтрак, то ли ранний обед. Увидев меня, он удивился.

– Добрый день, уважаемый врач Нарцисс, – сказал я, лучась жизнерадостностью.

– Сенатор! Я не ожидал так скоро снова тебя увидеть. Ты ко мне присоединишься?

– А ты уверен, что я не буду в тягость?

Внезапно я понял, как давно завтракал.

– Высокий гость никогда не в тягость. – Медик повернулся к рабу. – Тарелку и кубок для сенатора.

Не успел я привести в порядок свою тогу, чтобы сесть, как слуга вернулся. Несколько минут мы молча жевали, соблюдая приличия, а потом я откинулся на спинку стула, и раб снова наполнил мой кубок.

– Как прошла операция? – спросил я.

Лицо Нарцисса прояснилось.

– Идеально! Асклепиад – самый изумительный из врачей. Марк Цельсий должен полностью выздороветь, если не начнется инфекция. Асклепиад и вправду поднял отделившийся кусок кости и счистил прямо с мозга запекшуюся кровь и несколько маленьких осколков кости, а потом вернул кость на место и закрепил ее серебряной проволокой.

– Он – бог среди лекарей, – сказал я, вылив немного вина на пол и совершив тем самым либатий[65], чтобы боги не приняли мои слова как вызов и не стали завидовать моему другу Асклепиаду.

– И, – Нарцисс заговорщицки подался ко мне, – на самом деле он многое сделал собственными руками, вместо того чтобы просто руководить своими рабами. Я говорю это только потому, что знаю – ты его друг.

– Это будет нашим секретом, – заверил я молодого врача. – А теперь, друг мой Нарцисс, мне только что пришло в голову, что нынче утром я забыл расспросить тебя кое о чем, касающемся кончины твоего патрона.

– О чем я могу тебе рассказать?

– Насколько я понимаю, он упал с моста и утонул. Ты, случайно, не знаешь, где была пирушка, на которой он столько выпил?

– О, да. Бо́льшую часть вечеров Аристон ужинал не дома, часто в гостях у какого-нибудь выдающегося человека. В тот день, как раз перед уходом, он сказал, что если возникнет чрезвычайная ситуация – он имел в виду внезапное заболевание кого-нибудь из очень богатой и известной семьи, – его следует искать в доме эдила Луция Кальпурния Бестии.

– Кальпурния Бестии, – повторил я, только что не мурлыча.

– Да, – подтвердил Нарцисс, слегка озадаченный моим тоном, и показал на юг. – Это где-то на Авентинском холме. Наверное, Аристон спустился поздно, когда давно уже стемнело, и не подумал попросить у эдила раба для сопровождения. Обычно он соблюдал умеренность, но большинство на пирах слишком много пьют.

– Распространенная слабость, – заметил я.

– Да. Так вот, когда он спустился с холма, вместо того чтобы пойти прямо домой, он, должно быть, нечаянно свернул налево и не осознавал этого до тех пор, пока не очутился на Свайном мосту. Ночь была очень темной, я это помню. Даже рядом с домом легко было заблудиться. Наверное, Аристон подошел к парапету, чтобы определить, где находится, а может быть, его начало рвать. Как бы то ни было, он слишком сильно перегнулся и упал, ударившись головой. Его нашли на берегу всего в нескольких шагах вниз по течению.

Я встал и взял руку доктора в свои, развеселившись благодаря и вину, и выслушанному рассказу.

– Спасибо тебе, друг мой Нарцисс, спасибо тебе. Ты оказал мне неоценимую помощь, и я от всего сердца порекомендую тебя своей семье.

Врач просиял.

– Я счастлив предоставить любую услугу знаменитым Метеллам.

Я покинул террасу, смеясь и насвистывая. Должно быть, я казался законченным психом, но мне было все равно, как я выгляжу. Я пошел к своему дому, не чувствуя, сколько миль мои ноги отмерили за этот длинный день. Мне предстояло пройти еще больше, прежде чем я смогу уснуть честно заслуженным сном.

На ходу я думал о Кальпурнии Бестии. Бестии, коварном шпионе Помпея в заговоре Катилины. Бестии, который сделал бы что угодно, дабы продвинуться вместе с Помпеем. А что может быть лучше, чем уничтожить соперника Помпея по господству над Галлией – Целера? Бестия не знал, что Помпей и Цезарь уже пришли к соглашению насчет Галлии. А может, и знал. Возможно, Гней Помпей хотел, чтобы Цезарь отправился в Галлию и потерпел там неудачу – тогда сам он получил бы командование после того, как врага уже потреплет его товарищ по триумвирату. В любом случае, аккуратно подставив Клодия через его сестру, Бестия только помог бы укрепить позиции Помпея в городе и одержать верх над Цезарем, уничтожив его ставленника.

О да, Бестия… Кальпурний Бестия, чей голос я узнал на Ватиканском поле, хотя тот и был приглушен маской. Я мог бы и раньше сообразить, кто это, не будь я тогда так перепуган. Бестия, которого я видел всего лишь прошлой ночью, с выкрашенным в красное лицом – не потому, что его избрали Царем Дураков, а для того, чтобы скрыть отметины, оставленные моим цестусом.

Я невольно изумился хитрости и дерзости этого человека. Он достиг своих целей окольными путями и аккуратно замел следы. И совершил всего две оплошности: не учел краткого упоминания об убийстве Гармодии в табуларии и не ликвидировал раба, которого послал в храм Цереры. Нет, три. Он не сумел убить меня. Об этой последней оплошности ему предстоит пожалеть.

Глава 13

День подходил к концу, когда я закончил письмо, скатал его в свиток и запечатал.

– Гермес!

Парень подошел к моему столу. Он почти оправился после излишеств прошлой ночи. Я протянул ему письмо.

– Отнеси это в дом эдила Луция Кальпурния Бестии. Он где-то на Авентине.

– Авентин! – застонал мой слуга. – Разве это не может подождать до завтра?

– Нет, не может. Отнеси письмо его привратнику и скажи, что вопрос не терпит промедления. Не жди ответа – просто уходи и возвращайся прямиком сюда. Не теряй времени!

Что-то в моем тоне пробилось сквозь туман его похмелья, и Гермес утратил свое обычное нахальство. Он кивнул и вышел.

Я открыл сундук с оружием и вынул свои мечи. Военный меч был слегка громоздок для моих целей, поэтому я выбрал гладий – меч поменьше, такие обычно в ходу на аренах. Клинок его суживался посередине, как осиная талия, выпуклые края были заточены до остроты бритвы, а длинная верхняя часть подходила для того, чтобы колоть ею.

Я проверил края лезвия, нашел пару немного затупившихся мест и слегка прошелся по ним маленьким точильным камнем, после чего проделал то же самое со своим кинжалом.

Приведя все в порядок, я откинулся на спинку стула и посмотрел через окно на запад. Грозовые тучи громоздились за Капитолием, черные и зловещие. Я прилег ненадолго, чтобы собраться с силами. И несмотря на напряжение, заснул.

Меня разбудило возвращение Гермеса. Свет в небе почти угас, и я услышал отдаленный раскат грома. Я встал, чувствуя себя весьма освеженным и – как ни странно – в мире с самим собой. Я наметил ход действий и теперь доведу дело до конца любой ценой.

– Он его получил, – доложил мой раб. – Привратник сказал, что хозяин дома и что он немедленно отнесет ему письмо… – Юноша взглянул на оружие, разложенное на моем столе. – Что ты собираешься делать?

– Ничего, о чем тебе нужно беспокоиться, – ответил я, зашнуровывая охотничьи сапоги. – Подай мой темный плащ.

Я надел военный ремень и подвесил вложенные в ножны клинки к его кольцам, а потом заткнул за ремень цестус. Гермес протянул мне плащ, и я накинул его на плечи, спрятав под ним оружие, после чего слуга застегнул его на левом плече галльской фибулой.

– Лучше позволь мне пойти с тобой, – сказал он.

– От этого не будет толку. Оставайся тут и будь готов открыть мне дверь нынче ночью.

– А если ты не вернешься?

Парень был совершенно серьезен – редкая вещь для Гермеса.

– О тебе позаботятся, – сказал я ему.

– Позволь мне понести твой второй меч, – настаивал он.

– Я тронут твоей верностью, Гермес, но я еще не посылал тебя в людус для тренировок. Нынче ночью или все сложится так, как я надеюсь, – или нет. В любом случае твое присутствие не поможет, ты только подвергнешься ненужной опасности. А теперь мне надо идти.

Когда Гермес открывал мне дверь, на глазах его блестели слезы. В конце концов, он и вправду был неплохой мальчик – в свои лучшие дни. Дверь захлопнулась за моей спиной так, будто ей не суждено было больше открыться.

И вот я отправился в еще одну длинную прогулку по улицам Рима – возможно, свою последнюю прогулку. Свет быстро тускнел, скоро вокруг станет черным-черно. Уродливые тучи громоздились теперь высоко над Капитолием, и сквозь них змеились прерывистые молнии. Мы, римляне, любим знамения, и такие злые знамения были справедливыми и подходящими. Нынче ночью с кем-то случится что-то плохое.

Я вступил на северо-восточный край Форума и свернул на Священную дорогу. Темнота была такой плотной, что были едва видны даже самые белые здания, и мне приходилось время от времени останавливаться и ждать, когда вспышка молнии укажет мне направление. Потом я очутился на извилистой улице, которая поднималась на Капитолий. Крепчающий ветер дергал меня за плащ, но дождь пока не шел.

Римский закон и римские суды – лучшие в мире, но иногда они терпят неудачу. Очень умные и безжалостные люди знают, как обойти закон, как использовать суды к собственной выгоде, как подкупить присяжных и использовать власть честолюбивых лидеров фракций, чтобы обеспечить себе защиту. Некоторые худшие люди Рима были нашими должностными лицами, и они разбирались в законах лучше всех. В таких случаях тому, кто любит законы и обычаи Рима, приходится нарушать их, чтобы свершилось правосудие.

На вершине Капитолия я поднялся по ступеням огромного храма Юпитера. Низкий дымный огонь горел на алтаре, стоявшем у дверей храма. Внутри грозную статую бога освещало множество тусклых масляных ламп.

Вытащив меч, я отрезал маленький локон своих волос и бросил его на угли алтаря. Когда он зашипел и задымился, я воззвал к богу, воспользовавшись одним из множества его имен.

– Юпитер Тарпейский, карающий клятвопреступников, лжесвидетелей и предателей, услышь меня! Законы человека и общества твоего священного города терпят неудачу, и я должен действовать от твоего имени. Если мои дела тебе не по нраву, накажи меня, как пожелаешь.

Я сделал все, что мог. Спустившись по ступеням, я пересек широкую площадь, которая тянулась до обрывистого южного края Капитолия, нависающего над триумфальной тропой. Там я стал ждать. Я знал, что в храме должен быть по меньшей мере один служитель, присматривающий за лампами, но если не брать его в расчет, я как будто получил всю вершину холма в свое полное распоряжение. Потом вспышка молнии высветила человека, с трудом поднимающегося по тропе. Закончив подъем и выйдя на площадь перед храмом, он остановился и огляделся по сторонам.

– Здесь, Луций, – сказал я.

Человек повернулся, и я увидел блеск его зубов, когда он ухмыльнулся. Он медленно подошел ко мне. Как и я, Бестия надел темный плащ и под ним казался больше, чем запомнился мне. Капюшон его был опущен, поэтому я не видел почти ничего, кроме глаз и зубов.

– Меня удивляет, что ты и вправду пришел один, – сказал я.

– Я знаю, что ты человек слова, Метелл, и не жду, что мне понадобится помощь. Это было самое странное письмо, которое я когда-либо получал: «Убийство, отравление, предательство, святотатство. Нынче ночью я буду наверху Капитолия – один. Встреться со мной там, наедине, или увидишь меня в суде». Восхитительная краткость.

– Я всегда гордился своим прекрасным прозаическим стилем. Ты не против того, чтобы ответить на несколько вопросов, прежде чем мы начнем?

Мой противник посмотрел вверх.

– Ты не будешь задавать их долго, а? Начинается дождь, а я терпеть не могу мокнуть.

– Я буду краток. Все это было делом рук Помпея?

– Конечно, нет. Ты же знаешь, как служат великим людям, Деций: старайся делать то, чего они хотят, особенно выполняй самые неприглядные задачи, не дожидаясь, пока тебя об этом попросят. Тогда их руки останутся чистыми, но они будут сознавать, сколь многим тебе обязаны.

– А твой отвратительный ведьмовской культ? Как ты впутался в такое дело?

– Деций, в Италии есть много тайных религий, и я посвящен в несколько из них. Темные боги куда интереснее олимпийской компании. Поклонение им дает настоящее личное переживание вместо коллективной гражданской церемонии государственной религии.

– Я бы сказал, что ты мало уважаешь богов, – заметил я. – После того как ты швырнул Аристона со Свайного моста. А особенно болезненно я воспринимаю то, что ты послал людей убить меня во время Сатурналий, когда нельзя даже казнить приговоренных к смерти. И почему у тебя такие скверные головорезы?

Мой собеседник пожал плечами.

– Я небогат. Все по-настоящему хорошие головорезы работают на Милона или Клодия, поэтому я не смог нанять их, и мне пришлось пустить в дело жителей предместий, которые не знают, как я выгляжу. Теперь ты скажи кое-что: как ты обо всем догадался?

И я рассказал, в чем стоящий передо мной мужчина допустил промашки.

– Пусть это послужит для меня уроком, – сказал он, печально качая головой. – Всегда начисто заметать следы, даже если ради этого придется совершить еще несколько убийств.

Гроза быстро надвигалась. Молнии вспыхивали почти непрерывно, и ветер так сильно хлестал по сухим листьям вокруг нас, что они больно обжигали, попадая по лицу и по рукам. Я расстегнул плащ и дал ему упасть.

– Давай покончим с этим, – сказал я, вытаскивая меч.

Мне пришлось повысить голос, чтобы меня можно было услышать сквозь шум ветра.

Бестия снова ухмыльнулся.

– Итак, у нас будет собственная маленькая мунера? Здесь, на священной земле? Разве ты не боишься, что Юпитер прогневается?

– Если прогневается, он сможет сразить нас обоих. У него наготове множество боевых припасов.

– Так и есть. Что ж, я пришел один, Деций, но пришел подготовленным.

Кальпурний откинул капюшон, и я увидел, что на нем шлем. Потом он уронил плащ. У него был щит – маленькая квадратная парма, какие носят гладиаторы-фракийцы. Кроме того, Бестия надел кольчугу и поножи. Неудивительно, что он выглядел таким громоздким.

– На этот раз твоего маленького цестуса не хватит, чтобы перевес оказался на твоей стороне, Деций. Жаль, у нас нет эдитора[66], который дал бы сигнал к началу…

Я вытащил из-за ремня цестус и натянул его на руку.

– Пусть Юпитер решит, когда начинать. При следующем ударе грома.

Несколько секунд мы напряженно ждали, а потом яркая молния полыхнула так близко, что почти сразу вслед за этим грянул гром. Мы атаковали друг друга прежде, чем на звук ответило эхо.

Бестия наступал, высоко подняв и далеко выставив щит и низко опустив меч, большой легионерский гладий: он держал его у правого бедра, слегка направив острие вверх. Я сделал резкое движение своим меньшим мечом, целя ему в глаза, чтобы заставить вскинуть щит – и тут же нанес колющий удар вниз, пытаясь попасть в бедро над поножами. Он легко блокировал удар, опустив щит и в то же время сделав могучий выпад клинком в попытке выпотрошить меня. Я втянул живот и крутнулся вправо, разминувшись с его мечом всего на дюйм.

Особенно яркая вспышка на миг ослепила нас обоих, и я отпрянул, чтобы оказаться вне досягаемости меча противника.

Теперь дождь начинал лить всерьез, и при свете следующей вспышки я остановился, чтобы левой рукой подхватить свой плащ. К счастью, мои пальцы в цестусе были достаточно подвижны для такого маневра. Бестия напал, когда я нагнулся, и я неуклюже отпрянул, уходя от его полосующего клинка, но он ударил щитом и вскользь попал мне сбоку по голове.

Я упал на плиты и пнул, сбив его с ног. Бестия с грохотом рухнул, а я поднялся и тут же ринулся на него – он же, привстав на колени, отчаянно вскинул щит.

Я нанес удар поверх щита, пытаясь попасть ему в шею над кольчугой, но щит в последнее мгновение отбросил в сторону острие меча, и вместо этого оно угодило ему в плечо как раз над коротким железным рукавом.

Тем временем меч Кальпурния снова нацелился мне в живот, и я отбил клинок плащом, но меч рассек и плащ, и тыльную часть моего предплечья. Я отпрыгнул назад, бранясь, а мой враг тем временем кое-как встал – и тут еще одна молния на время ослепила нас. Я воспользовался передышкой, чтобы пошевелить пальцами левой руки и убедиться, что порез не искалечил меня. Бестия был быстрым, сильным, отлично натренированным и хорошо вооруженным, и для меня все могло закончиться очень-очень скверно.

При следующей вспышке я махнул плащом ему в лицо, чтобы ослепить, но он полоснул мечом, и кончик клинка рассек плащ почти сверху донизу. Увернувшись от следующего выпада, я слегка поскользнулся на мокрых плитах. Бестия снова напал, и я, швырнув располосованный плащ ему в лицо, пробежал несколько шагов, пока не сошел с плит и не встал твердо на шершавом камне.

Кальпурний находился справа от меня, и я попытался вспомнить те умные приемы, которым меня учили в людусе годы назад.

Снова высоко подняв щит, противник сделал выпад, целясь мне в грудь. Если нет щита, можно защищаться с помощью меча, хотя это крайне опасно, и к такому способу можно прибегнуть только от отчаяния. Но я и был в отчаянии. Наши клинки столкнулись, и я отбил его меч влево, а потом тут же лязгнул своим мечом по щиту, отбив его вправо и открыв брешь – и сделал выпад обеими руками.

Меч угодил в кольчугу и не проткнул бы ее, но удар цестуса по нащечной пластине шлема заставил Бестию качнуться. Он упал на спину, и я тут же налетел на него. Слишком поздно я увидел, как он поднимает ногу. Изукрашенная бронза поножей саданула меня в лицо, и я почувствовал, как кость в моем длинном метелловском носу со внятным треском прогнулась.

Шатаясь, я отступил. Под моими веками заискрились огни ярче молний. Кровь хлынула на грудь моей туники, и я упал, почувствовав под спиной неровный камень Капитолия.

Кальпурний встал. Его ослепила очередная молния. Я потряс головой, пытаясь разогнать искры перед глазами. Когда я снова смог видеть, он стоял надо мной, занеся меч над правым плечом. Гладий создан для того, чтобы колоть им, но рубит он тоже превосходно, и сейчас клинок опускался, чтобы нанести удар, который раскроит мне череп.

Чисто инстинктивно я вскинул левую руку. Лучше потерять ее, чем голову. Когда клинок опустился, я почувствовал, как руку тряхнуло до самого плеча. Меч попал в металлическую полосу моего цестуса. Острая сталь края меча вонзилась в более мягкую бронзу и на мгновение застряла там.

В тот же миг мой меч проник под щит над поножами Бестии. Потом я рванул клинок назад, рассекая внутреннюю часть его левого бедра, и ощутил, как острый край царапнул кость. А когда я высвободил меч, вслед за ним хлынул стремительный поток крови из перерезанной артерии. Кровь забрызгала мне лицо и руки, прежде чем я смог отползти назад и встать. Мой противник тоже стоял – как жертвенный бык, оглушенный ударом молота.

Меч и щит выпали из его онемевших рук, и впервые я понял, что теперь мы находимся на вершине Тарпейской скалы, всего в нескольких дюймах от ее края.

Ничто не спасет человека с рассеченной артерией, и я не хотел, чтобы Кальпурний умер подобным образом. Я схватил его за руку и повернул лицом к утесу. Молния озарила Форум далеко внизу.

– Ты не умрешь достойной смертью, Бестия! – сообщил я. – Вот как мы казним предателей!

Я прижал сапог к его заднице и толкнул. У него еще осталось достаточно сил, чтобы завопить, пока он падал.

Я устало повернулся и сошел со скалы казни. Прошагав по площади, которую поливал дождь, остановился у подножия лестницы храма, широко раскинул руки и закричал:

– Юпитер, Податель Дождя! Юпитер, Лучший и Величайший, услышь меня! Угодил ли я тебе? Я осквернен кровью и не могу войти в твой храм, но я стою здесь в ожидании твоего суда!

Я ждал долго, наблюдая за богом в храме, но больше не было ни молний, ни грома. Дождь начал хлестать еще сильней. Я вложил меч в ножны и снова сунул цестус за ремень. А потом медленно спустился по извилистой дороге по склону Капитолия. Задолго до того, как я добрался до темного Форума, добрый дождь Юпитера смыл с меня всю кровь.

* * *

Все описанное здесь произошло в год 695 города Рима, в консульство Марка Кальпурния Бибула и Гая Юлия Цезаря.

Глоссарий

Термины применялись на 695-м году Республики.

Acta diurna – буквально «ежедневные дела». Отчет о делах Сената и других новостях, который писался на белых досках и размещался на Форуме. Вероятно, обычай был установлен Юлием Цезарем в бытность его эдилом и стал весьма популярен. По сути, это – газета тех дней.

SPQR – Senatus populous que Romanus. «Сенат и народ Рима». Формула, олицетворяющая суверенитет Рима. Использовалась в официальной переписке, документах и общественных работах.

Базилика. Место, где собирались торговцы и вершилось правосудие.

Ведьмы. Римляне различали три типа ведьм. Самыми обычными были саги – «мудрые женщины», которые были просто травницами и специалистками по традиционным методам лечения болезней или ран. Более зловещими были стриги, истинные ведьмы (слово «стрега» в современном итальянском до сих пор означает ведьму). Они умели насылать чары, имели силу сглаза, могли насылать проклятия и тому подобное. Больше всего боялись венефик – отравительниц. Античные люди испытывали к ядам сверхъестественный страх и смешивали их скорее с колдовством, чем с фармакологией. Наказание за отравление было ужасным даже по римским стандартам. Римляне ассоциировали все виды колдовства и магии с марсами – соседним народом, говорившим на осканском диалекте.

Вигилы. Ночные сторожа. В их обязанности входило задерживать людей, пойманных на месте преступления, но главным образом – наблюдать, не начался ли пожар. Они были невооружены, если не считать палок, и носили ведра для тушения пожара.

Вольноотпущенник. Освобожденный раб. Официальное освобождение даровало ему полные права гражданства, за исключением права занимать должности. Неофициальное освобождение не позволяло вольноотпущеннику голосовать. Во втором или, самое позднее, в третьем поколении потомки вольноотпущенника становились полноправными гражданами.

Гаруспик. Член коллегии этрусских жрецов-профессионалов, которые исследовали внутренности жертвенных животных в поисках знамений.

Гракхи. В конце II в. до н. э. братья Тиберий и Гай Гракхи, несмотря на то, что сами принадлежали к знати, защищали дело городской и сельской бедноты. Сенат считал их опасными радикалами. Тиберия убила толпа, а Гая заставили совершить самоубийство. В конце концов почти все их реформы были взяты на вооружение Сенатом, и плебеи глубоко чтили их. Их мать, Корнелия, всегда упоминалась как мать Гракхов: она сделалась образцом римской матери, которая воспитывала своих сыновей так, чтобы они любой ценой служили общественному благу.

Должности

Трибун. Представитель плебеев, который имел право принимать законы и накладывать вето на действия Сената. Только плебеи могли занимать эту должность, которая не влекла за собой империя. Военные трибуны избирались, чтобы помогать полководцам, из молодых людей, имевших звание сенатора или всадника. Обычно это был первый шаг в политической карьере человека. Римлянин, начавший политическую карьеру, должен был подниматься вверх, проходя через определенную цепочку должностей.

Самыми низшими выборными должностями были квестор – счетовод и казначей, а также уполномоченный по зерну и провинциальные губернаторы. Эти люди выполняли скучную тривиальную работу.

Следующими были эдилы. Они примерно соответствовали городским управляющим и следили за сохранностью общественных зданий, улиц, канализации, рынков и т. д. Эдилы были двух типов: плебейские и курульные. Курульные эдилы имели право проводить суды по гражданским делам, связанным с рынками и деньгами, в то время как плебейские могли только налагать штрафы. В остальном их обязанности были одинаковыми. Еще они устраивали публичные игры. Правительственные субсидии на такие дела были смехотворно малы, поэтому эдилам приходилось платить из собственного кармана. Такая должность требовала ужасных затрат, но, как никакая другая, делала человека популярным, особенно если игры получались впечатляющими. Только популярный эдил мог надеяться, что его изберут на более высокую должность.

Третьим шел претор – эта должность давала реальную власть. Преторы были судьями, но могли командовать армиями и спустя год пребывания на своем посту отправиться в иностранную провинцию, где можно было завоевать, заработать или украсть настоящее богатство. В поздней Республике имелось восемь преторов. Старшим из них был городской претор, который разбирал гражданские дела между гражданами Рима. Претор перегринов разбирал дела, в которых участвовали чужестранцы. Остальные преторы руководили уголовными судами. Оставив свою должность, бывшие преторы становились пропреторами и отправлялись управлять пропреторскими провинциями, обладая всей полнотой империя.

Самой высокой должностью во времена Римской Республики была должность консула. Каждый год избирались два консула. Они играли политическую роль царской власти, заставляя всех остальных магистратов служить народу и городу Риму. Должность давала полный империй. По истечении года бывший консул обычно направлялся в область за пределами Рима, чтобы управлять ею в качестве проконсула.

Проконсулы имели те же знаки отличия и то же количество ликторов, что и консулы. Власть проконсула была абсолютной в пределах его провинции. Наиболее важные командования всегда доставались проконсулам.

Цензоры избирались каждые пять лет. Это была последняя ступенька политической карьеры, но она не давала империя, и после окончания срока цензоры не получали под свое командование чужеземные области. Они проводили перепись, очищали сенат от недостойных членов и распределяли общественные контракты. Цензоры могли запрещать определенные религиозные практики, сочтя их вредными для общественной морали или вообще «неримскими». Существовало два цензора, и каждый мог отменить решение другого. Обычно они избирались из бывших консулов, и цензорство расценивалось как кульминационный пункт политической карьеры.

Сенаторы. Согласно конституции Суллы, квесторство было минимальным требованием для членства в Сенате. Большинство сенаторов занимали этот пост и никогда не занимали другого. Членство в Сенате было пожизненным, если сенатора не исключали цензоры. Ни одного римлянина, занимающего официальную должность, не могли преследовать по суду, но это можно было сделать, когда он слагал с себя полномочия. Злоупотребление должностными полномочиями было одним из самых распространенных обвинений в суде.

Самой экстраординарной должностью была должность диктатора. При чрезвычайных обстоятельствах Сенат мог поручить консулам назначить диктатора, который мог обладать абсолютной властью в течение шести месяцев. В отличие от других должностных лиц, диктатор был неподотчетен: его запрещалось преследовать по суду за то, что он совершил, занимая эту должность. Последнего настоящего диктатора назначили в 3 в. до н. э. Диктаторства Суллы и Юлия Цезаря были антиконституционными.

Империй. В древности – власть царей собирать и вести армии, приказывать и запрещать, налагать физические наказания и казнить. Во время Республики империй делился между консулами и преторами, но трибуны обжаловали их гражданские решения и вмешивались в них, а оставив должность, консулы и преторы отвечали за свои действия. Только диктатор имел неограниченный империй.

Инсула. Буквально – «остров». Отдельный или многоквартирный дом, сдававшийся внаем бедным семьям.

«Книги Сивилл». Три загадочные книги пророчеств, которые привезли в Рим в легендарные времена. Их хранила коллегия жрецов, называющаяся, в педантичной римской манере, Quinquedecemviri – Пятнадцать человек. Во время чрезвычайных бедствий Сенат мог приказать свериться с «Книгами Сивилл». Пророчества обычно истолковывались в том смысле, что боги желают, чтобы в Рим доставили чужеземное божество. Так Рим построил храм Цереры, богини из Малой Азии, и другие. Если божество было греческим, его ритуалы оставались греческими, а не проводились на римский манер.

Купальни. Римские общественные бани были любимым местом встреч представителей всех классов. Посетители их менялись в зависимости от времени и местоположения. В некоторых местах существовали отдельные бани для мужчин и женщин. В Помпеях в бане женская и мужская половина разделялись стеной. Бывали времена, когда женщины пользовались банями по утрам, а мужчины – во второй половине дня. В других случаях разрешалось мыться совместно. Купальни в республиканскую эпоху были куда более скромными, чем громадные строения поздней империи, но некоторые внушительные объекты были построены в последние годы Республики.

Курия. Помещение для собраний Сената, находившееся на Форуме. Это слово также обозначает вообще место для собраний. Отсюда курия Гостилия, курия Помпея и курия Юлия. По традиции они находились на возвышенности, откуда можно было наблюдать за небесными знамениями.

Легион. Из них состояла боевая сила римской армии. С помощью своих солдат Республика могла контролировать обширные территории и множество народов. Легионы были известны своей дисциплиной, тренировкой, навыками и военным развитием.

Ликторы. Телохранители, обычно вольноотпущенники, которые сопровождали магистратов и фламина Диалиса, неся фасции. Они созывали собрания, помогали при публичных жертвоприношениях и приводили в исполнение назначенные наказания.

Людус. Официальные публичные игры, скачки, постановки и так далее. Также – школы гладиаторов, хотя выступления гладиаторов назывались по-другому.

Марсово поле. Поле за пределами старой городской стены, бывшее место встреч и тренировок армии, названное в честь стоящего на нем алтаря Марса. Именно там происходили народные собрания в дни Республики.

Молосские гончие. Громадные собаки, в античности славившиеся своей свирепостью. Вероятно, скорее, разновидность мастифа, чем настоящей гончей, они первоначально были охотничьими псами, но потом их стали разводить как бойцовых. Их использовали, чтобы казнить преступников на арене, охотиться за беглыми рабами, а в армии – чтобы разыскивать бегущих врагов. Неизвестно, как они выглядели, но все признавали их ужасающими.

Мундус. Отверстие, ведущее в подземный мир. Несколько таких дыр было найдено на территории Средиземноморья. Их использовали для ритуалов, касающихся хтонических божеств, и для того, чтобы передать послание покойному.

Мунера. Специальные игры, не входившие в официальный календарь, на которых выступали гладиаторы. Первоначально это были погребальные игры, и они всегда были посвящены мертвым.

Муниципии. Города, первоначально обладавшие разными степенями римского гражданства. Гражданин из муниципии мог занимать любую общественную должность. Например, Цицерон был не из Рима, а из муниципии Арпинум.

Народные собрания. Их было три: центуриатные (центуриатные комиции) и два племенных собрания: трибутные комиции и собрания плебеев (консилиум плебис).

Октябрьская Лошадь. Каждый год в середине октября проводили скачки в честь Марса. Победившую лошадь приносили в жертву и обезглавливали, потом мужчины двух городских районов – Священная дорога и Субура – сражались за голову, пытаясь отнести ее в свой район. Там ее выставляли напоказ, что должно было принести району удачу в следующем году. Это был настолько старый ритуал, что римляне толком не помнили, почему они так поступают.

Оружие

Как и все остальное в римском обществе, оружие строго упорядочивалось по классам. Прямой обоюдоострый меч и кинжал легионов классифицировались как «благородное» оружие.

Гладий. Короткий, широкий, обоюдоострый меч, который носили римские солдаты. Он в основном предназначался для колющих ударов.

Цестус. Боксерская перчатка, сделанная из кожаных ремней, усиленных бронзовыми звеньями, бляшками или шипами.

Сика. Короткий однолезвийный меч или кинжал, оружие воров и грабителей, использовался также фракийскими гладиаторами и поэтому считался «подлым» оружием. Один античный автор пишет, что из-за изогнутой формы сика удобна, чтобы носить ее в ножнах под мышкой, и это доказывает, что плечевые кобуры гангстеров берут начало с давних времен. Носить оружие в пределах померия (древней границы города, обозначенной Ромулом) запрещалось, но в тяжелые времена этот закон игнорировался. Рабам запрещали носить оружие в городе, но если их использовали в качестве телохранителей, они могли носить шесты или дубинки. Во времена, когда часто случались уличные драки и убийства, даже сенаторы ходили тяжеловооруженными. Сам Цицерон время от времени носил под тогой доспехи.

Щиты в городе применяли редко, если не считать гладиаторского снаряжения. Большой щит (скутум) легионов на узких улицах Рима был слишком громоздким, но телохранители могли носить маленький щит (парму) легковооруженных вспомогательных войск. Такие щиты пригождались, если противники принимались швырять камни и черепицу.

Патриции. Класс римской знати.

Плебеи. Все граждане, не имевшие статуса патриция. Низшие классы также назывались плебеями.

Популяры. Партия простого народа.

Предсказатели

Римское правительство пользовалось двумя разновидностями предсказателей.

Во-первых, авгурами. Это были настоящие чиновники, входившие в коллегию, и для римлян было большой честью быть принятым в коллегию авгуров. Они истолковывали знамения, включавшие в себя небесные знаки: молнию и гром, полет и разное поведение птиц и так далее. Для этого имелись строгие указания, в которые не входило личное вдохновение. Авгур мог остановить общественные дела, пока наблюдал за знамениями. Эти предсказатели носили специальную полосатую одежду под названием тога трабея и имели посох с загнутым концом под названием литуус, который сохранился до сего дня как часть регалий римского католического епископа.

Второй разновидностью предсказателей были гаруспики: не официальные, но профессиональные прорицатели, по большей части – этруски. Гаруспики читали предзнаменования, исследуя печень и другие органы принесенных в жертву животных. Высокообразованные римляне считали их мошенниками, но плебеи настаивали на приглашении гаруспиков (этот термин также обозначает сами предзнаменования) перед началом любого важного общественного мероприятия. Официальные римские провидцы не предсказывали будущее – вообще-то это было запрещено. Знамения служили для того, чтобы определить волю богов в данный момент. А поскольку боги всегда могли передумать, за знамениями приходилось наблюдать регулярно.

Принцепс. «Первый Гражданин» – особенно выдающийся сенатор, избранный цензорами. Его имя первым значилось в списке Сената, и он первым высказывался по любому вопросу. Позже этот титул узурпировал Август, и от этого слова пошло слово «принц» (князь, государь, правитель).

Ростра. Монумент на Форуме в честь морской битвы при Анциуме в 338 году до н. э., украшенный носами (рострами) вражеских кораблей. Подножие монумента использовалось в качестве возвышения для ораторов.

Сатурналии. Праздник Сатурна, отмечавшийся 17–23 декабря, – шумное и полное ликования событие, когда обменивались подарками, отдавали долги, а хозяева прислуживали своим рабам.

Священнослужители в Риме занимали государственные должности. Они делились на два главных класса: понтифики и фламины.

Понтифики были членами высшей жреческой коллегии Рима. Они надзирали за всеми священными обрядами, государственными и личными, и за их расписанием. Главой их коллегии являлся верховный понтифик – этот титул доныне сохраняется за Папой Римским.

Фламины были верховными жрецами государственных богов: фламин Марса, фламин Квирина для обожествленного Ромула и самый главный из всех – фламин Диалис, верховный жрец Юпитера. Фламин Диалис отмечал иды каждого месяца и не мог участвовать в политике, хотя мог присутствовать на заседаниях Сената, где его сопровождал единственный ликтор. Каждый из фламинов руководил ежедневными жертвоприношениями, носил отличительный головной убор и был окружен многими ритуальными табу.

Еще одним очень древним священнослужителем являлся Rex Sacrorum – Священный царь. Этот жрец должен был быть патрицием и соблюдать даже больше табу, чем фламин Юпитера. Пост считался настолько обременительным, что трудно было найти патриция, который пожелал бы его занять. Теоретически понтифики и фламины не участвовали в публичных делах, за исключением тех случаев, когда требовалось придать торжественности клятвам и соглашениям, объявить о том, что бог одобряет объявление войны и т. д. Но поскольку они все равно являлись сенаторами, запрет мало что значил. Юлий Цезарь был верховным понтификом, пока завоевывал Галлию, хотя верховному понтифику не полагалось проливать человеческую кровь.

Семьи и имена

Римские граждане обычно имели три имени.

Имя собственное (прономен) было индивидуальным, но их насчитывалось всего около восемнадцати: Марк, Луций и т. д. Определенные прономены использовались в единственном роду: Аппий – только в роду Клавдиев, Мемерк – только в роду Эмилиев и т. п. Прономены имелись лишь у мужчин. Дочерям давали женскую форму имени отца: Эмилий – Эмилия, Юлий – Юлия, Валерий – Валерия и так далее.

Далее следовал номен, имя клана (рода). Все члены родов прослеживали свое происхождение от общего предка, чье имя они носили: например, Юлий, Фурий, Лициний, Юний, Туллий. Имена патрициев всегда заканчивались на «ий». Имена плебеев часто имели разные окончания.

Потом шло прозвище семейной ветви (когномен), некогда данное предку. Часто оно носило анатомический характер – Назо (нос), Агенобарб (рыжебородый), Сулла (пятнистый), Нигер (темный), Руфус (рыжий), Цезарь (кудрявый) и много других. К примеру, Гай Юлий Цезарь: Гай из рода Юлиев с наследственным прозвищем Цезарь[67]. Некоторые семьи не использовали когноменов. Марк Антоний был просто Марком Антонием, без когномена. Остальные имена была почетными, дарованными Сенатом за выдающиеся заслуги или добродетели: Германик (победитель германцев), Африканский (победитель африканцев), Пий (обладающий необычайной сыновней почтительностью).

Освобожденные рабы становились гражданами и брали фамилию своего господина. Поэтому подавляющее большинство римлян, зовущихся, например, Корнелий, были не патрициями с таким именем, а потомками освобожденных рабов этой семьи. В том, чтобы вести происхождение от раба, не было позора.

Усыновление часто встречалось в благородных семействах. Усыновленный брал имя своего приемного отца и добавлял форму своего бывшего номена в родительном падеже. Таким образом, когда Гай Юлий Цезарь усыновил своего внучатого племянника Гая Октавия, последний стал называться Гай Юлий Цезарь Октавиан.

Все эти имена использовались для формальных случаев – например, в официальных документах и на монументах. На практике почти каждый римлянин имел прозвище, обычно описательное и редко лестное. Как правило, это был латинский эквивалент прозвищ Хромой, Горбатый, Левша, Косоглазый, Большеухий, Лысый и другие того же рода. Римляне были безжалостны, когда доходило до физических особенностей.

Сенат. Главный совещательный орган Рима. Имел от трехсот до шестисот членов, которые все по крайней мере, один раз занимали выборные должности. Это был ведущий элемент в становлении Республики, но позже он выродился усилиями Суллы.

Тарпейская скала. Утес под Капитолием, с которого сбрасывали предателей. Назван по имени римской девушки Тарпеи, которая, согласно легенде, сдала Капитолий сабинянам.

Тога. Верхняя одежда римских граждан. Высшие классы носили белые тоги, беднота и люди в трауре – более темные. Тогу претексту – с пурпурной полосой по подолу – носили курульные магистраты, государственные жрецы, когда выполняли свои обязанности, и мальчики до достижения зрелости. Тогу пикту, пурпурную, с вышитыми золотыми звездами, надевал военачальник, празднуя триумф, а также магистрат во время публичных игр.

Транстевере. Новый район на левом, или западном, берегу Тибра. Находился за старыми городскими стенами.

Триумвир. Член триумвирата – совета или группы из трех человек. Самым знаменитым было владычество троих – Цезаря, Помпея и Красса. Позже – триумвират Антония, Октавиана и Лепида.

Фасции. Пучок связанных прутьев с торчащим посередине топором. Они символизировали власть римского магистрата силой добиваться выполнения своих решений и применять смертную казнь. Фасции носили ликторы, сопровождавшие высших магистратов, фламина Диалиса, а также проконсулов и пропреторов, управлявших провинциями.

Форум. Открытое место для собраний и рынка. Ранним форумом был Форум Романум, он находился в низине, окруженной Капитолием, Палатином и Эсквилином. Вокруг него стояли самые важные храмы и общественные здания. Римские граждане проводили здесь бо́льшую часть дня. В хорошую погоду на Форуме под открытым небом проводились суды. Когда Форум замостили и посвятили исключительно общественным делам, функции рынка переместились на Бычий форум – скотный рынок рядом с Большим цирком. Однако вдоль северного и южного периметра остались маленькие ларьки и палатки.

Хомо новус. Буквально: «новый человек». Человек, который первым из своей семьи получил курульную должность в Риме, дав своей семье статус знатной.

Храм Весты. Место, где девственницы-весталки заботились о священном огне. Храм был посвящен богине здоровья. Туда отдавали на хранение документы, особенно завещания.

Храм Сатурна. В склепе под этим храмом хранилась государственная казна. Также он служил вместилищем для военных штандартов.

Цирк. Римский ипподром и стадион вокруг него. Первым – и всегда самым большим – был Большой цирк. Более поздний и меньший цирк – цирк Фламиния – находился за пределами стен Марсова поля.

Эквиты (всадники). Первоначально это были граждане, богатые настолько, что имели собственных лошадей и сражались в кавалерии. Позже они сохраняли свой статус, если соответствовали имущественному цензу. Они сформировали зажиточный класс между высшим и средним.

Элевсинские мистерии. Самый знаменитый тайный культ античного мира. В какой именно форме они проводились, неизвестно, потому что посвященным запрещалось обсуждать их или писать о них. Церемония посвящения занимала несколько дней и, похоже, должна была включать пост и спуск в подземный мир. Завершалась она некоего рода демонстрацией жизни после смерти. Цицерон, разумный и скептический человек, был посвящен в эти мистерии и назвал посвящение одним из самых глубоких переживаний своей жизни, так что ритуал должен был быть впечатляющим.

Янитор. Раб-привратник, названный так в честь Януса, бога ворот.

Примечания

1

Квинт Цецилий Метелл Целер – претор 63 года до н. э. и консул 60 года до н. э.

2

Об этом рассказывается в романе «SPQR IV. Храм муз».

3

Гай Марий (158/157–86 г. до н. э.) – древнеримский полководец и политический деятель, семь раз занимавший должность консула.

4

В 52 году до н. э. здание курии полностью сгорело. Впоследствии Юлий Цезарь построил на месте курии Гостилия курию Юлия – она стоит на Форуме до сих пор.

5

Цезарь сбавил на треть платежи по откупу сбора податей для сборщиков налогов в Азии.

6

Янитор – как правило, привратник в доме именитого римлянина.

7

Иудекс – судья, в том числе тот, которого назначал чиновник – например, претор – для расследования некоего спорного дела.

8

Нинний Квадрат – народный трибун в 58 году до н. э., противник Клодия, друг Цицерона.

9

Священная дорога была главной дорогой Форума, соединявшей холмы Капитолий и Палатин, а также одним из районов Рима.

10

Римская церемония Октябрьская Лошадь проходила в середине октября, но также на весеннем фестивале (Парилия). Гонки на двуконной колеснице определяли жертву – правую лошадь победившей команды. Лошадь посвящалась богу войны Марсу, расчленялась, и две группы бились за ее голову, как за талисман грядущего года.

11

Следовательно (лат.).

12

Перорально – через рот.

13

Ректально – через прямую кишку.

14

Квинт Гортензий Гортал (114–50 гг. до н. э.) – древнеримский оратор и адвокат. На процессе Гая Верреса был противником Цицерона, впоследствии часто выступал на судах совместно с Цицероном.

15

Муниципий – город, свободное население которого получало римское гражданство и самоуправление.

16

Клиентела (здесь) – круг клиентов. Клиент – полноправный гражданин, находящийся в зависимости от своего патрона и пользующийся его защитой и покровительством.

17

На один из ежегодных ночных праздников в честь Доброй богини, покровительницы плодородия и женской добродетели, на который допускались только женщины, в 62 году до н. э. хитростью проник переодевшийся женщиной мужчина, Публий Клодий Пульхр. Праздник в том году проходил в доме Помпеи – жены Юлия Цезаря. Публия разоблачили, обвинили в святотатстве и привлекли к суду, а Цезарь развелся с женой. На суде не было высказано никаких претензий к бывшей жене Цезаря, и судья спросил, почему же тот развелся с Помпеей. Цезарь, как сообщает Плутарх, ответил: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений».

18

Преторий – палатка полководца в лагере легионеров.

19

Марк Атий Бальб был родом из плебейской семьи из города Ариция, находившегося в 25 км от Рима.

20

Имеется в виду Октавиан Август, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, впоследствии усыновленный им и ставший первым императором Рима.

21

Кальдарий – горячий зал с нагретой водой в римских термах.

22

В данном случае титул «квестор пропретор» означал, что, оставаясь квестором (тем, кто ведает финансовым управлением провинции), Катон получал независимое командование.

23

Хомо новус (лат. homo novus) – «новый человек», человек из незнатного рода или из плебса, получивший высокую должность.

24

Трибун Ватиний выдвинул законопроект, согласно которому Цезарь получал в управление Цизальпийскую Галлию и Иллирию на пять лет. Потом к этим провинциям добавилась Трансальпийская Галлия.

25

Империй – право на верховную власть.

26

Промагистрат – должностное лицо, избиравшееся сначала сенатом и народом, а впоследствии назначавшееся сенатом или императором для несения вне Рима консульских, преторских или квесторских обязанностей (проконсулы, пропреторы, проквесторы).

27

Мунера (или мунус) – бой гладиаторов, часто проводился по время похорон. Отсюда название «мунера», что означало «долг» (перед покойным).

28

Лукулл, придя в ужас от бесчеловечности и жадности римских сборщиков податей и ростовщиков, запретил всем ростовщикам брать больше 12 процентов в год. Накопившиеся к этому времени проценты он объявил недействительными и так благоразумно организовал уплату азиатскими городами всей наложенной на них дани, что они смогли выплатить долг в течение четырех лет.

29

Паразит (парасит) – греч. «сотрапезник». Так в Древней Греции называли тех, кто помогал при отправлении различных культов и имел право участвовать в общих трапезах. В Древнем Риме паразитами стали называть обедневших свободных граждан, которые зарабатывали бесплатное угощение, развлекая хозяина дома и его гостей.

30

Помпей присоединил Сирию к Риму в качестве провинции и сделал Иудею зависимым от Рима царством во главе с этнархом (правителем области).

31

Массик – гора в северо-западной Кампании. Массикское вино было очень крепким и терпким.

32

Deportatio in insulam (лат.) – высылка на остров.

33

Цестус – вид боксерской перчатки; представляла собой обмотки из ремней, иногда усиленных железом и имевших медные скобы-крепления.

34

Опс – богиня урожая и плодородия.

35

Сика – короткий меч или кинжал, который использовали древние фракийцы и даки, а также гладиаторы в Древнем Риме. Первоначально он выглядел как изогнутый меч с клинком длиной около 40–45 см.

36

Лаций – регион в античной Италии.

37

Людус – школа гладиаторов.

38

Союзническая, или Марсийская война (поскольку в ней принимали большое участие племена марсов) – восстание италийских племен против Рима и развернувшиеся вслед за ним на территории большей части Италии военные действия в 91–88 годах до н. э.

39

Гней Помпей Страбон – политический деятель и военачальник из плебейского рода Помпеев, консул. Отец Гнея Помпея Великого.

40

Претор перегринов – должностное лицо, в обязанности которого входило регулирование дел с участием иностранных граждан.

41

Инсула – многоэтажный жилой дом с квартирами и комнатами.

42

Мундус (Цереры) – яма, вырытая Ромулом при основании города, считавшаяся входом в царство мертвых.

43

Фламины – жрецы отдельных божеств.

44

Фламин Диалис – фламин Юпитера.

45

Фульвия была из плебейского рода; возможно, она затесалась в ряды патрициев на правах подруги Клодии.

46

Подробнее о всадниках см. в глоссарии.

47

«Io Saturnalia!» – «Ура Сатурналиям!», «Да здравствуют Сатурналии!» – приветственный возглас во время этого праздника.

48

Квинт Фабий Максим Кунктатор (Медлитель) – военачальник и политический деятель из патрицианского рода Фабиев. В качестве диктатора возглавил римскую армию в 217 году до н. э. Применял тактику уклонения от решающих битв, мелких стычек и «выжженной земли».

49

Эолова арфа – инструмент, издающий звуки из-за колеблющего его ветра.

50

Лупанарий – публичный дом.

51

Люструм (очищение) – первоначально искупительное жертвоприношение, завершавшее установление имущественного ценза римских граждан. Поскольку люструм совершался каждые пять лет, в конце III века до н. э. пятилетие также стали называть люструмом.

52

Гарум – рыбный соус.

53

Имеются в виду казни сторонников устроившего заговор Катилины. Цицерона обвиняли в том, что после бегства Катилины он склонил Сенат казнить этих граждан без суда.

54

Бронзовые фигуры – яйцо, дельфин и орел. Перед стартом их поднимали на столбы у стартовой линии, а затем опускали по одному, показывая гонщикам, сколько осталось кругов.

55

Кливус Орбиус – улица в Риме, называвшаяся также Злодейской, потому что на ней был убит царь Сервий Туллий, а его дочь, спеша вступить в права наследства, переехала его тело колесницей.

56

Согласно Цицерону, плебейский род Фульвиев пришел в Рим из Тускула.

57

Квинт Серторий (123–72 гг.) – римский полководец и государственный деятель. Сторонник Мария, был врагом Суллы, поэтому его отправили наместником в Испанию, где он поднял восстание против центральной власти и установил независимый от Рима режим. Восстание в итоге было подавлено Помпеем, а Серторий убит.

58

Ретиарии – гладиаторы, вооруженные трезубцем, кинжалом и сетью.

59

Портун – древнеримский бог ключей, дверей и скота.

60

Перипатетики (от греч. peripatetikos – прогуливающийся) – последователи греческого философа Аристотеля. По преданию, Аристотель преподавал ученикам философию во время прогулок.

61

В Древнем Риме дела рассматривались коллегией (комиссией) граждан – по существу, судом присяжных. В каждом отдельном случае состав комиссий менялся, в них назначалось от 350 до 450 судей.

62

В майские иды в присутствии весталок и понтификов и претора в Тибр бросали двадцать четыре соломенных чучела – символическую замену человеческих жертв, – чтобы умилостивить бога реки.

63

Стилус – палочка для письма.

64

В Древнем Риме в гонках колесниц существовали партии (команды), носившие названия разных цветов. Сперва было две команды – «белые» и «красные», посвященные соответственно зиме и лету, потом стали появляться команды других цветов.

65

Либатий – обряд, во время которого в честь богов льют вино, масло или молоко.

66

Эдитор – устроитель гладиаторских боев.

67

Прономен Гай имел этрусские корни, но его значение неизвестно. Номен Юлий происходил от того, что Юлии считали себя потомками Аскания-Юла – сына легендарного троянского героя Энея. По поводу когномена Цезарь есть разные версии.

Content

Джон Робертс
SPQR V. Сатурналии

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глоссарий

Примечания