Мари Осмундсен

Благие дела

Роман

Перевод Т. Доброницкой

Mari Osmundsen, Gode gjerninger

Oslo, 1984

©Oktober 1984

Часть первая

Карианна

Мир спасают благие дела.

Бьёрнстьерне Бьёрнсон

1

Невероятно. Карианна не представляла себе, что у Мимми в квартире скопилось такое количество вещей! Видимо, пока Мимми была жива, она держала их в узде, умела вовремя пройтись по ним с ножом и ножницами, как каждую весну проходилась по герани на подоконнике. Теперь же, после ее смерти, вещи словно почуяли свободу и, нарушая границы дозволенного, распространились по трем небольшим комнаткам, заполонив собою весь дом.

Неужели шкаф в спальне всегда был набит коробками из-под ботинок? Обуви в них, правда, не было. В одной коробке лежала пряжа: оранжевые мотки, желтые, оливково-зеленые, мотки бежевые и темно-коричневые. Нитки были тонкие, для вышивания. В другой коробке сложены кружева, в третьей — цветастые лоскутки.

Пол в гостиной был завален одеждой. Отдельно — белье: трусики, комбинации, нижние юбки, все цвета сомо. В другой кучке — платья и халаты: тут и бирюзовый креп, и красный акрил, узоры, кружева, белое в синий горошек, серое.

Чулки. Толстые и тонкие, многие с аккуратно заштопанными носками и пятками. Колготок ни одной пары.

В прихожей на комоде ворох верхней одежды, зеркало завешено пледом в красную клетку.

Старые письма и старые фотографии, счета за много лет (оплаченные — у Мимми всегда был порядок в делах), шпильки, заколки, украшения (в основном из тех, что продаются крон за двадцать в любой парфюмерии), горшки с цветами, диванные подушки. Саго.

Саго. Пакетик с саго, завалявшийся между проводами за Радио.

Серебро. Красивый обеденный сервиз с золотым ободком. Два деревянных блюда, расписанных в национальном стиле (сервиз и блюда стояли в секретере), фарфоровая статуэтка, изображающая собаку, еще одна фигурка, очевидно, тоже изображающая собаку, но мало похожая на нее (опять-таки в секретере), лебедь синего стекла.

Карианна покрепче зажмурилась и сложила статуэтки в картонную коробку, до половины наполненную прочими безделушками и картинками.

А вот и еще картинки: у Мимми над кроватью висит натюрморт — фрукты и ваза с пионами и ромашками. А на противоположной стене — три плачущих ребенка, один с черными локонами, другой светленький и третий с кошкой.

В коробку их всех.

И при этом Карианна не кричит и не убивается. Даже в глубине души не стонет из-за того, что приходится опустошать квартиру, в которой человек прожил тридцать пять лет кряду, — как не стонет и по другим поводам. Нет, Карианна не такая, она сняла свое тоненькое золотое колечко и положила на стеклянную полку в ванной, рядом с Мимминой сеткой для волос, ее зеленой расческой и стаканчиком, на котором затейливой вязью выведено «Мама», рядом с ее голубой щеткой и тюбиком зубной пасты «Солидекс». Карианна не стонет. Она методично делает свое дело.

Но уж очень сегодня жарко и уж очень много приходится разгребать. Слишком много тут вещей.

Около половины первого Карианна переоделась в бикини, натянула сверху свою юбку и велюровую кофточку с коротким рукавом и вышла на улицу, а там купила себе стакан кока-колы, яблоко и иллюстрированный журнал и отправилась в Стенспаркен, где улеглась на травке позагорать — и расслабилась, задремала.

Ей виделись разные вещи. Перед глазами проплывали массивные кресла, кухонный стол с пластиковым покрытием, бусы из сине-зеленых камней, почему-то напоминавшие снизку мясных мух, жирных и блестящих (какое бессмысленное, чисто детское преувеличение!). Чашки для кофе, глубокие тарелки, половники и мерные кружки. Ну ладно, пускай, но зачем нужна ароматическая соль для ванны в квартире, где есть только душ? Белый штопальный грибок. Книги, рецепты и инструкции, пыль. Канцелярские скрепки соль, консервы с куриным супом фирмы «Кэмпбелл», мускатные орехи и крохотная терка, настолько крохотная, что тереть на ней можно разве только те же мускатные орехи… Пустые коробки из-под конфет, паста для чистки меди. Чистящее средство «Ата».

Бокалы для вина, стопочки для водки, рюмки для коньяка.

Рюмки для коньяка.

Черный телефон в бархатистом зеленом чехле.

Чехол зеленого бархата. Для телефона.

Резиновые прокладки для стеклянных банок: большие — красные — для банок с вареньем, поменьше — коричневые — для… для чего? Да для чего угодно. Самоклеющиеся этикетки, конверты, карандаши (4М, 2М, ТМ, 2Т), бумажные мячики на резинке. Рядом на полке мука: ситная пшеничная в двухкилограммовой расфасовке, ситная пшеничная в однокилограммовой расфасовке, крупчатка в однокилограммовых пакетах, крупчатка второго размола, ржаная мука, картофельная мука, пластины желатина, лак для волос, какао, замороженные рыбные крокеты; несметные запасы молока, сыра и масла в самой разной упаковке, бечевка, дезодорант и присыпка для младенцев, консервированные кальмары (португальские) и крахмал «Крэкфри», на пачке которого было почему-то помещено сине-белое изображение Карианниной матери, многократно повторенное, с застывшей улыбкой. От этого Карианна и пробудилась, поскольку не могла взять в толк, как бедняжку маму угораздило кончить свои дни в виде рекламы для крахмала.

Да нет, умерла все-таки не мама, а Мимми…

Вероятно, на ее же счет надо было отнести и последовавший за Карианниным пробуждением досадный эпизод — Мимми ведь действительно умерла, а покойные, недавно кремированные бабушки обычно не сидят на скамейках в Стенспаркене, греясь на солнышке. Одурманенная солнцем, дремотой и своими видениями, Карианна приняла за бабушку сидевшую на скамейке пожилую даму.

У Мимми были точно такие же волосы: густые седые волосы с золотистым отливом. Ни одной парикмахерше Мимми не позволила подкрасить свои кудри голубым.

Но Мимми была особой весьма полной и преклонных лет. Дама же на скамейке оказалась довольно стройной хорошо ухоженной и лет шестидесяти, во всяком случае, ненамного старше. Она старательно меняла пеленку пухлому малышу нежно-шоколадного цвета, с курчавыми черными волосами и светлыми ладошками.

Карианна поднялась с травы, завязала на себе индийскую юбку из хлопка и надела через голову кофточку; мимоходом она бросила взгляд на женщину с ребенком, причем сделала это просто и буднично, совершенно естественно, как нечто само собой разумеющееся.

Во всем было виновато солнце… и еще Мимми. Карианна отнюдь не имела такой привычки — затевать разговоры с пожилыми дамами, которые сидят на лавочке и меняют пеленки своему шоколадно-коричневому внуку.

Внуку… Вот еще! Он ей никакой не внук! Дама просто приглядывает за ним… После чего следует длинная история, торопливый, сбивчивый рассказ, сопровождаемый неизменной улыбкой. Правда, он красавчик? Все так говорят… Они с Карстеном прекрасно поладили, ну да, его зовут Карстен, конечно, он приемный, да-да, она знакома с его родителями, вернее, с приемными родителями, очень симпатичная пара, мать еще училась в одном классе с ее дочкой, а дочка вышла замуж за архитектора из Тронхейма, так что внуков она видит очень редко, а теперь няня, к которой водили Карстена, заболела, и бедная мать, сами понимаете, сбилась с ног, то есть не настоящая мать, а приемная. И ясное дело, надо было помочь, а ей от этого одно удовольствие, малыш всегда в хорошем настроении, они с ним большие друзья, он такой баловник и такой музыкальный…

Если тебе все время улыбаются, трудно остаться в стороне, от тебя как бы требуют дополнительного усилия, отдачи. Карианна улыбалась в ответ. Да-да, говорила она. И: Подумать только, и: Пожалуй.

Невероятно. Жаркий летний день в Осло, припекающее солнце покрывает серый асфальт тонким слоем позолоты, словно пленкой, словно корочкой, за которой скрывается суть: тоннели, прорытые в горе у тебя под ногами, толстые кабели, проводящие ток в тридцать тысяч вольт, канализационные трубы. Они бок о бок шли по тропинке, круто пускавшейся к Фагерборгской церкви, и улыбались друг другу — седовласая дама в голубом свитере с узором и белой плиссированной юбке, темнокожий младенец в коляске и Карианна в босоножках и с простодушным загорелым личиком выглядывавшим из-под светлой, выгоревшей челки. И с узкой полоской на безымянном пальце правой руки, от кольца, оставшегося лежать на стеклянной полке в ванной, в квартире у Мимми.

Карианна всегда располагала к себе пожилых дам. У нее был свежий, опрятный вид, крепкие белые зубы, и она улыбалась.

Седовласая дама тоже улыбалась. И продолжала болтать. Карианна перестала слушать, что та рассказывает: она отключилась и впоследствии не могла точно разобраться, что дама говорила, а чего не говорила, что было сказано раньше, что позже, а что вообще было плодом ее собственного воображения.

Нет, так не бывает, думала она, такого не случается в реальной жизни, с реальными людьми, такое невозможно с человеческими чувствами, с моими чувствами.

Однако было бы еще более абсурдно, если бы Карианна задрала голову к солнцу, разинула рот, выставив напоказ все пломбы в своих крепких белых зубах, сжала руки в кулаки, закрыла глаза — и завыла бы, как ошалевший от света волк. Нет, так никто не поступает жарким летним днем посреди Тересесгате. Во всяком случае, Карианна так не умеет. Как не в состоянии она плюнуть человеку в лицо, как не могла бы размазать свежее собачье дерьмо по белоснежной плиссированной юбке, тем более когда юбка эта принадлежит незнакомой пожилой даме с волосами такого же цвета, как у Мимми.

Ничего подобного и не произошло, да и вообще не случилось ничего особенного, если не считать того, что двое посторонних друг другу людей раскланялись и с улыбкой разошлись, одна в один конец Тересесгате, другая — в другой, одна с лежащим в коляске курчавым малышом, другая с сумкой через плечо, в босоножках и с обнаженными сильными руками.

— Зачем ты завесила зеркало одеялом? — спросил Бьёрн.

Она промолчала, для нее было сюрпризом, что нужно иметь объяснение для каждого своего поступка.

— Все фокусничаешь! — пробормотал он.

Карианна наконец вспомнила, где видела красный фломастер — на подоконнике, за Мимминым цветком под названием Мать-и-тысяча-детей. Она достала фломастер и на последнем ящике, куда были сложены туфли, сумки, плащи и шляпы, сделала надпись: «Армия Спасения».

— Тебе помочь? — спросил он из соседней комнаты.

— Спасибо, не надо, — отвечала она. — Я уже справилась.

Она вышла и поцеловала его в лоб, она любила целовать его в лоб, ей нравился его лоб. Бьёрн опустился в одно из двух громоздких зеленых кресел и сидел там боком, перекинув длинные ноги через подлокотник: красивый, в белой рубашке с шейным платком, в сандалиях и облегающих джинсах.

Он критически оглядел Карианну.

— Тебе не мешает принять душ, — заметил он.

Она и сама это знала.

Карианна пошла и приняла душ.

— Мне не хочется домой, — прокричала она ему, вытирая голову, — я бы лучше куда-нибудь сходила.

— Прекрасно, — отозвался он из гостиной. — Роберт с Нуттой празднуют сегодня новоселье, я могу позвонить и сказать, что мы придем.

На самом деле она имела в виду вовсе не это. Она имела в виду: мне хочется пройтись… одной… побыть одной… побродить одинокой волчицей… потанцевать, выпить, опять-таки одной…

Она была голодная и злая.

Но объяснять ничего не стала. Она вышла в гостиную, вынула из сумки щетку для волос.

— Тогда скорее одевайся и пойдем! — сказал он.

В квартире стоял приторный, едва ли не тошнотворный запах старой женщины.

— Я уже оделась, — сказала Карианна и, вытянув правую руку, продемонстрировала надетое на палец кольцо.

Бьёрн сдвинул брови, усмехнулся, покачал головой.

— У тебя что, эти дела начинаются?

Ничего не ответив, она опять удалилась в прихожую, нашла свои вещи, оделась. Бьёрн уже снял с зеркала клетчатый плед. Она осклабилась своему отражению. Бьёрн тоже вышел из комнаты и, встав рядом, обнял Карианну за плечи, в зеркале появилась симпатичная, обыденная картинка: молодая, довольно интересная пара, он выше ее, в белой рубашке, подпоясанный кожаным ремнем, с «благородной» сединой в волосах и открытым мужественным лицом; она с детской полуулыбкой, в юбке и чистой белой блузке, с волосами цвета меди, с крупным ртом, большими глазами и вздернутым носом. Все как у людей.

Смотреть противно.

Она не стала снова завешивать зеркало. Чмокнув Бьёрна в щеку, она повернулась, первой вышла на площадку, подождала его и заперла дверь.

— Вы уже решили, как быть с квартирой? — спросил Бьёрн на лестнице.

— Да, — отвечала она, хотя они вовсе ничего не решили.

Они доехали на велосипедах до Грюнерлёкки, он позвонил Роберту и Нутте, и они отправились на вечеринку.

Впрочем, как выяснила Карианна, придя туда, это оказалась не вечеринка, а светский прием: шестнадцать взрослых и двое детей при полном параде, в костюмах и элегантных туалетах. Дом Роберта располагался в Кампене и был недавно отремонтирован, так что еще попахивал краской и свежеструганым деревом; две светлые, просторные комнаты, цветы, яркие краски. Гостей рассадили вокруг огромного старинного стола и потчевали жареной телятиной с красным вином, дети благовоспитанно ели на кухне курицу и запивали лимонадом. После обеда подали сыр. И другое вино. Нутта выступала в роли хозяйки, она была в длинном платье, русые волосы красивой косой уложены вокруг головы. Роберт сел за пианино, один из гостей — муж Нуттиной подруги — достал флейту, и они сыграли вдвоем какую-то классическую пьесу, которую Карианна не узнала. И еще она чувствовала неловкость из-за того, что неподходяще одета. Индийская юбка с белой блузкой годились для работы. Здесь подобный наряд был слишком непритязателен, слишком дешев.

Карианна сидела на диване рядом с Бьёрном. Он улыбался и что-то рассказывал. Он не глядел на нее, не обращался к ней, и тем не менее она знала, что ему будет не по-себе, если она вдруг встанет и пройдет в другую комнату, во всяком случае, если она там задержится: он хотел, чтобы она была здесь, присутствовала рядом.

Поэтому она продолжала сидеть (так было спокойнее), пила вино, переговаривалась с Дидди, младшей сестрой Нутты, была в меру учтива. По крайней мере старалась много не смеяться.

Она понимала, что никогда не сумеет изобразить ему происходящее здесь в виде модели, в виде схемы, а схема тут, несомненно, была, вполне наглядная и очевидная, при том что ее невозможно было описать, выразить словами. Карианна видела присутствующих как ряд фотографий, как персонажей комикса. Бьёрн Магнус. Двадцатидевятилетний архитектор, красивый, любезный, обаятельный и, конечно, очень способный. Помолвлен с Карианной Хьюс, состоит в приятельских отношениях с Робертом Мовинкелом и его семьей, то есть с женой Нуттой и двумя детьми, Мартой и Полом, а также с прочими гостями, среди которых: Бибби, художница по керамике, Бабба, гобеленщица. Боббо, футболист… Фу, Карианна! При чем тут футболист? Троны Лёве, специалист по социальной психологии, его жена Бебба Стеен, преподаватель университета, Пиппа Как-ее-там, студентка… Ну и компания!

И между всеми этими Леве и Мовинкелами затесалась Карианна. Карианна Хьюс, двадцатидвухлетняя чертежница из Ословского управления по энергетике, выросшая в Спиккестаде, среди кусков зеленого мыла, пакетов овсянки и снизок лакричного корня в более не существующей лавчонке под названием «Колониальные товары Хьюса». Чемпионка округа среди девушек по лыжным гонкам на дальние дистанции (когда это было?), впоследствии подававшая надежды в спортивном ориентировании (это было очень давно) и не имеющая собственного мнения о таких вещах, как рекреационная зона в жилом массиве или район, свободный от автотранспорта.

Рядом с ней сидел на диване не кто иной, как Бьёрн Магнус. Тот самый Бьёрн Магнус, с которым она жила, с которым они были обручены (в угоду родителям обоих) и которому она к тому же обещала выйти за него замуж, как только убедит свое строптивое тело забеременеть.

Карианна не могла описать эту модель, хотя отчетливо видела ее перед собой. Но ведь надо суметь объяснить!

Роберт играл на пианино «Bridge over Troubled Water»[1]. Нутта с сестрой пели. Кто-то завел пластинку, и Роберт перестал играть. Через широкие двери Карианне открылся вид в столовую, где Пиппа танцевала с кем-то из мужчин ага, с мужем Бибби… Они пытались изобразить нечто вроде вальса, но оба нетвердо держались на ногах, Пиппа хихикала.

Они даже в подпитии умудряются танцевать так, что это не выглядит вульгарно, позавидовала Карианна. У нее разболелась голова — пожалуй, она выпила лишнего.

За стенами, обшитыми белыми панелями, нависла летняя ночь, оставшийся снаружи страждущий город таил в себе угрозу этому сытому дому, однако здесь, внутри, никто не ощущал никакой угрозы. Все разговаривали. Смеялись. Пили вино. Карианна не представляла себе, о чем они думают, она не разбирала слов, когда люди шевелили губами, обращаясь к ней, не слышала ни звука, когда на их лицах появлялась гримаса смеха. Ей было непонятно и куда девалось все вино, которое постепенно испарялось из бокалов и бутылок. Время от времени гости как будто выходили в уборную, но Карианна не очень верила в то, что им это требуется. Интересно, у таких людей идет кровь, если они поранятся?

Она поднялась с дивана.

— Я… мне нехорошо, — сказала она, — пойду-ка я лучше домой.

— Давай останемся еще, — попросил Бьёрн, выходя за ней в прихожую.

— Может, ты сам останешься? — предложила Карианна. Она обняла Бьёрна, прильнула к нему. — Мне правда нехорошо, — продолжала она, — я немножко перепила. Надо выйти на воздух, и все как рукой снимет.

— А я радовался, что мы в кои-то веки выбрались вместе в гости, — сказал он.

Она запрокинула голову, посмотрела на него. На красивом лице — разочарование и мольба; ей стало неловко.

— Это твои друзья, — проговорила она. — Так что оставайся.

— Не только мои, но и твои, — возразил он.

— Со мной они мирятся ради тебя, — уточнила она.

— Зачем ты так, Карианна? — сказал он. — Они любят тебя.

— Пожалуйста, отпусти меня, — попросила она. — Я же не обязана быть тут!

Он покорился и отпустил.

Карианна постояла в саду, давая себе отдышаться: теплый ночной воздух, темно, безлюдно. Она прошла по дорожке к ограде, в воротах обернулась и посмотрела назад.

Деревянный особняк в Кампене: только что после ремонта, красный, с белыми рамами, он казался снаружи небольшим и старомодным, внутри же был вместителен и оборудован по последнему слову техники, хотя старинный стиль сохранился, во всяком случае, так было задумано — сохранить дух старины. Отдельные колоритные детали. Сочетание антикварной и современной мебели. Изысканно. Даже более изысканно, чем в Бьёрновом ателье в Грюнерлёкке.

Дом был, конечно, красивый. Кто откажется жить в таком?

Но кто может себе такое позволить?

Светлые прямоугольники окон, голоса и движение за занавесками.

Сейчас заведу их в бурлящий поток.

Потом завлеку их в зыбучий песок.

Внутрь корня сосны, что под землю зарыт,

Заполню я ими следы от копыт;

Затем заманю их в безжизненный бор.

В морской бесприютный закину простор.

Пусть гору грызут все да камни кусают.

А мне в моей жизни пускай не мешают[2].

Прикрыв за собой калитку, Карианна в тишине синей ночи отправилась восвояси.

2

— Надо же, не боится одна возвращаться ночью домой, — сказал кто-то рядом, на тротуаре.

Карианна вздрогнула, потом разглядела, кто это, и, насупившись, стиснув зубы, продолжала идти вперед.

— Ах, как торопится, — продолжал голос, вздохнув. — Но от меня, сама знаешь, отделаться нелегко.

— Хотя и возможно, — подхватила Карианна. — Я уже много лет не видела твоей мерзкой рожи.

— Ты просто держалась в рамках, — закивали ей с тротуара. — Только за все нужно платить. И тебе это прекрасно известно.

— Подумаешь, стишок! — отозвалась Карианна. — Стоит ли поднимать шум из-за такой ерунды?

— Уговор дороже денег, — заметил он. — Можешь по крайней мере уделить мне несколько минут для беседы.

Они уже вошли в парк, и Карианна остановилась под фонарем и посмотрела вниз, на того, с кем разговаривала.

— Тогда давай побудем здесь, на свету.

— Неужели боишься темноты? — спросил он. — А ведь, кажется, ты из тех, что умеют отбиваться руками и ногами.

— Я приберегаю такие меры на крайний случай, — сказала она и села на траву.

— Ну и ладно, — покладисто проговорил он. — Здесь так здесь. Ясно, что ты предпочитаешь не тащить меня домой к своему хахалю.

Он стоял перед Карианной, косматый и сгорбленный, росточком ей до колен, и сверкал своими желтыми глазами, похожими на две золотые монетки. От него исходил специфический запах, она не могла разобрать какой.

— Ты даже не понимаешь, что натворила в этот раз, — сказал он и, задрав ногу, почесал подошву.

Карианна никогда не видела его обутым.

— Ничего я такого не натворила, — отвечала она. — Подумаешь, ушла пораньше из гостей. Что тут такого?

— Ты заколдовала четырех Мовинкелов, одного Лёве, одну Стеен и одного Магнуса, заманила их души в гору Пиннерудберга, — объяснил он.

— Магнуса? — удивилась она. — Я про Бьёрна ничего не говорила.

— Одно дело — говорила, а другое — думала, — сказал он. — Чем же они тебе не угодили, эти Мовинкелы? И разве это честно-благородно — оставить их до конца жизни мыкаться без души?

— Невелика беда, — заметила Карианна. — Она им была только в тягость.

— Очень возможно, — согласился он. — Но как бы у тебя ни болели зубы, это не значит, что они тебе никогда больше не пригодятся. А в Пиннерудберге от этих семи душ никакого проку.

— Зато и вреда тоже никакого, — отвечала она.

— Ну что ты такое говоришь, — вздохнул он, усаживаясь напротив Карианны по-турецки. — Если у тебя потерялась душа, ты будешь всю жизнь не находить себе места и, сам того не ведая, искать ее.

— Что-что, а это я испытала на собственной шкуре, — сказала Карианна. — Только Лёве и Мовинкелы сделаны из другого теста, они не такие чувствительные.

— Ну конечно, одна ты у нас особенная, а у других, ты считаешь, и кровь не пойдет, если они порежутся.

— Все себя считают особенными, — отозвалась Карианна. — А вообще что с тобой сегодня? Раньше ты не отличался такой щепетильностью.

— Семь душ есть семь душ, — сказал он. — Слишком за многое придется платить.

— Да не семь их было, — возразила она. — Про Бьёрна я ничего не говорила.

— Не говорила так не говорила, — раздраженно пробурчал он. — Значит, скоро скажешь.

— Типун тебе на язык! Я и не думала колдовать про него!

— Ах, я забыл, ты же собираешься за него замуж, — съязвил гном. — Плодить крошек магнусов, не так ли?

— Так это или не так, только с Бьёрном никакой ворожбы не требуется, — сказала она. — Мы оба взрослые, самостоятельные люди.

— Это тебе так кажется, — отозвался чертенок. — А если ты от него съедешь, что будет тогда?

— А что будет? — повторила она. — Ничего не будет. Неужели он вдруг переменится? Мое отношение к себе он и теперь знает. А друзьями мы в любом случае останемся.

— Нет, ты явно не в себе. Ни одна здравомыслящая девушка не стала бы упускать Бьёрна Магнуса.

— Я не стремлюсь в архитекторши, — сказала Карианна.

— Добро бы речь шла только о деньгах, — продолжал бесенок. — В архитекторши, не в архитекторши! Не ты ли собиралась стать дизайнером по интерьеру? Кажется, вы договаривались о чем-то в этом роде? И крышу над головой не мешает иметь… Ну ладно, я сейчас не об этом. Я о любви Тебе нужно хорошенько все взвесить, Карианна.

— О любви… А кому придется расплачиваться за эту любовь?

— Расплачиваться так или иначе приходится всем. А тут тебе идет в руки первоклассный товар… Бьёрн же и красавец, и обходительный, и умница, если верить тому, что о нем рассказывают. Где ты, спрашивается, найдешь себе лучшую пару?

— А я думала, ты про любовь…

— И про любовь тоже, — радостно подхватил гном.

— Это получается не любовь, а сделка.

— Но ты все-таки веришь в любовь.

— Во что я верю, а во что нет — это мое личное дело, — отвечала Карианна. — Но я достаточно пожила на свете, чтобы понять: люди боятся называть вещи своими именами. Сделка — это одно, а любовь — это нечто совсем другое.

— А ведь ты была влюблена в Бьёрна Магнуса, — лукаво заметил гном.

— Много ты знаешь!

— И влюблена не за его квартиру, и не за его жалованье, — продолжал он. — И не за его смазливую физиономию, от которой прочие девицы ложатся штабелями. И не потому, что он добрый и хороший, а тебе хотелось уюта и стабильности. Это я тоже знаю.

— Тогда ты знаешь больше Бьёрна, — вставила она.

— И не за любовные игры, хотя в постели с ним тебе было неплохо, — не унимался чертенок. — Бьёрн ведь, прямо скажем, завидный любовник.

— Прикуси язык и оставь меня в покое.

— За все нужно платить, — сказал гном. — Ты от меня не отделаешься, пока не выслушаешь до конца.

— Ну хорошо, я не буду переезжать к Мимми. Я буду по-прежнему жить у Бьёрна и выйду за него замуж. Доволен?

— Что значит доволен? Это ж не я пойду за него замуж.

— Скажи спасибо, что не ты!

— Спасибо. — Он улыбнулся ей и безо всякого стеснения почесал у себя в паху.

— Впрочем, о замужестве говорить пока рано, — прибавила Карианна. — Сначала мне надо забеременеть, а с этим, похоже, дело затягивается.

— Ага! — засмеялся он. — Ты надеешься выведать у меня тайну, скрывающуюся в твоей плоти и крови?

— Коль скоро ты видишь людей насквозь, то наверняка знаешь и это.

— Конечно. И могу поделиться с тобой, потому что никакого секрета тут нет, да ты и сама догадываешься. Тебе больше не носить ребенка во чреве, ни в этом году, ни в будущем, ни когда-либо еще. У тебя непроходимость маточных труб из-за рубцов, а рубцы эти остались после болезни, которую ты приобрела в давние времена, когда гуляла в городе с каждым встречным-поперечным.

— Непроходимость от спирали, а не от гульбы, — возразила она.

— Что в лоб, что по лбу. Так или иначе, за все нужно платить.

— Однако ты дорого берешь, — горько призналась она. — Хоть бы предупредил, во что это мне обойдется!

— Если бы я предупредил, у нас с тобой не было бы никакой коммерции.

— Ну пожалуйста, одного ребеночка! — попыталась уговорить Карианна. — Только одного…

— Одного ты уже получила, — сказал гном. — А если вы с Бьёрном поженитесь, глядишь, можете со временем кого-нибудь усыновить.

— Заткнись, нежить проклятая!

— Благое ведь дело, сама знаешь, — заметил бесенок, — взять в дом сиротку, без отца, без матери.

— У моего ребенка была мать. Почему ты позволил отнять у меня девочку?

— Но ты просила только сохранить ей жизнь. И я, как ты помнишь, предупреждал, что это тебе дорого обойдется. Не так-то просто подыскать место для души, которой не суждено жить на свете.

— Значит, ты выполнил наш уговор? — встрепенулась Карианна. — Моя дочка жива? И ей хорошо?

— Да, она жива, и ей хорошо, — подтвердил он.

— Дай мне повидаться с ней, — попросила она. — Один единственный раз!

— Придется платить, — заявил гном. — И недешево! Сама знаешь.

— Мне все равно, сколько это будет стоить.

— Я подумаю, — сказал гном, поднимаясь на ноги.

И Карианна осталась в парке одна. В воздухе посвежело, отметила она, колени, прикрытые юбкой, совсем закоченели. Она, пошатываясь, встала и взглянула на замок Кампенслоттет, силуэт которого прорисовывался на фоне темнеющего над городом кристально-чистого небосвода. Рядом возвышалась на пригорке скорбная громада старинного доходного дома, только в нескольких окнах которого горел свет.

По примолкшим ночным улицам Карианна двинулась домой, в Грюнерлёкку.

3

Бьёрн вернулся домой поздно и, конечно, разбудил ее, когда всей тяжестью упал на двухспальную кровать, от него пахло вином и табачным дымом.

На следующее утро, в воскресенье, Карианна встала в половине девятого и устроилась на кухне с чашкой чая, крутым яйцом и бутербродами. Она любила воскресные утра, любила лето, любила долгие неторопливые завтраки, голубей, скребущихся в слуховое окно.

Через некоторое время проснулся и Бьёрн, она слышала, как он копошится в комнате. И вот он появился в кухонных дверях, бросил взгляд на нее. Но ничего не сказал, она тоже промолчала. Бьёрн прошел в ванную, судя по звуку, пустил душ, потом снова появился в кухне, гладко выбритый, с мокрыми волосами и покрасневшими от шампуня глазами. По-прежнему молчком.

— Сварить тебе яйцо? — предложила Карианна.

— Можешь не беспокоиться, — буркнул он, — сам сварю.

— Я просто не знала, захочешь ли ты. И тем более не знала, когда ты встанешь.

— Я же сказал, сам могу сварить!

Она не проронила ни слова, пока он наливал в кастрюльку воду, доставал чашку, тарелку, подставку для яйца. В конце концов молчание стало непереносимым, и она спросила:

— Что с тобой?

— Ничего.

— Ничего так ничего, — сказала Карианна, хотя понимала, что отвечает неверно. Просто она была сейчас не в состоянии взвалить на себя следование правилам, играть в игру так, как положено, так, как в нее играли всегда.

Однако Карианна слишком хорошо знала, что он способен хранить молчание часами, до тех пор пока она не подчинится естественному ходу вещей и сама не приступит к долгому и трудоемкому делу вытягивания из него той или иной «правды».

— Я съезжу к Мимми, — сказала она, поспешно поднимаясь из-за стола, — хочу там все отдраить к завтрашнему дню, когда папа приедет с фургоном.

— Разве мы не пойдем к моим родителям?

— Гм-м-м, — промычала Карианна. — Думаю, не будет ничего страшного, если ты сходишь один. Мне надо закончить с квартирой.

И сама почувствовала: слишком много оправданий.

— Ну ладно, — сказал он.

И даже не поинтересовался, когда она собирается вернуться. А она не стала говорить.

Зеркало так и осталось незавешенным. У Карианны был выбор, она могла повесить плед, если бы захотела. Но накануне в зеркале отражалась одна картинка, и Карианна продолжала видеть ее, как видела она и другие картинки, независимо от того, были они закрыты пледом или нет. Самое простое, конечно, было бы повесить плед на место, поскольку ей еще требовалось время на раздумья, однако это казалось излишним, несущественным, и она оставила все, как есть.

Карианна налила в ведро горячей воды, насыпала порошка и принялась отмывать кухонный буфет.

Из гостиной не доносилось грузных бабушкиных шагов, и Мимми не включала радио, чтобы послушать воскресную службу из Кафедрального собора.

Мимми была не более чем горсткой пепла в урне.

Мысль об этом не укладывалась в голове.

Если бы Карианна сумела выжать из себя слезы, глядишь, ей было бы легче поверить в реальность происшедшего, но слез не было, а были только тряпка, и беспорядок на кухонном столе, и грязь, незаметно и настырно въевшаяся в дерево и краску.

Карианна всегда считала, что у Мимми в квартире чисто. Теперь же она поняла, что старушка справлялась лишь с поверхностной уборкой. Да и как она могла осилить что-либо большее? Как можно было ожидать от нее большего?

Было бы нелепо, почти неприлично горевать о смерти этой женщины с набухшими венами, повышенным давлением и десятками килограммов лишнего веса, колыхавшимися у нее на животе, руках, бедрах.

Но такой она выглядела со стороны. Внутри же Мимми, видимо, оставалась неизменной до конца, думала Карианна, ее личность не была затронута годами, переменами, морщинами, тучностью и одиночеством.

Отдраив полки в шкафах, Карианна убрала на место сервиз и сухие продукты. При всей своей страсти к порядку, системе, организованности, она стыдилась того, что роется в Мимминых вещах.

В прихожей на полочке для головных уборов она обнаружила дамскую сумку, которую проглядела раньше. В сумке лежала пара тонких коричневых перчаток и сиреневый шарф искусственного шелка с крупным рисунком. Карианна отлично помнила этот шарф — довольно безвкусный, он пропах одеколоном и камфарными пастилками, пропах Мимми. В зеркале что-то мелькнуло, от стен отдавались звуки, которые они впитали в себя: голос Мимми, ее шаги, ее мучительно-затрудненное дыхание. Одеколон и камфарные пастилки. Бабушка.

Карианна рухнула на пол в передней и, свернувшись в комочек, зарыдала над коричневыми перчатками и неприглядным шарфиком с крупным рисунком.

Но плач не принес облегчения. Не помог. От чего он должен был помочь? Умерла страдавшая разными недугами женщина преклонных лет. И если то, что Карианна испытывает сейчас, называется скорбью, значит, скорбь вовсе не чиста и не благородна, как утверждает молва. Скорее она неподобающа и омерзительна. Карианне некогда скорбеть. У нее куча других забот.

Она поднялась с полу и запихнула сумку, перчатки и шарф в ближайшую картонную коробку. Потом спустила грязную воду в уборную, налила из горячего крана новой воды и занялась шкафами в передней.

Сегодня Карианна не позволила себе передохнуть в парке, не вышла на улицу, чтобы купить яблоко или бутылку апельсинового сока. Она вымыла шкафы, полки, окна, холодильник и плиту. Стены и потолок остались на потом. Если продавать квартиру, очевидно, придется делать в ней ремонт, красить и что там еще. Уборку Карианна закончила потная, грязная и изнемогшая; приняв душ и переодевшись в джинсы и свежую кофточку, она села в гостиной разбирать письменный стол.

В старой конфетной коробке лежали письма и рисунки: «Мимми от Карианны». Она торопливо перелистала их: поздравления с Рождеством, всякие детские каракули и завитушки, ангелочки с принцессами. Нашлось и письмо, которое она искала. Карианна хорошо помнила, как писала его. Ее не выпускали из комнаты, посадили под замок, и она, тоскуя по Тарику, сочинила письмо Мимми.

«Дорогая Мимми! Пожалуйста, попроси папу, чтобы он разрешил мне пожить у тебя. Они держат меня взаперти. Обращаются со мной, как с малым ребенком. Почему все говорят, что мне еще рано заводить детей? Это неправильно. Я все равно буду рожать!»

Видимо, дело было зимой, потому что Карианне уже исполнилось шестнадцать лет.

Она вышла в кухню, достала из буфета спички и спалила письмо в раковине, обратив его в пепел. Коробку из-под конфет вместе с рождественскими открытками и рисунками она положила к себе в сумку. Остальное пускай лежит в столе: старые письма, счета, лотерейные билеты Фонда помощи детям, фотографии, справки, сберегательная книжка, квитанции на небольшие суммы, переведенные Красному Кресту или Церковному обществу помощи нуждающимся. Каждую принесенную почтой просьбу о пожертвованиях Мимми воспринимала как приказ, как счет наравне с другими счетами. Вроде очередного взноса в счет погашения своего долга Господу Богу. Она творила благие дела.

Горсточка пепла.

Карианна прошла к телефону.

Поколебавшись, набрала свой домашний номер. Никто не ответил: конечно, Бьёрн ведь у родителей в Экеберге. Позвонить туда у нее не хватило духу. Вместо этого она набрала телефон собственных родителей, поговорила с отцом: пусть приезжает в понедельник, все вещи собраны, можно увозить. А вот связываться с маклером по продаже недвижимости пока не надо. Мимми всегда предполагала, что квартира достанется ей, Карианне, поэтому она чувствует себя связанной какими-то обязательствами, она еще не созрела для продажи. Затем Карианна перекинулась несколькими словами с матерью; она отчетливо представила себе материнское лицо, как только закрыла глаза и услышала в трубке ее ровный голос: эти недоговоренные фразы, их бессвязность и печаль, когда речь зашла о Мимми, не создавали впечатления глубокого страдания, однако Карианна знала, что мать тяжело перенесла смерть Мимми. Ну почему мама не может взяться за ум и сделать что-нибудь путное с собой и своей жизнью? Карианну охватило безнадежное, досадливое раздражение. Боль за мать. Она поскорее закруглила разговор и, прежде чем позвонить в коммуну, где жила Рут, некоторое время сидела с телефонной трубкой в руке.

Карианна задумалась о Бьёрне, о его длинных тонких пальцах, мягких, рано поседевших волосах. Она вспомнила, что дома давно стоит в шкафу бутылка белого вина, вот они и потолкуют за бутылкой, а потом лягут на только что купленном синем диване, наплевав на пятна, которые появятся на обивке, и на друзей, которые могут позвонить в Дверь… Впрочем, кто же это придет в такую поздноту? Они будут пить вино и мириться со всей пылкостью, на какую только способны их тела, и может быть, кто знает…

Она набрала номер Рут. К телефону подошла Анетта. Рут не было дома.

Карианна встала и посмотрелась в зеркало. Джинсы с белой блузкой, голову она мыла вчера. Вполне можно выходить в свет.

Медовые волосы, подумала она. Она знала, что такого цвета не бывает, на самом деле волосы ее были светло-каштановые, в крайнем случае золотисто-каштановые, а что блестящие и густые, это правда. Бьёрн называл их медовыми. Ну что ж, коль скоро в руках такая артиллерия, надо вести ее в атаку.

Симпатичная модная девушка с волосами медового цвета..

Карианна ушла, с силой захлопнув за собой дверь.

Велосипед она поставила в подвале: неохота было тащиться с ним в центр. В сумочке у нее лежал проездной на месяц, и, поскольку задерживаться допоздна она не собиралась, доехать потом до Грюнерлёкки можно было и на трамвае.

Карианна шла, в стремительном темпе переставляя ноги, чуть заметно прилипая подошвами к асфальту. На Пилестредет, там, где начиналась высоченная мрачная стена вокруг Фрюденлуннского пивоваренного завода, приторно пахло… чем? Солодом? Или табаком? Или цветущими кленами? Нет, в разгар лета клены уже отцвели. Но запах был очень знакомый, от него засвербило в носу, похолодело в животе: так пахло однажды, когда она вместе с родителями направлялась в гости к Мимми, — солод, цветущие клены и Карианна в белых колготках, от которых чешутся ноги, в красном пальто и сапожках. Нет, она с чем-то перепутала. Не могло пахнуть цветущими кленами, если она шлепала сапожками по талому снегу.

Она, маленькая, между двух взрослых, с обеих сторон их руки, которые держат ее.

Где же были эти руки потом, когда они были так нужны Карианне?.. Потом они уже не держали ее. Сжатые кулаки отца, нервные пальцы матери. Родители убрали свои руки? Если бы они убрали их совсем… Рядом с Карианной оставалась только Мимми, добрая, обиженная за нее, пытавшаяся чем-то помочь, но почти бессильная.

— Все к лучшему, моя милая. Когда-нибудь ты поймешь, что они были правы.

Может быть, и так. Родители предали ее, она предала саму себя, и тем не менее, возможно, это было к лучшему Теперь уже трудно сказать.

Карианна шла и шла, не в силах побороть владевшую ею тревожную неугомонность и обосноваться где-нибудь. Сначала она устроилась с пивом в кафе «Над сортиром»[3], но вскоре перебралась в «Хенрикку», где заказала еще кружку.

Все какое-то времяпрепровождение — сидеть и таращить глаза на людей вокруг.

Ей было трудно. Лица. Одежда. Тела. Сложно было найти во всем этом смысл, понять, почему они кишат здесь. Она присматривалась к молодым парням: множество красивых юношеских задов в тесных джинсах, множество тел — вероятно, каждое со своей душой, со своей индивидуальностью, но кому какое дело до твоей души? И как суметь выманить эти души на свет Божий, под золотисто-багряные лучи вечернего летнего солнца? И, если уж на то пошло, в чем суть различия между «людьми» и «вещами»?

Третью кружку Карианна пила смакуя. Ажиотаж вокруг поутих, приближался понедельник, бурление выходных начинало спадать. К ней за столик подсели две девушки, чему Карианна обрадовалась: у нее не было никакого прикрытия и оставаться одной за столом на четверых было довольно-таки неуютно. За столиком напротив сидел широкоплечий небритый мужчина, напоминавший борца. Он поднял кружку с пивом в сторону Карианны и улыбнулся ей. Та улыбнулась в ответ, приподняв свою кружку. Зачем мы это, собственно, делаем? — задумалась она. Смешно… Мы словно хвастаемся своим пивом. Хотим продемонстрировать, что неплохо запаслись… Одна из девушек рядом с Карианной заплакала. Ее подружка наклонилась к ней и, незаметно взяв за руку, принялась уговаривать, в ее приглушенном монологе сквозило раздражение. Никто, казалось, не обращал на них внимания. Через некоторое время они встали из-за стола и ушли. С неба постепенно опускалась тьма, которая обволакивала ветви деревьев на Студентерлунден, заигрывала с руками и лицами, накладывала интригующие тени под скулами, придавала губам припухлость, аглазам блеск, заставляя их мерцать, словно из подводных глубин. Карианна чувствовала себя усталой и все же не уходила, она погрузилась в море людских голосов и рокот городского транспорта, уши ее были измучены этими звуками, но она продолжала сидеть. Иногда кто-нибудь подходил и просил разрешения сесть за ее столик. Свободных столов хватало, поэтому она отказывала: к ней, дескать, должны прийти. Ох, уж эти мужчины! У нее не было сил на разговоры с ними. Может она, в конце концов, посидеть просто так и посмотреть на них? Не обязательно тут же приставать к ней… У Карианны, кстати говоря, было что предъявить им. Она сидела, выставив напоказ правую руку: имеющий глаза да увидит, что эта женщина занята, она помечена, она принадлежит другому.

У девушек — у хорошеньких девушек — были мягкие, уверенные движения, девушки смеялись губами и всем телом, кокетничали плечами, кончиками пальцев, каждой своей черточкой; красивые ребята были в чем-то схожи с ними, а в чем-то несхожи: в них была некая невозмутимость, было некое самоуверенное тщеславие, которое делало их менее подверженными беспокойству. Может, они были глупее? Глупо считать, что все в твоих руках, размышляла Карианна, глупо считать, что ты можешь вертеть миром, как хочешь, глупо не остановиться на минуту и не задуматься, все ли открытые улыбки действительно искренни…

И тем не менее им как будто удавалось так жить, все устраивалось по их желанию.

Бедра, у кого-то узкие, а у кого-то широкие, плечи, у кого-то широкие, а у кого-то узкие; животы, большие или плоские; ноги, длинные или короткие; белые рубашки, красные майки, красные майки в полоску, белые майки с эмблемой спереди, джинсы, хлопчатобумажные блузки, индийские платья; носы — рубильником и приплюснутые, карие глаза, светлые волосы, еще светлые волосы — вьющиеся, еще светлые волосы — короткие, длинные черные косы, поросль волос на верхней губе и на подбородке, груди — с большими сосками, с маленькими сосками и почти без сосков; туфли на высоком каблуке или на платформе, босоножки, черные пояса с блестящими заклепками красные ногти, зеленые веки, кружева, пикантно выглядывающие из-под юбки, пиджаки, обнаженные спины, басы и баритоны, визгливые голоса, норвежский-англнйский-немецкий-датский-шведский; набитый бумажник, тощий кошелек, чековая книжка; острые коленки; кожа — коричневая, черная, белая.

В общем-то, все эти детали сложены воедино более или менее одинаковым способом, думала Карианна — она была навеселе и потому склонна к философствованию. Когда доходит до дела, подробности несущественны. Зачем придираться к тому, кто с кем уйдет домой? У большинства ведь есть два глаза, нос, рот, у большинства по две руки и ноги, приделанных к туловищу с разных сторон… Правда, кое-какие органы у мужчины и женщины устроены по-разному, так что для обзаведения детьми желательны два разнополых существа. В остальном же, на ее взгляд, все люди похожи.

Карианна потеряла счет кружкам, которые влила в себя. Завтра на работу. Неуютно возвращаться вечером одной, но надо — именно потому, что это не очень приятно. Раз-два-три. К счастью, шла она ровно, не качаясь. Хорошо немного размяться. Идти по улице. Семимильными шагами. Воздух освежает легкие и голову. Чудесно.

Карианна неуклонно продвигалась к цели: через Дворцовый парк, от него по Парквейен, потом вверх по Пилестредет и во двор светло-желтого дома на Тересесгате.

4

На работе она занималась перерисовкой чертежа: просто и малоинтересно. Мысли ее перескакивали с одного на другое. Она не находила в старом чертеже ни единой ошибки, которую можно было бы исправить, никакого повода для детективной работы, ничего, к чему можно было бы придраться. Рутина. А впрочем, по-своему даже неплохо.

На обратном пути Карианна зашла за велосипедом и уже на нем доехала до Грюнерлёкки, поэтому домой она добралась позже обычного.

Бьёрн читал, устроившись на синем диване. Когда она вошла, он поднял глаза.

— Привет, — сказала Карианна.

— Привет, — отозвался он.

Она застыла посреди гостиной, глядя на Бьёрна. Он по-прежнему не отрывался от книга.

И если бы Карианна Хьюс подчинялась законам природы, она бы теперь поступила следующим образом:

Подошла бы к Бьёрну и села рядом с ним на диван. Возможно, взяла бы его за руку или прижалась щекой к его плечу. Спросила бы, не сердится ли он. Скорее всего, он ответил бы «нет», и тем не менее для нее было бы естественно попросить прощения за то, что она, не договорившись с ним, осталась ночевать в квартире Мимми. Резонно предположить, что тут он мог бы скрепя сердце признать: конечно, он был разочарован, когда она не вернулась домой. (Не рассердился, нет, а был разочарован!)Она все понимает, сказала бы Карианна, просто вчера она была не в состоянии обсуждать это, не в состоянии даже пойти домой; ей ведь сейчас нелегко… из-за того, что случилось с Мимми. Главное было — нащупать верный тон: говорить негромко, по-деловому и в то же время просительно. Скорее всего, он бы в этом месте обернулся и окинул ее снисходительно-скептическим взглядом (Карианна не пролила ни слезинки, когда получила известие о смерти бабушки, и вела себя внешне совершенно нормально, была спокойна, практична, улыбалась). С ее стороны, ни в коем случае нельзя было показать, что она заметила его недоверие. (Легкое поднятие бровей, округлых темных бровей, выглядывавших из-под седеющей челки: это еще что за выдумки? Само собой разумеется, он понимает, как она грустит по Мимми!) Лучше всего, конечно, если бы Карианне удалось заплакать: скептицизм в голубых глазах уступил бы место заботливости, участию; наконец, сменился бы облегчением. Плач был бы тут как нельзя более уместен… и не представлял бы угрозы (никакого повода для беспокойства, мир ведь не рухнет оттого, что Карианна немного всплакнет).

Но коль скоро наше повествование не реалистическое, а сказочное, Карианна повела себя иначе.

Она скинула босоножки, прошла в ванную (скошенный потолок, балки, слуховое окно, светильник, зеркало, комнатные растения) и приняла душ: горячая вода, светло-синее мыло «Феньял», махровая простыня. Вымывшись, Карианна накинула на себя летнее платье в виде бесформенного коричневого мешка и босиком прошлепала в кухню, ища чего-нибудь съестного.

По обе стороны раковины громоздилась посуда — частично вымытая, частично грязная. Карианна убрала чистую, заглянула в холодильник: сыр, колбаса, молоко, яйца, масло.

— Тебе сделать яичницу? — крикнула она через плечо.

— Спасибо, не надо, — ответил он из гостиной.

Она достала сковородку, отрезала себе пару кусков хлеба, поставила греться чайник.

— Ты уверен, что ничего не хочешь? — спросила она.

— Я поел на работе, — сказал Бьёрн.

Тогда она поджарила себе яичницу и поела за кухонным столом, перелистывая «Дагбладет» (он всегда покупал именно эту газету и, едва просмотрев, оставлял на подоконнике). Карианна была даже рада, что может посидеть спокойно и почитать за едой. (Дурная привычка, утверждал он. И, конечно, был прав.)

Она навела порядок на столе, но браться за грязную посуду не стала. (Чья сегодня очередь мыть? Ее? Карианна не помнила и решила заняться посудой позже.) Прихватив чайник, две чашки — для себя и для Бьёрна, — она прошла в комнату.

— Хочешь чаю? — предложила она.

— Да, пожалуйста, — отозвался он.

Карианна разлила чай, села, снова поднялась и подошла к магнитофону. (Полгода назад они купили новую стереосистему, Бьёрнову старую пришлось продать за бесценок. У самой же Карианны за всю жизнь не было никакой аппаратуры, кроме крохотного транзистора.) Поставив кассету с рок-группой «Баллада», она взяла с полки какую-то книгу, прошла обратно к креслу, села, подобрав под себя ноги, и Раскрыла ее.

— А ты что читаешь? — спросила Карианна. Бьёрн показал обложку: «В огне и дыму» Хяртана Флёгстада.

— Интересно?

— Да, — отвечал Бьёрн. — Вполне.

Себе Карианна достала книжку под названием «Черная вдова».

Это было в половине шестого.

Без десяти восемь Бьёрн отложил книгу, потянулся вышел в уборную.

«Черная вдова» оказалась не женщиной и не видом паука. Это было судно, которое однажды вынырнуло из тумана под покровом ночи. К берегу, где была пришвартована «Черная вдова», вел тайный подземный ход из подвала дома на взморье, который героиня получила в наследство от своего двоюродного деда. На руку героини претендовали двое соперников, один Негодяй, другой Положительный, но кто из них был кто? Она рассчитывала, что Положительный — тот, что кажется более опасным. Это был смуглый брюнет, высокомерный, заносчивый и дерзкий. Посреди выяснения, пустит ли его Саманта (так звали героиню) в дедушкин эллинг, он так безжалостно-требовательно поцеловал ее, что в сердце девушки вспыхнула страсть…

— Ну и как, ты хорошо вчера провела время? — спросил Бьёрн.

Карианна отложила в сторону книгу, задумалась.

— В общем, неплохо. Я ходила в «Сару»[4], все было о’кей.

Стоя спиной к Карианне, он перевернул кассету.

— Могла бы позвонить.

— Я пыталась, но не застала тебя дома.

— Почему было не набрать номер в Экеберг? — спросил Бьёрн.

— Не хватило духу.

— Но ты должна понимать, что я беспокоюсь за тебя, если ты исчезаешь, не предупредив.

— Ну ладно. Ты же сообразил, что я осталась ночевать на Тересесгате? Чего сердиться?

— Я не сержусь, — отвечал он.

— Вот и прекрасно, — сказала она и, взяв книгу, снова погрузилась в чтение.

В начале десятого он уточнил:

— Я не сержусь, Карианна, просто я был разочарован, когда ты не пришла домой.

Саманта в это время открывала старый сундук, который обнаружила на чердаке дома, унаследованного от богатого дедушки. Смертельно испуганная, она тем не менее была настроена выяснить, с чем связаны происходящие вокруг события: с контрабандой наркотиков или со шпионажем? Она уже пережила покушение на свою жизнь и получила анонимное письмо, в котором содержались чудовищные угрозы ей, если она не уберется обратно в Нью-Йорк и не продаст дом. Со скрипом приподняв крышку сундука, Саманта почувствовала у себя на шее чью-то руку, она обернулась и…

— Карианна! — позвал Бьёрн. — Что с тобой?

— А? — переспросила она, отрываясь от книги.

— Ты ходишь угрюмая, неприступная, — смущенно проговорил он. — Что случилось?

— Да ну тебя, Бьёрн! — сказала она. — Это ты дуешься на меня! Сначала ты дулся, потому что в субботу я рано ушла из гостей, а теперь дуешься, что я не ночевала дома.

— Я вовсе не дулся, потому что ты рано ушла. Господь с тобой! Ты имеешь право уходить, когда тебе вздумается.

— Я тоже так считаю, — отвечала Карианна. — И не понимаю, из-за чего ты сердишься.

— Да не сержусь я! — возопил Бьёрн.

— Отлично, — бросила Карианна. — Значит, все в порядке?

Он не ответил. Она смотрела на него. Он по-прежнему молчал. Карианна опять принялась за книгу.

В двадцать минут десятого она встала, потянулась, зевнула, затем прошла в ванную, почистила зубы и сходила в уборную.

— Я пойду ложиться, — сказала она в дверях. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — буркнул он, не поднимая глаз от книги.

Когда он пришел, Карианна еще не спала. Она почувствовала, как заколыхалась кровать под тяжестью севшего на край Бьёрна. Он грузно улегся и перевернулся на другой бок, спиной к Карианне.

Она вздохнула в темноте.

Каждая сказка должна все же соотноситься с действительностью.

Карианна протянула руку и погладила Бьёрна по затылку.

Он не шевелился, но тело его чуточку расслабилось Она почесала Бьёрна за ухом. Он сделал пол-оборота к ней однако продолжал лежать молча, выжидая.

— Конечно, мне надо было предупредить тебя, — шепотом сказала она. — Только я не собиралась там ночевать так вышло случайно. Давай забудем эту ерунду.

— Это не ерунда, Карианна, — озабоченно проговорил он. — Тебе нужно научиться считаться с другими людьми, я беспокоился за тебя, неужели непонятно?

— Понятно, — отвечала она. — Я не нарочно, Бьёрн.

Он развернулся к ней совсем, одной рукой обнял, погладил по спине.

Ее тело, отметила про себя Карианна, не желало откликаться Бьёрну, оно словно не присутствовало вместе с ней и Бьёрном в темноте под летними одеялами.

Карианне не хотелось сейчас ничего такого. Но заикнуться об этом было нельзя.

Каждая сказка должна соотноситься с действительностью, и Карианна, закрыв глаза, отдалась естественному ходу вещей.

Однажды, перед самым обеденным перерывом, Карианне позвонила из детского сада Рут, она была возбуждена и говорила загадками.

— Если придешь сегодня вечером ко мне, угощу лепешками и бараньим окороком, — принялась соблазнять она.

— Ты с ума сошла! — сказала Карианна. — Что это вы празднуете? Все-таки купили дом?

— И еще пивом, — добавила Рут. — Кстати, можешь захватить и своего смиренника, если не удастся вырваться иначе.

Рут с симпатией относилась к Бьёрну — как, впрочем, и большинство людей, — однако пару раз Карианна ловила в глазах подруги озабоченное выражение, а на ее лбу — небольшую морщинку, словно Рут добродушно удивлялась, обнаружив на его лице некую черту, не совсем к нему подходящую.

— Признавайся! — допытывалась Карианна. — У тебя есть повод? Вы покупаете дом, Рут? Значит, получилось?

— Нет, — донесся из трубки голос Рут. — Во всяком случае, про это еще ничего не известно. Меня пока что выселяют из квартиры: моя комната понадобилась двоюродной сестре Анетты и ее сыну.

— Что ты говоришь, Рут! — вскричала Карианна.

— Всего на месяц, — уточнила Рут. — Так что теперь я вложила все свои капиталы в путешествие по Португалии!

— Вот это да! А как же твоя работа?

— Я ушла, — ответила Рут. — Не могу больше иметь дело с младенцами. Они сведут меня в могилу.

— Да ты что?! — воскликнула Карианна. — А потом как?

— Потом у меня будет новая работа, — пояснила Рут. — С середины августа. — И, выдержав паузу, торжествующе выпалила: — С шестилетками!

— Вот негодяйка! — сказала Карианна. — Я ведь и правда решила, что ты уволилась.

— Я бы так и сделала, если бы меня не перевели в старшую группу, вернее, в смешанную.

— Замечательно, — сказала Карианна. — Конечно, я приду пить пиво.

— Со смиренником или без? — спросила Рут.

— Перестань! — отмахнулась Карианна. — Если кто у нас в доме смиренник, так это я. Наверное, все-таки без.

— До вечера, — сказала Рут.

Карианна положила трубку и вернулась на свое рабочее место за пакетом с едой. Вытершиеся, наклеенные на холст карты, девственная синтетическая пленка, оригиналы. Но сначала, слава Богу, перерыв на обед…

Конечно, она с удовольствием возьмет с собой Бьёрна… если он захочет…

Но Бьёрн идти не захотел, и она, пожалуй, обрадовалась этому. Одной будет проще поговорить с Рут.

Большой старый дом, в котором обосновалась коммуна, находился в Гудлиа; Карианна редко ездила на метро, чаще всего как раз в тех случаях, когда направлялась к Рут. Она сидела и разглядывала людей вокруг: в этот чудесный летний день большинство ходили в легких платьях и рубашках, в матерчатых туфлях, босоножках или сандалиях, лишь кое-кто накинул жакет или курточку. Через проход от нее парился в костюме пожилой мужчина, с «дипломатом» и при галстуке. Он был такой сердитый и недовольный, как будто жизнь была для него даже не хроническим страданием, а острой фазой болезни. Что его мучает? Мозоли? Язва желудка? Зубы? Проследив за его взглядом, Карианна обнаружила двух молодых людей в джинсах и майках — один из них сидел, упираясь ногой в противоположное сиденье. Вот, значит, в чем дело. Со своего места в углу Карианна в открытую уставилась на ногу: узкая красивая ступня в видавшей виды кроссовке. Было бы из-за чего волноваться… Испачкает сиденье? Досадно, конечно, если сесть в светлом платье, не посмотрев. Однако на улице сейчас сухо, кроссовки вроде чистые. Может, человек в костюме завидует? Карианна улыбнулась, украдкой взглянула на старика и, встретившись с его глазами, тут же придала своему взгляду бессмысленное, отсутствующее выражение. Нет-нет, я не слежу за тобой. Мой взгляд совершенно случайно скользнул по твоей физиономии. Вот он уже движется дальше.

В детстве Карианна дружила вовсе не с Рут, а с ее младшей сестрой, Рейдун. Рейдун и Карианна были сверстницами. Рут же, будучи на четыре года старше их, считалась «большой». Так они и росли — с ощущением, что Рут «большая», чуть ли не «взрослая». Рейдун с Карианной были такими закадычными подругами, что все за пределами их общности отходило на задний план, казалось чуждым им. Сегодня это кажется почти невероятным. Когда Карианна в последний раз виделась с Рейдун, та только что сделала себе стрижку и перманент; молодая хозяйка, с мужем и двумя малолетними сыновьями, не работающая, она внезапно оказалась старше и Карианны, и Рут, в глубине души обе они надеялись, что никогда не станут такими солидными, как она.

Теплые золотистые лучи солнца за окном напоминали об осени, Карианна закрыла глаза и представила себе осень времен своего детства.

Подобно лету, осень казалась нескончаемо долгой — это был не сезон, а состояние, которое тянулось, тянулось и тянулось. Дождь, слякоть, внезапные заморозки и желтый отсвет, золотисто-красный отсвет над жнивьем, когда комбайн уже прошелся по полю, хлеба были убраны и обширные поля перестали быть запретной зоной. Две ошалевшие девчонки, сломя голову несущиеся по стерне, две девчонки, которые собирали солому в копны, строили из нее шалаши и прятались в эти секретные убежища с законными бутербродами или недозволенными сладостями, шипучкой, изюмом и извечной лакрицей, от которой оставались предательские следы на лице и руках.

— Карианна! Ты опять брала лакричный корень?

— Нет, не брала…

Тоненький, пронзительно-тоненький голосок, к тому же совсем не умеющий врать.

— Поднимайся к себе в комнату и жди, когда придет отец.

И приходилось повиноваться.

— Что нам делать с девочкой? Она совершенно отбилась от рук. Сколько ее ни стыдишь, как об стенку горох…

— Я к ней зайду. Накрывай на стол, Мерете.

Порка: унизительная, безжалостная, постыдная. Первые разы Карианна кричала. Потом стала терпеть молча, и, как бы сильно отец ни драл ее, больше она не проронила ни звука.

— ….Не ожесточай своего сердца перед Господом.

— …Не укради. И не солги.

— …Почитай отца твоего и матерь твою.

Домашний арест: ее комната — на втором этаже, над лавкой; ключ, поворачивающийся в замке; темнота. Карианна сидела без света, в темноте по крайней мере не видно, что она плачет.

Стук в окно. Негромкий, легкий удар по стеклу: бросать камешки было рискованно, а сосновые шишки были ненамного хуже, зато их приглушенный стук не привлекал излишнего внимания.

Осторожно отодвинуть шпингалеты — никто не должен услышать, как открывается окно. Она высовывается наружу: тьма, разверзшаяся внизу пропасть, ни зги не видно.

— Рейдун?

— Тебя заперли, Карианна?

— Да-а-а-а…

— За что?

— Ни за что.

Внизу молчание.

— Завтра выйдешь?

— Наверное…

— Хочешь, я спрошу разрешения поиграть с тобой?

— Все равно не позволят.

Молчание. И вдруг как снег на голову:

— Мама говорит, что красть нехорошо.

— Я и не крала! Это же наша лавка!

— Ваша, только тебе нельзя брать без спросу…

— Но ты тоже ела.

— Я не знала, что ем краденое.

— Прекрасно знала!

— Тсс! Не знала.

— Больше не буду тебя ничем угощать.

— Тогда я не буду играть с тобой! Пойду лучше к Лисбет и ее подружкам.

— Попробуй только.

— Я не вожусь с воровками!

— Ну и катись отсюда, дрянь!

— Сама дрянь!

— Карианна!

Взрослый голос, торопливые шаги, замирающие в сухой осенней ночи, поскорее захлопнуть окно.

— С кем это ты разговариваешь? — Поворот ключа в замке, режущий глаза свет из коридора. Мать.

— Ни с кем. Сама с собой.

— Ах, девочка моя, девочка… — Вздох. — Почему ты сидишь впотьмах? Давай я зажгу…

— Не надо!

Щелкает выключатель, комната заливается светом. Вид у матери утомленный, озабоченный.

— Ну почему ты такая неисправимая, Карианна? Ты же понимаешь, как нам с отцом бывает больно принимать к тебе суровые меры…

И набегающие под веками жгучие слезы: Мама, мамочка, мне тоже больно… я виновата… я сама во всем виновата! Но это про себя, произнести такое вслух было немыслимо, да и все равно дело кончилось бы лишь вознесенной к Богу молитвой о том, чтобы он отмыл пятна с Карианниной души и возвратил ей утраченную чистоту, что, увы, было невозможно, потому что, как знала Карианна, душа ее была не просто запятнана, а заляпана грязью, как будто она невесть сколько провалялась в слякоти под осенним дождем и ее уже не отмыть добела.

К тому же, когда отец в комнате бил Карианну, мама стояла внизу, около лестницы, и прислушивалась, молитвенно сложив руки и обратив лицо кверху.

Так что Карианна сидела, потупившись, на краешке кровати и молчала.

Через некоторое время дверь тихонько закрывалась. Ключ в замке поворачивался. Слышались удаляющиеся мамины шаги.

Карианна была трудным ребенком, говорили все в один голос; бывали периоды, когда Рейдун не позволяли играть с ней, бывали также периоды, когда сама Рейдун предпочитала дружить с другими, с Лисбет или с Гретой, девочкой, у которой были роскошные темно-каштановые волосы. Но рано или поздно их дружба возобновлялась, и Карианна с Рейдун гуляли по школьному двору — за руку, пока были детьми, и под руку, когда подросли. Они ходили на лыжах и играли в гандбол, они шушукались и хихикали, они по секрету рассказывали друг другу о загадках человеческого тела и о забытых в спортзале тапочках, они делились сердечными тайнами… Вместе они вошли в подростковый возраст.

И вдруг они раздружились.

Карианна очнулась: поезд уже дошел до Гудлиа, пора было выходить, она совершенно забыла, где находится. Она едва успела выскочить на перрон.

Рут и ее товарищи давно собирались купить большую виллу в швейцарском стиле, которую они снимали. Особняк был замечательный: старый, довольно ветхий и со множеством сквозняков, он тем не менее был уютным и достаточно поместительным для населявших его семи человек. Рут занимала огромную светлую мансарду, Тина с Гейром жили в двух комнатушках на первом этаже, рядом с гостиной, Грённеру, который работал в трамвайном депо и редко бывал дома, досталась маленькая комната на втором этаже, там же, только с противоположной стороны от лестницы, располагались в двух больших комнатах Анетта, Магнар и Двухлетний Лейв. В доме были кухня, ванная и подвал, а к гостиной примыкала просторная веранда, от которой спускались опасно-крутые каменные ступени в яблоневый сад. Ради безопасности Лейва Анетта сделала крепкую калитку; большей частью именно она заботилась о таких вещах, на ней лежала ответственность не только за ребенка, но и за весь дом, в свое время она заключила контракт по его найму, она же ругалась, если кто-нибудь отлынивал от мытья полов или работы в саду.

Карианна любила бывать в гостях у Рут и ее друзей. Хотя они были старше по возрасту, у Карианны не создавалось рядом с ними никаких комплексов.

Сегодня атмосфера в доме была странная. Чувствовалась какая-то натянутость, настороженность. Карианна никак не могла взять в толк, что происходит. Вроде бы все привычно: Грённер был на работе. Тина перебранивалась с Гейром, малыш кочевал с рук на руки, возбужденный солнцем и всеобщей любовью, Магнар был по обыкновению сдержан, спокоен, доброжелателен, Анетта — разговорчива, весела, пылка и ласкова. Может, дело в Рут? Какая-то она сегодня экзальтированная… Волнуется перед поездкой и в предвкушении новой работы или тут что-то другое? Что-то стряслось?

Карианна не могла уловить витавшего в воздухе настроения.

Они ели лепешки и баранью ногу, пили пиво. Через некоторое время Рут с Карианной поднялись в мансарду: Рут купила новую кофту и полотняные брюки, ей не терпелось похвастаться ими. Карианна сидела в белом плетеном кресле и восхищалась покупками.

Рут прихватила наверх пиво, и они с Карианной сидели каждая со своим стаканом и вполуха слушали новую кассету с записью Джоан Арматрейдинг: «If you got no love to give, baby, don't give it here»[5]. Изумительно. Им давно не удавалось побыть вдвоем, вечно вокруг толпился народ. Рут устроилась на подоконнике: обхватила руками колени и свернулась клубочком, словно кошка гигантских размеров. Темноволосая, худая, бледная; быть может, слегка растрепанная.

Кто она такая, Рут? Карианна вдруг поймала себя на мысли, что никогда по-настоящему не приглядывалась к подруге, и в ней взыграло любопытство, оно воздушным пузырьком поднялось на поверхность и мгновенно лопнуло.

— Почему ты всегда ходишь в таких свободных свитерах? — спросила она.

Рут взметнула на нее удивленный взгляд.

— Неужели?

— И в рубашках, — продолжала Карианна. — У тебя вся одежда широкая и просторная. Как будто ты прячешь свое тело.

— Я и правда его прячу, — улыбнулась Рут. — У меня попа слишком толстая.

— Скажешь тоже! — возразила Карианна. — Да ты гораздо тоньше меня!

— У тебя другое сложение, — отвечала Рут, — ты крепкая и спортивная, а я просто тощая. И с толстой задницей.

Карианна покачала головой. Она не знала, что можно на такое возразить.

— Странно, что ты задала этот вопрос, два дня тому назад почти то же самое спросила Анетта. — Рут потянулась за сигаретами, взяла новую, нераспечатанную пачку «Принца». Карианна завороженно смотрела, как подруга снимает целлофан, открывает пачку, достает первую сигарету и прикуривает от миниатюрной красной зажигалки.

— Дай мне тоже, — неожиданно попросила она.

Рут вытаращила глаза.

— Ты что! Начинаешь курить?

— Да нет, — отвечала Карианна, — просто захотелось попробовать.

— Тебе не понравится, — сказала Рут, бросая пачку. Карианна поймала ее. — Мне и самой пора кончать. Дорого и вредно.

Карианна прикурила и, подержав горячий дым во рту, тут же выдохнула его.

— Затягиваться мне не обязательно, — пояснила она.

— Какой тогда смысл? — не поняла Рут. — Ну что, твой смиренник пытается отобрать у тебя власть?

— То бишь бунтует? Да, и он выбрал очень неудачный способ бунтовать. Только озлобляет меня. — Карианна погасила сигарету в пепельнице, стоявшей на книжной полке рядом с ее креслом.

— Значит, ему не по вкусу ваши отношения? — спросила Рут.

— Нет. — Карианна откинула голову назад и закрыла глаза.

«I'm living in a fool's paradise — I'm living on falsehood and lies»[6].

— Я не уверена, стоит ли мне дальше жить с Бьёрном, — продолжала Карианна.

Рут хмыкнула.

— Ты хочешь сказать: жить у Бьёрна.

Карианна встрепенулась и открыла глаза. Белое кресло под ней заскрипело.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы ведь живете в его квартире, — уточнила Рут.

— Но мы так не рассуждаем! — испуганно вскричала Карианна. — Теперь это наша общая квартира. И наши раздоры не из-за этого.

— И все-таки ваш чердак купил Бьёрн, — напомнила Рут. — Еще до знакомства с тобой. И во сколько ему обошелся ремонт и переделка квартиры? Тысяч в сто? Это, милая моя, деньги. Собственность, его собственность, о чем тебе лучше не забывать.

— Бьёрн заплатил сто двадцать тысяч, — поправила Карианна. — Ему помог отец. Так что квартира, конечно, его, только это не суть важно. Рут. Как вообще жить вместе, если думать о таких вещах?

— А как можно не думать? — возразила Рут.

— Послушать тебя, получается, будто он подобрал меня на помойке и осчастливил, — сказала Карианна. Теперь она говорила напористо и громко.

«I'm gonna be rejected — let down — expect it — I'm living in a fool's paradise»[7].

— Прости, — отозвалась Рут. — Я не хотела тебя обидеть. Карианна. Мы с тобой обе знаем, кто ты такая.

Ой ли? Карианна снова закрыла глаза, подставила веки красному закатному солнцу и застыла в этом положении. Знаем ли? В саду уже завязывались первые яблоки. Под кустом черной смородины, рядок с забором, неподвижно возлежал полосатый кот, настороже и в то же время сохраняя спокойствие, уравновешенность, он сливался с узором, который образовывали на земле свет и тени, трава, листья. Кто же все-таки охотник, а кто жертва? Что представляет собой кот? Земля? Тень?

— Ты пробовала обсуждать это с Бьёрном? — откуда-то издалека донесся до Карианны голос Рут.

— Нет, — помедлив, призналась Карианна. — Я, можно сказать, сдалась. По-моему, это бесполезно, я и так пробовала подъезжать к нему, и эдак, никакого толку. Он валит все на меня. Если его что-то не устраивает, о чем он, кстати, никогда не говорит, то виновата я. Но стоит появиться чисто практической проблеме, как он решает все сам.

— Очень типично, — сказала Рут.

— Типично?! — возмутилась Карианна. — А мне это, черт возьми, кажется странным!

— Было бы куда удивительнее, если бы дело обстояло иначе, — ответила Рут.

— Наверное, я все же перееду от него, — продолжала Карианна. — Миммина квартира, сама знаешь, пустует… Мы думали продать ее, но сначала надо оформить право наследования, а это долгая волынка, так что сперва квартиру надо сдавать, в общем, какая-то несуразица. Меня останавливает одно… Бросать Бьёрна вроде как малодушно. У него, конечно, есть друзья, родственники, работа. А получается, что у него никого нет, кроме меня.

Рут только вздохнула в ответ. Карианна видела ее силуэт на окне: солнце зашло, комната погрузилась в су Мёрки, оконный переплет казался черным крестом на фоне летнего неба, и посреди этого креста сидела Рут. Она обложила широкий, как скамья, старинный подоконник подушками и теперь пристроилась на нем боком, опираясь подбородком о колени и обнимая ноги. Глаз ее Карианна не видела.

— Рут! — позвала Карианна. — Что-нибудь случилось?

Рут покачала головой, спустила ноги на пол, встала.

— Какая у нас темень! — сказала она, зажигая одно из своих бра. — У меня просто закружилась голова. Наверное, я выпила слишком много пива.

Она подобрала с кровати новую кофту, которой хвасталась, — это была просторная белая блуза из шелка-сырца, очень дорогая. Блуза осталась валяться на кровати после того, как Карианна посмотрела ее. («Ты с ума сошла! Откуда у тебя деньги на такую роскошь?» — «Кто бы говорил! А твой зеленый комбинезон? Скажешь, ты могла его себе позволить?») Рут повесила кофту в шкаф и с улыбкой повернулась к Карианне.

— Когда Рейдун в прошлый раз… — начали они хором. И тут же умолкли. И обе рассмеялись.

— Когда Рейдун в прошлый раз была здесь… ты ведь это хотела сказать? — спросила Карианна.

Рут кивнула, снова посерьезнев.

— Рейдун теперь совсем отошла от меня, Карианна. И отняли ее заботы. Не столько о детях, это было бы в порядке вещей. Скорее о Гленне. Заботы о нем и зависимость от него.

— Может, так всегда бывает, когда появляется мужчина? — наугад предположила Карианна.

— Как сказать… — задумчиво произнесла Рут. — Может, Рейдун просто повзрослела. Она выросла, стала кому-то нужна. Зато я не узнаю ее. И не могу понять, куда делась моя младшая сестренка.

— Она так чудесно пела, — припомнила Карианна.

— Да, — резко обернулась Рут. — Я уже три года не слышала, как она поет. С самого рождения Мартина.

— Сегодня я ехала в метро и думала про Рейдун, — отозвалась Карианна. — Мы с ней были закадычными подругами, а теперь мне тоже кажется, что я не узнаю ее. Но тут я сама виновата: сначала эта история с Тариком, потом я переехала к Мимми, а Рейдун тем временем перестала заниматься спортом и начала ходить на свидания к Гленну.

— Этим все и кончилось, — сухо заметила Рут. — Она посвятила ему жизнь… Впрочем, у Гленна много хороших качеств. И вообще, нет ничего легче, чем давать другим советы, как жить. Собственной жизнью распорядиться куда труднее.

— Грубиянка, — сказала Карианна.

— А ты вульгарная феминистка, — рассмеялась Рут.

Погода стояла прекрасная, вечер был теплый, безветренный, пахло травой и пылью. В центр Карианна ехала на последнем поезде метро, от железнодорожного вокзала добиралась уже пешком. Ее подмывало пуститься бегом, но на ногах были босоножки, так что она просто прибавила шагу. Скорей. Нужно кончать с ним.

Надо было поговорить с Рут о Португалии.

Надо было обсудить ее новую работу: наконец-то, после полутора лет ожидания, Рут получила под свое начало детсадовскую группу. Наверное, она волнуется? Радуется?

Надо было поговорить о Португалии.

У них часто получалось так, как сегодня. Рут была дающей стороной, она проявляла внимание, интерес, а Карианна только брала. Это не было новостью, чем-то необычным. Необычным было то, что Карианна задумалась об этом — мысли ее еще не обрели четкости и связности, в голове мелькали разрозненные картинки-воспоминания, и еще было неясное ощущение, что ее обманули.

«If you got no love to give, baby, don't give it here».

5

Гармония мира, которую ты наблюдаешь вокруг, может внезапно нарушиться, и на поверхность выползут змеи, появится опасность. Но что бы тебе ни угрожало, никому не будет до этого никакого дела. Всем важно только, чтобы ты не подавала виду.

Это, милая моя, называется опытом. Рано или поздно тебе придется его приобрести. Не берусь сказать как. Увы, я не смогу подготовить тебя к этой борьбе: я отдала тебя и даже не знакома с людьми, к которым ты попала.

В один прекрасный день Бьёрн сказал:

— Я нашел жильца на вашу квартиру, Карианна.

— Что?

— Один парень с моей работы хочет снять квартиру на Тересесгате, — пояснил Бьёрн. — Уве, я тебе о нем рассказывал.

Карианна безмолвно смотрела на Бьёрна. Дело происходило вечером, сразу после обеда, на который они ели солонину и пюре из брюквы; готовил еду Бьёрн, он получил в подарок от матери старинную поваренную книгу и начал кухарничать. Бьёрн выглядел спокойным, довольным собой. Он улыбался Карианне.

Очевидно, она должна была обрадоваться, почувствовать благодарность к нему.

— Уве не прочь потом и купить ее, — продолжал Бьёрн.

Карианна встала и принялась убирать со стола.

— А ты не думаешь, что надо было сначала поговорить со мной? — стоя спиной к Бьёрну, спросила она.

— Естественно, я ничего ему не обещал, — сказал он Карианна обернулась. На лоб Бьёрна набежала морщинка в лице его сквозило удивление.

— Но это же моя квартира, Бьёрн! — вспылила Карианна. — Конечно, и мамина тоже… но мы еще не решили продавать ее.

— А что вы будете с ней делать? — смущенно поинтересовался он. — Я думал… Я просто хотел помочь.

Тяжело дыша, Карианна села и обратила на него сосредоточенный взгляд.

— Я все понимаю, — сказала она. — Но будь добр, Бьёрн, не пытайся улаживать мои проблемы. Я ведь никогда не лезла в твои дела. Не указывала, где тебе взять деньги для ремонта квартиры… как ее перестраивать… или что еще…

Фраза беспомощно повисла в воздухе.

— Ты о чем? — изумился Бьёрн.

Карианна облокотилась о столешницу, подперла руками голову, потупилась.

— Все это было решено… мы с отцом договорились… задолго до нашего знакомства, — объяснил он. — Иначе я бы посоветовался с тобой, Карианна!..

— Ну ладно. Это был неудачный пример, но…

— И это наши дела, а не мои! — прибавил он.

Полированная золотистая столешница блестела, как шелк. Бьёрн когда-то откопал этот полуразвалившийся раздвижной стол в магазине подержанных вещей и много дней корпел над ним, пока не привел в порядок и не сделал такую красоту.

— Разве я не прав, Карианна?

Голос был спокойный: Бьёрн говорил негромко, терпеливо, снисходительно. Ей показалось, что он вот-вот назовет ее «милой девочкой». И она подумала, что, если он скажет что-нибудь в этом роде, она закричит — откинет голову назад, зажмурится, раскроет рот, и в этой со вкусом обустроенной, залитой солнцем квартире раздастся вопль, истошный звериный вопль.

— Квартира на Тересесгате все равно пропадает, — сказал Бьёрн. — А мой коллега ищет себе жилье. Почему мне было не предложить выход из положения?

— Пропадает? — переспросила Карианна. — Да Мимми умерла всего два месяца назад, Бьёрн!

— Скоро будет три, — уточнил он. — Нет, милая девочка, у тебя совершенно нерациональный подход к делу.

Она закрыла глаза и прошептала:

— Это моя квартира. И там буду жить я.

Гробовое молчание. Только отдаленный шум уличного движения в ушах.

Карианна подняла голову и встретилась взглядом с Бьёрном: серые глаза его смотрели хладнокровно, испытующе.

— То есть ты больше не хочешь жить со мной? — спросил он наконец. — Ты это имеешь в виду?

Она молча кивнула.

Он сдвинул брови, задумался.

— Почему же ты раньше ничего не говорила?

— Не была уверена, — отвечала она.

— Ты, значит, не считала нужным обсуждать это со мной, пока не решишь все сама? — Невозмутимый тон окрасился иронией: Бьёрн был обижен, чуть ли не оскорблен. Карианна вздохнула и поднялась с места. Чары рассеялись.

— Нам надо разобраться в этом, — сказал он.

Ну-ну.

Разговоры между ними никогда не приводили ни к чему хорошему, не помогли они и в этот раз: все оставалось по-прежнему. Даже Бьёрнова невозмутимость оставалась прежней. Мало-помалу до Карианны дошло, что он не верит ни одному ее слову, как, вероятно, не верил ей и раньше. Для Бьёрна ее решение было верхом абсурда. Карианна собирается уезжать от него, Бьёрна? Почему? Чего она этим добьется? Она отступилась, перестала ему что-либо объяснять. Уложив одежду и книги, Карианна в несколько приемов перевезла их на велосипеде на Тересесгате. Бьёрн качал головой, дивясь ее непреклонности, но все же помог Рассортировать кухонную утварь (ее вещей там было немного, к тому же Миммина кухня была оборудована всем необходимым, так что Карианна захватила только двеформы для выпечки хлеба, скатерть с салфетками и керамический набор для чая — заварочный чайник и четыре кружки, — который привезла с собой, переселяясь к Бьёрну). Помимо этого, у нее было несколько афиш и небольшая настольная лампа.

Бьёрн попросил у Роберта его «эскорт» и оставшиеся вещи переправил в Бишлет на машине.

Карианна исполнилась благодарности. По ее мнению, она не заслужила помощи Бьёрна. Когда-то она любила его, он вроде полагался на нее, и вдруг она поворачивается и уходит. Зато теперь они, может быть, станут лучше ладить, научатся понимать друг друга, будут чаще ходить вместе развлекаться. Провожая Бьёрна в Мимминой передней, Карианна обняла его, прижала к себе.

— Спасибо тебе, Бьёрн, — серьезно произнесла она. — Ты был великодушен. Я боялась, что ты будешь сердиться на меня, а мне хочется, чтобы мы были друзьями. Может быть, теперь мы наконец подружимся?

Он положил руки Карианне на плечи и некоторое время пристально смотрел на нее.

Ей почудились мелькнувшие в его лице страх и озлобленность. Но нет, Карианна все придумала, он улыбнулся, поцеловал ее в щеку, дружески похлопал по спине и ушел.

И вот она осталась одна.

Она закутала себя в одиночество, как в плед — добротный теплый плед. Это произошло в начале августа. Карианна уже считалась в отпуске, они хотели вдвоем ехать отдыхать, но теперь она вместо отдыха истратила деньги на приведение в порядок квартиры: погода стояла дождливая. Раньше Карианна не сознавала того, как тяжко ей приходится с Бьёрном, не понимала, насколько она бесправна. Она выпрямилась во весь рост, почуяла силу в руках и ногах, снова начала регулярно тренироваться, не ограничиваясь эпизодическими пробежками, записалась на курсы каратэ. Карианна воспарила. Серые Миммины обои были заменены ярко-желтыми, плинтусы выкрашены черным, половина мебели из гостиной передвинута в комнату Мимми; сама Карианна спала там, где всегда ночевала и прежде, — в каморке по соседству с кухней, на узкой кушетке.

Карианна не прибегала к колдовству, чтобы отвадить привидения. Мимми прожила в этой квартире целый век, почему бы ей время от времени не наведываться сюда, если ей так хочется? Несколько раз появлялся и Тарик. Карианна ждала его визитов и принимала его. Но смуглого ребенка — девочку с копной черных волос — она старалась избегать, отворачивалась от нее. Что касается горбатого гнома, этой нежити, в существование которой она почти верила, когда была маленькой и глупой, с ним, считала Карианна, ей тоже не о чем было говорить.

Итак, ее навещала Мимми, но Мимми уже умерла. К ней приходил Тарик, являлись отец и Рейдун: тени живых, тени из прошлого.

Карианна пускала их. Впрочем, она вряд ли могла помешать им, наверное, им положено было являться ей.

Когда Карианна была маленькой, она понемножку колдовала. Никто не учил ее ворожбе, она впитала ее из воздуха, волшебная сила проснулась в ней сама по себе.

Забравшись в лавке в коробку с конфетами и взяв несколько штук, она осеняла коробку крестом. Крест она клала кверху ногами, потому что не хотела, чтобы его увидел Господь. Это помогало: после второго класса ее редко подозревали в воровстве и, уж во всяком случае, ни разу не ловили на нем.

Она врала, и ее уличали во лжи; по дороге из школы она дралась с мальчишками и приходила домой в рваной одежде и с разбитыми коленками, тогда ее, бывало, пороли.

Но «воровать» она как будто перестала. Ее оберегали кресты.

У Рейдун и Рут была бабушка. Бабушка Бернтсен была полной противоположностью Мимми: Мимми была бабушка городская, а та была просто старая бабка, которая занимала две комнаты на втором этаже бело-серого дома в усадьбе Бернтсенов. Она жила замкнуто и терпеть не могла детей. Если они поднимались к ней, она угощала их жженым сахаром, только бы поскорее выпроводить.

И еще бабушка Бернтсен все время что-то бормотала. Она бормотала над вязаньем. Бормотала, ковыляя через луг в замызганных резиновых сапогах. Бормотала, затапливая печку.

Ни у кого не получалось растопить печку мокрыми осенними дровами быстрее, чем у бабушки Бернтсен.

«Аске-пладаске, аске-пладом, печка всегда будет гретьмой дом!» — завопили однажды девчонки, передразнивая старуху, когда та стояла перед огромной печью в гостиной (вечером у матери Рейдун должно было состояться молитвенное собрание, и бабушке поручили протопить комнату которую обычно держали на запоре). Бабушка Бернтсен поворотилась к ним в такой ярости, что у Карианны с Рейдун затряслись поджилки, и с тех пор девочки никогда больше не пытались подсматривать за ней. (Потом бабушка Бернтсен подняла их на смех: они, дескать, недослышали и прочитали заговор неверно. Рейдун скоро забыла эту историю: такая уж у них бабушка, не стоит обращать на нее внимание. Зато Карианна помнила и стишок, и бабушку Бернтсен, которая умерла в ту весну, когда им с Рейдун исполнилось по одиннадцати лет.)

Рейдун была веселая и жизнерадостная. Она всему удивлялась, она пела песни, она хохотала и прыгала через веревочку, она собирала открытки: «Битлз», Венке Мюре и, конечно же, звезда Спиккестада — Гру Анита Шённ. Время от времени Рейдун непринужденно меняла подружек. Карианна страдала… и ждала, и Рейдун вскоре возвращалась.

Тяжелее всего дался Карианне последний, продолжавшийся почти две недели, период дружбы Рейдун с Лисбет. На десятый день (она вела точный счет дням) Карианна подстерегла Лисбет по дороге из школы. С места сражения она убежала победительницей, зажав в кулаке пучок светлых волос и оставив Лисбет с Рейдун ревущими на дороге, у Лисбет шла из носа кровь.

Карианна примчалась домой и в нарушение всех правил сама поставила вариться яйцо. Очистив скорлупу, она на одном боку яйца написала красным фломастером «Лисбет», а на другом — «Рейдун». Одну сторону она обвязала ниткой из варежки, которую Рейдун чуть не год тому назад забыла в Карианниной комнате. В другой половине яйца она проковыряла дырку и запихнула туда светлый клок. После этого она разрезала яйцо на две части и первую отдала пятнистой черной кошке, а вторую — с надписью «Рейдун» — скормила свирепейшему псу фру Муэ, которого осенью брали охотиться на лосей, а в остальное время держали на цепи. Вечером, когда Карианна вернулась домой, в квартиру над лавкой, мать рыдала в кухне, а отец устроил Карианне чудовищный разнос. Ее излупили, как никогда прежде, и отправили в постель без ужина, пригрозив три дня не выпускать из комнаты.

Оказалось, что родители Лисбет приводили свое покалеченное дитятко, а еще в раковине обнаружилась яичная скорлупа, а еще Карианна пропустила обед и ушла без разрешения гулять в зимнюю тьму.

Назавтра Карианна услышала вечером мягкий стук снежка в окно. Она чуть заметно улыбнулась.

Рейдун не выносила ябед.

Однажды — Карианне тоща шел двенадцатый год — она увидела во сне, что на комоде рядом с ее кроватью сидит, болтая ногами, одетый в серое гном. Он предложил научить ее заклинанию, с помощью которого она добьется расположения отца, и научить задаром, в виде рекламы. Карианна повторила стишок следом за бесенком, но утром, вспоминая свой сон, не могла припомнить заговора.

Карианна всегда считалась хорошей лыжницей, она неплохо бегала и была одной из лучших в школе гандболисток. Теперь она всерьез занялась спортом. Работать приходилось до кровавого пота, да и соревнования нельзя было назвать развлечением: в ту зиму, когда она училась в седьмом классе, ее после завершения дистанции несколько раз рвало. Однако ей льстило ощущение силы, приятно было выигрывать, испытывать тайную радость оттого, что в чем-то она лучше других — лучше Рейдун, лучше Лисбет, лучше, чем когда-то был ее отец.

Отец возил ее в стареньком фургоне на тренировки, давал советы, подбадривал, а в ту зиму, когда она стала чемпионкой округа по лыжным гонкам среди девушек своего возраста (ей было тогда четырнадцать, пятнадцать исполнялось весной), отец обещал ей в летние каникулы поездку за границу. Поездка для изучения языка! Торговля шла из рук вон плохо, дома поговаривали о продаже лавки или в крайнем случае о передаче ее Объединению кооперативов. Мать Карианны давно безнадежно мечтала поехать на Тенерифе или в Лас-Пальмас, машину десятилетней давности пора было менять на более современную модель, д Карианне сулили поездку за границу! Но мать только улыбалась, гордая своим птенцом, стояла в сторонке и улыбалась, не подсчитывая, во сколько это обойдется. Казнить или миловать, хвалить или пороть — решал отец. Карианна была счастлива.

Той весной она начала хорошеть.

И тут появился Тарик.

Красивее его не было мальчика на всем школьном дворе.

В весенний семестр Тарик начал ходить в параллельный Карианниному восьмой класс; он был года на два старше других, этот смуглый ангелоподобный подросток, стройный, худощавый, изящный, элегантный.

Когда Тарик улыбался, для Карианны всходило солнце.

Она никому не признавалась в этом, но наедине с собой шептала его имя, бормотала по вечерам в подушку: Тарик, Тарик, Тарик.

Но сколько она ни звала, он не откликался. А когда он на большой перемене проходил мимо нее в столовую, Карианна едва осмеливалась поднять взгляд.

У нее сердце обливалось кровью, такой он был одинокий, такой красивый, такой недосягаемый.

Тарик.

Карианне исполнилось пятнадцать. Она отгородилась от всех, даже от Рейдун, ее больше не радовало предстоящее лето. Она могла часами предаваться своим грезам, она забросила тренировки, она не отвечала, когда к ней обращались.

Тарик.

Он по-прежнему не отзывался. Тем временем наступили летние каникулы, невыносимо мучительные для Карианны, два месяца без единого взгляда на него, из них две недели в Англии, с Рейдун и ее старшей сестрой, Рут. Тарик был на другом краю света. Карианна восстанавливала в памяти его лицо, пока оно не начало терять очертания, не стало смутным и окончательно не расплылось, оставив окружающий ее мир сплошь серым.

Девочки поселились в Брайтоне, в семье англичан. Спали все трое в одной комнате. И, вероятно, чтобы снова припомнить, как он выглядит, вдохнуть жизнь в его портрет. Карианна и открылась однажды вечером Рут и Рейдун; она больше не могла терпеть того, что он ускользнул из ее памяти; мир, ранее бурливший для нее жизнью, теперь опустел. В Англии оказалось совсем не весело. Англичане, у которых они жили, относились к девочкам подчеркнуто любезно — и формально. Карианна никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Рейдун пришла в восторг от ее рассказа, сопереживала ей. Рут же, застенчивая девятнадцатилетняя девушка с повышенным чувством ответственности, снимавшая комнату в Осло и работавшая практиканткой в детском саду, не на шутку встревожилась. Впрочем, она успокоила себя тем, что в пятнадцать лет влюбленность на расстоянии обычно недолговечна и чаще всего кончается ничем.

Карианна сидела в кровати и улыбалась, милой отрешенной улыбкой. Рейдун фантазировала о том, как Карианна поедет в Индию, встретится с тиграми и азиатскими буйволами. На другой день Рут повела обеих подружек на рок-концерт.

Они вернулись на родину, и потекло привычное норвежское лето: солнце вперемежку с дождем, походы за ягодами и купаться на озеро. Наступил август. Начались занятия в школе.

И перед ней опять предстал Тарик, живой и невредимый, только еще более отдалившийся, словно он побывал на луне. При виде него тело Карианны вспыхнуло алым пламенем. Губы ее таяли от одной его улыбки. Он излучал свет.

И продолжал не замечать ее.

Тарик! Тарик!

Никакого ответа.

Однажды в ночь под пятницу Карианна побежала в соседний поселок, Рёйкен. Там она пошла на кладбище, дождалась двенадцати и подобрала с одной из самых древних могил ком земли. Она сунула его в карман спортивного костюма, выпрямилась. Было тепло и мглисто, в воздухе висела легкая дымка. Карианна стояла между могил — и не боялась. Она сама не понимала, откуда у нее такая смелость.

Она бегом возвратилась домой и по дороге думала о старинной каменной церкви, в которой тоже не было ничего страшного. Вспомнились воскресные службы, на которые Карианна ходила маленькой: вот она сидит рядом с папой и мамой на жесткой деревянной скамье и старается вести себя тихо, не скучать, не зевать, не смеяться.

Ночью церковь выглядела иначе, но все равно не внушала страха. А приходского кладбища ей следовало опасаться, думала Карианна, и тем не менее она не испугалась.

Карианна прокралась в свою комнату, так что никто не заметил ее, подождала, когда забрезжит рассвет. Тогда она смочила комок земли слюной, написала им на ладони два имени и обвела их изображением сердца. После этого она легла спать.

Наутро она была совершенно разбитая и в то же время пребывала в удивительно хорошем настроении. Она не задрожала от страха, когда столкнулась с Тариком в коридоре (пришлось бегом догонять его), и не испугалась, когда, словно невзначай, задела левой рукой его руку.

Она плевать хотела на то, что кто-нибудь увидит ее жест, она плевала на то, что подумает Тарик.

На последней перемене он улыбнулся ей.

Через неделю они стали «дружить», стали «парой».

Когда тебе пятнадцать лет и ты ходишь в девятый класс средней школы, «дружба» с мальчиком редко бывает сопряжена с какими-либо иными ощущениями, кроме чувства гордости и некоторого превосходства над другими; на переменах влюбленная парочка выставляет себя напоказ: смотрите, какие мы храбрые, что мы делаем, чего мы стоим! Остальные ученики играют при этом роль зрителей: чуть сконфуженные, они наполовину завидуют, наполовину недоумевают.

С Карианной все было по-другому.

Она чувствовала себя на седьмом небе.

Они с Тариком разговаривали, подпирая стену, сидели вдвоем на траве и ели взятый из дома завтрак. При посторонних Тарик редко дотрагивался до Карианны, иногда только он позволял себе легко коснуться ее руки или подарить улыбку, проникавшую ей в самое сердце. Для начала Карианне и не требовалось большего.

Тарик жил с отцом и дядей, которого звали Мансур, в двухкомнатной квартире с кухней на втором этаже запущенного дома, некогда составлявшего часть усадьбы; отец его работал в Осло в ресторане, дядя был трамвайным кондуктором. Тарик приехал в Норвегию, когда ему было десять лет; теперь он хорошо говорил по-норвежски, но первое время приходилось туго, из-за языка он на два класса отстал от своих сверстников. У него были способности к физике и математике. В Пакистане остались мать Тарика и пятеро младших братьев и сестер. Жениться он всегда собирался на пакистанской девушке, которую ему подберут родители. Он мечтал выучиться на врача. Мечтал о том, чтобы жить отдельно и прилично зарабатывать: он хотел помочь своим снять более пристойную квартиру, куда можно было бы выписать всю семью.

На летние каникулы Тарик ездил в Пакистан. Там солнце, пыль, деревья, рассказывал он. Там болезни. Там доброжелательность.

Он рассказывал о трех парнях, которые налетели на него в темном переулке, около двух лет назад, еще до того, как они с отцом и дядей Мансуром получили эту квартиру в Спиккестаде. Один из парней ударил Тарика велосипедной цепью, у него до сих пор шрам на лбу. Он немного рассказывал о дискотеке для пакистанских подростков, но никогда не упоминал о расистских призывах на стенах метро, не говорил о культурных различиях или об эксплуатации.

Карианне было пятнадцать лет, и ее нимало не заботил внешний мир. Она жила лишь своей влюбленностью.

Рейдун перестала существовать для нее. Школа еще играла какую-то роль, но только потому, что там был Тарик. Тренировки Карианна пропускала при каждом удобном случае, успеваемость ее покатилась вниз. Зато Карианна много улыбалась.

Тело ее горело.

Тарик.

Карианна плевала на все и вся; на одноклассников, на учителей, на подружек и родителей; она замечала в лицах окружающих скептицизм, беспокойство, презрение, но все это оставляло ее безучастной.

Они с Тариком улучали минуту, чтобы подержать друг Друга за руку. Они целовались украдкой, когда никто не видел.

И все же поползли слухи. Карианну слухи не волновали, она надеялась, что вряд ли кто-нибудь решится рассказать о них с Тариком ее родителям. Надежда оправдалась. Всю долгую осень они «дружили», и их более или менее оставили в покое.

Карианна стремилась к близости. Никому не должно быть до этого дела, это ее проблемы, ее собственная жизнь это касается только ее и Тарика. Ей хотелось быть ближе еще ближе. Он брал ее за руку, бережно целовал в губы. Он был по-рыцарски благороден и сдержан. А у нее было ощущение, что она кружится на карусели.

Он хотел жениться на ней.

Хотел познакомить со своим отцом. Она отнекивалась: пока не надо, еще рано. Они двое. Никому другому не должно быть до них никакого дела.

Они тайком выбирались на дальние прогулки, Карианна ведь занималась ориентированием и знала все окрестные поля и перелески как свои пять пальцев, они с Тариком карабкались по каменистым склонам и отвесным кручам, находили укромные уголки, куда не забредал народ.

Ей было пятнадцать лет, она была сильная и мускулистая, с высокой грудью, и у нее уже два года как начались менструации. Тело ее зудело. Она не представляла себе, как жила до встречи с Тариком. Она была ребенком, пребывала в спячке, ровным счетом ничего не понимала. Теперь она мечтала о том, как станет медсестрой и поедет с Тариком к нему на родину, как они будут жить там, в бедности, но в почете и уважении за свои благие дела, как у них будет восемь детей и дом с садом и как Тарик будет работать врачом в местной больнице. Он. Один только он.

Ему было семнадцать, он был нервный и раздвоенный и тем не менее обладал некоей уверенной в себе гармоничностью; сейчас для него не существовало ни прошлого, ни будущего, все вокруг изменилось, он брал Карианну за руку, он целовал ее в губы — и изумлялся…

Она стремилась к близости. Он же не предпринимал ничего, что могло бы шокировать ее; он был сдержан, пожалуй, даже скован, она грезила наяву, а он старался не испугать ее.

Однажды они гуляли по поляне, где летом паслись коровы. Моросило, Карианна была в желтом плаще, Тарик — в кожаной куртке и резиновых сапогах. На лужайке большими ведьмиными кольцами росли грибы-чесночники; она мгновенно вспомнила, что уже была тут во время какой-то вылазки с Рейдун: они еще подивились на ведьмины кольца, сорвали несколько коричневатых грибов, понюхали их, а потом дома выяснили название. Карианна вошла в ведьмин круг, провела рукой по дождевым каплям на траве, буйной зеленью топорщившейся посреди кольца, поднесла руку к его губам. Он улыбнулся. Она встала на цыпочки и унеслась на седьмое небо.

Они пили дождевые капли с травы посреди ведьминого кольца, и если он не знал, что делает, она-то, во всяком случае, отдавала себе в этом отчет. И если он не подозревал, к чему у них клонится дело, когда они, приникнув друг к другу, сидели под елкой на краю земли, она прекрасно это знала; она знала все, знала, что тело ее еще не сформировалось и слишком узко, что ей, скорее всего, будет больно, но это не беспокоило ее: она расстелила на хвое желтый плащ и притянула Тарика к себе, она улыбалась, пахло еловыми иголками и влажным грунтом, на кончиках пальцев сохранился едва ощутимый, терпкий запах чесночников.

Когда все кончилось, Тарик оторвал застывшее лицо от ее груди и пробормотал несколько слов на непонятном языке. Карианна улыбнулась, спокойная и ликующая, она запустила руку в его густую черную шевелюру. Теперь она обрела власть над собственным телом. Теперь и он стал хозяином своего тела, навсегда. Между ногами у нее горело и саднило, но это не имело значения. Тарик лежал беспомощный и близкий. Таким она и хотела его видеть.

Он сверкнул глазами.

— Я не должен был этого делать, — прошептал он. — Я ужасно виноват. Прости меня. Карианна. Я не должен был…

— Но мне же хотелось, — отвечала она. — Не надо угрызаться, Тарик. Мне хотелось этого.

— Нельзя было так поступать с тобой, — повторил он и, поднявшись на ноги, отвернулся от нее и привел в порядок одежду.

По дороге домой он в основном молчал, однако крепко стиснул ее ладонь, когда она взяла его за руку.

— Не нужно ни о чем жалеть, — сказала Карианна. И, отгоняя подкрадывавшуюся тоску, упрямо продолжала: —

Мне хотелось этого! Я люблю тебя, Тарик!

Он посмотрел на нее и улыбнулся, хотя вид у него по-прежнему был обескураженный и беззащитный.

Тем не менее между ними еще раза два-три было то же самое, и каждый раз по настоянию Карианны.

Она наконец-то почувствовала свободу, почувствовала, что никто на свете не волен распоряжаться ее телом.

Но Карианна плохо представляла себе, чем это чревато.

Если кто и мог забеременеть, то другие, только не Карианна.

Солидные матроны, бывало, раздавались до невероятных размеров, делались такими толстыми, что с трудом таскали ноги по лестнице, и тогда они садились в кресло у окна и вязали розовые и голубые пинетки, пока в один прекрасный день не лопались от скуки и не получали себе в объятия окровавленного, визжащего, только что народившегося человечка.

Естественно, она не допускала и мысли о том, что нечто подобное может однажды произойти с ее собственным телом.

Когда в какой-то месяц эти дела не пришли вовремя, она не встревожилась: менструации никогда не отличались у нее регулярностью.

Когда у нее опухла и стала болезненной грудь, Карианна опять-таки не заподозрила неладного.

Когда ее начало тошнить по утрам и возникло отвращение к традиционным яйцам всмятку, которые варила по воскресеньям мать, она не придала этому значения.

Подступало Рождество. Карианне невыносимо было даже подумать о грудинке и солянке с сосисками, она постоянно чувствовала себя разбитой, она стала засыпать на уроках.

Однажды у нее была рвота по дороге в школу.

Она вовсе не рассчитывала на такое, не рассчитывала увидеть подобное выражение в глазах Тарика, когда стояла, прижавшись к нему, и ревела в его свитер.

Но он сказал, что женится на ней, и Карианна снова заулыбалась.

Прежде всего они отправились к его отцу. На такое она тоже не рассчитывала: она не предполагала, что будет с поникшей головой сидеть на стуле и ежиться под взглядом невысокого, темноволосого человека средних лет с добрым усталым лицом. В комнате стоял холод — дело шло к Рождеству, а в квартире не были предусмотрены двойные рамы. Дяди Мансура не было дома. Отец Тарика кашлял.

Он был пришиблен, у него дрожали губы. Тарик не решался встречаться с отцом глазами. Не смотрел он и на Карианну. Он сидел потупившись.

Что знала пятнадцатилетняя Карианна Хьюс об обществе, в котором под любовью понимается привязанность, возникающая за время пожизненного супружества? Что она знала о Тарике? Что она знала о его матери, которая жадно хваталась за каждое письмо из-за границы, которая печалилась, когда уезжал муж, и еще больше горевала, когда у нее отняли старшего сына, чтобы дать ему хорошее образование в стране под названием Норвегия, где женщины ходят полуголыми, хотя там бывают такие морозы, что вода в реках и колодцах делается твердой, как стекло?

— Ты не имеешь права так легкомысленно обращаться с чужой жизнью, — сказал сыну отец Тарика. И как было Карианнс понять, что она совершила в отношении этого семейства?

Тарик спустился с ней в подъезд, проводить ее до дому ему не разрешили.

Карианне нужно поговорить со своими родителями, посоветовал его отец. Они стояли на лестнице, Тарик даже не поцеловал ее, он только крепко сжимал ее руку.

— Видимо, мне придется уехать в Пакистан, — опустив взгляд, тихо произнес он.

Она заплакала. Это не возымело никакого действия.

Она не рассчитывала ни на что подобное. Не рассчитывала, что нужно будет признаваться родителям — ни когда-либо в будущем, ни тем более теперь. «Я влюбилась в мальчика. Его зовут Тарик. Когда мне исполнится шестнадцать, мы поженимся. У нас будет ребенок». Она не ожидала побоев, слез, увещеваний. Не ожидала, что Тарик уедет от нее. Не ожидала, что ребенка попытаются отнять. Захотят умертвить. Это же убийство! — возмущалась она. Ее ребенка! Ее и Тарика! Убийство!

Тогда на ее сторону — в первый и последний раз — встала мать. Это действительно будет убийство. Невинной души, пусть и зачатой в грехе, но все же чистой… Мать с рыданиями в голосе говорила о младенцах и о небесах. Отец уступил: по правде сказать, он и сам не склонен был настаивать. Да и время избавляться от ребенка было упущено.

Карианну отвели к врачу. Она никогда в жизни не испытывала подобного унижения. Головой, жалкими остатками разума она понимала: докатилась…

Она жила в оцепенении. Не могла смотреть людям в глаза.

Она не выходила из дома. Перестала посещать школу. Она не хотела туда, а заставлять ее никто не пробовал. Она засела в своей комнате наверху. Спала и плакала, находилась в прострации.

Тарик уехал обратно в Пакистан. Карианнин отец вел переговоры с его отцом, после чего она и услышала про Тариков отъезд.

Тарик был вне пределов досягаемости, Рейдун больше не швыряла снежками ей в окно, отец не глядел в ее сторону и был крайне немногословен, мать ходила притихшая и сумрачная.

Карианна лишилась всего. У нее остался только живот, который день ото дня рос под ее сложенными руками. Она заводила беседы с животом, ведь в ее теле жил Тарик. Ей стало грезиться всякое на эту тему.

Мало-помалу она начала осознавать, что в ней зреет ребенок.

Младенца надо будет отдать для усыновления, заявил отец.

Она отвернулась к стене.

Ты сама еще ребенок, внушала мать, тебе не справиться, ты поломала свою жизнь.

Рожать полукровку, говорил отец, позор на всю семью… Если бы он не понимал, что это бесполезно, он бы попробовал выбить из нее дурь раз и навсегда.

Перед каждой едой родители возносили к небу молитву за Карианну. Дошло до того, что она отказалась спускаться к столу.

Послали за Мимми, она тут же приехала; это было в конце февраля, Карианна уже два месяца как не выходила за порог.

Уезжая в Осло, Мимми взяла с собой и Карианну.

В первую ночь у Мимми Карианне приснился сон. Она видела во сне своего ребеночка. Она была уверена, что это не мальчик, не вернувшийся Тарик, а совершенно новый человек, новый младенец. Он лежал на Карианниной постели, в квартире над лавкой, и спал.

Но вот с лестницы донеслись чьи-то грузные шаги, младенец открыл глаза и улыбнулся. Карианна беспомощно застыла посреди комнаты, она закричала…

И проснулась от собственного крика.

Она знала, кто поднимался по лестнице. Знала, кто задумал погубить ее ребенка.

Она в оцепенении лежала, тараща глаза в незнакомую тьму, прислушиваясь к ночным звукам большого города, ощущая резкие и непривычные запахи; она была вся в поту.

И тут ей второй раз явился гном: он обещал Карианне сохранить жизнь младенца в обмен на ее собственную запятнанную душу. Карианна согласилась. Она понимала, что заключает выгодную сделку. В середине мая у нее родилась смугленькая здоровая девочка. Придя в себя, Карианна попросила разрешения увидеть ребенка и долго лежала, прижимая его к себе; кормить девочку грудью она не захотела.

Она велела немедленно отдать ребенка на усыновление: ей была нестерпима мысль о том, что девочка проведет два месяца, предназначенных для обдумывания, в приюте для младенцев.

Карианна была безучастна и покладиста. С готовностью отвечала на вопросы. Подписывала все бумаги. Когда истекли два месяца, она поставила свою подпись под последним документом.

Переезжать к родителям она отказалась, продолжала жить у Мимми, пока не кончила девятый класс; затем она поступила в техникум, выучилась на чертежницу. В девятнадцать лет Карианна было пустилась в загул, но быстро одумалась: Мимми принимала ее поведение слишком близко к сердцу, а пускать по ветру собственную жизнь, если хорошие люди рядом терзаются по этому поводу, не Доставляло ей ни малейшего удовольствия.

Она справилась. И ни о чем не жалела. Не хотела даже размышлять о случившемся.

Ведь ей удалось выторговать жизнь для своего ребенка…

Новую жизнь, в обмен на собственную запятнанную душу. Нет, ей не о чем было жалеть.

6

В конце отпуска к Карианне забежал в гости Бьёрн. Он загорел, выглядел посвежевшим и казался в хорошем настроении после поездки на Крит — они должны были ехать вместе, но он и один неплохо провел время, он рассказывал о пыльных дорогах, о белых селениях, о солнце, о завязавшихся знакомствах. Все-таки жалко, что Карианна тоже не поехала, заключил Бьёрн. Конечно, он отдохнул прекрасно, но ему не хватало ее…

Бьёрн принес бутылку купленного в аэропорту беспошлинного вина, Карианна угощала сырами, они сидели вдвоем в перекрашенной гостиной, выпивали, беседовали.

Обстановка была свободная и непринужденная. Карианна чувствовала себя легко с Бьёрном, наверное, она зря отказалась от намеченного путешествия — можно было, независимо ни от чего, поехать вдвоем, погреться на солнышке, быть друзьями.

Почему Карианна больше не хочет иметь с ним дело? — допытывался Бьёрн. Он все-таки не понимает. Пусть она растолкует ему.

— Ты никогда по-настоящему не любил меня, — объяснила она. — Для тебя было неважно, кто я такая, ты никогда не слушал меня, не верил мне. Тебя не интересовала именно я!

Она высказала это в твердой уверенности, что теперь-то он наконец прислушается к ней. Она ведь больше не представляет для него опасности, не посягает на него, они освободились друг от друга, разве не так?

— Бред, — отозвался он.

Она его тоже по-настоящему не любила, поспешно продолжала Карианна. Она, правда, считала, что любит, но вряд ли это было так; ее не покидало ощущение, что он не пускает ее к себе внутрь, замыкается от нее. Если бы речь шла о любви, все наверняка было бы иначе.

Бьёрн покачал головой, попросил Карианну говорить конкретнее.

Такой разговор происходил у них уже в тысячный раз. Карианну охватило чувство тоски и безысходности, нет, это безнадежно, ей никогда не пробиться к нему. Она разревелась. Она плакала навзрыд от тщетности своих усилий…

Он присел рядом, обнял ее за плечи, хотел утешить.

Ну-ну, выплачься, милая девочка, тебе станет лучше, и мне тоже. А впрочем, кто знает, вдруг я заражусь твоим настроением и сам заплачу, я чувствую, как твои слезы откликаются у меня в душе, вызывая панический страх, я бы ни за что не простил тебе, если бы расплакался. Но, конечно же, этого не случится. Ни в коем случае, даже подумать смешно. Нет, когда ты плачешь, это, скорее, придает мне уверенность в себе — ты у нас маленькая, а я большой, все на свете устроено как надо, и ты тоже на своем месте. Поплачь, милая моя, а я тебя утешу, ну-ну… Не надо больше плакать, любимая.

— Ну ладно, Карианна, — сказал он, — не надо больше плакать.

Но она не могла остановиться. Она устала бороться с Бьёрном. Да и поздно уже.

Она сейчас очень плохо думала о нем. Ей казалось, что он чуть ли не радуется ее слезам. Нет-нет, он не такой! Карианну охватил стыд и раскаяние. Он же старается быть добрым.

— Давай не будем доискиваться причин, — взмолилась она наконец. — Давай просто признаем, что у нас ничего не получилось. Признаем, что каждый человек вправе сам решать, как ему жить, и, если одному из двоих отношения кажутся слишком поверхностными, значит, у них ничего не вышло. Давай кончим на этом.

Бьёрн проявил редкостную покладистость.

Что ж, дело терпит, сказал он. Пусть Карианна как следует разберется, чего хочет, а тогда уже возвращается к нему.

Она посмотрела на него непонимающими глазами, но он быстро перевел разговор на родственников, на ее и своих родителей — им ведь сказали, что Карианна переехала от Бьёрна временно, чтобы немножко пожить самостоятельно, теперь хорошо бы договориться, как быть дальше, что говорить им. Карианна была настроена объяснить все раз и навсегда. Бьёрн считал, что нужно подождать, повременить с неприятными известиями, преподнести их осторожно. Не понимая, зачем тут требуется осторожность, Карианна тем не менее уступила. Вскоре они уже болтали об общих знакомых, общих воспоминаниях, о пережитом вместе.

Беседа довольно легковесная, но все же приятная.

Они засиделись допоздна, и Карианна предложила Бьёрну переночевать в Мимминой кровати. Слезы и вино обессилили ее. Она вышла принести Бьёрну постельное белье. Когда она вернулась, он стоял посреди комнаты с тем неловким смущением, с тем выражением надежды и ожидания, которые она так хорошо помнила, которые тронули и привлекли ее почти два года тому назад, когда они с Бьёрном только познакомились. Он обнял Карианну, привлек ее к себе. Она тоже обняла его, немного грустно, в знак дружбы, как бы прощаясь.

— Давай сегодня ляжем вместе, Карианна, — раздался его робкий голос у нее над головой.

Она высвободилась из объятий и подняла на него взгляд. Беспокойство и ожидание. Просительная улыбка. Карианне пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и все равно перед ней стоял смущенный мальчишка, который ничего не требовал, напротив, вежливо просил: пожалуйста, Карианна!

— Только один раз, — продолжал он. — Я очень скучал по тебе… Ну, вроде как на прощание, а?

Конечно, надо было согласиться, если он так умоляет. Само собой разумеется! Поступить иначе будет немыслимо, отвратительно, это значит нанести удар по его доверчивости и чувствительности, это будет жестоко и враждебно по отношению к нему, ведь он безумно обидится. Разве не так? Конечно, так.

— Не надо, Бьёрн, — сказала Карианна, отстраняясь, — мне не хотелось бы… Боюсь, что между нами ничего больше не осталось…

— Осталось, — возразил он, протягивая руки к ней.

Она уклонилась.

— Нет! Я не могу…

Карианна сбежала в ванную.

Она чувствовала себя смертельно усталой, смертельно разочарованной, смертельно подавленной.

Он не имел в виду ничего плохого, внушала она себе. Он хотел просто попрощаться! Он вовсе не собирался причинять ей боль. Это было недопонимание…

Вот именно, недопонимание!..

Карианна почистила зубы, умылась, вышла сказать «спокойной ночи».

Бьёрна не было.

Его не было в гостиной, не было в комнате Мимми, не было во всей квартире.

Он ушел.

Карианна поджала губы, выключила свет, заперла двери и, насупившись, некоторое время вглядывалась в темноту из окна гостиной.

Затем она передернула плечами и отправилась спать.

Отпуск подошел к концу. Карианна снова начала работать, миновало несколько недель. Как-то в пятницу они с Рут решили пойти развлечься, и Карианна встретила в кафе кое-кого из знакомых Бьёрна (и своих тоже); весь вечер она проговорила с парнем по имени Виллиам, он был студент, чуть моложе Бьёрна, светловолосый и симпатичный. Дело кончилось тем, что он увязался за ней домой. Карианне было с ним приятно, но не более того — в последующий месяц они виделись еще раза два-три, после чего их свидания прекратились.

По правде сказать, ей сейчас было не до молодых людей, от них только морока и разочарование. Карианне нужно было побыть одной, чтобы ее никто не трогал.

Она работала, читала, занималась спортом.

Подступил сентябрь, по утрам в воздухе веяло прохладой, того гляди настанет осень, а там и зима. Карианна обнаружила, что ее теплая одежда осталась на квартире у Бьёрна. Однажды она позвонила ему с работы и спросила, будет ли он вечером дома, чтобы ей зайти за вещами. А может, он возьмет у кого-нибудь машину и сам завезет их?

Бьёрн объяснил, что только что обзавелся собственной машиной и вполне может подъехать к ней, например, завтра.

Она испытала облегчение и, вероятно, выдала это облегчение голосом, когда благодарила Бьёрна.

У нее не было ни малейшего желания ехать в Грюнерлёкку. Ей вовсе не улыбалось, открыв дверь, окунуться в обстановку, которая еще так недавно давила на нее; Карианне казалось, что она задохнется от тоски и воспоминаний, стоит ей только переступить порог этой красивой просторной квартиры; вероятно, она перестанет быть самой собой уже на лестнице, а то и раньше — на улице, перед подъездом.

Нет, у нее не так много за душой, чтобы попусту растрачивать себя.

На другой день она купила курицу и овощи для салата, но не успела доделать его, когда Бьёрн позвонил в дверь. Это не страшно, успокоил ее Бьёрн, он все равно не останется обедать, он спешит на свидание. Свалив ее одежду и пакет с зимними сапогами посреди кухонного стола, он замер напротив Карианны.

Может, он все-таки присядет ненадолго? Выпьет чаю?

Нет.

Бьёрн был лаконичен и агрессивен.

— Ты на что-нибудь сердишься? — удивилась она.

Упаси Бог, на что ему сердиться? Он только надеется.

что все ее вещи уже перекочевали к ней, потому что не хотел бы и дальше быть у нее на побегушках.

Карианна недоуменно воззрилась на него.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты все привез, — сказала она, чувствуя, что он ждет от нее каких-то слов… Этих ли?! — Большое спасибо, Бьёрн!

Пожалуйста, коротко бросил он. А вообще это в последний раз, ему надоело заниматься ее делами, он рассчитывает, что она больше не будет требовать никакого барахла.

Что?!

Остальные вещи его. Из квартиры она больше ничего не получит.

Что-что?!!

— Ты ничего не получишь, — повторил он. Твердо и определенно.

Да, конечно, так оно и будет, она была уверена. А она-то раздумывала, не попросить ли у него стереосистему… Квартира и большая часть мебели действительно принадлежали ему, тут сомнений не было, но диван с креслами и стереосистема, которые они покупали вместе?.. Чего же тогда стоят его разговоры о нашей квартире, нашей жизни, наших делах? Карианна не стала ни о чем просить, хотя собиралась, — возможно, в глубине души она надеялась, что он сам предложит ей что-нибудь.

Теперь он утверждал, что все вещи его.

Она почувствовала, как у нее раздуваются ноздри, и, выпрямив спину, ледяным тоном сказала:

— Я ничего у тебя не прошу.

Она сверлила его глазами, пока он сам не отвел взгляда и не ушел, коротко кивнув на прощание.

Оставалось смаковать свое превосходство. Вот тебе! Она ни о чем не попросила! Это была в некотором роде победа.

Но Карианна недолго наслаждалась ею. Опустив взгляд вниз, она заметила, что Бьёрн здорово наследил сапогами в передней.

Негодяй! Даже ноги лень было вытереть!

Карианна взбесилась. Она прошла в кухню, достала самый большой нож, сохранившийся от Мимми, — узкий, блестящий, острый, как бритва, разделочный нож, — вернулась в переднюю, присела над следом Бьёрна, занесла нож повыше… и вонзила его в пол.

Воткнутый нож дрожал перед ней в деревянном настиле.

Сейчас заколдую следы его ног,

Чтоб корнем корявым он двинуть не мог.

Кровь станет песком пусть, корой будет плоть.

Чтоб ствол изнутри свой не мог расколоть;

Обличье мужское и разум людской Сейчас обращу я чертежной доской,

Пускай сердцевину грызет и кусает,

А мне в моей жизни пускай не мешает![8]

Карианна сидела, скорчившись над ножом и дыша сквозь стиснутые зубы, — она была похожа на хищного зверя, на волчицу, на злую колдунью.

Как он смеет унижать ее, выставляя самого себя таким ничтожеством?!

Через некоторое время она очнулась, резким движением выдернула нож из пола и, встав, прошла в кухню, где открыла горячую воду. Она смочила щетку средством для мытья посуды. Потом сунула нож под кран и нескончаемо долго отмывала его.

— Все трешь не натрешься? — послышалось сзади.

Карианна вздрогнула, но не обернулась. Она узнала голос.

— Нож-то чистый, не испорченный. А вот про саму девицу этого сказать нельзя, — деловым тоном произнесли сзади.

Карианна закрыла кран, отложила нож в сторону и повернулась к гному, который восседал на подоконнике, скрестив ноги. Он зыркнул на нее своими желтыми глазками, злыми и ехидными.

— Катился бы ты, откуда пришел, — не слишком приветливо сказала она. — Приходи лучше завтра.

— Сегодня, значит, тебя не устраивает? — поддел гном. — А меня, ты думаешь, устраивает тащиться сюда из-за какого-то паршивого заговора, в котором ни складу ни ладу и от которого не может быть никакого толку?!

Она покачала головой.

— Мне хотелось только, чтобы он оставил меня в покое.

— Что-что, а покой тебе обеспечен, — фыркнул гном, — но заклятье твое все равно не подействует, потому что ты прекрасно знаешь: ворожить в злобе нельзя.

— Если заговор не сработает, то и вреда никакого, — возразила она.

— Именно, — сухо заметил он. — Каждая вторая из разведенных норвежских женщин тарабанит такие же стишки, как только что выдала ты, а мужики, насколько я знаю, остаются после этого целы и невредимы, да еще приобретают потом деньги, власть и всеобщее уважение.

— Всяко бывает, — отозвалась Карианна. — А я, кстати, не разведена, мы и женаты не были.

— Тем хуже, — мрачно отвечал гном.

Карианна вздохнула, провела рукой по челке.

— Коль скоро ты здесь и не желаешь уходить, может, выпьешь чашку кофе?

— Чего не было, того не было: кофе меня еще никто не угощал! — оживился чертенок и, спрыгнув на пол, заморгал, глядя на нее снизу вверх. — Покорно благодарю! Но тогда уж кофе должен быть черный, как смертный грех, и горячий, как огонь в преисподней. А еще сыпани-ка в кофейник ложку корицы и щепотку гвоздики.

Карианна невольно засмеялась, хотя смех был сейчас вряд ли уместен. Она включила конфорку и налила воды в Миммин красный кофейник.

— Если бы твоя добродетель равнялась твоей смелости, — сказал гном, — тебе не пришлось бы иметь никаких дел со мной.

— Ну-ка объясни, — попросила она.

— Ты, говорю, не робкого десятка. Я на своем веку повидал народу и знатного, и простого, только мне еще не попадался человек, у которого не затряслись бы поджилки, когда я в первый раз явился перед ним средь бела дня.

— Чего у меня будут трястись поджилки, если ты на самом деле не существуешь? — возразила Карианна. — Настырный ты очень, это да, но тут уж ничего не поделаешь.

— Что правда, то правда, — сказал гном.

— А почему ты считаешь меня испорченной? — вернулась к началу разговора Карианна.

— У тебя вся душа искореженная да исковерканная, — проговорил гном. — Если в твоем черном сердце найдется хоть одно невинное желание, я хотел бы на него посмотреть. Тебе еще надо спасибо сказать Бьёрну, что он натоптал у тебя в прихожей.

У нее перехватило дыхание.

— Спасибо сказать?!

— А чего ты, интересно, ждала от него? — лукаво спросил гном. — Лучше бы подумала, что он мог сделать!

— Он мог вести себя как человек! — закричала она.

— Он мог упасть на колени, — объяснил бесенок, — и молить тебя вернуться. Как бы тебе это понравилось?

— Да замолчи ты! — огрызнулась Карианна и, повернувшись к нему спиной, сняла с плиты кипящую воду, отмерила кофе и специи, достала из буфета чашки и порывистыми, сердитыми движениями накрыла на стол.

— А он не стал осложнять тебе жизнь, — не унимался гном. — Бьёрн все-таки парень неплохой. Он взял и купил себе машину, вот так. Пора бы уразуметь, что он от тебя устал не меньше, чем ты от него.

— Какого рожна он тогда скандалит?! — фыркнула Карианна, стукнув обоими кулаками по столу. Она наклонилась вперед и с ненавистью уставилась на косматого бесенка, что стоял посреди кухни и посмеивался над ней. Ладно уж, садись, — бросила она, — если не хочешь пить кофе остывшим!

Гном вскарабкался на стол и уселся с краю, свесив ноги вниз.

— Он мог бы и поколотить тебя. А от детских приемчиков или от царапанья и кусанья вряд ли было бы много толку против мужика, в котором на двадцать пять кило больше весу, чем в твоем поджаром девичьем теле.

— Он мог бы то, он мог бы се, — отозвалась Карианна. — Он мог бы для разнообразия попробовать высказать, что у него за душой, и прислушаться к моим словам! Он мог бы извлечь кое-какой урок из нашей совместной жизни…

Карианна говорила это, а сама чувствовала, как ее охватывает сильнейший, непреодолимый страх. Чертенок перегнулся через стол и проникновенно посмотрел на нее.

— Тут бы ты и попалась, голубушка, — сказал он. — Покажи он тебе, что в нем что-то есть, он бы как пить дать заполучил тебя обратно, и ты это знаешь не хуже моего. А коли так, как бы ты потом вырвалась от него?

— Заткнись! — вскричала она. — И вообще выкатывайся из моей кухни, сатанинское отродье! Зачем ты меня мучаешь своими дурацкими разговорами?

— Нам так положено по должности, — не теряя присутствия духа, отвечал гном.

— Пей же свой кофе, — коротко бросила Карианна.

Бесенок склонился над чашкой и начал по-кошачьи лакать из нее, выставляя напоказ острый красный язычок и желтые звериные зубы. Карианна обеими руками подняла свою чашку, ощутила ладонями жар, шедший от обжигающего напитка, и принялась пить; по спине у нее бегали мурашки.

— Хороший был кофе, — выдохнул гном, разгибаясь. Он склонил голову набок и прищурился на Карианну. — Вообще-то, ты девка ничего, — с некоторой сентиментальностью произнес он, — по крайней мере бываешь, местами и временами да пока тебе никто не перечит. Кстати, у нас с тобой осталась незавершенной сделка.

— Ничего такого у нас с тобой не осталось.

— Разве ты не просила меня кое о чем в последнюю встречу? — полюбопытствовал гном. — Не могла же ты так быстро раздумать…

Она встрепенулась и настороженно взглянула на него.

— А девочка? — плутовато напомнил он.

Карианна замерла. Оцепенела. С улицы доносился приглушенный гул города, она слышала тиканье часов на полке, но внутри ее все остановилось, кровь в жилах заледенела.

Карианна раскрыла было рот — и не сумела произнести ни слова.

— Ты ведь, кажется, хотела видеть ее? Ты ведь, кажется, готова была отдать что угодно, лишь бы только посмотреть на нее краешком глаза? Ты, кажется, говорила, что цена не имеет значения, а?

Она закрыла рот. И без слов таращилась на бесенка.

— Может, я что-нибудь перепутал? — издевался он.

Карианна вновь обрела дар речи.

— Неужели я увижу ее? — прошептала она. — Увижу свою девочку?

— Даром ничего не дается, — предостерег гном.

— Скажи, что мне сделать, — попросила Карианна. Она потянулась к нему через стол, но он отвел ее руку. Его собственные руки, отметила Карианна, были короткопалые и мохнатые, с когтями вместо ногтей.

— Со временем узнаешь, — сказал гном. — Придется отдать мне душу дорогого для тебя человека.

— Только не дочкину! — закричала она.

— Нет-нет, — улыбнулся гном, раскачиваясь из стороны в сторону. — Детским душам грош цена в базарный день! Я имею виды на душу вполне взрослую и зрелую. Такая мне бы очень пригодилась.

— Хорошо, — шепотом отвечала она. — Я на все согласна.

По-прежнему щурясь, он пристально посмотрел на Карианну.

— Конечно, если она сумеет ускользнуть от меня, ты тут будешь ни при чем, это я понимаю, — заключил он. — Значит, мы договорились, и теперь я могу сказать спасибо за кофе и откланяться. Но запомни: в следующий раз, когда тебе понадобится моя помощь, сосчитай сначала до двадцати и попробуй остыть. Учиться моим трюкам и фокусам можно только на ясную голову!

Гном встал, прошелся по голубой клеенке и шагнул со стола на подоконник. Тут он обернулся и через плечо подмигнул Карианне, потом поднял свои поросшие серой шерстью лапы, приложил их ладонями к стеклу, подпрыгнул — и был таков.

Карианна заморгала. Стекло осталось целым. Но подоконник опустел.

Покачав головой, она поднялась из-за стола и убрала чашки с кофейником.

Стоявшие на полке часы продолжали как ни в чем не бывало тикать и отмерять время.

Часть вторая

Рут

1

— Нет, я не понимаю, — сказала Анетта. — Зачем вам это понадобилось? Почему нельзя было просто поговорить об этом?

Я тоже не понимаю, думала Рут. Она сидела и слушала Анетту, чувствуя себя совершенно беспомощной. Впрочем, со стороны она отнюдь не казалась беспомощной и знала это. На посторонний взгляд она была сильной, полной энергии — дурная привычка…

И не надо плохо думать об Анетте: она, конечно, не права, но это самозащита… Или все-таки атака? Несправедливые нападки? Анетта травмирована поступком Рут…

Однако…

— Прихожу домой, — продолжает Анетта, — а он заявляет: «Дорогая Анетта! Я тебя безумно люблю, но вчера я переспал с Рут». Господи Боже мой! Как вас угораздило?!

— Я прекрасно понимаю, что ты сердишься, — отозвалась Рут. — Конечно, мы поступили глупо, но так случилось… И он должен был рассказать тебе, правда?

— Еще не хватало, чтоб вы не признались, — сказала Анетта, — ходили бы вокруг и делали из меня дурочку, а я бы считала, что все в порядке. Теперь я не могу… никогда больше не смогу… доверять ему. Неужели ты не понимаешь? И сколько раз вы были вместе? Сколько времени это продолжается за моей спиной?

— Ничего не продолжается, — сказала Рут. — Это было один-единственный раз… Я не могу объяснить, почему это произошло. Мы не…

— Он не имеет права делиться с кем-то постелью, — перебила Анетта. — Она наша! Мы… создавали ее вдвоем… Мое тело больше не мое. Оно принадлежит ему. А его тело принадлежит мне, ясно?

Нет, думала Рут, ничего не ясно… Ну что ты говоришь, Анетта? Мы вовсе не хотели причинить тебе боль. Я люблю тебя… Я по-прежнему люблю тебя, Анетта! И не собираюсь ничего у тебя отнимать. Выжди, не надо так с бухты-барахты, попробуй…

Анетта все говорила и говорила, разметав в стороны свои золотисто-рыжие кудри, которые обрамляли ее распухшую физиономию со злыми, заплаканными глазами.

— Всему, что он умеет в постели, он выучился у меня, — продолжала она. — Он потрясающий любовник, но это не его! Он не имеет права…

Да не было у нас ничего подобного, испуганно думала Рут. Какое там потрясающий любовник! Он был неловок, неуклюж… и я, конечно, тоже! Но сказать этого нельзя, раз ты сама не понимаешь… Разве можно поделиться тем, что у вас есть между собой, с кем-то третьим?

— Я пыталась выудить из него, что именно вы делали, — сказала Анетта, — но он молчит, он замкнулся в себе…

Анетта!

— Между нами не было ничего особенного, — попробовала опять вставить Рут, — ничего необычного, все совершенно заурядно. Мы не думали, что…

— Тогда зачем вам это понадобилось?

Не зная ответа, Рут только беспомощно покачала головой.

— Мне очень жаль, Анетта…

Только бы не заплакать. Плакать сейчас положено было Анетте, а не Рут.

Анетта заплакала.

— Значит, вы надеялись, что я спущу, когда мне дают по морде? Сидит, видите ли, такой спокойный и как ни в чем не бывало заявляет… И что я, по-вашему, должна была сказать? «Ах, милый, как я за тебя рада!» Зачем вы это сделали?

Рут хотелось обнять Анетту, прижать покрепче к груди, побаюкать ее, как она баюкала младенцев в яслях или маленького Лейва, приласкать, как ласкала Магнара, погладить ее, утешить.

Она не могла пошевелить и пальцем.

Анетта подняла зареванное, размякшее лицо.

— Меня не удивляет, что ты увлеклась Магнаром, — сказала она. — Он такой чудесный, такой спокойный, такой лапочка… С тобой все ясно, но он-то почему клюнул? Он хочет, чтобы у нас было как раньше, как в самом начале.

Но он требует невозможного, это было бы противоестественно. А он не понимает, не желает ничего понимать. Все меняется, люди тоже меняются, мы стали другими… Я ему толкую, толкую, а он не понимает… И тогда он идет к тебе! А ты… ты пользуешься подвернувшимся случаем. Тебе нужно к кому-нибудь прислониться… Конечно! Но не к нему же! И не так! Вы не имеете права…

Но…

Что она такое несет?..

— Я никогда не предъявляла ни на кого прав, — сказала Рут, — просто… он постучал в дверь, ему было грустно, мы сидели и разговаривали. Он безумно любит тебя, и ты это знаешь…

— Я тоже так считала! — перебила ее Анетта. — Но что мне думать и во что мне верить теперь? Неужели, если человек кого-то любит, он способен на такие поступки?

Да, думала Рут, иногда способен, всякое бывает. А впрочем, сама не знаю…

— Я все допытывалась у него — почему? — страдальческим голосом проговорила Анетта, она поднялась и стояла, теребя в руках платок. — Я и так, и эдак, а он как воды в рот набрал… И все-таки что вы с ним делали?..

Анетта! Нельзя же так!

— Нет, я больше не в состоянии это обсуждать, — сказала Анетта, направляясь к двери. — Во всяком случае, сегодня. Отложим разговор до другого раза.

Рут встала и, помимо собственной воли, потянулась к подруге, словно хотела заключить ее в объятия.

— Мне очень жаль. Анетта, — выдавила из себя она. — Я ни на что не покушаюсь. Пожалуйста, не думай…

— Я ничего такого не думаю, — отвечала Анетта. — Того, что есть у нас с Магнаром, не может разрушить первый встречный. И все же… пропало доверие, я боюсь полагаться на него! Раз дело доходит до такого… Но что ты понимаешь в любви? Ты всегда жила одна, не была замужем, не имела ребенка от любимого человека. Постыдилась бы. Рут.

Рут вздохнула.

— Может, мне на некоторое время уехать? — спросила она.

— Сбежать от проблем? Ну уж нет! Сама заварила кашу, теперь ты должна по крайней мере помочь нам расхлебать ее.

Да, но…

Дверь закрылась, мягко, почти беззвучно. Рут слышала спускающиеся по лестнице шаги. Анетта шла словно крадучись, как легкий на ногу зверек, она, видимо, решила пойти к себе, забраться под одеяло и лежать там, свернувшись калачиком… И плакать?..

Какую-нибудь неделю тому назад Рут могла войти к ней, присесть на постель, попробовать разговорить Анетту…

Теперь это было невозможно.

Что я наделала? — думала она. Что я такое натворила?

Да… но…

Это было в июне, на улице хлестал внезапно налетевший летний ливень. Рут долго не двигалась с места, потом подошла к окну,' залезла на подоконник и, усевшись там, стала глядеть на вечернюю улицу.

2

А случилось все на прошлой неделе, в субботу. Анетта тогда взяла сына и поехала в гости к родителям; Магнар тоже собирался с ними, но в последнюю минуту они поссорились. Грённера не было дома, Тина с Гейром ушли в кино. Рут сидела в гостиной и вязала.

Магнар вымыл в кухне посуду, затем поднялся к себе на второй этаж, снова спустился и бродил по гостиной, точно кот к перемене погоды.

— Каешься? — спросила Рут, оторвавшись от вязанья и бросив быстрый взгляд на Магнара.

— Вот еще! — вызывающе буркнул он.

Он встал с кресла, опять сходил наверх, вернулся с небольшой бутылкой «Досона».

— Виски хочешь? — предложил он Рут.

Та замялась: она устала и чувствовала приближение головной боли, а пить в таком состоянии, как она знала, не стоит.

— Только разбавь посильнее, — решилась она наконец.

Магнар вышел на кухню за водой и стаканами, принес их, сел, разлил виски.

— Из-за чего вы поругались? — спросила Рут.

— Поругались? Мы никогда не ругаемся. Просто она вправляет мне мозги, читает лекции, понятно?

— Однако ты здорово на нее в обиде, — заметила Рут. — Если тебе кажется, что Анетта слишком много говорит, надо сказать ей об этом. И, наверное, самому попробовать говорить больше, а?

— Мне особенно и говорить не о чем, — отозвался Магнар. — И чего она от меня хочет? А я действительно разозлился. Ничего, это пройдет.

— Ты зря не поехал с ними, — сказала Рут.

Магнар налил себе еще, выпил. Он был высокого роста, светловолосый, с тонкими чертами лица и карими глазами. Взгляд его казался глубоким, многозначительным, хотя такое впечатление создается лишь оттого, думала Рут, что тонкая радужная оболочка у него в глазу окрашена коричневым, а не голубым или серым, как можно было бы ожидать у блондина, — и вот крошечная деталь в лице представляет человека в ином свете… быть может, даже преображает его, выдает за другого…

— Я уже и сам не рад, — сказал он.

Рут не стала выспрашивать, что он имеет в виду, она и так знала, что ему бывает неуютно с родственниками жены, которых он считал «культурнее» себя. Магнар родился в городе Хортене, в простой рабочей семье, отец его имел пристрастие к спиртному, сам он одно время служил матросом, теперь учился в педагогическом училище, осенью должен был пойти на последний курс, а пока, чтобы подправить материальное положение семьи, нанялся на лето работать мусорщиком. Анетта, хотя и была шестью годами младше, уже закончила свое образование и года три как работала физиотерапевтом.

Рут отложила в сторону вязанье и, достав из пачки сигарету, закурила. Они потягивали виски и курили в дружелюбном молчании.

Вернулись Гейр и Тина: фильм оказался плохим. Кто-то включил телевизор. Все смотрели передачу, посмеиваясь и комментируя происходящее на экране, голова у Рут все-таки разболелась, и она рано ушла к себе. Около одиннадцати в комнату постучали. Вот как было дело. Очень просто.

— Можно я зайду ненадолго? — спросил он. — Поболтать.

— Пожалуйста, — отвечала Рут, — подожди секунду, я надену халат.

Она уже лежала в постели, хотя и не спала.

Магнар был нетрезв, но и не то чтобы пьян. Рут открыла дверь, он вошел и остановился посреди комнаты, взглянул на Рут, хотел что-то сказать — и не сумел.

— Помоги мне, Рут, — вдруг взмолился он. — Я не знаю, что делать. Помоги мне.

Это было так не похоже на него.

Хотя для Рут тут не было ничего нового, она давно чувствовала, что он в отчаянии.

Он протянул к ней руки, обхватил плечи. Она обняла его, погладила по голове, по спине. Молча. Она не знала, слов, которые могли бы помочь ему.

Она могла дать ему только немножко тепла, немножко утешения…

Вот как было дело. Очень просто… Ей не оставалось ничего другого. Не могла же она прогнать его, выставить за дверь, из дома, в безжалостно светлую июньскую ночь?.. Она не стала отговаривать его, какие уж тут речи? Она и так слишком много говорила, все говорили слишком много, теперь она не находила слов. Согреть его. Подержать в объятиях. Он ведь был очень одинок, в глубине его души таилось холодное одиночество, таилась боль, неизменно скрытая за приятной, добродушной улыбкой, за безмятежным взглядом, таилось то, чего никто не должен был видеть и чего нельзя было — за неимением слов — объяснить другим. Однако Рут давно догадывалась об его одиночестве, а теперь Магнар и сам признался в нем, перестал прятаться, обнажил себя.

Так что у нее не было выбора…

И все же…

— Пожалуй, это было не очень умно с нашей стороны, — заметила Рут, когда все осталось позади.

Они лежали под одеялом, обнимая друг друга, близкие, теплые, родные. Точно брат с сестрой, подумала она. Но брат с сестрой такого не делают. Она вдруг прыснула, уткнувшись ему в плечо.

Он недоуменно посмотрел на нее. Глаза его опять выражали спокойствие. Как глупо, подумала она, что мы считаем, будто в глазах отражаются чувства. На самом деле это неверно. Чувства скорее надо искать в лице… или даже в голове… Рут снова фыркнула. Магнар не спросил почему, а она сама не объяснила.

— Переживаешь, да? — сказал он. — Наверное, это действительно было безрассудно. Зато теперь мне лучше, Рут. Даже хорошо. Мне стало хорошо.

Рут сделала глубокий вдох и блаженно потянулась.

Она поняла, что обманула саму себя. Если утешать другого еще в некотором роде простительно, хотя способ утешения был довольно своеобразный, то просить утешения, принимать его было совсем другое дело, так не годилось… Она хотела дать, поделиться с ближним — и нежданно-негаданно сама обрела успокоение.

И голова у нее больше не болела.

Магнар вздохнул и, сев в постели, потянулся к ночному столику за сигаретами.

— Ты, конечно, права, — подтвердил он. — Нам не стоило этого делать.

Он закурил и свесил ноги с кровати. Рут смотрела ему в спину. У нее слипались глаза. Она чувствовала, что прибавила Магнару проблем. И все же она по крайней мере облегчила ему боль.

— Я не люблю иметь тайны от Анетты, — продолжал Магнар.

— Расскажи ей, — посоветовала Рут. — Если попробуешь держать такое при себе, будет только хуже… А так ведь между нами ничего особенного не было.

— Если не считать того, что мы нравимся друг другу, — уточнил Магнар.

— Ну и что? Это мы знали и раньше, — сказала Рут. — С Анеттой у меня тоже прекрасные отношения. Но женаты все-таки вы, и у вас есть Лейв.

— Я люблю ее, — чуть слышно произнес он. — Ужасно люблю… ее и сына. Лейв — самое лучшее, что у меня есть в жизни… это просто…

— Поговори с ней, — настаивала Рут. — Тебе пора научиться поднимать голос.

Он безнадежно вздохнул, погасил сигарету и снова забрался под одеяло.

— Да я понятия не имею, о чем говорить! Мне хочется только тишины и покоя. Не могу я разглагольствовать обо всем на свете, у меня вообще мало тем для разговоров.

— Так и скажи, — с усмешкой предложила Рут.

Он приподнялся на локте и взглянул на нее.

— Ах, ты еще и потешаешься надо мной? Ну берегись, сейчас я до тебя доберусь!

— Подожди, Магнар, — сказала она, — может быть… не стоит…

Но руки у него были такие добрые и заботливые, соприкосновение с ним доставляло радость, и Рут просто-напросто не хотела отталкивать его: мысль об этом казалась сейчас противоестественной, жестокой, бесчеловечной.

— Если уж мы все равно согрешили, давай нагрешимся всласть, — шепнул он ей через некоторое время.

А любовник он был, прямо скажем, не ахти какой. Он не знал ее тела, она не знала его, и они продвигались вперед наугад, иногда ошибаясь и замирая, но это было неважно. Главным было тепло, близость. Радость оттого, что можно наконец-то откликнуться на немой призыв, который она слышала всегда, можно подтвердить для себя его отчуждение, его одиночество: да, ты такой, я это вижу и знаю, да, мы такие.

Он ушел к себе около трех часов ночи.

В воскресенье вечером вернулась Анетта.

В последующие дни Анетта не покидала своей комнаты, она в основном лежала в постели, отвернувшись к стене, много плакала, иногда подолгу говорила, потом часами молчала.

Магнар тенью бродил по дому, притихший, с провалившимися глазами. Он присматривал за ребенком, посещал занятия в училище, готовил еду, которую относил наверх, Анетте, чтобы часом позже принести обратно. Гейр с Тиной пребывали в недоумении, но остерегались задавать вопросы; как ни в чем не бывало вел себя один только Грённер: он приходил и уходил, на этой неделе он работал в ночную смену и поздно спал днем. Мало бывая дома, он и не заметил, что все вокруг вытянулись в струнку и затаили дыхание.

Рут тоже вытянулась в струнку и затаила дыхание. Навозившись за день с младенцами, она возвращалась с работы измотанная и избегала общения с Магнаром. Они старались даже не глядеть друг на друга, если сталкивались на лестнице. Однажды Рут поймала себя на том, что сторонится и Лейва, с которым раньше очень любила заниматься. Гейр и Тина морщили лбы, удивляясь на нее. Тина только качала головой и помалкивала, Гейр же попробовал осторожно разведать обстановку. Не случилось ли чего? И как там Анетта, сколько еще она будет валяться в постели со своим гриппом? Может, позвонить врачу, если ей так худо?..

Рут, однако, ничего не могла посоветовать им. Пусть решает сама Анетта…

Но!..

Только в пятницу вечером Анетта поднялась с постели, постучала к Рут и сказала, что хочет поговорить с ней.

Неделя проходила за неделей, Рут совсем выбилась из сил, в отпуск она шла позже, чем рассчитывала, и до сих пор было неизвестно, дадут ли ей оставшуюся после фру Стенберг группу смешанного возраста. Фру Стенберг уже некоторое время отсутствовала, и около месяца назад им сообщили, что она уволилась, у нее серьезные нелады с сердцем. Услышав про это, Рут тотчас отложила свой отпуск и подала заявление на ее место. Рут нравились и малыши, но ей необходимо было разговаривать с детьми, все-таки она была по образованию воспитателем старших дошкольников. Специалисты по дошкольному воспитанию праздновали победу, когда им удалось доказать, что младенцы тоже нуждаются в персонале с педагогической подготовкой. Для Рут же это была чистая теория, она явно отдавала предпочтение работе с более старшими детьми. Наконец-то она сможет проводить настоящие утренние собрания, планировать с ребятами день!

Домашняя обстановка постепенно разрядилась, и тем не менее Рут никак не могла перевести дух, хотя Анетта казалась почти прежней. Почти. Она была мила и разговорчива, она ходила на работу, ухаживала за Лейвом, подтрунивала над Грённером. Она поделилась случившимся с Тиной, а та пересказала все Гейру. Магнар, Анетта и Рут даже как-то вечером сошлись вместе и попытались «выяснить отношения». Разговор получился натянутый, сложный.

Рут чувствовала, что от нее добиваются смирения, покаяния, — и разозлилась. Прямо как в викторианском романе! Любовь, целомудрие, жертвенность! Убиться можно… Нравственные устои…

— Ты зря так переживаешь, — сказала ей однажды Тина.

Была очередь Рут готовить обед, и она резала на кухне лук, чтобы поджарить сайду, отчего из глаз катились слезы Тина только что пришла с работы и сидела за чашкой кофе.

Рут утерла луковые слезы и рассмеялась.

— Да нет, сейчас все как будто уже не страшно, — несколько уклончиво проговорила она: обсуждать эту тему было трудно, Рут боялась сболтнуть лишнее…

— Мы же видим, как тебе достается, — отозвалась Тина, — честно говоря, мне кажется, Анетта перегибает палку! Не могла же она всерьез ожидать верности до гроба и прочего. Нельзя считать кого-то своей собственностью, даже если вы женаты.

— Легко сказать, — протянула Рут. — Хотя… Я тоже так думала. Но я не представляю, как бы реагировала сама… А ты?

— Я-то знаю, — обронила Тина и тут же умолкла. Рут не стала выспрашивать, откуда она знает.

— Все оказалось отнюдь не так просто и замечательно, как я предполагала раньше, — после некоторой заминки призналась Тина. — И все-таки это еще не конец света. Вопрос в том, что за этим кроется, то есть самое страшное — вовсе не сам поступок. Почему у нас грань проходит именно тут? Благопристойная беседа за чашкой кофе может заключать в себе куда больше страсти, хотя при этом пара, бывает, даже не держится за руки… Нам надо изживать еще много старых представлений и обычаев.

— А может, они все же нужны, — возразила Рут. — Ведь Анетта на самом деле права. Я этого не понимаю и никогда не думала, что она… Но если я чего-то не понимаю — а мне это действительно недоступно. Тина, я уже выяснила, — так, может, это мой недостаток, мой изъян, от которого Анетта как раз и свободна? Почему бы не предположить такое?

Вся эта история очень на руку Анетте, — сухо заметила Тина. — Теперь у нее есть на что сваливать, есть повод изображать обиженную.

— Нет, так думать некрасиво! — возмутилась Рут. — Соблазнительно, но некрасиво же, черт возьми! Если нам самим это недоступно, если мы не в силах почувствовать, насколько это может быть серьезно, если нам неприятно видеть чужие страдания, тогда мы готовы на что угодно, лишь бы уберечь себя от угрызений совести… и тогда мы впадаем в ярость или в высокомерие, потому что не желаем брать на себя вину, верно? И тогда все делается еще хуже…

— Давай ты будешь говорить за себя, Рут, — сказала Тина. — Я только хотела помочь тебе. — Она встала и отнесла свою чашку в раковину.

Вся злость Рут улетучилась.

— Конечно, я говорила о себе, — вздохнула она. — Извини.

Тина уже выходила из кухни, но напоследок обернулась и бросила через плечо:

— Может, тебе нравится, когда тебя бьют? И ты получаешь удовольствие от унижений?

Нет, только не это! Рут не собиралась разбрасываться друзьями, тем более сейчас, когда они ей так нужны! Но…

Рут снова склонилась над луком. Она совсем запуталась, она не понимала никого и ничего!

Но если она плакала, то вовсе не из-за этого, ее слезы объяснялись одним только луком.

3

В июле, когда наступил период всеобщих отпусков, Тина с Гейром уехали в западную Норвегию, а Магнар, Анетта и Лейв отправились на дачу к родителям Анетты, так что в доме оставались лишь Рут и Грённер. У Рут отпуск был не раньше августа, она работала в летней группе, составленной по принципу сборной солянки: младшему ребенку исполнилось восемь месяцев, старшему — пять лет, из всех детей Рут имела раньше дело с двумя. Но трудности увлекали ее, ответственность подзадоривала. Головные боли исчезли — очевидно. Рут сама не подозревала, насколько ее измучила обстановка дома. Теперь там царил покой.

И вот все приехали обратно, а Грённер махнул со своей девушкой в Югославию; тут Рут набралась нахальства и заказала билет в Португалию — перспектива ехать в одиночестве не смущала ее, пожалуй, такой вариант был даже предпочтительнее.

Рут сообщили, что после отпуска она получит место фру Стенберг.

Намечался некоторый просвет. Магнар с Анеттой загорели и были в хорошем расположении духа, малыш рассказывал длинные истории про яхты, рыбу и крабов. Однажды Рут позвонила Карианне, и они провели приятный вечер у Рут дома, за бараньим окороком и пивом. Тогда же произошло нечто странное. Рут с Карианной поднялись к ней наверх, Карианна вела беседу, сидя в плетеном кресле. Рут по своему обыкновению забралась на подоконник. Разговаривали о том о сем, в основном обсуждали извечные Карианнины проблемы. Рут всегда настороженно относилась к ее роману с Бьёрном: уж очень демонстративно они выказывали свою любовь друг к другу, это напоминало спектакль, а если люди изображают что-то, значит, им есть что скрывать. Может быть, привычную пустоту? Странное происшествие не было никак связано с рассказом Карианны, просто Рут вдруг показалось, что ее голос отдалился, стал еле слышен. Рут прикрыла глаза и снова открыла их: ее окружала темнота, не су Мёрки, в которых они только что сидели, а полный мрак, и в этом мраке двигались какие-то фигуры, мелькали смутные тени… она почувствовала головокружение, как будто ее несло, вращая по отношению к внешнему миру, потом она балансировала на краю пропасти… или в углу, откуда должна была вот-вот упасть в никуда…

Она опять поморгала — и очутилась в своей комнате, увидела Карианну в кресле, услышала ее голос, доканчивающий предложение…

Водворилась тишина. Рут закусила губу, чтобы не испустить готовый вырваться стон или всхлип.

— Рут! — окликнула ее Карианна. — Что-нибудь случилось?

Рут выдавила из себя улыбку и, слезая с подоконника, заметила: дескать, очень быстро стемнело. Она зажгла лампу и постаралась увести разговор в сторону.

Когда Карианна ушла, Рут почувствовала облегчение и одновременно испугалась.

Неужели это возможно — так остро, словно наяву, переживать то, что происходит в твоем воображении?!

Отпуск пришелся очень кстати. Рут уехала на три недели и насладилась ими сполна.

Вернулась она посвежевшая, отдохнувшая и коричневая от загара. И тут же окунулась в работу: ее группу составляли восемнадцать детей в возрасте от трех до шести лет, из которых двое были в саду новичками. Четверо старших мальчишек сколотили задиристую компанию — фру Стенберг еще кое-как справлялась с ними, однако после ее ухода группу три раза передавали из рук в руки, и Венке, которая работала у них вторым воспитателем, должна была держать ухо востро, чтобы они не забили более слабых ребят.

Надо подождать, уговаривала себя Рут, проявить терпение, приглядеться, действовать не спеша. Через две недели она решила, что приглядываться бесполезно: разобраться в кутерьме, которую учиняют ребята, нет никакой возможности, так же как выучить имена всех восемнадцати. И запомнить, кто чьи родители!

Так что первые три недели после возвращения домой сны Рут не посещали.

А в Португалии ей являлся во сне любовник. Рут это действовало на нервы: слишком глупо, слишком неинтересно, слишком тривиально. Подумаешь; Жажда Любви… Добро бы еще давало о себе знать истосковавшееся по эротике тело, нет, тут была замешана и голова, поскольку в снах было нагромождение символов, идеалов, устремлений. Рут представлялся высокий, крепкого сложения мужчина с длинными темными волосами, он напоминал индейца, был немногословен, рассудителен, она читала все его мысли. Рут была приятно удивлена тем, что ее фантазия сумела создать столь привлекательный образ, пусть даже во сне, потом она сообразила, что явно где-то видела его, скорее всего в кино. Уж очень он был правдоподобен, очень органичен. Как его занесло в ее сны? Вероятно, он олицетворял для Рут Возможность Откровенного Разговора. Ну и, конечно, в нем выразился еще один штамп, чуть более примитивный: Сильный, Молчаливый, Заботливый Мужчина.

Хотя у нее как будто было с кем поговорить…

Грезила Рут и о Магнаре. Сам он, впрочем, редко появлялся во сне, обычно она искала его, он был где-то в другом месте и нуждался в помощи, ему грозила опасность, Рут шла по нескончаемым улицам, пробиралась сквозь лесные заросли, проходила через запущенные чердачные помещения с их невообразимым хаосом, через трущобы, а Магнар звал ее, без слов, одним только криком, и она не знала, что именно он пытается сказать.

В Португалии она видела сны едва ли не каждую ночь…

Вот что значит дать себе полентяйничать, побить баклуши, вот что значит раскрепостить свое сознание. Сны приносили наслаждение.

Рут снимала комнату с пансионом в прибрежной деревушке провинции Алгарви, неподалеку от Лагуша; она пила вино, при случае общалась с местными жителями на смеси английского и французского — по-португальски она знала всего несколько слов, хотя ей казалось, что она понимает довольно много из разговоров вокруг. Она загорала, купалась, долго спала по утрам. Рыба, мухи, куры, машины… Здесь, в южной стране, ее сны никому не могли причинить вреда, она была слитком далеко от всех, тут не было никого, кроме Рут, которая вела беспрерывные беседы сама с собой…

Так что если она, проснувшись поздним утром после сладостного парения между небом и землей, открывала глаза и позволяла себе еще с полчаса поваляться в постели, грезя уже наяву, кому от этого хуже? Она была в Португалии, Магнар с Лейвом и Анеттой — за тридевять земель, да и фантазии ее относились не к Магнару: он был лишь символом в ее сознании, она позаимствовала его лицо, голос и тело, чтобы было к чему привязать свои грезы. Не могла же она ночь за ночью мечтать о безымянном индейце, которого никогда в жизни не встречала и наверняка не встретит?

Только недели через три-четыре после возвращения домой Рут поняла, насколько ошибочны были ее рассуждения.

Дни перестали мчаться так стремительно, как прежде, и Рут обнаружила, что, когда она после работы вешает свою куртку в прихожей, взгляд ее невольно задерживается на куртке Магнара. Она не спускала глаз с него и Анетты, она беспокоилась: как у них дела? Все ли хорошо? Но это был обман, на самом деле ее интересовал он.

Неправда! Ее фантазия разыгралась на пустом месте, от нечего делать!

И все же кое-что оказалось правдой.

Ей подсказывало это собственное тело. Если они большой компанией сидели вечером в гостиной, смотрели телевизор или читали, Рут чудилось, что Магнар все время следит за ней, и стоило ей поднять взгляд, как она натыкалась на его лицо. Она старалась избегать таких ситуаций, рано уходила к себе, ложилась спать — и видела его во сне.

Анетта, которая как будто обрела былую силу и независимость, по-прежнему сторонилась Рут.

И вот однажды между ними опять произошло то же самое.

Рут не ожидала, что в тот вечер они останутся единственными взрослыми в доме. Лейв спал наверху. Угомонив ребенка, Магнар сошел вниз, Рут хотела было улизнуть, но у них завязалась беседа.

Они поговорили о детях, затем разговор перешел на Магнара и Анетту, потом на Магнара и Рут.

Вот и хорошо, они отвели душу, сняли тягостное напряжение, ведь это замечательно, когда есть с кем поговорить, объяснял Магнар. Да-да, это были его слова, а не ее, оправдывалась перед собой Рут.

Почему бы людям не поговорить?

И вдруг получилось так, что они сидят на диване и держатся за руки и не ищут больше никаких оправданий И было немыслимо где-то остановиться, немыслимо определить границы дозволенного. Это было невозможно и даже несущественно: какая разница, ласкают ли они друг друга руками или соприкоснутся всей кожей? Они никому не приносят вреда… все так чудесно и просто…

Однако вспоминать об этом наутро было далеко не просто.

Спустя два дня Рут позвонила Карианне. Если Карианна и теперь живет в спальне при кухне, значит, Миммина комната до сих пор пустует? Не согласится ли она взять Рут в квартирантки?

— По-о-о-жалуйста, — несколько удивленно отвечала Карианна, — с удовольствием, и мне же будет легче с расходами на квартиру, но…

Не надо сейчас, торопливо прервала ее Рут, подробности они обсудят после, она только хотела убедиться, что Карианна не против. Отлично!..

В коммуне на нее обиделись. Грённер досадовал, что Рут не предупредила их заранее: неизвестно, удастся ли быстро найти жильца на ее место! Аннета уговаривала Рут остаться. Ей будет далеко от работы, от центра. Рут не понимала, к чему клонит Аннета. Она вообще ничего больше не понимала, она только знала, что ей непременно нужно съезжать.

Тина расценила отъезд Рут как бегство.

Магнар промолчал.

И она съехала.

4

— Ты умудряешься представлять самые банальные вещи невероятно запутанными! — сказала Карианна.

Дело было поздно вечером, они сидели в гостиной на Тересесгате, пили чай и приходили в себя после того, как отволокли на чердак последнюю мебель из Мимминой комнаты.

— Все было совсем не банально, — возразила Рут.

— Увести мужа у своей подруги, куда уж банальнее! — отозвалась Карианна. — Дальше ехать некуда.

— Но я же… — начала Рут и запнулась. — Конечно, это неоригинально, но неужели ты думаешь, что я собиралась?.. Ты не права, у меня и в голове не было кого-то «уводить». Да и можно ли увести человека? Взрослого человека? Все было совершенно безобидно, очень естественно и… приятно, — закончила она, чуть замявшись, словно неуверенная в том, правильное ли подыскала слово.

— Ах вот как! — отвечала Карианна. — Только имей в виду, — назидательно продолжала она, — что все приятное при ближайшем рассмотрении кусается. Наклонишься к нему, а оно возьмет и цапнет тебя за нос!

— Вот почему у меня такой нос, — сказала Рут.

— Час от часу не легче! Что у тебя такое с носом?

— Ему самое место в огороде, так он похож на картошку.

— Рут! — воскликнула Карианна. — Ты не иначе как каждый вечер проводила перед телевизором и насмотрелась американских сериалов. Тебе повезло, что у меня нет телевизора.

— А может, нам стоит его завести? — спросила Рут.

— Ни в коем случае. Чтобы сидеть по вечерам приклеенными к ящику? Ну уж нет! Лучше куда-нибудь ходить. Хочешь подвергаться промывке мозгов, приступай к делу основательно. Другими словами, иди в кино. К тому же будет какой-никакой моцион, отсюда до «Колизея» прекрасная прогулка.

— Да, погулять было бы невредно, — признала Рут.

— Кстати, если мы не ухнули большое кресло вниз по чердачной лестнице, — сказала Карианна, — твоей заслуги в том нет. Хоть бы немножко потренировала руки! Они у тебя как две щепочки!

— Что же это такое? — вздохнула Рут. — Я еще и въехать не успела, а ты уже разбираешь меня по косточкам, точно мы с тобой десять лет женаты. Может, тебе еще кажется, что у меня плохо пахнет изо рта?

— Как тебе сказать… Если честно, то бросай-ка ты курить…

На другой день Рут должна была переселяться в Бишлет. Гейру позволили взять на работе фургон, и он обещал подбросить вещи. Карианна тоже вызвалась помочь и после работы подъехала к Рут в детский сад.

Рут заканчивала сегодня позже обычного. Она любила этот последний час: после четырех редко оставалось больше пяти-шести детей и появлялось свободное время, чтобы почитать сказку, спеть песенку или просто поболтать.

Когда в дверях выросла Карианна, Рут сидела, обнимая одной рукой Марту, а другой — Йоакима.

— Здравствуйте, — сказала Карианна.

— Здравствуй, — отвечала Рут. — Проходи и садись, лослушаешь, что случилось с Великим Пинкертоном, когда мама девочки легла спать.

— Только сначала надо разуться, — подсказал Иоаким, увидев, что Карианна намеревается пройти в комнату в сапогах.

— Ой, — смутилась Карианна и, присев на низкую скамеечку возле дверей, принялась стаскивать сапоги.

— Правильно я говорю, Рут? — спросил Йоаким, оборачиваясь к воспитательнице.

— Совершенно правильно, — серьезно подтвердила Рут. — Хорошо, что ты следишь за порядком. Понимаешь, эта тетя немножко с приветом. И если мы не будем начеку, она тут такого натворит, что закачаешься.

— Ну, она не с таким приветом, как Петтер Лопарь и компания, — заметила Марта с другой стороны Рут.

Карианна прошлепала внутрь. В ту же минуту растворилась входная дверь, и вошли родители Янники — в кои-то веки вдвоем, нарядные, видимо, собравшиеся в гости. Рут пришлось встать и улещивать Яннику, чтобы оторвать ее от игры в куклы с Аной. Наконец Янника благополучно оделась, а Ану удалось препроводить к Марте и Йоакиму.

— Это были ее родители? — спросила Карианна.

— Янники? — уточнила Рут. — Да. Что с тобой, Карианна? Эй! Иди сюда, садись.

Карианна побледнела как полотно, на носу ее вдруг отчетливо выступили веснушки, кожа на лице казалась маской. Садиться Карианна не стала, напротив, она прошла к окну и застыла около него, выглядывая на улицу и обратив к присутствующим свою худощавую спину с проступающими из-под свитера лопатками.

Рут не стала приставать к ней. Она дочитала книжку про Великого Пинкертона, после чего появились папа Аны и мама Йоакима, а следом — и Мартина мама.

Только когда последний ребенок исчез за дверью и Рут направилась в кухню, чтобы привести ее в порядок, Карианна отвернулась от окна. Она больше не была бледной, теперь лицо ее горело, как в лихорадке.

— Это мой ребенок, — тихо проговорила она. — Я уверена, Рут! Эта черненькая девочка — моя дочка…

5

Впору было сойти с ума…

— Да не могу я, Карианна, — в двадцатый раз пыталась втолковать ей Рут, — мы не имеем права, и на то есть веские причины. Я понимаю, как тебе должно быть ужасно, но… ты наверняка ошибаешься! Так не бывает!

— День рождения, — просила Карианна. — Ничего другого, только родилась ли она в Осло. И когда. Я ничего не стану делать, мне просто нужно знать!

— Так не бывает! — повторила Рут. — Хотя ты, конечно, права, девочка явно приемная. Раньше я не задумывалась над этим, но она такая смуглая, а родители оба светлые… Наверняка так и есть, только что с того, они ведь ее родители! А вдруг она родом из Индонезии или… или…

— Она — вылитый Тарик, — сказала Карианна.

Тон у нее был сухой и сдержанный. Она стояла у окна и перебирала руками штору, она мяла и теребила ее, ничем больше не выдавая своего волнения. Было полвторого ночи, вся мебель Рут, ее ящики с книгами и одеждой громоздились неразобранные вдоль стен.

— Ей шесть лет, верно? — спросила Карианна. — Так или нет?

Рут закусила губу.

— Так, — подтвердила она, поскольку отрицать это было бессмысленно.

— Я прекрасно понимаю, она больше не моя дочка. Не думай, что я совсем спятила! — с жаром продолжала Карианна. — Неужели ты считаешь, я способна повредить ей? Неужели ты так считаешь? Повредить моей девочке?! — Она подняла голову. — Как ей, по-твоему, живется?

— Янника очень милая и бойкая, — отвечала Рут. — Любознательная, смышленая. Ловкая в игре. Может быть, чуточку избалованная, своенравная. Ничего не попишешь, единственный ребенок… А живется ей хорошо, родители у нее славные. Я их, правда, пока плохо знаю, но девочку они любят, это видно невооруженным глазом…

— Я ее тоже любила, — вяло сказала Карианна. — Потому и отдала.

— Ты никогда не говорила об этом, — обронила Рут. И отметила свой голос: негромкий, умиротворяющий, вызывающий на откровенность. Так, вероятно, обращаются к скорбящему, к человеку, который пребывает в шоке после несчастного случая. Не хочешь выговориться? Довериться мне? Тебе станет легче… Дешевое милосердие, да еще заведомая ложь, но что предложить взамен?

Карианна же отнюдь не была в шоке, не утратила душевного равновесия. Она пожала плечами.

— Не говорила? А какой прок от разговоров? Так случилось, и с этим ничего не поделаешь. А поступила я правильно. Он бы из нас душу вытряс, если бы я оставила девочку себе.

— Кто?

— Мой отец, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала Карианна. — Ты его знаешь… Да нет, откуда тебе знать? Он очень давил на меня, и сама бы я это выдержала. Но оказаться без помощи, без денег, без жилья… Все усугубляется, когда на тебя ложатся заботы о ребенке. Отец бы мне этого не простил. Хотя теперь, наверное, простил — или делает вид. А вот я никогда не прощу. Если бы я оставила девочку, он вымещал бы зло на ней. Жить здесь, у Мимми, мы не могли бы, она уже тогда была слишком старая и немощная, ей не хватало только грудного младенца.

Рут молчала.

— Мне было всего шестнадцать лет, — добавила Карианна, и в голосе ее зазвучали просительные нотки.

— Неужели тебе неоткуда было получить помощь? — удивилась Рут.

— Откуда? Громких слов я, конечно, наслушалась вдоволь. «Тебе решать», — говорили кругом. И ты думаешь, кто-нибудь предложил нам жилье и работу, чтобы мы могли сводить концы с концами?

Рут нечего было сказать на это.

— День рождения, Рут, — повторила Карианна. — Больше ничего. Только когда она родилась.

На другой день Карианна вернулась с тренировки около девяти вечера. Рут стояла на коленях в гостиной и разбирала ящики с книгами.

— Ты ела? — крикнула Карианна из передней своим обычным, жизнерадостным тоном.

— Ага, — ответила Рут, — я сделала глазунью с беконом. Если хочешь, яйца еще есть.

— Пожалуй, я ограничусь бутербродом. А сок у нас остался? После этих проклятых занятий нападает безумная жажда.

Повозившись на кухне, Карианна со стаканом в руке вошла в комнату и огляделась по сторонам.

— Ой, как стало замечательно! — воскликнула она. — Хорошо, что ты придумала устроить полки в гостиной. Эта стена просилась, чтобы ее чем-нибудь заполнили.

— Книг все равно слишком много, — заметила Рут. — Придется ставить в два ряда.

— Четырнадцатое мая, — сказала Карианна. — Верно?

Рут вздрогнула и уронила на пол стопку книг в бумажном переплете.

— Тьфу ты, черт! — буркнула она и принялась собирать их. Она не оборачивалась.

— Можешь ничего не говорить, — послышался сзади мягкий голос Карианны. — Я так и знала. Спасибо большое.

Рут растерялась: наверное, надо было возразить, сказать, что она еще не проверяла или что число другое, в общем, отрицать… Может, действительно стоило так сделать? Но Карианна… Она ведь спрашивала о таком пустяке, о такой малости.

К тому же Рут совершенно не умела врать.

6

День проходил за днем. Неделя за неделей.

Карианна вела привычный образ жизни: работала, занималась спортом, время от времени позволяла себе выйти в свет, иногда вместе с Рут. Один раз они были в кино, в другой ели бифштексы в ресторане «Ла гитарра». Карианна больше не справлялась про Яннику, Рут тоже избегала этой темы.

Все как будто было по-прежнему, хотя Рут и сомневалась в этом.

Она знала, чувствовала, что где-то рядом зияет пропасть, таится опасность…

Но нет, такого просто не бывает! Как не бывает любовных треугольников и связанных с ними драм, не бывает рака, похищения людей, автомобильных катастроф и шпионов: все это принадлежит иному миру, сказке, мифу. Поддерживая распространение мифов, размышляла Рут, мы в то же время убеждены, что ничего подобного не может произойти ни с нами самими, ни с кем-либо из наших знакомых, такие вещи не касаются реальных людей, не имеют никакого отношения к нашей жизни… А как же те, другие, которые оказываются все же вовлеченными в острые, зачастую кровавые события, те, кто становятся жертвами мифов? А если они и правда существуют на свете, тогда совершенно очевидно, что они сделаны из другого теста и сами во всем виноваты…

Примерно в таком роде мы рассуждаем и о Бедных…

Однажды Рут проснулась ночью от какого-то сна… или, может, ее разбудил шум? Ей как будто не снилось ничего дурного… конечно, это был не ее сон…

Все еще в полудреме, Рут села на постели, в ушах продолжала звучать колыбельная, которую напевала ей теплая ночь, ш-ш, ш-ш, ш-ш, хотелось снова забраться под одеяло и свернуться там клубочком.

И тут до Рут донесся стон… или всхлип?

Что это?

Она отдернула в сторону одеяло и встала.

Карианна лежала на кушетке, отбиваясь от кого-то руками и ногами и что-то бормоча, глаза у нее были закрыты.

Рут склонилась над ней, поймала тонкую кисть, отчаянно молотящую воздух.

— Эй, Карианна! — позвала она. — Что с тобой? У тебя плохой сон? Проснись, Карианна!

Пошарив другой рукой по тумбочке, Рут нащупала лампу и зажгла ее.

Карианна раскрыла глаза, заморгала от яркого света. Она затихла и некоторое время лежала притаившись, не двигаясь и не произнося ни слова.

Рут присела на край постели.

— Что случилось? — с тревогой спросила она. — Ты кричала во сне, так что слушать страшно было.

— Да… Мне что-то приснилось, — наконец выговорила Карианна не своим, осипшим голосом. Она села, притянула колени к груди. Руки лежали скрещенными поверх одеяла.

— Хочешь, я согрею молока? — предложила Рут, точно Карианна была пятилетним ребенком, которого можно утешить, налепив на болячку пластырь и рассказав сказку.

— Мне снилось… мне снилось, что я… — шепотом начала Карианна, потом задрожала и, вскрикнув: — Господи Боже мой! — расплакалась.

Рут никогда не видела Карианну плачущей, поэтому она сидела в замешательстве и только гладила подругу по плечу.

— Они… их было много, — так же тихо продолжала Карианна, — они… это было чудовищно.

Она принялась раскачиваться всем туловищем, взад-вперед, взад-вперед, словно мучаясь невыносимой болью, которую это однообразное движение могло каким-то образом притупить.

— Они насиловали меня. Фу, гадость! Слизь облепила мне лицо, лезла в рот, в нос, в глаза… не давала дышать…

Рут привлекла подругу к себе, обняла ее и твердой рукой неторопливо поглаживала по спине, пока рыдания не стихли.

Затем они еще долго сидели на кровати, прижимаясь друг к другу.

Рут не мерзла, на ней была плотная ночная рубашка из цветастой фланели, она надела ее, потому что ночи стали по-осеннему холодными, а она любила спать с открытым окном. Карианна же круглый год спала раздетой, и через некоторое время Рут заметила, что Карианна похолодела и трясется.

— Ты замерзла, — сказала Рут, — ложись-ка обратно. Забирайся под одеяло.

Карианна послушно легла.

— Давай ты сегодня будешь спать у меня, — тоненьким, детским голоском попросила она.

— У тебя кушетка слишком узкая для двоих, Карианна, — улыбнулась Рут. — Но я не уйду, пока ты не заснешь. Обещаю тебе.

И она осталась сидеть, сжимая тонкую ладошку Карианны в своей руке, и сидела так, пока не убедилась, что частое дыхание подруги перешло в глубокое и ровное: она спала. Тогда Рут осторожно разжала руку, погасила лампу и на цыпочках выскользнула из комнаты.

7

Был ясный, солнечный день на исходе октября. Рано закончив работу, Рут спускалась с пригорка по направлению к метро.

По тротуару навстречу ей шел Магнар.

Рут была удивлена — что он делает в этих краях? — но не смутилась, скорее, как ни странно, обрадовалась: стоит закинуть сеть в темноту ночи, и в мыслях уже запуталась чья-то душа…

Так Рут расценила их встречу, хотя ровным счетом ничего для нее не предпринимала. Она держала обещание, данное себе два месяца тому назад, и не пыталась связаться ни с кем из членов коммуны, ни разу после отъезда не заходила туда.

Но, вероятно, она думала о Магнаре, и этого оказалось достаточно…

— Здравствуй, — сказал он и улыбнулся ей, — не балуешь ты нас своим вниманием.

— Понимаешь, — растерянно отвечала она, — я была очень занята, некогда было даже… А у вас как дела? Все хорошо?

— Все идет своим чередом, — изрек Магнар. — Анеттина кузина прекрасно прижилась в твоей мансарде. Да и Лейву теперь есть с кем играть. В остальном же у нас, пожалуй, ничего нового.

— Передавай от меня привет, всем-всем.

— Дома до сих пор ломают головы, почему ты так внезапно съехала, — продолжал он. — Не собираешься в ближайшее время заглянуть в гости?

Рут задумчиво хмыкнула.

— Боюсь, что нет, Магнар. Я еще не созрела.

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Он вскинул на Рут неожиданно серьезный взгляд. — Я был рад, когда ты переехала. Ты правильно сделала. Тогда я не мог признаться в этом, а сегодня могу. Но, конечно, только тебе.

Рут кивнула. Она без всякой досады выслушала признание Магнара, поскольку оно не было для нее новостью.

— И все-таки я немножко скучаю по тебе, — прибавил он. — На свете мало людей, с которыми мне приятно общаться.

— Аналогичная история, — проговорила она и улыбнулась, широко, открыто, с облегчением. И вдруг, вовсе не собираясь этого делать, по наитию выпалила: — Может, встретимся как-нибудь в городе? Поболтаем? Сходим в кафе?

Она мгновенно сообразила, что должна раскаяться, взять свои слова обратно — и не сумела.

— С удовольствием! — подхватил он. — Непременно! Следующий вторник устраивает? Скажем, в полшестого?

— Чудесно, — отозвалась Рут.

— Тогда где-нибудь в центре, например в кафе-кондитерской на Эгерторгет, над булочной Самсона! Выпьем по чашечке кофе, съедим по бутерброду.

— Отлично, — опять поддакнула Рут. — Значит, договорились. А теперь, Магнар, мне надо бежать на метро, у меня спешные дела в городе.

Он похлопал ее по плечу, и они разошлись в разные стороны.

Закинула она невод в ночь, и попалась в него душа…

А свою слишком чуткую совесть надо призвать к порядку. Почему бы им с Магнаром не выпить вместе кофе и не поболтать?

Глядишь, ситуация несколько прояснится…

8

Она снова и снова проигрывала в голове будущий разговор, мысленно перебирала, что скажет. Речи были самые что ни на есть здравые и благоразумные. Ответы он давал разные, но конец был неизменно один и тот же.

Всего доброго, Магнар. Всего доброго, Рут. Береги себя и семью… Может, еще встретимся…

Он пришел раньше ее и ждал, заняв для них столик у окна, на его белокурых волосах лежала полоска солнечного света.

И Рут забыла все, что хотела сказать.

Вскоре они уже шли вдвоем по осеннему холоду, бок о бок, размашистым ходким шагом, вверх по Карл Юхан, через Дворцовый парк, по Пилестредет, а там в светло-желтый каменный особняк на Тересесгате.

Карианна оказалась дома. Впрочем, минут через пятнадцать она исчезла. Рут было все равно, ее не волновал взгляд, брошенный Карианной в дверях, не беспокоило, что было до и что будет после.

Им с Магнаром требовалось поведать друг другу нечто, чего нельзя было выразить словами — для этого годились лишь прикосновения, жар тела, отстоящего на миллиметр от твоей собственной кожи, жесты, дыхание. Хорошо, что ты здесь, рядом. Покойно. Вот ты. А вот я. Мы разглядели, поняли. Наконец-то.

Рут вытянула свою руку вдоль его, так что они соприкасались тонкой, нежной кожей предплечий. Если так долго лежать, подумала Рут, кровь из моей руки перетечет в твою, из твоих сосудов в мои, и нам никогда больше не понадобятся прикосновения.

Мы будем и так знать…

Магнар безмятежно, быть может, с оттенком любопытства посмотрел на нее, потом встал и начал одеваться.

— Мне пора, — извиняющимся тоном произнес он, — я и так задержался.

Лежа на спине, Рут лениво потянулась, проследила за ним взглядом и блаженно улыбнулась ему.

Вот так было дело.

Он застегнул рубашку, набрал полную грудь воздуху и довольно рассмеялся:

— До чего ж я люблю трахаться!

И вот так.

Она, по-прежнему лежа, смотрела на Магнара, может быть, даже с улыбкой, до нее не сразу дошло, она не сразу уразумела. Ах, вот как…

А то, что было между ними мгновение назад?.. Какие же комплексы, какое чувство стыда и неполноценности тяжелой завесой беспамятства заслонили только что пережитое от его добродушного невинного взгляда? Магнар подмигнул ей, словно они были два подростка, сговорившиеся сыграть шутку втайне от взрослых, подмигнул с плутоватой застенчивостью, гордый своей смелостью и в то же время безучастный, в глубине души совершенно безучастный, поскольку для него в случившемся не было ничего особенного: это было просто траханье, овладение женщиной, доказательство мужественности… и, возможно, чисто физическое удовлетворение, местное, ограниченное его собственным телом и его собственным миром, на уровне любого другого плотского ощущения — хорошего обеда, облегчения после того, как сходишь в уборную и освободишься от шлаков, и прочая и прочая. Она ничего не имеет против таких ощущений…

Но ей показалось, что между ними шел разговор, что происходило нечто важное… Как же так?

Они договорились встретиться через три дня.

Она много передумала за это время.

Когда он пришел, Рут рассказала, что повстречала одного молодого человека, в которого по уши влюбилась, они познакомились раньше, но ничего такого у них не было, во вторник она еще не была уверена в своих чувствах, а теперь разобралась. Так что им с Магнаром не стоит больше назначать свидания.

Она немного удивилась, как гладко все сошло, она даже улыбалась, и, кажется, ей удалось выглядеть беззаботной, она ни капли не переживала.

Магнар раздумчиво отвечал, что, наверное, так будет лучше. Он все равно никогда бы не бросил Аннету.

В голове Рут мгновенно вспыхнуло: Так он собирался? Он тоже думал? Значит… значит, они были правы, все были правы, и Анетта, Анетта тоже оказалась права. Но даже это открытие не поколебало Рут. Все хорошо, все прекрасно.

Она ничему не радовалась и ни о чем не жалела.

Все было замечательно…

9

Миновала неделя. Рут по-прежнему не испытывала никаких эмоций. Не то чтобы на нее напал столбняк, просто все происшедшее вместе с ее чувствами как бы стерлось, более не существовало для нее.

И тем не менее она знала, что где-то оно сохранилось, голова подсказывала ей, что пережитое вернется, постепенно, спустя некоторое время, когда она будет в состоянии его осмыслить.

Однажды она опоздала на работу, впервые с ранней весны.

Ее разбудил будильник, и она остановила его, потянулась, зевнула, хотела уже встать с постели…

И тут она, очевидно, опять заснула, хотя и не уловила перехода к забытью. Но она должна была заснуть, потому что ей привиделось, будто она попала в темноту, в полную темноту, в которой не было ни малейшего просвета, там не было ничего, и она была огорошена этим, она пережила шок, лежа навзничь в Карианниной квартире по Тересесгате, готовая подняться с постели…

Там не было ничего! Только кромешная тьма!

Постепенно Рут сообразила, что все-гаки есть воздух, которым она дышит. Она попробовала пошевелить рукой. Ага, двигаться можно, в любом направлении. По крайней мере это был не такой сон, в котором…

Она могла свободно дышать, воздуху хватало. Она могла шевелиться. Она ощущала на теле ночную рубашку… и что-то еще: под ногами чувствуется песок, сказала она сама себе. Во всяком случае, ей так кажется. Она вытянула руки в обе стороны, пощупала: да, песок. Песок, песок, песок…

— Песок, — произнесла она вслух.

И услышала собственный голос: она может говорить, значит, существуют еще и звуки. Однако эхо — отражение этих звуков — было какое-то странное. А издали доносился приглушенный шум… чего? Как будто капели…

Тут было жарко, и песок тоже был горячий. Рут начала потеть…

Ей никогда в жизни не снился такой чудной сон. Органы чувств передавали свои ощущения, четкие и определенные, и при этом вокруг стояла темень — и почти полная тишина, если не считать отдаленного звука — эха? — капели…

Ее нервная система сообщала Рут, что на нее вот-вот обрушится беспредельный ужас.

Нет, скорее всего, это не кошмар, ничего плохого с ней не случится. Но сколько можно лежать в темноте без движения? Она села, только потом догадавшись, что надо было сначала проверить пространство над головой. Теперь она исправила ошибку, вытянув руки вперед и вверх. Ничего. Пустота. Один воздух.

От этой беспросветной тьмы у нее поднялась дурнота. Уж не ослепла ли она? Вытаращив глаза, Рут поводила головой из стороны в сторону, но не уловила никаких сигналов — нигде ни проблеска, ни малейшего изменения в плотности тьмы. Все-таки ослепла? Однако это не объясняло ни жары, ни безмолвия — или почти безмолвия, — ни пота, ни влажноватого песка, который она чувствовала под ладонями.

Все она перебрала? А запахи? Кажется, пахло землей, едва ощутимый, скорее даже приятный аромат почвы, разве что немного затхлый… Да, она еще забыла воздух. Раз она дышит, значит, воздуха достаточно…

Кажется, с одного краю воздух вел себя несколько иначе, слева намечалось что-то вроде сквозняка, очень-очень слабое дуновение, и все же оно явно было. Она повернула лицо влево. Совершенно точно. Она ощутила его особо чувствительной кожей губ.

Рут бережно, хотя и довольно нескладно, задрала рубашку выше колен и на карачках поползла туда, откуда тянуло сквозняком.

На ее пути не встречалось никаких препятствий, все было по-прежнему, мрак не рассеивался, капель вроде тоже не приближалась, но и не отдалялась. Рут становилось все страшнее и страшнее, она прибавила темп, она ползла, закусив губу и слыша теперь только собственное дыхание, частыми толчками вырывавшееся из груди.

Внезапно опора под ее руками исчезла, остался один воздух… без песка, она повалилась ничком, заорала… и проснулась.

И очутилась на своей кровати, в Карианниной квартире по Тересесгате. Было четверть восьмого, несколько секунд тому назад прозвонил будильник, она выключила его и как раз собиралась встать, позавтракать, одеться и бежать на работу.

Рут, всхлипывая, уткнулась носом в постель — сна не было ни в одном глазу, только смертельный страх и ночная рубашка, мокрая от пота.

Спустя какое-то время Рут поднялась, отметила, что Карианны уже нет дома, прошла в ванную, сорвала с себя липкую рубаху, долго и тщательно мылась под душем.

Рут пришлось еще с полчаса просидеть в кухне за чашкой кофе и сигаретой, прежде чем она достаточно успокоилась, чтобы подумать о выходе на улицу.

Неужели она стала, вроде Карианны, отпихиваться от всего неприятного и будет теперь получать взамен кошмары?

Это было единственное объяснение, пришедшее Рут в голову, и оно напугало ее: такого она от себя не ожидала…

10

Рут мечтала о снеге.

Это было самое тяжкое для нее время года: прозрачная, напоенная ароматом сжигаемой листвы осень миновала, настало мрачное, сырое, промозглое предзимье. Всякая растительность втянула питательные вещества и собственные соки в самую свою сердцевину: жизнь притаилась в корнях и клубнях, запрятанных поглубже в почву, где она и готовилась пережить зиму.

Снаружи, на поверхности земли, остались только остовы.

Через какой-нибудь месяц подойдет Рождество.

Рут, конечно же, собиралась к родителям, так что пора было позаботиться о подарках.

За осень она несколько раз ездила в родительский дом. Рейдун, свою сестру, она видела лишь однажды. Рут хотелось бы вернуть те времена, когда они с Рейдун общались по-настоящему, она не могла уяснить себе, как разладились их отношения, теперь они вообще не разговаривали наедине. С родителями было куда проще. Отец был человек застенчивый, немногословный, зато он много улыбался; он всегда был таким — рассеянным, поглощенным собственными мыслями. Мать это раньше приводило в исступление, Рут же сочувствовала отцу. Она и сама похожа на него, считала Рут. Она любила их обоих. Любила мать, восхищаясь этой тягловой лошадкой, этой доброй, энергичной, хотя и несколько бесцеремонной женщиной. Однако нежность она испытывала именно к отцу, со всей его безнадежной непрактичностью и замкнутостью; он был мечтателем, а таким людям по натуре противопоказано становиться фермерами.

Но он стал им, потому что этого потребовали обстоятельства.

Рут тоже не сама выбирала профессию.

На работе дела постепенно наладились, в группе все более или менее встало на свои места. Она не могла нахвалиться Венке. Рут чувствовала некоторую неловкость оттого, что в свои двадцать семь лет, будучи молодым специалистом, была поставлена начальствовать над этой воспитательницей, которая не только была на пятнадцать лет старше, но уже четыре года проработала с этой группой. Все привилегии Рут, выражавшиеся в статусе, в жалованье — какой бы незначительной ни была разница, — в ответственности, в укороченном рабочем дне, казались Рут абсурдными.

А Венке между тем проявляла удивительную щедрость. Она безо всякого шума делилась своим опытом, давала Рут добрые советы и в открытую высказывала замечания — никаких камешков в ее огород, никакой язвительности, никаких поползновений за спиной у Рут пожаловаться на нее администрации. Они сработались и вместе намечали планы на неделю; через некоторое время им удалось справиться и с дисциплинарными проблемами, накопившимися в группе в отсутствие Анни Стенберг. Осенью они два раза организовывали вылазки в лес. Это было трудоемко и хлопотно, поскольку нужно было каждую минуту проверять, все ли тут, не отстал ли кто от других, однако Рут считала, что их усилия окупились: ребята еще много дней вспоминали эти походы, старшие стали уделять гораздо больше внимания малышам, Янника теперь постоянно играла с воображаемым беличьим семейством.

Рут то и дело поглядывала на Яннику. Она ловила себя на этом — не стоит так часто, кто-кто, а Янника прекрасно прижилась в детском саду и не нуждается в особом наблюдении.

И все-таки неужели это правда? Но так не бывает!

А совпадающая дата рождения?

К тому же несколько раз, когда девочка склоняла голову набок, точно прислушиваясь, Рут чудились в ее профиле черты, напоминавшие Карианну.

Однако скорее всего это объяснялось самовнушением — Рут ведь искала доказательств…

Вообще-то с ее стороны было странно тотчас не заметить, что Янника — приемный ребенок. Это не составляло тайны и для самой девочки: однажды она вскользь, как о чем-то совершенно естественном, сказала, что раньше у нее была «другая мама». По всей видимости, это ее мало беспокоило. Янника не была белокурой, как большинство норвежцев: кожа у нее была золотистая, глаза карие, с пушистыми черными бровями и ресницами, волосы густые, блестящие и тоже почти черные, не как вороново крыло, а с каштановым отливом. Иногда она ходила с длинной косой, надо лбом была выстрижена челка. Одевали девочку в светлые, пастельные тона, пожалуй, чересчур маркие для детского сада, чувствовалось, что матери небезразличен внешний вид дочки. Янника следила за своими вещами и боялась испачкаться, если на ней было надето что-нибудь «нарядное». Оба родителя были светлокожие блондины и выглядели типичными норвежцами, обоим пошел пятый десяток, отец казался чуть старше матери. Высокий, слегка лысеющий, он работал главным инженером — Рут не устояла перед искушением и посмотрела в канцелярии. Он был доброжелателен и обладал спокойным обаянием, обычно сопровождающим устойчивое общественное положение, налаженный быт и материальную обеспеченность. Мать держалась более натянуто: эта миловидная, несколько скованная в движениях — вероятно, застенчивая — женщина преподавала в школе. Со своей баловной дочерью она обращалась твердо и в то же время любовно, говорила тихо, неизменно ровным, мягким голосом, тут не было и намека на резкий, недовольный тон, появляющийся у отдельных матерей по мере того, как их дети взрослеют и обнаруживают все большую строптивость.

У Рут было полно забот, ей было недосуг проявлять бдительность. И все же она была настороже, хотя сама не знала, чего страшится. Ей мерещилась какая-то опасность.

Вероятно, следовало обсудить создавшуюся ситуацию с кем-нибудь из коллег. Попросить совета. Но о чем советоваться, если ничего не происходит? В Карианне не было заметно никаких перемен, разве что она чуть больше отгородилась от Рут, рано уходила на работу и много тренировалась, по пятницам она нередко заглядывала в ресторан, чтобы выпить — не напиться, нет, а пропустить стаканчик для расслабления, как она однажды объяснила Рут, когда та высказалась по этому поводу.

Рут пыталась вызвать ее на откровенность, но Карианна отмалчивалась, ей не хотелось говорить, ей нечего было обсуждать, впрочем, она ничего и не выспрашивала, ни про Яннику, ни про что-либо другое в детском саду.

Кошмаров Карианне как будто больше не снилось. Но она несколько раз вставала посреди ночи и читала в гостиной, пила мятный чай. Утром Рут натыкалась там на ее грязную чашку.

Саму Рут кошмары оставили в покое. Сны она видела, но в них не было ничего похожего на то ужасное испытание тьмой, которое Рут называла про себя «Во мраке». Она побаивалась, как бы этот «мрак» не вернулся. Но он не возвращался.

Раза два ей снился Магнар. Опять он без слов призывал ее, опять ему требовалась помощь. От этой навязчивой идеи Рут, видимо, пока не избавилась.

Она не то чтобы гордилась собой, но и не мучилась угрызениями совести. Вспоминать о Магнаре было больно, тоскливо и печально.

Мы — всего лишь люди, думала Рут, мало что доступно нашему пониманию.

Она находила в таких мыслях некоторое утешение. Это был извлеченный ею урок, то, с чем ей надлежало смириться.

Просьба Янникиной мамы о разговоре с глазу на глаз застала Рут врасплох.

Была среда. Обычно Яннику забирали в полчетвертого, но по средам и пятницам за ней приходили не раньше половины пятого.

— Я замечаю что-то странное, — начала беседу мать, прикрывая свою тревогу безмятежным тоном. Рут вскинула взгляд на нее, и все страхи, которые она неделями гнала от себя, мгновенно вернулись и предстали перед ней воплощенными в этой холеной белокурой женщине.

— А что такое? — спросила Рут, поскольку дама умолкла.

— Янника несколько раз приносила после детского сада яблоки, — наконец вымолвила мать. — Сначала мы не придавали этому значения. Но яблоки почему-то появлялись именно в те дни, когда мы забираем ее позже, и всегда одного сорта, небольшие красные, какие она больше всего любит. Мы подумали, что ее угощает кто-нибудь из детей…

Рут нахмурилась.

— Едва ли, — помедлив, сказала она, но мать Янники тут же прервала ее:

— Нет-нет, мы в конце концов спросили, и Янника объяснила нам, что яблоки ей дает с улицы незнакомая женщина. Сегодня она, кстати, опять угощала ее.

У Рут подкосились колени. Этого еще не хватало! Проглядела… Да как она может? Почему не предупредила?

— Со стороны, наверное, кажется, что я зря поднимаю панику, — проговорила мама Янники с виноватым смешком, отнюдь ей не свойственным. — Но… мне это не нравится. По-моему, тут кроется какая-то тайна. А может, Янника просто фантазирует?

Рут взяла себя в руки.

— Честно сказать, не знаю. Если бы ее угощал кто-нибудь у нас, в саду, мы бы непременно заметили. А что, женщина была пожилая?

Она очень надеялась на утвердительный ответ: милая пожилая дама… из тех, что любят одаривать обаятельных ребятишек, особенно если сами они одиноки… старушка с размеренным образом жизни, которая каждый день, между четырьмя и половиной пятого, идет в магазин и на обратном пути проходит мимо детского сада…

Но Янникина мама покачала головой.

— Нет, она была явно не пожилая.

— Я послежу, — запинаясь, ответила Рут, — и постараюсь все выяснить. В хорошую погоду мы выпускаем старших детей на территорию, и тогда с ними гуляю не я, а кто-нибудь из сотрудников. Но я присмотрю за Янникой.

— Все это наверняка не стоит выеденного яйца, — сказала мама, — объяснение будет самое безобидное. И все-таки, пожалуйста, понаблюдайте.

— Непременно, — обещала Рут, надеясь только, что ее лицо не выдает, насколько виноватой она себя чувствует. Конечно, ей следовало высказать свои подозрения, но вдруг она ошибается? А если нет, то как будет с Карианной?

Бедная она, несчастная…

Убирая помещение после ухода детей, Рут видела перед собой скромную табличку на проволочном ограждении, отделявшем детский сад от улицы, — вроде тех, что вешают в зоопарке: «Будьте любезны не кормить зверей». Она нервно усмехнулась.

И все это время в животе у нее было муторное ощущение падения в бездну.

11

— Да, — тут же призналась Карианна.

Рут молча смотрела на нее.

— Конечно, это была я, — продолжала Карианна. — У тебя вид, как будто ты свалилась с луны! Ты ждала другого ответа?

Рут покачала головой.

— Не знаю, — удрученно произнесла она. — Но… Почему ты ничего не рассказывала?

— А что бы ты сделала? — спросила Карианна. Голос у нее был совершенно спокойный, взгляд открытый и испытующий.

— Неужели непонятно, что это опасно, что ты играешь с огнем?!

— Нет, — отозвалась Карианна. — Я прекрасно понимаю, что ставлю тебя в затруднительное положение. И мне очень жаль. Рут. Но «игра с огнем», опасность? В чем ты тут усматриваешь опасность? — Она наклонилась над кухонным столом и внезапно перешла на страстный шепот: — Уж не считаешь ли ты меня опасной для собственного ребенка? Что я, по-твоему, собиралась с ней делать? Похитить?

— Да ну тебя, — сказала Рут, — у меня в голове не было таких глупостей. Но ты подумай о них… о ее родителях, о том, как ты напугала мать. Поставь себя на их место! Почему ты удивляешься, что они встревожились? Они ведь ничего про тебя не знают, а за ребенка отвечать им.

Карианна снова откинулась на спинку стула. Лежавшая на тарелке рыбная запеканка с картошкой оставалась нетронутой и постепенно остывала. Карианна словно оцепенела, она сидела с отсутствующим взором и сложенными на груди руками.

— Значит, тебе кажется, — проговорила она наконец, — что мне надо… отстать, больше не ходить туда, не видеться с ней?..

— Да, — тихо отвечала Рут. — Так будет лучше и для тебя. Карианна, ты же просто себя губишь.

Продолжая сидеть со скрещенными руками, Карианна не сводила с Рут неподвижного, изумленного взгляда.

— Мне нужно поговорить с… с ее матерью, — сказала она.

— Нет! — воспротивилась Рут. — Я считаю, что этого делать не следует, Карианна! Если тебя интересует мое мнение.

Карианна молчала.

— Давай тогда я поговорю с ней, — настаивала Рут. — Попытаюсь все объяснить. Тут ведь есть и моя вина!

— Что ты можешь сказать такого, чего не могу я? — спросила Карианна. — Я никого не буду пугать. Это смехотворно, Рут, я вовсе не собираюсь… Я только попрошу разрешения совать ей через ограду яблоко, по средам и пятницам, когда успеваю приехать, не прогуливая работы. Только яблоко. Только видеть ее…

Карианна говорила сдержанно, и голос был как будто ровный, спокойный, однако по щекам ее начали катиться слезы, а блестящие глаза расширились и смотрели на Рут откуда-то издалека. Может быть, Карианна даже не замечала своих слез.

— Если… если ее мать откажет, — сказала Карианна, — я больше не стану ездить туда. Даю слово.

Рут была в растерянности, она не знала, кто тут прав, а кто виноват. Она только знала, что перед ней сидит Карианна, с которой они столько лет дружили и которую Рут любит. И что сейчас Карианне очень плохо…

— В пятницу, — заклинала Карианна, — если я не рискну заговорить в этот день, можешь поступать, как хочешь.

— Ладно, — согласилась Рут. — Пусть будет по-твоему. Решать тебе. Я понимаю, что не имею права тебя неволить.

Она встала из-за стола и положила руку на плечо Карианны, словно пробуя, хочет ли она этого. Карианна сидела не шевелясь, бесстрастно глядя перед собой, слезы по-прежнему текли ручьями, но она не замечала их, как не замечала бы моросящий дождь. Она не шелохнулась, не произнесла ни слова, но Рут почувствовала в напряжении ее тела отказ, она убрала руку, еще немножко постояла рядом, потом бесшумно повернулась и вышла из кухни.

Она видела, что это один из тех случаев, когда помочь человеку можно, лишь оставив его в покое.

В пятницу Рут весь день была на взводе, и состояние ее делалось все тревожнее по мере того, как время-подходило к половине пятого. Гулять она Яннику не выпустила: на улице было пасмурно, а девочка хлюпала носом. Янника не очень противилась, когда ей выставили такой довод. Рут поминутно подбегала к окну и выглядывала наружу. В двадцать пять пятого она увидела Карианну: теперь, когда она знала, чего ждать, ей показалось удивительным, что она раньше не примечала подругу. Карианна, вероятно, сторожила так девочку уже несколько недель — на той стороне дороги, притаившись за деревом, лицом к забору, к детскому саду, к окну с веселыми занавесками в желтую полоску.

Подъехала машина с матерью Янники. Фигура под деревом нерешительно рванулась вперед, но белокурая женщина вылезла из машины и вошла в калитку, прежде чем Карианна успела пересечь улицу.

Рут нервничала. Она улыбалась Яннике и ее маме, когда отрицательно качала головой в ответ на заданный вполголоса вопрос, есть ли какие-нибудь новости, а в глубине души мучилась угрызениями совести, хотя старалась не показывать этого.

— Я не выпускала Яннику гулять, — сказала Рут. — У нее небольшой насморк.

Мать кивнула. Ее проворные пальцы завязали аккуратные бантики на шнурках девочки, натянули ей на уши вязаную шапку, и мама с дочкой ушли.

Внимание Рут отвлекла трехлетняя Марион, расплакавшаяся из-за мишки, которого отнял у нее Йоаким, и когда Рут снова подошла к окну, она увидела, как они разговаривают за оградой: невысокая худенькая Карианна в брюках и голубой пуховке и вторая женщина, в бежевом пальто и коричневых сапожках на высоком каблуке. Яннику Рут разглядела не сразу: в красном «форде» маячило прижавшееся к стеклу детское личико.

На глазах у Рут дама в светлом пальто напряглась и расправила спину, отстраняясь, отказывая… Карианна стояла перед ней, приподняв голову и обеими руками ухватившись за ремешок висевшей через плечо сумки. Янникина мать повернулась и поспешно зашагала прочь, затем рванула на себя дверцу машины, села внутрь, завела мотор, вырулила от бровки и покатила.

Карианна еще на некоторое время застыла на месте, потом тоже двинулась — в противоположном направлении.

Все это заняло не больше двух минут.

Выглядывая в окно, Рут держала на руках Марион. Теперь она опустила малышку на пол и неторопливо пошла разбираться, из-за чего вспыхнула ссора между Йоакимом и Аной.

Итак, ничего хорошего не вышло. Все сложилось как нельзя более неудачно.

И тем не менее Рут не представляла себе масштабов случившего до тех пор, пока минут через сорок не позвонила мать Янники и не сказала, что вынуждена забрать дочку из детского сада.

Рут почти закончила уборку помещения, когда в канцелярии раздался этот звонок; она заранее почуяла, кто это, и взяла трубку с тяжелым сердцем. Ей даже не дали возможности что-либо объяснить, возразить, попытаться уладить…

— Мы обсуждали на днях одну проблему, — услышала она лихорадочный голос из трубки. — Только что все выяснилось… При выходе из детского сада к нам обратилась… молодая особа, которая заявила, что она мать Янники. Естественно, имелась в виду биологическая мать, Янника ведь нам, как известно, не родная. Женщина была то ли навеселе, то ли что еще… Во всяком случае, у нее было что-то странное с глазами. И вся она какая-то замухрышка… совсем молоденькая, лет восемнадцати-девятнадцати. Нет-нет, милая, у меня к детскому саду никаких претензий, — поспешила заверить мать Янники, когда Рут хотела что-то ответить. — Я понимаю, у вас не хватает сотрудников и все такое. И Яннике было в саду замечательно, пожалуйста, не думайте, мы никого ни в чем не виним. Но я просто боюсь водить туда девочку. Я, конечно, должна посоветоваться с мужем, он еще на работе, но, мне кажется, мы не можем рисковать… Я только хотела поставить вас в известность, на случай если эта девица будет и дальше… если она станет приставать к другим детям или…

От страха мягкий, любезный голос приобрел пронзительность и визгливость.

Да-да, она понимает, какое это было потрясение, примирительно проговорила Рут, когда ей наконец дали высказаться. Само собой разумеется, они могут поступать так, как считают нужным, пусть все обсудят и перезвонят. Нет, она ничего не видела. Вряд ли женщина представляет теперь какую-либо опасность, но все равно спасибо…

Положив трубку, Рут в изнеможении продолжала сидеть в кресле, ее била дрожь.

Объяснять что-либо было бы бесполезно, может, только еще больше испортило бы дело. Бедная мать. Несчастные родители.

И бедная, несчастная Карианна.

А что делать Рут? Она не знала. Наверное, надо было все же кому-нибудь рассказать… Но кому? И зачем? С какой целью?

Пожалуй, всем будет лучше, если Янника сменит сад и на этом будет поставлена точка.

Рут вспомнила обещание, данное Карианной: «Если она откажет, я больше не стану ездить туда. Даю слово».

Сомнительно, чтобы она сумела его сдержать.

Рут не была уверена, что это было бы под силу и ей самой.

Карианна казалась спокойной. Даже слишком: она разговаривала деловым, отрешенным тоном, быть может, чуточку усталым.

Рут так и подмывало схватить ее за плечи и встряхнуть, вытрясти из нее эмоции, пускай расплачется, закричит, будет ругаться, впадет в истерику — все, что угодно, лучше этого бесстрастного спокойствия.

Рут начала осознавать, насколько более здоровой была в свое время реакция Анетты, хотя воспринимать ее тогда было нелегко.

Вскоре Рут уже едва ли не злилась на Карианну. И, вероятно, эта злость и подвигла ее на то, чтобы не без колкости объявить подруге, что ее принимают за наркоманку и к тому же дают всего восемнадцать лет. Рут мгновенно пожалела о сказанном — звонившая женщина была напугана, она пыталась защититься, и дразнить этим Карианну было жестоко.

Рут испуганно взглянула на подругу: теперь-то Карианна должна прореагировать?

Но Карианна только улыбнулась и, все так же спокойно и глядя в пространство, сказала:

— Да, я видела, как у нее вытянулась физиономия. Понимаешь, — словно в забытьи, продолжала она, — летом со мной произошел странный случай. Неподалеку отсюда, в парке… Не помню, почему я там очутилась. — Она наморщила лоб. — Как бы то ни было, я познакомилась со старушкой, которая гуляла с одним мальчиком, усыновленным. Ты бы послушала ее разговоры… Мать, то есть приемная родительница, такая замечательная, потому что взяла ребеночка, а другая, настоящая…

Она умолкла.

— Да? — негромко ободрила Рут.

— А настоящая — просто дрянь, — выдохнула Карианна, и в ее голосе не слышно было ничего, кроме безнадежности. — И она была права, — добавила Карианна.

— Как ты можешь?! — вскипела Рут. — «И она была права»! Нельзя сидеть спокойно и примиряться с тем, что люди могут быть такого мнения о тебе! Я не узнаю тебя. Карианна!

Рут вскочила и принялась расхаживать взад-вперед по зеленому ковру, лежавшему в гостиной еще с Мимминых времен.

— Мне все равно, — отвечала Карианна, пожимая плечами.

Рут подошла к дивану и присела рядом с ней. Взяла холодную, как ледышка, руку Карианны и совершенно машинально начала тереть ее, согревая в своих ладонях.

— Но почему ты не выплачешься? — проговорила Рут. — Тебе бы сразу стало лучше.

И у Карианны, точно по заказу, потекли слезы. Но хотя она тихо плакала, лицо Карианны и ее голос оставались бесстрастными.

— Мне хотелось бы только одного, — произнесла она. — Ты, конечно, скажешь, что это глупо и сентиментально, и будешь права… Но… скоро Рождество, и я подумала… может, мне позволят сделать девочке рождественский подарок? Один-единственный раз…

— Час от часу не легче, — сказала Рут и разревелась. Она наклонила голову, уткнулась лицом в колени и зарыдала, как дитя.

Она почувствовала Карианнины руки, которые ласково, хотя и несколько рассеянно, гладили ее по волосам. Спустя некоторое время Рут громко всхлипнула и распрямилась.

— Я, пожалуй, выйду пробежаться, — сказала Карианна. — А то я что-то совсем запустила тренировки, надо, пока не поздно, входить в форму.

Рут удивленно посмотрела вслед подруге, когда та скрылась в своей комнате, чтобы переодеться в кроссовки и в желтый спортивный костюм.

— Ты совершенно непредсказуема, — заметила Рут.

— Ну что ты? Просто бег очень помогает! — крикнула Карианна из-за двери.

12

За две недели до Рождества Рут поняла, что сходит с ума. Это было в четверг вечером, около девяти, она была в квартире одна, Карианна пошла заниматься каратэ. Рут расположилась в самом уютном кресле и поставила «Аппассионату» — она всегда старалась слушать классическую музыку, пока Карианны нет дома. Итак, она сидела в кресле и читала под пластинку Мэрилин Френч[9].

И вдруг…

Когда Рут пришла в себя, она лежала возле кресла, скорчившись на полу в позе утробного младенца, лицо ее было притянуто к коленкам, руки прикрывали голову.

Судя по музыке, она отсутствовала минуты две-три.

Но происшедшее с ней не укладывалось и в полчаса!

Рут перевела дух, встала, огляделась вокруг: ничего необычного. Только домашние тапочки на ногах… промокли!

Тихонько всхлипнув, она отбросила их от себя и еще постояла, пытаясь отдышаться.

Затем медленно, пошатываясь, вышла в кухню. У Карианны была в холодильнике почти нетронутая бутылка «Кампари», которая стояла уже больше недели. Рут достала стакан, налила себе, выпила. Она заглотнула неразбавленной и вторую порцию, хотя не любила горьковато-сладкий вкус аперитива; только налив себе в третий раз, она плеснула в стакан воды из-под крана.

К приходу Карианны Рут сидела на диване с закрытыми глазами. Но не спала. Она находилась в блаженном дурмане.

— Вот еще напасть! — сказала Карианна. — Что с тобой?

Она увидела Рут с середины комнаты, на ее гладком юном лбу образовалась складка.

— Я напилась, — проговорила Рут, четко, но не открывая глаз. — Я взяла твою бутылку «Кампари». Потом куплю новую.

— Плевать на бутылку! — нетерпеливо бросила Карианна. — Что случилось?

— Я с-с-спятила, — продолжала Рут, по-прежнему с закрытыми глазами. — Или того гляди спячу. У меня галлю… галлюнации.

— Галлюцинации, — поправила Карианна. Отшвырнув в сторону сумку со спортивными принадлежностями, она села на диван рядом с Рут. — Посмотри на меня, — встревоженно попросила она. — Господи, да ты вся мокрая от пота, чем ты занималась?

— Гуляла… в лесу, — сказала Рут и начала икать.

— Это еще не признак ненормальности, — отозвалась Карианна и обняла Рут за плечи.

— Нет, я спятила, — опять завела свое Рут. — Я… никуда не выходила… а мне казалось… и-и-ик!.. что я гуляю в лесу.

— Приснилось, наверное, — предположила Карианна.

— Там было… что-то вроде боло-о-о-та, — пояснила Рут. Она уже открыла глаза и пыталась рассмотреть Карианнино лицо, но оно было слишком расплывчатым. — И у меня промокли та-а-апочки. Я их поставила на… и-и-ик!.. на окно.

Это был вполне разумный поступок, потому что под окном находилась батарея, однако Карианна плохо соображала, о чем речь. Она недоуменно взглянула на подоконник, встала, подошла к окну, потрогала шлепанцы и примирительно сказала:

— Ты права, Рут. Они немножко сырые…

Икота тем временем прекратилась.

— Я боюсь! — вдруг выпалила Рут. — Мне ужасно, ЧУДОВИЩНО страшно!

— Послушай, Рут, — твердо произнесла Карианна. — Я не понимаю половины из того, что ты несешь, но я вижу, что ты напилась и тебе нужно в постель. Ты наверняка задремала в кресле и видела сон.

— Нет, — сказала Рут, сокрушенно качая головой. — Я просто-напросто схожу с ума, вот и все. Я совершенно неприспособленная. Безвольная. Никогда ни в чем не уверена. Вот я и схожу с ума. Так и запиши: твоя милая подруга неполно… ценная. Так что я сама во всем виновата…

Карианна безнадежно вздохнула, прикрыла на миг глаза, снова открыла их и подошла к дивану.

— Пойдем, — сказала она, — протягивая руки. — Вставай. Сейчас мы с тобой снимем мокрый свитер, и ты будешь спать. А разговоры отложим на Завтра. Тебе же с утра на работу. Ты про это подумала? Надо же, вылакала одна чуть не целую бутылку!

— Меня тошнит, — прохрипела Рут.

— Еще бы тебя не тошнило, — отвечала Карианна. — Если будет рвать, пойдем-ка в уборную.

Не успела она доставить подругу туда и склонить ее голову над унитазом, как все накопившееся у Рут внутри хлынуло наружу.

— И пить-то придумала «Кампари»! — сетовала Карианна. — Какой надо быть кретинкой!

Но вот Рут стошнило в последний раз, она выпрямилась и даже сумела самостоятельно спустить.

— Свихнуться совсем не весело, — обиженно пробурчала она. — А очень страшно, скажу я тебе!

— Свихнуться! — фыркнула Карианна. — Да тебе в жизни не свихнуться, даже если ты будешь год подряд вливать в себя по бутылке «Кампари» в день! Тебя слишком заботит мнение окружающих, чтобы ты сумела спятить. Нет, Рут, ты не сумасшедшая, ты просто пьяная. Пошли.

Собрав остатки своего достоинства. Рут поплелась к дверям.

— Я справлюсь сама, — упрямо твердила она. — Спасибо, что помогла. Теперь я справлюсь сама.

— Давай-давай, — сказала Карианна, уступая ей дорогу Рут добрела до своей комнаты, стащила с себя брюки и повалилась на кровать.

Она уже спала, когда Карианна завела будильник, прикрыла ее одеялом, выключила верхний свет и на цыпочках вышла из комнаты.

13

Рут неделю за неделей мучилась страхом. У нее явно был приступ безумия, и, хотя она не могла вспомнить подробностей — ее воспоминания были притушены алкоголем, — тем не менее она знала: тогда с ней происходило что-то не то и случай вполне мог повториться.

Однако пока что он не повторялся. В детском саду Рут была занята изготовлением рождественских гномов, открыток и елочных украшений, в ход шли коробки из-под яиц, гофрированная бумага, тряпичные лоскутки; дети были в восторге и вели себя прекрасно. Карианна была убеждена, что Рут приснился дурной сон. Сама Карианна казалась спокойной, чаще всего была в благодушном настроении — быть может, только выглядела чуть сдержаннее обычного.

— Янника перестала ходить к нам, — сообщила однажды за ужином Рут.

Карианна сверкнула на подругу прищуренным холодным взглядом.

— Не смей больше говорить о ней, — предупредила Карианна, — не хочу слышать ее имени. Никогда. Понятно?

Рут ошеломленно смотрела на нее — и не узнавала. Откуда эта холодная бешеная злоба, этот сипящий голос, источающий ненависть?

— Карианна, милая…

— Никогда в жизни, — сказала Карианна, глаза которой приобрели прежнее спокойствие и отрешенность.

Рут кивнула. По здравом размышлении она понимала подругу. Однако еда почему-то перестала лезть ей в горло, и Рут сумела запихнуть в себя только несколько тефтелей.

У Карианны между тем наметился серьезный роман С осени она, что называется, пустилась во все тяжкие, развлекалась и по пятницам, и по субботам, нередко возвращаясь домой только наутро; раза два она появлялась к завтраку с гостем. Теперь эта гульба была закончена: Карианна познакомилась с молодым человеком по имени Даниэл.

Накануне Рождества она привела его домой, и Рут почувствовала себя ужасно старомодной и просто лишней, когда пыталась вести в гостиной непринужденную беседу с этой парочкой: они забрались с ногами на диван и улыбались друг другу, прикасались друг к другу, завлекали друг друга жестами, словами и взглядами.

Рут вскоре удалилась к себе и, покачав головой, беззвучно рассмеялась: Что это с тобой. Рут, неужели ревнуешь? При всей несуразности такого предположения она вынуждена была признать, что восприняла это едва ли не как измену, настолько очевидной была ее собственная ненужность… Не так ли реагируют матери, когда их дети по-настоящему поворачиваются лицом к окружающему миру? Но ведь Карианна не ребенок. И во всяком случае, ей, Рут, она не дочь.

А Даниэл, кстати, был весьма привлекателен: невысокий крепыш, темноволосый и смуглый, с умными карими глазами. Ему было года двадцать три — двадцать четыре, он учился в университете, собирался стать этнографом и изучать особенности исконно норвежского быта.

День проходил за днем. Рут уже купила рождественские подарки и теперь опасливо думала о празднике в кругу семьи. Что, если с ней произойдет такой… припадок, пока она будет гостить в родительском доме?

Нет, этого не может быть. Такого не случится. Да и что с ней, собственно говоря, было? Ничего особенного, то ли сон, то ли грезы наяву, обыкновенное бегство от действительности, психическая реакция на стресс, в котором она жила всю осень. Она была уверена, что ничего другого за этим не стоит.

Правда, у нее пропала книга…

Когда начался приступ, она вроде держала в руках книжку, норвежский перевод Мэрилин Френч, которую она теперь не могла найти. Это тревожило Рут, поскольку ей не нравилось, что она не в состоянии уследить за своими вещами. Она даже спросила Карианну, не видела ли та книжку, — невзначай, как бы мимоходом. Книга исчезла.

Рождество прошло хорошо.

Рут очень о многом хотелось поговорить с матерью. На второй день праздника они с утра пораньше сидели за кофе. Рейдун и Гленн вместе с детьми уехали накануне вечером, отец еще не вставал — у него был небольшой грипп. Как многие мужчины, обладающие отменным здоровьем и крепкой конституцией, он всегда с повышенной серьезностью относился к своим болезням. Рут вспомнила время, когда мать больше месяца проходила с воспалением почечных лоханок, прежде чем обратилась к врачу и начала лечение. Тогда на втором этаже умирала бабушка Рут со стороны отца, и родители придавали мало значения тому, что мать лихорадит и у нее бывают боли: отец спозаранку отправлялся в лес, где был в разгаре лесозаготовительный сезон, а дома надо было вести хозяйство, обихаживать и ублажать бабушку и двоих детей… Кажется, у них тогда были еще куры? Зато отцовские насморки и гаймориты требовали внимания, его здоровье следовало беречь: семья жила его работой в поле и рубкой леса.

— Пожалуй, я немножко боялась тебя, мама, — вдруг призналась Рут. — Когда была маленькой…

Мать раскрыла глаза на выросшую дочь. Рут видела, как обида на ее загорелом, обветренном лице сменяется удивлением.

— Ты была такая сильная, — продолжала Рут. — Ты находила управу на всех — на меня, на Рейдун, на отца, чуть ли даже не на бабушку.

— Как же, на эту мегеру разве можно было найти управу? — с нежностью в голосе произнесла мать, и лицо ее приобрело от воспоминаний безмятежное выражение. — Грустно, что я не нашла управы на собственную жизнь. Ничего из меня путного не вышло. А запросы были большие, — сказала она скорее задумчивым, нежели удрученным тоном.

Рут не смела лишний раз вздохнуть, ее мать так редко откровенничала, и все же не воспользоваться такой минутой было нельзя, и она тихонько спросила:

— А теперь тебе хорошо, мама?

— Хорошо? — рассеянно повторила мать. — О да, теперь мне хорошо. Хотя, конечно, с тех пор как Рейдун вышла замуж, у нас стало скучнее. Зато я хожу по домам помогать инвалидам, все какая-то польза.

— Тебе надо выучиться на патронажную сестру, — посоветовала Рут.

Мать с улыбкой покачала головой.

— Стара я уже садиться за парту. А вот о себе подумай, доченька. Тебе пора браться за учебу. Пока еще не поздно.

Тем дело и кончилось. Они чуть было не затронули что-то очень важное, значительное для них обеих, но в последнюю секунду не рискнули — так всегда и бывало, хотя на этот раз они, как показалось Рут, подошли ближе, чем когда-либо прежде. Ближе к чему? К открытости, к чистосердечию…

Впрочем, со времен материной молодости мир сильно переменился, и в конечном счете Рут, скорее всего, ждало бы разочарование и непонятость. Так что, вероятно, лучше было заранее уклониться от удара, признать разделяющую поколения границу и необходимость держаться на расстоянии, удовлетвориться традиционными выражениями привязанности и отказаться от попыток добиться Понимания.

Рут подозревала, что когда-нибудь сама окажется на месте своей матери. И не исключено, что тогда она оглянется на свои сегодняшние терзания, на мысли о Переменах, о Разобщенности и Понимании так же свысока и с той же усмешкой, с какой она сегодня вспоминает период веры в Бога, который пережила в девять-десять лет, или романтическое увлечение Джоном Ленноном, которое было у нее в четырнадцать…

14

— Для них самое главное, чтобы я не скандалила, — сказала Карианна.

А мы с мамой иногда скандалим так, что клочки летят по закоулочкам, — созналась Рут, — особенно когда она начинает выпытывать, с кем я сейчас встречаюсь да как я живу. Она это отрицает, но, по-моему, ей просто не терпится заиметь новых внуков.

— Мои тоже капают мне на мозги, — отозвалась Карианна, — для них был конец света, когда я ушла от Бьёрна. Да, я тебе еще не рассказывала! — Она засмеялась, отложила в сторону щетку, которой мыла посуду, вынула из раковины пробку и, когда зажурчала вытекающая в трубу вода, обернулась к Рут. — Есть две сплетни про Бьёрна, — радостно сообщила она. — Во-первых, я его встретила в городе, в книжном магазине, перед самым Рождеством. Он был со своей новой подружкой. Такой был приветливый, любезный, специально подошел поздороваться, интересовался моими родителями и все такое прочее. Мы с ним хорошо поговорили. И девица очень обходительная, так что я и с ней поболтала. И знаешь, кем она оказалась?

— Нет, — отвечала Рут, дотирая полотенцем последний стакан.

— Знаешь, чем она занимается? Кто она по профессии?

— Нет же, — повторила Рут, отставляя стакан. — Откуда мне знать? Выкладывай!

— Она держит салон красоты! — расхохоталась Карианна. — Честное слово.

Рут вытаращила глаза.

— Врешь!

— А вот и не вру! — давясь от смеха, проговорила Карианна. — Она сама сказала! Только косметика у нее не совсем обычная, а как бы более естественная, ну, экологически безвредная, с натуральными средствами…

Рут покачала головой: она помнила, что устроил в свое время Бьёрн, когда Карианна завела себе синий лак для ногтей.

— Ох, нехорошо с моей стороны смеяться, — сказала Карианна и перестала. — А девочка очень милая, этого у нее не отнимешь. Довольно красивая… и уверенная в себе… явно образованная, она держала в руках целую охапку английских и французских романов. Бьёрну такая как раз подходит. Только мне было дико на нее смотреть, точно он показал мне, какой желал видеть меня. Меня! Ты понимаешь, как я могла столько времени терпеть его?

— Нет, — отозвалась Рут, которой это и в самом деле было непонятно, — но, честно говоря, я не знаю и как он столько времени терпел тебя.

— Он чего-то хотел от меня, — продолжала Карианна, перейдя на серьезный тон, — но никак не решался сказать вслух, а сама я не догадывалась. Теперь вторая история… — Она задумчиво посмотрела в окно, где в полутьме зимнего вечера бились о стекло мокрые лохмотья снега. — Эта новость, пожалуй, будет хуже, хотя не берусь сказать, почему мне так кажется… Может, она не имеет значения. Во всяком случае, я не разобралась.

— Н-да?.. — пробормотала Рут.

— У меня есть один знакомый, которого зовут Виллиам, — сказала Карианна. — Даниэл его знает, и Бьёрн тоже. Осенью мы с ним пару раз встречались, так, ничего особенного. Я уже к тому времени давно перебралась жить сюда.

— Н-да.

— Недели две назад мы с Даниэлом увидели Виллиама в «Малла»[10], — продолжала Карианна. — И он рассказал, что Бьёрн ужасно разозлился на эти наши свидания, ругал его, обзывал предателем, говорил, что считал его другом, и так далее. Вот я и не понимаю, что это значит. Почему он так себя вел?

— Он приревновал тебя к Виллиаму, — пожала плечами Рут.

— Да что ты, — возразила Карианна. — У мужиков такие же представления о чести, как и у нас. Если все кончено, они стараются держать ревность при себе. Разве не так?

— Про мужскую логику меня лучше не спрашивай! Я имею о ней очень слабое представление.

— А мне кажется, я права, — рассудила Карианна. — Когда роман еще продолжается, это другое дело. Но зато, если я права, совсем получается кошмар. Потому что тогда оказывается, что, с точки зрения Бьёрна, у нас еще не было все кончено. Понимаешь? Хотя я уехала от него, хотя я ему талдычила об этом задолго до переезда, он просто-напросто не поверил мне! Он не слышал ни единого слова из того, что я говорила!

— Тут нет ничего невероятного…

Карианна села за стол и, опустив взгляд на скатерть, вздохнула.

— Со временем остается все меньше из того, что было в начале, — чуть слышно произнесла она.

Рут потянулась за лежавшей на полке пачкой сигарет, закурила и тоже присела. Бьёрн с Карианной знали друг друга больше двух лет, но даже заключительная, прощальная весть от одного к другому не была должным образом воспринята и понята. Так-то вот.

— Когда я была маленькой, — завела речь Рут, — я очень любила отца. Ты не думай, я его и теперь люблю. Он у меня замечательный. Немножко не от мира сего. Чудак… Но…

Она поднялась, достала из шкафа пепельницу, опять села.

— Мне казалось, он понимает все, — продолжала она. — Помню, я стояла у окна и смотрела на звезды и размышляла о бесконечности. Это, конечно, сложная материя, но, по-моему, все дети рано или поздно задумываются над тем, как может Вселенная быть бесконечной. Она ведь должна где-то кончаться, правда? А если она кончается, если там нечто вроде стены, невозможно вообразить себе, чтобы за этой стеной ничего не было! Бесконечность, с одной стороны, непостижима, а с другой — неизбежна. Вот о таких вещах рассуждали мы с папой. Помню, он иногда брал меня с собой возить бревна из леса, и тогда я расспрашивала его обо всем на свете. Он не давал каких-то особенных ответов, но он чувствовал, что меня волнует, он не подымал меня на смех и не пытался перевести разговор на другую тему. Потом я задумалась о Жизни. Я не могла постичь ее смысла, и это было похоже на мои размышления о Вселенной. Зачем мы живем? Чтобы работать и получать деньги, которые позволят нам жить дальше и зарабатывать больше? Чтобы рожать детей, которые вырастут и нарожают собственное потомство? Заколдованный круг. Но должно быть что-то еще, какое-то ясное предназначение… Если я спрашивала маму, она отвечала: мы живем, чтобы по мере своих сил улучшать мир, чтобы помогать друг другу. Она не понимала, о чем я говорю, а если я задавала новые вопросы, это вызывало у нее беспокойство, она уговаривала меня записаться в школьный оркестр или разводить кроликов. — Рут засмеялась. — А в моих размышлениях не было ничего… ничего плохого, я просто была любознательной и нетерпеливой, я хотела выяснить. Когда я вырасту, непременно найду все ответы, обещала я папе.

— Ну конечно, — сказала Карианна.

— Ну конечно, — повторила Рут. — Он похлопал меня по плечу и не стал внушать, что девочке девяти-десяти лет вряд ли стоит размышлять над такими вопросами. Мне казалось… да и теперь кажется… что он понимал меня, узнавал во мне черты, присущие ему самому.

— Что ты говоришь? — удивилась Карианна.

— И все-таки не он, а мама проела нам с Рейдун плешь: надо, мол, учиться дальше, — негромко сказала Рут. — Мама очень расстроилась, когда Рейдун выскочила замуж. Она молчала, но я и так знаю. Папа не имел ничего против: почему бы Рейдун не выйти замуж? Мама же считала, что еще рано. Что Рейдун испортила себе жизнь. И это, как я теперь понимаю, не снобизм, — вздохнула Рут. — Она желала своими дочерям звезд с неба. Она сознает, что не может заставить нас, что решать нам самим. И все же она склоняет меня поступать в университет, хотя при этом хочет видеть меня замужем, в тихой гавани, хочет, чтобы я родила ей внучат. Она желает нам всего сразу, хотя отлично понимает, что это невозможно. Так что, какая бы она ни была уставшая и требовательная, как-бы ни пугалась моих разговоров о смерти, я все равно знаю, что она у меня есть. Всегда.

Воцарилось молчание. Наконец Карианна подняла взгляд и сказала:

— Вот счастливая!

Рут покачала головой, собираясь вступить в спор…

15

…и повалилась назад, где не было ни спинки, ни вообще какой-либо опоры. Она подставила руку и всей тяжестью неловко приземлилась на нее, почувствовала острую боль в запястье — и закричала, издала истошный жалобный вопль… нет-нет-нет…

Только не это…

И все же это было то самое, что и в прошлый раз, и тут ничего нельзя было поделать, не помогали ни возражения, ни девчоночьи всхлипыванья, ни неверие, ни призывы к здравому смыслу.

Она осторожно встала на колени, высвободила руку: в запястье поднялась такая боль, что она на миг отвлекла Рут от другого, более страшного потрясения…

Этого не может быть.

Воздух был прохладный и влажный, непохожий на зимний: запах сырой земли, каких-то растений, тишина — ни голосов, ни гула улицы, ни одного привычного звука. Деревья. Трава. Скалы, огромные, поросшие мхом валуны.

Она осторожно переменила позу, села, опираясь спиной о валун и придерживая другой рукой запястье, принялась неторопливо раскачиваться взад-вперед. Прикрыла глаза, не в силах смотреть вокруг.

Кто желает мне зла? Как можно допускать такое? За что меня? Видимо, со мной все же неладно… Какое-то чудовищное умопомрачение… Но почему? Я считала себя самым обычным человеком. Что я такого натворила, чтобы заслужить эту кару?..

Постепенно она успокоилась, из груди перестали вырываться детские сетования, и Рут, по-прежнему держа себя за руку, сосредоточилась на своей боли.

Раз она испытывает боль, ощущает страдание в строго определенном участке тела, следовательно, она не спит — во сне или в грезах бывает иначе. Восприятие ее было столь же обострено, как и в прошлый раз: она чувствовала запах влажной земли, травы, хвойного леса, до нее доносились негромкий шелест листвы, звук капели, какие-то шорохи — всякие лесные шумы, среди которых не слышно было ни птиц, ни людских голосов, ни чего-либо подобного…

Она открыла глаза: дымка, полутьма; вечер или утро? По каким-то признакам она решила, что утро, может быть, по происшедшей за это время чуть заметной перемене в освещении.

Надо было что-нибудь предпринять с рукой. Теперь она болела по-другому, острая боль перешла в тупую, пульсирующую. Рут пригляделась: рука явно начала пухнуть. Растяжение, а то и перелом… Из чего бы сделать холодный компресс?

Что ты городишь, Рут? — сказала она про себя. Брось фантазировать, это ж надо такое придумать… Лечить запястье, растянутое во сне! Когда ты проснешься, рука у тебя будет целехонька, и что бы ты сейчас ни делала — неважно, самое разумное — оставаться на месте и ждать конца кошмара…

Она сомкнула веки, набрала в легкие побольше воздуху и попробовала сосредоточить свои мысли на том, что ей хочется вернуться обратно.

— Хочу домой, — вслух произнесла она. Звуки ее голоса зависли в утреннем тумане, словно кто-то тихо отозвался ей. Домой? Какой дом она имеет в виду? Она вновь открыла глаза: лес, деревья, туман.

Рут стала замерзать.

Беспомощно вздохнув, она встала: возможно, предпринимать что-либо и бесполезно, но совсем ничего не делать тем более глупо. При растяжении связок нужен холодный компресс. (А если перелом? В таком случае она не может ничем себе помочь. Но ведь не настолько больно, правда?) Компресс… Она оглядела скалы вокруг: изъеденные временем крупнозернистые валуны, мшистые плиты, лишайники.

Рут оторвала несколько больших кусков лишайника и вместе с сырым мхом приложила к руке.

Пошел дождь — реденький, моросящий. Рут была в вельветовых брюках с колготками, в майке и толстом свитере, в грубых шерстяных носках. Было холодно, а у нее уже подмокли ноги и зад.

А, не страшно, подумала она. Я ведь мерзну понарошку.

Однако ей не удалось убедить себя в этом: в скалистом склоне, на котором она очутилась, было не больше «понарошку», чем в кухне дома. Дома? Дождь тут был мокрый, мох ничем не отличался от обычного, камни были как камни, верх и низ располагались где положено, а боль была такой же нестерпимой, как могла быть в любом другом месте. Рут мерзла.

Подумав, Рут стянула с себя один носок и надела его на правую руку, чтобы изнаночные нити прихватили компресс из мха.

В прошлый раз она в ужасе кинулась бежать, надеясь найти дорогу «обратно», сейчас она смутно помнила тот случай, там было болото и какая-то огромная птица, которую Рут спугнула.

На этот раз она будет ждать, решила Рут. Она опять села, привалившись спиной к гигантскому камню, и, закрыв глаза, подставила лицо дождю.

Дождь.

Кажется, она начинала свыкаться… принимать все как должное…

Она сидела, и этому сидению не видно было конца.

В лесу ниже по склону закричала птица. Рут не знала такого голоса, но все-таки приняла его за птичий; заметно посветлело, так что она не ошиблась, подумав, что тут утро. Дождь прекратился, дымка слегка рассеялась, и Рут разглядела, что сидит у самой вершины горы, на почти голом откосе с валунами, вереском, проплешинами травы и спускавшимися по склону чахлыми деревцами; кроны деревьев внизу выступали из тумана, тогда как стволы и нижние ветви были укутаны им, словно периной; видимость была очень небольшая.

Облака, сообразила Рут. Это же облака. Только они не сверху, а снизу от меня.

В руке стучала тупая, размеренная, ритмичная боль. У Рут промокли штаны, и она дрожала от холода.

Спустя длительное время холод стал основой ее ощущений, частью мира, частью Вселенной, такой же неотъемлемой, как больная рука или шероховатая каменная глыба, врезавшаяся Рут в позвоночник; не слишком приятной, но имевшей не большее и не меньшее значение, чем облака, земля, растения, ее тело. Рут сидела на земле, а внизу, под слоем почвы, скрывалась скала. Справа, возле самого обрыва, росло что-то вроде вереска, он представлял собой миниатюрный лес: стволы, ветки, обитавшие там насекомые… Влажный воздух воспринимался как благодать, он питал Рут, давал ей энергию. Сидя на земле, она принадлежала окружающему миру, как и шершавая глыба, на которую она опиралась; этот камень, точно так же, как и сама Рут, жил собственной неторопливой, непостижимой жизнью, в нем тоже что-то происходило… и, возможно, мы не правы, считая, что изменения в камне и скалах происходят слишком медленно, а потому недоступны человеку, может быть, это люди живут слишком быстро?

Рассвело, мгла окончательно рассеялась, кругом простирался один сплошной лес.

Где-то поблизости запела птица. Дрозд? Похоже, но Рут не была уверена, да и разве существенно, как назвать птицу, дроздом или кукушкой? Главное, что она пела, не обращая внимания на сигналы радости или тревоги, которые посылали другие представители животного мира. Это был феерический, неиссякаемый поток звуков: певец торжествующе выкликнул тему и пошел варьировать ее, подчеркивая отдельные строфы повтором, нередко троекратным. В третий раз он, однако, не стал повторять вступительные такты, очевидно, посчитав, что суть дела ясна, оставалось только вдолбить соответствующий вывод в головы своенравных соперников, которые уже начали отвечать на его вызов с деревьев ниже по склону.

Как редко я слышала птиц, сделала для себя открытие Рут. Я их не слышала с детства, птичьи голоса были вроде гула транспорта, эдаким побочным шумом, едва ли не раздражающим, как бывает раздражающим незнакомый и потому непонятный музыкальный жанр, они были бессмыслицей…

На этом ее размышления закончились: сквозь облачную завесу прорвалось блеклое солнце, и лес зазеленел и оживился, он стоял перед Рут со своими неспешно развивающимися растениями, со своими шорохами, с блестящими листочками, подрагивавшими от ленивого ветерка, с муравьем, ползущим по ее руке…

И тут все переменилось, столь же внезапно и абсурдно, как прежде: ни леса, ни сырости, ни пения птиц. Вместо солнечного света лампа под потолком. Рут, лежащая на линолеумном полу, звук проходящего мимо трамвая из-за толстых кирпичных стен…

Она тихонько застонала, ловя ртом воздух.

— Рут, — донесся чей-то голос, тонкий, перепуганный, явно из другой комнаты. Карианна.

Отозваться не было сил.

— Рут. — Голос приблизился. В нем сквозила истеричность, которой Рут никогда прежде не замечала у Карианны. — Господи, Рут! Что такое… что ты делала?

Ее взяли за плечи, кто-то опустился рядом на колени. Рут подняла голову и раскрыла глаза.

Лицо Карианны было бледное, глаза вытаращены. Она стояла на коленях посреди кухни и обнимала подругу, впиваясь пальцами ей в плечи. Карианна несколько раз порывалась заговорить, но так и не сумела, только покачала головой. Наконец она встала и протянула руки, чтобы поднять Рут:

— Пойдем, тебе надо надеть что-нибудь теплое, сухое, ты… Что это? Почему у тебя на руке носок?

Итак, Рут вернулась.

Теперь можно было дать себе волю, и у Рут мгновенно хлынули слезы — не столько от испуга, сколько от облегчения.

— Ой, мне было так страшно! — всхлипывала Рут. — И больно… Я, наверное, сломала руку… я…

Она стащила носок, рассыпала по полу мох с лишайником; вся рука вспухла, пальцы застыли и сделались толстыми, как сардельки, она не могла пошевелить ими.

Карианна помогла ей встать и открутила холодную воду.

— Давай руку, — как-то машинально, даже неодобрительно произнесла она, — надо смыть эту грязь. В каком ты виде! Что случилось, Рут? Что произошло?

Холодная вода сняла пульсацию, утишила муки.

Рут вздохнула, стала понемногу приходить в себя.

— Это был не сон, а что-то вроде видения, как в прошлый раз, — объяснила она. — Я оказалась не дома, а на какой-то горе… Там было лето… или весна, стояло раннее утро. Я очень долго пробыла там. И все было такое взаправдашнее…

— У тебя рука ни к черту не годится, — сказала Карианна. — Надо показать ее врачу. А еще ты вся мокрая. Давай я подогрею молока, или сделаю чай, или…

Рут со вздохом отметила странное выражение в Карианниных глазах, она понимала его, в прошлый раз она сама смотрела так же.

— Карианна, я схожу с ума, — медленно и четко проговорила она. — У меня бывают приступы, мне мерещится всякая всячина, я действительно схожу с ума!

Карианна отложила в сторону влажный платок, которым собиралась обмотать руку подруги. Она оперлась о стол, медленно покачала головой.

— Если ты сходишь с ума, — чуть слышно произнесла она, — то вместе со мной. Ты исчезла, Рут. Мы сидели и разговаривали, верно? Я смотрела тебе в лицо — и вдруг тебя не стало. Ты не упала в обморок или что-то еще. Ты исчезла.

Рут закрыла глаза. Она не удивилась, поскольку и сама подозревала именно это.

— Ужас какой-то, — продолжала Карианна. — Только что сидела, разговаривала, и вдруг тебя след простыл! Я просто оцепенела, потом начала звать тебя, побежала в гостиную, в уборную, в спальню, все кругом обыскала… — Она сглотнула, лицо ее приобрело почти нормальный цвет, взгляд оживился. — И тут я услышала шум из кухни. Прибегаю, ты на полу.

— Я сидела в лесу несколько часов, — недоверчиво сказала Рут.

Карианна помотала головой.

— Тебя не было считанные минуты, — возразила она, — самое большее минут пять. А появилась ты мокрая до костей, продрогшая и с надетым на руку сырым носком. — Она засмеялась, не совсем уверенно, но уже без истерики в голосе.

Какая Карианна сильная! — подумала Рут. Я бы на ее месте совсем растерялась. Прошлый раз у меня просто голова пошла кругом…

— Пойдем, — деловито сказала Карианна. — Я поставлю воду для чая, а ты снимешь с себя мокрое и примешь горячий душ. Потом я позвоню врачу и выясню, не надо ли сделать рентген. Вид у руки страшный, может, дать тебе сразу паралгин? А есть ты хочешь?

И Рут уступила ее напору, с благодарностью и без рассуждений: она вдруг почувствовала, что валится с ног от усталости и если не засыпает, то только из-за боли в руке. Она была дома, вне опасности, и можно было на время переложить ответственность за себя на чужие плечи.

Она сорвала мокрую одежду, смущенно и с некоторой брезгливостью обнаружила, что штаны намокли не только от дождя, но вслух не призналась, не смогла.

— Я все уберу, — сказала Карианна, предупреждая желание Рут поднять с пола носки и брюки; Рут разогнулась, опять-таки с благодарностью: ей сейчас не хотелось прикасаться к клокам сырого мха и лишайника, к лесному перегною, рассыпанному по светло-зеленому кухонному полу. Она будет думать над происшедшим потом, позже…

Теперь ей хотелось только, чтобы отпустила боль в руке и можно было наконец забыться сном.

Карианна отвезла Рут на такси к врачу, там ей сделали снимок запястья, наложили гипс (у нее оказалась дисторсия связок, хотя Рут не поняла, что врач имеет в виду под таким диагнозом) и велели первые дни беречь руку и носить ее на перевязи, а затем начинать понемногу шевелить пальцами.

Рут выписали сильное болеутоляющее, и, вернувшись домой, она заснула как убитая.

Подруги много раз говорили о случившемся, и Карианна уже не проявляла скептицизма, казалась заинтересованной, даже заинтригованной. Она рассуждала о четвертом измерении и альтернативных уровнях сознания. Рут же не выдвигала никаких гипотез. У нее было одно желание: чтобы больше не пришлось испытать ничего подобного…

Куда она попадала: в прошлое или будущее, в параллельный мир или в мир ирреальный? Рут не знала и не хотела знать, она не желала думать о нем.

Только бы не повторилось…

Но избежать повторения не удалось.

На этот раз ее прихватило на работе, рано утром, когда в сад привели только двоих: Ким и крошку Лисбет. Мама Ким, присев на корточки, любовалась фигурками, которые дети накануне слепили из специального «игрального» теста и подсушили в духовке. Лисбет понадобилось в уборную. Рут пошла вместе с ней, помогла раздеться и снова одеться: свитер, комбинезон, колготки, трусики — целая проблема, если делать все одной левой рукой, хотя теперь стало удобнее, можно понемногу пользоваться и правой. Девочка уже вышла из уборной, и Рут собиралась спустить за ней… когда опять все сместилось и она попала в другой мир. Пожалуйста, не сейчас! Как же дети? Как же работа?!

Высоко вверху виднелись тонкие… что это было? Наверное, балки. Черные линии на фоне неба переплетались между собой наподобие паутины, наподобие кружева; вероятно, когда-то это сооружение несло на себе кровлю, однако теперь сохранились лишь перекрытия. По одну сторону от Рут вздымалась высокая мрачная стена, по другую открывалось свободное пространство. Под ногами у нее росла трава, были тут и деревья, хотя довольно низенькие.

Рут сразу же пошла, она не могла оставаться на месте и ждать каких-то происшествий… Обстановка здесь была гнетущая, безнадежная. Если есть развалины, значит, кто-то должен был построить здание… Где они, эти люди? Очевидно, страх перед безысходностью и погнал Рут к прогалу, который она заметила справа от себя. Стена слева, хрупкие стропила, протянувшиеся высоко вверху, не вселяли никакой надежды. Рут показалось, будто ее поместили в вакуум: она поняла существенность воздуха, потому что его внезапно не стало… Она погибнет! Рут всегда жила надеждой, и эта надежда была для нее не менее важной, чем воздух, которым она дышала. Теперь ее лишали надежды…

Запыхавшись, она добежала до просвета и увидела обрыв.

Откос, резко уходивший вниз; на склоне трава, цветы, деревья.

Под откосом кто-то двигался. Рут точно не разглядела этого коричневого зверя. Косуля? Лось?

Рут замерла на круче, обнимая ствол дерева, она перевела дух, и ей стало легче. Раз есть жизнь, есть и надежда…

Конечно, ее напугало одиночество. Кто-то должен был построить все это… Где люди? Мир после человека, пронеслось в сознании. Ну и пусть… Здесь были трава, деревья, солнечный свет, были птицы, теперь Рут знала, что водятся и звери. Ей больше не было страшно.

Она села на краю обрыва, обхватив руками колени.

И мгновенно перенеслась обратно.

Уборная в детском саду… белые плиты пола, запах мыла и хлорки, свет из крохотного окна наверху. Рут сидела на полу…

— Рут!

Дверь распахнулась, и перед Рут предстал Йоаким — в намокшем от снега комбинезоне, с шапкой в руке и рыжими локонами, обрамляющими бледное личико.

— Чего ты не отвечаешь? — сердито спросил он. — Надо отзываться!

Она радостно поднялась и здоровой рукой привлекла мальчика к себе.

— Я немного ушиблась, — пояснила она, — ударила больную руку, и мне стало так больно, что…

— Тебе было ужасно больно, да? — озабоченно переспросил Иоаким, с почтением разглядывая ее загипсованную руку. — Тогда иди полежи, а я ничего, сам разденусь.

— Мне уже лучше, — заверила Рут. — Если я расстегну кнопки, молнию и помогу с завязками, ты доделаешь остальное?

— Конечно. Мама просила передать, что она не успела зайти со мной, — сказал Иоаким, — у нее машина не завелась, и она торопилась на метро.

Рут лепетала что-то утешительное, а сама перебирала в голове собственные проблемы.

Последний приступ был меньше недели назад, похоже, они учащаются. А если бы Рут была в игровой комнате? А если бы она держала на руках ребенка? Нет, рисковать нельзя, она просто не имеет права…

— Угораздило же повредить руку, — посочувствовала мама Ким, которая стояла в передней и заматывала шаль, собираясь уходить. — И, конечно, правую! Почему всегда достается правой?!

— Если ты не левша, — улыбнулась Рут, — тогда, естественно, левой…

Что же делать? Уйти домой, как только появится Венке? Сесть на больничный? Но ведь это снова замены! Бедная Венке… Едва они наладили дела в группе…

Но… но…

До конца дня Рут все-таки доработала. Администрации она сообщила, что чувствует себя плохо, у нее кружится голова, видимо, накатывается грипп.

— Хорошо, что у нас многие дети тоже болеют, — вздохнула Венке, — глядишь, как-нибудь справлюсь. А вид у тебя действительно скверный, Рут. Попробуй дома выпить горячего молока с чесноком!

— Ты уж посоветуешь! — состроила гримасу Рут.

— Да нет, правда, очень помогает. А ко вкусу ты притерпишься. Потом надо залечь в постель, пропотеть и выспаться, и все как рукой снимет.

— Не знаю, как быть, — печально проговорила Рут.

— Ну перестань, — сказала Венке, — каждый человек имеет право поболеть, а там и до меня очередь дойдет.

Как же поступить? Нет, рисковать нельзя…

На другой день она сходила к врачу с жалобами на бессонницу, усталость, страхи и получила освобождение от работы на две недели, хотя и с трудом: Рут показалось, что врачиха — молодая, очень милая и явно неглупая — отнеслась к ней с некоторым недоверием. Рут и сама знала, что ее ничего не стоит вывести на чистую воду: когда она врала, то всегда краснела, покрывалась испариной, путалась в словах и слишком тараторила.

Две недели. Пройдет ли ее «болезнь» за две недели? И как узнать, прошла она или нет? Как можно теперь быть в чем-либо уверенной?..

16

Рут понимала, что без Карианны ей пришлось бы в этот период совсем туго.

Хуже всего бывало, по утрам: Карианна рано уходила на работу и возвращалась в лучшем случае к четырем, а Рут забиралась в кресло и, сжавшись в комочек, сидела там в испуганном ожидании. Она пробовала читать, пыталась слушать музыку, но в голове у нее был такой сумбур, что справиться с ним или спастись от него не было никакой возможности.

Выйти из дома Рут боялась: вдруг она исчезнет посреди улицы, в толпе? Или в магазине, когда будет разговаривать с продавцом? Или в трамвае? Ей виделись сенсационные развороты газет, люди в белых халатах с медикаментами и электронным оборудованием, исследования, анализы, эксперименты… Не дай Господь…

Хоть бы уж она и вправду сошла с ума! Тогда можно было бы проситься в больницу, умолять о помощи. В своем теперешнем положении Рут страшилась мысли о врачах, о больнице, о том, что все обнаружится…

Рассчитывать на помощь не приходилось, поскольку ее перемещения были невероятны, противоречили законам природы, были за гранью познания, за гранью реальности.

И тем не менее они продолжались.

Когда Карианна возвращалась, становилось легче, рядом появлялся человек, с которым можно было разделить ожидание, перекинуться словом… Человек, который мог выйти, купить продукты, который будет дома, когда Рут в очередной раз ввалится в этот мир после долгих часов беспорядочных скитаний в Немыслимом…

— Нужно доискаться причины. Рут, — настаивала Карианна. — Найти закономерность, способ управлять этим процессом. Ты либо путешествуешь во времени, как в научно-фантастических романах, либо перемещаешься в пространстве, верно?

Рут только безнадежно качала головой, она не усматривала в своих перескоках никакой системы: она не переносилась в какое-то определенное место, да и время тоже было как будто разное, она понятия не имела, чем вызывались эти скачки и как она попадала обратно…

Через три дня после того, как она получила освобождение от работы, Рут внезапно очутилась в огромном зале, переполненном народом. Дело было утром, она мыла в кухне посуду — и вдруг все снова сместилось…

Люди… Это было первое, что Рут заметила и чему, как ни странно, обрадовалась: очевидно, она настолько уверовала в Карианнину идею Путешествия во Времени, что представляла себе Мир после Бомбы и тяготилась этим. Теперь же Рут окружал народ, множество людей, которые стояли в просторном зале, не теснясь друг к другу, но все же образуя толпу, и смотрели в одном направлении. От них веяло спокойным ожиданием.

Никто не встрепенулся при появлении Рут, ни один человек не ойкнул, не показал на нее пальцем… Тут вообще не было никаких резких звуков, не было грозного шума толпы, только ровный гул множества приглушенных голосов, народ обменивался репликами, время от времени раздавался чей-то смех — не громкий, не пронзительный, а… доброжелательный. Приглядевшись к окружающим. Рут подметила, что всем лицам присуще одно и то же выражение доброжелательности. Словно все собрались в предвкушении чего-то приятного.

Народ тут был самый разный: от стариков до грудных младенцев. Рут видела и негров, и приземистых людей с раскосыми глазами, и светлокожих блондинов — как на уличном перекрестке крупного города, здесь был представлен любой возраст, пол, любая раса.

Бок о бок с Рут стояла чернокожая девушка с охапкой курчавых волос и африканскими чертами лица. Рут осторожно прикоснулась к ней:

— Простите, вы не могли бы мне помочь? Я не понимаю, что тут…

Девушка внимательно посмотрела на нее, улыбнулась и что-то ответила, медленно и членораздельно, так что Рут явно обязана была понять это. Но постичь смысл оказалось невозможно: как ни отчетливы были звуки, как ни знакома интонация, слов Рут не улавливала…

— Я не понимаю, — в растерянности произнесла Рут.

Она сообразила перейти на английский, на французский, даже сказала несколько слов по-немецки. Молодая женщина сокрушенно покачала головой и, положив руку на плечо Рут, указала ей вперед, как бы успокаивая, подбадривая. Рут вытянула шею, стараясь что-то разглядеть… Однако смотреть пока было не на что: вдали, на другом конце зала, виднелись только огромные двери. Двери были закрыты, а на стене над ними не было никаких украшений, никаких картин, эмблем или надписей.

Рут попыталась обратиться к русоволосому пожилому мужчине впереди, но и тут повторилась прежняя история: он мотал головой на все языки, которые она пробовала, потом виновато улыбнулся и, подняв кверху руку с растопыренными пальцами, сделал мягкий жест, означавший: погоди, не суетись, ни о чем не беспокойся.

Рут со вздохом сдалась.

Она не представляла, сколько времени простояла так. Она была без обуви, в одних носках, с засученными рукавами и мокрой щеткой для посуды в руке… Никто не появлялся. Народ потихоньку переходил с места на место, и это было не беспокойное движение, а неторопливый круговорот многолюдной толпы. Из приглушенного рокота мирной беседы не выделялось ни единого пронзительного голоса, ни один ребенок не плакал, никто не проявлял признаков страха или нетерпения. Во всей ситуации присутствовала некая мистика, Рут расценивала этот свой перескок как самый ирреальный из всех и в то же время была убеждена в реальности происходящего: она различала запахи, цвета, звуки, под ногами чувствовался асфальт или бетон, было ощущение пространства, воздуха… Рут задрала голову и посмотрела наверх: там было переплетение, решетка из тонких черных стропил, несущих на себе прозрачные пластины, похожие на стекло…

Как перекрытие крыши на развалинах, куда она попала в прошлый раз…

Рут не знала, что делать: бежать, поднять крик, попробовать выбраться отсюда? Она раскрыла рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, пусть даже оно останется непонятым: тут вот-вот должно что-то случиться… А может, она ошибается? Она ведь ни в чем не уверена, не представляет даже, зачем они собрались здесь…

И снова перемещение в другой мир.

Рут переводила дух, склонившись над мойкой в кухне по Тересесгате.

Перескоки случались все чаще и чаще. Рут походила на маятник, раскачивавшийся между реальной и ирреальной действительностью. Перемещения всегда заставали ее врасплох, хотя она, казалось бы, только и делала, что сидела дома и, стуча зубами, ждала их. Ее выхватывали в любое время: однажды во сне, посреди ночи, другой раз под душем, еще раз — когда они с Карианной обедали. Тогда Рут очутилась на узком, глухом проселке в поросшей елями долине, в низу которой протекала река; ей попалось нечто вроде заброшенной лесопилки или мельницы, замшелой, сырой и тихой. Рут отломила ветку с напоминавшего орешник придорожного куста — и так, с веткой в руке, очнулась дома, за кухонным столом, перед бледной, испуганной Карианной.

Рут больше ни разу не переносилась в огромный зал, чаще это был просто лес, привычный, скорее всего норвежский, ландшафт. Погода бывала теплая и прохладная, но неизменно летняя, время — как ночное, так и дневное; из живых существ встречались птицы, иногда звери, несколько раз Рут видела поблизости людей, однако она сторонилась их — не потому, что они выказывали недобрые намерения, а лишь из-за того, что она чувствовала себя здесь беспомощной, чужой, гонимой…

Иногда Рут отсутствовала по нескольку часов, в другие разы гораздо меньше. Тело ее подстраивалось под ритмы материальной среды, в которой она оказывалась: Рут могла проголодаться, захотеть пить, она испытывала потребность в естественных отправлениях, получала повреждения и раны. Она стала носить на себе нейлоновый рюкзачок, куда положила запас еды, термос с чаем, пакет сока, нож, пластырь и бинт. Так предложила Карианна, которая теперь принимала в Рут большое участие.

У Рут голова шла кругом от бесконечных мотаний туда-сюда, между этим миром и… каким-то другим…

У нее больше не было сил. Неужели предполагается, что она может долго терпеть такое?

Однако никто не спрашивал, что она может терпеть, а чего не может, никто не знал о происходившем с ней и не управлял ситуацией. Все случалось само по себе, накатываясь на Рут слепо и бессистемно, немилосердно и разрушительно.

Как шквал. Как ливень в солнечную погоду. Как война.

Как ветрянка, которой заболевает ребенок, как колготки, которые ты покупаешь на распродаже, как валовой национальный продукт, как дружба или вражда.

Как одуванчик.

Как безумие.

17

И вот, спустя несколько месяцев, наступила весна. За окнами горела в солнечных лучах береза с только что распустившимися листиками. Окно было без штор, подоконник из золотистой сосны, большое стекло красиво и ненавязчиво обрамлено комнатными растениями.

Она сидела в кресле и смотрела на него — худощавая темноволосая девушка, большеглазая, с неправильными, привлекательными чертами лица. Она была в брюках и просторной хлопчатобумажной блузе с длинным рукавом и сидела со спокойно сложенными на коленях руками. Кажется, она наконец-то расслабилась. Нет, она не улыбалась, но хотя бы исчезла резкая, напряженная складка около рта.

Глядя на него, она видела перед собой дружелюбного седого мужчину, одетого в довольно непринужденной манере; лицо его выражало нечто среднее между теплым участием и нейтральностью. Пожалуй, она начала понемногу Узнавать, что он за человек: вежливый, несколько отстраненный, отнюдь не глупый, он умел хорошо слушать — впрочем, это была чисто профессиональная привычка: откинуться на спинку кресла, слиться с обивкой и дать пациенту возможность высказаться…

Иногда он вставлял реплики, задавал вопросы, все очень взвешенно, ни в коем случае не менторским тоном. Уловив некоторую рассеянность, она жалела его: надо же, сама сидит и, не закрывая рта, разглагольствует о себе, ему, бедняжке, небось тоже хочется кому-нибудь открыться?.. Ее смущало, что данный расклад противоречит той роли, которую она была обучена принимать на себя: ему приходится слушать, а ей — говорить!

Она утешала себя тем, что его работа по крайней мере должна прилично оплачиваться.

— Мне кажется. Рут, — наконец заговорил он, — что нам пора подробнее обсудить положение, в котором ты находишься сегодня. Мы проследили историю твоей жизни — хотя бы в общих чертах — и поговорили об отношениях, которые на протяжении долгих лет складывались у тебя с близкими, мы также провели с тобой некоторые тесты. Сразу после поступления к нам ты подверглась обычному медицинскому обследованию. Должен признаться, — он с улыбкой потер лоб, — что я до сих пор пребываю в недоумении. Можно констатировать, что мы так и не обнаружили в твоем случае ничего особенно примечательного…

— Странно, — сказала Рут, — я считала, что психиатрам все кажутся ненормальными.

— Нормальность — понятие расплывчатое, — отозвался он, — рамки тут очень широкие. Проблема на самом деле сводится к тому, способен ли человек функционировать в обществе так, чтобы это было приемлемо для него и для окружающих. Ты попала к нам в крайне удрученном состоянии, ты настолько отчаялась, что пыталась лишить себя жизни.

Рут обреченно помотала головой и промолчала. Он продолжал, не сводя с нее взгляда:

— …Ты неверно оценивала свою болезнь, утверждая, что ты не имеешь склонности к самоубийству и тебе не требуется лечение. Через несколько дней после того, как тебя положили к нам, ты опять пыталась повредить себе, и такие попытки повторялись и дальше, сочетаясь с внезапными исчезновениями, которые ты не желала как-либо объяснять. Ты вообще отказывалась обсуждать свое положение, ты настаивала на выписке, правильно? Тогда как ты, по крайней мере в первые недели, явно не отвечала за свои поступки…

— Это как сказать, — невольно вздохнула Рут.

— Однако разговаривать со мной ты все же согласилась, и мы уже неоднократно беседовали о том, что представляет собой некая Рут, обсуждали ее личность, ее прошлое. О признаках болезни ты предпочитала не распространяться, и боюсь, что я до сих пор не могу предложить сколько-нибудь правдоподобной версии ее возникновения. Прошлой осенью у тебя были сложности в личной жизни, однако, честно признаться, я не понимаю, из-за чего ты потеряла контроль над ситуацией. Пожалуйста, попробуй объяснить мне.

У Рут вспыхнула внезапная надежда.

— И тогда вы меня выпустите? — спросила она.

— Там будет видно. Давай посмотрим на дело с такой стороны: есть ли тебе резон оставаться у нас? Согласна ли ты подвергнуться лечению, которое может предложить наша больница?

— Нет, — сконфуженно отвечала Рут. — Не согласна.

Он поднял обе руки кверху, жестом досады и безысходности, который удивил Рут и одновременно тронул; это было отступление от нейтральности, проявление человеческих эмоций. Может быть, этот человек за письменным столом все же достоин ее доверия, подумала Рут.

— Насколько я могу судить, — сказал он, — с профессиональной точки зрения ты больше не подпадаешь под статью о принудительном лечении. Ты вела себя тут неплохо, если оставить в стороне твое нежелание пойти на полную откровенность. На свою жизнь ты уже несколько месяцев как не покушалась, фокусы с исчезновением тоже прекратились: ты успокоилась и стала значительно более выдержанной, начала прибавлять в весе. Понимаешь, Рут, есть люди, которые умоляют, чтобы их положили сюда, которые настроены на лечение и испытывают значительные трудности за пределами больницы. Если ты отвергаешь нашу помощь, мы очень мало что можем сделать для тебя. Мы ограничены в средствах и вынуждены вкладывать их туда, где они могут принести наибольшую пользу.

Он говорил сухо, деловым тоном, лицо его было спокойно.

Рут продолжала молча приглядываться к нему. Впечатление было самое благоприятное: суровая честность его слов заставляла увидеть в нем человека — человека, нуждающегося в понимании, заслуживающего уважения к своим попыткам постичь мир, докопаться до истины, то есть такого же человека, как сама Рут.

— Для объяснения мне нужно тебе кое-что показать, — помедлив, сказала она. — А потом вам так или иначе придется меня выписать.

Он поднял брови — вопросительно, а может, чуть раздраженно?

— Ну ладно, — решилась Рут. — Только наберись храбрости. Испытание довольно серьезное. Особенно в первый раз.

Он раскрыл рот, набрал воздуху, чтобы ответить, — и вдруг стоявшее напротив кресло опустело.

Он так и застыл на некоторое время, с открытым ртом уставившись на пустое кресло: это было простое рабочее кресло светлого полированного дерева, с оранжевой обивкой, по-видимому, шерстяной. Он обвел взглядом комнату: ничего.

И никого.

Он резко поднялся, торопливо обошел кабинет в поисках Рут; спрятаться здесь было негде: ни одного шкафа, никакой громоздкой мебели.

— Сусанна! — позвал он и, подойдя к двери, распахнул ее. — Пожалуйста, зайди на минуточку ко мне.

По его тону секретарша догадалась, что дело не терпит отлагательства, она вскочила с места и вошла в кабинет.

— Да? — приветливо сказала она, обводя вопросительным взором пустую, залитую солнцем комнату.

И вдруг в кресле, откуда ни возьмись, появилась больная.

Сусанна закричала. Она была девушка высокая, представительная, уравновешенная, и если ее посадили работать во врачебной приемной, то объяснялось это, в частности, ее умением сохранять хладнокровие в критических ситуациях. Теперь же она стояла посреди кабинета с отсутствующим взором, с бессильно опущенными руками — и кричала.

Из коридора донесся топот бегущих ног.

— Вот это было лишнее, — укоризненно сказала Рут, поднимаясь с кресла. — Я понадеялась, что такое зрелище окажется по силам врачу, а она, бедненькая, даже не знала, чего ждать…

В дверь вошли, он услышал у себя за спиной возбужденные голоса.

Секретарша продолжала надрываться от крика.

Часть третья

Карианна

1

Невероятно. Раньше Карианна и не представляла себе, что в городе живет такое множество мужчин.

Она сознавала: все ее метания оттого, что ее гонит неведомая сила, их нельзя было объяснить просто чувственностью, любопытством, стремлением к наслаждению. Она напрягала брюшные мышцы в порядке самозащиты от чего-то, не связанного с Жизнью, а связанного с Пустотой, с Разрушением. Она напрягалась, и низ живота откликался ей, все тело вспыхивало, и она, разгоряченная, ходила и засматривалась на мужиков.

Какая разница, что на самом деле двигало ею: злость или радость жизни?! Она глазела, и это приносило ей больше забвения, чем сон, придавало больше веселости, чем вино, больше здоровья и бодрости, чем самая напряженная спортивная тренировка. Внутри ее завелся змей, который сидел, притаившись под черепом, прячась за излучающим наивность взглядом маленькой девочки. Она научилась кидать этому зверю кость: смотри, говорила она ему, вон тот, в темной пуховке, с кожаными заплатками на плечах. Как он идет! Какие у него бедра! Какие руки! Посмотри, какой нежный оттенок приобретает его лицо под фонарем! А уж пахнет он, наверное…

И чудовище с ревом набрасывалось на жертву, так что Карианна потеряла счет ничего не подозревающим душам, которые оно поглотило.

Она, например, сидела на работе в столовой и скользила взглядом вокруг. Сплошные мужчины! Абрис челюсти на фоне жилистой шеи, намечающаяся на подбородке щетина, от которой лицо в течение дня все больше темнеет. Интересно, как чувствуют себя люди, когда они такие?! Это была загадка. Бороды. Косматые, черные или светлые, в которых удобно свить гнездо. Уши, которые так и притягивают к себе, которые можно целовать, пробовать на вкус, облизывать или кусать. Ох, и красивые эти мужики! Бедняжки, они даже не подозревали, что она с ними делает…

Некоторые, чаще всего мужчины в возрасте, одевались исключительно в серое; их она считала заколдованными принцами, которых упрятали в неприглядную оболочку, откуда они не могут закричать, чтобы их кто-нибудь услышал.

«Kiss a live toad before breakfast, and nothing worse will happen to you for the rest of the day»[11], — гласила надпись на дощечке с магнитом, которую Карианна выискала в книжном магазине и подарила Рут. Теперь она висела на дверце холодильника в их доме на Тересесгате.

Идя после рабочего дня по Карл Юхан, Карианна могла плениться чьим-нибудь силуэтом и, преодолев несколько слоев теплой одежды, мысленно добраться до тела, до кожи и мускулов. Ей казалось, что она в состоянии растопить ледяной панцирь, извлечь на свет Божий душу и согреть ее, приласкать, вдохнуть в нее жизнь.

Подступила зима, и большинство окружавших Карианну мужчин уже впали в спячку.

В конце недели она непременно уходила вечерами развлекаться, и по пятницам, и по субботам. Она окуналась в парадоксальный мир, где была охотником и в то же время предметом охоты, причем никто из ее несчастных жертв не представлял себе, что она от них получает. На ее взгляд, она не наносила им ни малейшего вреда: затаившийся в ней зверь пожирал (на время умиротворяясь этим) то, чему они не находили никакого применения, в существовании чего не отдавали себе отчета, — их мужескость.

В некоторых из мужиков, которых она подцепляла или которым позволяла подцепить себя, была грубовато-трогательная откровенность. Их снедала такая же острая и такая же огромная, как у нее, телесная жажда, замечала Карианна. В подслушанных ею разговорах мелькали слова «жопа», «сиськи» и «п…», более приличных выражений у них не находилось, и, хотя язык их был некультурен и дик, в их картинных выражениях по крайней мере присутствовала искренность, они раскрывались друг перед другом во всей своей беззащитности: «Безумно хочется… позарез надо!», чего особы женского пола почти никогда не позволяют себе. Мужики метались по городу, как переросшие щенята. К ночи на субботу тоска и жажда у некоторых из них становились настолько непреодолимыми, что, если они не обретали тепла и уверенности в себе другим способом, оставался последний шанс доказать друг другу, что они еще живы: набить кому-нибудь морду, причинить боль, и чем больше при этом прольется крови, тем легче на душе.

Карианна играла в опасную игру и нутром чуяла, что не сможет до бесконечности порхать между огнями, не подпалив крылья. Эти люди были неуправляемы, а на их стороне была сила, и Карианна напрасно считала, что понимает их лучше, чем они понимали сами себя.

Но и остановиться она не могла. Они привлекали ее своей красотой. Своей прямотой и откровенностью, до которых Карианне было далеко. Они были честны в своем соперничестве, в стремлении достичь уверенности в себе, которое вынуждало их стремиться к власти над миром. Они были просты и откровенны в своей тяге к противоположному полу, к сексу. Они были трусоваты, невосприимчивы, жалки, агрессивны. И все же спрятаться под их крылышко было приятно. Они были загадкой. Одни представляли опасность из-за своей слабости, другие были опасны сами по себе. Были среди них мерзкие типы, а были и умники. У одних уже намечалась лысина, у других был только пушок на щеках и верхней губе. У всех были стройные сильные ноги. У всех голоса напоминали контрабас или гобой.

Во всех было то, что искала Карианна и о существовании чего никто из них не подозревал.

Даниэла Карианна раньше не знала, хотя слышала о нем, поскольку у его друзей были общие знакомые с Бьёрном Магнусом. Как-то в пятницу она сидела за одним столиком с этими людьми в джаз-клубе под названием «Клуб 7». Там была очередная Бибби со своим мужем и сестрой и еще две девицы, неизвестные Карианне. Вечер только начинался, и она потягивала вино. У нее вошло в привычку выпить немного спиртного, а через час-другой перейти на минералку или кофе: от выпивки она утрачивала контроль над собой, над своей кожей и своей тягой к мужественности. И тут появился Даниэл. Бибби приветствовала его как блудного сына, а ее муж вступил с ним в бурный спор об акциях солидарности с Афганистаном. Внезапно одна из незнакомых Карианне девиц перегнулась через стол и спросила Даниэла, откуда он родом. Это была красивая — и не слишком трезвая — брюнетка, в лице и фигуре ее была мягкая, свежая пухлость, придававшая ей очарование, голос тоже был привлекательный, немного в нос, немного осипший от возлияний.

Улыбнувшись девице из-за своего стакана с пивом, Даниэл сообщил ей, что он из Бэрума[12].

Да нет, она не о том, не унималась девица. Из какой страны?

— Страны? Я норвежец, — отвечал Даниэл.

Но он такой смуглый. Откуда он изначально происходит?

— Я родился в Осло, — сказал Даниэл. — А ты откуда родом?

Девица заулыбалась, смущенно и кокетливо, в ее речи чувствовался несколько окультуренный выговор Солера[13]. Она не отступала, допытываясь, откуда все же ведет свое происхождение Даниэл. Карианна наблюдала за этим спектаклем и видела, как его первое раздражение постепенно переходит в интерес, как он маскирует злость все более и более откровенным флиртом. Даниэл пересел, чтобы оказаться непосредственно рядом с девицей (она назвалась Туттой), и, доверительно склонившись к ней, улыбался, бросал на нее долгие страстные взгляды, потом обнял за плечи. Она смеялась и болтала с ним, растягивая слова и гнусавя. Он положил руку ей на грудь, и она не отстранилась, а со смехом разговаривала дальше.

Карианна смотрела как зачарованная: она понимала, что он мстит, что идет борьба, что он самоутверждается, выказывая презрение к девице. Но Карианна и рассердилась: она не видела достаточного повода для мести, девица задала ему прямой вопрос, она не заслуживает презрения. Если она пьяна и к тому же красива, это еще не дает оснований держать ее за дурочку. Карианна откинулась на спинку стула и с нескрываемым любопытством продолжала наблюдать.

Через некоторое время Тутта вышла в уборную. Карианна настолько увлеклась наблюдением за ними, что потеряла бдительность и пила сегодня больше обычного. Вероятно, это упущение и заставило ее сказать, поймав его взгляд:

— А не лучше ли иметь дело с такими людьми, как я? Мне, может, тоже интересно, кто ты такой, но дурацкая воспитанность не позволяет мне приставать с расспросами.

Даниэл только что вешал Тутте лапшу на уши, уверяя, что он сын индийского раджи, который попал в Норвегию после войны, с бродячим цирком, сколотил себе состояние, собирая утильсырье, и стал одним из ведущих специалистов по русемалингу (декоративной народной росписи), а также крестьянской мебели эпохи 1650–1750 годов. Теперь он, прищурившись, оценивающим взглядом посмотрел на Карианну и с усмешкой сказал, перегибаясь через стол:

— Так и быть, признаюсь. Я вовсе не потешаюсь на ее счет. Просто у девушки есть кое-что, чего ищу я, а я могу предложить то, чего хочется ей. Она достаточно умна, чтобы ничем не делиться задаром.

— Кто же ты на самом деле? — прервала его Карианна. — Оборотень?

— Если ты такая догадливая, — съязвил Даниэл, — значит, тебе должна быть известна и цена. Или ты надеешься не платить по счету?

Она вытаращилась на него и встретила ответный взгляд, холодный, жесткий и грозный. Даниэл был коренастый красавец с высокими скулами, иссиня-черными кудрями и красноватой искоркой в карих глазах, отблеском пламени или крови. Нет, это невозможно, это невероятно, подумала она. Он мой двойник. Но шанс был упущен, перерыв в музыке кончился, и у них над головами загрохотал оркестр. Появилась Тутта, заново подмазанная и несколько протрезвевшая, Даниэл протянул руки ей навстречу, чтобы усадить к себе на колени. Карианна была забыта, сердитый взгляд сменился добрым и ласковым.

Карианна вздохнула и поднялась из-за стола. Она повесила сумку через плечо, наклонилась и, приобняв Даниэла, шепнула ему на ухо:

— Постарайся быть любезнее. За это ведь не надо платить.

Она разогнулась и отошла в сторонку. Как посоветовал один охотник другому, подумала она, одновременно складывая губы в веселую улыбку. Добрый совет тоже ничего не стоит. Но настроение у нее было отнюдь не веселое: она была потрясена тем, что ее разоблачили, разглядели. В тот вечер она рано отправилась домой, и притом одна.

Платить по счету не требовалось.

Две недели спустя она опять столкнулась с Даниэлом. И снова в «Клубе 7», на концерте Урбаньяка — этот фейерверк звуков стал поистине наслаждением для нее. Карианна пришла задолго до начала, и ей досталось сидячее место, никого из знакомых видно не было, и Карианна не жалела об этом: она сидела сосредоточенная, вся отдаваясь путешествию, в которое пригласил своих слушателей этот изумительный скрипач.

Почувствовав на плече чью-то руку, она подняла глаза и обнаружила Даниэла.

— Можно я сяду рядом? — спросил он. Она кивнула, он сходил за стулом и бесшумно поставил его возле нее. Карианна сидела с полуоткрытым ртом, сложив руки на коленях, и пыталась понять, почему сдержанная, интеллигентная игра маэстро производит впечатление такой мощи, такой необузданной страсти.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал Даниэл, когда этот номер программы кончился.

Она кивнула. Ясное дело, что хочет. Ему надо выяснить, кто она такая, как она догадалась про него… Он ее тоже интересовал. У них была потребность в разговоре хотя бы для того, чтобы совместными усилиями очертить границы своей территории и в будущем не залезать на чужую.

Он принес обоим по небольшой кружке пива. Карианна настояла, что сама расплатится за свою.

— В этой музыке, — тихо произнесла она, — идет речь о чем-то совершенно для меня непостижимом. — Карианна испытывала неловкость, досаду оттого, что не находит слов Для выражения своей мысли. — И от этого делается жутко.

— Наверное, речь идет о блондинке по имени Карианна, — закинул удочку Даниэл.

— Нет, — раздраженно отвечала она, — о самом скрипаче, о том, что ему известно. Не надо подлизываться, Даниэл. Обо мне ты из этой музыки ничего не узнаешь.

— Я уроженец Осло, — сказал Даниэл, — детство и юность провел в Бэруме, на окраине Саннвики, я такой же норвежец, как и ты, если не считать того, что мои биологические родители были цыганами. Я студент. Снимаю комнату на Хегдехаугсвейен. Я самый что ни на есть обыкновенный человек.

Она кивнула.

— А я родилась в Драммене и выросла в Спиккестаде, — сухо сообщила она, — на втором этаже, над бакалейной лавкой. Теперь ее больше не существует, и мой отец служит управляющим в Объединении кооперативов.

— Твое здоровье, — поднял кружку Даниэл.

На сцене опять появился музыкант, и Карианна затихла. Сидя в оцепенении, она снова и снова силилась понять, чего хочет от нее этот человек со скрипкой. Его музыка была чиста и красива — как математика, как полет птиц, как мужчины… Но при всей ее виртуозности и продуманности в ней чувствовалась некая грусть и безжалостная прямота.

Карианна не могла постичь всего этого и просто следовала за музыкой, стараясь не отстать, она прилепилась к ней и парила над землей.

Но вот музыка смолкла.

Даниэл с Карианной посмотрели друг на друга и, не говоря ни слова, не допив пива, которое осталось едва пригубленным, почти одновременно встали. Его куртка висела на спинке стула, ее была сдана в гардероб. Они рука об руку поднялись по лестнице, прошли в дверь и окунулись в промозглость первой снежной ночи.

— Это похоже на занятия спортом, — пыталась объяснить Карианна. — Ты собираешь свои возможности и выкладываешься, заставляя работать все тело, ты ни о чем не думаешь, все происходит само собой. Абсолютно закономерно… и безупречно, потому что ты вкалываешь и вкалываешь, чтобы достичь совершенства. И в то же время потом появляется ощущение опасности, риска. Потому что тут задействовано все: кровь и плоть, кости и мускулы, твои внутренности, твое пищеварение, сознание твоей силы. Иногда я просто пугаюсь. Если я в хорошей форме, я чувствую в себе чудовищную силу, и мне становится страшно. Еще немножко, и я поверю в собственное всемогущество. Это как притягивающая бездна, понимаешь? И в этой музыке мне почудилось нечто сходное.

— Угу, — пробормотал Даниэл.

Они держались за руки, и, разговаривая с ним, Карианна радовалась его присутствию рядом, она представляла себе его лицо, нежную тонкую кожу у висков и на губах, нос, который, наверное, немножко мерзнет, мокрый снег на щеках, приземистое, крепко сбитое тело Даниэла.

Кожей ладони она ощущала, как подрагивает его рука. Варежка у нее была надета только на левую руку, а правую он держал в своей. Было холодно. Рассуждения давались Карианне с неимоверным трудом, она предпочла бы бросить их и помолчать. Но она понимала, что тогда в их отношения вкрадется нечто иное. К тому же для нее важно было объясниться и она продолжала свои попытки: нескладные, неумелые, беспомощные. Ей непременно нужно было достучаться до него, растолковать ему, разъяснить именно это!

— Какого черта! — вскричала она наконец, на грани слез.

Они почти миновали Дворцовый парк и вышли на Парквейен. Даниэл обнял ее за плечи и прижал к себе, Карианна сунула правую руку ему под куртку — это была светлая дубленка, мехом внутрь, под ней было жарко, как в печке. Карианне хотелось прильнуть поближе, она улыбалась своим мыслям, своим сладостным ощущениям. Ей было так сладостно, что на лице появилось медовое выражение, губы стали сладкими, как мед, все тело превратилось в тягучий мед: груди и ягодицы, ступни и шея, которую щекотали завитки медовых волос. Даже между ногами у нее образовался горшочек меда, в котором с бульканьем лопались, поднимаясь на поверхность, медовые пузырьки.

— Ты такая прелесть, — проговорил он, и Карианна расплылась в улыбке, запрокинув голову ему на плечо. Деловой тон, которым были произнесены эти слова, подсказал ей, что Даниэл осознает сомнительность комплимента и исходит из того, что она достаточно умна и не обидится на него. Просто это была правда, которую надо было выразить. Карианна спрятала лицо у него на шее и, давясь от нараставшего в ней радостного смеха, уткнулась носом в жаркую ямку над самой ключицей… Как там хорошо пахло! Теплой кожей, к которой примешивался резкий металлический запах пота, вроде пряностей в только что испеченных булочках. А еще тут был какой-то дух, напоминавший лето: свежескошенное сено, сырая земля?

— Самый чудесный аромат на свете, — мечтательно изрекла она из-под дубленки. — Теплый запах мужчины.

— Я перед выходом принимал душ, — сказал он, и она снова порадовалась его тону: Даниэл чувствовал себя неуверенно и не скрывал этого, он доверялся ей, он шел на риск.

— Мылом от тебя, к счастью, не воняет, — отозвалась Карианна. — Запах естественный.

Даниэл был ненамного выше ее. Карианна привыкла высоко задирать голову, сейчас этого делать не требовалось, она и так легко встречалась с ним взглядом. Ей нравилось лицо, которое она видела перед собой. При ближайшем рассмотрении оно оказалось вовсе не красивым, для этого оно было слишком топорное, слишком широкое, слишком угловатое, привлекали прежде всего насыщенность цвета и выражение глаз, смотревших из-под темных, четко очерченных бровей, таившееся в них вожделение. Карианна улыбнулась. Большинство людей, знавших Даниэла, наверняка считают его красавцем, размышляла она. Она и сама так сначала подумала. Но это было неверно, и ее забавляла мысль о том, что она одна из немногих, кому это известно. А может быть, и единственная? Что, если никто другой не приглядывался столь внимательно?

Его руки прокрались под ее куртку, они были холодные, но это не имело значения.

— Пойдешь со мной? — спросил он.

Она покачала головой.

— Не сегодня. Лучше позвони мне.

Он долго испытующе смотрел на Карианну. Руки его гладили ее под курткой, поверх свитера, залезали под мышки, ласкали грудь, Карианна чувствовала, что вот-вот растает, растечется медовой лужицей по заиндевевшей траве парка.

— Сегодня я пойду домой, — прошептала Карианна, — одна. Я работаю в картографическом отделе Управления по энергетике. Давай ты туда позвонишь, хорошо?

Поколебавшись, он кивнул — ей не пришлось ничего объяснять. Они пошли дальше, в обнимку, плечо к плечу, бедро к бедру. На пересечении Хегдехаугсвейен с Парквейен они расстались — так захотела Карианна, а еще она захотела на прощанье недолгий поцелуй, который действительно оказался очень недолгим, потому что она вырвалась от Даниэла: это уже опасно, посчитала она, это уже рискованно.

И чуть ли не бегом помчалась по направлению к Пилестредет.

Спасибо, не надо.

Она произносила эти слова тысячу раз, и они могли означать тысячу разных вещей.

Например, они могли значить: Премного благодарна, но у меня сегодня эти дела.

Или: Огромное спасибо, но я занята, я принадлежу другому мужчине.

Или: Спасибо, но ты мне не нравишься. (Это был как раз редкий случай, Карианна становилась все более сговорчивой по мере того, как делались короче осенние дни, и она все больше впадала в отчаяние из-за нехватки свежего воздуха и солнечного света, так что было очень мало мужчин, у которых бы она не подметила чего-то нужного для себя, позарез необходимого ей.)

Или: Спасибо, не надо, я не сплю с мужьями своих подруг. (Очевидно, Карианна все-таки, пусть даже не афишируя этого, намотала на ус историю с Рут, и, поскольку ее убеждения еще не подвергались серьезной проверке, она могла тешить себя иллюзией, что остается в некотором роде порядочным человеком.)

Или: Я считаю тебя опасным и боюсь рисковать. (Это не была боязнь физической расправы. Тут Карианна была уверена в своих силах, она знала, что сумеет не допустить ничего подобного. Она усматривала опасность в их глазах, в которых светился страх, а этот страх мог проявиться в самых разных формах: в нытье и распускании рук, в отказе, в пренебрежении или в прямом насилии. Как бы то ни было, любой из этих вариантов вызывал у нее отвращение.)

Или: Спасибо, не надо, я слишком ценю тебя как друга, чтобы желать каких-то перемен в наших отношениях.

Или: Как ни странно, я сегодня в таком настроении, что с Удовольствием ограничусь крепким объятием и, может быть, еще поцелуем на закуску.

И хотя каждое из этих «нет» имело свои особенности — так же, впрочем, как и каждое «да», — Карианна отдавала себе отчет в том, что сегодня она совершила нечто из ряда вон выходящее, на что никогда не решалась прежде.

Это ее радовало и одновременно пугало, она шла по снежной слякоти, как по облакам; при мысли, что он должен позвонить ей, Карианну забила дрожь. Напротив Бишлетского бассейна она вдруг поняла, что чуть ли не готова умереть. У нее была необычайная легкость в голове и в руках. Она была уверена, что стоит ей захотеть, и она полетит.

Она взбежала по лестнице, тихонько засмеялась в передней и, сорвав с себя верхнюю одежду, на цыпочках пробралась в туалет. Еще не перевалило за полночь, так что можно было не бояться разбудить Рут, но Карианне не хотелось сейчас ни с кем общаться; она сходила в уборную, умылась, почистила зубы, посмотрела на свое отражение в зеркале. Небольшое треугольное личико: крупный рот, крупные зубы, глаза не самой яркой голубизны, волосы средней каштановости. Неужели кто-нибудь в состоянии пробиться взглядом через все это — и разглядеть ее?!

Она прокралась в свою комнатку, залезла под одеяло и долго лежала неподвижно, устремив горящий взор в темноту. Она вся пылала. Ей хотелось смеяться. Она сунула руку между ногами, но не стала ничего делать, не желая нарушать очарование грез привычным и скучным ублажением самой себя.

Он вовсе не красавец! Довольная своим открытием, Карианна лежала и думала о том, какой Даниэл чудесный и замечательный. Она ласково улыбалась во тьме. Будь ее воля, она бы запела. Будь ее воля, она бы станцевала для него. Будь ее воля, она бы одарила его цветами.

Он позвонил уже в понедельник. И хотя она была натянута как струна и вздрагивала от каждого телефонного звонка, его голос застал Карианну врасплох: она напрочь забыла, как он звучит, и, к своему стыду, не могла вспомнить лицо Даниэла.

— В «Колизее» сейчас идет один фильм, который мне хотелось бы посмотреть, — послышалось в трубке. Называется «Стена», ты еще не видела?

— Нет, — радостно откликнулась Карианна. — Только сегодня у меня вечером тренировка, ты свободен завтра?

Он был свободен. Карианна положила трубку, словно это было что-то бьющееся, вроде яйца, и, пританцовывая, подскочила к Рагнвалду. Она чмокнула этого увальня с козлиной бородкой в макушку, посмотрела, как он подпрыгнул, точно от змеиного укуса, потом такой же танцующей походкой вернулась к себе в закуток, чтобы снова засесть за кропотливейшее дело, от которого ее оторвал телефон, — за карту Уллерншоссе. Но чем бы теперь ни были заняты Карианнины руки и голова, это не играло роли.

Она все равно не могла целиком отдаться работе.

Фильм был жуткий: когда по экрану начинали ползти змеи и какие-то свастики, Карианна зарывалась лицом в плечо Даниэла. Время от времени она вскидывала на него взгляд и обнаружила, что Даниэл тоже иногда закрывает глаза.

Из кинотеатра они вышли тихие, пришибленные.

— Ну и ну, — сказала она наконец, поеживаясь, — кошмар!

Даниэл кивнул, он не пытался выставить ее маленькой и изобразить из себя взрослого, которого такие вещи не колышут.

— Шедевр, — заметил он и взял ее за руку. Они двинулись по тротуару. — Ты не сердишься на меня? — спросил он, метнув на нее быстрый взгляд.

— Нет, — отвечала Карианна, немного подумав. — Я рада, что ты показал мне такое.

Они проходили улицу за улицей, а их пальцы ощупью искали друг дружку и, найдя, тесно сплелись между собой.

Когда они дошли почти до конца Бугстадсвейен, Даниэл проговорил:

— Мне надо бы пригласить тебя в кафе или куда-нибудь еще, но я сегодня не при деньгах. У меня есть дома две бутылки красного вина, сыр и батон хлеба. Может, соблазнишься зайти в гости?

Она кивнула.

Они продолжали свой путь.

Вот они свернули в ворота, прошли через обшарпанную дверь, начали подниматься по разбитым ступенькам. На лестнице было холодно, штукатурка во многих местах облупилась, в доме пахло запущенностью. Выходившие на площадки двери были рассохшиеся и перекошенные, в нескольких местах армированное стекло было заменено фанерой; в одной из квартир надрывался от плача младенец, за другой дверью гремел тяжелый рок. Выше, еще выше. И вот вход на чердак, лампочка без абажура под потолком, пол из неструганых досок, одним словом, неблагоустроенно. В дальнем конце помещения, среди кладовок, виднелась дверь с небольшой табличкой — на желтой картонке синей шариковой ручкой было выведено: «Даниэл Иорстад».

Щелкнул выключатель. Просторная, скудно обставленная комната. Слуховое окно. Линолеум, два рыже-коричневых половика; широкая тахта, застланная лоскутным одеялом, журнальный столик; в углу треснутая раковина, над ней и под ней трубы, все на виду. Удобный письменный стол, перед ним рабочее кресло. Старенький комод, покрашенный в желтый цвет, на полке скульптурная композиция темного металла (видимо, из чугуна), изображающая нечто абстрактное, наклонные плоскости и шестеренки. Двухконфорочная электрическая плита. Книжные полки: поставленные один на другой ящики, тоже выкрашенные желтым. Афиши: сугубо модернистские, в красно-желто-сине-черных тонах, похожие на виды из космоса.

Пожалуй, комната ей нравилась.

— Уборная внизу, — объяснил Даниэл. — Если понадобится туда, захвати ключ, иначе не попадешь обратно на чердак.

— Пока не требуется, — внезапно смутившись, ответила Карианна.

Большое удобное кресло с наброшенной овчиной, в углу полки и шкафчики: кухня.

— Садись, — пригласил он, — а я сооружу нам что-нибудь поесть.

Карианна сняла сапоги и куртку (в этой убогой комнате оказалось на редкость тепло и уютно) и села в кресло, стала отдыхать, покойно и непринужденно, вбирая в себя воздух, запахи, краски, саму комнату…

Вот он какой, Даниэл Иорстад…

Он принес вино и бакалы, потом хлеб и три разных сыра на деревянной доске. Широкая золотисто-коричневая рука Даниэла выдавала его волнение, Карианна повернула к нему удивленное лицо… и улыбнулась.

Расслабься, мысленно посоветовала она. Ты беспокоишься, что может не получиться так, как ты хочешь? Но я тоже не уверена, что все выйдет так, как хочу я…

— У тебя есть эта пластинка, «Пинк флойд»? — неожиданно спросила Карианна, еще раньше заметившая проигрыватель на книжной полке под окном.

Он кивнул и, найдя пластинку с мелодиями из сегодняшнего фильма, поставил ее.

У Карианны побежали по спине мурашки. Но она слушала. Что было делать? Сама ведь предложила.

Она потягивала вино, из вежливости съела сыра. Даниэл пил много. Он явно нервничал, однако не нарушал молчания, и Карианна радовалась этому, воспринимая как свидетельство доверия к ней. Через некоторое время она встала и расхаживала взад-вперед по комнате, пока музыка не смолкла. Звукосниматель со скрипом отъехал назад, в динамиках зашуршало. Карианна подошла к проигрывателю, присела перед ним на корточки, нащупала кнопку выключателя, снова выпрямилась.

— Я точно впервые слушаю эти песни, — признался Даниэл.

— Это ужасно, — отозвалась Карианна. — Грустно, что никто не помешал этому.

— А тебе не кажется, что мы стараемся помешать? — спросил он.

— Нет.

— Какие-то попытки все же делаются, — сказал Даниэл.

— Комитет против войны в Афганистане, — скептически проговорила она.

— Хотя бы, — сказал он. — Нужно пробовать все средства.

Карианна не нашлась что ответить, она вдруг застыла посреди комнаты, испытывая одно желание — уйти отсюда.

Он встал, подошел к ней, положил руки на плечи.

— Карианна…

Она закрыла глаза, лицо ее стало замкнутым.

— Пожалуйста, не уходи, — попросил он.

— Давай ты не будешь переделывать меня, — процедила она сквозь стиснутые губы. — Добиваться, чтобы я стала похожей на тебя. Хорошо?

Даниэл заключил ее лицо между ладонями, и ей пришлось поднять веки и посмотреть на него.

— Но и тебе предстоит научиться не переделывать меня, — сурово Проговорил он. — Впрочем, у тебя ничего не выйдет. Мы все равно повлияем друг на друга. Ясно?

— Нет, — отвечала она. Страх, который она читала в его глазах, был невыносим, он напоминал ей о том, что она старалась забыть. — Я хочу домой.

И тут же сама обняла Даниэла, приникла к нему, выбросила все из головы. Даниэл был в плотном бумажном джемпере, под которым скрывалось жаркое голое тело, благоухающее чистотой. Карианна зарылась носом в джемпер и унюхала другой запах — запах мужчины, запах пота. Его широкие ладони, не менее сильные, чем ее собственные, гладили Карианну по спине и ниже, и она чувствовала, как размягчается, как тает внутри ее каждая косточка. Ей необходимо было прикоснуться ладонью к его коже, и она осторожно высвободила джемпер из-под ремня и ощутила под рукой живую спину, она подняла лицо к Даниэлу и улыбнулась. Губы его горели, они были одновременно упругие и мягкие, язык вкрадчиво делал свое дело, Карианна хватала ртом воздух и не могла подумать о том, чтобы оторваться и снять с себя одежду, но без одежды было бы куда лучше, хорошо бы она испарилась, сгинула. А еще хорошо было бы попасть на тахту, до которой неимоверно много шагов, неужели он, черт возьми, надеется, что она ляжет прямо на полу, чтобы занозить себе хребет?.. Нет уж, Даниэл, пожалуйста, помоги мне, поддержи меня, а я поддержу тебя… Помогая друг другу, они преодолели огромное расстояние до застеленной лоскутным одеялом тахты, и Карианна свернулась калачиком на этом одеяле, почему-то опять застеснявшись. И это Карианна, которая разоблачалась на глазах у кого угодно с такой же деловитой естественностью, как если бы стояла в кухне и намазывала себе бутерброд, Карианна с ее крепким и стройным телом, которое еще ни разу в жизни не подводило ее, которое работало как часы и за все время не отложило ни единой жировой складочки. Теперь эта самая Карианна лежала беззащитная и сконфуженная, не в силах вообразить, как она предстанет обнаженной перед Даниэлом.

Он, не раздеваясь, лег рядом, наполовину прикрыв Карианну своим телом. Он согревал ее, заслоняя от света и воздуха, он смотрел на нее, улыбался, и она думала: конечно, ты прав, Даниэл, у нас масса времени, у нас впереди целая вечность, можно не спешить, можно дождаться самого подходящего момента и самого… самого… тут она опять размякла. Она чувствовала, как ее тело давит на тахту, а его тело давит на нее; она гладила его по спине, коренастого, ширококостного… Он совсем не толстый, отметила она, просто квадратный, напоминающий по своему строению бочку.

— Хочу съесть тебя, — шепнула она, — хочу попробовать тебя на вкус, можно?

Она принялась стягивать со спины его джемпер, Даниэл помогал ей. Кожа оказалось соленой на вкус, приправленной загадочными пряностями. Карианна сунула нос ему под мышку.

— Почти свежевыстиранный, — поддразнила она и куснула его за плечо.

Он откинул ей со лба волосы, развернул к себе, поцеловал…

Одежда: бег с препятствиями, с раздражающими барьерами. Надо было не просто раздеться, но выяснить, как именно… Есть ли тут какие-нибудь ограничения? Позволительна ли спешка? Можно ли сходить с дистанции?.. Все сошло благополучно, они помогли друг другу, никто не остался в обиде. Карианна вытянулась на покрывале, горя страстью, всем телом взывая к нему. Он стоял перед ней на Коленях, с обнаженным торсом и расстегнутым брючным ремнем, обеими руками пытаясь сладить с молнией, он хмурился, в глазах его сквозила озабоченность, теперь было не До шуток, слишком много поставлено на карту. Она — в бесстыдном ожидании — смотрела на него, и его руки двигались неловко и торопливо, им не терпелось сорвать сковывающую одежду… Она лежала, растянувшись на одеяле, беззащитная, расслабленная, не в силах пошевелиться. Даниэл еще стоял со спущенными до колен штанами, намереваясь на пару секунд покинуть ее, чтобы снять их совсем, но нет, это уже слишком, перебьется, пусть лучше у него будет немного смешной вид! Карианна раскрылась перед Даниэлом, ощущая его взгляд как ласку, она улыбалась — на лице, помимо ее воли, проступила радость. Даниэл глотнул воздуху… и повалился вперед. Карианна вытянула руки ему навстречу и заключила в свои объятия… И… о, чудо: самые сокровенные, самые ранимые части человеческих тел сомкнулись, и… о, чудо: оказалось, что он такой же пылкий, такой же восприимчивый и такой же чувственный, как она, и… о, диво дивное: случилось нечто совершенно новое, невиданное и неслыханное… он не отправлял заведенный обычай, он не просто овладевал женщиной, он вкладывал душу: тело, пульс, дыхание, быстро-ритмично-глубоко-прекрасно. Она чувствовала под руками его широкую разгоряченную спину, она гладила его крепкие, резво двигающиеся мускулы, и ей хотелось то смеяться, то плакать… Она настолько пристально следила за ним, что на время забыла собственное тело… Теперь Даниэла было не догнать… впрочем, она ни о чем не жалела, она еще никогда не сталкивалась с таким напором, с таким экстазом… Все существо Даниэла было сейчас отдано проникновению в нее, снова, снова и снова… Карианна видела над собой его лицо: затуманенный, отсутствующий взор, изогнутые дугой губы — все-таки он очень красив… Она так сопереживала ему, что сама издала беззвучный ликующий вопль, когда, закрыв глаза, почувствовала, что весь Даниэл воплотился в одной раскаленной золотой точке в самой потаенной глубине ее нутра.

Он вскрикнул и упал в Карианнины объятия, а она прижимала его к груди и гладила, прижимала и гладила. И улыбалась безмятежной, счастливой улыбкой.

Потом она открыла глаза и обнаружила, что наверху, над кроватью, зажатые между двумя рамами большого слухового окна, мечутся крошечные, величиной с мизинец, ангелочки. Их была целая стая, и они в страшном волнении бились в стекло, порхали из стороны в сторону, пытаясь вырваться оттуда. Они были прозрачные, в коротеньких туниках, с крылышками, как у поденок, и с хрустальными, ничего не выражающими личиками.

Карианна тихонько засмеялась, смех накатился на нее горячей, темной волной, поднявшейся откуда-то снизу, от груди и живота.

— Даниэл, — позвала она, не снимая руки с его шеи, тонкокожей и трепещущей под ее ладонью. Он приподнял смущенное лицо с Карианниного плеча, посмотрел на нее. — Как они живут? — спросила она. — Чем питаются?

— Что-что? — не сразу понял Даниэл, но в глазах его уже наметилась улыбка.

— Я про твоих ангелов, — сказала она. — Вон тех, наверху.

— Это не ангелы, а демоны. Они жрут все подряд, они всеядные.

— А вот и не верю, — прошептала Карианна. — Ты их кормишь нектаром и амброзией. Наверное, дорогое удовольствие…

— Прости, что я поторопился, — сказал Даниэл, — даже не подождал тебя.

— Ничего, не страшно…

Но теперь он должен был что-то сделать, и она тоже, иначе она растает и медовой лужицей просочится через одеяло, через простыню, через матрас и кап-кап-кап… протечет на линолеум под тахтой и исчезнет, а ему придется брать ведро и тряпку и подтирать Карианну с пола, соскребать ее чайной ложкой, собирать по капельке пипеткой, а потом отправлять в стиральную машину и тряпку, и матрас, и постельное белье… Пожалуй, это будет слишком хлопотно, проще поступить по-другому…

— Помоги мне, — попросила Карианна. Он выскользнул из нее…

Брюки все еще путались у Даниэла в ногах, и он сел на постели и стащил их, затем лег рядом с Карианной и, опершись на локоть, принялся гладить ее, смотреть на нее. В его взгляде не было сейчас ни сосредоточенности, ни особой нежности, он глядел прямо и открыто, не испуганно, ничем не прикрываясь… А ее кожа тем временем откликалась на прикосновения его ладони.

— Я больше не буду болтать глупостей, — затаив дыхание, прошептала Карианна. Она прильнула к нему, подставила себя его пальцам, его нервным окончаниям… — Не так сильно, — шепотом попросила Карианна и отдалась своим ощущениям.

Она чувствовала его взгляд. Чувствовала его руку. Она ощупью нашла вторую руку и ухватилась за нее… Теперь Карианна стала водорослью, с которой играл прибой страсти, она моталась по воле волн, и единственной ее опорой была рука Даниэла, которой она не выпускала, раскачиваясь взад-вперед, взад-вперед… Наконец ее закружило водоворотом, и она растворилась в блаженном хаосе соленого моря, разбившись на тысячи щекотных пузырьков.

Карианна услышала собственный всхлип. Даниэл обнял ее, и она, приникнув к нему, осталась лежать так, молчаливая, уставшая и счастливая.

Через некоторое время, довольно не скоро, она почувствовала легкое давление на одно бедро: Даниэл готов был продолжать… Она оторвала голову от его плеча и с любопытством взглянула на него.

— Ты потрясающий, — едва слышно проговорила она, отметив в своем голосе улыбку.

— Это ты потрясающая, — отозвался он.

Она повернулась к нему спиной и ощутила, как вожделение перетекает из его пальцев в нежную кожу вокруг ее сосков, которые в свою очередь искали его руки, говорившие с ней, с ее телом… Она была возбуждена и распахнута эмоциям, он проник внутрь, и она приняла его… Карианна лежала, зарывшись головой в подушку, и, обнажив передние зубы, скулила, рычала, стонала… Но вот они с Даниэлом слились в один раскаленный шар, и она больше не могла разобрать, где кончается ее кожа и где начинается его, она только почувствовала, как по ним обоим прокатились волны судорог, и растянулась на постели с ощущением опустошенности, чистоты, усталости и блаженства.

Они заснули под его одеялом, свернувшись в клубок, сплетясь руками и ногами, с улыбкой на лицах, утомленные и счастливые, как дети. Наверху, между оконными рамами, ангелы постепенно сбились в сонные кучки, и слабый шелест их крылышек и голосов затих.

Позже Карианна подкралась к окну и угостила их нектарной воздушной кукурузой, она и потом не раз делала это, когда Даниэл отлучался из комнаты: стоя на цыпочках на журнальном столике, она протягивала наверх липкую, сладкую кукурузу и ощущала, как жадно тычутся в ее ладонь их клювики-рты.

Ангелы пытались протиснуться в узкую щелку приоткрытого окна, но так ни разу и не сумели: Карианна не выпускала их наружу.

2

Карианна и Даниэл встречались часто, не меньше двух-трех раз на неделе, а потом еще и в выходные. Он был с ней все время, в виде имени, лица, голоса, иногда на уровне подсознания, но во всех случаях как некое материальное начало, даже если Карианна не думала о нем.

Все-таки она ночной зверь, решила про себя Карианна, которая с благодарностью, с распахнутой душой принимала зимнюю тьму. Окружающий мир был четок и исполнен смысла. Прежде всего работа — вместе с другими чертежниками Карианна сидела в разбитом на клетушки необъятном зале с его хаосом схем, архивных карт, рейсшин, перьев, лекал, телефонов и людей, призванных в своей погоне за Обобщенным Изображением дотошно прослеживать нервные магистрали города… Кто помимо сотрудников этого зала задумывался о необходимости контроля за силами, снабжающими город теплом и светом, за этими грозными, прирученными человеком силами, которые прятались в кабелях глубоко под асфальтом, гудели в мачтах высоковольток и проникали по проводам в глубь жилых домов, заводов и учреждений?

Даниэл, говорила она про себя, Даниэл? Эгей, Даниэл!

Все было ясно и определенно, ее ноги бодро и жизнерадостно шагали и по полу, и по улицам, она по-прежнему дважды в неделю ходила на тренировки, а вечером еще иногда бегала трусцой, она чувствовала, как с каждым днем делается все сильнее и сильнее. Пределов совершенствованию не было никаких, рано или поздно она получит на каратэ черный пояс, это вполне достижимо. У нее были хорошо отработаны удары ногами, и справа, и слева, она умела подать, запросто делала семь отжиманий после полутора часов напряженной тренировки, но, как утверждал тренер, ей хуже давались приемы руками. Она упражнялась Дома, перед зеркалом. И с озорной улыбкой смотрела на свое отражение, любуясь им. Она чувствовала себя зимним зверем, волчицей, поджарое тело которой должно было служить ей в этом мире до скончания веков.

Даниэл… Привет, Даниэл!

Свое неотъемлемое место занимала в этом мире и Рут, которая была столь же естественна для него, как четверги, как рыбная запеканка, как ежемесячные конвертики с отчетом из банка; эта добродушная и здравомыслящая Рут, угловатая и в то же время изящная в своих балахонах, беззащитная и пугливая, чуточку грустная и — иногда — чуточку рассеянная. Ну-ну, милая! Что пригорюнилась? По-моему, ты просто исполнила свой долг перед ближним. Ты оказалась рядом. Ты болеешь за других, а это сейчас большая редкость. Хватит сидеть, девица, брось свою скучную книжку, пойдем побегаем! Пойдем потанцуем! Мир беспределен и полон возможностей, все утрясется, если только ты немножко поможешь себе. Какой смысл терзаться из-за вещей, которых ты не в силах изменить? Выкинь все из головы, найдутся новые люди, всегда можно начать новую жизнь. И конечно, найдется кого полюбить.

А как же Даниэл? Он ведь единственный и неповторимый. Даниэл! Ты здесь, Даниэл?

Карианна любила Рут, хотя кое-что в ней и раздражало: долгие периоды молчания, ее неприметность в доме, шорох шерстяных носков по темному полированному паркету Мимминой гостиной.

Рут же такая чудесная! Хоть бы она кончила беспокоиться обо всех на свете, стала бы воспринимать жизнь легче, собралась бы с силами и побольше радовалась…

Но, коль скоро Рут не была ни в кого влюблена, вряд ли стоило удивляться тому, что она продолжала быть милой в обиходе, практичной и исполненной чувства ответственности. Изменилась не она, а Карианна, которая понимала, что бесполезно требовать от окружающих соответствия ее собственным настроениям.

Однажды, вернувшись с тренировки, Карианна застала Рут пьяной и смертельно напуганной. Карианна была изумлена: такое поведение никак не вязалось с ее представлением о Рут. Подруга бессвязно бормотала о том, что у нее галлюцинации и что она сходит с ума. Карианна не поверила ей, она была убеждена, что Рут задремала на диване и видела кошмар. Карианна по себе знала, насколько правдоподобными и страшными могут быть такие сны. Она уложила Рут в постель, наутро та как будто пришла в себя, и Карианна забыла про этот случай.

Однако вскоре после Рождества они болтали вдвоем в кухне. Рут как ни в чем не бывало, в расслабленной позе сидела на стуле, по другую сторону небольшого стола, и, улыбаясь, собиралась ответить на что-то Карианне…

…как вдруг она исчезла.

Карианна на несколько долгих, растянутых мгновений застыла в неподвижности на своей табуретке.

Потом поморгала. На стуле по-прежнему было пусто.

Карианна ухватилась за край стола и, наклонившись вперед, позвала Рут. Никто не откликнулся.

Карианна встала, так резко оттолкнув табуретку, что она стукнулась о стену, нагнулась и заглянула под стол, потом в замешательстве обвела взглядом кухню: она была совершенно пуста.

Спрятаться тут было негде. Чулан? Сомнительно, он слишком мал, чтобы вместить человека. На всякий случай Карианна открыла дверцу: пылесос, гладильная доска, щетка для пола, таз.

— Рут?! — снова бессмысленно позвала Карианна. И побежала в гостиную, искать и кликать там. В уборной? В комнате Рут? У себя в комнате? Что же это такое?

— Хватит изображать-то, — послышался голос у нее за спиной. Карианна вздрогнула и обернулась.

— Ах вот как! — закричала она. — Значит, это твоих рук дело! Что ты натворил с моей подругой?

— Ты бы лучше покопалась в своих поступках, — отвечал гном, который с независимым видом стоял на зеленом ковре и довольно щурился, глядя на нее снизу вверх. — Должна была уже сообразить, что я мало что могу совершить в этом мире без посторонней помощи.

— Я?.. Я ничего такого не сделала. — У Карианны подкосились ноги, и она осела на пол рядом с гномом, так что его сморщенная рысья мордочка оказалась на расстоянии вытянутой руки от нее.

— Поступки человека очень тесно связаны с тем, кто он такой, — сказал он. — Кое-что мы про это знаем, а многого еще не знаем, но мне ясно одно: нет такой силы, которая могла бы повернуть вспять твою дорожку.

— Проваливай, откуда пришел! — бросила ему Карианна. — Оставь нас в покое, от тебя одни только огорчения!

— Я?.. Я ничего такого не делал, — передразнил ее гном. — Все, что я обещал тебе, я выполнил, и выполнил честь по чести. Ты бы лучше сама держала обещания и перестала клясть жизнь. У тебя жизнь как жизнь, и идет она своим чередом.

Карианна зажмурилась и прикрыла лицо ладонями. Избавив себя по крайней мере от вида гнома, она, однако, не спаслась от его запаха, который так и бил в нос на фоне привычного сухого воздуха гостиной.

— Уходи, — шепотом попросила она.

Когда она открыла глаза, от гнома остался один только запах: на зеленом ковре больше никого не было.

— Рут, — чуть слышно проговорила Карианна, поднимаясь на ноги.

И тут из кухни донеслось что-то вроде вздоха или сдавленного рыдания, и Карианна помчалась туда. На полу, опираясь о стул, на котором раньше сидела, полулежала Рут… Но в каком состоянии! Она была мокрая и дрожала, лицо было землистого цвета, темная челка прилипла ко лбу, на одной руке надет грязный шерстяной носок.

— Рут, — прошептала Карианна, опускаясь на корточки рядом с ней. — Что… что ты такое делала?

Затем в ней возобладало чувство долга. От страха, от холода, от боли в запястье Рут совершенно растерялась, и Карианне пришлось подтянуться — задавать вопросы и требовать объяснений было некогда, с этим нужно было потерпеть, а пока что она помогла Рут снять мокрую одежду, согрела молока, заказала такси и отвезла ее к врачу. Подруга споткнулась дома о половик, сказала Карианна в пункте «Скорой помощи», и, падая, подставила правую руку: такие случаи, как она знала, были не редкостью.

Карианна взяла на себя все заботы.

Можно сказать, что первый испуг остался позади. Теперь ей, пожалуй, было даже любопытно, случившееся как бы подтверждало то, в чем Карианна всегда была уверена, но чего не допускал никто из окружающих. Жаль только, что это произошло не с самой Карианной, а с Рут.

Рут была совершенно не приспособлена к подобным перипетиям, и Карианна пробовала подбодрить подругу, обсудить с ней случившееся, вызвать ее на откровенность; тут должен быть некий смысл, некая закономерность, наверняка можно выработать какую-то манеру поведения… Но Рут сопротивлялась, она не желала говорить о происшедшем, она была смущена и подавлена. Интересно, в прошлое или в будущее переносится Рут, рассуждала Карианна. Может быть, ее затягивает мир, параллельный нашему, столь же реальный, но более труднодоступный? Перестань, умоляла ее Рут. Она не хотела ничего знать, она не хотела думать о случившемся; поскольку ни выяснить что-либо, ни научиться управлять этими перемещениями было, на ее взгляд, невозможно, Рут хотела только одного: избежать повторения.

Однако неделю спустя, когда Рут начала понемногу приходить в себя от шока, она снова «исчезла». Это случилось на работе, и на сей раз Рут, конечно же, больше всего переживала за детей: что, если бы она пропала у них на глазах? Что, если бы она в эту минуту держала кого-нибудь из них? Как ей быть? Она не может, не имеет права рисковать…

И Рут взяла больничный, засела дома и стала ждать, бледная и перепуганная. Случай повторился, и не однажды, исчезновения стали происходить регулярно, сначала с большими промежутками, затем все чаще и чаще.

Рут не привыкла к такому, у нее не было опыта общения с миром, в котором перед тобой возникали во тьме серые духи, в котором между рамами мутного чердачного окна на Хегдехаугсвейен вился рой ангелов.

Карианна волновалась за подругу. К тому же она была уверена, просто убеждена, что положение не безвыходное, что можно так или иначе подладиться к этому бреду, найти способ управлять им.

— Все наверняка связано с твоим состоянием, Рут, — попыталась втолковать Карианна, когда в очередной раз после тренировки застала Рут на диване в гостиной, исцарапанную, голодную и совсем поникшую. — Дело тут либо в твоих поступках, либо в мыслях, которых ты даже не замечаешь…

— Хватит, — усталым голосом попросила Рут. — Я не хочу ничего знать, я хочу избавиться от этого, понятно? Я не верю в это!

Карианна отступилась, она пошла в кухню и сделала своей измученной подруге три больших бутерброда с паштетом и сардинами, затем сварила ей кофе, крепкий черный кофе с сахаром, корицей и гвоздикой, а уже потом достала вату, перекись и пластырь и обработала все ссадины, которыми были покрыты ноги Рут.

На следующий день Карианна зашла по дороге с работы в спортивный магазин и купила легкий нейлоновый рюкзак, термос и аптечку первой помощи. Запасла сухой паек, нож, пакет сока, моток веревки. Если подруга не в состоянии сама позаботиться о себе, пусть даст похлопотать другим!

Это обязательно пройдет, считала Карианна, ситуация как-нибудь разрешится, да и, честно говоря, не так уж все страшно. Ничего хуже разорванных связок на руке пока что не случилось. Рут просто нужно смириться с тем, что мир устроен несколько иначе, чем она представляла себе, и тогда она наверняка отыщет способ положить этому конец… либо рано или поздно приспособится, научится жить с этим.

Даниэлу Карианна уклончиво сказала, что у подруги возникли кое-какие проблемы и она сидит на больничном. Рут страдает упадком сил, у нее бывают приступы страха, в общем, она переживает кризис.

Карианна не хотела раскрывать чужую тайну, она понимала Рут, которую повергала в отчаяние мысль о возможном ее обнародовании: родственники, друзья, коллеги… врачи, газеты… Что скажут люди? Как она будет чувствовать себя потом, под устремленными со всех сторон взглядами?

Все остальное Карианна совершенно свободно обсуждала с Даниэлом.

Между ними не стояло преград, если они иногда молчали, то по обоюдному согласию.

Они много гуляли вдвоем — с тех пор как на землю лег снег, они по субботам и воскресеньям брали лыжи и отправлялись бродить далеко в глубь Нурмарки. Они вместе коротали время у Даниэла: Карианна забиралась с вязаньем в огромное кресло, а он читал, готовясь к экзамену по социальной этнографии. Они ходили вместе в кино и до изнеможения любили друг друга на скрипучей тахте, чтобы потом, лежа в обнимку под одеялом, изучать один другого — с помощью пальцев, губ, поведанных на ухо секретов. Карианна могла говорить с Даниэлом обо всем… или почти обо всем. Кое-каких тем она, по собственному наблюдению, все же страшилась, даже теперь: родители, ребенок, Мимми… Но она хотя бы затрагивала их, чего не позволяла себе ни с кем другим, так что неудивительно, если она не сразу решалась вдаваться в подробности, они с Даниэлом еще успеют обсудить их. Ей казалось, что он слушает, схватывая не только основную мысль, но и некоторые нюансы, он улавливал больше, чем она рассказывала.

Близнецы, думала она, мы просто-напросто близнецы: мы знакомы друг с другом всю жизнь, мы все понимаем, все знаем, мы только забыли некоторые детали, но и они вспоминаются, стоит лишь заговорить о них.

Она расспрашивала, слушала, изучала его…

Даниэл утверждал, что у него было хорошее детство, и она верила ему. Она видела перед собой сильного, бойкого мальчугана, жившего в просторном доме, видела добрых родителей, сестру, которая была на десять лет старше его, всех его родственников, соседей, приятелей, представляла, как он играет в футбол и ходит в школу. Он в основном отзывался о своих близких приязненно, прорывавшееся иногда раздражение искупалось его сочувствием к ним. Сознание того, что он приемный, было важно для Даниэла, он ценил условия, в которые попал, однако, с другой стороны, не похоже было, чтобы это наложило сколько-нибудь серьезный отпечаток на его развитие. Он рассказывал об этом легко, едва ли не шутливо. С тех пор как он подрос и начал отдавать себе отчет в том, насколько разительно отличается по внешности от других членов семьи. Даниэл стал фантазировать о «настоящих» родителях. Стоило ему повздорить с приемной семьей, как разыгрывались фантазии: вот возьмет и сбежит «обратно», он ведь на самом деле не обыкновенный саннвикский мальчишка, а принц: они не понимают его, а «настоящая» семья обязательно поймет. Карианна узнавала многие из этих идей по собственному детству, и на ее долю, судя по всему, выпало куда больше сложностей, чем на его. Маленькому человеку уже в нежном возрасте приходится свыкаться с одиночеством, мириться с вырастанием из мира, в котором о тебе заботились и в котором ты чувствовал себя в полной безопасности, и приобщением к другому, в котором ты все в большей степени должен решать и делать выбор сам, переживать разочарование оттого, что твоя семья не есть единое целое, вращающееся вокруг тебя, а представляет собой собрание личностей с очень разными, зачастую противоречащими друг другу интересами. Как же, как же… Карианна тоже когда-то грезила о том, что ее «настоящая» семья держит овцеводческую ферму в Новой Зеландии.

Однажды Даниэл поведал ей, как несколько раз, оставаясь дома один, пытался звонить по телефону. Он набирал случайные номера в надежде, что ему ответят его «настоящие» родители. Рассказывая об этом, он от души смеялся, но Карианне было не до смеха. Она видела перед собой одинокого мальчика в продранных на коленках штанах, с печальным, исполненным надежды взглядом. Ей было больно.

Скорее всего, он мало страдал от одиночества, во всяком случае, не больше других. Он был энергичен и сообразителен, пользовался всеобщей любовью, хорошо играл в футбол. Отец его работал врачом в больнице, мать преподавала в старших классах школы, оба были люди отзывчивые и искренние, они, не таясь, отвечали на все его вопросы. После рождения дочери они хотели завести себе еще одного ребенка, но у них не получилось. Тогда они поехали в детский дом и взяли Даниэла. Ему было полтора года, и они были счастливы. Раньше у него были другая мама и другой папа, цыгане, поэтому он смуглее остальных членов семьи и у него такие густые и черные волосы.

Он удовлетворился этими сведениями. И все же стал втихомолку впитывать в себя всю информацию, имеющую отношение к цыганам. Через некоторое время у него сложилась весьма неоднозначная картина.

Цыгане были дикарской народностью и знали толк в лошадях: стоило цыгану шепнуть несколько слов на ухо строптивому коню, как конь успокаивался, делался ручным и покладистым.

Лошади? Само собой разумеется, Даниэл встречался с лошадьми, и с гнедыми эстланнскими битюгами, и с крепкими лошадками южного и западного побережья, в детстве он даже катался на такой смирной коняге для отпускников. Однако никакого особого пристрастия, расположения или интереса к лошадям он не испытывал. Однажды он было завел «разговор» с конем, но животное только безразлично тряхнуло гривой и продолжало как ни в чем не бывало щипать травку.

Музыка. Цыгане — народ музыкальный, это было общеизвестно. Они — прекрасные скрипачи.

У родителей Даниэла стояло в доме пианино, и мама нередко садилась к нему и играла романсы и этюды. Даниэла это раздражало. Он записался в школьный духовой оркестр, выучил ноты, и ему выдали трубу, но он тут же охладел к занятиям. Он любил музыку, такую же, какую любили его друзья, но играть самому ему вовсе не хотелось.

Цыгане воровали. И дрались, да еще с ножами…

Даниэл чужого не брал. А драться дрался, если его к этому вынуждали, но сам обычно в драки не лез и удовольствия от них не получал.

Цыгане славились непоседливостью. Будучи детьми природы, они любили волю и не желали селиться в домах, они чахли и умирали, если приходилось надолго задерживаться в одном месте.

Даниэл, сколько себя помнил, всегда жил в старинном особняке на окраине Саннвики, но чувствовал себя при этом превосходно и умирать не собирался. Правда, он любил взять палатку и отправиться с товарищами в лес, а еще он любил летние каникулы, на которые они всегда куда-нибудь уезжали. Так что, кто знает, может он действительно все-таки цыган?..

Но такая мысль смущала, и он гнал ее от себя.

Лет в шестнадцать-семнадцать Даниэл пережил период бунтарства, когда снова всплыли на поверхность некоторые идеи, мучившие его в детстве. Ему было грустно и неприютно в этом мире, он много времени проводил в раздумьях. Тело его исходило неудовлетворенной страстью, в голове кипели мысли и чувства, он не знал, как правильно сложить мозаику окружающего мира, чем заняться, не мог уразуметь, кто он такой. Раньше у него было полно друзей, теперь он стал одиноким и нескладным. Он влюбился — и очень страдал. У матери обнаружили рак груди, ей сделали операцию, так что родители были поглощены собственными проблемами. Его сестра Сесилия недавно вышла замуж и на радостях почти не навещала отчий дом, лучший Друг Даниэла завел себе пассию.

Учеба всегда давалась Даниэлу легко, однако во втором классе гимназии ему вдруг все опостылело: он пристал к одной компании, начал покуривать, баловаться гашишем, целыми днями слонялся по городу. Раза два он попадал в нехорошие истории, его принимали за пакистанца, однажды чуть не пришибли за это. Даниэл обнаружил, что обладает привлекательностью для женщин. Тогда же он впервые в жизни напился пьяным.

Он стал исподволь наводить справки и в конечном счете выяснил, где в городе живет цыганская семья. Ему еще не исполнилось восемнадцати, так что он не имел права официально узнать свою прежнюю фамилию, имена биологических родителей. Он был уверен, что его усыновителям все известно; как оказалось впоследствии, он ошибался, но тогда он рассердился, разобиделся на них за то, что они не хотят ему помочь. Он считал, что они сговорились отнять у него родню, на знакомство с которой он претендовал. Они лишили его даже собственной фамилии, и что теперь? Теперь у них, видите ли, нет на него времени! Правда, болеет мать. Но у нее же ничего серьезного… Ему не приходило в голову, что от него могут что-то скрывать — из лучших побуждений, но, по-видимому, зря…

В один прекрасный день он набрался храбрости и поехал по адресу, который раздобыл. Невысокая новостройка выглядела необитаемой: никто не открыл, когда он позвонил в дверь, на автомобильной стоянке перед домом было пусто. На мостовой гоняли мяч двое русоголовых мальчишек, один из них при приближении Даниэла сплюнул на землю, и оба по-девчоночьи фыркнули.

— Цыганов нету дома! — заорал ему вслед звонкий голосок, когда Даниэл уже уходил по дороге прочь.

В следующий раз он застал хозяев.

Вероятно, цыган тут было больше, чем одна семья, на стоянке теперь собралось множество машин и четыре прицепа. Трое парней лет по двадцать мыли автомобили, в окне мелькнула пожилая женщина, вышедшая из дома девушка прокричала что-то ребятне, носившейся между машинами.

Даниэл хотел было повернуться и уйти, но, подбодренный спокойным, вопросительно-дружелюбным взглядом одного из молодых людей, решился все же изложить свое дело.

Парни плохо понимали по-норвежски, Даниэл только потом сообразил, что некоторые из них — французы, ему надо было сразу вычислить это по номерам машин, а он в своем смятении обращал внимание только на людей.

Они выслушали его запинающиеся объяснения, и, кажется, один таки разобрал, что говорит Даниэл, хотя ничего не ответил, а лишь положил руку ему на плечо и показал на раскрытую дверь прицепа. Даниэл прошел к фургону, в котором сидели и разговаривали трое взрослых мужчин. Они мгновенно смолкли и хладнокровно, с недоумением посмотрели на Даниэла.

— Я… я ищу своих родственников, — начал Даниэл. — Я даже не знаю, как их зовут, но мне кажется… В общем, я цыган.

Они замерли, продолжая мерить его взглядами.

Даниэл не мог назвать фамилии, у него не было никаких документов, никаких доказательств. Он мог предъявить им только свой возраст и свою физиономию.

Один цыган резко встал и, выйдя из фургона, принялся рассматривать Даниэла в ярком солнечном свете. Цыган был невысокого роста, коренастый, по виду человек сильный и решительный, с пробивающейся у висков сединой. Он крикнул что-то двоим мужчинам внутри прицепа, ему ответили — весело, хотя и довольно равнодушно.

— Мы не уверены, что ты попал по адресу, — сказал цыган Даниэлу. — Ты вроде бы похож на нашего, а может, и ошибаешься. Пойдем лучше спросим бабушку. — И он двинулся к низкому дому, не поджидая Даниэла и не оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли он следом.

Большая гостиная производила впечатление светлой и несколько пустоватой по сравнению с норвежскими домами, в которых Даниэл привык видеть больше мебели, но все тут было очень чисто и аккуратно, очень прибрано. Цыган открыл дверь в соседнюю комнату и сказал что-то находившимся там людям. Потом он обернулся и с улыбкой пригласил Даниэла сесть: вдоль стен выстроилось множество стульев. Даниэл последовал его приглашению, волнуясь и чувствуя себя не в своей тарелке: он уже жалел, что затеял это. Вскоре в комнату вошли две женщины, одна постарше, а вторая, как показалось сначала Даниэлу, совсем молоденькая. Это была смуглая, пышнотелая красавица с иссиня-черными волосами, которые волнами спускались по спине. Впрочем, Даниэл быстро смекнул, что она не девочка; нечто неуловимое в ее фигуре, в доброжелательном уверенном взгляде напоминало ему мать, в ней присутствовала теплота. Вероятно, женщине было за сорок, вокруг глаз уже образовалась сеть морщинок.

Цыганки поздоровались с Даниэлом и сели, мужчина, проводивший его сюда, следил с дивана за разговором, время от времени улыбался, но молчал.

Беседу с Даниэлом вела та, что была помоложе, старая цыганка, видимо, не владела норвежским.

Знает ли он фамилию родителей?

Нет.

Почему ему кажется, что он — «ром»?

Он не уверен, но ему всегда говорили, что…

А как его зовут?

Даниэл. Даниэл Йорстад, настоящей фамилии он не знает. Когда ему исполнится восемнадцать, он сможет пойти и выяснить, но до этого ждать больше полугода…

Теперь возбужденно затараторила пожилая цыганка, молодая послушала, кивнула и, обернувшись к Даниэлу, впервые по-настоящему улыбнулась ему.

— Может быть, ты и прав, — мягко проговорила она, и от этой ее мягкости и выдержанности у Даниэла полегчало на сердце. Он хотя бы перестал нервничать. — В то время мы как раз потеряли двоих детей, годовалого мальчика и девочку, которой был всего месяц от роду. Явились полицейские… и забрали у нас детей.

— Забрали детей! — изумился Даниэл, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод.

Женщина кивнула.

— Это случилось зимой, — продолжала она, — моя семья была очень бедная, и мы жили в шатрах. Норвежская комиссия по опеке отдала обоих в детский дом. Если ты тот самый мальчик, значит, ты сын моей тетки. А тетка с мужем почти сразу после этого погибли в автомобильной катастрофе. Бабушка считает, что ты, наверное, прав. Ты похож на наших ребят. Но хорошо бы все-таки уточнить, как звали твоих родителей.

Даниэл обещал сделать это, он еще некоторое время посидел у цыган, рассказывая про себя и про свое детство… А живется ему хорошо. Да, он обязательно придет, да-да, он попробует разузнать…

Пожалуй, Даниэл никогда еще не был так обескуражен: он совершенно иначе представлял себе эту встречу. А чего он, собственно говоря, ждал? Что они кинутся ему на шею? Что стоит ему только задать вопрос — и он нападет на своих родителей, братьев и сестер? Что он почувствует себя среди них как рыба в воде, что он по мановению волшебной палочки овладеет языком, что за него выдадут черноокую цыганскую принцессу, а потом посадят на вороного коня с серебряной уздечкой, в отделанное серебром седло и он поскачет со своей принцессой в ночную тьму?

Конечно, именно об этом он и мечтал, и еще о многом другом.

Во всяком случае, он не предполагал, что будет испытывать такую отчужденность.

Интересно, что в этих его родственниках не оказалось ничего экзотического, они были куда будничнее, чем он рассчитывал. Они встречали его любезно и приветливо и, по всей видимости, радовались, когда он приходил в гости.

Но он совсем не знал их…

Он не понимал языка, не разбирался в их обычаях, слишком многое не совпадало с его прежними понятиями о них: он обнаружил, что в их жизни нет ни размаха и удали, ни хитрости, нет никакой мистики, романтики или риска. Они самые что ни на есть обыкновенные люди. Просто они живут несколько иначе, чем с детства привык жить он.

Даниэл уходил от цыган подавленный и разочарованный.

Он ведь лелеял неясную мечту о том, как воссоединится со своей родней, как будет вместе с ней скитаться по свету, как обретет свое подлинное «я». Мечта не выдержала первого же столкновения с действительностью. Даниэл понял, что он никакой не цыган. Он — норвежец.

Кстати, они не называли себя «цыганами», у них было слово «ром», что значит «человек», а Даниэл и этого раньше не знал. Он не умел говорить на их языке, его познания о собственном народе не превышали уровня среднего норвежца, то есть сводились к нулю.

Он начал читать подряд все, что нашлось о цыганах в библиотеке. Со временем он выяснил, что его матерью действительно была тетка той женщины, с которой он разговаривал в первый раз. Женщину звали Розой, и он еще неоднократно ездил туда в гости, и семейство с удовольствием принимало его, и все же он оставался — и обречен был навсегда остаться — не более чем гостем.

Он наконец-то осознал, что его «настоящей» семьей была та, в которой он провел детство. Его связывали с ней тысячи нитей, все ее члены любили его, а он любил их. У него был «папа», его отец, была «мама», его мать, была Сесси, его сестра Сесилия, как бы она ни отдалилась от него из-за своего замужества… И осознав это, он мало-помалу оказался в состоянии вести с Сесси разговоры; раньше он считал, что она невероятно задирает перед ним нос, но, скорее всего, это вообще характерно для старших сестер. Даниэлу понравился его зять: Эйвинн держался непринужденно, по-свойски. Сесси и Эйвинн были сторонниками леворадикальных взглядов, со временем они вступили в партию марксистов-ленинцев и способствовали тому, что у Даниэла тоже возник интерес к политике. Мать выздоровела, операция, очевидно, приостановила процесс, и Даниэл только теперь узнал, насколько грозной была ее болезнь. Он хорошо сдал выпускные экзамены, поступил в университет, отслужил положенный год в армии, а вернувшись, с головой ушел в бурный и обманувший его надежды роман. Его возлюбленная была на пять лет старше Даниэла, разведена, имела трехлетнего ребенка. Живя в ее квартире на Синсене, Даниэл пытался заниматься историей и философией, но занятия шли туго. Он понял, что предпочитает этнографию. Он с увлечением отдался работе в Афганском комитете и читал все, что попадалось ему под руку об Ирландии и Палестине. Он даже начал интересоваться политэкономией.

Затем он разругался со своей любовью, она выгнала его из дома, и Даниэл вынужден был переехать обратно к родителям, в Саннвику.

Он был донельзя огорчен и рассержен. Выкинуть его из дома! Как квартиранта, как негодную мебель, как шваль! Значит, все ее слова были враньем. А его представления о жизни не стоили ломаного гроша, оказались мыльными пузырями.

В этот семестр он забросил учебу и проматывал ссуду на образование, мстя за себя каждой встречной женщине.

В конечном счете его привела в чувство мать. Она заявила ему, что достаточно навозилась с малыми детьми: ему следует либо вести себя прилично, либо покинуть родительский дом; он уже взрослый и должен смириться с тем, что не каждый раз в жизни будет выходить так, как хочет его левая нога; мать всем сердцем любит Даниэла, но содержать его она больше не намерена; если он еще раз явится домой пьяным и разбудит их в три часа ночи, его выставят за дверь и пусть ночует где угодно, хоть в вытрезвителе.

Через пару дней он опять пришел домой пьяным. Было половина второго. Спустя три недели после этого случая он снял себе комнату на Хегдехаугсвейен, устроился работать в закусочной на Майорстуа и начал снова посещать лекции в университете.

— Неужели ты больше не бываешь у своих родственников? — спросила Карианна, прижимаясь щекой к теплой, нежной коже его плеча. Время было позднее, в ночь на пятницу, и им давно пора было спать, но так хорошо лежать вместе под одеялом и разговаривать.

— У моей цыганской родни? — переспросил Даниэл. — Иногда бываю, но, признаться, давно уже не навещал их. Понимаешь, довольно тяжко находиться с кем-то в родстве… и в то же время ощущать себя чужаком.

— А тебе разве не любопытно? — не унималась Карианна. — Мне было бы интересно.

Он пожал плечами.

— Я знаю о своих так называемых корнях не меньше, чем ты о своих. Мои корни в Саннвике, с ответвлениями в Саннефьорд и в Лиллехаммер. Те несколько слов, что я знаю по-цыгански, я выучил уже взрослым. А околачиваться там и совать свой нос в чужие дела мне кажется не слишком вежливым. Хотя, естественно, мне было любопытно, интересно… и я продолжаю интересоваться ими. Ты, например, знаешь, что цыганский язык относится к той же группе, что и санскрит?

Карианна покачала головой.

— Или что практически все норвежские цыгане были истреблены во время второй мировой войны? — Он вздохнул. — Я только постепенно разобрался, почему они так сдержанны, можно сказать, настороженны к незнакомым.

Целая куча моих родственников погибла в гитлеровских концлагерях. В начале войны они пытались прорваться обратно в Норвегию, но их не пустили через датскую границу и арестовали. После войны в Норвегию вернулась лишь горсточка цыган. Теперь их в общей сложности человек сто, все из одного рода. Собственно говоря, цыгане были первыми норвежскими иммигрантами, и, мне кажется, им удастся и впредь сохранять свою самобытность. Если они сберегли ее до сегодняшнего дня, почему бы им не суметь и дальше? На это работает и их настороженность, бдительность. Им плевать, что их образ жизни расходится с общепринятым в Норвегии, они стоят на своем. Они норвежцы… и в то же время «рома», такими они и останутся. По-моему, нам следует примириться с этим. Нам следует признать и своеобразие пакистанцев, вьетнамцев, чилийцев, не пытаясь во что бы то ни стало переделать их всех в добропорядочных норвежцев. А вот я норвежец. «Ром» — это особое мировоззрение, и оно никак не связано с твоей физиономией. Я никогда не смогу стать никем, кроме норвежца.

Карианна понимающе кивнула. Ей казалось, она понимает и то, что осталось невысказанным, что она узнавала по своему опыту и что трогало ее до глубины души. Она раскинула руки, обняла Даниэла и, зажмурившись, прильнула к нему. Она любила его — это было единственное слово, которое правильно описывало ее чувство к нему.

Сразу после Рождества Даниэл в первый раз затащил Карианну к своим родителям.

Она боялась этого визита, не хотела идти к ним. Слишком свежа была у нее память о родителях Бьёрна, о вилле в Нурстранне, о напускном радушии, о моложавой матери с художественными наклонностями, которая ткала гобелены и делала лоскутные коврики с аппликацией. Карианна не была готова к роли невестки…

Но у Даниэла все оказалось иначе.

Поначалу Карианна держалась натянуто и замкнуто, однако через час-другой она оттаяла, расслабилась и отбросила свою осторожность, сообразив, что защищаться не от кого.

Йорстады жили в белом деревянном доме, стоявшем посреди запущенного сада. Все тут было просто и без претензий. В прихожей пахло специями и сдобным тестом, кофе пили в кухне. Чашки были с розочками и золотой каймой. Занавески в кухне клетчатые, гостиная просторная и светлая, с удобной, хотя и сильно обшарпанной мебелью, старинные вещи соседствовали здесь с современными, вокруг стола шаркал на негнущихся лапах золотистый ретривер с седеющей мордой, который переходил от одного к другому, кладя эту морду на колени, пока его не прогнали на место, в его корзину в передней. Отец Даниэла был высокий, сильно полысевший человек со сдержанным юмором, которым были окрашены все его высказывания. Мать…

Мать Даниэла звали Май. Менее властную натуру трудно было себе представить. Май взяла Карианнину руку обеими своими ладонями и, глядя в глаза, сказала, что ей очень приятно познакомиться с Карианной, Даниэл им рассказывал о ней. Май говорила рассудительно, с неторопливым спокойствием и сердечностью. Теплотой и сердечностью была проникнута и вся ее внешность: лицо было круглое, рот большой, с пухлыми губами, каштановые с проседью волосы крупными локонами обрамляли голову. На Май было кирпично-красное шерстяное платье с широкой юбкой, под которым, очевидно, было мягкое и пышное тело. И хотя Карианна знала, что одну грудь заменяет протез, предположить что-либо искусственное у такой женщины было невозможно.

Все в этом доме подчинялось простому и естественному распорядку. К кофе поспели из духовки булочки. Попозже был ужин: хлеб домашней выпечки и копченая скумбрия с яичным соусом, холодная свинина, варенье и чай с тонкими ломтиками лимона, синяя скатерть, белые чашки с надбитыми краями… Цветущий рождественский кактус и бегония на подоконнике.

Когда отец Даниэла зажег камин, в гостиной распространился запах ароматических веществ.

Здесь неоткуда было ждать опасности, тут не требовалось притворства, и Карианна ходила по дому как во сне.

Вот где провел свое детство Даниэл. Она представляла себе маленького мальчика, тенью застывшего возле окна, нос приплюснут к стеклу с нарисованными морозом узорами, взгляд устремлен на голубой снег в саду, звездная ночь, иней на яблоневых ветках. А внутри, в комнате, елка с зажженными свечами, на ней ангелочки и цепи из глянцевой бумаги, кое-как склеенные торопливыми детскими руками, корзиночки, аккуратно сплетенные мамой и старшей сестрой, мишура… Полученный в подарок поезд. Рождественские грезы, мечты о снеге, и в каждом сердце долгая норвежская зима.

Снегопады. Мокрые рантовые сапоги, кусачая вязаная шапка, варежки, забытые в садовом сугробе, теплые руки взрослого, растирающие посиневшие, прихваченные морозом пальцы. Снежные бабы, снежные фонари[14], лыжные трамплины, которые, казалось, сооружаются специально для того, чтобы пускать по ним пластмассовые бутылки из-под кока-колы: они так здорово переваливаются через край и катятся по склону, а потом зарываются горлышком в снег. Мама, иди посмотри! Мама, можно мы возьмем свечку? Ах, какой вы красивый фонарь построили, малыши! Сейчас мы зажжем свечу, и вы залезете внутрь, и я принесу горячее какао с булочками, и вы снова согреетесь, а вечером мы будем любоваться вашим фонарем из окна. Ой, какой ты сопливый, Даниэл! И куда ты задевал свой шарф?

Запахи… Одеколон в маминой сумочке, приятный табачный дух от папиных рук, теплое тело взрослого, у которого можно посидеть на коленях, мыло и зубная паста в ванной, горящие свечи на именинном торте, запах чистой, только что выглаженной одежды. Парфюмерный аромат фруктовой воды, которой угощают в праздник. Запах мокрой собачьей шерсти. Запах влажной земли весной и свежескошенной травы с розами летом, врачебный запах, который издавала папина одежда, когда он приходил домой после больницы, а несколько позже — запах школы от мамы: мел, губка для стирания с доски, пот, в общем, все, чем пахнет класс.

Стирка белья, мальчик помогает тянуть простыни и пододеяльники, но не умеет как следует складывать их, смех, мелкие нагоняи, приключения и пластырь с йодом, грозы, паркие осенние дни, свежее клубничное варенье и осы…

Все это продолжало жить в укромных уголках дома, и Карианна полной грудью вбирала в себя этот домашний дух.

В тот первый вечер она в основном молчала, но перед самым уходом, в дверях, она поблагодарила Май и, взяв ее за руки, широко, радостно улыбнулась ей.

Май тоже пожала ее руки.

— Мы ждем тебя снова. Карианна, — покойно и ласково молвила она. — А если наш сыночек будет противиться, приходи одна!

К автобусной остановке Карианна и Даниэл шли под снегом, тесно прижавшись друг к другу. Снежинки лепились к темному чубу Даниэла и таяли от соприкосновения с его лицом. Кругом было белым-бело. В заснеженной тиши всплывали воспоминания о церковном перезвоне, о бубенцах и синеватых тенях в заиндевелой березовой роще.

Карианна рассыпалась в похвалах Май. Даниэл был настроен скептически.

Она пробовала объяснить ему, что испытала там, в их белом доме. Они с Даниэлом сегодня позволили себе поход в «Noble Dancer»[15].

Карианна только что получила жалованье, и платила за обоих она.

— Ты не можешь всерьез считать, что мне жилось так, как ты себе придумала, — сказал Даниэл, позволив ей выговориться. Карианна молчала и растерянно смотрела на него. Она отказывалась понимать Даниэла. Он был расстроен, чуть ли не злился.

— Но ты говорил… — начала она, однако Даниэл тут же перебил ее:

— Да, черт возьми, у меня было хорошее детство, мне не на что жаловаться, я ничего не имею против своих родителей! Только все это… Ты рассуждаешь, как будто… В общем, это неправда.

— Нет, правда, — возразила Карианна. — Я сама видела!

— Тьфу ты, Господи! Угораздило же связаться с ненормальной…

Даниэл рассвирепел. Лоб его нахмурился, рот превратился в узкую полоску.

Они так и не нашли общего языка, и дело кончилось тем, что Даниэл пересел за соседний столик и принялся кадрить очаровательную блондинку с конским хвостом и звонким, переливчатым смехом. Карианна ушла. Она готова была драться, кричать и кусаться. Готова была обзывать его последними словами. Готова была пнуть ногой в живот и смотреть, как он будет корячиться на снегу, а потом бить еще, еще и еще… Она уже не помнила причину ссоры, она только знала, что не потерпит такого обращения с собой; ей даже не хотелось отплатить ему той же монетой и, подцепив какого-нибудь мужика, притащить его в пику Даниэлу на Тересесгате. Даниэл не смеет так вести себя, не смеет, и все тут!

Дома было пусто, в гостиной горел свет, на столе лежала раскрытая книга, в магнитофоне горел зеленый огонек. Карианна заглянула в комнату подруги: никого.

— Рут! — позвала она.

Ответа не последовало.

Она не стала гасить свет, а налила большую кружку молока, поставила ее на стол перед пустым креслом и пошла спать.

Это уже слишком, это делается невыносимо, она больше не в состоянии волноваться за других.

Даниэл не позвонил ни завтра, ни послезавтра. Договора у них никакого не было, а идти искать его на Хегдехаугсвейен Карианна на хотела.

Зато в пятницу она поехала в Саннвику, одна.

Там оказалось так же чудесно и романтично, как в прошлый раз: запахи, старый пес, который ковылял по дому, царапая когтями дощатый пол, черное полированное пианино в углу гостиной. И Май, удивленная и обрадованная приездом Карианны, может быть немного уставшая после рабочей недели. Отца Даниэла, Руала, не было дома. Они с Май сидели на кухне, пили чай с булочками и болтали, как будто были давними подругами.

Май была сама невозмутимость. Пышное тело, спрятанное под клетчатой юбкой, джемпером и толстой кофтой. Волосы, мягкими волнами расходящиеся от высокого лба. Некоторый намек на двойной подбородок… и взгляд темно-серых глаз, чуточку утомленный, чуточку озабоченный, но в основном спокойный.

Зашел разговор о Даниэле, и Карианна вдруг захлюпала носом над чашкой. Май почти ничего не говорила, но одно ее присутствие рядом, ее внимание служили своеобразным утешением. Потом Карианна рассказала про Рут. Эта история как будто встревожила Май куда больше, чем Карианнина размолвка с Даниэлом.

— Похоже, у твоей подруги дела совсем плохи, — сказала она. — Тебе не кажется, что ей нужна более серьезная помощь, чем та, которую можем предложить мы с тобой?

— То есть помощь врача? — переспросила Карианна. — Но врачей-то она как раз и боится. От них Рут ждет только осложнений. А помочь ей они все равно не сумеют.

— Почему ты так считаешь? — улыбнулась Май. — Конечно, нам мало что известно о психических болезнях. Но кое-что уже известно, и лучше всего в этом разбираются специалисты. Ты бы объяснила ей, а?

— Тут все гораздо запутаннее, — тихо произнесла Карианна. Она с трудом выдавливала из себя слова, сознавая: говорить то, что она собирается сказать, не стоит. И все же… — Она исчезает по-настоящему! Я видела своими глазами. Она пропадает. Внезапно. Раз — и ее нет в комнате. А потом она опять появляется.

Май сидела не шелохнувшись, между бровями у нее залегла сосредоточенная морщинка.

— Ты, Карианна, умеешь сопереживать и быть верной подругой, — сказала она наконец. — Иногда, чтобы лучше понять ближнего, нас так и тянет поддаться внушению. Но, на мой взгляд, от этого бывает мало пользы, скорее даже вред. Мне кажется, Рут такое тоже может повредить, если ты недостаточно сильная, чтобы противостоять ее страхам. Она ведь очень мучается, правда?

Карианна молча кивнула. Она чувствовала себя маленькой девочкой: она наделала кучу ошибок, а ей вместо наказания разъясняют их и помогают исправить.

— Тут-то и могут пригодиться врачи, — продолжала Май. — Они уже сталкивались с подобными случаями и научились держаться посредине между сопереживанием больному и отстраненностью. Они подталкивают его к более правильному восприятию своей болезни, к пониманию того, какой она видится нам со стороны.

— Наверное, — сказала Карианна.

Хлопнула входная дверь, это пришел отец Даниэла. Кажется, для него было приятным сюрпризом, что на кухне сидит Карианна; он достал себе чашку, и ему тоже налили чая. Они еще некоторое время побеседовали, уже втроем.

На прощанье Май сказала, пожимая Карианне руку:

— Даниэл пусть тебя не беспокоит, он может легко вспылить, но он отходчив. А вот насчет подруги я бы на твоем месте что-нибудь предприняла. Подумай о нашем разговоре, Карианна.

Карианна улыбнулась, чувствуя подступающие слезы. Она поспешно кивнула.

— Я обязательно подумаю. Может быть, ты права. В любом случае, спасибо. Приятно поговорить с кем-то… начистоту.

— Не стоит благодарности, — отвечала Май. — Я рада была познакомиться с тобой, Карианна, и не только из-за Даниэла.

В автобусе по дороге в город на Карианну снизошел несказанный покой, словно ей дали утолить жажду или излечили от болезни.

В понедельник позвонил Даниэл. Он настаивал на встрече, голос его звучал грустно. Они увиделись вечером, и Карианна поняла, почему он грустит: с ним не возобновили контракт о найме квартиры, через две недели нужно было освободить чердак в старом доме на Хегдехаугсвейен.

Обратно в Саннвику, к отцу с матерью. Его пугала даже мысль об этом.

Карианна не усматривала тут никакой трагедии, однако предпочла промолчать. Сейчас она и сама вряд ли смогла бы ужиться с родителями, но ей казалось, что у Даниэла случай другой. Хотя, конечно, станет труднее: они будут реже встречаться, будет меньше возможностей побыть наедине.

Даниэл был возбужден, нежен и полон раскаяния. Он ужасно скучал без нее, пусть она даже тысячу раз ненормальная, у него еще ни с кем не было ничего подобного, она нужна ему… Карианна верила каждому слову. Она раскрыла объятия для его обнаженного тела и распахнутой души, она обвила его руками и приникла к нему, она была счастлива.

В ту ночь Карианна осталась у Даниэла. Проснулась она спозаранку. Было еще темно, только над кроватью выделялся прямоугольник слухового окна, откуда лился желтый — городской — свет уличного фонаря. Лежа на постели, она смотрела в окно, где между стекол валялись мертвые мошки с тонкими, как папиросная бумага, крылышками, разодранными в клочья от отчаянных попыток вырваться из-за стекла.

Даниэл спал. От него исходил запах теплого сонного мужчины. Карианна не шевелилась, прислушиваясь к тому ощущению радости, которое щекотало ей лицо и проникало в мозг, в каждую косточку и клеточку ее тела.

Что может быть лучше, чем проснуться первой ранним февральским утром и нежиться в постели, нагретой во сне вдвоем с ним? Большего счастья она не могла и вообразить себе.

3

Во вторник, вернувшись с работы. Карианна заметила на полу в прихожей пятна крови.

Кровь?

Она отшвырнула от себя сумку, гостиная была пуста, в кухне тоже никого.

— Рут! — позвала она. — Рут? Где ты. Рут?!

Откуда-то рядом донеслось приглушенное бормотанье, Карианна рванула дверь в туалет, Рут лежала на полу, мокрая до нитки и в крови, одежда ее висела лохмотьями, унитаз и раковина забрызганы кровью, по полу растеклись розовые лужи крови пополам с водой. Карианна на миг застыла на пороге, непроизвольно поднеся руку ко рту, словно пытаясь заткнуть его, не дать себе тут же испустить Дух, потом она присела на корточки рядом с промокшей, но живой — слава Богу, живой — подругой и принялась расстегивать пуговицы, раздвигать лохмотья, ощупывать и осматривать.

Руки у Рут были до локтей в ранах и порезах, лицо исцарапано, свитер с брюками насквозь мокрые, окровавленные, рваные, от нее пахло кровью, водорослями и морем.

Лицо Рут было мертвенно-бледным, глаза полузакрыты, она водила головой из стороны в сторону и бормотала что-то нечленораздельное о ракушках, об острых ракушках, о том, как она не могла всплыть, как у нее нет больше сил терпеть…

Глубокая рана на одном из запястий обильно кровоточила в такт пульсу, Карианна и не предполагала, что в человеке может быть столько крови.

Она поднялась и, спотыкаясь, добрела до полки над умывальником — бинта она не нашла, но взгляд упал на висевший за дверью халат Рут. Карианна выдернула из халата пояс и, снова опустившись на корточки, как можно туже обвязала им предплечье, потом взяла зубную щетку, запихнула ее ручкой под пояс и начала вращать, чтобы затянуть жгут еще сильнее. Рут застонала, но кровь из зияющей раны приостановилась.

Руки у Рут были ледяные, под волосами расплылась по белому кафелю пола темная лужа. Ценой невероятных усилий Карианне удалось стащить с подруги липкую, промокшую одежду, она обернула Рут ее халатом, сбегала к себе в комнату, захватила оттуда одеяло и тоже прикрыла им Рут. Рут теперь лежала совершенно неподвижно, с закрытыми глазами, похоже было, что она в обмороке.

Карианна выпрямилась и некоторое время стояла рядом, не сводя глаз с Рут, затем вышла в переднюю и недрогнувшей рукой набрала номер «Скорой помощи».

— Пожалуйста, приезжайте немедленно, — попросила она. — Моя подруга… пыталась покончить с собой.

Медики были доброжелательны, действовали бойко и расторопно. Карианна успела до их приезда подтереть пол в туалете и выбросить в помойное ведро мокрые лохмотья. Она высушила голову Рут полотенцем и постаралась промыть ваткой с дезинфицирующим раствором самые большие царапины.

Карианна поехала с Рут в больницу. Все произошло за считанные минуты, она даже еще не сняла сапоги после возвращения с работы, так и ходила по дому — в куртке и шарфе, с варежками в кармане. Рут погрузили на носилки.

Карианна была раздосадована: любопытствующие соседи подсматривали в щелочки дверей, когда она вслед за носилками спускалась по лестнице; садясь в санитарную машину, она чувствовала на себе взгляды из окон. Ехали быстро, с включенной сиреной.

— Все обойдется, — успокоил Карианну один из белых халатов. — Девушка, конечно, потеряла много крови, но ее жизнь вне опасности. Такие повреждения артерий выглядят куда страшнее, чем они есть на самом деле.

Карианна молча кивнула, она сидела рядом с носилками, на которых лежало под простыней бесчувственное тело, старалась сохранять равновесие на поворотах, подпихивала к Рут ее коричневую кожаную сумку.

И вот долгое ожидание, светло-желтые коридоры, больничный запах, облаченные в белое врачи, один из которых наконец выбрал время поговорить с Карианной — в тесном кабинете, вдоль стен которого громоздились полки с историями болезни. Итак, Рут дали снотворное, а до этого она пришла в себя и металась, очевидно, дома у нее были галлюцинации. Не знает ли Карианна: ее подруга употребляла наркотики? Точно нет? Странно. Но она была в подавленном состоянии и испытывала приступы страха? Ясно. Делала ли она и прежде попытки нанести себе увечья? Ага, разрыв связок, несколько ссадин. Имя, фамилия, личный номер, место работы, близкие родственники. Замечательно. Не знает ли Карианна, чем ее подруга порезала себе лицо, чем она пыталась?.. Ничего не нашла? Ну, в таких случаях чаще всего берут бритву. Карианна наверняка обнаружит ее, если как следует поищет…

Карианна разревелась, она плакала от злости, от усталости, от запоздалого испуга.

— Мне плевать на то, чем она это сделала! — воскликнула Карианна между рыданиями. — Я только знаю, что мне надо было лучше следить за ней! Вы обязаны помочь ей. Обязаны положить ее в больницу, чтобы она получила помощь! Я не в силах больше отвечать за нее, вы не можете от меня такого требовать!

Ее вспышка, видимо, пробудила к жизни сидевшего за письменным столом утомленного, бесстрастного врача. Он встал, подошел к Карианне и, опустив руку ей на плечо, заговорил, тихо и проникновенно. Он думал, она поняла его: конечно же, ее подруга будет госпитализирована. У них не принято выбрасывать на улицу тех, кто покушался на самоубийство, не дав им сначала возможности справиться со своими проблемами. Судя по Карианниному рассказу, Рут, несомненно, нуждается в лечении. Ах, она не хочет? Но больные не всегда способны реально оценить, что им требуется. Пусть Карианна не переживает: она поступила совершенно правильно, обратившись за помощью для своей подруги. Надо будет связаться с родными. У Рут есть родители? Может быть. Карианна сама позвонит им, раз она их знает? Карианна проявила редкостное присутствие духа, вот у нее и наступила реакция. Ей, конечно, досталось. Такая ответственность. Но теперь можно и расслабиться, она передала дело в надежные руки и поступила абсолютно верно. Если бы не ее спокойствие и выдержка, Рут могла бы поплатиться жизнью. Сейчас Карианна пускай едет домой и отдыхает. Если она хочет, он даст ей снотворное. Рут проснется не раньше завтрашнего утра.

Карианна взяла себя в руки и отважилась на телефонный разговор с матерью Рут. Она должна была позвонить им, считала это своим долгом, и все же звонок был мучителен для нее, как будто это она, Карианна, трезво и расчетливо наносила им сокрушительный удар.

Домой она вернулась поздно, уставшая, заплаканная, с ноющей головой. Поднимаясь по лестнице желтого каменного дома на Тересесгате, Карианна вспомнила, что ей сегодня надо было на тренировку.

Войдя в темную квартиру, она зажгла верхний свет, стянула с себя куртку и сбросила на пол сапоги. Затем она повернулась к двери в гостиную и заморгала при виде гнома, сидевшего в стареньком кресле Мимми.

— Я хотел бы пожелать тебе всяческого благополучия, — деловито произнес он. — Надеюсь, мой скромный подарок доставит тебе несколько приятных минут.

Гном соскочил с кресла и направился по ковру к ней. В протянутой руке он сжимал пунцовую розу.

Карианна отвернулась и вышла в кухню за ведром и половой щеткой. Она бухнула в ведро стирального порошка, поместила его в мойку и открыла кран.

— Возьми же несчастный цветок и поставь его в вазу, — донеслось до нее сквозь шум текущей воды. — Ты заслужила его. — Голос был терпеливый, увещевающий.

Захватив ведро с водой, щетку и тряпку, Карианна прошла в уборную. Впечатление было тягостное: пятна засохшей крови на зеркале, на умывальнике, на унитазе, разводы на белом кафельном полу. Окунув тряпку в воду, она принялась мыть.

— Может, и не ототрешь, — поддразнил ее гном. — Кровавые пятна, говорят, остаются навсегда. Кровь людская — не водица, и не каждому дано в конечном счете стать белоснежным ангелом, даже если его омыть кровью агнца.

Она не слушала и не смотрела на него.

— Но на меня ты всегда можешь рассчитывать, — как ни в чем не бывало продолжал гном. — И хорошая работа требует вознаграждения. Я пока что поставлю твою розу в ведро, а ты уж найди времечко ею заняться.

Карианна закончила уборку, отжала тряпку и, выплеснув грязную воду в уборную, прошла на кухню.

— Как ты могла?! — притворно ужаснулся он. — Неужели не жалко прекрасного цветка? Что с тобой творится? Можно подумать, меня не хотят привечать в этом доме. А ведь говорят: коли мил сердцу, мил и дому. В сердце твоем как будто было для меня место, а?

Карианна завязала пластиковый пакет с мокрой одеждой, предназначенной на выброс, и собралась пойти на площадку и спустить его в мусоропровод, однако дальше кухонной двери ее не пустили.

— Отойди, — бросила она в пространство.

— Как же мне отойти, если я не существую? — лукаво спросил гном. — Проходи, пожалуйста. Путь свободен.

Она поневоле опустила взгляд вниз. Бесенок стоял на пороге, вытянув в сторону руки и что было силы упираясь в притолоки. Он улыбался, обнажая острые клыки на фоне узких красных губ.

— Если ты отойдешь, — пообещала Карианна. — Я, так и быть, выскажу тебе потом, что у меня на сердце.

— Ого-го! Дорого же ты готова заплатить за то, чтобы избавиться от этого мешка. Что ты там выбрасываешь?

Тем не менее он пропустил ее и низко поклонился, когда она с пакетом проследовала мимо в прихожую, а затем на лестничную площадку.

Когда Карианна вернулась, гном стоял в передней на комоде и, подбоченясь, с довольным выражением на косматой морде, смотрелся в зеркало.

Закрыв за собой входную дверь, Карианна прислонилась к косяку: у нее внезапно ослабли колени. Она тупо разглядывала темное пятнышко на желтой стене, под самым потолком, куда она незаметно для себя брызнула краской, проводя черную каемку вверху.

— Тебя не существует, — четко и раздельно вымолвила Карианна. — Как не бывает ангелов и дьяволов, как не имеют никакой силы стишки и заговоры, как нет другого мира, кроме того, в котором мы живем. Так что мои желания ни на что не влияют. А ты… Ты не существуешь. И будь добр, сгинь отсюда, дай мне жить, как я умею.

Он повернул голову к ней и осклабился, желтые глазки заблестели весельем.

— Иди сюда, милая, — ласково произнес он, — встань на полу сзади меня и посмотри-ка в зеркало. А потом скажи, кого ты там видишь и кого не видишь.

— Вали отсюда! — заорала она.

— Кое-кого можно завлечь в поток или в песок, — продолжал гном, мечтательно глядя в дымчато-серую поверхность зеркала. — Другие не позволяют так просто от себя отделаться. Смотри не смотри, а в твоем зеркале много разных картинок. — Он поднял руку и прикоснулся к стеклу кончиками пальцев. Жест был нежный, едва ли не любовный. И вдруг бесенок резко повернулся и, спрыгнув на пол, насмешливо уставился снизу вверх на Карианну. — Но я знаю одну особу, которой никогда не увидеть там того, что ей хочется, если она будет смотреть обычным способом. Бедная ты, бедная! А еще бедные те, на ком ты задерживаешь свой взгляд!

— Я больше не собираюсь слушать твои угрозы, — сказала Карианна. Она сорвала с вешалки куртку, сунула ноги в сапоги и перекинула сумку через плечо. — Ты просто обманщик и врун, от тебя ничего не зависит. Ты умеешь только болтать языком.

— Однако ты растешь над собой, — отвечал гном. — Неплохо придумала. Но все-таки пораскинь мозгами, может, еще до чего додумаешься…

— Не усердствуй, — с серьезным видом сказала Карианна, берясь за замок. — На этот раз тебе меня не соблазнить. Я гораздо лучше обхожусь в этой жизни без твоей помощи. Сейчас я иду к Даниэлу, а с тобой я не желаю иметь ничего общего, нравится тебе это или нет. Так что катись-ка туда, откуда пришел, а цветы можешь преподносить кому угодно, только не мне.

— Да ты понимаешь, что плетешь? Ну ладно, перечить не стану, пусть будет по-твоему. Больше вы меня, фрекен, не увидите, пока сами того не захотите.

Прикрывая дверь снаружи. Карианна увидела гнома в щелку: он низко кланялся ей, второй раз за этот вечер. Она щелкнула замком и пошла вниз по лестнице с неприятным ощущением, что дала обратить себя в бегство.

Она не могла сказать, кто из них двоих настоял на своем.

4

Все обернулось как нельзя более грустно.

Карианна много раз пыталась пробиться к Рут в больницу. Ее не пускали. Сначала уклончиво объяснили, что Рут еще слишком слаба для посещений, потом сказали, что больная отказывается видеть ее. Карианна расстроилась и оскорбилась. Медсестра, с которой она разговаривала, отнеслась к ней сочувственно, но была непоколебима. Бывают случаи, заметила она, когда люди, чем-то удрученные, направляют свою агрессию против близких, да-да, как раз против тех, к кому они на самом деле больше всего привязаны. Это пройдет, но пока что Карианне следует держаться в стороне и дать Рут возможность самой разобраться в своих проблемах.

Через неделю Рут перевели в психиатрическое отделение. Однажды Карианну посетили на Тересесгате родители Рут. Они хотели поблагодарить ее за поддержку, которую она оказывала их дочери. Они даже не подозревали о том, что с ней происходит, а Рут, видимо, уже давно была в тяжелом состоянии. И если бы Карианна тогда не пришла… Если бы она не отправила Рут в больницу…

Фру Бернтсен заплакала. Ну почему Рут решилась на такое? Чего она не могла больше выносить? И ведь не подумаешь… Когда Рут приезжала на Рождество, все было…

Конечно, Карианна боялась им рассказывать, но… Ладно, все хорошо, что хорошо кончается. И пусть Карианна простит Рут её навязчивую идею, её неприязнь… Доктор сказал, что это тоже симптом болезни. Да, они имели беседу с одним из врачей. И долгую. Он был очень любезен, говорил не спеша, подробно… Рут обязательно поправится, обстановка там приятная, совсем не мрачная и не гнетущая, как они представляли себе. Там и группы общения есть, и… А Рут все рвется оттуда, хотя любому видно, что она серьезно больна, она так похудела! И цвет лица ужасный. Они только хотели поблагодарить Карианну. А с Рут все образуется. Все будет хорошо.

Но почему? Что подтолкнуло ее? Может, тут их вина? Как Карианна считает? Может, они еще в детстве допустили какую-нибудь ошибку?..

Тяжко. Сразу после их ухода Карианна побежала к Даниэлу: она не могла сидеть одна в пустой квартире и кукситься.

Примерно неделю спустя Даниэл перевез свои вещи на Тересесгате, и у Карианны на душе стало светлей. Однако Рут упорствовала в своем нерасположении к Карианне, и через несколько недель приехали ее отец с зятем и забрали мебель, одежду, книги и прочее. Карианна всплакнула, помогая им укладывать коробки. Очень все было грустно…

Раза два Карианна звонила в больницу, чтобы справиться о самочувствии Рут. Отвечали уклончиво, как ей показалось, натянуто. Впрочем, Рут, по их словам, понемногу выздоравливала. Пришлось поверить.

Но посещать Рут ей все равно не разрешили.

Если бы не Даниэл, Карианна и сама могла бы в это время впасть в серьезную депрессию. Но он нес с собой радость, он приносил удовольствие ее телу, он был ее повседневной отрадой. Если Карианну одолевала тоска, она тут же вспоминала про него: у нее был Даниэл, он ждал дома, сидел вечерами за столом, спал каждую ночь рядом, по утрам раскладывал в гостиной свои учебники. Он утешал и поддерживал ее.

Май тоже подбадривала Карианну. Иногда приходится брать на себя ответственность за наших близких и решать за них, говорила она, хотя такое решение не всегда сразу понимают и оценивают по заслугам, иногда даже сердятся за него. Но как иначе могла поступить Карианна? Оставить Рут истекать кровью?

— Ты вела себя как взрослый и ответственный человек, — твердила Май. — Не больше и не меньше. Понимает Рут это или нет, а ты очень помогла ей, Карианна.

— Она как раз не понимает! — вздохнула Карианна. — Это совершенно ясно. А я беспокоюсь за нее.

Май погладила Карианну по голове, уверенной и ласковой рукой. Конечно, Карианна беспокоится. Когда человек попадает в такую историю, как Рут, это очень грустно, очень досадно. Но Рут помогли, и все обошлось. Рут надо только примириться с больницей, тогда она наверняка примирится и с тем, что поместила ее туда Карианна.

Надо дать Рут время. Все образуется.

5

Постепенно Карианнина жизнь обрела некий радостный ритм. Даниэл, тренировка, Даниэл, работа, Даниэл, Май и снова Даниэл.

В промежутках они ругались: их бурные и непонятные ссоры вспыхивали на ровном месте и столь же быстро затухали. Часто они сцеплялись из-за политики. Даниэл так кичится своей политической деятельностью, а чего ею можно добиться? В мире все равно происходит черт знает что, злилась Карианна. Афганский народ на грани истребления; Палестина существует только как политическое понятие и мечта, которую лелеет кучка голодных, опустившихся беженцев; половина населения земного шара прозябает в жутких условиях; в Южной Америке исчезают тропические леса, а вместе с ними и коренные жители, индейцы; миру угрожает экологическая катастрофа, хотя, судя по всему, ее опередит ядерная война. И что? Что, по мнению Даниэла, он может сделать против всего этого? Своей бешеной активностью он лишь пытается заглушить собственную тревогу, чтобы ощутить себя порядочным, ратующим за других человеком.

Даниэл приходил в ярость, когда слышал такое. От бессильной злости они с Карианной принимались топать друг на друга ногами, как дети. Примирение было столь же неистовым: зажигательные поцелуи, зажигательная постель. После этого они жили душа в душу до следующего раза, когда что-нибудь вызывало новую грозу.

В марте они поехали в гости к его сестре и зятю, которые жили в стандартном домике на юго-востоке от Осло, в Энебакке. Карианна еще не встречалась с ними. Они произвели на нее хорошее впечатление. Сесилия была высокого роста, несколько угловатая, на вид лет тридцати пяти: Эйвинну было ближе к сорока, чернобородый и плотный, он был почти такой же смуглый, как Даниэл, только с голубыми глазами и ярко выраженными европейскими чертами лица.

За ужином, как раз когда Карианна начала чувствовать себя свободнее, Сесилия сказала между двумя вилками домашней пиццы с креветками:

— Кстати, Даниэл, можешь нас поздравить. Мы получили разрешение усыновить ребенка.

Даниэл хмыкнул.

— Вы, значит, не раздумали?

— Даниэл! — укоризненным и в то же время уступчивым тоном проговорила Сесилия. — Конечно, нет! Ты же знаешь, мы очень довольны.

— Но помучили нас здорово, — прибавил Эйвинн. — Сесси особенно досталось. Ты ведь сильно переживала, когда они уперлись из-за того, что мы атеисты, правда?

— Теперь все позади, — сказала Сесилия. — По крайней мере эта сторона дела улажена. Хотя нам еще ждать и ждать. Сейчас вопрос в том, понравимся ли мы как приемные родители в Колумбии. Потом — найдется ли ребенок, по их мнению, подходящий для нас. Затем надо пропустить через бюрократическую машину массу бумаг, на это уйдут месяцы. В общем, волокита.

— Это может тянуться год, — заметил Эйвинн, — а может, нам позвонят завтра и скажут собирать чемоданы и ехать.

Карианна окаменело сидела на диване.

— Эйвинн и Сесси хотят взять ребенка из Колумбии, — пояснил ей Даниэл.

Она молча кивнула.

— Даниэл еще не вырос из юношеского максимализма по отношению к родителям, — с нежностью в голосе произнесла Сесилия, — поэтому он не слишком одобрительно относится к нашей затее.

— Ну, знаешь! — вскипел Даниэл. — Мои нелады с ними не играют тут никакой роли, и тебе это прекрасно известно! Кому-кому, а мне не на что жаловаться. Разве я когда-нибудь утверждал, что мне было плохо?

— Не будем уточнять, — проговорила Сесилия тоном старшей сестры, — но кое-какие претензии я все же помню. Ты забыл, как носился со своими идеализированными представлениями о биологической семье?

— Да это когда было? Шесть лет назад! У меня тоже, между прочим, найдется что рассказать о тебе в шестнадцать лет.

— Э, нет! — вмешался Эйвинн. — Я предпочел бы обойтись без подробностей.

— Мне жилось прекрасно, — продолжал Даниэл, — со мной никакой несправедливости не было. А с теми, кто зачал меня? Тебе не приходило в голову, что с ними поступили нечестно?

Сесилия наклонилась вперед, сердитая, усталая и беспомощная.

— Приходило! Но никто из нас в этом не виноват! Ни папа, ни мама, ни я… Несправедливость свершилась до того, как мы тебя взяли. По-твоему, лучше бы ты остался в этом треклятом приюте?

— Я этого, черт подери, никогда не говорил! — отвечал Даниэл. — Перестань обращаться со мной, как с сопливым мальчишкой, Сесси, прислушайся к моим словам! А я утверждаю, что европейцы — добрые, прогрессивные и сознательные, такие, как вы! — имеют свою корысть, импортируя детей из «третьего мира». Мало того, что наши страны и довели его до голода и нищеты, но даже несчастных малышей, которыми там некому заняться, даже их мы заставляем служить своим интересам, да еще умудряемся прослыть милосердными и порядочными!

— Ну-ну. Даниэл, — миролюбиво произнес Эйвинн, — мы все это уже обсуждали. Не думай, нами движет вовсе не великая идея помощи «третьему миру». Это чистой воды эгоизм: мы хотим ребенка, но не можем сами его завести. А в других странах есть тысячи детишек, которым хочется родителей. В некоторых местах они, сам знаешь, мрут как мухи. У них нет своих родителей. Они живут в переполненных приютах, недоедают. Что будет плохого, если мы привезем такого ребятенка сюда? Он будет желанным. И мы будем нужны ему. Даже если он не похож на среднестатистического Улу-норвежца и у него будут из-за этого некоторые сложности, все равно ему лучше вырасти здесь, чем помереть в какой-нибудь городской трущобе Индии или Южной Америки, так ведь?

— Я вовсе не имел в виду, что это будет плохо, — угрюмо пробурчал Даниэл. — Я только хочу сказать, что страдания и гибель тысяч детей не прекращаются оттого, что мы выбираем из них горсточку самых крепких, самых умных и самых симпатичных и используем вместо инъекции витаминов для нашей склонной к меланхолии норвежской души.

— Это ты переборщил, Даниэл! — сказала Сесилия. — Как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи?! Неужели ты считаешь, мы все не взвесили? Да я уже четыре года ни о чем другом не думаю. Мы оба думали, рассуждали вслух, копили деньги, добивались этого права — и тут появляешься ты со своей навязчивой идеей и утверждаешь, что… — Она всхлипнула и, передернув плечами, без сил откинулась сухощавым телом на спинку стула. Затем она встала и, пробормотав извинение, торопливо удалилась.

— Я бы на твоем месте пошел и попросил прощения, Даниэл, — сказал Эйвинн. Он наклонился вперед и пристально смотрел на шурина, его густые темные брови сдвинулись вместе, образуя прямую линию. — Да ты понимаешь, что такое для женщины в двадцать семь лет, только что выйдя замуж, узнать о своем бесплодии? Для Сёсси это был жестокий удар, и ты уже не мальчик, должен учитывать такие тонкости. Она, конечно, в свое время помогала родителям баловать тебя, но это еще не повод, чтобы теперь обращаться с ней как с последней сволочью!

— Я думал, с ней можно обращаться как со взрослой! — вспыхнул Даниэл. — Хотел трезво обсудить проблему, а тут… А, дьявол! — Он вскочил и с виноватым видом поспешил следом за сестрой.

Эйвинн откинулся на спинку стула, вздохнул и, криво усмехнувшись, посмотрел на Карианну.

— У меня у самого есть сестра, — сказал он. — Мы иногда тоже ссоримся так, что перья летят. А у тебя есть братья-сестры?

Карианна покачала головой.

— Тебе-то уж, во всяком случае, не за что извиняться, — чуть слышно проговорила она.

Через некоторое время Даниэл с Сесилией вернулись, примиренные, обнимая друг друга за плечи. У Сесилии немного опухли глаза, но она улыбалась.

— Даниэл иногда бывает совершенно невыносимым, и все же у меня чудный братик. Ох, вечно я обращаюсь с тобой как с маленьким, — обернулась она к Даниэлу. — Я знаю… и постараюсь исправиться.

Даниэл на миг прижал ее к груди и объявил: пускай заводят себе детей всех цветов и оттенков, он не против, ни ему, ни детям от этого не будет никакого вреда. Он подошел к Карианне и сел рядом на диван, долго без слов, испытующе смотрел на нее, стискивая ей руку, потом перевел взгляд на Эйвинна и предложил сбегать с ним в подвал, нацедить еще их яблочного вина домашнего приготовления.

Дело кончилось возлияниями и трепом, и еще долгой дискуссией о том, какие политические взгляды за последние полгода отражала газета «Классекампен» в своих статьях на международные темы. Карианна молча отсиживалась в своем уголке, а когда Даниэл спросил, что с ней, сослалась на усталость.

Ее притягивало к себе лицо Сесилии, крупный рот с небольшими острыми зубами. Кажется, Карианна еще в жизни не встречала такого алчного рта.

Они остались ночевать, поскольку вечером в пятницу с автобусами на Осло было напряженно; домой они поехали наутро. Карианна сидела, прильнув щекой к плечу Даниэла и через него ощущая движение автобуса по шоссе; она почти не поддерживала беседу и на вопрос Даниэла ответила, что плохо себя чувствует.

— Да, вино у Эйвинна все-таки оказалось паршивое. Мне оно тоже не пришлось, — сказал Даниэл, весело тряхнув своей черной шевелюрой. Карианна молча кивнула и еще крепче прижалась к нему.

Проходя по Эгерторгет, они увидели старика: он сидел у дощатого забора рядом с закрытым спуском в метро и кутался в широкое неряшливое пальто. Его седовато-русые волосы были растрепаны; сидя без шапки под мартовским снегом, он тщетно пытался извлечь какие-то звуки из замерзшей губной гармошки. Даниэл задержался, вытащил несколько монет и положил ему в шляпу. Карианна ждала поодаль и, когда Даниэл нагнал ее, прибавила шагу, не поднимая на него глаз.

— Что с тобой? — спросил Даниэл. — Куда ты так торопишься?

— Магазины скоро закрываются, — коротко бросила она. — А нам надо купить на завтра молока и что-нибудь к обеду.

— Но мы всегда можем забежать в «Лоренцен»! — возразил Даниэл.

— Я не хожу в это мерзопакостное заведение! — отрезала Карианна. — Меня тошнит от его шика.

— Господи, спаси и помилуй! Что случилось?!

— Ты со своей сестрицей — два сапога пара! — в бешенстве заорала она, поворачиваясь к Даниэлу. — Двое избалованных, спесивых мелких буржуа! Пытаются, видите ли, всех облагодетельствовать, изображают заинтересованность, проявляют сочувствие, милосердие! Все это вам ничего не стоит! Вы живете в достатке, не рискуете собственной шкурой, не отдаете последнее! Вы делитесь крохами! По-моему, это гадко…

— Ты злишься из-за моей работы в Афганском комитете, — спросил он подозрительно спокойным голосом, — или из-за мелочи, которую я только что подал нищему?

— Не вижу большой разницы, — прошипела Карианна. — Ты небось упивался своим благородством, когда бросал ему несколько эре от щедрот своих, да? А тебе не кажется, Даниэл, что он с лихвой отплатил за подачку? Своим достоинством, своим самоуважением…

— Убиться можно! — вскричал Даниэл, хватаясь за голову, их перебранка привлекла внимание двух проходивших мимо девчонок в хихикающем возрасте. — Да не я же выгнал его на улицу и посадил туда! Если хочешь знать, я совсем не в восторге от того, что он там сидит, но, по мне, пусть он лучше просит помощи там, чем валяется где-нибудь в темном углу, подальше от людских глаз! Неужели ты думаешь, ему важно, почему ему дают деньги? Неужели ты думаешь, что афганских партизан волнует, чистая или нечистая совесть у норвежцев, собирающих им на оружие и на медикаменты? А? Неужели ты считаешь, что полумертвый от голода эфиопский ребенок хоть на минуту задумается о том, кто пожертвовал пять крон, чтобы он выжил, получив еду и питье? А? Опять скажешь, подавший пятерку спасал свою душу? Пропади все пропадом, Карианна, такой эгоистки…

— Я по крайней мере не лицемерю! — кинула она ему в лицо, но Даниэл не дал перебить себя:

— …такой эгоистки и такой дуры я еще не видел. Этот старик, сидящий на улице, теперь недосчитался десятки, ясно? И знаешь почему? Вот-вот, чтобы ты могла хранить в чистоте и невинности свой нелицемерный пессимизм. Как ты думаешь, кого из нас он считает гадким?

Карианна тупо посмотрела на него, потом развернулась на месте, сделала несколько шагов вверх по улице, не обращая внимания на его крик вдогонку, остановилась возле бездомного нищего, рывком открыла сумку, вынула кошелек, бросила ему в шляпу бумажку в сто крон, повернулась и зашагала обратно, с плотно сомкнутыми губами и испепеляющим взором.

— Доволен? — сдавленным шепотом спросила она и, не останавливаясь, чтобы подождать Даниэла, убедиться, что он идет за ней, устремилась дальше вдоль Карл Юхан. В своей ярости она не видела его ладной фигуры, тенью следовавшей по правую руку от нее, не слышала его голоса, не замечала его смеха.

— Карианна! — задыхался он. — Нет, Карианна, ты… ты ненормальная! Да-да, ты совершенно замечательная психопатка. Ты… ты просто замечательная!

Они почти дошли до Национального театра, и Карианна больше не могла отгораживаться от Даниэла, она чувствовала, что у нее начали подрагивать уголки губ.

Черт возьми! Вечно ему удается ее рассмешить.

Послушай, — сказала Карианна, когда они уже были Дома, на Тересесгате, и она стояла в кухне и резала к обеду мясо из супа. — Знаешь, что мне кажется? Мне кажется, наша с тобой ссора очень похожа на твою вчерашнюю перепалку с сестрой, только сегодня ты занял противоположную позицию.

— Как тебе сказать, — задумчиво произнес он. — Н-н-нет, я не согласен, тут ты ошибаешься. А знаешь, что я подумал?

Он мыл пол в коридоре и теперь встал, опираясь на щетку, и улыбнулся Карианне через проем кухонных дверей.

— Я подумал, — продолжал он, — что никак не возьму в толк, почему тебе нравится моя мама, если ты так нетерпима к буржуазной благотворительности.

— Май? — переспросила Карианна, оборачиваясь к нему. — Май вовсе не такая!

— А вот и такая! — отвечал он. — Именно такая. На самом-то деле. И я лично не вижу в этом ничего плохого. Меня вполне устраивает, что она жертвует деньги Красному Кресту и Церковному обществу помощи нуждающимся, если она заодно будет оказывать поддержку и Афганскому фонду. А она так и делает.

— Я не на это ополчилась, — возразила Карианна. — Понимаешь, я про…

— Про самодовольство от такой деятельности? — высказал догадку Даниэл. Она молча кивнула.

Он хмыкнул и снова принялся за пол, вид у него оставался задумчивым.

— Во всяком случае, лучше делать что-то, чем ничего, — заключил он по прошествии некоторого времени.

Лучше делать что-то, чем ничего.

Эта фраза еще долго продолжала звучать у нее в ушах. В ближайшую среду она купила коробку конфет и большой пакет винограда и после окончания работы отправилась прямо в больницу.

— Я хотела бы навестить Рут Бернтсен, — сказала она в приемной. — Из психиатрического отделения. Как туда пройти?

— Я позвоню и сообщу им, — сказала служительница и, взяв телефонную трубку, набрала номер. — Посетители к Рут Бернтсен, — проговорила она в телефон, затем подняла взгляд, одарила Карианну улыбкой и попросила ее сесть и подождать.

Вестибюль был громадный и довольно мрачный. На противоположной стороне находился киоск, у окна стояли в вазах высокие цветы, тут же был автомат с минеральной водой, а в углу — обтянутый кожей диван и два кресла. Карианна села. В киоске, как выяснилось, продавались фрукты, так что она чувствовала себя довольно глупо со своим виноградом. По коридору, держась за специальное кресло для ходьбы, прогуливалась седовласая худая дама, ее сопровождала женщина средних лет — вероятно, дочь или невестка. Ждать пришлось долго, так, во всяком случае, показалось Карианне. И вдруг перед ней выросла Рут.

— Здравствуй, — улыбнулась Карианна, вставая. — Я все время вспоминала тебя. Как твои дела? — Она протянула коробку с конфетами.

Рут не пошевелила пальцем, чтобы взять их. Она стояла с каменным лицом, сосредоточенно глядя на Карианну. Вид у нее был не больной — она больше не казалась осунувшейся, на щеках появился слабый румянец.

— Зачем ты пришла? — спросила она наконец.

— Зачем? — смущенно повторила Карианна. — Чтобы поговорить с тобой, узнать, как дела…

— Все в порядке, — сказала Рут и, повернувшись, собралась уходить, но Карианна за локоть остановила ее.

— Рут! Мне очень жаль, что ты… Почему ты сердишься на меня? У меня не было другого выхода.

Рут обернулась, лицо ее по-прежнему было бесстрастным, может быть, чуть грустным.

— Я не могу, Карианна, — сказала она. — По-моему, нам не о чем говорить.

— А по-моему, есть! — выпалила Карианна. — Не уходи, Рут. Давай поболтаем. Хоть немножко.

— О чем? — Рут насупила брови, в лице проступило некоторое оживление. — О том, как ты нарочно загнала меня в положение, страшнее которого у меня не было за всю мою жизнь? Ты хочешь, чтоб я рассказала про тот случай, когда я исчезла в гостиной на глазах у семи больных? И, вернувшись, застала невероятную суматоху и должна была оправдываться, врать, успокаивать бьющихся в истерике соседок и переволновавшихся сестер, после чего обо мне пошла слава зловреднейшего создания, меня признали тяжелым случаем и все стали шарахаться от меня? Ты это хочешь услышать?

— Рут! — взмолилась Карианна, однако Рут не дала прервать себя.

— Может, тебе рассказать про мое исчезновение из уборной? — продолжала она. — Или про то, как я вечером до смерти перепугала в коридоре санитарку, или про то, как меня честят, потому что я постоянно «прячусь», не желаю приспособиться к обстоятельствам, пойти на сотрудничество, обсудить свою проблему в группе? Может, ты хочешь услышать, чего мне стоила кошмарная первая неделя?

— Как ты не понимаешь, Рут? — в отчаянии проговорила Карианна. — Я должна была… Я хотела только помочь тебе… Мне сказали, что ты поправляешься!

— Вот это да! — Злость уступила место неприкрытому изумлению. И тут же Рут усмехнулась. — Ах, вот как они повернули дело? Рут была больна, но теперь она поправляется? И все-таки тебя замучили угрызения совести, верно?

— Рут, — сказала Карианна, — ты пыталась покончить с собой. Ты перерезала себе вены. Неужели не помнишь? Если бы я не отправила тебя в больницу, ты бы истекла кровью. У меня не было выхода. По-моему, я не давала тебе повода так обращаться со мной.

Рут вздохнула. Ее лицо и голос вновь обрели бесстрастие, усталый, серьезный взгляд стал непроницаемым.

— Значит, так, — неторопливо и четко проговорила она. — Я действительно могла истечь кровью, и тебе пришлось отвезти меня в больницу, чем ты, вероятно, спасла мне жизнь. Ты поступила правильно, и за это тебе большое спасибо. Но тебе вовсе не обязательно было объявлять меня сумасшедшей и тем более укладывать в психушку. Если ты хотела отделаться от меня, могла бы просто отказать мне от квартиры. Я не пыталась покончить с собой, Карианна, и ты это прекрасно знаешь… Я перенеслась в море, там было темно и холодно, я с трудом выплыла на поверхность… скалы там были покрыты чем-то острым, наверное ракушками. Они царапали меня…

Теперь взгляд у нее был отсутствующий, верхняя губа скривилась, как от боли.

У Карианны веки набухли слезами.

— Мне сказали, что тебе стало лучше, — беспомощно повторила она.

Рут снова посмотрела на Карианну.

— Все верно, — сухо заметила она. — Конечно, мне лучше. Я научилась управлять процессом. Я не могу совсем воздержаться от этих… путешествий. Но могу на время упереться, а потом — скажем, ночью, когда никто не видит, — как бы отпустить себя. В тот вечер я почти поняла это. Ты была в некотором роде права: у меня в голове возникает особое ощущение, которое поддается тренировке. Я научилась контролировать себя через несколько дней после того, как попала в больницу. Так что, конечно, мне лучше. Теперь самое главное — выбраться отсюда, а это, благодаря твоим стараниям, очень непросто.

Видеть Рут такой было тягостно. Черты вроде знакомые, а в глазах ни капли тепла, лицо застывшее, суровое, полное неприязни.

— Если ты считаешь, что я причинила тебе горе, — тихо сказала Карианна. — Если ты действительно так считаешь, не могла бы ты простить меня?

Рут поразилась, потом со вздохом произнесла:

— Ты это несерьезно, а? — Голос ее звучал скорбно, почти смиренно. — Очень трудно прощать людей, которые не понимают, за что им следует просить прощения.

Пожав плечами. Рут повернулась и медленно пошла через вестибюль к лифту. Карианна глядела ей вслед, застыв на месте с конфетами и виноградом в руках.

Рут не запретила ей приходить, но Карианна почувствовала, что дальнейшие посещения исключаются.

Она поехала домой, к Даниэлу, и расплакалась там, опечаленная абсурдом, который портит жизнь ее подруги.

В больницу она больше не звонила, о самочувствии не справлялась, но в начале мая Карианна через мать Рут прослышала, что она выписалась и живет в реабилитационном пансионате неподалеку от больницы. Ей дали и адрес, но она не воспользовалась им. У Карианны не было больше сил думать о Рут.

Был погожий, душноватый день на исходе мая. Они только что поели. Карианна сидела в кресле и клевала носом над иллюстрированным журналом. Ее клонило в сон и побаливали ноги, потому что накануне вечером у нее была трудная тренировка: Карианна уже имела желтый пояс, и теперь тренер гнал ее, чтобы успеть до лета получить красный.

Она слышала; как Даниэл выключил душ. Потом он, свежевыбритый, босиком пришлепал в гостиную — Карианна уже задремала и вздрогнула, когда он провел ей пальцем по шее. Она вздохнула, улыбнулась и, не открывая глаз, шеей и плечами дала ему знак: Да, можно подойти ближе. И тут же почувствовала щекой его лицо, кожа была нежная, гладкая после бритья, волосы на голове мокрые.

Карианна лениво потянулась. Благодать… Она была в майке и легкой полотняной юбке, босая — жарко, двадцать три градуса в тени. Она наслаждалась теплом, собственным телом и запахом Даниэла, ароматом чистого, еще не обсохшего мужчины. Он лизнул ее в ухо. Она открыла глаза и от неожиданности рассмеялась.

— Какой мокрый звук! — сказала Карианна.

— Кстати, о мокром, — подхватил Даниэл. — Не сходить ли нам выпить пива? Мы давно нигде не были.

— Не далее как в прошлый вторник! — возразила она. — А деньги у нас есть?

Он уселся на ковер перед креслом и приложил щеку к ее коленям.

— Если ты угощаешь. У меня получка завтра. — Даниэл подрядился на временную работу в книжный магазин.

— О'кей. На пару кружек у меня хватит.

— Тогда попробуем сходить в «Крестьянский двор», раз погода хорошая, — предложил он, своей широкой смуглой рукой гладя Карианнину ногу.

— Ммм, — сказала она.

— Гм-м-м? — спросил он и полез по ноге выше.

— Ммм, — сказала она, напоминая самой себе невод с попавшим в него косяком сельди, который она когда-то видела в кино: в ней словно тоже кишело множество трепыхающихся серебристых рыбешек. — Ммм, — повторила она, когда его пальцы пробрались под оторочку ее мини-трусиков. — О-о-о! — сказала она, приподнимаясь, чтобы ему было легче снять их. После чего оба надолго умолкли.

Его руки, его дыхание, его губы, его вкрадчивый язык… Карианна хотела сползти к нему на пол, но Даниэл не позволил, он придержал ее губами и руками, взял с собой в головокружительное путешествие, окончившееся вихрем, водоворотом и гладкой круглой жемчужиной в распахнутых створках раковины…

Карианна застонала и, обхватив его голову, запустила пятерню во влажные черные волосы, она не могла отдышаться, все продолжала трепетать.

— Сумасшедший, откуда ты знал?..

— Что знал? — переспросил он. — Что в такую погоду надо сходить в «Крестьянский двор»?

— Да ну тебя, — сказала она и, привстав, обессилевшими пальцами стянула с себя оставшуюся одежду и соскользнула на пол; в какой-то момент их путешествия Даниэл умудрился снять свои штаны, и они лежали горкой под столом. — Ты потрясающий, — прошептала Карианна. — Я люблю тебя, Даниэл.

Он был крепко сбитый и золотистый, волосы на его теле были черные как смоль, красивее его не было никого на свете. Карианна легла рядом, обняла его и стала гладить, сначала неторопливо, спокойно, затем все более пылко и безрассудно и наконец полностью отдавшись страсти, хотя и отметив про себя удивительную отрешенность в его глазах, появившуюся в минуту наивысшего блаженства: взгляд выдавал его беззащитность, чуть ли не боль. Даниэл был в ее сердце, в ее теле, в ее глазах…

— Мед и свежие булочки, — тихо прошептал он ей на ухо, — пудинг с карамельным соусом и холодное пиво в жаркий летний день.

— «Крестьянский двор» слишком далеко, — заныла она, поудобнее пристраивая голову у него на плече. — Тебе не тяжело?

— Ерунда, — сказал он, стискивая ее в объятиях. — Мы испачкали бабушкин ковер. Что бы она, по-твоему, сказала, если бы увидела, для чего мы его приспособили?

— Спорим, что она смотрит с небес, — радостно отвечала Карианна, — и от всей души благословляет нас. «Молодцы, ребята!» — говорит Мимми. По-моему, так.

Лежать на полу все же не самое удобное, и они встали и собрали одежду, разбросанную под столом и на креслах, потом Карианна приняла душ. Когда они были готовы выходить, начался дождь: планы насчет ресторана под открытым небом пошли прахом. Вместо «Крестьянского двора» Карианна с Даниэлом отправились куда глаза глядят и в конечном счете попали в «Казино», где заказали луковый суп — самое дешевое блюдо меню — и бутылку красного вина на двоих; они просидели вечер за этой бутылкой и вышли из ресторана перед самым закрытием. Дождь прекратился, но было пасмурно и ветрено. Карианна дрожала от холода в своем тоненьком плащике.

— Замерзла? — спросил Даниэл, останавливаясь у освещенной витрины магазина на Пилестредет. Он привлек Карианну к груди и поцеловал. — Ну вот, — пробормотал он, — нос совсем холодный.

— У тебя тоже, — отозвалась Карианна, прильнув щекой к его крупному, широкоскулому, любимому лицу.

Они не заметили подходивших людей, пока не услышали голос, хотя ног топало изрядно, а улица была пустынна, за исключением случайных машин, проносившихся по ней и разбрызгивавших в стороны воду из луж. Время было позднее, Даниэл с Карианной сильно замешкались в парке.

— Ни фига себе! — сказал кто-то за спиной у Карианны. — Совсем обнаглели, уже берутся лапать наших девочек посреди улицы.

Карианна вздрогнула и хотела обернуться, но руки Даниэла напряглись и не пустили ее, она замерла в оцепенении. Потом он высвободил ее из объятий, хотя продолжал одной рукой придерживать за плечи, и они обратились лицом по ходу движения и пошли дальше по тротуару… свет… тень… свет… тень… свет… Голоса и смех двинулись следом.

— Посмотрите-ка на Али! — выкрикнул срывающийся, преувеличенно нахальный мальчишеский голосок. — Небось уже наложил в штаны, а?

— Эй ты! — позвал первый голос. — Погоди минутку, у нас к тебе разговор!

— У тебя что, язык отсох, пакистанское дерьмо?! — вступил новый голос. — Или по-норвежски ни бум-бум?

— Отвяжитесь! — не оборачиваясь, бросил Даниэл.

— Он еще огрызается! — заметил первый голос, тот, что был побасовитее. — Покажем ему, ребята? Научим уму-разуму?

— Нам здесь только грубиянов пакистанцев не хватало для полного счастья, — заметил звонкий мальчишеский голосок.

— Он никакой не пакистанец, — сказала Карианна в пустоту. — Оставьте нас в покое и идите своей дорогой.

— Придержи девчонку, — велел басовитый голос, и Карианну схватили за плечи, сдавили ей горло — все случилось так внезапно, что она на мгновение остолбенела, не веря в реальность происходящего.

Даниэл резко повернулся и незнакомым, глухим голосом проговорил:

— Пустите ее.

Теней было три… или четыре?., может, даже пять?.. Карианна оправилась от неожиданности и стряхнула с себя цепкие руки.

— Говоришь, не пакистанец? — глумливо продолжал бас. — Кто же ты в таком случае? Уж не из Марокко ли? Ездят тут всякие — портить наших девчонок и сбывать наркотики нашим ребятам…

— Я цыган, — сказал Даниэл и прибавил несколько слов, которых Карианна не разобрала: похоже было на ругательство, хотя, насколько она знала, он умел по-цыгански только благодарить за обед.

Они ударили его… или это он нанес первый удар? Карианна не разглядела, ее снова схватили, заломили руки за спину, она наклонилась, согнула ноги в коленях и, как ее учили, круто развернулась — все это совершенно машинально, бессознательно, ее тело действовало само по себе. Развернувшись, она ударила ногой, точно попав в живот, затем наметилась в висок, но этот удар не получился, она плохо сжала кулак; Карианна отступила на шаг от задыхающегося, скрюченного противника и увидела, что Даниэла приперли к стене темного кирпича и что рядом с ним суетятся трое, они беспорядочно налетают на него и бьют, бьют, бьют… Она услышала его крик: «Беги, Карианна! Звони в полицию!» Крик перешел в неузнаваемый стон, и она приросла к месту, пытаясь справиться с собственным телом, которое хотело только бить, расшвыривать, отгонять нападавших, но силы были слишком неравные… Тем временем ее противник очухался и снова подступал к ней, короткая вспышка света выхватила из темноты его лицо, это мимо проехала машина… Почему она не остановилась? Неужели не видно?! Лицо было простоватое и юное, он совсем мальчик, но крупный, рослый и, кажется, даже знакомый… Карианна пустилась бегом. Сзади послышалась топотня по мокрому асфальту, Карианна не обратила на нее внимания, она продолжала бежать, зная, что ее никто не догонит… Вверх по Пилестредет… Телефон, где здесь ближайшая телефонная будка? Она не помнила… может, надо было попробовать в противоположном направлении? Но тогда пришлось бы пробегать мимо них… Она бежала и бежала, сначала посреди мостовой, потом по тротуару на другой стороне, вдоль стены, окружавшей пивоваренный завод… Ни одного прохожего, лишь редкие автомобили, вот показалось такси, Карианна замахала руками, закричала, но шофер пронесся мимо. Запыхавшись, она ввалилась в телефонную будку возле Бишлетского бассейна и возблагодарила небо, что у нее нашлись в кармане две монеты по кроне, теперь телефонная книга, номер на первой странице. Карианна набрала и выдавила в трубку:

— На нас напали… Пилестредет, на той стороне от Фрюденлунна… Его бьют… Пожалуйста, скорей! — и тут же на миг впала в прострацию… Когда она пришла в себя, то подпирала стеклянную стену будки.

Карианна распахнула дверь и снова побежала по улице, уже обратно, она бежала и бежала, шлепая по лужам в этой нескончаемой дождливой ночи, она бежала и никак не могла добежать. Откуда-то из мрака донеслись отдаленные, постепенно приближавшиеся звуки сирены. Карианна бежала.

Добежав, она в первое мгновение ничего не увидела. Может, ошиблась местом?.. Где?.. И тут она разглядела на мокром тротуаре темный сверток под самой стеной. Карианна опустилась на колени в лужу и зашептала:

— Даниэл, Даниэл! Ты слышишь меня? Это я, Карианна… милый мой, любимый…

Душераздирающая сирена внезапно смолкла в двух шагах от нее, кто-то подошел, она обвила руками теплое тело, заслонила его собой от людей, которые возвышались над ними в ночи, от голосов, которые обращались к ней… Ее подняли на ноги, мягко, но настойчиво.

— Он умер, — сказали рядом.

Карианна невольно рассмеялась, сердито затрясла головой… Какие глупости! Кто это придумал такую ерунду про Даниэла? Или они имеют в виду кого-то другого? Наверное, в городе ведь тысячи жителей, каждую ночь кто-нибудь умирает.

— «Скорую помощь», — бросила она в пространство. — Вызовите «скорую помощь»!

— Пролом черепа, — сказал другой голос. — Надо перекрыть улицу. И пусть пришлют женщину, чтобы занялась бедной девочкой.

Она хотела к нему, но ее удерживали, она кричала и вырывалась, но ее не пускали. Голоса. Выхваченные обрывки фраз. Отдел по расследованию убийств… судебные эксперты… шок, врачебная помощь… дознание… В голове сумбур, никакой связи, разрозненные впечатления, голоса и лица, ни одного знакомого… Новые машины, полицейские в форме, кто-то в штатском, подошла женщина, обняла Карианну за плечи, завела негромкую, спокойную беседу, объяснила, что умер все-таки Даниэл. Карианна услышала свой вопль, пронзительный, визгливый, и наступила холодная тишина.

Карианна стояла на мрачной, мокрой от дождя улице, ее окружали люди, в штатском и в форме, наискось от тротуара было припарковано несколько полицейских машин с синими мигалками, рядом еще автомобили, мужчины в белых халатах… возле самой стены лежала темная фигура. Рядом присел на корточки человек с фотоаппаратом, вспыхнул блиц, много раз… Карианне это казалось бессмысленным. Кому понадобились снимки… его?.. С ней кто-то разговаривал, ее кто-то обнимал. Потом принесли носилки. Карианна отвернулась. Она заметила, что мерзнет.

— Ты была с ним близко знакома? — раздалось у нее над ухом. — Он был твоим возлюбленным?

Впервые за все время Карианна подняла взгляд на собеседницу: это была светловолосая, коротко подстриженная девушка, вероятно, ненамного старше Карианны, она говорила ровно, терпеливо, сочувственно.

— Да, мы живем вместе, — отвечала Карианна. — Недалеко отсюда.

— Как тебя зовут?

Карианна без запинки отбарабанила свои имя, фамилию, возраст и адрес. Потом то же про Даниэла. Года рождения она вспомнить не могла, ей стало неловко, но ее успокоили, что это не имеет значения. Его родственники? Она назвала Май.

— Нужно ей позвонить, — сказала Карианна. — Я хочу… Я хочу поговорить с Май. Он ведь не умер, правда?

Светловолосая девушка замешкалась с ответом, затем, вздохнув, произнесла:

— Увы, он таки умер.

Карианна замотала головой, она была уверена, что они ошибаются. Растерянно оглядевшись по сторонам, она спросила:

— А что, «скорая помощь» уже уехала? Где он? Я хочу к нему! Мне нужно быть рядом!

Но его уже увезли, объяснила блондинка, они вернутся к этому позже. Пускай лучше Карианна расскажет, что здесь произошло, как было дело.

На мгновение ей показалось, будто она слышит голоса, видит какие-то тени, чье-то лицо, кулак, занесенный для удара… И тут же все исчезло, Карианна беспомощно развела руками:

— Не знаю… Я… мы… Пожалуйста, позвоните Май сами.

Да-да, конечно, они позвонят сами. А Карианна пусть садится в машину, они отвезут ее к врачу, сегодня ее больше не станут донимать.

А потом были врачи, и новые расспросы, и укол, и кровать в незнакомой комнате, а проснувшись, Карианна увидела рядом Май, но совершенно не похожую на себя, с чужим, опухшим лицом. Карианна была сбита с толку: она явно ночевала в больничной палате, но она ведь не больна, у нее только небольшое головокружение, и она не помнит… Май и Руал забрали ее с собой в Саннвику, там они отвели ее наверх, в бывшую комнату Сесси, и уговорили прилечь, она послушала их, но сказала, что спать не будет. И тут же уснула.

Она проснулась посреди ночи и долго лежала, глядя в темноту. Через некоторое время она поднялась, зажгла стоявшую на тумбочке лампу под розовым абажуром и снова вытянулась на кровати, поверх одеяла, не отводя глаз от скошенного потолка мансарды, на котором остались отметины от скотча и кнопок. Карианна понимала, что произошло, и сохраняла полное спокойствие.

Спокойствие не покидало ее всю следующую — весьма напряженную — неделю. Она не плакала. Карианна и рада была бы выплакаться, да не получалось. Она рассказала все Май, Май рыдала, Руал тоже, и она не могла ничем утешить их, так же как не могла плакать вместе с ними. Карианна прожила в саннвикской белой вилле несколько дней. Она не видела в этом большого смысла, но хотя бы взяла на себя практические заботы: мыла посуду, готовила, ходила в магазин, в общем, пыталась помочь, чем только возможно. Она говорила и со своими родителями, постаралась успокоить их, удерживая при этом на расстоянии. Они не встречались с Даниэлом, Карианна не торопилась представлять его, да и он не рвался к ним в гости, так что родители знали о нем только понаслышке. Теперь это было неважно. Через три дня она снова вышла на работу. В газетах ни ее фотография, ни имя не фигурировали, так что лишь Мириам и Крошка Гуннар могли связать героя ее романа с человеком, зверски убитым в глупейшей уличной драке, а их она просила помалкивать. У нее не было сил обсуждать с кем-либо случившееся. Ее вызывали на допрос в полицию, в отдел по расследованию убийств. Она подробно все изложила, но, к сожалению, не сумела дать словесных портретов. Четверо ребят, молодых, с привычным выговором восточного побережья, она их плохо разглядела в темноте. Одного, правда, она могла бы узнать, попадись он ей еще раз. Следователь советовал ей быть настороже и избегать репортеров: как-никак она была единственным свидетелем, а неизвестно, что на уме у этих психов, совершивших преступление. Она молча кивнула. Это ее устраивало. Карианне вовсе не хотелось быть на виду, не хотелось ни с кем разговаривать, самое лучшее забиться в уголок и не высовываться — авось тогда все станет как прежде…

Похороны: она не верила, была как во сне. Гроб не открывали, Даниэл был изуродован до неузнаваемости. Май и Сесси плакали, плакал и Руал, даже у Эйвинна в глазах стояли слезы, а уголки губ подергивались. Карианна в оцепенении следила за исчезающим гробом. Ей сказали, что в нем Даниэл. Но ведь, значит, его сейчас сожгут! На какое-то безумное мгновение она утратила свое благодатное спокойствие… и тут же вновь обрела его.

Этого не может быть… так не бывает… Пусть все вокруг утверждают, что… Это абсурд. Он должен где-то быть! Думать иначе было недопустимо, сумасбродно.

На другой день у Карианны наступил срыв. Она стояла в кухне над раковиной, собираясь мыть посуду. Май должна была вытирать, и вдруг в нос ударил специфический запах моющего средства с ароматом лимона — и перед глазами всплыло лицо Даниэла, это он мыл посуду в последний вечер, перед выходом из дома, точно так же пахли тогда его руки.

— Боже мой! — простонала Карианна. — Он умер! Это все-таки правда! Он умер…

Май обняла ее за плечи и усадила к столу. Карианна заплакала, а потом, не в силах более сдерживаться, заговорила, ее прорвало; слова, слова, слова, воспоминания, неосуществившиеся планы. Она качалась взад-вперед на стуле и рассказывала, не глядя на Май и в то же время держа обеими ладонями ее руку, иногда лихорадочно стискивая ее.

И вдруг она почувствовала, что рука, которую она сжимала, отдергивается: Май встала, повернулась спиной к столу и на негнущихся ногах вышла из кухни. Карианна заморгала, словно внезапно пробудилась от летаргического сна. Она увидела, насколько Май изнурена и постарела, как она сгорбилась.

На втором этаже заговорил Руал. Карианна продолжала сидеть в кухне, зажмурившись и обхватив голову руками.

Около часа спустя в кухню кто-то вошел. Это был Руал, Карианна подняла на него глаза; отец Даниэла тоже состарился, он был небритый, поседевший, вокруг глаз образовались глубокие морщины.

Не присаживаясь, он долго смотрел на Карианну.

— Да, это тяжело, Карианна, — наконец произнес он. — Нам всем сейчас очень тяжело. Поверь мне, мы понимаем, какое ты пережила потрясение. Но и Май… она очень сдала. На нее нельзя валить новые заботы. Она и так вымоталась.

Карианна сидела, понурив взгляд, и молча теребила клетчатую скатерть.

— Может, тебе лучше на ближайшие недели переехать к родителям в Спиккестад? — спросил Руал, занимая стул, на котором еще недавно сидела Май.

Карианна покладисто кивнула, все так же потупившись.

— Мы с Май… нам нужно время, чтобы прийти в себя, — сказал он. — Тебе сейчас не мил свет. У тебя тоже отняли Даниэла. И он всегда будет связывать нас с тобой. Но, видишь ли, мы с Май… потеряли сына. Нашего единственного сына. И нам… в общем, у Май нет сил на кого-то еще…

Карианна в конечном счете решилась заглянуть в его глаза, которые всегда считала доброжелательными, и торопливо закивала, приговаривая:

— Да-да, я понимаю, я все понимаю. И сию минуту поеду домой. Передавай от меня привет Май, скажи, что я… Мне очень жаль, что я раньше не сообразила. Я была слишком занята собой, мне… А Май пусть отдыхает. Скажешь?

Ее никто не гонит сразу, заметил Руал, но Карианна собрала свои немногочисленные пожитки — одежду и туалетные принадлежности — и через полчаса уже ехала на автобусе в центр. Прощаясь в дверях с Руалом, она улыбнулась, пожала ему руку, сказала спасибо за то, что они были добры к ней, что разрешили ей пожить эти дни у себя. Карианна сама очень помогла им, тронутый ее словами, заверил Руал. Просто у них… в общем, Май совершенно выдохлась. А Карианну они по-прежнему будут любить. Так что пускай она звонит, хорошо?

Карианна кивнула. И улыбнулась. Он вытер нос большим клетчатым платком. Она передала привет Сесси и Эйвинну. А потом вышла за ворота, спустилась с пригорка, постояла на остановке в ожидании автобуса и приехала в город, и все это время она сохраняла спокойствие, полное спокойствие; теперь она больше никого близко не подпустит, никому не даст задеть себя за живое.

В ту ночь она видела сон. Не про Даниэла. Сон был связан с одной дурацкой историей, приключившейся за обедом в первый день святок, когда Карианна гостила на Рождество У родителей. Мама сделала превосходное жаркое, свиной окорок, сочный и ароматный, розовый внутри, как любил отец, с хрустящей во рту корочкой, к нему был великолепный соус, отлично сваренная картошка и кислая капуста — пальчики оближешь. Отец Карианны требовал, чтобы к жаркому подавали еще горошек с морковью, и такой гарнир стал у них традицией, хотя сам отец обычно клал себе немного этих овощей, а остальные и вовсе к ним не притрагивались. В тот день у него был отменный аппетит, и он, положив вторую порцию свинины и откинувшись на стуле, сказал жене:

— Это было замечательно, Мерете. У нас есть еще горошек с морковью?

Мать скрылась на кухне, а когда Карианна через некоторое время вышла поискать ее, она сидела на табуретке, закрыв лицо фартуком, и плакала.

Горошка с морковью в доме больше не было.

Сон, что приснился Карианне в ту первую ночь, которую она провела после гибели Даниэла в своей квартире, пожалуй, нельзя было назвать сном — она проснулась от голоса Май, спокойно объясняющего: «Нет, милая. Горошка с морковью у нас больше нет».

Карианна лежала и широко раскрытыми глазами смотрела в темноту. Спать не хотелось, да она и не решилась бы опять заснуть. Где-то за стеной плакал ребенок, она отчетливо слышала его голос. Раз все равно не спится, Карианна поднялась, прошла в гостиную, включила там свет и поставила пластинку «Пинк флойд», на небольшую громкость. Взяла книгу. Потом Карианна села у окна, и ее внимание привлекла неоновая реклама на той стороне улицы: красный-синий-зеленый, красный-синий-зеленый.

Хоть бы Даниэл поскорее подал знак о себе.

6

Внешне она жила как ни в чем не бывало. Рано вставала, шла на работу, рисовала схемы новых кабельных линий с муфтами, трансформаторными подстанциями и мачтами электропередач, аккуратно перечерчивала их набело специальными перьями («ротринг» и «марсматик»), не скандалила из-за отсутствия каких-либо данных или из-за того, что требовалось уложить в одну траншею двести миллионов кабелей, болтала с коллегами на нейтральные темы, была паинькой, ходила за покупками, мыла лестницу, когда наступала ее очередь, раза два с завидным самообладанием и вежливостью отвечала на телефонные звонки от родителей и от Май. Как-то она зашла в цветочный магазин и послала Май флорограмму — цветы почтой; Карианна и сама не знала, почему так сделала, просто что-то подтолкнуло ее. Приезжали Руал с Сесси забрать кое-что из вещей Даниэла: книги, одежду, всякие мелочи. Стереопроигрыватель и пластинки они оставили Карианне. Однажды позвонила Рут: она прочитала о случившемся в газете, узнала фамилию Даниэла. Тон был смущенный, сочувственный. Если Карианна хочет, пусть заходит в любое время… Карианна и тут была изысканно вежлива. У нее все прекрасно, она справляется, отвечала она. А положив трубку, затряслась от безмолвного гнева. Что эта Рут воображает о себе? Как она смеет?..

Карианна справлялась. Самое главное было сохранять маску. Пожалуй, это давалось ей без труда, она настолько срослась с маской, что теперь вряд ли смогла бы сбросить ее, если бы кто-нибудь вдруг потребовал от Карианны искренности. Но от нее требовали не искренности, а присутствия духа, чего требовала и она сама, так что Карианна была паинькой, держала себя в рамках и не доставляла хлопот, а кому было по-настоящему дело до кошмара, в котором она жила? Никому. Карианна и сама старалась не думать о нем, это было неважно. Сейчас все не имело значения, так что можно было продолжать притворство.

Поначалу Карианна убедила себя, что она беременна… Ну конечно, ее тошнит по утрам и, кажется, уже выросла грудь… Естественно, это не подтвердилось: через несколько недель ее тело опровергло эту догадку.

Итак, у нее не осталось ничего. Ничего и никого. Пустота.

Постепенно ощущение безразличия и отчужденности усилилось, что отнюдь не радовало Карианну. Она прикидывала, насколько со стороны видно, что она существует отдельно от своего тела, от его жестов и действий. Она сидела на работе с перьями, циркулями, транспортирами, скальпелями, рейсшинами, лекалами, и ее руки самостоятельно орудовали всеми этими предметами — впору было испугаться, если бы ей не было плевать. Кто направлял ее Руки, кто контролировал ее губы, мимику, движения? Во всяком случае, не Карианна. И тем не менее все шло, все получалось само собой. Может, она сходит с ума? Что ж, чему быть, того не миновать, но кто-то по крайней мере должен это заметить, а пока никто не высказывается, будем считать, что она живет в мире на общих основаниях. Так же, как прежде.

Дни Карианны текли скучно и помимо нее. Почему она продолжала упорствовать, ходить на работу? Никто бы особенно не огорчился, если бы она бросила работать. Так почему? А почему бы и нет? Дома было ничуть не лучше.

Она сидела в кресле и смотрела в пространство. В комнате никого не было, ни Даниэла, ни детей. Иногда ей чудился детский плач, она вскакивала с места и принималась искать, сама не зная, кого ищет: смуглую школьницу с дырками на месте молочных зубов и бантиками в косах, или того несостоявшегося ребенка, или Даниэла? Во всяком случае, в квартире нигде никого не было. Не было в кухне: ни на желтом металлическом кресле у окна, ни в шкафах, ни на подоконнике. Не было в уборной. Не было в прихожей, даже в закоулке за комодом, под зеркалом. Не было в гостиной. Не было в маленькой спальне, которой она старалась избегать, не было и в большой, бывшей Мимминой, где в свое время жила Рут, — ни под кроватью, ни в гардеробе среди платьев, кофточек и зимней одежды. Не было никого и на лестничной площадке. Нигде никого. Никто не приходил и, как Карианна прекрасно знала, никогда больше не придет. Она возвращалась в свое кресло. Ближе к ночи можно было пойти и лечь спать.

Карианну замучили сны. Она редко когда спала ночь напролет. Ее будили кошмары: она видела во сне, что идет по нескончаемой дороге или по дому с анфиладами комнат, она искала Даниэла… или ребенка, иногда они сливались вместе, и эти поиски были сопряжены с диким страхом, Карианна знала, что Даниэл (или ребенок) где-то тут, рядом, за стеной, за закрытой дверью, за поворотом дороги… Но она никогда не добиралась туда, и мешали ей во сне люди, доброжелательные, вежливые, довольные собой люди, которые вскидывали на Карианну равнодушно-удивленные взгляды: чего она хочет? — и, передернув плечами, возвращались к своим делам, а из-за их повседневных дел и планов Даниэл становился все недоступнее для нее, она просила, умоляла, плакала, пыталась объяснить, но ее никто не слышал, в некоторых снах ее к тому же и не видели. Они придумывали поездки за город, брали с собой Даниэла, а Карианне никогда не находилось места в машине. Они носились со смуглым ребенком, как со своим собственным. Карианна просыпалась в слезах, крича от ужаса. Никто не слышал ее.

У этих людей были разные лица, временами они напоминали родителей, временами — Май, или Сесси, или Рут, иногда это была пожилая женщина, сотрудничавшая с Центром усыновления, которая когда-то разговаривала с Карианной в парке, иногда это были товарищи по работе. Карианна ночь за ночью просыпалась в страхе. Со временем она научилась преодолевать этот страх, переводить его в ненависть, она изучила ненависть, как никогда прежде. Теперь она ненавидела снившихся ей людей. Ощущение было не из приятных: ненависть отзывалась острой болью в животе, в горле, она была густая, темно-красная, как венозная кровь, она душила Карианну. И все же это был единственный выход, единственный способ, которым можно было избежать бездны, поскольку за печалью и страхом открывалась пустота, тогда как ненависть придавала Карианне силы, подталкивала к борьбе, видимо, даже приносила облегчение. Сидя в три часа ночи в гостиной. Карианна с дрожью представляла себе, как полосует ножом лица, отдавливает каблуками пальцы, вспарывает вилами животы тем, кто…

Она начала видеть во сне нападение на Даниэла, она снова и снова переживала тот случай, слышала голоса, видела перед собой подробности, которые непонятно когда успела заметить. Она видела чудовищную жестокость, с которой самый высокий из нападавших, мрачной тенью возвышаясь над Даниэлом, бил его… видела руку, отведенную назад и взрывающуюся сокрушительным ударом по лицу… По его лицу…

У Карианны сохранилось несколько снимков Даниэла, и все же она постепенно стала забывать, как он выглядел.

Он уходил. Он все больше и больше отдалялся от нее. Скоро его не будет нигде, даже в ее памяти.

Но ей не хотелось думать об этом, она была не в состоянии, она предпочитала думать о них.

Душегубы. Сволочи. Убийцы. Она воображала себя шелудивой волчицей, которая вцепляется им в глотку и крепкими желтыми зубами рвет кожу, мышцы, артерии, она бы разодрала их в клочья, одного за другим, пустила бы их души скитаться в рокочущем мраке, который каждую ночь стерег у нее под окном, угрожая поглотить ее, во мраке, который уже поглотил Даниэла, и ее ребенка, и все, ради чего стоило жить на свете, оставив ей лишь боль, помойку, пустоту и шелудивую оболочку.

Если ее не будили кошмары, она просыпалась от малейшего шума с улицы либо ей чудилось, что у нее горят руки, или сводит стопу, или натирает складка простыни… С пробуждением эти впечатления проходили, а Карианна продолжала лежать, вперившись в темноту, как ей казалось, часами. Спала она беспокойно, каждое утро простыня под ней сбивалась, иногда ей мерещилось, будто ее оцепеневшее тело парит в воздухе, в нескольких сантиметрах над матрасом. Она вставала разбитой и смертельно усталой. Карианна уже несколько недель пропускала тренировки, и вот однажды она собралась с силами и поволокла себя в спортзал, после большого перерыва все мышцы противились нагрузке, и Карианна еще долго чувствовала себя измученной и разбитой. И все же у нее была смутная мысль, что нужно поддерживать свое тело в форме, закалять его — оно было в некотором роде ее оружием.

Вскоре после того, как Карианна возобновила тренировки, она проснулась однажды ночью, увидев, как перед ней рельефно и отчетливо выступило из тьмы лицо. Молодой парень, простоватый, с несколько тяжеловесными, инфантильными чертами. Лицо это было выхвачено фарами промчавшейся мимо машины, в нем было что-то знакомое, и теперь Карианна поняла, где она его встречала раньше, теперь она была уверена, убеждена, что сумеет узнать его.

Тело совсем не отдохнуло, но голова работала предельно ясно. Карианна несколько часов пролежала так, погруженная в раздумья, не двигаясь, на спине, с заложенными за голову руками, под доносившиеся с улицы звуки, которые служили равнодушным фоном ее размышлениям в темноте жаркой летней ночи.

Через два дня у нее снова была тренировка. После окончания занятий, приняв душ и переодевшись, они нередко сидели в холле и приходили в себя за бутылкой минеральной воды или безалкогольного пива. Уставшие, но в хорошем настроении, они утоляли жажду и болтали, кто-то курил, кто-то читал газету. Приятная пауза перед тем, как разойтись по домам.

— Послушай, Герхард, — обратилась Карианна к тренеру их группы, — мне тут попался один парень, по-моему, твой знакомый… Он приходил сюда прошлой весной, помнишь? Такой светлый, довольно плотный, кажется, помладше меня. Вы сидели и трепались про собак.

— Нет, — отвечал Герхард, — я что-то…

— У него еще был доберман, которого пристрелили! — напомнила Карианна.

— А-а-а, Пер Эрик! Упаси Бог от такой собаки, она же была бешеная.

У Герхарда у самого было две легавых, очень ласковых и благовоспитанных, которые часто поджидали его в углу холла, пока с него в зале сходило сто потов.

— Понимаешь, я была в ресторане, — объяснила Карианна, — и он сидел рядом, а потом ушел и забыл на столике часы.

— Да я почти не знаком с ним, — неуверенно проговорил Герхард, — он действительно начинал тренироваться года полтора назад, только его отстранили от занятий. Он чуть было не прибил одного парня из своей школы. Он… как бы тебе сказать… немного не в себе.

— Что ты говоришь? — откликнулась Карианна. — А мне он показался вполне симпатичным. Ума не приложу, что теперь делать с часами.

— Наверное, оставить в ресторане, — предложил Герхард, подмигнув Карианне.

Тьфу ты, черт! Такого она не предусмотрела.

— Чего глупости говоришь? — надула губы Карианна. — Тогда же я с ним не встречусь.

— Где он живет, я не знаю, — явно без сожаления отвечал Герхард. — Он учился в гимназии с коммерческим уклоном, но должен был уже кончить. Попробуй поискать в «Санктхансхаугене». Помнится, его команда прошлым летом тусовалась иногда там.

Последнее сообщение он выдал нехотя, словно сомневаясь, стоит ли это говорить. И во взгляде, которым он окинул Карианну, сквозили беспокойство и недоумение.

Карианна мило улыбнулась, поблагодарила за подсказку, а вскоре поднялась и ушла домой.

На тренировки она больше не ходила, красный пояс ей так и не достался.

На другой день по дороге с работы Карианна забежала в парикмахерскую. Она носила свои блестящие, медового цвета волосы довольно длинными, теперь она попросила постричь их и сделать перманент, получилась прическа на манер пуделя, Карианна еще покрасила волосы в темно-каштановый. Заглянула в парфюмерию и купила грим.

Вечером она нашла новое занятие: она села перед зеркалом и стала преображать себя. Когда она кончила, из тусклого зеркала на нее смотрела девица, не имевшая ничего общего с Карианной. Это была кукла, темноволосая кукла с губками сердечком и бессмысленным взглядом из-под густо накрашенных ресниц.

В некотором смысле она поступила честно, поскольку, строго говоря, Карианны больше не существовало: тело, которое она, как того требовали условности, одевала, кормила и каждый день отправляла на работу, было своего рода механизмом, управлявшимся ею (она и сама не знала зачем) лишь краешком сознания. Тело это имело внешнее сходство с человеком, которым она некогда была. Теперь она изменила внешность, и это было правильно.

Получив деньги за отпуск, Карианна львиную долю их истратила на одежду, которая бы больше подходила темноволосой кукле, чем висевшая в шкафу одежда Карианны. Она купила молодежные вещи, модного свободного покроя, в розовых и абрикосовых тонах, каких раньше всегда избегала. Она купила и кричащие украшения: массивные треугольные клипсы из ядовито-желтой пластмассы, белые бусы, пояса. После чего Карианна окончательно исчезла, и уже не она, а кто-то другой все свободное время торчал в «Санктхансхаугене» или в других ресторанах под открытым небом — с белым маникюром на руках и с кружкой пива на столике, как радаром, рыская глазами по людской толпе.

Тем временем подошла пора отпусков, и Карианна днями напролет пропадала во Фрогнерпарке, в «Санктхансхаугене» и «Крестьянском дворе», она фланировала между «Морошковум болотом», «Хенриккой» и «Над сортиром», который переименовали в более благозвучное «Над погребом», а затем снова возвращалась в «Санктхансхауген». Иногда она забредала на пляж, чтобы поддерживать загорелыми лицо и ноги, вечерами она нередко делала пробежку, ни на что другое она себе времени не отпускала. Она довольно много пила, хотя гораздо меньше, чем можно было предположить с ее шатаниями по кабакам; она научилась быстро переключаться на минералку, а еще, если не было слишком жарко, пила кофе. Она следила за своей одеждой, за прической и косметикой, то и дело придумывала новые детали, но на дорогие вещи у нее не было денег. Ей без труда удавалось не подпускать близко мужчин. Достаточно было сохранять на лице бессмысленное выражение, не задерживать ни на ком взгляда (во всяком случае, приметно), никогда не улыбаться и сидеть не расслабленно, а замкнув тело, ссутулившись, загородившись руками и ногами. Вокруг был большой выбор хорошеньких девушек, так что у Карианны не было проблем.

Он попался ей на глаза очень не скоро, почти к концу отпуска, когда Карианну уже начала посещать мысль о поражении. Был теплый погожий вечер, она сидела с иллюстрированным журналом в теперешнем «Над погребом» и пила сок, как вдруг увидела его, через каких-нибудь два столика, в профиль — очевидно, поэтому-то она и не заметила его раньше. Он сидел с кружкой пива в компании еще двоих ребят, был громогласен и весел, возможно, чуть на взводе. Он на миг повернул голову в ее сторону, и Карианна вгляделась, сравнивая: светлые волосы, несколько светлее, чем ей припоминалось; впрочем, в тот вечер шел дождь, голова у него намокла, к тому же было темно… а еще он, видимо, только что из отпуска, сообразила она, щурясь на его выгоревший чуб. Лицо похоже. Тяжелая челюсть, небольшие простодушные глазки. Привлекательным его не назовешь. Карианна сидела и хладнокровно оценивала его, словно узел машины, словно предмет, словно возможность. Он встал — и оказался крупнее, чем ей запомнилось: грузный и нахальный, но свежевыбритый, хорошо одетый и с уверенностью в движениях, возможно, напускной. Неужели он собрался уходить? Нет, на столе недопитое пиво, куртка перекинута через спинку стула. И все же до его возвращения Карианна сидела как на иголках. Она тоже заказала пива и с кружкой в руке двинулась к его столику, за самым его стулом нарочито споткнулась и выплеснула полкружки пива ему за шиворот, залив белую майку.

— Ой, извиняюсь! — вскрикнула Карианна.

Он чертыхнулся и вскочил как ужаленный, видимо, разозлившись. Ах ты, какой нервный, подумала Карианна. Теперь она окончательно убедилась, что искала именно его.

Он обернулся: перед ним стояла, освещенная солнцем, девочка с летними веснушками и стройными загорелыми ногами, в лимонном платьице, чуть прикрывающем зад, в желтых носках и босоножках.

— Тьфу ты, Господи, — пробормотала она, закусив губу и моргая своими огорченными синими глазищами. — Я нечаянно… я споткнулась об ножку…

Ясно, что нечаянно. Ясно, что никто не станет нарочно выливать пол кружки пива за шиворот незнакомому человеку. Во всяком случае, не такая девочка и не в такую погоду… Так что злость мгновенно слетела с него, и он, покраснев, как мальчишка, промямлил что-то вроде: это, мол, не имеет значения, майка у него все равно старая, ничего страшного.

— Повезло тебе, Пер Эрик, — разинул рот один из приятелей, сидевших за тем же столом, — не каждого ведь кропят пивом, а?

Карианна вытащила носовой платок и начала вытирать Пера Эрика, изображая, будто она и сама навеселе, только чуть-чуть, не более чем пикантно. Он поборол свою неловкость и с наигранно-развязным видом попытался усадить Карианну себе на колени, она противилась, кокетливо смеясь, однако после настойчивых уговоров согласилась сесть за их столик. Он заказал еще пива. Она заглядывала ему в глаза, улыбалась и пила.

Карианна вслушивалась в голоса, но не слышала среди них знакомых. Она признала только Пера Эрика. Оказалось, что ей ничего не стоит притворяться, подготовка и терпеливое ожидание многих дней возымели действие: она хохотала. Время от времени Пер Эрик вспыхивал, глядя на нее, и бросал на приятелей горделивые взгляды, точно не веря собственной удаче и требуя от них подтверждения.

Пожалуй, Карианна несколько увлеклась пивом — ее не покидало ощущение нереальности происходящего, она чувствовала себя сторонним наблюдателем, она смотрела фильм, это было не с ней! Кто-то другой пошел с Пером Эриком в кино и тискался с ним в последнем ряду полупустого зала весь нуднейший вестерн, во время которого они даже не смотрели на экран; кто-то другой позволял этому типу целовать себя, неуклюже засовывать слюнявый язык ей в рот, щупать грудь и ляжки. Неужели Карианна действительно впустила его домой, взяла с собой в постель в бывшей Мимминой комнате, в желтом каменном доме по Тересесгате? Нет, это невероятно. Она не могла творить такое, это был кто-то другой, автомат, марионетка, фантом, постороннее бездушное тело.

И это не Карианну выворачивало наизнанку в уборной на следующее утро. И не она продолжала как ни в чем не бывало встречаться с Пером Эриком, снова и снова лежать с закрытыми глазами под тяжестью его пыхтящего тела, нет, она не имела к этому никакого отношения. Невозможно и представить себе, чтобы она пошла в гости к нему домой, познакомилась с младшим братом, с отцом! Увидела его комнату типичного подростка, с моделями самолетов и плакатами на военные темы на стенах… И что он запер дверь и, красуясь, с заговорщицким видом извлек из глубины шкафа, с самой верхней полки, из-под свитеров и стопки ненужных учебников, игрушечный пистолет и патроны к нему. Ты не думай, это не пугач, объяснил он Карианне, это настоящий пистолет, он стреляет. Смит и Вессон, тридцать восьмого калибра, с деревянной рукоятью. Карианна высказала недоверие. Как он заполучил его? Разве не надо иметь разрешение на хранение оружия? Пер Эрик высокомерно рассмеялся. Он не может раскрыть секрет, поскольку пистолет достался ему в результате некоей махинации, через одного знакомого со связями, но он с удовольствием когда-нибудь продемонстрирует его в действии. Он отличный стрелок, похвастался Пер Эрик. Он показал ей, как пистолет заряжается, как его следует держать: теплый после его руки, довольно увесистый, он был для Карианны живым и зловещим. Она с трудом поборола отвращение, но все же поборола. И даже улыбнулась. Кстати, она и говорить стала иначе, с каким-то пришепетыванием, тут она, вероятно, переигрывала, но ей почему-то казалось, что это соответствует ее роли.

Перу Эрику было девятнадцать лет, и он, рассердившись, мог прийти в дикое ожесточение. Однажды он даже стукнул Карианну, когда та не согласилась пустить его к себе домой (у нее нет сил, говорила Карианна, к тому же она нездорова). Она заплакала. Пер Эрик настоял на своем, обиженный несправедливостью, как ребенок. Он и был большим ребенком, незрелым юнцом; в глубине души она презирала его и была уверена, что может вертеть им, как захочет. У нее были сильные подозрения, что в огромную железную дорогу, которая стояла в детской, в сумрачной квартире на Гейтмюрсвейен, играл не только младший брат. Неужели все это было правдой? Неужели все это происходило в действительности? Неужели Карианна и впрямь обнаружила у него под кроватью кипу расистских листовок? Она пожаловалась ему на противных иммигрантов: вечно они пристают к ней, если она ходит вечерами одна. Он помрачнел. Мало того, что они пристают к невинным норвежским девушкам и отнимают работу у честного народа, они еще сбывают наркотики, у него есть сведения про нескольких алжирцев, их уже арестовали; он знает и кое-кого еще, кто пока не арестован, сказал Пер Эрик, они за ними следят… Тут он спохватился и умолк. Кто это они? — поинтересовалась Карианна. Нет-нет, он ничего не имел в виду. Однако в конце концов она выведала у него эту тайну и не могла поверить своим ушам! Они создали молодежную группу: он, его живший в Линнеберге двоюродный брат и еще двое ребят из того же района. Время от времени они собирались за лимонадом с булочками и строили планы освобождения страны от наркотиков, иностранных рабочих, проституции и коммунистов всех мастей, начиная с молодых либералов из «Унге венстре» и кончая маоистом Полом Стейганом и его сторонниками. Может, они сделали себе шалаш в лесу и летом играют там в индейцев и белых? Карианна не знала, но это было бы очень в их стиле. Несколько раз они устраивали в лесу стрельбы, проговорился Пер Эрик. А можно ей тоже вступить в группу? Это ведь так интересно. Он не уверен… он вообще не должен был ничего выбалтывать Карианне. Но ей очень хочется… И он ведь дружит с этими ребятами, не так ли? Так-то так, только надо бы спросить Эриксена, он у них начальник. Начальник? — удивилась она. Ну да, он старше их всех, служил в войсках Объединенных Надий в Ливане, чуть не погиб там. Он организовал что-то вроде караульного отряда, куда входит и двоюродный брат Пера Эрика, у них есть собаки и пистолеты со слезоточивым газом. У Пера Эрика и у самого была собака, но она покусала в парке старуху, и брат настоял, что ее надо пристрелить. Проклятье! Такая была четкая собака. Верная. Она и бабку-то укусила потому, что кинулась защищать его. Собаки все такие, ну если не считать разных там пуделей и прочего дерьма. А у него был доберман, и всего-то пяти лет от роду, пришлось отвести его в лес и пристрелить. Пер Эрик расправил плечи: это было по-мужски, только слабаки мучают собаку всякими уколами и другой ерундой, сказал он; самое лучшее — пуля в лоб. Карианна смотрела на него широко раскрытыми глазами, он принял это за выражение восхищения и, довольный, потрепал ее по бедру.

— А ваш Эриксен, — умело ввела она разговор в прежнее русло, — он разве не набирает новых членов? Или он против женщин? — Она села в постели, надутая и оскорбленная, свесила ноги вниз, выпятила губу.

Пер Эрик погладил Карианну по спине.

— Что ты! — заверил он, поспешно и чуточку нервозно. — Эриксен не такой, у нас ничего такого не бывает. Просто мы иногда занимаемся… как бы это сказать… вещами, не совсем подходящими для женщин.

— Да ну! — сказала Карианна.

— Мы идем на риск, — пояснил он.

— Какой у вас может быть риск? Заливаешь!

Нет, он не заливает, но и говорить больше ему не положено. Испуганный взгляд Пера Эрика, голубые глазки, заморгавшие при его намеке на риск, подтверждали, что Карианна напала на след. Неужели это правда? Она представила себе сеть нацистских организаций, созданную по классическому образцу, иерархическую подпольную структуру, направлявшуюся то ли из Германии, то ли какими-то воротилами норвежского бизнеса. С паролями, тайными собраниями, секретными складами оружия, с агитацией, истеричными речами, стремлением к власти… Бред какой-то! Во что она ввязалась? Почему лежит в постели с этим мерзким верзилой, который лапает ее и исходит по ней слюной, с этим недалеким дикарем, которому, очевидно, не суждено вырасти и поумнеть? Зачем она все это затеяла?

Карианна поднялась и вышла в уборную, делая вид, будто не слышит его окрика, потом-приняла душ, оделась и на ходу сочинила историю про назначенную на вечер встречу, о которой напрочь забыла. Пер Эрик обиделся, приревновал, однако через пару дней сказал, что договорился по телефону с Эриксеном: Карианне можно, если она хочет, прийти на следующий сбор группы, только сейчас все разъехались, каникулы и прочее, так что это будет не раньше конца августа. Неужели все-таки правда? Что она затеяла и зачем? Карианна и сама не знала. Она просто гнула свою линию, хладнокровно и методично; он был дитя, и обвести его вокруг пальца было проще простого. У него еще в жизни не было «своей» девушки, признался он Карианне. Она охотно верила…

Однажды Карианне приснилось, будто она идет мимо стортинга и по какой-то неясной причине заходит в здание. Она кого-то искала там, чтобы поговорить. Она шла через залы и коридоры, мимо одетых в униформу охранников, молодых ребят с портупеями и ружьями, с белыми арийскими лицами; вскоре она поняла, что попала в ловушку, что она может двигаться только туда, куда ее пускает охрана, а она направляла Карианну все дальше и дальше по лабиринту галерей и комнат. В здании были и другие люди, в гражданском платье, мужчины и женщины, каждый из них был занят собой и, видимо, не сознавал, что тут происходит, Карианна пыталась завести с ними беседу, но ее никто не слушал. Ей нужно было выбраться наружу, потому что рядом, в переулке, ее ждал на машине Даниэл, ей надо было попасть к нему, предупредить его об опасности, но она кругом натыкалась на заграждения, на баррикады, начавшие уже обрастать колючей проволокой. У Карианны была с собой большая спортивная сумка, а в сумке — не тренировочный костюм, а живая кошка. Важно было скрыть эту кошку, потому что один из охранников собирал кошек (на мгновение перед глазами Карианны мелькнула светлая вилла, полная антикварной мебели, развешанных по стенам картин и сиамских кошек). Стоит кошке пикнуть, и ее немедленно отберут, этого нельзя было допустить, и вдруг в сумке оказалась не кошка, а ребенок, грудной младенец. Карианна не могла нести его в открытую, на руках, тогда бы всем стало ясно, что это такое. И она шла, не подавая вида, небрежно держа сумку за ручку. Только бы ребенок не заплакал… Где же Даниэл? Она забрела в коридор, кончавшийся тупиком, там не было ни одной двери, Карианна повернула назад и встретила заграждения из колючей проволоки, которые охраняли гладкокожие юноши в форме, бесцветные и апатичные, они как ни в чем не бывало переговаривались друг с другом и не замечали ее. Она должна выбраться, вместе с ребенком, она должна попасть к Даниэлу…

Карианна проснулась, потная и разгоряченная, в комнате было темно, по-летнему парко и душно, в углу громко тикали часы.

Отпуск кончился, Карианна снова вышла на работу. Как-то после работы она забежала в скобяную лавку и купила медный гвоздь, большой декоративный гвоздь размером с указательный палец. Потом она зашла в спортивный магазин и отыскала там длинный, острый, как бритва, нож.

Под воскресенье она не стала ложиться спать. Она просидела ночь у окна. Около четырех начало светать, но она подождала еще почти полчаса, прежде чем поднялась с места, схватила красный фломастер, молоток и купленный накануне гвоздь и подошла к облюбованной точке в коридоре между гостиной и передней: стена там была не капитальная, не из бетона, поэтому, как знала Карианна, гвозди в нее вбивались хорошо. Солнце еще не всходило. Карианна нарисовала на стене большой глаз и наметилась гвоздем в самый центр круга, изображавшего зрачок. Салук-остабуре-хелкен-талис-вельзевул, шепотом пробормотала она. Затем три раза тихонько стукнула по шляпке, отступила на шаг назад и произнесла:

Гвоздем в стене

Ослеплю глаза.

Чтоб маялся вовек.

Пускай тебя мучат,

Пускай истязают.

На адском огне поджаривают.

Карианна сделала еще три удара по гвоздю и отвернулась. Она чувствовала страшную усталость. Она не вздрогнула, когда увидела на полу перед собой гнома: на этот раз он явился по ее зову.

— Так и быть, виновника я тебе укажу, — сказал гном, — но это единственное, что в моей власти. Остальное — дело рук человеческих, а не бесовских, и ни я, никто другой из моей братии тебе не помощник.

Карианна опустилась на колени и заглянула в его тусклые желтые глаза.

— Ты должен ослепить их, — прошептала она. — Вот твое дело. Ты же слышал, к какой силе я взывала.

Он неторопливо кивнул. На косматой, морщинистой физиономии не было и тени улыбки, голос звучал без привычной задиристости.

— Слышал, слышал, — отвечал гном. — Только ты палишь из пушки по воробьям, а мне от этого ни тепло, ни холодно.

— По воробьям! — возмутилась она. — Ты знаешь, кому они служат?! Ты знаешь, кто стоит у них за спиной?!

— Ничего особенного они из себя не представляют, — сказал он, — и никто за ними не стоит. Они нахватались слов и идей, носящихся в воздухе, в том самом воздухе, которым дышишь и ты, а кто в этом мире свободен от предрассудков? Я вижу и слышу только искалеченные души, застывшие в своем развитии, да материнские сердца, стенающие во мраке.

Карианна смотрела на него разинув рот. Потом очнулась и замотала головой.

— Да, тот, кого я нашла, действительно ребенок, мне это и самой ясно. Но ведь если парни двухметрового роста, весом в девяносто кило, до сих пор не научились различать игру и реальность, чем они лучше извергов?

— Ну, это как сказать…

— Ты же знаешь, что они натворили! — заорала Карианна.

— Я знаю, что один из них отнял у тебя свет в жизни, — отвечал гном. — Били все, но убийцей стал только один, а кто именно, они и сами не ведают. Я обещал тебе указать вора. И сделаю это.

— Тогда мне придется самой взяться за нож, чтобы обрести покой, — горько проговорила она.

— Ты и без меня поняла это, а то бы не купила его. Но покой достанется тебе дорогой ценой, и кончится все иначе, чем ты рассчитываешь. Ты у нас заплутала, сбилась с пути, но я тут ни при чем. Ты никогда не видишь преграждающей дорогу горы, пока не разобьешь об нее лоб, так уж ты устроена, правда? Будь это в моих силах, я бы остановил тебя.

— Сгинь! — зашипела Карианна. — Я тебя раскусила: ты всегда подыгрывал своему начальству и, если оно чего требовало, мои интересы тебя не волновали.

— Я никогда этого не отрицал, — признался гном. — Не думай, что это весело — быть на побегушках у власть имущих. Я тебе вроде симпатизировал, но не обессудь: коли дождь застает пастора, на звонаря тоже каплет. А теперь вижу, наше с тобой времечко истекло. Счастья желать не стану, потому как никакого счастья из твоей затеи выйти не может. А скажу спасибо за совместную работу, и давай попрощаемся за руку, поскольку мы с тобой сегодня видимся в последний раз.

Он торжественно протянул свою поросшую серой шерстью лапу, и Карианна смущенно и не слишком охотно пожала ее. Лапа была сухая и теплая, ладошка показалась ей на ощупь шершавой, словно дубленой. На этом гном исчез, а Карианна осталась стоять на коленях посреди гостиной, с протянутой рукой, было без двадцати пять, она знала, что как раз на это время приходился в то воскресное утро восход солнца.

7

И вот однажды, в конце августа, Карианна зашла после обеда к Перу Эрику: они собирались вместе ехать в Линнеберг. Молодая парочка, которая хочет прокатиться из одного конца Осло в другой и заглянуть в однокомнатную квартирку в этом микрорайоне, чтобы встретиться там с двоюродным братом юноши и его приятелями. Погода стояла жаркая, солнечная, над парками и площадями носились голуби и чайки, день радушно приглашал насладиться им.

Это был один из последних летних деньков, когда на клумбах пламенеют розы, а лица одетых в серое мужчин покрываются капельками пота и жара вынуждает их ослабить узел галстука; это был день для мороженого, день для прыгалок, день, когда блестящее зеркало фьорда отражает синее небо и над соленой водой летают белые чайки, когда в море виднеются белые треугольники парусов и люди в белой одежде, а на глубине отливают серебром мелкие рыбешки.

Пер Эрик ругался в кухне с братом, и Карианна на несколько минут осталась в его комнате одна. Она не замедлила полезть на верхнюю полку шкафа и отыскать то, что было припрятано в самой дали, в картонной коробке, под спортивным костюмом и исписанными блокнотами.

В тот день она, очевидно, не всегда присутствовала в собственном теле. Да и было ли это тело ее? Была ли ею изящная девочка в коротком желтом платьице с белым жакетом и белыми босоножками, с перекинутой через плечо белой сумкой, с темными вьющимися волосами, густо накрашенными ресницами и ярко-розовым ртом? Когда они вышли из метро в Линнеберге, Карианна на миг проникла ясновидящим оком сквозь асфальт и увидела прямо под ногами траншею с маслонаполненным кабелем, по которому проходил ток в триста киловольт. Она была уверена, что никто из прочих пешеходов, торопливо или устало передвигавших ноги по асфальту, не подозревает об этом.

Они с Пером Эриком зашли в подъезд, поднялись в лифте на седьмой этаж: просторные коридоры казались пустынными и голыми. Квартирка была маленькая, однокомнатная, в прихожей было темно, на дверях в гостиную висело подобие занавеса из кусочков бамбука. В комнате сидело четверо, Карианна поздоровалась — с конфузливой девичьей улыбкой — и, сев в кресло, раскрыла глаза и уши, голова ее работала, как компьютер, собирая звуковые и зрительные впечатления, сопоставляя их и либо отбрасывая, либо закладывая в память. Тут был бас, который она сразу признала. Был и тот самый мальчишеский фальцет. В остальных она не была уверена, но ей казалось… впрочем, один человек лишний. Их ведь было тогда не больше четырех, верно? Но так ли это важно? Окажись пятый с ними, он бы тоже бил. Кто же из них убийца? Карианна не могла решить.

— Вот мой двоюродный брат, — сказал Пер Эрик.

Он уже явно не в первый раз обращался к Карианне, но она была поглощена сравнением голосов. Встрепенувшись, она вскинула взгляд: ага, значит, это хозяин квартиры. Брат выглядел года на два старше Пера Эрика, он был высокий и тучный, один глаз у него опух, и вокруг расплылся желто-коричневый синяк.

— Привет, — улыбнулась Карианна. — Господи… Ты что, с кем-то подрался?

— Не-е-а! — отвечал кузен, смущенно ухмыляясь. — Я просто поскользнулся тут на пороге и приложился мордой к двери в уборную.

— Ха-ха! — взвизгнул фистулой мальчишеский голос. — Нашел кого кормить такими байками, Янно.

Однако Янно настаивал на своем. Карианна молча приглядывалась к нему. Какой из себя этот парень внутри? Какие они на самом деле, эти пятеро, что собрались в холостяцкой квартире на седьмом этаже дома в столичном районе Линнеберг, вокруг пыльного стола, на котором было блюдо с чипсами, бутылки минеральной воды и стаканы? Но любопытство ее было праздно-мимолетным, и оно ушло, а мозг опять стал раскладывать по полочкам впечатления, машина беззвучно отщелкивала многозначительные точки, клик-клик. На стенах оружие, обратила внимание Карианна. Что-то вроде дробовика и еще одно ружье, тоже похожее на охотничье, на полке старая каска, у окна неухоженные цветы с катышками пыли в горшках, переброшенный через спинку кресла зеленый свитер. Еще одно кресло занимал Пер Эрик, его дородный кузен расположился на диване, рядом тот, с пронзительным голосом, — прыщавый юнец с лохматыми волосами до плеч и слабовольным ртом. Вот еще один юноша, худощавый, долговязый, смуглый, в очках. Ближе всех к входной двери, вполоборота к ней, сидел в кресле мужчина, который казался постарше остальных, ему было около тридцати. Очевидно, это и был Эриксен, обладатель низкого голоса. В своих мучительных, полных ненависти кошмарах Карианна представляла его как огромного, нахального детину или же как хилого человечка с лицом Гитлера; само собой разумеется, он не совпадал ни с тем, ни с другим из созданных ею образов, а был ничем не примечательным молодым мужчиной среднего роста, с русыми, начинающими редеть волосами. Он выглядел спокойным, уравновешенным. Почти что красавец, отметила про себя Карианна. Он улыбнулся, и она как будто уловила в его глазах юмор и теплоту. На миг Карианна застыла в недоумении, пытаясь понять, что привело сюда этого человека, какие силы усадили его в это кресло и заставляют упиваться самозабвенным восхищением, которое испытывает к нему кучка закомплексованных юнцов.

Карианна встала и застенчиво улыбнулась компании.

— Ты говорил, у тебя тут где-то уборная? — обратилась она к кузену Янно, тот просиял и указал рукой в сторону темной прихожей.

Послав нежную улыбку Перу Эрику, Карианна вскинула на плечо сумку и проскользнула между гремящим бамбуком. Первая дверь, в которую она ткнулась, вела в переполненный чуланчик с одеждой, вторая оказалась в крохотный санузел с драной занавеской вокруг душа и розовым плюшевым чехлом на унитазе. Она повернула в двери ключ; вынула из сумки пистолет с патронами и зарядила его, как показывал Пер Эрик; она действовала неторопливо и аккуратно, из-за двери доносились их голоса, кто-то пронзительно засмеялся — видимо, лохматый, с прыщами. Карианна была предельно спокойна, предельно собранна, у нее не было никаких особых эмоций. Вот так. Заложить патроны в обойму… первый входил с трудом, остальные семь не потребовали усилий. Теперь предохранитель, затвор… держать оружие надо крепко, в вытянутых руках, Пер Эрик говорил, что пистолет берет немного выше. Карианна встала, поправила сумку на плече, стукнула крышкой сиденья и спустила воду, затем отперла дверь, вышла в прихожую и не стала ни секунды медлить в темноте за бамбуковыми подвесками: она отчетливо видела их всех в свете, падавшем из большого окна с оранжевыми шторами. Она прицелилась сквозь бамбук, метя в Эриксена: он сидел ближе других, к тому же она считала его наиболее опасным. Карианна нажала курок. Пистолет у нее в руках дернулся, выстрел прогрохотал куда громче, чем она рассчитывала. Ей не сразу удалось совладать с собой и опустить ствол. Человек в кресле продолжал сидеть неподвижно, затем вдруг повалился вперед, Карианна увидела, как дернулась его рука, свесившаяся через подлокотник, стол оказался чем-то забрызган. Кузен Янно. Бум! Пистолет у нее в руках нагрелся и ожил. Следующий: лохматый юнец. Она стреляла в головы, с близкого расстояния, и видела, что не промахивается, на светло-желтой стене расцветали темные разводы. Никто не успевал отреагировать, они только успевали вытаращить глаза и в ошеломлении замереть, как их уже настигала пуля. Из прихожей в поле ее зрения не попадал смуглый юноша. Она вошла в комнату. Он бросился к стене, прикрывая голову руками, с лицом, искаженным страхом. Карианна выстрелила. Пер Эрик поднялся навстречу, глядя на нее безумным, недоумевающим взором, с отвисшей челюстью. Карианна прицелилась в него, руки ее были абсолютно тверды, пистолет был теплым живым существом, которое укрепляло и поддерживало их. Она была непоколебима, как скала. Она стояла скалой в этой пропыленной комнате и целилась в инфантильного верзилу, которого ненавидела и презирала, которого больше месяца терпела и ублажала и который в конечном счете выдал ей то, за чем она охотилась, да и как он, бедняга, мог не выдать?

— Это мой пистолет? — задал дурацкий вопрос Пер Эрик. Она кивнула. — Не стреляй! — внезапно завопил он, кидаясь к ней, Карианна выстрелила, но в последнюю секунду перевела дуло ниже, стала метить в пах. Пер Эрик скрючился, хватаясь обеими руками за живот, на лице его появилось недоверчивое выражение. Он споткнулся и упал. Светлые летние брюки постепенно приобретали темный цвет. И вдруг он застонал, завыл, протяжно и глухо.

— Ты не заслужил смерти, — сказала Карианна, чувствуя подступающую к горлу тошноту, — это было бы слишком милосердно. Ты заслужил до конца своих дней не двигаться с места и думать о содеянном. Ты вместе со своими дружками убил моего возлюбленного! Теперь ты знаешь, за что я делаю из тебя калеку на всю оставшуюся жизнь, — сказала Карианна и снова выстрелила, по разу в одно и в другое колено.

Только что он сидел, скорчившись у ее ног, теперь он Дернулся и осел назад, глаза закатились. Вой пресекся, но Карианна видела, что Пер Эрик дышит.

Она выпустила из рук пистолет, который мягко звякнул, стукнувшись об пол. В комнате стоял какой-то густой, отвратительный запах: то ли крови, то ли испражнений… Карианна покинула квартиру, хлопнув за собой дверью. Жакет висел у нее на руке, сумка болталась через плечо. Она прошла по невзрачному коридору к лифту, около самой лестницы открылась чья-то дверь, и из нее высунулась испуганная пожилая дама в бигуди, которая при виде Карианны спросила:

— Что это так гремело? Вы слышали?

— Да, — улыбнулась Карианна, — я даже вздрогнула. По-моему, это снизу, с улицы.

— Вздрогнула! — сказала пожилая дама. — У меня очки с носа слетели. И что же это такое творится?

— Мне кажется, что-нибудь с машиной, выхлопная труба или что там бывает…

— Неужели может быть так слышно наверху?! — удивилась дама. Она явно оживилась и больше не казалась такой испуганной.

— Вот уж не знаю. — Карианна пожала плечами, мило улыбнулась, и тут как раз подоспел лифт, она кивнула даме, вошла в кабину, нажала кнопку первого этажа, двери закрылись, и лифт поехал вниз.

Карианна вышла на вечернюю улицу, чувствуя себя свободной и опустошенной. Она совершила дело, которое взяла на себя. Однако мир от этого как будто ничуть не изменился.

8

Карианна поехала на метро в центр. Стоял по-летнему теплый вечер, она несла жакет, перекинув его через плечо. У нее было с собой немножко денег, и она заглянула в «Хенрикку», заказала полбутылки белого вина. Надо было бы поесть, Карианна сегодня пропустила обед, но есть ей почему-то не хотелось. Она пила вино. У нее ведь было что праздновать, верно? Кончилась какая-то полоса, какое-то ожидание.

Впрочем, она не осознавала этого, она сидела, отрешившись от непривычного для себя тела и тупо уставившись в пространство. Она ощущала лишь пустоту, безмерную пустоту в сердце, в животе, в голове. Она держала прохладный бокал и не узнавала собственных рук: ногти были намазаны розовым лаком, вцепившиеся в бокал пальцы напоминали когтистые лапы, они были для Карианны чужими.

Она подумала, не подложить ли бомбу в стортинг. Но бомбы у нее не было, и она понятия не имела, где и как ее раздобыть. Тоска зеленая…

В ее белой сумке лежал нож, блестящий нож, который она купила, но который не пригодился ей. Против кого бы его использовать? Против себя? Если честно, то ей вовсе не хотелось умирать. Это слишком необратимо, слишком страшно. И ей тем более не хотелось погибать таким неаппетитным способом, чтобы хлестала кровь… Нет, эта мысль ей не улыбалась. Как-то… неопрятно.

Карианна просидела в кафе довольно долго, прежде чем встала из-за стола и заметила на подоле своего коротенького платья несколько ржаво-коричневых пятен. Вывести, наверное, будет нелегко. Попробовать «Биотексом»? Пожалуй.

Наступила ночь, Карианна бесцельно бродила по улицам; она начала дрожать в легком летнем жакете и пожалела, что не захватила с собой другой одежды.

Она не знала, куда деваться. Пер Эрик остался жив. Есть ли в комнате телефон? Она порылась в памяти, но ничего не нашла в ней, впрочем, если она и не заметила телефона, это еще не значит, что его там нет. А пожилая дама с того же этажа? Угомонилась ли она после Карианниного объяснения? А прочие соседи? А вдруг кто-нибудь случайно позвонил в дверь и заподозрил неладное, когда никто не открыл?

Карианна начала впадать в панику. Раньше она не задумывалась над последствиями, теперь она внезапно представила себе малюсенькую комнатушку, тюремную камеру, и увидела, как нескончаемо долго сидит взаперти в такой комнатушке, и по ходу ее размышлений камера делалась все меньше и меньше. Нельзя будет ни выйти оттуда, ни с кем-нибудь поговорить, нельзя будет больше бегать, Карианна будет сидеть почти без движения, чуть ли не без воздуха. И так год за годом… Нет, домой ей сейчас пути нет. А куда есть?

Улицы стояли темные, притихшие, Карианна услышала, как часы на ратуше бьют три. Она по-прежнему была в центре и, оказывается, ходила кругами. Наверное, их уже обнаружили? И теперь ищут ее? Разослали ее приметы всем патрулям, колесящим на машинах по ночному городу? А такси? Кажется, полиция часто сотрудничает с таксистами? Карианна была испугана, хотя и не понимала, почему так боится, откуда, у нее силы для такого жуткого страха, и все же откуда-то они взялись. Ей нужно оторваться, исчезнуть. Нельзя кружить в центре, здесь слишком пустынно, она привлекает к себе внимание. Карианна двинулась вверх по Драмменсвейен, мимо высокого здания, где недавно, не далре как вчера, сидела на четвертом этаже, в хаосе зала, поделенного перегородками на закутки, и занималась обычной работой, была самым обыкновенным человеком, за которым никто не гонится, который может запросто подойти к полицейскому на улице и в случае необходимости потребовать защиты… А кто она теперь? Неужели это правда, что она… неужели правда?

Она поднялась по Бюгдэйаллё, повернула на Скуввейен, потом на улицу Нильса Юэла, потом на Мелцерсгате, на Риддерволлсгате, она брела наугад, словно запутывая следы, она безумно устала, но ей негде было присесть, она мерзла, но у нее не было места, где бы спрятаться, не было места, где бы она чувствовала себя в безопасности.

Услышав в ночи сирену, она замерла в оцепенении, затем пошла дальше.

Около пяти утра Карианна вспомнила о Рут. Адрес ее был с собой, в записной книжке, а Рут когда-то звонила и приглашала в гости, если только… Если что? Зачем Рут звонила ей? Этого Карианна не помнила. Однако адрес она нашла и, прочитав его при свете уличного фонаря, постояла в раздумье и двинулась в направлении, перпендикулярном к тому, в котором шла раньше. Почти в половине шестого она очутилась перед трехэтажным домом красного кирпича, здание было недавней постройки, с огромными окнами и множеством выступов. Адрес сходился, и Карианна позвонила в выходившую на улицу массивную запертую дверь с табличкой. Томительно не скоро дверь открыли.

Карианна увидела темную, коротко стриженную девушку в вельветовых брюках и сиреневом джемпере, она вышла босиком, похоже было, только что встала с постели. Девушка носила большие круглые очки.

— Чем могу быть полезна? — спросила она.

— Я… мне хотелось бы поговорить с Рут Бернтсен, — отвечала Карианна. — Я понимаю, сейчас очень рано, но… У меня произошло несчастье, а мы с ней… старые подруги, — вяло закончила она.

Девушка в очках провела ее в широкий светлый коридор. Непосредственно рядом с входной дверью оказался кабинет, отделенный от коридора стеклом, нечто вроде регистратуры, с большими окнами на улицу. Около письменного стола Карианна углядела дверь в следующую комнату, поменьше, а в ней — незастеленную кровать. Девушка вошла в кабинет и нажала несколько клавишей на коммутаторе, что-то тихо проговорила в него и с веселой улыбкой обратилась к стоявшей в дверях Карианне:

— Ой, я еще не совсем проснулась. Как, ты сказала, тебя зовут?

— Карианна Хьюс, — сообщила Карианна, которая на самом деле еще не упоминала своего имени.

Девушка снова склонилась к аппарату, передала это, выслушала ответ, разогнула спину.

— Все в порядке, можно подниматься. Ты уже бывала здесь?

Карианна покачала головой.

— Второй этаж, — объяснила дежурная, — комната двести четыре, это четвертая дверь направо.

Кивнув, Карианна пошла вверх по лестнице.

Рут ждала ее, открыв настежь двери. Она была в халате, волосы растрепаны, лицо казалось припухшим, Карианна вспомнила, что подруга всегда выглядела так по утрам, когда только что проснется.

— Карианна! Что ты с собой сделала? Почему в таком виде?.. — Но Рут тут же спохватилась, отошла в сторонку, пропустила Карианну в комнату, закрыла за ней дверь. — Садись, — озабоченным голосом произнесла Рут. — Ты какая-то измученная. И волосы перекрашены. Я тебя еле узнала. Что… что стряслось?

— Можно я поживу несколько дней у тебя? — попросила Карианна. — Только до тех пор… Я сейчас не могу рассказывать…

Она упала в кресло, бросила сумку на пол и заплакала. Карианна и сама удивилась этому, поскольку считала, что больше не способна плакать. Слезы не приносили ей ни облегчения, ни боли. Они просто текли.

— Конечно, можно, — приглушенно, словно издалека, ответила Рут. — И рассказывать ничего не надо, если не хочешь. Это связано с Даниэлом, да? Ужасная история… Отдохни. Я только оденусь, а потом принесу нам кофе, и мы позавтракаем.

Рут удалилась в крохотную ванную при ее номере, и до Карианны донеслись звуки душа. Затем Рут вышла в коридор, некоторое время отсутствовала и вернулась с подносом, на котором стояли две большие кружки с горячим кофе, два стакана молока и две тарелки, на каждой из которых лежало по бутерброду с сыром.

Карианна сумела проглотить полбутерброда, немного молока и почти целую кружку кофе. Она взбодрилась. Вскоре она тоже пошла в душ и, посмотревшись в висевшее над раковиной зеркало, решила, что вид у нее лучше, чем самочувствие. Она с удовольствием вымылась и переоделась в одолженные ей Рут брюки со свитером: брюки оказались широки в поясе и слишком длинны, но это было несущественно.

— Мне скоро на работу, — сказала Рут, когда Карианна вышла из душа. Кровать к этому времени была застелена, в довольно большой комнате — светло и уютно, обстановка в основном казенная, но тут же были и предметы, которые Карианна узнала, — книжные полки, проигрыватель, две репродукции Дали на стене… Карианна прошла к окну и выглянула на улицу: город просыпался, внизу катил автобус, бежал мужчина в шортах и кроссовках, какая-то женщина выгуливала собаку.

— Ты справишься сегодня одна? — спросила Рут. — Тогда мы могли бы поговорить вечером, когда я вернусь. Или тебе лучше, чтобы кто-нибудь был рядом?

Карианна кивнула, затем покачала головой, снова кивнула и рассмеялась.

— А тебе здесь как? — в свою очередь спросила она. — Как ты живешь?

— Хорошо, — сказала Рут, устраиваясь в уголке дивана с сигаретой. — У меня все в порядке. Я в больнице рискнула показать своему психологу, в чем со мной дело. Он малость обалдел, но потом пришел в себя, и нам удалось замять скандал, а то поначалу был большой шум. И затем меня выпустили. На самом деле мне и тут-то делать нечего, есть множество людей, которым это место в пансионате при больнице пригодилось бы куда больше, и моя совесть не совсем перед ними чиста. Но найти другое жилье не просто, тем более что я хотела бы переехать ближе к работе.

— А тебя как-нибудь… лечат? — задала осторожный вопрос Карианна. Она смотрела на Рут и думала о том, что у нее спокойный вид — наверное, все более или менее утряслось.

Рут хмыкнула и, затянувшись сигаретой, сосредоточенно поглядела на Карианну.

— Лечат? Я хожу на беседы с психологом, сюда пускают жить только на таком условии. И мы с ним прекрасно проводим время, болтаем о разных разностях. Меня, сама понимаешь, не убудет от разговоров. Но «путешествовать» я не перестала. Тебя ведь это интересует?

Карианна безмолвно кивнула и отвела взгляд от Рут. Ей было грустно… Как Рут может сидеть и совершенно спокойно, нейтральным тоном рассуждать о своей болезни?

— Я научилась управлять своим состоянием, — рассудительно продолжала Рут. — Я не умею совсем прекратить эти перемещения, но могу диктовать, когда и где. Может, со временем и перестану скакать туда-сюда. Мой психолог все пытается найти объяснение, подвести теоретическую базу. По-моему, больше всего ему хочется затащить меня в лабораторию и мерить, взвешивать, обследовать, делать анализы. Впрочем, он понимает, почему я не даюсь, он человек довольно разумный. Помнишь, ты тоже пробовала строить разные теории? Он в этом отношении вроде тебя.

— Я мало чем помогла тебе, — тихо призналась Карианна. — Я пошла у тебя на поводу. А надо было сопротивляться.

Рут вздохнула.

— Да-да, конечно, — сказала она после некоторой паузы. — Давай не будем больше об этом. Я вижу, ты нашла объяснение, которого искала. Самое простое, верно?

Карианна не отвечала. Она застыла возле окна, взгляд ее был прикован к чему-то внизу, на улице.

— Что там? — поинтересовалась Рут, вставая.

Карианна повернулась к ней, смертельно испуганная, затравленная.

— Пришли, — пролепетала она. — Что мне делать, Рут?!

Рут нахмурилась.

— О чем ты? — спросила она, подходя к окну.

На улице не было заметно ничего особенного: привычное утреннее движение, голуби, машины, старушки, прогуливающиеся с пуделями. У тротуара был припаркован синий «форд», на крыльце пансионата стояли двое мужчин, которые, видимо, позвонили в дверь и теперь ждали, когда их впустят.

— Это полиция, — бесцветным, невыразительным голосом произнесла Карианна. — Я совершенно уверена, Рут. Они пришли за мной, я прикончила пятерых… нет, четверых… я точно не помню. Вчера вечером… Тех, кто убил Даниэла. — Она говорила, а сама слышала, насколько абсурдно, нелепо звучат ее слова.

— Карианна, милая, — совсем растерялась Рут. — Почему ты решила, что?.. Да нет, ты никого не убивала! Господи! Эта история с Даниэлом тебя… А я-то сижу и разглагольствую про свои дела. Надо же быть такой дурой! Все, Карианна, я не пойду на работу, мы с тобой посидим, все обсудим.

— Мне нечего обсуждать! — сказала Карианна, в голосе которой уже чувствовались истеричные нотки. — Я действительно убила их. Рут! У меня даже платье в крови. Посмотри внимательно, на желтом подоле кровь. Я взяла пистолет у Пера Эрика… ну, у одного из них, у него был пистолет… я взяла его и…

В комнате послышался зуммер телефона, Рут подошла к висевшему на стене небольшому аппарату, голос дежурной звучал здесь иначе, чем внизу, он казался солиднее.

— Еще гости с утра пораньше, — сообщил голос. — Подумать только, какой ты сегодня пользуешься популярностью, Рут! Тут двое ребят хотели бы поговорить с тобой.

— Ну ладно, — несколько удивленно проговорила Рут, и связь тут же оборвалась.

— Рут! — закричала Карианна уже с нескрываемым ужасом. — Помоги мне, Рут, спрячь меня! У тебя есть пожарная лестница или?..

Рут не спеша кивнула, ее мучили сомнения и тревога… Потом она как будто решилась, в глазах ее зажегся отчаянный, шальной огонек, она подошла к Карианне, подняла руки, обняла ее за плечи.

Побледневшая Карианна широко раскрытыми глазами смотрела на подругу.

— Нет, — прошептала она. — Только не это, Рут! Не надо!!!

— Надо, — ответила Рут, внезапно привлекая Карианну к себе.

Комната мгновенно опустела.

В дверь постучали. Комната была пуста и опрятна: если не считать валявшегося на стуле мятого желтого платья и стоявшей под столом белой сумки, все было в порядке и на своем месте. Чуть подрагивали на сквозняке красные шторы. На подоконник опустился голубь, но тут же встрепенулся и улетел, когда в комнате возникла фигура высокой худощавой девушки с длинными каштановыми волосами, в джинсах и нежно-голубой майке.

В дверь снова постучали. Рут пошла открывать, в коридоре перед ней предстали двое мужчин, один был в темном костюме, другой в ветровке, тонких летних брюках и кроссовках.

Рут выслушала мужчин и смущенно произнесла:

— Да, она была здесь, позавтракала, переоделась и ушла. А что такое? Что-нибудь случилось? Как вы сказали?..

После ухода полиции она еще некоторое время постояла, словно собираясь с мыслями. Затем прошла в кухню, которая служила не только ей, но еще пятерым обитателям этажа, достала из холодильника пакет сока, а из буфета два стакана и плитку шоколада. После этого она вернулась в комнату и уложила вещи в рюкзачок синего нейлона — Карианнину белую сумку полицейские забрали с собой, так же как ее платье и туфли. Рут подумала-подумала и запихнула туда же толстый свитер и резиновые сапоги, потом она встала посреди комнаты и закрыла глаза, губы ее сложились в гримасу крайней сосредоточенности.

Но ничего не произошло.

Рут открыла глаза, в них читалось удивление. Она сдвинула брови, сомкнула Губы до черточки, сжала кулаки и опять зажмурилась.

Снова ничего.

Она сделала глубокий вдох и оглядела залитую солнцем комнату. Никого.

— Карианна, — тоненьким, неуверенным голоском позвала она.

Никто не откликнулся.

— Карианна! — еще раз крикнула Рут.

В комнате по-прежнему было светло и пусто, из коридора и с улицы доносились привычные утренние шумы; на окне жужжала муха, разбуженная солнечными лучами. Рут слышала чей-то громкий смех из соседней комнаты. Но здесь не было никого, кроме самой Рут.

Она посмотрела в окно, увидела крыши домов, верхушки деревьев и безоблачное августовское небо.

День обещал быть погожим.

Примечания

1

«Мост над бурными водами» (англ.). Знаменитая песня американского рок-дуэта 60-х годов Пола Саймона и Арта Гарфункеля.

2

Перевод Л. Вернского.

3

Dasslokket — букв.: «Крышка унитаза» (норв.). Это кафе на главной улице Осло, Карл Юхан, находится над расположенным в подвале общественным туалетом.

4

Гостиница и ресторан в центре Осло.

5

«Если нет у тебя любви, крошка, не дари ее здесь» (англ.).

6

«Я живу в счастливом неведении… Я живу враньем и обманом» (англ.).

7

«Меня бросят… предадут… так и будет… Я живу в счастливом неведении» (англ.).

8

Перевод Л. Вернского.

9

Американская писательница (род. в 1929 г.), автор популярных «женских» романов.

10

Сокр. от «Амалиенборг». Джаз-клуб и ресторан в центре Осло.

11

«Если ты поцелуешь до завтрака живую лягушку, за весь день с тобой Уже не случится ничего хуже» (англ.).

12

Респектабельный пригород Осло.

13

Сельский район в долине реки Гломма.

14

Куполообразные сооружения, которые лепят из снежков скандинавские дети, вставляя внутрь свечу.

15

«Прекрасная танцовщица» (англ.). Ресторан и ночной клуб в одном из аристократических районов Осло.

Content

Мари Осмундсен
Благие дела

Часть первая Карианна

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Рут

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть третья Карианна

1

2

3

4

5

6

7

8

Примечания