Ричард Адамс

Майя

Richard Adams

MAIA

Copyright © Watership Down Enterprises, 1984

All rights reserved

© А. Питчер, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Питеру Джонсону и Майклу Махони – мне очень повезло с зятьями

ύγιαίνειν μέν άριστον άνδρι θνητώι,

δεύτερον δέ καλόν φυαν γενέσθαι,

τα τρίτον δέ πλουτειν άδόλως,

και το τέταρτον ήβάν μετά των φίλων.

Благо высшее смертному – здоровье,

А второе – пригожим уродиться,

Третье – честно богатством владеть,

А четвертое – молодость с друзьями.

Древнегреческая застольная песня (сколий),

VI–V вв. до н. э.

(пер. А. Парина, О. Смыки)

οὔτε γὰρ ἐν τοῖς ἄλλοις ζῴοις οὔτε ἐπὶ τῶν ἐθνῶν ὁρῶμεν τὴν ἀνδρείαν ἀκολουθοῦσαν τοῖς ἀγριωτάτοις, ἀλλὰ μᾶλλον τοῖς ἡμερωτέροις καὶ λεοντώδεσιν ἤθεσιν.

Ведь ни у животных, ни у варварских племен мы не замечаем, чтобы храбрость непременно сопутствовала самым диким из них; напротив – скорее более кротким и тем, которые похожи на львов.

Аристотель. «Политика», кн. VIII, часть 4

(пер. С. Жебелева)

От автора

Я весьма признателен Питеру Карсону, Бобу Готтлибу и Джону Гесту за их ценные замечания при написании книги.

Элизабет Эйдон, Дженис Нил, А. М. Шевалль-Нильссон и Дженис Уоттерсон отпечатали рукопись, и я сердечно благодарю их за помощь. Кроме того, отдельной благодарности заслуживает Элизабет Эйдон, которая тщательно выверила последовательность повествования и указала на ряд несоответствий.

Примечание автора

Читатели «Шардика» заметят, что карты Бекланской империи и Беклы, включенные в эту книгу, несколько отличаются от предыдущих, однако ничего странного в этом нет. Ряд мест (к примеру, Лэк и Тиссарн) не упоминаются в «Майе», а потому не указаны на карте, и, наоборот, озеро Серрелинда, Найбрил и Суба не упомянуты в «Шардике» и, следовательно, не указаны на картах в предыдущем романе.

События, о которых рассказывается в «Майе», происходят за несколько лет до событий, описанных в «Шардике».

Действующие лица

Список составлен в алфавитном порядке и предназначен для удобства читателя. Сюда не включены второстепенные персонажи, появляющиеся в одном эпизоде, зато указаны те, кто не принимает активного участия в действии, но часто упоминается героями.

Анда-Нокомис – дословно «сын стрекозы», см. Байуб-Оталь

Астара – см. Нокомиса

Ашактиса – уроженка Палтеша, прислужница Форниды

Байуб-Оталь, также именуемый Анда-Нокомис – субанский бан, внебрачный сын Нокомисы и верховного барона Урты, сводный брат Эвд-Экахлона

Бель-ка-Тразет – верховный барон Ортельги

Бериальтида – ортельгийка, спутница Та-Коминиона

Берро – солдат, носильщик Майи в Бекле

Бларда – крестьянский парень, брат Клестиды

Геншед – надсмотрщик в услужении у Лаллока

Гехта – крестьянка в усадьбе к северо-западу от Беклы

Дераккон – верховный барон Беклы, формально возглавляет режим Леопардов

Джарвиль – привратник Сенчо, впоследствии привратник Майи

Дифна – невольница Сенчо, позднее бекланская шерна, то есть гетера

Домрида – владелица заведения «Лилейный пруд» в Теттит-Тонильде

Дригга – старуха, соседка Морки, сказительница

Еджерет – юродивый в Бекле

Зай – так Оккула называет своего отца Бару, торговца драгоценностями

Зан-Керель – катрийский офицер, приближенный короля Карната

Зирек – коробейник

Зуно – молодой человек в услужении Лаллока, впоследствии дворецкий Форниды

Каппарах – капитан бекланской армии

Карнат – король Терекенальта

Келси – старшая из трех младших сестер Майи

Кембри-Б’саи – маршал бекланской армии, отец Эльвер-ка-Вирриона

Керит-а-Трайн – генерал бекланской армии

Керкол – крестьянин

Клестида – жена Керкола

Крох – субанец

Лаллок – дильгайский работорговец в Бекле

Ленкрит-Доль – барон Верхней Субы

Лиррита – самая младшая из сестер Майи

Локрида – прислужница Мильвасены в Бекле

Лума – субанка

Майя – тонильданка

Малендик – сторож складов Н’Кесита

Мегдон – надсмотрщик в услужении у Лаллока

Мекрон – старейшина субанской деревни, муж Пиньяниды

Мендел-эль-Экна – капитан лапанской армии, сторонник Рандронота

Мериса – белишбанка, невольница Сенчо

Мильвасена – дочь хальконского барона Энка-Мардета

Молло – капитан первопроходцев в отряде Эллерота

Морка – жена Таррина

Н’Кесит – уроженец Кебина, торговец кожами в Бекле

Нала – средняя из трех младших сестер Майи

Нассенда – субанский лекарь

Неннонира – бекланская шерна

Нокомиса (буквально: «стрекоза») – прозвище Астары, субанской танцовщицы, матери Байуб-Оталя, возлюбленной верховного барона Урты

Огма – хромая служанка-рабыня

Оккула – чернокожая невольница

Отависа – бекланская рабыня, впоследствии шерна

Пакада – начальник бекланской тюрьмы

Парден – надсмотрщик в услужении Лаллока

Пеллан – слуга Байуб-Оталя

Пиньянида – субанка, жена Мекрона

Рандронот – владыка Лапана

Сантиль-ке-Эркетлис – хальконский барон

Саргет – зажиточный бекланский виноторговец

Секрон – знатный лапанец, сторонник Рандронота

Сельпиррен – кебинский торговец, приятель Н’Кесита

Сенда-на-Сэй – бывший верховный барон Беклы, убит Деракконом

Сендекар – генерал бекланской армии

Сендиль – палтешец, спутник Неннониры

Сенчо-бе-Л’вандор – верховный советник Беклы, возглавляет сеть осведомителей режима Леопардов

Сессендриса – сайет (домоправительница) маршала Кембри

Спельтон – тонильданский солдат

Та-Коминион – знатный ортельгиец

Таррин – Майин отчим

Теревинфия – сайет (домоправительница) Сенчо

Тескон – субанец, сторонник Ленкрита

Толлис – один из командиров в отряде добровольцев Эллерота, подчиненный Молло

Фел – субанец, сторонник Ленкрита

Флейтиль – знаменитый бекланский скульптор (внук Великого Флейтиля)

Фордиль – известный бекланский музыкант

Форнида – дочь Кефиальтар-ка-Воро, верховного барона Палтеша, благая владычица Беклы, наместница Аэрты

Фравак – бекланский торговец металлом, бывший хозяин Сенчо

Франли – хозяйка постоялого двора «Тихая гавань» в Мирзате

Хан-Глат – глава фортификационного корпуса бекланской армии, построил крепость в Дарай-Палтеше

Чийя – уртайка, невольница в Бекле

Шенд-Ладор – сын коменданта бекланской крепости, сторонник Леопардов

Эвд-Экахлон – сын и наследник верховного барона Урты, сводный брат Байуб-Оталя

Эллерот – сын и наследник саркидского бана, командир отряда добровольцев в войске Сантиль-ке-Эркетлиса

Эльвер-ка-Виррион – сын бекланского маршала Кембри-Б’саи

Энка-Мардет – хальконский барон, отец Мильвасены

Часть I. Простушка

1

Водопады

За речной излучиной, в тысяче шагов от водопадов, купы деревьев рассеивали грохочущий рев струй, превращая его в тихий монотонный гул – непрерывный и беспрестанный, не похожий ни на завывание ветра, ни на жужжание насекомых, ни на кваканье лягушек в прибрежных болотах. Зимой он звучал плеском бурного ливня, а летом, в засуху, становился тихим журчанием ручейка в зарослях, но не смолкал никогда.

За излучиной река ускоряла бег; у дальнего берега, на мелководье, среди валунов, гальки и топляка, светлая быстрая рябь сверкала в лучах полуденного солнца. На ближнем, крутом берегу темная речная гладь тускло отражала высокое небо и кроны деревьев. В прибрежной зелени пестрели цветы – ярким ковром расстилались по лугам, пышной кипенью покрывали кусты и свисали с ветвей шафранными, алыми и белоснежными гирляндами. Над рекой веяли приторные, медовые и пряные ароматы; с тонким звоном металась мошкара, стрекотали прозрачными крыльями стрекозы. Иногда к поверхности воды поднималась рыбина, заглатывала неосторожную муху и, плеснув хвостом, снова уходила в глубину.

На дальнем берегу, среди камышей и мятлика, неподвижно застыл кериот – зеленая цапля из тонильданских топей, – жадно высматривая лягушек на мелководье. Время от времени он стремительно наклонял длинную тонкую шею, пронзал добычу клювом, заглатывал ее целиком и снова замирал.

Солнце клонилось к вершинам деревьев; на воду легли длинные тени, и кериот всполошился. Пугливая птица чутко и опасливо следила за переменами света и тени, за малейшим дуновением ветерка, за шелестом стелющихся трав. Кериот беспокойно переступил длинными тонкими ногами, а потом поднялся в небо над рекой и, медленно взмахивая крыльями, полетел к водопаду.

С высоты птичьего полета виднелись утесы, уходящие вверх на двадцать локтей, откуда обрушивались в реку пенные потоки; на вершине горы голубела под солнцем неподвижная гладь озера. Водопадов было два, каждый в пятьдесят локтей шириной, а между ними лежал островок, в это время года поросший незабудками и золотистыми кувшинками, что покачивались у самого края, будто с любопытством заглядывая в бездну.

Кериот покружил над озером и начал плавный спуск к изножью водопадов, но у плоских камней его что-то спугнуло. Он круто повернул, перелетел к зарослям ивняка и скрылся на болоте.

Вблизи гул водопадов рассыпался на бесчисленное множество звуков: глухой рокот, громкое журчание, звонкая капель, тихое шипение водяной пыли, прерывистое бульканье, мерный плеск быстрых струй и раскатистые удары воды о камни. Над бурлящими водопадами разносился тоненький девичий голосок:

Ах, зачем, зачем я на свет рождена?

Молю, ответь мне, великий Крэн!

Иштар, ишталь а-стир.

Дочь моя, ты мужу в жены суждена.

Иштар а-стир, на-ро, ишталь а-ронду.

Самой девушки видно не было. Песня, вспугнувшая кериота, произвела бы совсем иное впечатление на слушателя, окажись таковой поблизости. В девичьем голосе звучала не только жизнерадостность, но и чарующая невинная истома. Впрочем, юная певица этого не осознавала, как не осознают своей прелести звери и птицы. Пение смолкло, однако на камни у воды никто не вышел. Водопад продолжал грохотать. Внезапно откуда-то издали снова послышался призрачный напев:

Ах, мошна моя пуста, беден мой дом!

Кто наполнит ее, великий Крэн?

Иштар, ишталь а-стир.

Я дам тебе мужа с волшебным жезлом.

Иштар а-стир, на-ро, ишталь а-ронду.

Из-за пелены падающей воды выступила крепкая, ладная девушка лет пятнадцати, пышущая здоровьем и полная задора юности. Сверкающие струи текли по обнаженному телу, хлестали по плечам, омывали высокую грудь и упругие ягодицы. Девушка рассмеялась, запрокинула голову под пенные струи, потом закашлялась, вскинула руки, защищая лицо, потянулась и застыла в этой позе, чуть покачиваясь на носках. Радужная завеса воды то обволакивала ее прозрачным плащом, то струилась по спине.

Впрочем, женственным формам и двусмысленной песенке противоречили наивное лицо и непосредственные манеры юной красавицы. В этом глухом уголке она по-детски восторженно предавалась бездумной забаве и играла с водопадом в прятки, ничуть не смущаясь своей наготы. Возможно, она уже изведала усталость, голод и болезни, но еще не подозревала, что в мире существуют жестокость и несчастья, и только понаслышке знала о других опасностях, подстерегающих одиноких купальщиц. Впрочем, смутное осознание своей красоты сквозило в каждом движении девушки, которая нежилась под усердными и неуемными струями, омывавшими все ее тело – плечи, живот, бедра и ягодицы.

В сладких грезах и мечтах о воображаемом будущем ни восторженные юные девы (тягот они пока не изведали, а потому о бедах не думают), ни умудренные жизнью женщины (с тяготами они хорошо знакомы, и думать о бедах не хочется) не опираются на суровый опыт действительности.

Когда девушке прискучило скользить на прохладных валунах в изножье водопада и глядеть сквозь струи, как стражник сквозь бойницы крепостного вала, она в последний раз окунулась в колышущуюся завесу, запрыгала по плоским камням к озерцу, нырнула и быстро поплыла на мелководье. Там она перевернулась на спину, опустилась на песчаное дно, кое-где усыпанное мелкой галькой, оперлась затылком o пенек и замерла, раскинув в стороны ноги и руки.

Весенних цветов не счесть на лугу,

Где телка покорно ждет быка.

Иштар, ишталь а-стир.

Дочь моя, я тебе помогу…

Иштар а-стир, на-ро, ишталь а-ронду.

Она захихикала, и вода накрыла ее с головой, заглушив слова песенки. Девушка встала и побрела по мелководью, собирая золотистые и розовые кувшинки на длинных жилистых стеблях и сплетая их в венок. С утеса неподалеку свисал алый трепсис. Она сорвала охапку длинных плетей, добавила их к гирлянде и надела украшение на шею.

Потом она пошлепала ногой по воде, вытащила застрявшие меж пальцев травинки и склонила голову, вдыхая аромат цветочного ожерелья на плечах. Внезапно, совсем как ребенок, которому не сидится на месте, она бросилась обрывать цветы – все без разбору: пушистые головки геллий, маргаритки, пурпурные смолевки, оранжевые сильфии – и соорудила из них пояс, браслеты и хрупкую корону, для прочности оплетя ее побегом трепсиса. За уши девушка заложила крупные алые цветы, а еще один воткнула в ямку пупка – но цветок там не удержался. Тогда она с вызывающей улыбкой, будто дразня возмущенного собеседника, насобирала целый ворох незабудок и стала вплетать тонкие стебли в густые волосы на лобке, украшая пах небесно-голубым цветочным покровом.

– Я – владычица Беклы!

Она призывно вскинула руки над головой, с напускной торжественностью шагнула вперед и тут же, наступив на острый щебень, ойкнула и поджала ногу, потом надула губы и топнула по воде. Взметнулся фонтан брызг. Девушка достала со дна камешек, сердито плюнула на него и отбросила к деревьям, затем стремительно выскочила на берег, отбежала к дальнему концу озерца, вошла на глубину и, раскинув руки, легла навзничь. Медленное течение утянуло ее в центр, где она неподвижно застыла на воде, по-прежнему обвитая цветочными украшениями; на поверхности виднелись только лицо и бугорки грудей. Она глядела в небо, на клонящееся к закату солнце.

– Не слепи мне глаза, не то я тебя своим сиянием ослеплю! – прошептала она. – Попробуй обожги меня! Я же в воде! Вот так-то…

Вода чуть покачивала девушку; гирлянды набухали влагой, постепенно расплетались, и течение уносило цветы – то кувшинка, то незабудка отплывали в сторону, кружились в медленных водоворотах у берега и пропадали. Она снова осталась нагишом. Постепенно ее отнесло к мелководью, где вода доходила до колен.

Солнце опустилось ниже. Тени сгустились над водопадами, превращая радужную белизну струй в однообразную, унылую серость. Девушка родилась и выросла у воды и, прекрасно умея плавать, весь день провела на озере. К вечеру она устала, проголодалась и озябла. Она подошла к берегу, присела на корточки и справила малую нужду. Потом, выбравшись из пруда на траву, встала на колени, нетерпеливо отжала воду из длинных волос, натянула на мокрое тело сорочку и заношенный холщовый сарафан, взобралась по каменистому склону и босиком неторопливо двинулась вдоль берега озера, освещенного лучами заходящего солнца.

Девушка не подозревала, что все это время за ней наблюдали, – она ничего не слышала за ревом водопада и не видела того, кто прятался за деревьями. Как только она исчезла из виду, мужчина выскочил из своего укрытия, пробежал вдоль берега и упал ничком. Он зажмурил глаза, похотливо засопел и в исступлении всем телом ткнулся в траву, которой только что касалась его падчерица.

2

Хижина

У дальней оконечности озера, за деревней, узкая тропка вела вдоль берега к выгону. Там, у ограды, стояла бревенчатая хижина – просторная, но ветхая. За выгоном начинались поля проса, а на грядках во дворе зеленели конусы поздних брильонов.

В сумерках на тропинку выбежала босоногая одиннадцатилетняя девчушка, вздымая клубы пыли, и бросилась навстречу сестре. Обе остановились. Девочка торопливо вгрызлась в ломоть черного хлеба.

– Чего тебе, Келси? – спросила старшая.

– Майя, матушка осерчала, что тебя так долго нет.

– Ну и пусть!

– Я, как увидела, что ты идешь, решила предупредить. Она меня послала коров с выпаса пригнать, потому что Таррин еще не вернулся. Так я побегу, а то и мне влетит.

– Поделись хлебушком, – попросила старшая.

– Ой, Майя, мне ж ничего не останется!

– Дай кусочек, не жадничай. Есть хочется, сил нет. А я ужином с тобой поделюсь.

– Знаю я твои кусочки, – вздохнула Келси и чумазыми пальцами отщипнула корку.

Майя взяла хлеб, задумчиво пожевала, проглотила.

– Пусть только попробует меня без ужина оставить, – сказала она.

– Ага, она к тебе придирается, – с детской непосредственностью заявила Келси. – Похоже, за что-то невзлюбила, вот только за что, не пойму.

– Не знаю, – пожала плечами Майя. – Да мне на нее плевать!

– Она сегодня весь день жалуется, мол, ты уже взрослая, а от работы отлыниваешь, по хозяйству не помогаешь, ей все самой делать приходится. А еще говорит…

– Мало ли что она там говорит! Таррин не приходил?

– Нет, как с утра ушел, так еще не возвращался. Ну, я побегу, – сказала Келси, дожевав последние крошки хлеба, и вприпрыжку помчалась по тропе.

Майя неспешно, с ленцой, направилась к дому. У дверей хижины она остановилась, сорвала с куста оранжевый цветок санчели и воткнула в волосы за левым ухом, откинув за спину мокрые пряди.

На порог выбежала пухлая малышка лет трех и уткнулась Майе в колени. Майя, подхватив сестренку, расцеловала ее в румяные щеки:

– Куда это ты несешься, Лиррита? Никак в Теттит собралась?

Малышка рассмеялась. Майя с улыбкой стала раскачивать девочку, негромко напевая:

Мы с Лирритой отправимся в поход,

Возьмем верный меч и острый кинжал,

В Бекле нас знатный красавец ждет…

– Ты всю ночь будешь горло драть, лентяйка этакая?! Лишь бы по округе шляться, тварь! – донеслось из хижины.

Изможденная женщина помешивала варево у очага. Лицо со впалыми щеками еще хранило очарование былой красоты – так в вечернем небе заметны отсветы уходящего дня. Черные волосы припорошила печная зола, а глаза, воспаленные от дыма, глядели зорко и недовольно.

Даже в сгустившихся сумерках обстановка хижины выглядела убого. На земляном полу повсюду валялся мусор: рыбьи кости, очистки, огрызки и кочерыжки, прохудившееся ведро, грязное тряпье, какие-то прутики и хворостинки – Лиррита, играя, вытащила их из поленницы. К вони прогорклого жира примешивался сладковатый запах детской мочи. Пламя в очаге освещало треснутое весло у дальней стены. По хижине метались длинные дрожащие тени.

Женщина, не дожидаясь ответа Майи, опустила половник в котел, обернулась и угрожающе подбоченилась, выставив тяжелый живот. Из-за сломанного переднего зуба в речи слышалось змеиное шипение.

– Келси еще коров не пригнала, Нала белье во дворе собирает – ну, если его с веревки не стянули… Отчим твой невесть где шляется…

– Я уж давно белье принесла, – объявила чумазая девятилетняя девочка, полускрытая грудой плетеных корзин в темном углу. – Мам, дай поесть!

– Ах, вот ты где! Сначала приберись тут, а потом есть проси. Пол вымети, мусор в очаг выбрось, а потом за водой сходи. Глядишь, и на хлеб заработаешь.

Майя по-прежнему стояла у порога, качая на руках малышку.

– Где тебя носило, а? Мы тут весь день горбимся не покладая рук, а ты чуть ли не нагишом разгуливаешь, ухажеров завлекаешь, чисто шерна бекланская! – гневно воскликнула мать. – Что это у тебя за ухом?

– Цветок, – ответила Майя.

Мать выдернула пламенеющий бутон из волос дочери и швырнула на пол:

– И без тебя вижу, что цветок! Посмей только сказать, что не знаешь, зачем санчель за левым ухом носят!

– Ну и что такого? – улыбнулась Майя.

– А то, что негоже в таком виде по округе расхаживать! Вон какая здоровая вымахала! Я с утра до ночи спину гну, а ты гуляешь замарашкой.

– Я сегодня в озере купалась, – возразила Майя. – Это ты замарашка. И воняет от тебя.

Мать хотела было отвесить ей пощечину, но Майя, не выпуская малышку, перехватила и вывернула занесенную руку. Женщина оступилась и едва не упала, разразившись проклятиями. Лиррита испуганно завизжала. Майя шикнула на сестренку и, покачивая ее на руках, подошла к очагу и налила себе похлебки в плошку.

– Не тронь еду, не про тебя варено! – заорала мать. – Вот отчима твоего накормлю, как вернется, а что останется – сестрам твоим пойдет, они заработали. Слышишь, мерзавка?!

Майя, не обращая внимания на крики, опустила Лирриту на пол, отнесла плошку к столу и уселась на шаткую скамью.

Мать подхватила с пола хворостину:

– Прекрати своевольничать, не то выпорю!

Майя поднесла плошку к губам, хлебнула через край и предупредила:

– Ты меня не замай, а то самой не поздоровится.

Мать злобно уставилась на нее, взмахнула хворостиной и бросилась на Майю. Та вскочила, опрокинув скамью, и швырнула в мать плошку недоеденного варева. Горячий суп пролился на грудь, плошка упала на пол. Кончик хворостины оцарапал Майе руку. Тут Келси вернулась из коровника и удивленно уставилась на мать с сестрой, которые, навалившись на стол, колотили друг друга по головам и плечам. Сумеречное небо в дверном проеме заслонила чья-то фигура.

– Да ради Крэна и Аэрты! Что тут происходит? – воскликнул мужчина. – Чего вы орете на всю деревню? Эй, прекратите драку!

Он ухватил женщину за локти и притянул к себе. Она тяжело дышала, не выпуская из рук хворостины. Он выдернул у нее прутик и медленно обвел взглядом полутемную хижину, заметив и перевернутую скамью, и пролитый суп, и оцарапанную руку Майи.

– Из-за чего сыр-бор разгорелся? – с усмешкой спросил он. – Все, кончайте грызню. Ужин готов, или мне с пола подбирать? Я сети долго складывал, а то бы раньше пришел. Майя, ты куда? Подними плошку да на стол накрой.

В драке Майин заношенный сарафан разорвался; она наклонилась за плошкой, и в прорехе показалась налитая грудь.

– А ты меня еще и порадовать решила? – рассмеялся отчим. – Дай поесть сначала, я потом погляжу. Морка, солнышко мое, из-за чего шум?

Женщина смочила лоскут в кувшине воды и утерла потное лицо.

Майя подняла плошку, свободной рукой зажала дыру в сарафане и ответила отчиму:

– Я на озеро ходила. Вернулась, поесть хотела, а мать говорит, что не заслужила.

Морка визгливо обрушила на мужа поток жалоб:

– Полон дом бездельниц, еще один рот вот-вот народится – и не ухмыляйся, тут без тебя не обошлось! – а есть нечего. Кто обещал на рынок сходить, а вместо этого полдня в Мирзате пьянствовал с дильгайским отродьем? Ага, я все знаю. Вот и девки растут лентяйками, все в тебя. Майя – та вообще пальцем не шевельнет, ей на все наплевать! Помяни мое слово, в Зерае закончит! А ты тоже хорош, ей потакаешь! И зачем только я с тобой связалась!

Таррин как ни в чем не бывало сидел за столом и неторопливо поглощал поданный Майей нехитрый ужин – хлеб, суп и рыбу – с видом человека, который, попав под внезапный ливень, надеется, что непогода скоро закончится.

Сам он, четвертый сын мельника, родился не в Тонильде, а в Йельде, тридцать девять лет тому назад, и вырос беззаботным и шальным парнем. Работал он с ленцой – лишь бы на пропитание хватало, – но, если нужда заставляла, трудился на совесть, а потому вскоре приобрел репутацию надежного работника. О завтрашнем дне он не беспокоился, в споры не вступал, а покладистый нрав и обходительность делали его приятным собеседником. Таррин от жизни ничего не требовал и не ждал. Однажды он нанялся погонщиком в торговый караван, что шел за железной рудой в Гельтские горы, и так отличился своим рвением, что один из бекланских офицеров захотел взять его на службу в чине тризата, с отменным жалованьем. Кому другому польстило бы такое предложение, но Таррин, пропустив с офицером стаканчик-другой в таверне, от завидного места отказался, а месяц спустя стал подсобным рабочим в тонильданской деревне, где ему приглянулась девушка из местных.

Девушки Таррина вниманием не обделяли – парень он был ладный, щедрый и ласковый, нрава доброго и обхождения уважительного. Впрочем, сами девушки в нем быстро разочаровывались, обвиняли в неверности и непутевости, на что Таррин добродушно пожимал плечами, дожидаясь, пока праведный гнев и упреки не обернутся слезами и не завершатся нежным примирением. Если же упреки не стихали, то он не обижался, а просто начинал ухаживать за другой.

Корили его обычно не за то, что он сделал, а за то, чего не сделал. На справедливые обвинения у Таррина был один ответ – уйти прочь. Молодость его прошла легко и беззаботно, в смущенных улыбках и безропотных уступках. В общем, ему все сходило с рук.

Однако с подобным поведением мирятся недолго – взрослого мужчину порицают за то, что прощают юношам. За Таррином укрепилась слава человека легкомысленного; поговаривали, что, мол, хватит ему уже прохлаждаться да за юбками бегать, настало время одуматься.

Впрочем, врагов у Таррина не было, денег он не накопил, и подобные замечания нисколько его не огорчали. Лет в тридцать он на год нанялся на службу к Плорону, главному лесничему саркидского бана, и там, на весеннем празднике, встретил дочь Плорона Керемнису. Таррин стал за ней ухаживать – не из желания породниться со знатным семейством, а ради собственного удовольствия, – и Керемниса от него понесла.

Сам Плорон, человек хитрый и расчетливый, своего положения добился, среди прочих ухищрений, женитьбой на дочери родовитого человека, а потому неохотно, но готов был согласиться на свадьбу и даже приданого не пожалел. Однако Таррин, не имея никаких корыстных побуждений, ясно дал понять, что Керемниса ему не очень-то и нравится, чем жестоко оскорбил Плорона, который поклялся отомстить кровному обидчику. В южных провинциях империи Таррину оставаться было опасно, и он на три года ушел на север, в горы, где сперва промышлял канатным делом на острове Ортельга посреди реки Тельтеарна, а потом стал гуртовщиком в Терекенальте.

Там он и дожил бы до конца своих дней, если бы спустя три года после его бегства из Саркида не случилось восстание Леопардов в Бекле. Мятежники убили верховного барона Сенда-на-Сэя, а власть захватили Дераккон и пресловутая благая владычица Форнида, – впрочем, все это не обошлось без вмешательства Карната Длинного, короля Терекенальта. Терекенальт постоянно враждовал с Бекланской империей, и в королевстве от гнева Сенда-на-Сэя укрывались многочисленные беженцы. После восстания многие решили, что теперь возвращаться на родину безопасно; среди них был и Таррин, который все же предпочел держаться северных владений империи.

Поначалу он обосновался в Кебине Водоносном, но однажды весной, перегоняя стада дильгайского скотопромышленника на двадцать лиг к югу, в Теттит, попал на озеро Серрелинда, где встретил Морку. Молодая вдовушка с тремя дочерями знакомству обрадовалась, и Таррин с ней сошелся легко – как и с десятком женщин до нее.

Даже без кормильца семья не нищенствовала – покойный муж оставил Морке хижину, стадо коров и рыбацкую лодку со снастями. Но жить в глухом уголке Тонильды было тревожно – пришедшие к власти Леопарды поощряли работорговлю, да и в деревне молодой вдове без мужчины не обойтись. Таррин, несмотря на легкомыслие и безалаберность, своим присутствием развеивал постоянные страхи Морки, и она с радостью делила с ним ложе и кров. Через три года родилась Лиррита.

Таррин, будто увязший в болоте валун, привык к неспешной, размеренной деревенской жизни: рыбачил на озере, учил старших девочек управляться с лодкой, даже землю пахал – иногда на делянке Морки, но чаще на соседских полях, где за работу платили; деньги он пропивал в мирзатских тавернах, а время от времени уезжал в Теттит по каким-то своим делам (как выяснилось впоследствии, весьма сомнительного характера), но всякий раз возвращался, хотя и сам не сознавал почему. По правде говоря, он не желал признавать, что возраст брал свое. Таррину отчаянно хотелось покончить с изнурительным трудом и жить в свое удовольствие с Моркой и ее дочерями – особенно с дочерями. Морка, измученная тяжелой работой и постоянными тревогами, стала сварливой, склочной и раздражительной. Дочери ее не любили и побаивались, а отчима обожали и всячески баловали – им нравилось и его добродушное подтрунивание, и скабрезные шутки, и рассказы о приключениях и гулянках в Саркиде и Терекенальте. К девочкам он относился снисходительно, без строгости и, как многие стареющие бездельники, похвалялся своими подвигами перед детьми, которые, не зная жизни, принимали его слова за чистую монету.

И все же Таррин не уходил от Морки по другой причине – из-за Майи. Жил он, следуя своим прихотям, и о будущем не задумывался, а потому отцовских чувств к Майе не питал. Ему нравилось шлепать ее по заду, требуя ужина, подшучивать над ней и рассказывать в ее присутствии непристойные истории, громко смеясь над тем, как она наивно распахивает огромные синие глаза. Когда-то девушки наперебой увивались за Таррином, и он считал себя ценителем женской красоты. В последние полгода он, будто крестьянин, завистливо поглядывающий на соседскую телочку, увлекся юной прелестью Майи. Он с вожделением бросал на нее жадные взгляды – вот Майя смеется, дерзит матери, собирает цветы, купается в озере, по-детски не стесняясь своей наготы. От решительных действий Таррина удерживали два соображения: во-первых, Морка догадывалась о его намерениях и не скрывала своей злобной ревности. Возможно, она даже предполагала, что в один прекрасный день он ее бросит и сбежит с Майей в Теттит или Кебин, да куда угодно. Во-вторых, Майя была невероятно наивна, а невинную девушку легче изнасиловать, чем соблазнить, ведь она не представляет себе, что происходит, и не осознает плотских желаний, пробуждающихся в юном теле. По ночам Таррин, лежа с Моркой в кровати за занавеской, отделяющей угол хижины, мечтал о Майе – о ее румяных щеках и смущенно опущенных глазах, о прелестной наготе, о стыдливом шепоте, о восторженных ласках и об изумленных восклицаниях, о том, как она поддается порывам неведомой прежде страсти. Грезы его подпитывали воспоминания о былых победах – прошло уже немало времени с тех пор, как он завоевал очередное наивное сердце и лишил невинности девственницу.

Морка, ожидая рождения ребенка, стала гневливой и вспыльчивой; дочерей она ежедневно ругала, о своем внешнем виде не заботилась, домашнее хозяйство запустила и пребывала в постоянном изнеможении. Таррина к себе она не подпускала, находя в этом какое-то горькое удовлетворение. Впрочем, добродушная снисходительность Таррина объяснялась не его благонравием, а леностью и слабохарактерностью, а потому поведение Морки начало его раздражать. Морка, как и сам Таррин, со страхом осознавала, что приближается унылый закат ее дней, и часто с досадой и отчаянием воображала, что дочь похитила у нее и былую красу, и жизненные силы. Она с ненавистью смотрела на стройное, упругое тело дочери, на ее румяные щеки и золотистые кудри. Отец Майи был человеком бережливым и рачительным, умел вести хозяйство, и с ним семья процветала, но теперь Морка считала упрямую, своенравную красавицу-дочь лишним ртом.

Неподалеку от хижины, у озера, рос огромный ясень. Жаркими летними днями Майя удобно устраивалась среди раскидистых ветвей и, задумчиво жуя травинку, часами рассматривала свое отражение в зеленоватой воде, будто сонная кошка на завалинке. Когда Морка звала дочь помочь по хозяйству, подмести пол или начистить овощей для похлебки, Майя неохотно повиновалась – с ленивой, небрежной грацией, чем еще больше раздражала мать. Вскоре Майе надоели постоянные придирки, и она стала уходить к водопадам или в поля или проплывала на островок в центре озера, где весь день нежилась на солнце, возвращаясь домой только к ужину.

Семья жила бедно, но не впроголодь, впрочем еды всегда едва хватало. Девочки взрослели, и Морке казалось, что достатка им никогда не видать. Таррина она старалась кормить сытно, хотя и однообразно – хлеб, яблоки, похлебка и каша, – а дочери перебивались объедками. Однажды Майю послали на рынок в Мирзат продать свежесбитое масло, но по дороге она съела добрую половину. Морка выпорола дочь и пожаловалась Таррину.

– Ей впредь неповадно будет, – добавила она.

Таррин расхохотался и потребовал, чтобы Майя показала следы порки. Рубцов оказалось всего два – после второго удара Майя выхватила у матери прутик и переломила его о колено.

Сейчас, вспомнив об этом случае, Морка умолкла, сняла с гвоздя у двери деревянную лохань, приволокла ее к очагу и стала наполнять теплой водой, чтобы Таррин мог умыться. Таррин, заметив, что Морка отвернулась, лукаво подмигнул Майе и поднес палец к губам. Девушка улыбнулась в ответ, скинула сарафан и, завернувшись в старое одеяло, начала зашивать прореху.

Таррин утер ладонью рот, сплюнул на пол виноградные косточки, подошел к очагу и, усевшись на табурет, принялся разматывать грязные обмотки.

– Утихомирься, старушка моя, – сказал он, когда Морка поставила у его ног лохань с горячей водой. – В доме должен быть мир и покой. Жизнь слишком коротка, чтобы ее на ссоры тратить. – Он притянул ее к себе и усадил на колени. – Глянь лучше, чем я тебя порадую. Знаешь, что я серебро умею находить?

– Не городи чепухи! – угрюмо отмахнулась она.

– Я где хочешь серебро отыщу, – заявил Таррин, стремительно запуская руку ей за пазуху и вытаскивая оттуда серебряную монету. – Вот, видишь? Пятьдесят мельдов. Для тебя, моя красавица! Завтра как пойдешь сыр и масло продавать, так на рынке себе что-нибудь и купишь. Только не надо мне больше выговаривать про таверны да про дильгайское отродье. Ты же знаешь, я только тебя люблю, всем сердцем!

Морка ошеломленно уставилась на монету, осторожно взяла ее двумя пальцами и попробовала на зуб:

– Откуда это?

– Как откуда? Из-за пазухи! К дельдам твоим прилипла, а я и достал.

Майя, рассматривая шов в мерцающем свете очага, сдавленно захихикала.

– Бери, не бойся! – велел Таррин Морке. – Не краденая. Ты заслужила. А мне в награду поцелуй причитается.

Морка подозрительно посмотрела на него:

– С чего это ты так расщедрился? Опять в Теттит собрался, что ли? И когда тебя назад ждать?

– Никуда я не собираюсь! Завтра на озере порыбачу, если Майя сети починит. Вот ты с рынка вернешься, увидишь, сколько я рыбы наловлю – и карпа, и щуку, и форель. Мельдов восемьдесят заработаем, а то и больше. Не сомневайся. Нала, солнышко, – обратился он к девятилетней девочке, – уложи малышку. Ей давно спать пора. А ты, Келси, огонь в очаге потуши. Вытащи из огня полено, погаси его здесь, в лохани. Ну, не знаю, как вы, а меня ноги не держат. Майя, хватит уже шить, побереги свои ясные глазки. Завтра закончишь. Пойдем, красавица, – вздохнул он, обнимая Морку. – Сейчас уложим твое пузо, заодно я тебе и напомню, как ты им обзавелась.

Пятьдесят мельдов… Таких денег в доме давно не водилось, но Морка уже привыкла к непредсказуемому поведению Таррина и не стала допытываться, как он их раздобыл, хотя и сгорала от желания узнать, где он провел день.

3

Сети

Лунные лучи, пробираясь сквозь ставни, освещали ветхие, давно не стиранные простыни и голую ногу Майи – девушка укладывала ее на приставленную к кровати скамью, потому что вдвоем с Налой на узкой койке было тесно. С матерью Майя постоянно бранилась, но сестер любила и заботилась о них как могла. Летними ночами приставная скамья избавляла от жаркой духоты, только поворачиваться было неловко. Засыпала Майя быстро и спала крепко.

В хижине, за закрытыми ставнями, жужжали мухи, по углам копошились мыши. Морка уснула. Таррин, чуть отодвинув занавеску, жадно глядел в щелку на обнаженные плечи и спутанные кудри Майи, залитые лунным сиянием.

Говорят, что лунный свет навевает сны. Майе что-то снилось. Таррин слышал ее неразборчивое бормотание, но проникнуть в мир ее грез не мог.

Поначалу сон Майи был лишен знакомых, привычных образов. Ее окружало безбрежное сияющее пространство. Потом она оглядела себя и увидела, что с ног до головы покрыта цветами – не просто увешана гирляндами, как недавно у водопада, а укутана в длинное одеяние, целиком сотканное из ярких лепестков, источающих восхитительный аромат.

– Я – владычица Беклы! – изрекла она без слов: мысли чудесным образом звучали в невидимой неисчислимой толпе, собравшейся у ее ног.

Сквозь эту толпу Майя медленно прошествовала к роскошному возку неподалеку, понимая, что ей предстоит проехать по огромному городу к какому-то святилищу, где ее наделят великой властью.

Возок радужно переливался, будто громадная перламутровая раковина. В ярко-красные оглобли была впряжена пара длиннорогих белоснежных козлов, богато украшенных золотой мишурой, алыми перьями и гирляндами овощей и фруктов – длинными стручками фасоли, пучками моркови, тыквами, кабачками и огурцами. Некая смутная фигура стояла у повозки и держала козлов под уздцы.

– Нет, я сама поеду! Это мои козлы! – воскликнула Майя, выхватила стрекало из чехла у сиденья и погнала козлов вперед.

Повозка качнулась, словно на волнах, и тронулась с места под одобрительный гул и возгласы невидимой толпы. Майя сидела, зажав меж колен выдолбленную тыкву, наполненную спелыми смоквами, и щедро разбрасывала сочные плоды по сторонам.

– Угощайтесь! – кричала она.

Сладко пахло смоковным соком. Невидимые люди суетились, расхватывая лакомство. Майя никого не различала в толпе, скрытой сияющим туманом, но чувствовала, что посреди всеобщего ликования ей угрожает смертельная опасность. Какой-то мерзкий толстяк сгреб смоквы в кучу и, ни с кем не делясь, жадно поглощал плоды. Майя понимала, что он может ее убить, но его удерживала чернокожая девушка.

Наконец Майя достигла цели своего путешествия – ясеня на берегу, бросила поводья, спрыгнула с повозки и, вскарабкавшись на излюбленное местечко среди ветвей, посмотрела на темную поверхность озера, но вместо своего отражения увидела там косматого старика, который добродушно глядел на нее. Она догадалась, что это водяной дух. Ей стало любопытно, действительно он живет под водой или неслышно подкрался к ней сзади и выглядывает из-за плеча, отражаясь в озере. Майя повернула голову, ветви ясеня зашелестели, яркий свет застил глаза – и она проснулась.

Майя лежала неподвижно, вспоминая странный сон и повторяя про себя излюбленную отцовскую поговорку: «Коли не расскажешь сон, то исполнится он; коли скажешь кому, то не сбыться ему».

Она с небывалой яркостью помнила не то, что видела, а то, что чувствовала: неимоверное великолепие и сияющую, доселе невиданную роскошь. Роскошь… и неминуемую опасность. И странного старика в воде. Майя не могла понять, хочется ей, чтобы сон сбылся, или нет. Впрочем, чему там сбываться?

А вдруг она его не остановит, и он сбудется – сам по себе, но не так, как ей хочется, а по-своему, как пророчества из сказок, услышанных от Таррина и от старой Дригги, что жила по соседству. А если сон сбудется, то как Майя об этом узнает – сразу или только потом?

В животе у Майи заурчало от голода. Она прислушалась: за занавеской размеренно посапывала мать. Брать еду без спроса та не позволяла и была бы рада запереть кладовую, да на гельтский замóк денег не было, – впрочем, домашние никогда и не видывали изделий гельтских мастеров.

Майя тихонько выскользнула из-под простыни, натянула полузаштопанный сарафан поверх сорочки и на цыпочках прокралась к кладовой. Хлипкая дверца была перевязана обрывком бечевки. Майя бесшумно развязала узел, ощупью сгребла с полки ломоть хлеба и кусок жареной рыбы – остатки Тарринова ужина, – украдкой подобралась к порогу, отодвинула дверной засов и вышла из хижины в прозрачно-сизый сумрак летнего утра. Звонко щебетали птицы, на озере протяжно вскрикнула выпь, плеснула вода. Майя присела на корточки и пописала в траву на обочине тропки, а потом, медленно добредя до раскидистого ясеня, взобралась на свое излюбленное место.

Она ничком растянулась на толстой ветви, уперла лоб в ладони и глубоко вдохнула воздух, собравшийся в ложбинке меж грудей. Ломоть черствого хлеба она сначала согрела в подмышке, а потом с наслаждением вгрызлась в него. Внезапно по озерной глади скользнул яркий луч света и вдали, над противоположным берегом, показался краешек восходящего солнца.

Ослепительное сверкание воды напомнило Майе недавний сон. «Коли не расскажешь сон…» Неожиданно ее осенило: как известно, сны посылает Леспа, прекрасная спутница бога Шаккарна. Если Леспа послала этот чудесный сон, значит Леспе и надо его рассказать, объяснить, что он выше Майиного разумения, и попросить богиню поступить так, как ей угодно. Так свой сон Майя и расскажет, и не расскажет.

Она разделась догола, сунула одежду в развилку дерева, повисла на ветке и, раскачавшись, прыгнула в озеро. Холодная вода обожгла тело. Майя выдула нос, умылась и поплыла к центру озера, рассекая водную гладь, что рыбьей чешуей сверкала под солнцем.

Посреди озера Майю охватило привычное, успокаивающее чувство уединения и неги. Она перевернулась на спину и посмотрела в высокое небо:

– Услышь меня, прекрасная Леспа, та, кто собирает сны средь звездной пыли и рассыпает их среди смертных! Благодарю тебя за чудесный сон. Прости меня, но я возвращаю его тебе, поскольку он выше моего разумения. Молю, прими его и даруй мне то, что тебе угодно!

– Майя! – донесся с берега визгливый голос матери.

Девушка перевернулась в воде, откинула со лба волосы и вгляделась в берег. Морка стояла у двери коровника и, заслонив глаза рукой, смотрела на озеро.

«Странно… Почему она меня не видит?» – подумала Майя и тут же сообразила, в чем дело. Восходящее солнце светило Морке в глаза, и на сияющей поверхности озера голова Майи терялась в солнечных бликах. Девушка осторожно поплыла навстречу рассвету, стараясь не плескать.

Она вернулась к ясеню только через два часа – вышла на берег, стряхнула воду с тела, отжала волосы, оделась и неторопливо направилась к хижине. Нала выбежала навстречу сестре:

– Майя, ты где была?

– На озере, вот где.

– Тебя матушка обыскалась. Так осерчала!

– Ну, это не новость. А сама она где?

– На рынок ушла в Мирзат. И Келси с собой взяла. Она тебе велела кучу дел переделать, мне все пересказала, чтобы я тебе передала. Я все запомнила.

– Вот и славно. Только я для начала сети должна починить, меня Таррин вчера просил. Кстати, куда он подевался?

– Не знаю. Наверное, в деревню ушел. Но ты послушай, что матушка тебе велела, а то я забуду.

– Ладно, – вздохнула Майя. – Мало ли что она там велела! Что захочу, то и сделаю.

На берегу, под теплыми лучами солнца, Майя удобно устроилась в мягких складках огромной сети; узелки впивались в кожу сквозь тонкую ткань сарафана. Кусок полотна с разорванными ячейками Майя уложила на колени, пристроила рядом горшок со смолой, кусок воска, мотки бечевки и суровых ниток. Перемазанные смолой пальцы саднили от вязания тугих узлов.

Жужжали мухи, сверкала озерная гладь, где-то заливисто щебетала овсянка. Майя разжала усталые пальцы и мечтательно поглядела вдаль. Владычица Беклы… Таррин не раз подробно описывал, в чем именно заключаются ее священные обязанности, и рассказывал о бронзовой статуе Крэна, мастерски отлитой великим Флейтилем, – впрочем, Майе он признался, что сам ее никогда не видел.

– …А если она этого не сделает, то урожая не жди. Земля так и останется бесплодной, ничего и ни у кого больше не вырастет, – утверждал он.

– Никогда? И ни у кого? – ахнула Майя.

– Никогда и ни у кого, – усмехнулся Таррин. – Ни у меня не вырастет, ни у всех остальных. Такая вот беда.

– Почему? Я не понимаю… – призналась она.

– Ничего, еще поймешь. Погоди, придет твое время… – Он ласково ущипнул ее за руку, рассмеялся и ушел в таверну.

Майя потянулась и зевнула. Сети она почти починила, работы осталось на полчаса, не больше. Любые просьбы Таррина она всегда выполняла с удовольствием, но починка сетей – занятие трудоемкое, скучное и утомительное. Внезапно Майю охватило уныние, жизнь предстала тоскливой чередой беспросветных дней: невкусная еда, грубая одежда, бесконечный выматывающий труд, привычное окружение – и никакой радости, никаких новых впечатлений. Единственной отрадой были вылазки на озеро. В прошлом году Таррин повел всю семью в Мирзат, на праздник виноградарей и виноделов, снисходительно объяснив, что это – деревенское гулянье по сравнению с размахом торжеств, которые устраивали в Икете и Теттите. Майя с отчаянием сообразила, что ничего лучше этого праздника ей все равно никогда в жизни не увидеть. Владычица Беклы… Подумать только, замарашка в лохмотьях вообразила себя красавицей, уверовала в свою красоту! Кому нужна эта красота в развалюхе на окраине тонильданской глухомани? Знай себе чини сети, собирай хворост, нянчи банзи, много не ешь – остальным не хватит… Ах, как сладкого хочется! Майя с усилием сглотнула слюну.

На солнце Майю разморило. Тонкие пальцы ловко вязали бечеву в тугие узлы, потом расслабились и замерли. Девушка откинулась на мягкое переплетение веревок и закрыла глаза. Дул легкий ветерок, на берег с тихим плеском набегали волны, шелестела листва на ясене, жужжали мухи – весь мир вокруг пришел в движение, а в самом его центре, будто зачарованная спящая красавица, лежала Майя; грудь ее чуть заметно вздымалась и опадала под полузаштопанным сарафаном.

Майя очнулась от забытья из-за того, что кто-то стоял рядом и смотрел на нее. Она подскочила, но тут же с облегчением откинулась на сети.

– Ох, Таррин, как ты меня напугал! – воскликнула она. – Я тут задремала… Ты не думай, я уже почти все сделала, совсем чуть-чуть осталось. Вот, погляди…

Он улегся рядом с ней и пристально взглянул в глаза. Его молчание Майю встревожило.

– В чем дело? Стряслось чего? – спросила она.

– Все в порядке, – улыбнулся Таррин и ласково коснулся ее руки.

– Тогда посмотри на мою работу! Неужто я зря старалась?

Он рассеянно взял починенную сеть, растянул, проверяя узлы на прочность. Майя заметила, что пальцы его мелко подрагивают.

– Что с тобой? – испугалась она.

Внезапно он опутал ее неводом с головы до ног. Майя попыталась высвободиться, но Таррин, смеясь, толкнул ее на сложенные сети и придержал за плечи. Она расхохоталась – они с Таррином часто так дурачились, – а потом вдруг вскрикнула и прижала ладонь к лицу:

– Эй, ты мне чуть глаз не выхлестнул!

– Я рыбку поймал, золотую рыбку! Гляньте, какая красавица!

– Таррин, ну больно же! Посмотри, там синяк, наверное… – Майя, спутанная сетями, повернула лицо к свету.

– Ох, прости меня, рыбка Майя! Где болит? Дай поцелую! – Таррин приподнял ей голову и поцеловал покрасневшее веко. – Ну что, отпустить тебя, красавица-рыбка? Ты только попроси.

– Мне и здесь хорошо, – с притворной обидой ответила Майя. – А как надоест, я от тебя ускользну.

– Вот и славно. – Таррин улегся рядом с ней и прикрыл обоих сетями, будто пологом. – Знаешь, золотая рыбка, ты меня тоже поймала. А я тебе подарочек принес. – Он порылся в кармане и вытащил блестящий золотисто-коричневый комок, от которого сладко пахло медом и орехами. – Вот, попробуй, тебе понравится, – предложил Таррин, с хрустом вгрызся в лакомство и начал жевать.

Майя сглотнула слюну и тоже откусила угощение. Невероятная, роскошная сладость обволокла рот. Майя закрыла глаза, отгрызла еще кусочек, прожевала и с удовольствием проглотила приторную тягучую массу, совершенно забыв о боли в глазу.

– Ах, как вкусно! Таррин, а что это?

– Трильса – орехи, жаренные в меду со сливочным маслом.

– А какие это орехи? Откуда они? У нас такие не растут… Ой, дай еще откусить!

– Орехи эти называются серрардо, их привозят в Икет чернокожие купцы откуда-то издалека, с юга. Еще хочешь?

– Да!

– Тогда бери… – Пристально глядя ей в глаза, Таррин зажал кусочек в зубах, обхватил Майины запястья и развел ей руки в стороны.

Майя сообразила, чего он от нее хочет, приподняла голову и прижалась губами к его рту. Ладони Таррина мягко легли ей на плечи, и он притянул ее к себе. Ухватив сладкую крошку, она ощутила во рту язык Таррина и вздрогнула. Дыхание ее участилось.

Таррин выпустил ее и улыбнулся:

– Ну что, понравилось?

– Не знаю…

– А если вот так? – Его рука скользнула под сарафан, ласково погладила грудь.

– Не надо! – воскликнула Майя, но сопротивляться не стала.

Таррин прижался к ней сильным, гибким телом, снова взял ее руку и потянул к себе между ног.

Майя вскрикнула от неожиданности, притронувшись к тому, чего раньше даже не представляла, и с испугом, будто новобранец, впервые идущий на врага, подумала: «Это не игра, а на самом деле… это происходит со мной». Она напряженно замерла в объятиях Таррина.

Внезапно Майя ощутила свое тело откуда-то извне – гладкая кожа, упругие формы, уверенные движения. Великолепное тело, способное без остановки переплыть озеро в лигу шириной, само знало, что делать, – если только Майя ему позволит. Она вздохнула, прижалась к Таррину и, дрожа, отдалась его ласкам.

Едва он вошел в нее, как Майя безоговорочно поняла, что именно для этого и родилась. Вся прежняя жизнь с ее детскими забавами и страхами исчезла, рассыпалась, как ореховая скорлупка, от тяжести Таррина, от его резких движений, от его прикосновений к ее телу… Казалось, вот-вот распахнутся огромные кованые ворота, за которыми скрыто удивительное сокровище, – только Майя была и воротами, и привратницей, и сокровищем одновременно. Она стонала, задыхалась и металась вместе с Таррином, будто они вдвоем ставили тяжелый парус.

– Ах, не… – пробормотала она, прижимаясь к Таррину.

Он замер и чуть отстранился:

– Что, милая?

– Не… не останавливайся! Ох, ради Крэна и Аэрты! Не останавливайся!

Он радостно рассмеялся, обнял ее покрепче и исполнил требуемое.

Наконец Майя пришла в себя. Таррин с улыбкой склонился над ней:

– Вот так рыбку я загарпунил, красавицу-рыбку! Загарпунил, да?

Она промолчала, часто дыша, как ребенок, играющий в прятки.

– Тебе хорошо, красавица Майя? – спросил Таррин.

Она кивнула. В огромных синих глазах блестели слезы.

– Хочешь еще трильсы? – Он поднес ей к губам кусочек лакомства.

Майя с наслаждением разгрызла орех.

– Нравится?

– Очень, – выдохнула она. – Мне это в новинку.

Таррин расхохотался во весь голос:

– Ты о чем это? О трильсе или…

Майя сообразила, как двусмысленно прозвучали ее слова, и тоже рассмеялась.

– Скажи, а ты с самого начала это задумал, когда велел мне сети чинить? – спросила она.

– Нет, что ты, золотая рыбка, ничего такого я не помышлял. Только мне давно этого хотелось, разве ты не знала?

– Ну, наверное, догадывалась. Теперь вот сама вижу…

– Ха! Конечно видишь – вот, погляди!

Майя закусила губу и отвела глаза.

– Что, красавица, не видала прежде зарда? Смотри хорошенько, теперь ты – женщина, тебе можно.

– Ой, а он теперь мягче… и меньше. Я тут подумала… – Майе не приходило в голову, что слова песни существуют отдельно от мелодии, поэтому она тихонько пропела: – «Я дам тебе мужа с чудесным жезлом»… Так вот это о чем!

– Верно, об этом и есть. А откуда ты эту песню знаешь?

– Мы с матушкой в Мирзат на рынок ходили по жаре. У меня голова разболелась, вот я и осталась на постоялом дворе, в «Тихой гавани», там хозяйка такая косоглазая толстуха, Франли ее зовут.

– Да, я знаю.

– Франли меня у себя в спальне уложила, а в таверне народ собрался, пили и песни распевали, а я все слышала. Мне песня понравилась, я мелодию запомнила и слова тоже, только не все. Что не запомнила, потом придумала. Я же не знала, о чем она. Матушка однажды услышала, осерчала и строго-настрого запретила ее петь.

Таррин понимающе усмехнулся.

– Вот я и пела ее одна, у водопада. Ой, Таррин, а почему у меня кровь?

– Из терти? А, ничего страшного, в первый раз всегда так бывает. В озере искупаешься.

– Из… терти? – переспросила Майя.

Он нежно коснулся ей между ног.

– Вот твоя терть, – объяснил он. – А мы с тобой бастаньем занимались. Такое слово знаешь?

– Да, слышала, как гуртовщики меж собой переговариваются: мол, загоняй клятую корову в бастаные ворота.

– А мне вот не по нраву, когда ласковые слова в ругательства превращают. Не дело это, рыбка моя.

– Если я – рыбка, то какая?

– Карпик, – поразмыслив, ответил Таррин. – Хорошенький такой, золотистый. Знаешь, Майя, ты настоящая красавица. Все так скажут – и в Икете, и в Теттите, и даже в Бекле, хотя я там никогда не был. Вот честно, красивее девушки я не встречал. Ты с самой Леспой красотой сравнишься.

Майя не ответила, нежась в ласковых солнечных лучах. В спину ей давили узлы и веревки, но это нисколько не мешало наслаждаться теплом и покоем.

– Что ж, пора лодку выводить, – вздохнул Таррин чуть погодя. – Морка скоро вернется, я улов ей обещал. – Он встал, протянул Майе руку и помог подняться. – Кстати, ты…

– Что? – лениво спросила она.

– Ты смотри наш секрет никому не выдавай. А то слышал я, как ты во сне бормочешь.

«Вот опять он ерунду говорит, – подумала Майя. – Если я сплю, как узнать, молчу я или нет?»

4

Гости

Таррин, как большинство гуляк, был отзывчив (если это не доставляло ему особых хлопот) и приятен в обхождении. Волоките и распутнику, так же как воину, поэту или скалолазу, необходимы определенные черты характера. Таррин умело соблазнил Майю – не напугал ее, не обидел, не снасильничал, не разочаровал, а доставил ей удовольствие и внушил глубокое убеждение, что произошло восхитительное событие: она преодолела очень важный рубеж в своей жизни. Впрочем, так оно и было. Беда заключалась не в том, что, собственно, сделал Таррин, а в том, в каком положении, по его вине, оказались они с Майей. Он мог бы сбежать с ней, а потом бросил бы на произвол судьбы. Он мог бы объяснить ей необходимость держать их связь в тайне, после чего их встречи продолжались бы украдкой. А мог бы и твердо заявить, что подобного больше никогда не повторится, – и слово свое сдержать.

Ничего этого Таррин не сделал. В его возрасте возможность наслаждаться неискушенной юной красавицей кружила голову не хуже йельдашейского вина. Он начал ухаживать за Майей, называть ее ласковыми именами и даже купил ей стеклянные бусы у бродячего торговца, хотя Морке давно уже подарков не делал. Потом заявил, что ему необходима помощь в выборе новой рыбацкой лодки (даром что в доме не было денег даже на пару весел), и пошел с Майей в Мирзат, где накормил сытным ужином в «Тихой гавани», – не только затем, чтобы ей угодить, а ради того, чтобы похвастать своей победой, впрочем сам он об этом не задумывался. Хозяйка таверны Франли хорошо знала Таррина, и его поведение вызвало неизбежные пересуды. Безрассудство и опрометчивость – два плода на одном стебельке, а потому неудивительно, что Таррин, однажды совершив безрассудный поступок, перешел к поступкам опрометчивым.

Дети быстро замечают любые перемены в семейных отношениях, и вскоре девятилетняя Нала начала расспрашивать Майю, чем та заслужила явное предпочтение Таррина. Сперва Майя пригрозила сестре, потом стала ее всячески ублажать, и сообразительная девочка не преминула обратить это в выгоду для себя.

Да и сама Майя вела себя так, что окружающие сразу же обо всем догадались. Если девушка отдается мужчине добровольно, не под угрозой насилия или по принуждению, то, как правило, влюбляется в своего соблазнителя. Для мужчины физическая близость – развлечение, а для женщины – основа дальнейших отношений. Майя окружила Таррина заботой и лаской: стряпала ему ужин, стирала одежду, чинила снасть и инструменты. Когда Таррин был дома, она расцветала, как актиния под водой раскрывает свои нежные яркие щупальца-лепестки; когда его не было, она замыкалась в себе, словно хрупкий первоцвет под дождем. К матери она стала относиться добрее, с невольным снисхождением. Разумеется, это не ускользнуло от внимания Морки.

Майя со щенячьим восторгом предавалась любовным играм, черпая в них наслаждение и уверенность в своих силах, – Таррин был учителем опытным, но нетребовательным. Воодушевления у нее было хоть отбавляй, и пусть представление о близости складывалось несколько однобокое (как о действиях, требующих выносливости и ловкости, а не чувств и душевного тепла), винить Майю за это не приходилось – Таррин на глубокие чувства был не способен, однако во всем остальном действовал с привычной сноровкой, обращаясь с девушкой, будто трактирщик с бочкой браги.

Не важно, каким образом окружающие догадываются о тайной связи – так или этак, тайное всегда становится явным, если не сегодня, то завтра или послезавтра. Любовники воображают, что все им потворствуют, зла никто не желает, а сами они умело скрывают свои чувства и ничем себя не выдают – ни жестами, ни взглядами, ни обращением. На самом деле любовники очень неосторожны. Может быть, Морка подстроила им ловушку – сказала, что идет к старой Дригге за клубком ниток, а сама подсмотрела в щелку ставня, как Таррин ласкает Майю? А может, Франли намекнула Морке на происходящее? Или Майя во сне проболталась? Или Морка заметила на плече дочери следы зубов или еще какую знакомую любовную отметину? Все это не важно. Хуже всего было то, что Морка затаила горькую, мстительную злобу. Вслух выражать свои чувства она привычки не имела, носила обиды в себе, пока они не выплескивались наружу гнилостной, черной, беспощадной яростью. Там, где другая удовлетворилась бы громкой ссорой, разгневанная Морка не ведала меры.

Однажды утром, спустя несколько недель после починки сетей, Таррин взвалил на плечо котомку, заботливо собранную Майей, и на несколько дней отправился за десять лиг в Теттит-Тонильду, под надуманным предлогом покупки рыболовной снасти, – на ярмарку в Теттит каждое лето привозили веревки и канаты с Ортельги. На этом далеком острове, скрываясь от гнева Плорона, Таррин обзавелся приятелем по имени Вессек, который теперь ежегодно уступал старому знакомцу крупную партию товара по сходной цене, а тот выгодно сбывал веревки в окрестных деревнях. Поэтому раз в год Таррин просил кого-нибудь в Мирзате перевезти его через озеро, а затем присоединялся к одному из торговых караванов, идущих в Теттит. Возвращаться домой с грузом было нелегко, но Таррина это не пугало.

Майя пошла проводить его до Мирзата. Чуть погодя они переглянулись, Таррин взял ее за руку, помог перебраться через канаву и повел в рощицу, где на поляне тихонько журчал ручеек. В илистом пересохшем русле воды почти не было, но Майя, которую всегда тянуло к воде, нашла подходящую лужицу, быстро разделась догола и начала плескаться. Таррин полюбовался очаровательным зрелищем, потом взял Майю на руки, вынес на берег и уложил на зеленой лужайке.

Через полчаса Майя сонно шевельнулась и ласково погладила ему бок:

– Ох, Таррин, что же я без тебя буду делать?

– Я скоро вернусь.

– Когда?

– Дней через шесть, а может, через семь, как получится.

– Что получится?

– Рыбка моя золотая, не задавай лишних вопросов. У меня много тайных дел. – Он искоса поглядел на нее и довольно улыбнулся.

Майя помолчала.

– Глянь-ка сюда! – воскликнул Таррин.

Она удивленно уставилась на блестящую монету, зажатую в его пальцах:

– Ой, что это? Сто мельдов? Откуда?

– Видала? – ухмыльнулся он.

– Нет.

– Ну так посмотри! – сказал он, бросая ей монетку.

Майя поймала ее на лету, повертела в руках, рассматривая выбитые с обеих сторон изображения леопардов и загадочный образ неисповедимой Фрелла-Тильзе, указывающей на росток тамаррика. Майя собралась было вернуть монетку Таррину, но он помотал головой:

– Это тебе, рыбка моя.

– Да что ты, Таррин, такие деньжищи! Вдруг подумают, что я украла?

– Или заработала, – с усмешкой поправил он. – Ты же у нас красавица. И впрямь заработала.

Майя покраснела:

– Не говори так, даже в шутку не говори! Стыдоба-то какая! Позорище! Я за деньги ни за что не…

Он понял, что она вот-вот рассердится, и поспешно перевел разговор на другое:

– Хочешь, я тебе пять двадцатимельдовых монеток дам? Вот, бери.

– Таррин, откуда такое богатство?

Он подбросил монетки в горсти:

– Да уж нажил!

– Признавайся, где взял? Украл, да? Ох, Таррин…

Он ласково коснулся ее руки:

– Успокойся, золотая рыбка, я их честно заработал.

Майя помолчала, нежась в лучах солнца, будто прелестная яркая бабочка.

– Как заработал? – наконец спросила она.

– Я патриот.

– Это что такое?

– Понимаешь, я человек рисковый, а за смелость хорошо платят. Мало кто берется за опасные дела, вот что я тебе скажу.

Таррин говорил серьезно, но Майя тревоги не испытывала, по-детски не задумываясь об опасности.

– Опасные дела? Для кого? А матушка знает?

– Для кого – секрет. Кстати, Морке об этом неизвестно, я только тебе рассказал. Так что смотри не разболтай.

– Я никому не скажу, честное слово! А что за дела?

– Секретные. Я – тайный гонец, за это мне и платят.

– Но тебе же самому в дороге деньги пригодятся.

– Подумаешь, сотня мельдов! Ты монетки-то припрячь, а то потеряешь еще.

Майя, послушно спрятав деньги, бросилась ублажать Таррина.

Расстались они в Мирзате у парома. Таррин встретил знакомого, договорился о переправе через озеро, а Майя неторопливо пошла домой, срывая цветы и гоняясь за бабочками, – она привыкла удовлетворять сиюминутные прихоти и жить в свое удовольствие.

К хижине она вернулась только после полудня. Санчель уже отцветала; ярко-оранжевые соцветия превратились в длинные пушистые сережки, и осенний ветерок разносил пух по округе. На конце длинной ветви покачивались три последних цветка. Майя вскарабкалась на пригорок, потянулась к ним, но внезапно выпустила ветку из рук и недоуменно уставилась во двор, туда, где у курятника стоял чурбан для рубки дров.

За раскидистыми платанами виднелся возок, запряженный двумя волами, которые с недовольным ревом мотали головами, отгоняя тучи мух. Сама возок был очень странным – Майя такого никогда прежде не видела: прочное прямоугольное сооружение из толстых, грубо обтесанных досок, с тяжелой, плотно пригнанной крышей, обитое четырьмя железными полосами. Окон Майя не заметила – может, одно впереди, но ей не было видно, – только узкую прорезь на боковой стенке, под самой крышей. Сзади располагалась дверца с засовом, запертая на громадный висячий замок.

Майю распирало любопытство. Она не могла сообразить ни для чего этот возок – было же у него какое-то предназначение? – ни почему он стоит у хижины. И где его хозяин? Зачем он приехал? Майя решила, что это какой-то знакомец Морки и теперь они сидят в хижине или пошли стадо смотреть. В захолустье любые неожиданные гости – событие незаурядное. Майя возбужденно спрыгнула с пригорка и бросилась по тропинке к дому.

Мать сидела у очага и ощипывала куриную тушку. У ног Морки высилась кучка белых и бурых перьев. Едко пахло паленым, – похоже, пух залетал в огонь.

Морка неловко поднялась, отряхнула передник на выпирающем животе, опустила тушку на скамью и улыбнулась дочери.

– Уже вернулась? Так быстро? Ты не устала? Таррин о переправе договорился? – зачастила она.

Майя замялась и удивленно посмотрела на мать. Морку почти никогда не волновало самочувствие дочери, а потому Майя не знала, что ответить.

– Устала? – помедлив, переспросила она. – Нет, что ты. Мам, а что там за возок такой…

– Значит, Таррин из Мирзата уплыл? – продолжала Морка, словно не слыша.

– Уплыл-уплыл, – нетерпеливо закивала Майя и дерзко добавила: – Если б не уплыл, я б еще не вернулась. Мам, так что за возок? Это кто приехал?

– Тебе что, солнце глаза застит? Или голову напекло? – с улыбкой спросила Морка. – Не видишь, что ли…

– А почему занавеска задернута? – удивилась Майя, глядя на спальный угол, отгороженный ветхим пологом. – Чтоб куры не забрались?

– Там кот все утро спит, – поспешно объяснила Морка. – Оставь его в покое. Лучше на стол погляди, а то так ничего и не заметишь, торопыга.

– На стол? – Майя обернулась и застыла, прижав ладони к щекам. Губы ее изумленно приоткрылись.

На чисто вымытом столе лежало бледно-желтое платье, расшитое синими и голубыми цветами и зелеными листьями. Гладкая мягкая ткань сияла и переливалась в дымном полумраке хижины. Майя, утратив дар речи от восхищения, решила, что ей привиделся этот роскошный наряд неописуемой красоты, а потом встревожилась: чудеса просто так не происходят.

Она медленно подошла к столу и завороженно вгляделась в сказочное одеяние, ощущая себя невежественной замарашкой и с досадой сознавая, что не в состоянии оценить всю его прелесть.

– Ну что, нравится? – спросила мать.

– Нравится… – рассеянно повторила Майя и неуверенно потянулась к шелковистой ткани. Смысл вопроса от нее ускользнул – с тем же успехом Морка могла спросить, нравятся ли дочери звезды или озеро.

– Ты пока его не трогай, – вздохнула Морка. – Прежде грязь с себя смой. Я тебе воды согрела.

Необычно ласковая и предупредительная забота матери вкупе с появлением странной повозки и чудесного платья потрясли Майю до глубины души, и она обессиленно опустилась на скамью у стола:

– Мам, что случилось? Чей это возок? Кто в нем приехал? И куда они подевались? Это они платье привезли?

Морка, тяжело переваливаясь, подошла к очагу, взяла кружку и стала наливать горячую воду в лохань.

– Считай, повезло тебе, доченька. Купцы приехали, двое их. Наряды богачам продают.

– Наряды богачам!.. – воскликнула Майя, на миг забыв о платье, и недоуменно наморщила лоб. – А к нам зачем приехали? Мы-то у них ничего не купим. И где они, купцы эти?

– На озеро ушли, наверное. Жарко им стало. Ничего, скоро вернутся, так что ты поспешай.

– Мне спешить некуда, – возразила Майя и обиженно протянула: – Да объясни мне, что происходит, мам, а то я ничего понять не могу.

– Ну что тебе еще объяснить? – спросила Морка. – Говорю ж, повезло тебе. Но тут ты сама решай. Купцы эти из самого Теттита приехали, продают наряды знатным господам, тем, кто побогаче, – баронам и их приспешникам, супружницам ихним. Они вчера в «Тихой гавани» остановились, так Франли им и сказала, что ты – первая красавица на всю округу. Вот они сегодня с утра и заявились на тебя посмотреть.

– Утром из Мирзата приехали? Как это я их не встретила!

– Наверное, вы разминулись. Ты ж не все время по тракту шла, – заметила Морка, пристально глядя на дочь.

Майя закусила губу и промолчала.

– Знаешь, как дорогие наряды продают? – спросила Морка. – Такие вот, штучной работы, не из тех, которыми на рынке или в лавках торгуют. Купцы эти в особых повозках разъезжают и наряды тоже на особый манер показывают.

– И что с того? – буркнула Майя, недовольная тем, что сама до этого не додумалась.

– Так вот, они к богатеям домой приезжают и хорошенькую девицу с собой приводят, чтобы ее в платья наряжать и знатным господам показывать. И супружницам ихним или там шернам. А те полюбуются, глядишь, и купят что. – Морка со значением посмотрела на Майю. – Как тебе такая работа? По-моему, лучше не придумаешь. Они тебя уж давненько дожидаются.

– Погоди, они хотят, чтобы я… чтобы я в платья наряжалась?

– А я тебе о чем толкую? – воскликнула Морка. – Ну, если ты им глянешься, конечно. А деньги хорошие сулят, нам с твоим отчимом в жизнь столько не заработать. Так что давай раздевайся, вымойся дочиста, а после наряд примеришь. К нему еще сорочка шелковая прилагается, вон, на кровати лежит. А как оденешься, позову купцов. Они на тебя полюбуются и на все твои вопросы ответят.

– Ой, а жить я где буду? Дома? А Таррину про это известно? Нет, наверное, иначе бы он мне сказал…

– Ох, да не трещи ты без толку… Я знаю только, что они с Франли поговорили и сразу к нам приехали. Коли тебе дело не по нраву, так и скажи. В округе девчонок много, уж они-то такого легкого заработка не упустят. – Морка равнодушно пожала плечами, тяжело уселась на скамью и продолжила ощипывать курицу.

Майя, дрожа от восторга и изумления, разглядывала вышитые на платье цветы, похожие на широко раскрытые глаза, и представляла, что вот так и будут смотреть на нее знатные господа, когда она, в чудесном наряде, станет чинно расхаживать по богато убранному залу великолепного каменного особняка, – о домах богачей она знала из рассказов про Теттит и Икет-Йельдашей. Наверняка там будут вкусные яства и сладкое питье; все начнут Майей восхищаться, она денег заработает… А как же Таррин? Нет, без него она никуда… Голова шла кругом от бесчисленных вопросов, ответа на которые Майя не знала, но точно понимала одно: счастливый случай упускать нельзя. Если она сейчас откажется, то всю жизнь так и будет воду с озера таскать. Случай случаем, но неизвестность тревожила и пугала. Майя решила дождаться загадочных купцов и все у них разузнать – уж они-то объяснят получше Морки.

Внезапно ее осенило: сейчас ни на что соглашаться не стоит. Сначала надо все выпытать, попросить пару дней на раздумья, дождаться Таррина и с ним посоветоваться.

Майя встала в лохань у очага, стянула через голову сарафан и сорочку, отбросила одежду на скамью и осталась нагишом.

– Дай-ка я тебе помогу, – предложила Морка. – Я тут сала натопила, сейчас золы добавлю, отмоем тебя до блеска.

Майя нагнулась, зачерпнула кружкой теплую воду и полила себе на плечи.

– А где Келси с Налой? – спросила она. – Обедать пора.

– Скоро прибегут, – невозмутимо ответила Морка. – Повернись, голубушка, я тебе спину потру. Ишь ты какая стала, фигуристая! Будешь господам головы кружить, помяни мои слова.

Мать суетливо добавляла в лохань горячей воды из котла, намыливала дочери ноги топленым салом, смешанным с золой, и беспрестанно заставляла поворачиваться и так и этак. Наконец Майя вылезла из лохани и, стоя посреди хижины, освещенная яркими лучами полуденного солнца, насухо обтерла себя полотенцем. Морка, тщательно вымыв руки, помогла дочери надеть шелковую сорочку и чудесное платье.

Тяжелая ткань мягко давила на плечи, обволакивала и укутывала с головы до самых пят. Майя решила пройтись по хижине, сделала неуверенный шажок и чуть не упала – складки широкой юбки, колыхнувшись, ударили под колени. Майя опустила глаза: синие и голубые вышитые цветы рассыпались по лифу на груди, а зеленые стебли собирались в букет под шнуровкой корсажа. «Надо же, как затейливо придумано!» – восхитилась она про себя, начиная понимать, что показ нарядов – дело не простое.

– Мам, оно тяжелое, – пожаловалась она. – Не знаю даже, как в нем ходить. Может, они мне покажут?

– Покажут, не сомневайся, – ответила Морка. – Ох, я и забыла совсем, у меня соль намокла. Сбегай к старой Дригге, доченька, попроси щепотку взаймы. Только прежде платье сними.

– Соль намокла? В жару?

– Видно, вода затекла или паром размочило, – вздохнула Морка. – Сбегай к Дригге, чего тебе стоит?

– Лучше Налу пошли, – заявила Майя. – Не мое дело – за солью бегать.

– И где та Нала? – возразила мать. – Ты ж быстрее обернешься. Ну давай, а я тебе переодеться помогу.

Спустя четверть часа Майя, возвращаясь от Дригги с плошкой соли, еще со двора услышала голоса гостей, но, как только вошла в хижину, все умолкли.

Выглядели купцы странно. Майя представляла себе высоких почтенных мужчин в богатой одежде или совсем уж сказочных персонажей – смуглых, с острой бородкой и золотыми кольцами в ушах и на пальцах. Увы, гости больше походили на неотесанных гуртовщиков с мирзатского рынка. Высоким был только один – мускулистый громила с длинными сальными черными волосами, переломанным носом, шрамом на щеке и грубыми, мозолистыми руками. Его светловолосый косоглазый спутник, ростом чуть повыше Майи, стоял спиной к очагу, ковыряя в гнилых зубах щепкой. Он окинул девушку похотливым взглядом, выплюнул щепку и отвел глаза. Вместо пояса его рубаха была обвязана веревкой, на которой болтался острый железный костыль. Деревянные башмаки с железными носами дробно постукивали по земляному полу.

Морка по-прежнему сидела у очага, потрошила уже ощипанную курицу и швыряла внутренности в огонь. Майя оглядела хижину: платье исчезло.

– А вот и наша красавица явилась! – Морка встала и вытерла руки о передник. – Ну как, сгодится она вам?

– Мам, я соль принесла, – смущенно сказала Майя.

– Соль? Ах, соль! – встрепенулась Морка. – Поставь в кладовую. Спасибо, доченька. Вот, господа к тебе пришли с предложением.

– Совершенно верно, с предложением мы пришли, – забормотал светловолосый.

Майя молчала, ожидая, что ей скажут дальше. Высокий здоровяк мрачно уставился на нее. Косоглазый переминался с ноги на ногу и наконец произнес:

– А не выпить ли нам по стаканчику? – И, обращаясь к Морке, осведомился: – Или нам с вами, хозяюшка, лучше перемолвиться наедине? В общем, как вас устроит.

Тут Майя окончательно поняла, что без совета Таррина ей не обойтись. Ясно было, что гости – никакие не купцы, а их слуги, которые задурили Морке голову. Майя решила узнать, у кого они работают, а потом дождаться Таррина и вместе с ним пойти к настоящему хозяину.

«Хорошо, что я сообразительная уродилась, – подумала она. – На матушку надежды нет, придется самой во всем разобраться, показать им, что не все здесь недоумки».

– Мне платье надеть? – спросила она у высокого мужчины.

– Платье? Нет, не сейчас, – отрывисто буркнул он и умолк.

– Ага, платья потом будут, – пообещал косоглазый, торопливо вытаскивая руку из кармана штанов. – А ты девушка ладная, складная, нам вполне подходишь.

– Надеюсь, вы понимаете, – решительно начала Майя, припоминая, как вел себя знакомец Таррина, барышник, – что незамедлительно заключать сделку мне сейчас не с руки. Я должна переговорить со своим… с отчимом, а потом мы вас известим. Позвольте узнать, как с вами связаться? – осведомилась она, весьма довольная своим красноречием.

Косоглазый визгливо хихикнул и ничего не ответил.

– Ничего страшного, доченька, – успокоила ее Морка. – Господам все понятно. Они сейчас выпьют с нами на дорожку и уедут себе в Мирзат. Ты садись за стол, не стесняйся.

Майя только сейчас заметила, что на столе стоят четыре покорябанных оловянных кубка – в доме таких не водилось, – уже наполненные до краев. Внезапно ей пришло в голову, что, наверное, это такой обычай – как плевок на ладонь или символический мельд в счет оплаты, – и, пригубив вино с купцами, она невольно согласится на их условия. «Нет уж, меня не проведете, – подумала она. – Матушка только о деньгах печется, но я торопиться не стану. Тут хорошенько поразмыслить надо».

– С превеликим удовольствием, – чинно ответила Майя. – Только без обещаний. Выпить – выпью, но сделку заключать пока не стану. – Она мило улыбнулась косоглазому, решив, что высокий здоровяк внимания не заслуживает, и опустилась на скамью.

– Да-да, разумеется, – забормотал косоглазый, усаживаясь рядом с Майей.

Громила остался стоять. Морка села напротив, взяла сразу два кубка. Почему-то руки ее дрожали, а на лбу выступила испарина. Майя решила, что это из-за зноя и духоты: тяжело летом ребенка вынашивать.

– Мам, тебе нездоровится? – обеспокоенно спросила она.

– Благо есть чем здоровье поправить, – рассмеялась Морка. – Не волнуйся, скоро пройдет. Вот, возьмите, господин хороший, а это Майе…

Здоровяк молча перегнулся через стол и взял у Морки кубок, который она протягивала дочери. Морка закусила губу. «Это она от досады, – подумала Майя. – Может, мы и бедные, но по чести вести себя умеем». Косоглазый передвинул еще один кубок по столешнице, и мать вручила вино Майе.

– Ну, ваше здоровье! – визгливо произнесла Морка.

Майя пригубила теплого желтого вина – странный, приторный вкус напоминал лакричный леденец, который она однажды попробовала на рынке в Мирзате. Вино ударило в голову, но Майя крепилась и не подавала виду, не желая выказывать перед гостями детскую наивность (Таррин как-то объяснял, что юные девушки в винах не разбираются, потому что им опыта не хватает).

– Очень вкусно, – промолвила она и сделала глоток побольше. – Йельдашейское?

– Эге, да ты у нас и красавица, и умница! Отлично! – воскликнул косоглазый, потянулся к Майе, развязно потрепал ее по плечу, рассмеялся и отвел взгляд.

Майя смущенно отхлебнула еще вина, стараясь перебить сладостью зловонное дыхание косоглазого. «Зубы насквозь сгнили, – определила она. – Ничего, при случае я его хозяину нажалуюсь. Ишь выдумал руки распускать! Вот только ссориться с ним пока не стоит, а то гадостей про меня наговорит». Она отодвинулась чуть дальше по скамье и вежливо заметила, чтобы поддержать разговор:

– Платье очень красивое и вышивка изумительная – цветы как живые. Вам возок для нарядов нужен, чтоб не мялись? И чтобы пылью их не запачкало?

– Да, именно для этого, – ответил косоглазый. – Там, в возке, еще роскошнее платья есть.

– Правда? – поразилась Майя.

– А как же! – воскликнул он и одним глотком осушил кубок. – Хочешь посмотреть? Допивай вино, и пойдем, я тебе все покажу.

– Потом допью, – нетерпеливо отмахнулась Майя. – Я наряды хочу поглядеть.

– Допей, там всего глоточек остался, – вмешалась Морка.

– Что, слишком крепкое? – рассмеялся косоглазый. – С непривычки в голову ударяет, это верно. Ничего, подрастешь – полюбишь.

– Мне и сейчас нравится! – дерзко заявила Майя, залпом допила вино и направилась к выходу.

Громила последовал за ней, пригнувшись в дверях, чтобы не задеть притолоку. От полдневного зноя все оцепенело: не шелестела листва на деревьях, высокое небо отражалось в глади озера, птичий щебет умолк, даже волы у платанов перестали топтаться и мотать головами, отгоняя мух. Жаркое безмолвие нарушал только еле слышный рокот водопадов. «Вот уедут торговцы, пойду искупаюсь, – подумала Майя. – Куда это Нала с Келси подевались, им обедать давно пора. Ох, скорее бы на наряды взглянуть!»

Пересекая заросший сорняками двор, Майя запуталась в побегах вьюнка, споткнулась и едва не упала. Голова кружилась. «Это от вина, – решила Майя. – Эх, не вовремя Таррин в Теттит уехал! При нем косоглазый не стал бы руки распускать. Ничего, я с ним сама разберусь, не маленькая, пора бы и научиться наглецов отшивать».

Она подошла к возку, покачнулась, закрыла глаза и прикусила палец, чтобы развеять туман в голове. Громила молча приподнял ее и усадил на железный приступок у дверцы возка.

Кроны платанов зелеными пятнами расплывались перед глазами. Майю замутило. Она зажмурилась, помотала головой – не помогло. Все вокруг плыло и дрожало.

– Сейчас я… – хмуро обратилась она к громиле, но тот деловито разомкнул дужку замка, отодвинул засов и распахнул дверцу.

Майя ткнулась головой в колени; краешек дверцы задел левое плечо.

– Как там дела, Парден? – спросил косоглазый.

Громила кивнул и поставил Майю на ноги.

– Ну что, красавица, заходи, взгляни на наряды, скажи, хороши или нет, – велел косоглазый. – Только погромче, чтобы всем слышно было.

Майя вгляделась в неверную мглу возка: пусто, никаких платьев не видать.

– Я… мне… – начала она медленно, заплетающимся языком. – Матушке… надо…

Туманная дымка затянула все вокруг, в глазах потемнело. Майю взяли на руки и уложили в возок. Дверь захлопнулась. Майя без чувств растянулась на полу.

5

В возке

Сознание возвращалось медленно, будто где-то далеко-далеко занималась заря, а тьма постепенно отступала. Пол размеренно, беспрерывно покачивался, лежать было неудобно. Майя дремотно заворочалась, приходя в себя. Все тело трясло – не сильно, но без остановки. Дышалось с трудом, ноздри щекотала затхлая склизкая пыль. Внезапно нахлынули воспоминания о купцах, возке и обмороке – так яркое солнце встает над горами, разгоняя утренний сумрак. Майя раскрыла глаза, села и огляделась, пытаясь сообразить, где находится.

Она сидела на мягкой подстилке – мягче, чем кровать в хижине, – в небольшом коробе, шагов семь в длину и два-три шага в ширину. Тусклый свет проникал в узкие боковые отверстия под самой крышей. Все поверхности – стены, пол и потолок – покрывала толстая стеганая ткань, кое-где разодранная. Из прорех торчали клочья жесткой волосяной набивки.

Короб постоянно раскачивался и подпрыгивал, что-то мерно поскрипывало. Майя поняла, что ее куда-то везут.

Голова болела, в горле пересохло, было душно и жарко. Что произошло? С чего бы ей в обморок падать? Почему она не дома? И тут ее осенило: наверняка матушка, не желая упускать счастливый случай, вздумала немедленно отдать дочь в услужение к торговцам. Майя, разозленная такой наглостью, решила разобраться с Моркой, как только вернется домой. Подумать только, отправить дочь, не спросив ее согласия, без пожитков – пусть и нехитрых, но уж какие есть, – неизвестно к кому, куда и на какой срок! А на каких условиях? Надо же, как мать торопилась горсть мельдов урвать! От досады Майя скрипнула зубами. Ничего, она Таррину все расскажет. Теперь главное – домой побыстрее вернуться, пусть даже пешком придется идти. Куда это ее везут? Наверное, в Мирзат. Ну, к ночи она оттуда домой доберется.

Она перевернулась на живот и заколотила кулаками по обшивке возка:

– Остановитесь!

Возок продолжал катить по дороге. Майя кувыркнулась к дверце, толкнула ее изо всех сил – заперто, засов тяжелый, замок надежный. Сообразив, что ее не выпускают, Майя истошно завопила и замолотила по стенкам. Наконец возок остановился; скрипнул засов, щелкнул замок, дверца распахнулась, и громила заглянул внутрь.

Встрепанная и разгоряченная, Майя метнулась к двери, скользнула через порог и встала рядом с возком.

Сгущались сумерки, веяло прохладой. Солнце клонилось к закату. Возок стоял на обочине проселочной дороги. Волы лениво щипали жухлую траву и увядшие цветы. Слева виднелся лес, справа – поля и пустошь до самого озера. Место было незнакомое. Дорога убегала на юг, но Майя здесь прежде не бывала. Наверное, Мирзат уже проехали и направились дальше, вдоль берега озера.

Майя повернулась к громиле, который держал в руках кожаный поводок и, будто громадный злющий пес, молча глядел на нее. Майя испугалась, но решила виду не показывать.

– Не знаю, что там вам моя матушка наговорила, – начала она, – только я с вами не поеду. Согласия я не давала, сделку мы так и не заключили. Так что везите меня домой.

Он щелкнул пальцами и жестом велел Майе забраться в возок.

– Что ж, ежели вы так, то я пешком вернусь, – заявила она и шагнула в сторону.

Громила схватил ее за руку, оскалился и швырнул в повозку с такой силой, что Майя вскрикнула от боли.

– Эй, Парден, осторожнее, – воскликнул косоглазый, выходя из-за возка. – Товар не повреди, а то денег не заплатят. – Он обернулся к Майе. – А ты, красавица, не корячься. Сделанного не воротишь. Тебе чего надобно – посрать или поссать?

Майя, сглотнув ком в горле, сообразила, что ей представился случай обхитрить обидчиков: она отойдет в сторонку и сбежит. С громилой ей не сладить, но бегает она быстро, не догонят.

– Мне… первое, – ответила она, смущенная грубым словом.

Косоглазый взял у громилы поводок, повязал его Майе на шею и чуть дернул.

– Вперед, красотка! Только не вздумай ошейник снимать, а то не поздоровится, – предупредил он, потрепав ее по щеке.

– Да как ты смеешь! – вскинулась Майя. – Вот я отчиму расскажу! Не собираюсь я к вам на службу наниматься – ни к тебе, ни к хозяину твоему. Ни за какие деньги!

Громила раскрыл было рот, но косоглазый его остановил:

– Парден, молчи пока, не расстраивай девушку почем зря. Ну же, красотка, ты срать собираешься или как?

Он повел ее вдоль дороги, сжимая поводок, и остановился на опушке леса, у самых деревьев.

– И что, так и будешь меня разглядывать? – спросила Майя. – Вон туда отойди, подальше.

– Ты себе главное уясни, красавица, – сказал косоглазый. – Кандалов у меня с собой нет, оставить я тебя не могу. До Пуры еще часа два добираться, так что справляй нужду, да поскорее, а то весь возок мне провоняешь.

– Ты меня насильно в Пуру везти собрался? А хозяин твой об этом знает? Все равно я к нему в услужение не пойду!

Косоглазый отвернулся, не выпуская поводка из рук:

– Давай не задерживайся!

Майя, рыдая от стыда и унижения, присела на корточки и помочилась. Косоглазый отвел ее к возку, втолкнул внутрь и запер дверцу.

Снова заскрипели колеса, короб трясся и подпрыгивал на колдобинах. Впрочем, вскоре повозка остановилась, зазвучали голоса, заревели волы. Майя поняла, что упряжку меняют – похоже, не в первый раз. Видимо, похитители часто ездят этой дорогой.

Она решила позвать на помощь, но вовремя сообразила, что это бесполезно. Вдобавок ее страшил громила со сломанным носом. Майя, хотя и росла в бедности, с грубой силой прежде не сталкивалась, если не считать материнского гнева. Бесстрастная жестокость громилы ошеломляла – видно было, что ему привычно насилие.

И все же ее не оставляла надежда вернуться в родной дом, пусть и из неведомой Пуры – рыбацкого городка на южной оконечности озера Серрелинда, где Майя никогда прежде не была. От Мирзата селение отличалось лишь своим положением на тракте между Теттитом и Беклой. Наверняка его жители – честные и добрые люди – помогут освободиться от гнусных мерзавцев.

Время тянулось медленно. Майя неподвижно лежала в душном коробе; ее лихорадило, голова раскалывалась от жары и духоты, мысли путались. Утомленная, она задремала и проснулась, когда колеса возка загромыхали по булыжной мостовой.

Вскоре повозка остановилась. Майя стала ждать, когда откроют дверцу короба, однако похитители, громко переговариваясь, куда-то ушли. За стенками возка гремели горшки, хлопнула дверь, по мостовой проволокли что-то мягкое и тяжелое. Пахло дымом очага и каким-то варевом, но ни голосов, ни другого шума слышно не было. Похоже, Майю привезли не в таверну и не в богатый особняк.

Через некоторое время послышались шаги, щелкнул замок, дверца распахнулась. Косоглазый посветил в короб фонарем и ухмыльнулся; по лицу пробежали дрожащие тени. Майя хотела вылезти из возка, но косоглазый опустил фонарь, ухватил ее за щиколотки и грубо погладил бедра.

Майя пнула его в живот. Косоглазый грязно выругался и отшатнулся. Она с ужасом сообразила, что сбежать не сможет, и в страхе свернулась клубочком на полу, дрожа, как испуганный заяц.

Косоглазый перевел дух и обеими руками уперся в порожек возка. Похоже, Майин поступок не напугал и не рассердил, а почему-то обрадовал негодяя. Он молча посмотрел на нее и коснулся щеки грязными пальцами.

– Вставай, я тебя отведу куда следует, – заявил он, взял Майю за руку и повел по булыжникам двора, светя под ноги фонарем.

Она лихорадочно огляделась: длинный и узкий дворик, у высоких каменных стен – густые заросли крапивы и щавеля, под ногами – выщербленная брусчатка, поросшая сорной травой, в углу – груда тряпья, костей, очисток, какие-то обломки и прочий мусор. По двору к помойке прошмыгнула крыса. Волов, не распрягая, приторочили к столбику у высоких ворот, запертых на тяжелый засов и цепь на замке. У одной стены – воловьи стойла, а в торце – каменный дом, старый, добротный, но запущенный: черепица на крыше растрескалась, кладка обвалилась. Однако тяжелая деревянная дверь была новой и прочной, а на тускло светящихся окнах красовались железные решетки. Похоже, дом знавал лучшие времена, но теперь его использовали не по назначению.

Майя решила, что здесь когда-то жила прислуга, хотя сгустившиеся сумерки не позволяли разглядеть господский особняк. Тишину нарушал только глухой зловещий крик птицы-звонаря. Похоже, отсюда не выбраться даже среди ночи.

В ночном небе одна за другой вспыхивали звезды. «Милая Леспа! – взмолилась про себя Майя. – Помоги мне, о богиня, вызволи из беды! Мне так страшно и одиноко!»

Как ни странно, мольба ее не осталась без ответа, пусть и неожиданного.

Косоглазый толкнул дверь ногой и ввел Майю в комнату, где тускло мерцали свечи. Майя с изумлением ощутила под босыми ногами гладкие каменные плиты, а неприбранная комната показалась ей верхом роскоши. Всю жизнь Майя прожила в скромной хижине: глинобитные стены, земляной пол, соломенная крыша, хлипкая дощатая дверь и очаг, сложенный из валунов. Эта же комната явно была одной из нескольких в доме. Два окна с распахнутыми ставнями выходили во двор. В торце виднелась еще одна дверь. Стены были облицованы деревянными панелями, закопченный потолок подпирали тяжелые брусья. На железной решетке в очаге горел огонь, у стены лежала поленница дров и груда хвороста. Посреди комнаты стоял массивный стол – прежде отполированный, а теперь грязный и исцарапанный.

Даже на Майин неискушенный взгляд, видно было, что некогда зажиточное хозяйство пришло в запустение. В комнате витало зловоние, пол давно не выметали, на окнах и по углам висели клочья паутины, столешницу покрывали пятна свечного жира.

За столом сидел Парден, громила со сломанным носом, и жадно набивал себе рот ветчиной и яичницей с луком. Рядом с ним лежали два ножа и перевязанный бечевкой бурдюк с вином.

У очага копошилась сгорбленная старуха в черном одеянии. Она взглянула на вошедших воспаленными глазами и только хотела что-то сказать, как косоглазый завопил:

– Эй, старая сука, где мой бастаный ужин?

Он приоткрыл роговую заслонку фонаря, задул пламя и начал запирать дверь на замок.

– Погоди, У-Геншед, – остановила его старуха и надсадно закашлялась. – Мегдон из Теттита еще одну везет, обещал к ночи вернуться.

– Ладно, – пробурчал Геншед, задвигая тяжелый засов. – Ужин тащи! А потом волов распряги, я их у ворот оставил. – Он захохотал, распутал бечевку на горлышке бурдюка и плеснул вина в глиняную кружку.

Старуха, не двигаясь с места, уставилась на замершую у порога Майю.

– Да ты красавицу привез! – прошамкала она. – Это для Лаллока?

– Ага, только он о ней пока не знает, – ответил Геншед. – Она нам случайно подвернулась, так что в списках ее нет. – Он схватил Майю за руку, потащил к столу, усадил напротив Пардена, а сам устроился рядом.

Старуха завозилась у очага, наполнила едой плошки и поставила на столешницу.

– А хлеб где? – спросил Геншед, хватая плошку. – И нож дай, а то окорок резать нечем.

Старуха молча повиновалась, потом вытерла руки о юбку и направилась к выходу, бормоча:

– Так я волов распрягу…

Майя, обессиленная и ошеломленная происходящим, боялась рот раскрыть. Еда не лезла в горло. Сердце гулко билось. От страха она зажмурилась, больше не помышляя о том, как бы отсюда сбежать, и сжалась в комок, будто испуганный ребенок. Хуже всего была неизвестность: Майя совершенно не представляла, что ее ждет, но подспудно понимала, что доля ее незавидна. Парден зловеще горбился на противоположном конце стола, а Геншед жадно оглаживал Майе спину и шею.

Наконец старуха вернулась со двора. Майя встала, сделала к ней неверный шаг, ухватилась за столешницу и медленно сползла на пол.

Парден подхватил ее на руки.

– Дверь открой, – велел он Геншеду. – И свечу возьми.

– Отнеси ее в комнату справа. Там одеяло есть, и замок с цепью у входа висит, – прошамкала старуха, не оборачиваясь. – Ту, что слева, Мегдон для новенькой оборудовал.

6

Чернокожая девушка

Майя очнулась, встревоженно подскочила на постели, откинула грубое одеяло и огляделась. За черной оконной решеткой темнело ночное небо с россыпью звезд. Правая лодыжка нещадно зудела – клопы искусали, – и Майя сердито почесала ее заскорузлой левой пяткой.

Неподалеку раздался какой-то шорох; в двух шагах от изножья кровати виднелась хлипкая дверь на цепи, обмотанной вокруг ручки. За щелкой тускло мерцала свеча. В крошечной комнате помещались только кровать, табурет и скамья у стены под окном.

Снаружи кто-то осторожно разматывал цепь.

Майя сжалась в комок и нервно покусывала пальцы. Звенья цепи медленно соскользнули с дверной ручки. От ужаса Майя даже не закричала, понимая, что помощи ждать неоткуда.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Геншед со свечой в руке. Он встретился с Майей взглядом и довольно усмехнулся. По комнате заметались длинные дрожащие тени.

– Ну, как устроилась, красавица? – прошептал он, опуская свечу на табурет рядом с кроватью.

Майя вцепилась в одеяло, подтянув его до самого подбородка, и испуганно прижалась к стене. Геншед присел на краешек постели.

– Не бойся, – сказал он и, приоткрыв рот, уставился на Майю. – Я пришел проверить, как ты себя чувствуешь. Ты ж в обморок упала, помнишь?

Она кивнула.

– Ушиблась? Синяков не наставила?

Майя помотала головой.

– Дай-ка я проверю, – сдавленно пробормотал Геншед, шлепая губами.

Она брезгливо утерла брызнувшую на руки слюну и снова помотала головой. Геншед резко наклонился и сдернул одеяло.

– Не смей! – завопила Майя.

Геншед зажал ей рот и рванул сарафан на груди так, что ветхая ткань с треском разошлась. Он вдавил Майю в тюфяк и, навалившись на нее всем телом, как Таррин когда-то, попытался коленями развести ей ноги в стороны. Майя, содрогаясь от невыразимого ужаса, резко дернула головой и лбом ударила Геншеда в переносицу.

Из разбитого носа хлынула кровь.

– Ах ты, грязная терть! – зашипел он, разжав руки. – Сейчас я тебе покажу…

Он медленно вытащил из-за пояса нож, покачал сверкающим лезвием у самых глаз Майи и начал легонько тыкать острием ей в ладони, запястья, руки и плечи. Майя застонала и, к явному удовольствию Геншеда, попыталась вырваться. Окровавленное лицо мерзавца исказила уродливая ухмылка.

Наконец он отложил нож, поднялся и, стягивая рубаху через голову, пробормотал:

– Ну, держись, красотка…

Внезапно в комнату ворвался черный призрак и, с размаху ударив Геншеда по шее, отбросил его к стене, а затем пнул в живот. Косоглазый негодяй беспомощно скорчился на полу.

Все произошло так стремительно, что Майя не успела сдвинуться с места. Она изумленно уставилась на своего неведомого спасителя, не зная, человек это или потусторонний дух. Таких людей она никогда прежде не встречала.

В изножье кровати стояла девушка, чуть постарше Майи, – круглолицая, с плоским широким носом и короткими курчавыми волосами. Обнаженное стройное тело было темно-коричневым, почти черным. Шею девушки обвивало ожерелье из загнутых клыков, спину укрывали складки длинной алой накидки. Незнакомка моргнула; в пламени свечи веки отливали серебром.

Она с улыбкой взглянула на Майю, взяла Геншедов нож и понимающе повертела его в руках. Геншед охнул и сел, привалившись к шершавой стене.

– Не двигайся, боров! – промолвила чернокожая девушка. – Если шевельнешься, я тебе зард отрежу и в венду засуну.

Голос ее был низким и мелодичным, но слова она произносила странно, иначе, чем тонильданцы, будто говорила на чужом языке.

Геншед уставился на нее, утирая кровь с лица, и смачно сплюнул:

– Ты кто такая? Чего ты себе позволяешь? Кто тебя сюда впустил? Отдай нож и убирайся к себе!

– Молчи, терть поганая! – не повышая голоса, велела девушка. – Сам-то ты что здесь делаешь? Ты у Лаллока на службе, так? Забыл, что товар портить не позволено? Грязная свинья! Я этого так не оставлю. Тебя в два счета выгонят!

– Заткнись, мерзавка! – завопил Геншед. – Дай нож, кому говорят!

– Да на что мне твой нож? Тебе вон банзи и без ножа всю морду раскровянила. Я б добавила, только связываться неохота. Вали отсюда в свою сточную канаву, да хоть в Зерай, мне дела нет. Вот твой нож, держи! – Она метнула в него клинок.

Острие на полпальца вонзилось Геншеду в бедро. Он взвизгнул, ухватился за рукоять и выдернул нож. По ноге сбежала темная струйка крови.

Чернокожая девушка набросила на плечо полу алой накидки и замерла, глядя на Геншеда.

– Я – ценный товар, – заявила она. – И тебе об этом известно. Меня следует доставить в Беклу без единой царапины. А ты – грязная и низкая скотина, каких кругом полно. Попробуй только тронь – я тебе яйца отрежу! Надевай свои лохмотья и убирайся отсюда! – Она презрительно поддела ногой рубаху и швырнула ему на колени.

– Ладно-ладно, – примирительно забормотал Геншед. – Не много ли ты о себе воображаешь? – Он вытащил откуда-то грязный лоскут и приложил к порезу на ноге.

В дверях возник невысокий смуглый мужчина, по виду – ортельгиец.

– Мегдон, объясни ему, кто я такая, – надменно приказала чернокожая девушка.

Ортельгиец презрительно усмехнулся, – похоже, Геншеда он недолюбливал.

– Это Оккула, из Теттит-Тонильды.

– Тебе, грязный работорговец, следует звать меня госпожа Оккула, – высокомерно подчеркнула девушка. – Слышал о заведении госпожи Домриды?

– А, есть такой притон в Теттите, – пробормотал Геншед, отводя глаза.

– Притон в Теттите? – презрительно переспросила Оккула и плюнула в его сторону. – Ах ты, поганая тварь! Я тебе покажу притон! А уж если госпожа Домрида узнает, как ты о ее заведении отзываешься, тебе не поздоровится! Ее шерны на всю империю славятся. А я среди них – лучшая. Знаешь, сколько я стою? Больше десяти тысяч мельдов, вот сколько! Тебе за всю жизнь таких денег не увидеть.

– Так я ж тебя не трогал, – заскулил Геншед.

– Где уж тебе, мразь ползучая! Ты себе добычу полегче нашел, решил к бедной банзи пристать, раз она вам в руки случайно попала и в списках у Лаллока не значится. Думаешь, я ваших хитростей не понимаю, дрянь ты этакая?! Вдобавок я только-только заснула в этом вашем свинарнике, где клопов больше, чем вшей на бродячей собаке, меня уже до смерти закусали! А ты, подлая тварь, меня разбудил! Хотел беззащитную бедняжку снасильничать! Решил, поганец, что Лаллок тебя за это похвалит? По-твоему, будущим шернам нравится, когда их всякое отребье почем зря бастает?! – Она умолкла, переводя дух. – Вот я так Лаллоку и доложу, не сомневайся.

Глубокий звучный голос Оккулы разносился по комнате, будто крик кулика по болоту; гневная, язвительная отповедь, перемежаемая отборными ругательствами, лилась непрерывным потоком.

Наконец воцарилось молчание. Ответа от Геншеда никто не ждал, поэтому Оккула величественно повернулась к двери. Свеча почти догорела, фитилек потрескивал и чадил в лужице жира.

– Мегдон, принеси мне в комнату две свечи. А ты, гнусное создание… – Она с отвращением взглянула на Геншеда. – Я б тебя заставила бедняжку искупать, да только ты ее еще больше замараешь. Согрей воды, добавь туда ароматных трав и отыщи побольше чистых полотенец. Ну, живо!

– Так очаг погасили, полночь же на дворе! – заныл Геншед.

– Ничего, разведешь, – небрежно бросила Оккула и обратилась к Майе, сверкнув белоснежными зубами на черном лице: – А ты, банзи, пойдешь со мной.

Майя ошеломленно коснулась протянутой розовой ладони и покорно последовала за своей чернокожей спасительницей.

7

Нежданный друг

Комната напротив оказалась гораздо просторнее и чище той, в которую поместили Майю. Здесь стояли широкая кровать, два или три табурета и у стены – большой деревянный сундук с фигурными бронзовыми ручками и выжженными на крышке буквами. Оккула выпустила руку Майи, провела указательным пальцем по буквам.

– Ты читать умеешь, банзи? – спросила она.

– Совсем чуть-чуть, – смущенно призналась Майя.

– И я не очень, – улыбнулась Оккула. – Но вот тут написано мое имя. Сундук мне госпожа Домрида подарила для моих нарядов и пожитков. Можешь и свои вещи сюда сложить, места хватит.

Тут Мегдон принес свечи, полотенца и деревянную лохань с ароматной горячей водой.

– Я же не тебе велела воду таскать! – воскликнула Оккула.

– Ты гордыню-то поумерь, – назидательно произнес он, зажигая свечи. – Геншед – он странный, от него всего можно ожидать. В нашем деле такие часто встречаются.

– Ничего, я с ним разберусь. – Она пожала плечами. – Вот в Беклу придем, я Лаллоку все расскажу.

– А, так ты с Лаллоком лично знакома? – усмехнулся Мегдон.

Оккула подняла крышку сундука, вытащила лист папируса, небрежно помахала им и снова спрятала:

– Видел? Это письмо от госпожи Домриды Лаллоку и счет за меня. Лаллок меня выслушает, не сомневайся. Выгонят твоего приятеля взашей.

– Да с чего ты взъярилась? – вздохнул он. – Девчонка ничья, случайно подвернулась, в списках не значится. Я даже не знал, что ее привели, пока ты скандалить не начала.

– Я? Скандалить? – возмущенно воскликнула Оккула, резко обернувшись к нему. – Да этот негодяй решил товар попортить! Мне плевать, как она к вам попала, только если всякий бастаный холуй насильничать девчонок станет, то хорошего не жди. Ты же знаешь, какие у Лаллока правила. Девчонка молодая, неиспорченная – ежели ее силой возьмут, то толку с нее не будет. Дурак ты! Ступай спать. Только утром меня не буди, я сама к завтраку спущусь.

Как только Мегдон вышел, Оккула сбросила накидку, встала на колени у лохани и обмакнула полотенце в теплую воду:

– Банзи, сядь на табурет и вперед наклонись, я тебя обмою, а то мало ли какая грязь к бастаному ножу пристала… – Она осторожно вытерла неглубокие царапины на плечах и руках Майи. Одна ранка кровоточила, и Оккула прижала к ней полотенце. – Ничего страшного, заживет! Порез чистый, быстро затянется. Тебе не больно?

– Нет, – с робкой улыбкой ответила Майя. – Ах, спасибо тебе… Ты… Что бы я делала, если б не ты!

– Нам обеим спать пора, – заявила чернокожая девушка и задвинула лохань в угол комнаты. – Кровать широкая, мы с тобой поместимся. Знаешь, как вдвоем в одной постели спать? – усмехнулась она.

– Я с сестренкой спала, – кивнула Майя.

– Жаль, – неожиданно протянула Оккула. – Бедняжка! Ладно, завтра мне обо всем расскажешь.

Майя забралась на кровать. Оккула, задув свечи, устроилась с другого края. Майя сразу же уснула.

Иногда, заночевав в незнакомом месте, просыпаешься с ощущением, что ты дома или в привычной обстановке, и сразу же испытываешь мимолетную грусть и разочарование даже прежде, чем столкнешься с неизвестностью нового дня. Майе не довелось этого испытать. Открыв глаза, она увидела темную руку Оккулы на подушке и немедленно вспомнила все события предыдущего дня.

Оккула дышала ровно и размеренно. Майя лежала неподвижно, разглядывая лицо чернокожей девушки, ее посеребренные веки, обрамленные густыми длинными ресницами, шапочку коротких курчавых волосы, плотно прилегающую к голове. «Красавицей ее не назовешь, но она такая необычная, что об этом не задумываешься, – решила Майя. – Вот как если бы где-то на свете жили люди, которые никогда котов не видели… Они б не стали рассуждать, красивый это зверек или нет, а бросились бы его разглядывать да гладить. Каждому бы захотелось себе такого завести».

Майя задумалась, что здесь делает эта странная девушка. Неужели она тоже будет продавать наряды тонильданским богачам? Нет, она упомянула Беклу… Майя не поняла и половины гневной отповеди Оккулы, но слова про поездку в Беклу запомнила. А вдруг добрая спасительница поможет Майе домой вернуться?

Заря только-только занялась. Майя осторожно выскользнула из кровати и подошла к зарешеченному окну.

Слева разгорался невидимый пока рассвет. Нежное сияние летнего утра уже заливало все вокруг: сверкала росой длинная спутанная трава, в темных кронах деревьев прятались тени, в зарослях ежевики искрилась паутина. Где-то вдалеке ворковала горлица. В запущенном саду росли плодовые деревья, кусты роз, а на лужайке красовался высохший фонтан с разбитой каменной чашей.

Вдали, за зоановой рощей, виднелись руины огромного особняка: проломленная крыша, закопченные пожаром стены. В проемах выбитых окон голубело безоблачное небо. «Видно, и впрямь меня в дом прислуги привезли, – подумала Майя. – А господский особняк сгорел… Когда? И что стало с его обитателями?»

Если бы не решетки на окнах, Майя бы спрыгнула в сад и удрала бы со всех ног. Она прижала лоб к окну, стараясь увидеть, что лежит за домом. Тут к ее плечу кто-то прикоснулся, и Майя вздрогнула.

Оккула неслышно подошла к ней за спину и, зевая, как котенок, терла кулаком заспанные глаза, размазывая серебристую краску по лицу.

– Ой, ты меня напугала! – воскликнула Майя. – Ты когда встала?

– Я еще сплю, – ответила чернокожая девушка, потягиваясь. – И во сне брожу. – Она ласково погладила Майю по плечу. – Хочешь, еще поваляемся?

– Нет, мне бы отсюда выбраться, – рассмеялась Майя. – Так или иначе, я освобожусь. Вот прямо сегодня утром.

Оккула недоуменно сморщила лоб и пристально посмотрела на нее:

– Ты что, руки на себя хочешь наложить? Не бойся, банзи, ни один мерзавец к тебе больше не прикоснется.

– Руки на себя наложить? – удивленно переспросила Майя. – Нет, что ты! Просто я в услужение к этим людям не хочу. Мне домой надо.

– И как же ты домой собралась?

– Ну, наверное, пешком придется. Лиги три-четыре, ничего страшного.

Оккула присела на табурет и задумчиво уставилась в пол, похлопывая ладонью по колену.

– Банзи, ты знаешь, где ты? И кто все эти люди? – наконец спросила она.

– Нет. Только они мне не нравятся.

– Расскажи-ка, как ты здесь оказалась.

Майя описала все события предыдущего дня, умолчав только о своих отношениях с Таррином.

– …а вчера вечером я встала из-за стола, хотела в дверь выбежать и в темноте удрать, – завершила она свой рассказ. – Только от испуга и от усталости в обморок упала, а как очнулась, этот тип на меня навалился. Тут ты мне на помощь и подоспела.

Оккула взяла ее за руки и серьезно заглянула в глаза:

– Тебе сколько лет?

– Пятнадцать.

– Банзи, как есть банзи! А звать тебя как?

– Майя. А матушку Моркой кличут. Мы у озера живем, недалеко от Мирзата.

– Послушай, Майя, только знай, что ничего хорошего я тебе не скажу. Худо тебе. Ну, ты готова к дурным вестям?

– Это к каким? – встревожилась Майя.

– Сейчас объясню. Люди эти – работорговцы, подручные важных бекланских дельцов, точнее – Лаллока. Он продает и покупает молоденьких девчонок – и мальчишек тоже. Судя по твоему рассказу, твоя мать вчера тебя им и продала.

Дурные вести – смерть, разорение, нежданную беду, – как, впрочем, и великие произведения искусства, воспринимают и осознают не сразу и поначалу представляют их пустяком, мелким недоразумением.

– Зачем это ей меня продавать? – удивилась Майя.

– Не знаю, – ответила Оккула. – Только продала она тебя, не сомневайся. Вот теперь и думай, с чего бы это она. Может, ты мне не все рассказала?

Внезапно Майю осенило, чем вызван поступок Морки: так спросонок соображаешь, что раскачивающийся перед тобой прутик на самом деле – смертоносная змея. В одно мгновение Майя все поняла – других объяснений попросту не существовало. Она задрожала, закрыла лицо руками и со стоном упала на пол.

– А красивым платьем девушек заманивают, чтобы нагишом на них поглядеть, – невозмутимо продолжала Оккула. – Мерзавцы где-то в хижине прятались, в щелку подсматривали. Потом мать тебя куда-то отослала, чтобы без помех цену с ними обговорить. А в вино что-то подсыпали – тессик, наверное. Тельтокарна – слишком сильный яд, может и убить. Ну и обивка в возке для того, чтобы товар не попортить, девчонки с отчаяния часто о стены бьются.

Майя захлебнулась рыданиями. В дверь постучали, и на пороге возник Мегдон.

– Пошел вон, – сказала Оккула. – Убирайся!

– Я вам завтрак принес, – обиженно произнес он. – И теплой воды. Что, не нужно?

– Нужно будет – позову, – отрезала Оккула и, подумав, добавила: – Воду оставь, а сам ступай прочь.

Дверь закрылась.

Оккула подтащила табурет к окну и поглядела сквозь решетку.

– Банзи, послушай, мне эти дела хорошо известны, – вздохнула она.

Майя не успокаивалась. Оккула подошла к ней, уселась на пол, перевернула Майю на спину и уложила ее голову себе на колени.

– Слушай меня внимательно. Твоя жизнь в опасности. Ты сейчас – как воин на поле боя. Но если рядом с тобой есть друг, то есть я, и если ты не раскиснешь и науку хорошо усвоишь – а я тебя научу, не сомневайся, – то ты выживешь.

Майя всхлипнула и рванулась из рук Оккулы.

– О Канза-Мерада, даруй мне терпение! – воскликнула чернокожая девушка, удерживая Майю. – Ладно, ты не воин… Как же тебе объяснить попонятнее, банзи? Что сказать? А, вот! Ты плавать умеешь?

Простой вопрос неожиданно успокоил Майю.

– Да, – кивнула она.

– Ты у озера росла? В воде плескаться любишь? Хорошо плаваешь?

Знание ответа на самый незамысловатый вопрос, никак не связанный с обрушившимися несчастьями, странным образом выводит из глубокого отчаяния. Возможно, это связано с суеверным убеждением, что в беде любой правильный ответ помогает. Во всяком случае, хуже от этого не становится.

– Я лигу без остановки могу проплыть, не хуже выдры, – ответила Майя.

– Вот и славно. А теперь представь себе, банзи, что тебя занесло в пучину, а до бастаного берега далеко. Не важно, как ты там оказалась, тебе главное – не утонуть. Вот и объясни мне, что тогда делать? Сама я не знаю, потому что плавать не умею.

– Надо успокоиться, руками не молотить почем зря, иначе устанешь, воды наглотаешься и не выплывешь, – сказала Майя.

– А еще что?

– Ну, надо следить, чтобы течением не сносило, курс к берегу держать.

– Отлично! Видишь, ты и без моих советов знаешь, как дальше поступать. Главное – на плаву удержаться и не отчаиваться. Сейчас я тебе все подробно объясню.

Майя закусила губу и уставилась на Оккулу.

– Ты теперь – рабыня, – жестко объявила чернокожая девушка. – Продали тебя и купили, все по чести. Дороги домой тебе нет. Если сбежать вздумаешь, тебя поймают и строго накажут. А наказывать они умеют так, что следов не остается. Вот и слушай меня внимательно, я тебе важные вещи скажу. Знаешь, где мы?

– В Пуре… – неуверенно ответила Майя.

– Да, в окрестностях Пуры. Слыхала про Сенда-на-Сэя?

– Ага, – кивнула Майя. – Был такой верховный барон Беклы. Он помер.

– Его лет семь назад Леопарды убили. Тут когда-то одно из его имений было, – пояснила Оккула. – Особняк сожгли вместе со всеми его обитателями. В этом доме слуги жили. После пожара бекланские работорговцы – Лаллок, Мортуга и еще парочка – устроили здесь что-то вроде… склада. Их холуи сюда живой товар приводят со всех восточных провинций, а потом в Беклу отправляют. За молоденьких девушек и за мальчишек хорошие деньги платят. В Бекле сейчас на девушек большой спрос, потому я туда и рвусь. Но про себя я потом тебе расскажу, у нас времени много. Да не расстраивайся ты так! Слезами горю не поможешь. А вот я тебе помогу. Считай, стану тебе старшей сестрой, понятно?

Майя снова кивнула.

– Нас отвезут в Беклу, к этому самому Лаллоку, а он нас продаст как наложниц, рабынь для постельных утех. Тебе надо крепко-накрепко усвоить две вещи. Во-первых, наложница должна быть хитрой и смелой, только показывать этого нельзя. У всех есть родители, семьи, дом, деньги, положение в обществе, да Крэн знает что еще. А у нас с тобой ничего нет. Нам только на себя надо полагаться, больше не на кого. Если наложница станет на свою горькую долю жаловаться, то долго не протянет. Помрет, да не своей смертью, банзи. Понятно?

Оккула серьезно поглядела на Майю карими глазами.

– Ага, – чуть слышно прошептала Майя.

– А во-вторых, запомни, что все вокруг относятся к тебе так, как ты сама к себе относишься. Если станешь вести себя как важная особа, то рано или поздно тебя за нее примут. Никогда ни о чем не проси и никому не рассказывай, что у тебя на душе. И всегда держи себя с достоинством, жалеть себя никому не позволяй. Понятно?

Майя слабо улыбнулась.

– Вот и славно, – повторила Оккула. – Пойми, я тебе помогаю, потому что ты мне по нраву пришлась. И это хорошо. Не смей перед этими мерзавцами сопли распускать. Если совсем невмоготу станет, поплачься мне, я тебя утешу. Понятно?

– Ага, – всхлипнула Майя.

– Что ж, вот прямо с этой минуты и набирайся храбрости. Мы сейчас с тобой умоемся, оденемся… Ах, у тебя ж другого платья нет! Ничего, добудем тебе новый наряд. А пока пойдем завтракать. Только при людях язык за зубами держи, веди себя с достоинством, иначе с тобой будут обращаться хуже, чем с рабыней. Там вода для мытья не остыла?

– Нет, еще теплая, – сказала Майя, подходя к лохани. – В самый раз.

– Ну, тогда ты первой искупайся. Хорошенько вымойся, с головы до ног.

Майя послушно разделась донага и залезла в лохань. Теплая вода освежала. На Майю снова накатила странная отрешенность, все мысли исчезли, осталось только тело, которое знало, что делать.

Из забытья ее вывело изумленное восклицание Оккулы.

– В чем дело? – испуганно спросила Майя.

– Ох, банзи, какая же ты красавица! – восхищенно прошептала чернокожая девушка. – Ну-ка повернись, я на тебя полюбуюсь! Ах, Крэн и Аэрта, что за фигура – просто загляденье! За тебя целое состояние дадут. Смотри глупостей не наделай, и все у тебя получится. Еще и обрадуешься, что мать тебя продала, – все лучше, чем в тонильданской глуши жить. Ты меня держись, банзи, мы с тобой в Бекле развернемся, всем покажем!

8

Канза-Мерада

Оккула долго и тщательно приводила себя в порядок. Майя, забыв о волнениях и тревогах, с невольным восхищением смотрела, как новая подруга надевает ярко-оранжевый йельдашейский метлан, поверх него накидывает кожаный охотничий жилет, отороченный алыми бантами, и туго подпоясывается. Выглядела Оккула необычно и странно, как героиня волшебной сказки.

Она тронула кармином уголки век, улыбнулась своему отражению в погнутом железном зеркале и подмигнула Майе:

– Здорово, да? Всегда надо сразу о себе заявлять. Не волнуйся, банзи, скоро и у тебя будут роскошные наряды. – Она уверенно вставила в крыло носа золотую сережку-гвоздик. – Ты пока надевай свой сарафан, а прореху моей накидкой прикрой. Нет, не так! Дай помогу. Ах, Крэн, как жаль такие дельды прятать!

Девушки спустились в кухню. У очага старуха деловито нарезала в котел горку брильонов. При дневном свете она выглядела устрашающе – чумазая, морщинистая, с язвой в полщеки. Оккула окинула ее презрительным взглядом. Старуха поморщилась и неохотно отложила ножичек.

– Пожалуй, хватит, – досадливо вздохнула она. – А вам что, завтракать захотелось? Чего ж тогда Мегдона отослали?

– В этом свинарнике есть надо с оглядкой, – надменно заявила Оккула. – Так что, старая свинья, отвари нам яиц, молока вскипяти да фруктов принеси.

– Ах ты, сука! – взвизгнула старуха. – Погоди, вот отправят тебя в Беклу, там быстро научат приличному обращению, шлюха черномазая.

– От такой слышу, – невозмутимо ответила Оккула. – Только ты по себе не суди. Я в старости не собираюсь у помойки холуев ублажать.

– Мерзкая тварь! – завопила старуха, подскочила к Оккуле и замахнулась.

Чернокожая девушка молниеносно сжала старческое запястье и отвела дряхлую руку в сторону.

– Ты, бабушка, не дергайся почем зря, а делай как велят, – спокойно произнесла Оккула. – Сказано тебе, неси яйца, молоко и фрукты.

– Где я тебе фрукты возьму? – буркнула старуха.

– Вон же, полон сад. Все спелые и сладкие, как на подбор. Дай банзи корзинку, пусть нарвет побольше.

– Так я ее и выпустила! Не хватало еще, чтобы всякие шлюхи по саду без присмотра бродили! Вы же рабыни бесправные!

– Тогда сама сходи, – заявила Оккула. – Не забыла еще, как сама рабыней и шлюхой была? А я вот шерной буду, самой лучшей в Бекле.

– Не нанималась я твои приказы выполнять! – заорала старуха. – Будешь есть что дают, а не хочешь – с голоду помрешь!

Оккула стремительно схватила ножичек. Тут в кухню вошел Мегдон, метнулся к своей чернокожей подопечной и вырвал нож у нее из кулака.

– И что ты все за ножи хватаешься, – укоризненно заметил он. – Из-за чего крик подняли?

Старуха, визгливо бранясь, начала объяснять, что произошло. Мегдон, не дослушав, равнодушно пожал плечами.

– Если им фруктов захотелось, так сходи в сад, – велел он старухе. – Я сам за девушками присмотрю.

Старуха с ворчанием взяла корзинку и прошаркала к двери.

Оккула молча стояла у стола. Кожаный жилет она расстегнула, выгнула спину и выставила вперед грудь.

– Ну что, хочешь, банзи на нас с тобой полюбуется? – лениво спросила Оккула. – Тебе нравится, когда на тебя смотрят?

– Нет, давай лучше наверх поднимемся, – ответил Мегдон, подступив к ней поближе. – Только любопытно мне, какую цену ты на этот раз заломишь.

– Ах ты, паршивец! Я с тебя ни мельда не взяла, – взвилась Оккула.

– Да, денег не просила, – согласился Мегдон. – А роскошными ужинами кто тебя кормил? Две бутылки лучшего йельдашейского вина, по-твоему, денег не стоят? А золотую серьгу в нос тебе кто подарил?

– Сережку ты у какой-то девчонки отнял, – напомнила Оккула. – А тебе, считай, повезло. Через полгода за меня впятеро больше заплатить придется, тебе не по карману будет. Так что пользуйся пока в свое удовольствие.

– Ох, Оккула, побольше бы в нашем деле таких, как ты, – улыбнулся Мегдон. – Легче было бы жить.

– Таких, как я, больше нет. Я – единственная. А где мерзавец вчерашний?

– В Зеламею за товаром ушел, к ночи вернется. А Парден еще спит.

– Что ж, в таком случае я тебе цену свою назову, – сказала Оккула. – Отправь-ка ты нас с банзи сегодня в Хирдо, только прежде ее приодень. Видишь, я недорого прошу.

– Нет, Оккула, не выйдет, – ответил Мегдон. – Платье девчонке найдется, да не одно, а вот в Хирдо отправить вас не с кем.

– А ты на что?

– А я Геншеда должен дождаться. Он пятерых из Зеламеи пешком ведет. Сама знаешь, в каком виде они сюда доберутся. Мало ли, вдруг руки на себя решат наложить. Так что нам с Парденом забот хватит. Придется тебе в Хирдо завтра идти вместе со всеми. Ты же в Лаллоковой партии, тут уж ничего не поделаешь.

К Майиному удивлению, Оккула молча отвернулась и села к столу. Мегдон подошел к ней и погладил по спине.

– Ну чего ты надулась, а? – зашептал он. – Я ж не виноват, что все так складывается…

– Так, сперва дай мне позавтракать, а после бастай сколько влезет, – отрезала Оккула. – А сейчас оставь меня в покое.

Тут вернулась старуха с корзиной слив и абрикосов, и разговор оборвался.

Еды было вдоволь. Как часто бывает, плотный завтрак придал Майе уверенности. Вдобавок Мегдон обращался с ней уважительно, разговаривал ласково, извинился за поступок Геншеда и заверил, что подобного больше не повторится.

– А если тебе что нужно, ты меня проси, не стесняйся, – добавил он. – Я не зверь какой, даром что живым товаром торгую.

– Ты ври, да не завирайся, – усмехнулась Оккула. – А то сам себе поверишь.

– Честное слово, я твою подругу в обиду не дам, – пообещал Мегдон. – Пусть вот платье новое возьмет. Шеррена, – обратился он к старухе, – ты руки вымой и отведи девчонку в кладовую с одеждой.

Если бы старуха выказала хоть каплю участия, оставшись с Майей наедине, то девушка бы снова расплакалась, но угрюмое безразличие старой карги подтвердило слова Оккулы. Майя молчала и держала себя отстраненно. Платья в кладовой оказались добротными, но Майе было все равно, что надевать. Через двадцать минут она вернулась в комнату Оккулы.

Едва Майя сбросила с плеч алую накидку, как дверь распахнулась. Оккула, в одной нижней рубахе, с охапкой одежды в руках, вошла в комнату и плашмя растянулась на кровати.

– Помолчи пока, банзи, – велела она. – О Крэн, как мне все опротивело! Я так старалась, так корячилась, а этот паршивец… Долдонит одно и то же – не могу, не получится, не выйдет… Задарма меня отбастал, вот что!

– Ты про Хирдо? – удивленно спросила Майя. – А зачем тебе туда? Я вот в Хирдо не хочу. Я вообще никуда не хочу, только бы до дому добраться.

Оккула перевернулась на спину, сощурилась и поджала губы:

– По-твоему, я должна пешком в Хирдо плестись, в оковах, с чумазыми шлюхами? Да еще чтобы меня Парден кнутом охаживал? А сундук мой кто понесет? Не хватало еще, чтобы меня в Беклу пригнали, как корову в стаде! Я тебе не дешевая подстилка дильгайских гуртовщиков! Банзи, ты ничего не понимаешь, глупышка! В Беклу нам надо явиться… с помпой, вот как! Чтобы Лаллок сразу сообразил, как ему повезло: таких, как мы, надо продавать только самым богатым и знатным господам. Иначе отправят нас в захудалый притон где-нибудь на окраине, а оттуда в жизни не выбраться! Нет уж, начнем высоко, а за год вскарабкаемся еще выше. Так что молчи, банзи, дай мне подумать.

Она снова уткнулась лицом в подушки и накрыла голову руками. Майя отошла к окну и задумчиво посмотрела в запущенный сад. На память пришли строки любимой песни покойного отца: «Были б мы гусями, не знали бы печали…»

Майя едва не разрыдалась, но тут Оккула подскочила, как заяц, захлопала в ладоши и с радостными воплями запрыгала по комнате. Майя вздрогнула от неожиданности.

– Придумала, придумала! – кричала Оккула. – Может, и не получится, но попробовать надо. – Она бросилась к сундуку и стала рыться в груде ярких нарядов и безделушек. – Если надсмотрщики подвоха не учуют, то нам повезет. А, вот оно где! Слушай, банзи, и запоминай. Второго такого случая не представится, да и бастаная штуковина у меня только одна. Я в прошлом году одного дильгайца ублажила, так он мне ее подарил, только предупредил, что это на самый крайний случай. Вот и пригодилась!

Оккула вручила Майе мягкий серый шарик размером с яблоко, обтянутый мешковиной. Внутри что-то шуршало и пересыпалось, как зерно.

– Спрячь под одежду, чтоб удобно было достать, – велела Оккула. – А вот это – Канза-Мерада, видишь?

Она распустила завязки холщового мешочка и вытащила резную фигурку черного дерева, размером с ладонь: толстозадая женщина с выпяченным животом и угрожающе торчащими грудями. На плоском запрокинутом лице виднелись узкая прорезь рта, дырочки ноздрей и тускло белели костяные пластинки глаз с черными зрачками. Майя поглядела на фигурку, вздрогнула и поспешно сделала охранительный жест – оберег от порчи. Фигурка источала какую-то неведомую, зловещую силу, будто не созданная резцом неизвестного мастера, а сотворенная высочайшим повелением для тех, кто способен проникнуть в истинную природу вещей – невыразимо жестокую и неукротимую.

– Ты не думай, это не сама Канза-Мерада, – усмехнулась Оккула, заметив неприкрытый страх в глазах Майи. – Это просто ее образ, чтобы напоминать о том, какая она на самом деле. В Теттите о ней не знают, а вот в пустыне, среди ночи, когда пыльная буря завывает и невидимые барабаны стучат, там ей и молятся. На моей родине Канза-Мерада – настоящая богиня, и власти у нее больше, чем у Крэна с Аэртой. Но не в этом дело. Мы с тобой сейчас в кухню спустимся, я скандалить начну. Понимаешь? Ты не встревай, стой себе в сторонке, поближе к очагу. Я как разойдусь, о тебе и не вспомнят. А ты как услышишь, что я Канза-Мераду призываю, так сразу и бросай шарик в огонь. Только гляди, чтоб никто не заметил, и ко мне беги, вроде как ты испугалась. Закричи что-нибудь: «Не надо, умоляю» – ну или что в голову придет. Главное, ничего не перепутай. Все зависит от того, когда шарик в огонь попадет. Пусть Мегдон не думает, что он меня задарма отбастал. Ничего, он это запомнит. И не приставай ко мне с вопросами, а то мы сегодня в Хирдо не уйдем. Все, пошли в кухню. Смотри не забудь, что я тебе велела.

Мегдон довольно развалился на скамье у стола; в углу Шеррена отчищала закопченную сковороду. Оккула, по-прежнему в одной сорочке, подошла к старухе и ногой выбила сковороду из рук. Сковорода загремела по каменным плитам пола. Мегдон подскочил.

– Эй, собирайся! Отвезешь нас в Хирдо! – заявила Оккула.

– Ты мне эти штучки брось! Я ведь и выпороть могу, – пригрозил Мегдон. – Успокойся. И сковороду подними.

Оккула плюнула на ладонь и отвесила ему пощечину.

Старуха подскочила сзади и вцепилась Оккуле в волосы. Чернокожая девушка быстро обернулась и ткнула ее кулаком. Шеррена повалилась на пол.

– Парден! Поди сюда! – завопил Мегдон.

Оккула подбежала к дверям во двор.

– Открывай! – завопила она, молотя в створку. – В Хирдо поедем!

В кухню ворвался Парден, с обрывком веревки в руках.

– Вот сейчас ты свое получишь, – прошамкала Шеррена, поднимаясь на ноги.

– Эй, Парден, поосторожнее с ней! – велел Мегдон. – Свяжи ее, и дело с концом.

– Канза-Мерада, сотри это проклятое место с лица земли! – заорала Оккула, бросилась на колени и, воздев руки к потолку, забормотала что-то на непонятном языке.

У очага Майя незаметно швырнула серый шарик в огонь.

– Канза-Мерада, выжги все священным огнем! – выкрикнула Оккула.

Майя бросилась к ней.

– Не надо, умоляю! – воскликнула она. – Только не это! Ты нас всех погубишь!

– Обрушь на их головы крышу! Заволоки все дымом! – завывала Оккула. – Канза-Мерада, уничтожь эту смрадную яму!

В очаге вспыхнул громадный язык пламени, рассыпался искрами. Повалил густой дым. Черные клубы потянулись к потолку. Парден, разразившись проклятьями, выпустил Оккулу. Мегдон и старуха закашлялись. Едкий дым застил глаза. Майя в ужасе схватила подругу за руку.

– Не останавливайся, кричи погромче, – шепнула Оккула.

– Ох, спаси нас от погибели! Не дай умереть! – завизжала Майя. – Помоги! Останови…

Горло ее перехватило, рот наполнился горькой слюной, глотку и глаза щипало, голова кружилась. Майя зажмурилась и привалилась к подруге.

Наконец кто-то распахнул дверь. Оккула выскочила из клубящейся тьмы, волоча за собой Майю. Шеррена неподвижно растянулась на пороге. Оккула усадила Майю у каменного корытца для воды. Обе девушки были с ног до головы перемазаны жирной сажей.

– Отлично, банзи! – прошептала Оккула. – Как по-твоему, дом дотла сгорит или нет?

– Ох, там же старуха осталась! – воскликнула Майя. – Ей надо помочь, а то задохнется.

– Ну и пусть, – отмахнулась подруга. – А, гляди – ее так просто не убьешь.

Черный дым валил из дверей, расходясь по двору серым туманом. Мегдон и Парден выволокли Шеррену из дома и уложили на брусчатку двора. Мегдон приподнял старухе голову, пошлепал по щекам.

– Вот и все, – прошептала Оккула. – А сейчас – самое главное. Погоди, банзи, я быстро.

Она подбежала к дому и встала на пороге, молитвенно воздев руки. Мегдон с Парденом испуганно отшатнулись. Оккула почтительно склонила голову и сложила ладони у пояса:

– О Канза-Мерада, уйми свое пламя! Молю тебя, богиня, пощади этот мерзкий дом! – Потом она снова заговорила на неизвестном языке и наконец умолкла.

Дым медленно рассеивался.

Несчастная старуха пришла в себя, села и, застонав, потерла ушибленный бок. Сгорбленная, перемазанная сажей и копотью, она выглядела так жалко, что Майя решила ей помочь, но Шеррена взвизгнула, отшатнулась и поспешно заковыляла к надсмотрщикам в другой конец двора.

Оккула черным изваянием застыла у входа, зачарованно глядя вдаль. Надсмотрщики боялись с ней заговорить и даже не подходили, только еле слышно перешептывались между собой. Шеррена слабо стонала и раскачивалась из стороны в сторону. Майя неподвижно сидела на краю корытца.

Наконец Мегдон, набравшись смелости, осторожно подошел к Оккуле. Чернокожая девушка вскинула голову и уставилась на него затуманенным, невидящим взглядом. Мегдон ошарашенно посмотрел на нее. Оккула глянула на него с высоты своего роста и повелительным тоном изрекла одно-единственное слово, будто обращаясь к упряжке волов или к собаке:

– Хирдо!

Мегдон хотел что-то возразить, но тут вмешался Парден:

– Да увези ты эту черномазую ведьму, пока она нас всех в могилу не свела своим колдовством!

– О Крэн, спаси и сохрани! – выдохнула старуха.

Мегдон промолчал. Оккула повернулась и торжественно прошествовала в кухню. Все гуськом потянулись за ней. Майя неохотно вошла последней. Оккула, скрестив руки, прислонилась к стене у очага, где по-прежнему горел огонь. Все в комнате покрылось толстым слоем жирной копоти, резко воняло жженой костью.

Старуха в ужасе разрыдалась.

– Вечером Геншед девчонок приведет, пусть здесь все отмоют, – велел Мегдон Пардену. – Шеррене одной не справиться. А ты пока волов запряги.

– Я ее не повезу, – буркнул Парден.

– Тебя и не просят, – отрезал Мегдон. – Я сам поеду. Запрягай волов, кому говорят!

– А теперь нас накормите, воды согрейте и одежду свежую дайте, – приказала Оккула, не двигаясь с места.

Через полчаса Майя, умытая и одетая в новое платье, нетвердо ступая, внесла лохань горячей воды в комнату Оккулы. Чернокожая девушка нагишом растянулась на кровати. Испачканная сажей сорочка валялась на полу. Рядом с кроватью стоял глиняный горшок, полный блевотины. Оккула приподняла голову и слабо улыбнулась.

– Тьфу ты, чуть сами не угорели! – сказала она. – Ничего, мерзавцам наверняка хуже нашего пришлось. Слушай, вынеси эту гадость, только чтоб никто не видел. Куда? А вон в окошко выплесни. И скажи мне, когда волов запрягут. Да, не забудь кого-нибудь за моим сундуком прислать!

9

Утешение Оккулы

Ближе к Хирдо проселок сменился мощеным трактом, что шел от Теттита до самой Беклы. В Хирдо у работорговцев не было своего пристанища, как в Пуре, и живой товар размещали на одном из постоялых дворов.

Путь от Пуры до Хирдо занял четыре часа по самой жаре. Мегдон не стал надевать на рабынь тяжелые колодки, а просто сковал щиколотки тонкой, но прочной цепью, и все равно дорога утомила девушек. Майя, весь день размышляя о своих несчастьях и о предательстве матери, с трудом сдерживала слезы. Оккула шепотом то утешала ее, то осыпала угрозами, обещая лишить своего покровительства, если Майя посмеет расплакаться при Мегдоне. Надсмотрщик вел волов под уздцы и старался держаться как можно дальше от Оккулы. Сама Майя свою новую подругу тоже побаивалась, а потому слезам воли не давала.

На постоялом дворе Мегдон, к своему огромному облегчению, встретил помощника Лаллока по имени Зуно, который возвращался в Беклу из Теттита. В обязанности Зуно входил надзор за состоянием живого товара и учет рабов. Мегдон, призвав трактирщика в свидетели, торопливо передал девушек Зуно и тут же отправился в обратный путь.

Майя сочла молодого человека невероятно важным господином. Роскошное одеяние, велеречивая манера разговора и снисходительное безразличие совершенно сбили ее с толку. В присутствии Зуно она снова ощутила себя деревенской простушкой, выставленным на продажу телом, – впрочем, Майя всегда остро сознавала свое невежество. Ее отталкивала надменная холодность Зуно вкупе с его странным обличьем. От длинных волос и завитой бороды молодого человека исходил аромат сандалового дерева; на небесно-голубом абшае красовалось восемь фигурных костяных пуговиц, все разные, с изображениями рыбы, ящерицы, голого мальчика и тому подобное. Мягкие кожаные лосины в обтяжку были заправлены в зеленые полусапожки с золотыми кистями. В изящной плетеной корзинке, свисавшей с локтя, сидел пушистый белый кот. Говорил Зуно много, делано и неторопливо, хотя никакого особого смысла в его словах не было.

Несмотря на все это великолепие, в Зуно чувствовалась какая-то странная отчужденность, для Майи непонятная. За прошедший год она привыкла к любопытным и жадным взглядам мужчин и, сознавая свою привлекательность, понимала, что им приятно находиться в ее обществе. Так себя вели и громила Парден, и мерзкий косоглазый Геншед. Однако же в поведении Зуно сквозило нечто необъяснимое и чужеродное, будто сам он был пернатой ящерицей или трехногой птицей. С Оккулой и Майей он держался отстраненно – не столько из высокомерия, сколько из-за необъяснимого отсутствия естественного влечения. Поначалу Майя подумала, что Зуно недоволен поручением Мегдона, хотя и не имеет права отказаться, поскольку состоит на службе у Лаллока и все равно направляется в Беклу. Впрочем, поразмыслив, она решила, что, может быть, так себя ведут все бекланцы, – для Майи Бекла была так же неведома, как дно озера Серрелинда.

Больше всего Майю пугало то, что в присутствии Зуно поведение Оккулы разительно изменилось. Зуно, то ковыряя в зубах изящной костяной зубочисткой, то поглаживая кота в корзинке, лениво отдавал приказания, а чернокожая девушка покорно стояла перед ним, не поднимая глаз, и робко бормотала: «Да, господин! Нет, господин…» Наконец Зуно небрежно махнул рукой, веля девушкам удалиться. Оккула прижала ладонь ко лбу, поклонилась и безмолвно вышла из комнаты.

Трактирщику велели запереть девушек на ночь в одной из комнат. Он накормил их ужином и просидел с ними за разговорами, сдобренными кувшинчиком вина, пока жена не напомнила, что другие посетители заждались. Чуть позже улыбчивая служанка принесла горячей воды, но свечи девушкам не дали.

– Боятся, что мы постоялый двор запалим да и сбежим, – вздохнула Оккула, устраиваясь в постели. – И как тебе нравится, что нас в Беклу этот одуванчик повезет?

– Не знаю, – уныло ответила Майя. – Странный он какой-то, мне нисколечко не нравится.

– Странно было бы, если б нравился, – усмехнулась Оккула. – Знаешь, банзи, негоже тебе расстраиваться из-за каких-то одуванчиков. Ладно, давай спать.

Под шум постоялого двора – крики выпивох, негромкие разговоры, звон посуды, шаги, хлопанье дверей – Майя крепко заснула.

Через несколько часов она раскрыла глаза. В комнате было темно – непонятно, то ли все еще за полночь, то ли уже скоро рассвет. Она встала с постели и подошла к зарешеченному окну. В небе ярко сияли звезды. Заря еще не занималась. Из трактира не доносилось ни звука. Все вокруг спали, бодрствовала только Майя, пытаясь привыкнуть к утрате дома, семьи и привычного окружения. Никогда больше она не вернется в родную хижину, никогда больше не ощутит уверенности в завтрашнем дне. Она с горечью вспомнила любимое присловье матери: «Никогда – это очень долго».

«Что же со мной станется? Каково быть рабыней? Что я буду делать? Кого встречу? – печально размышляла она и тут же по-детски любопытствовала: – И каких удовольствий ждать от жизни?» Увы, похоже, удовольствий не предвиделось. Неведомое будущее зияло бездонной чернотой. Майя прижала лоб к подоконнику и горько зарыдала.

– Банзи! – окликнула ее Оккула.

Майя вздрогнула от неожиданности – новая подруга просыпалась беззвучно – и расплакалась еще громче. Оккула повернула Майю лицом к себе, сжала в объятиях и, нежно укачивая, ласково погладила по голове:

– Ложись-ка ты в постель, банзи. Нечего у окна стоять и слезы лить. Кровать у тебя есть. И я у тебя тоже есть… если тебе этого захочется.

Она уложила Майю и легла рядом. Майя постепенно успокоилась, слезы высохли. Девушки лежали молча.

– Почему ты меня не разбудила? – наконец спросила Оккула.

– Ты же сама сказала, надо быть хитрой и смелой, – всхлипнула Майя.

– Ох, какая же ты глупышка, банзи! Это с мужчинами надо быть хитрой и смелой. О Крэн, как же я мужчин презираю! С ними я тверда как кремень. Если б эти бастаные мерзавцы сегодня утром в дыму задохнулись, я слезинки бы не проронила. Но женщина не может все время быть твердой и суровой, ей любовь нужна, нежность и ласка, иначе она станет сволочью, вот как Геншед или Парден. Знаешь, Майя, я тебе правду сказала – я буду твоей верной подругой, стану тебя защищать, никогда не брошу. Хочешь, Канза-Мерадой поклянусь?! Из любой беды вызволю, ни за что не предам!

– Спасибо тебе, – сказала Майя, не в силах придумать, что бы еще на это ответить.

Кожа Оккулы пахла резкой, чистой свежестью, как кусок колотого угля. Чернокожая девушка притянула Майю к себе и погладила ее по щеке.

– Ты мне еще о себе ничего не рассказала, – вздохнула она. – Почему тебя мать продала? Что между вами произошло?

Яркое воспоминание о Таррине обожгло Майе душу, затмило все ужасы последних дней: вот он улыбается, опутав ее сетями; вот смеется за кружкой вина в мирзатской таверне; вот задыхается от наслаждения; вот, прощаясь с Майей, целует ее на пристани.

– Таррин, – прошептала она.

– Кто это – Таррин? – спросила Оккула. – Он тебя любил?

– Не знаю. Да, наверное, – неуверенно протянула Майя. – С ним было весело. Я его так любила…

– Ах вот как? Ну-ка, расскажи поподробнее, – велела Оккула.

Майя, борясь с наплывом воспоминаний, робко начала рассказывать о Таррине.

– …а потому матушка меня и продала, – вздохнула она. – Наверное, прознала как-то. Она всегда так – сначала все копит в себе, а потом взрывается.

– А он тебя станет искать?

Майя задумалась.

– Нет, не станет, я знаю, – наконец всхлипнула она. – Таррин – он такой…

– Ох, бедняжка! – прошептала Оккула, обняв Майю. – Я тебя никогда не брошу, в Зерай за тобой пойду и даже дальше.

Где-то вдали залаяла собака. На нее кто-то прикрикнул, и лай умолк. Воцарилась огромная, гулкая тишина.

– Я тебе нравлюсь? – спросила Оккула.

– Конечно, – удивленно ответила Майя. – А почему ты спрашиваешь? Как ты можешь мне не нравиться? Ты меня спасла и…

– Прошлой ночью? Подумаешь! Это пустяки. Нет, я не о том говорю. Скажи, нравлюсь я тебе или нет?

– Еще как нравишься! – горячо заверила Майя, не понимая, чем так взволнована подруга.

Оккула сжала ее в объятиях, мягкими пухлыми губами расцеловала Майе шею и плечи.

– Тебе с Таррином хорошо было? – спросила она.

– Да, – сонно протянула Майя, успокоенная теплом и тишиной, – в молодости душевные силы восстанавливаются быстро.

– А его ласки тебе нравились?

– Ага, – пробормотала Майя, нежась в мягкой постели и представляя, что рядом с ней лежит Нала.

– А как он тебя ласкал? Вот так?

– Ах! Оккула…

Мягкие пухлые губы прижались к губам Майи; кончик языка скользнул в рот; рука, пробравшись под сорочку, нежно гладила бедро.

– Он тебя подвел, правда? – прошептала Оккула. – Кому они нужны, мужчины эти! Трусы, лжецы, все как один, лишь бы погулять и бросить. Мы на них состояние заработаем, вот увидишь. А я тебя не подведу, банзи. Ты мне очень нужна, чтобы мне самой не пропасть. Поцелуй меня! Ну же, поцелуй, как я тебя поцеловала.

Майя растерянно замерла. Необычная, странная девушка привлекала своим всеведением, уверенностью в собственных силах и независимостью, что укутывали ее невидимым плащом. Она предлагала спасение от одиночества и от страха перед неведомым будущим. Если покориться Оккуле, она защитит и убережет от беды. Когда-то Майя находила спасение в глубоких, зыбких водах озера, куда остальные заплывать боялись, держась привычного, твердого берега. Так и Оккула – чернокожая, хитрая и жестокая, преданная неведомой, жуткой богине мести – теперь давала Майе убежище, отводила грозящие ей беды. Оккула принадлежала только ей, и больше никому. Майя крепко обняла ее, запустила пальцы в короткие жесткие волосы и страстно расцеловала щеки, губы и глаза подруги. Оккула, тяжело дыша, откинулась на подушки и рассмеялась.

– Сорочку сними, – прошептала она. – Нет, погоди, я сама. Вот, так тебе нравится? А так? Я тебе нравлюсь, банзи? Скажи мне, скажи!

10

Ночной разговор

Обнявшись, девушки лежали под одеялом.

– Ах, Оккула, я никогда не думала, что…

– Ш-ш-ш!

– Я спать не хочу.

– Я тебе не спать велела, а молчать.

– Ладно, я помолчу. А ты говори. Расскажи мне о себе – кто ты и откуда. Там все такие, как ты, – черные? И где твоя родина?

– Положи мне голову на плечо. Вот так. Ну, с чего же мне начать?

– Где ты родилась?

– Где я родилась? Хочешь, чтобы я расплакалась? Я все эти воспоминания похоронила под обломком скалы… ну знаешь, как Депариот в сказании. Давно уже… мне тогда меньше лет было, чем тебе сейчас. Похоронить-то я их похоронила, а во сне они все равно возвращаются. Однажды мне сказали, что шернами становятся девушки из неблагополучных семей. Вот только в моей семье все было хорошо. – Оккула помолчала. – Ты слыхала про Белишбу?

– Нет. А где это?

– Где Белишба? Ох, банзи, ничего-то ты не знаешь, глупышка. Белишба лежит далеко к югу от Саркида. Отсюда до Хёрл-Белишбы больше тридцати лиг, все на юг от Дарай-Палтеша. Но я родилась не в Хёрл-Белишбе.

– А где?

– На юго-западной оконечности Белишбы начинаются сухие степи, а за ними лежит громадная пустыня. Белишбанцы зовут ее Ведьмиными песками. В детстве я этого названия не знала, потому что родилась на другом краю пустыни – да-да, на другом краю самой страшной пустыни на свете. Мы называли ее по-своему – Говиг. Двести лиг каменистых холмов и песчаных равнин; двести лиг пустоты, только ветер воет и призраки вьются над барханами; двести лиг белесого неба и багровых туч, из которых никогда не проливается ни капли дождя.

Рассказу Оккулы Майя внимала с любопытством – он напомнил ей сказки старой Дригги.

– Там, за смертоносной пустыней Говиг, я и родилась. На моей родине живут люди с сердцами, горящими, как солнце. Они честны и прямодушны, добры и откровенны. Им нечего скрывать, и они ко всем относятся с теплом.

– А какая там местность?

– Плодородные равнины. Реки текут медленно, воду по каналам отводят на поля.

– Стада поить?

– Нет, там рис выращивают. Но я не из крестьянской семьи. Мой отец был купцом. Мы жили в Теджеке – его называют Серебряный Теджек, потому что река огибает его с трех сторон и белый песок на берегах серебрится под солнцем. Женщины выходят к воде стирать белье, а дважды в год на большой песчаной косе проводят ярмарку, дают представления в честь Канза-Мерады. Когда мне было три года, Зай повел меня на ярмарку. Я сидела у него на плечах и глядела на толпу, что колыхалась, как высокая трава под ветром. Отец мой был очень высоким. Торговал он драгоценностями, но не так, как противные толстяки в домах с решетками, замками и охранниками. Нет, он был не просто купцом, а искателем приключений. Куда его только не заносило! Он даже у Великого моря побывал…

– А где это?

– Ох, потом объясню, не перебивай. Так вот, бывал он и там, и в заоблачном Селлион-Рабате, где воздух такой разреженный, что с непривычки дышать трудно, и в заснеженном Узаке, где обморозился чуть не до смерти, а на обратном пути на него разбойники напали, он с трудом от них отбился. С драгоценностями всегда так – их все хотят украсть. Поэтому Зай переодевался, менял обличье – то притворится сумасшедшим богомольцем, то гуртовщиком с упряжкой волов. Однажды прикинулся нищим калекой, а драгоценности в деревянной ноге спрятал. Мы никогда не знали, когда его домой ждать, – он месяцами не возвращался. Как-то раз Экундайо, мамина служанка, прибежала и говорит: «Там коробейник пришел, с резными раковинами и деревянными игрушками». Ну, матушка и вышла посмотреть – глядь, а это Зай вернулся. Экундайо его не признала, только я сразу догадалась. Честное слово!.. Ах, банзи, я тебе всю ночь могу про него рассказывать, да только лишние слезы мне ни к чему. А когда мне девять лет стукнуло, Зай решил пересечь пустыню. Помню, матушка его умоляла этого не делать. Никто не знал, как далеко простирается пустыня и что лежит ее за пределами. Говиг многие пытались перейти, но так и пропадали без вести, ни один не вернулся… А вот Зай вернулся. Он всегда домой возвращался. Он пересек Говиг за шестьдесят два дня и вышел к Бекланской империи. В Бекле он продал драгоценности – опалы, изумруды и сапфиры – за очень большие деньги. Целое состояние сколотил, только немалую сумму пришлось отдать за покровительство верховному барону Сенда-на-Сэю, тому самому, в чьих конюшнях мы вчера ночевали. В Бекле у барона был роскошный особняк, там Зай и остановился. В чужой стране без покровительства торговать драгоценностями очень опасно. Как Зай по-беклански говорить выучился, я не знаю – наша речь на бекланскую не похожа, ты же слышала… Ну, вернулся Зай домой и сразу в обратный путь собрался. «Там очень выгодно товар можно сбыть, – объяснил он матушке. – Теперь я знаю, кому и что продавать, возьму с собой вдвое больше. Опасно, конечно, но жизнь полна опасностей». Такой уж он был человек, рисковый и бесстрашный. Ничего не боялся.

– И дочь в него пошла, – прошептала Майя.

– Правда? Так вот, он решил еще раз в Беклу сходить, чтобы снова состояние заработать. Хотел взять с собой пятерых крепких парней, чтобы на охранников денег не тратить.

– Чернокожих?

– Ну да. На моей родине, банзи, тебя бы разглядывали, как диковину. Там все люди чернокожие, понятно? Только уговорить парней оказалось трудно, потому что Говига все страшились и даже не верили, что Зай жуткую пустыню два раза пересек. Он целый год к походу готовился, набрал товар, провизией запасся, спутников себе нашел. Мне тогда одиннадцать было, я все хорошо помню… И тут в Теджек пришел смертельный недуг. О Канза-Мерада, сколько жизней чума унесла! Так много людей умерло, что хоронить было некому. Трупы бросали на речную косу на растерзание бродячим псам и хищным птицам. Меня из дому не выпускали. А через два месяца матушка заболела. Помню, жаловалась Заю: «О Бару, как сладко пахнет!» Отец услышал и зарыдал – понял, что это означает.

– Померла? – дрожащим голосом спросила Майя и натянула на себя одеяло.

– Померла. И Экундайо тоже. Ох, банзи, лучше не видеть того, что я видела! Знаешь, песня есть такая… – Оккула задумалась, вспоминая, потом тихонько пропела что-то на своем языке. – Я уж слова позабыла. «Матушка уснула вечным сном, отец слезами захлебнулся, а серп богини не знает отдыха…» Через полгода в доме остались только мы с Заем, кто из слуг не помер, те сбежали. Отец усадил меня к себе на колени – помню, за окнами ветер выл – и сказал, что все равно отправится в путь через Говиг. «Не за богатством, доченька, – объяснил он. – К чему мне теперь оно? Может, тебе пригодится. Незачем мне здесь оставаться. Как жить на свете одному? Из тех, с кем я договаривался, трое от чумы убереглись, со мной пойдут, я знаю. А вот что с тобой делать, красавица моя? Где ты будешь меня дожидаться?» Я ответила, что с ним пойду. Он рассмеялся и сказал, что я не выдержу, помру в дороге. Только я его предупредила, что, если он меня с собой не возьмет, я в реке утоплюсь. Так и вышло, что он меня с собой взял. Все кругом говорили, что он помешался от горя, – только безумец одиннадцатилетнюю девчонку в пустыню поведет. Он и впрямь сам не свой был, понимаешь? Он мою матушку очень любил и тосковал страшно. Потому и решил в пустыню уйти, чтобы забыть обо всем.

Как мы в путь отправились, меня просто распирало от гордости. Отец меня снарядил как полагается, даже нож дал и научил, как с клинком обращаться, ведь в пути всякое может приключиться. Я изо всех сил старалась никому обузой не быть, свою поклажу сама несла и шла с отцом за руку, со всеми наравне. Поначалу было легко, ведь чем дольше идешь, тем лучше получается. Иногда Зай меня к себе на плечи усаживал, но не часто, хотя я его не просила. Я стряпала, одежду штопала, ловила ящериц и саранчу – в пустыне всё едят, понимаешь? Шли мы ночами – днем нельзя, потому что жарко. Зай первым сообразил, как по звездам путь прокладывать, так мы и шли, по звездам, иначе бы заплутали и сгинули. Путь наш лежал на восток. Как звезда всходила, мы к ней шли, а чуть погодя – к другой звезде, которая на месте прежней загоралась. Главное было со звезды глаз не спускать, чтобы не заблудиться. А как заря занималась, Зай нас останавливал, мы лагерь разбивали, костер разводили из пустынной колючки, еду готовили, когда было из чего. Потом искали, где бы от зноя укрыться. Иногда находили пещеру или овражек – тибас по-нашему, – но чаще мочились на шкуры, заворачивались в них и зарывались в песок, чтобы тело жар не иссушил.

А еще Зай умел воду находить. В пустыне нет ни ручьев, ни родников, изредка встречается колодец или озерцо, рядом с ними колючки растут, и птицы туда прилетают. Но чаще вода под землей собирается лужицей или просто жидкой грязью. Чтобы ее найти, надо следить за насекомыми, но лучше – с лозой искать, это волшба такая, не знаю, как и объяснить. Берешь в руки прутик с рогулькой на конце, он тебе показывает, где вода. Иногда приходилось грязь сосать, но я ни разу не жаловалась.

За ночь мы три лиги проходили. Песок мягкий, сыпучий, идти по нему трудно, ноги вязнут. Зай отсчитывал дни зарубками на палочке. Пустыню мы перешли за пятьдесят пять дней, быстрее, чем прежде, потому что отец приспособился и путь знал, вел нас от одного места к другому. И не давал унывать. Я всегда верила, что отец нас не погубит, от смерти спасет, не сомневалась, что он нас переведет через Говиг, хотя страшно было до жути, когда барабаны били.

– Барабаны? – переспросила Майя.

– В пустыне всякое мнится: и слышится, и видится. Я от страха окаменела, когда барабаны услыхала – и не ночью, а белым днем. Злые силы путникам угрожают, не хотят, чтобы Говиг пересекали. Нас Канза-Мерада спасла. Я однажды видела, как она шествует по пустыне в огромном песчаном смерче, выше, чем Красная башня в Теджеке. Ужасное зрелище. Хорошо, что богиня лицо отвратила, иначе бы мы все умерли. Так Зай объяснил.

Ну, пересекли мы Говиг. Только осталось нас не пятеро, а четверо: один из охранников помер от укуса – к нему в одеяло крептур забрался, а M’Тесу одеяло не встряхнул, забыл. От края пустыни до Хёрл-Белишбы лиг семь. В Хёрле у Зая были знакомцы, они ему и прежде помогали. Мы у них пожили, набрались сил, переоделись в местную одежду, не в новую, конечно, но и не в лохмотья, чтобы не так сильно выделяться. За помощь Зай пообещал на обратном пути расплатиться бекланской монетой. Слово его было крепкое, ему доверяли.

А уж оттуда мы в Беклу отправились. От Хёрл-Белишбы до Беклы шесть дней пути. На полдороге надо перейти через Жерген по островному мосту, что называют Ренда-Нарбой. В том месте Жерген шириной всего триста локтей.

Только когда мы в Беклу пришли, оказалось, что в городе волнение и суматоха. Война началась, у власти – непонятно кто, везде беспорядки. Восстание Леопардов случилось, то самое, когда Дераккон престол захватил с помощью Форниды, Кембри и остальных. Вот мы в самую неразбериху и угодили. Зай отправился прямиком в особняк Сенда-на-Сэя, но барон уехал на восток, в Тонильду. Его дворецкий отвел нам комнаты в доме прислуги, велел дожидаться, пока все не успокоится, а там и Сенда-на-Сэй вернется. Только напрасно мы надеялись, что вскоре все устроится…

С виду в городе было спокойно, убивали все больше украдкой. Никто не знал, кто жив, кто погиб, а уж кто всем заправляет – и подавно неизвестно было. Зай говорил, что в смутные времена купцам нелегко, а потому надо затаиться и выжидать, чем все закончится.

Больше всего Леопардам хотелось избавиться от Сенда-на-Сэя и его сторонников. Владычица – ее называли благой владычицей, наместницей Аэрты – им не мешала, с ней легко было справиться. Но все это я узнала много позже, а тогда ощущала только страх, окутавший город. Знаешь, зачастую дети лучше взрослых понимают, что происходит.

– Да, – вздохнула Майя.

– Так вот, зловещий вихрь восстания разрушил крестьянские хозяйства, лишил страну мира и покоя, смел с престола законных правителей Беклы, а нас поверг в пучину несчастья. Погоди, сейчас я тебе все расскажу.

Однажды жарким днем я сидела у окна в столовой, в крыле для прислуги, и глядела сквозь затворенные решетчатые ставни на купавшихся в пыли воробьев. Надо было одежду штопать, но от зноя меня разморило. Внезапно двойные двери распахнулись и в столовую вошла женщина. Спросонок я решила, что это богиня спустилась с небес в солнечном сиянии. Понимаешь, у нее была грива ярко-рыжих волос, и они пламенели, рассыпавшись по белоснежным плечам, что отливали перламутром. Незнакомке было лет двадцать шесть. Свободное бледно-зеленое одеяние, расшитое золотыми нитями, скреплял золотой пояс на талии; на запястьях блестели золотые браслеты; сквозь невесомую, полупрозрачную ткань просвечивало тело. Сопровождали красавицу четыре или пять девушек – одна несла веер, другая придерживала шлейф. Следом вошел воин с мечом у пояса. Я застыла у окна, изумленно разглядывая процессию, но на меня никто не обратил внимания.

В столовой почти никого не было, только несколько слуг и мой отец со спутниками. При появлении женщины все почтительно встали, а она огляделась, увидела Зая – его сразу замечали, – подошла к нему и спросила: «Ты – торговец драгоценностями из-за Ведьминых песков?» Зай растерялся, потому что об этом знал только дворецкий, а красавица, заметив его замешательство, сказала: «Доверься мне, У-Бару, я близкий друг барона Сенда-на-Сэя. Вот его перстень, видишь? Барон мне его вручил, чтобы развеять твои сомнения, а сам он приедет завтра».

Зай, разглядев баронскую печать на перстне, показал красавице драгоценности – опалы, сапфиры и все остальное. Она, мурлыча как кошка, стала примерять их и любоваться собой в серебряном зеркале, которое держала одна из служанок.

Меня незнакомка напугала, ведь от страха перед ней даже ее служанки дрожали. Мужчин она очаровала, и мой отец тоже поддался ее чарам. Такие женщины всегда сводят мужчин с ума, превращают их в глупцов, а эта красавица разбудила бы страсть в каменном истукане.

Наконец она милостиво изрекла, что купит все драгоценности, и пообещала щедро вознаградить Зая, но велела дождаться возвращения Сенда-на-Сэя, мол, тогда они с бароном за все расплатятся. После этого она удалилась вместе со свитой.

Мы, то есть Зай и его спутники, решили, что красавица – знаменитая шерна, которая ублажает Сенда-на-Сэя, но отец удивился, потому что прежде гостей и купцов Сенда-на-Сэй всегда принимал с женой, а не с любовницей.

Тогда мы даже не догадывались, что Сенда-на-Сэй погиб. Леопарды схватили дворецкого, и он рассказал им обо всем, что знал, лишь бы спасти свою жизнь. Упомянул он и о торговце драгоценностями. Неизвестная красавица, Форнида из Палтеша, стала новой благой владычицей, наместницей Аэрты, а предшественницу свою убила.

– Так она и сейчас владычица? – спросила Майя.

– Да, вот уже шесть с половиной лет она считается смертной спутницей вашего бога Крэна, наместницей Аэрты. Тебе о ней известно?

– Таррин говорил, что, пока бог в нее влюблен, империя процветает. Она – священный оберег страны, поэтому ей позволено все.

– Верно, ей позволено все. Ну, слушай дальше. Зай со спутниками вместе со слугами ночевали, а меня отправили в женское крыло. Одна из служанок обо мне заботилась, я спала в ее комнате, еще с двумя девочками. Как обычно, вечером мы с отцом вознесли молитвы Канза-Мераде, а потом он меня поцеловал и уложил спать. Больше я его не видела. Ночью Леопарды ворвались в особняк, убили Зая со спутниками и украли все драгоценности.

– А как они их нашли? Ты же говорила, что отец их спрятал?

– Любого можно заставить обо всем рассказать, – вздохнула Оккула и умолкла.

– А с тобой что стало?

– Знаешь, прежде я жалела, что меня не убили. Наутро, когда все раскрылось, девочки расплакались, не хотели мне говорить, что произошло. Погибли только Зай и его люди. Леопарды захватили особняк и всех слуг, а меня решили продать в рабство, потому что я знала об убийстве отца. А может, им просто денег захотелось. Так вот, продали меня не на рынке, а на заказ. В Беклу из Теттит-Тонильды приехала Домрида за девушками для «Лилейного пруда» – так ее заведение называется. Точнее, тогда оно еще ей не принадлежало, она только помогала им управлять. Девушек она предпочитала молоденьких, которых обучать легко. А девушка с черной кожей – редкость, ценный товар, таких прежде никто не видел.

Домрида пообещала со мной хорошо обращаться, если я буду во всем поступать как велено. «Не повезло тебе, – сказала она, – да только ничего не поделаешь, раз уж так случилось. Женщинам всегда тяжело – и тебе, и даже мне, но если ты будешь послушной девочкой, то я тебя не обижу». И слово свое она сдержала, даром что старая корова. Суровая она, твердая как скала, но и меня закалила и ничем не обидела.

Поначалу я думала, что слезы у меня никогда не высохнут. Не знаю, как не померла от горя. Вместе со мной Домрида купила еще четырех девчонок, моих сверстниц, им тоже было о чем горевать, но они Говиг не пересекали, а потому я решила, что я – лучше. Вдобавок, хоть Зай и погиб, я все равно оставалась его дочерью, так что плакать мне было не к лицу.

Вот, значит, освоила я нужную науку и превратила себя в неприступную крепость: мужчины снаружи, а я – внутри вместе с Канза-Мерадой. Я им отдавалась, но себя не отдавала, понимаешь? Выучилась играть на киннаре, петь, танцевать «Серебряный зард» и «Козу в круге». Все меня хвалили, Домриде рассказывали, что лучше меня нет никого, – вот дурачье! Знаешь, банзи, если вокруг себя стену возвести, то за ней тебя никто не тронет, не сомневайся. Так что слушай, что я тебе говорю, и все будет хорошо.

Из моего заработка мне щедрая доля доставалась. Понимаешь, я Домриде по нраву пришлась – об этом я сама позаботилась. Деньги я тратила с умом, на наряды, притирания и украшения, потому что на будущее загадывала. Я не собиралась в «Лилейном пруду» до гроба корячиться – шесть лет там отработала, а потом решила, что пришла пора жизнь переменить.

– И Домрида тебя отпустила? – удивилась Майя.

– Не так все просто, банзи. Домриду я долго уламывала. Вот однажды, месяца три назад, я ей и сказала: «Сайет, не хотите меня в Беклу послать? Для вашей же выгоды?» Она недоуменно на меня посмотрела, любимое лакомство за щеку запихнула и поинтересовалась, зачем это. Я ей объяснила, что в Бекле от меня будет много пользы: я буду новости выведывать и ей сообщать. Времена сейчас смутные, обо всем знать важно. Вдобавок ей легче будет выгодные сделки через меня заключать и не придется на рынок в Беклу за товаром ездить.

– А как же ты собиралась все это устроить, если тебя другому хозяину продадут?

– Ох, банзи, ты думаешь, я в рабыни метила? Нет, я хотела, чтобы Домрида мне вольную дала, чтобы я в Бекле шерной стала. Только Домрида на это не пошла – теперь я понимаю, что размечталась, слишком много о себе возомнила. Короче говоря, она согласилась продать меня крупному торговцу в Бекле, который обещал меня пристроить в хороший дом, к важным господам. «Я с Лаллоком встречусь, про тебя расскажу, – объяснила мне Домрида. – У него прекрасные связи, он поставляет товар самым богатым и влиятельным Леопардам. А как он тебя пристроит, ты со мной свяжись – я стану через тебя сделки заключать и вознаграждением не обижу». Так все и случилось. Лаллок за меня десять тысяч мельдов заплатил и посулил еще две тысячи, если продаст меня больше чем за четырнадцать. Из этих двух тысяч мне пятьсот причитается. Это немного, конечно, но нам с тобой на первое время хватит. Главное – хорошенько их припрятать. Теперь ты понимаешь, из-за чего я так беспокоюсь? Мне свое достоинство никак нельзя ронять. Лаллок велел Мегдону меня из Теттита в Беклу отвезти, но этим мерзавцам все равно – ценный товар или дешевая подстилка. Так что пришлось свое положение с боем отвоевывать.

– А как же У-Зуно? – спросила Майя. – Ты с ним себя очень смирно держишь.

– Ну, с одуванчиками иначе нельзя. Себя я ему предложить не могу, а перечить ему – только врага наживать.

– А почему?

– Как это – почему? Ты что, не знаешь… – Тут Оккула пустилась в подробные объяснения.

Майя изумленно заахала и засыпала подругу вопросами.

– …так что ублажать его нам нечем, – вздохнула чернокожая девушка. – И никаким колдовством его не проймешь. Умен, паршивец, и дело свое знает. Высоко метит, далеко пойдет, помяни мои слова.

Девушки помолчали.

– Ты спишь? – тихонько спросила Оккула.

– Ага, – сонно пробормотала Майя.

– Ох, слышишь? Далеко-далеко…

– Что?

– Петухи кукарекают.

– Не-а, не слышу.

– Светает уже.

Майя протерла глаза и подбежала к окну. На востоке в безоблачном небе занималась заря. Издалека донесся петушиный крик. Майя поежилась от утренней прохлады, обхватила себя за плечи.

– Ну вот, новый день настал, – вздохнула Оккула. – Только двери еще долго не отопрут. Ложись-ка ты, банзи, я тебя утешу. Тебе понравится, не сомневайся.

11

В дороге

Мнение Оккулы о Зуно – впрочем, как и о многом другом – вскоре подтвердилось. Он был куда умнее Мегдона. Требовательный и беспристрастный, он тем не менее обращался с девушками примерно, ожидая взамен только беспрекословного повиновения и почтительного уважения. Девушки, став частью его свиты (как кот), должны были держать себя с подобающим приличием и достоинством, дабы не оскорбить изысканный вкус Зуно. Послушание Оккулы и ее готовность не только исполнять приказы, но и преклоняться перед мудростью решений молодого человека убедили его, что она девушка разумная, ей можно доверять.

Великолепное одеяние Зуно, его властная сдержанность и четкие распоряжения привели к тому, что девушек немедленно окружили заботой, хотя жене трактирщика и пришлось превозмогать недовольство. Впрочем, винить ее было нельзя: Оккула из шалости попросила трактирщика – он сразу же согласился – помочь ей удалить соринку из глаза, а потом вытащить занозу из Майиной ноги. Надо ли говорить, что ни соринки, ни занозы не существовало? Как бы то ни было, девушкам дали отоспаться, и Зуно послал за ними только часа за три до полудня.

Зуно с котом путешествовали в екже – легкой повозке с плетеными стенками и матерчатым навесом, на двух высоких колесах. Оккула старательно изображала неведение, хотя прекрасно понимала важность того, что Лаллоку принадлежала и повозка, и впряженные в нее рабы-дильгайцы, которые по-беклански знали только приказы и всю дорогу негромко переговаривались на своем языке.

Перед отъездом Оккула почтительно испросила у Зуно милостивого разрешения на то, чтобы их с Майей не привязывали к повозке, а позволили чинно идти рядом.

– Вам наверняка известно, мой господин, – начала она, умоляюще сложив руки и смущенно опустив глаза, – что госпожа Домрида соизволила удовлетворить мою искреннюю мольбу и согласилась продать меня господину У-Лаллоку. Достичь Беклы – предел моих желаний. А моя спутница – совсем еще ребенок. Вы удостоите меня великой чести, если примете мои заверения в нашем безупречном поведении.

– Прекрасно, – ответил Зуно, зевая. – А что у тебя в сундуке? Он тяжелый?

– Ах, мой господин, в нем только наряды и безделушки.

– Что ж, пристрой его в повозку рядом с моими вещами, – благосклонно разрешил Зуно. – И запомни мои слова: идти вы должны следом за повозкой, не отставая и не торопясь. Не болтайте и ведите себя прилично, иначе я велю вас в кандалы заковать.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – смиренно ответила Оккула.

Двенадцать лиг от Хирдо до Беклы Зуно намеревался проехать за два с половиной дня. Спешки он не любил и считал, что степенное путешествие приличествует его высокому статусу. Вдобавок ритм поездки задавало и расположение постоялых дворов, где Зуно предпочитал останавливаться: сначала в Хесике, в четырех лигах от Хирдо, а затем в Накше, за пять лиг от Хесика. Как ни странно, девушки такой неспешностью были не очень довольны. Майя хотя и ощущала приступы душевной боли и тоски по дому, но благодаря неустанным заботам Оккулы чувствовала себя гораздо лучше и, вдохновленная храбростью и уверенностью подруги, стремилась поскорее увидеть Беклу. «Даже Таррин в Бекле не бывал, – восторженно думала она. – Ах, если нас с Оккулой не разлучат, может, все еще и устроится. А пока зря тревожиться незачем». В путь Майя отправилась с радостью.

Утренняя прохлада еще не сменилась полдневным зноем. Идти было приятно. Шелестела листва, из придорожных кустов вылетали юркие зяблики и серые дерновки, колеса екжи мерно постукивали. Майе хотелось идти быстрее, но Оккула молча одергивала ее, напоминая, что шагать нужно чинно и неторопливо, как того требовал Зуно.

Путь лежал через дикую, необжитую местность. С одной стороны дороги простиралась равнина, покрытая жухлой травой, кое-где виднелись рощицы и заросли кустарника. Когда-то, во времена Сенда-на-Сэя, вдоль тракта ездили стражники, охраняли путников от нападения разбойников. За шесть с половиной лет правления Леопардов дорожное полотно покрылось колдобинами и рытвинами, а путники теперь полагались только на свою охрану. Впрочем, Лаллок не жалел денег на защиту своих слуг и живого товара.

Ближе к полудню девушки своими глазами удостоверились в брезгливом безразличии Зуно к низменной опасности. Повозка подкатила к изножью пологого холма, поросшего высокими деревьями и густым кустарником. Дильгайцы умерили шаг и с усилием налегли на постромки. Тут из зарослей вышли трое мужчин злодейского вида, с тяжелыми дубинками в руках, и преградили им путь. Дильгайцы остановились. Оккула схватила Майю за руку и притянула к себе.

– Как бы беды не случилось, – прошептала чернокожая девушка. – Ты виду не подавай, что напугана, а если я велю, беги со всех ног.

На несколько секунд воцарилось молчание. Дильгайцы, будто понимая, что они интереса для разбойников не представляют, понуро замерли, как волы.

– Будьте добры, отойдите с дороги, пожалуйста, – с холодной невозмутимостью произнес Зуно.

– Вот сделаем, за чем пришли, и отойдем, – ухмыльнулся один из разбойников.

Трое оборванцев медленно двинулись к повозке. Оккула отступила на шаг и потянула Майю за собой.

– Стойте спокойно, – небрежно велел им Зуно, не оборачиваясь, и осведомился у главаря: – Позвольте узнать, вы, случайно, не у Шиона в услужении?

– А тебе какая разница? – встрял один из громил.

Главарь цыкнул на него и ухмыльнулся:

– Позволить-то мы тебе позволим, господинчик, а вот отвечать на твои бастаные вопросы не собираемся.

– Правда? – любезно уточнил Зуно. – В таком случае разрешите мне показать вам кое-что любопытное.

Снисходительная невозмутимость молодого человека повергла разбойников в некоторое недоумение, и они молча ждали, пока он не достанет что-то из-под сиденья повозки.

– Ах, да вот же оно! – пренебрежительно промолвил Зуно и с некоторым отвращением помахал рукой. – Видите? Жетон, выданный Шионом в Бекле лично господину У-Лаллоку в знак безопасного пути по означенной дороге. Если вы действительно состоите у Шиона на службе, то жетон этот вам знаком. А если не состоите, то я настоятельно советую вам поскорее отсюда убраться, потому что дорога эта находится во владении Шиона.

Главарь уставился на жетон. Майя так и не поняла, признали разбойники знак или нет, но заметила, что они встревожились и, недовольно ворча, освободили путь. Зуно с нарочитой медлительностью опустил жетон в мошну, спрятал ее под сиденье, уселся поудобнее, щелкнул пальцами и велел рабам:

– Вперед! И поосторожнее, на ухабах не трясите!

Майя шла по той стороне дороги, где сгрудились разбойники, и ступала, не поднимая глаз, боясь, что на нее вот-вот обрушится удар дубины. Даже Оккула дышала тяжело. Однако ничего не случилось. Чуть позже девушки набрались смелости и украдкой оглянулись, но позади уже никого не было.

– Уф, никогда не думала, что буду благодарна мужчине, а тем более – одуванчику, – прошептала Оккула, утирая вспотевший лоб. – Да, умен он, ничего не скажешь. Ты хоть поняла, банзи, что разбойники на нас зарились? Видела, как они на тебя уставились? Ох, Крэн и Аэрта, как я рада, что не пришлось под этих оборванцев ложиться!

– Они что, хотели…

– А что такого? Не горло ж перережут, – отшутилась Оккула. – Но тогда мы бы в Беклу не попали, так бы и сидели в какой-нибудь дыре. Нет, я придумаю, как нашего Зуно отблагодарить, не сомневайся.

После полудня Зуно велел свернуть с дороги и остановил повозку на опушке падубовой рощицы, где среди осоки и лиловых свечек плакун-травы журчал ручеек. Над водой носились сверкающие стрекозы; остро пахло мятой. Зуно накормил кота, вручил девушкам еду – хлеб с сыром – и велел им удалиться, а сам расстелил на траве накидку и улегся вздремнуть в тенечке. Только Оккула с Майей отошли шагов на двадцать, как Зуно приподнялся на локте и крикнул им вслед:

– Далеко не уходите, я вас дважды звать не буду.

– Мы по первому зову придем, мой господин, – почтительно заверила его Оккула.

Девушки двинулись вниз по ручью, почти пересохшему от жары, – в русле остались лишь мелкие озерца, глубиной от силы по пояс, разделенные узкими полосками гальки, через которую перекатывалась блестящая пленка воды. Из рощи доносились трели дамазина. Полуденный зной обжигал.

– Давай искупаемся, – предложила Майя. – Поесть мы всегда успеем.

– Иди пока сама, – ответила Оккула. – Я к тебе чуть позже присоединюсь. Дильгайцев не бойся, они подглядывать не будут. А если вдруг кого увидишь, как вот сегодня утром, не прячься, а кричи что есть мочи и беги со всех ног к нашему господину кошатнику, понятно? – Она расцеловала Майю в обе щеки и скрылась в камышах.

Майя, успокоенная привычным одиночеством и журчанием воды, быстро сняла платье, забралась в самое глубокое озерцо и сделала пару гребков, хотя на мелководье плавать было неудобно. Потом она вылезла на противоположный берег и с удовольствием растянулась у воды, слушая песню дамазина и наслаждаясь прохладным течением ручья.

– Меня красавицей считают, – пробормотала она. – Что ж, может, мне и впрямь повезло.

В своей наивности Майя никогда не задумывалась о будущем, довольствовалась настоящим, и в тот миг ей и правда казалось, что она счастлива: какие бы беды ни сулила ей судьба, в конце все будет хорошо.

Чуть позже она лениво плеснула воды себе меж грудей, приподняла их, сжала, так что вода лужицей собралась в ложбинке, и отпила, а потом решила проверить, куда делась Оккула. «Чем она там занимается? Надо ее найти и заставить искупаться», – подумала Майя, надела сорочку и пошла вверх по ручью, туда, где подруга скрылась в камышах.

Через минуту Майя встревоженно замерла и прислушалась: издалека доносился ровный, уверенный голос Оккулы, будто она что-то неторопливо рассказывала.

Майя подкралась поближе, но подруги не увидела, только слышала ее размеренную речь:

…И когда она вошла в пятые врата,

С пальцев ее сняли золотые перстни.

«О, что это вы со мной делаете?»

«Всесильны законы подземного мира, о Канза-Мерада,

Смирись и молчи…»

Оккула, продекламировав две последние строки, неожиданно встала в полный рост, раскинув руки, спиной к Майе. Подругу Оккула не замечала. Немного помолчав, она снова опустилась на колени, а потом распростерлась на траве, прижав ладони ко лбу.

И когда она вошла в шестые врата,

С груди ее сняли драгоценное ожерелье.

«О, что это вы со мной делаете?»

Оккула еще раз поднялась и вгляделась в деревья, будто отвечая невидимому собеседнику:

«Всесильны законы подземного мира, о Канза-Мерада,

Смирись и молчи…»

Чернокожая девушка говорила глубоким, низким голосом, будто играя роль. На щеках Оккулы блестели слезы. Она снова опустилась на колени, всхлипнула и произнесла:

И когда она вошла в седьмые врата,

С тела ее сняли роскошное одеяние владычицы.

«О, что это вы со мной делаете?»

Оккула опять поднялась, содрогаясь от рыданий.

«Всесильны законы подземного мира, о Канза-Мерада,

Смирись и молчи…»

И по слову темных судей, что истязает душу,

Канза-Мерада, великая богиня, стала трупом,

Поруганное тело повесили на крюк…

Скорбь Оккулы была такой неподдельной, что Майя не выдержала, бросилась к подруге и схватила ее за руку.

Оккула гневно сверкнула глазами:

– Ты что здесь делаешь? Я же тебе велела меня у ручья дожидаться!

– Ах, не сердись, – взмолилась Майя. – Я не хотела тебя обидеть. Просто ты так терзалась, что мне страшно стало. Что случилось? Это молитва такая, да? Я слышала, как ты взывала к Канза-Мераде…

Оккула молча огляделась, будто приходя в себя.

– Прости меня, банзи, – наконец промолвила она. – Ты ни в чем не виновата. Я же сама обещала за тобой присматривать, вот богиня тебя и послала ко мне…

Майя расхохоталась.

– Нет, я не над тобой смеюсь, – объяснила она. – С чего бы это твоей богине меня тебе посылать?

Оккула ничего не ответила.

– А что дальше с Канза-Мерадой случилось? – торопливо продолжила Майя. – Ты такие ужасы сказывала, про темный мир… Как-то грустно все это.

– Сейчас не время, конечно, – рассеянно пояснила Оккула. – Это зимний ритуал богини. Надо бы на теджекском, только я слова забыла, теперь мне по-беклански легче говорить.

Помолчав, она прошептала:

Канза-Мерада великих небес возжелала,

Великих недр возжелала.

Подземного мира всесильны законы,

Вековечны ему приношенья…

– А как она умерла? – спросила Майя. – Ну, ты же только что сказала, что она стала трупом?

– Богиня ради нас с жизнью рассталась, добровольно приняла страшные муки.

– А потом? – не унималась Майя, будто чувствуя, что история еще не закончена.

– Через три дня и три ночи… Ах, банзи, долго рассказывать, – вздохнула Оккула. – А дальше было вот что:

…Обесчещенный труп шестьдесят раз живой водой омыли,

Шестьдесят раз живую траву к нему приложили.

Канза-Мерада встала,

Канза-Мерада из подземного мира вышла,

И малые демоны за ней по пятам…

Ну а после этого она долго бродила по миру… Ой, банзи, всего не пересказать! Долго ли, коротко ли, Канза-Мерада возродилась, обрела спасение, понимаешь? Вот и меня богиня спасет! Я все, что угодно, ради этого сделаю и тоже спасение обрету.

– Все, что угодно?

– Да, все, что угодно, вопреки всему.

Оккула сжала Майину ладонь и с невыразимым отчаянием взглянула на подругу. Майю это напугало – она привыкла к невозмутимости и уверенности своей чернокожей приятельницы.

– Да, конечно, – пробормотала Майя. – Конечно, ты обретешь спасение. Только что ты для этого сделать должна?

– Возвращайтесь к повозке, нам в путь пора, – раздался голос Зуно.

– Доешь-ка свой хлеб с сыром, – велела Оккула Майе. – До Хесика еще далеко, успеешь проголодаться.

12

Отвергнутое предложение

Хесикская таверна называлась «Лук и колчан» и стояла на пригорке в западной оконечности деревушки, там, где тракт из Хирдо сворачивал на бекланскую равнину. Здесь, в семи лигах от столицы, путников стало больше – к дороге выходили многочисленные проселки с юга и с севера. На подходе к Хесику из-под ног вздымались клубы тонкой белой пыли, мешали дышать. Майя с удивлением разглядывала людей: отряд вооруженных стражников маршировал в Теттит, навстречу им тесной группкой шли коробейники, следом за ними брел оборванный менестрель с зачехленной киннарой на плече; уртайские гуртовщики, гортанно перекрикиваясь, гнали стадо овец; жрец бога Крэна выступал в гордом одиночестве, под защитой традиционного облачения и множества амулетов; шестерка белишбанских рабов несла занавешенный паланкин, где подремывал полураздетый толстяк, не обращая внимания на шум и гам.

У трактира на лужайке собрались человек тридцать или сорок: кто подзывал разносчика с кувшином вина, кто просто отдыхал в ожидании ужина, кто проверял воловью упряжь, кто грузил повозку. Чуть поодаль слушатели тесным кружком обступили седовласого сказителя, который, похоже, знал свое дело, – прервав рассказ, он пустил по кругу плошку для сбора подаяний, и в нее дождем посыпались мелкие монетки. Ласковые лучи заходящего солнца скользили по лицам девушек и мягко освещали луг. По траве поползли длинные тени.

Дильгайские рабы помогли Зуно выйти из повозки и вручили ему корзинку с котом. Зуно оправил свой наряд, велел дильгайцам поставить екжу в сарай, кивнул Оккуле – мол, следуйте за мной – и направился по склону к парадному входу.

В толпе у таверны было несколько женщин, и одна из них приветливо поздоровалась с девушками. Майя подхватила сундук Оккулы и украдкой улыбнулась незнакомке, но, памятуя о тщеславной гордости Зуно, на приветствие не ответила.

Впрочем, Зуно пребывал в прекрасном расположении духа – то ли потому, что до Беклы было уже недалеко, то ли оттого, что ловко разобрался с разбойниками. Он назвал трактирщику свое имя, не забыл упомянуть, у кого служит, и потребовал разместить девушек в подходящем помещении. Оккула горячо поблагодарила его за заботу, и он милостиво сообщил, что удовлетворен их сегодняшним поведением. Вдобавок он заметил, что такие послушные и разумные девушки наверняка быстро усвоят необходимую науку и добьются успеха в Бекле. Оккула не стала ему напоминать, что науку она уже шесть или семь лет как усвоила, а учтиво ответила, что безмерно польщена его добрыми словами.

– Ах, мой господин, ваше доброе мнение для нас – огромная честь, – проворковала она. – Вы ведь не понаслышке о важных господах знаете, вы и сам человек искушенный и светский. Мы вам благодарны за вашу доброту.

– Что ж, – рассеянно произнес Зуно, – пожалуй, я позволю вам со мной отужинать.

Оккула восхищенно ахнула и со значением поглядела на Майю, притворившись, что ее ошеломила такая невиданная благосклонность.

– Умойтесь хорошенько и приведите себя в порядок, – велел Зуно. – А потом приходите в господский обеденный зал, на втором этаже, вон туда, вверх по лестнице. И не мешкайте. Как тебя зовут? – обратился он к Майе.

– Майя, мой господин. С озера Серрелинда.

Зуно резко кивнул, недовольный тем, что она посмела сообщить ему больше, чем он хотел знать, и отправил девушек в отведенную им комнату.

Оккула бросилась к своему сундуку и достала темно-красный пеллард с короткими рукавами и узкой юбкой со складками на лапанский манер. Низкий вырез платья оставлял открытыми шею и плечи. Она обвила талию широким черным поясом, подчеркнувшим темный цвет кожи и белизну когтей ожерелья. Майя с восхищением поглядела на подругу и завистливо вздохнула.

– Давай я тебе спину разомну, – предложила Оккула, взглянув на нее в зеркало.

Вскоре Майя с наслаждением постанывала под умелыми руками подруги.

– Послушай, сделай мне одолжение, – попросила Оккула. – Надень голубой наряд, что я из сундука вытащила. Вон, на кровати лежит. Мне какой-то дурень в Теттите это платье подарил, представляешь? Хороша я буду в голубом! Но он вообще безмозглый, свой зард где-нибудь оставит – и не заметит, все равно пользоваться им не умеет, одно расстройство и перевод денег.

Оккула, помогая Майе причесаться и одеться, непрерывно отпускала скабрезные замечания, так что вскоре обе девушки беспрестанно хихикали и обменивались шуточками.

– …а он и говорит…

– Да что ты?!

– …ну я и согласилась ногти ему подстричь на ногах. Видела б ты эти ногти – чисто когти, да еще и грязные! Он табурет притащил, уселся, а я за ножиком пошла. Прихожу и говорю: «Да какая ж это нога!» – а он мне: «Нога не нога, а на размер еще никто не жаловался».

– Ох, Оккула, хватит уже! – расхохоталась Майя.

– Ну что, отдохнула? Пора и к ужину идти, а то как бы наш кошатник котятами не разродился.

Девушки поднялись в обеденный зал. Зуно еще не появлялся. Посетителей было немного, ужина пока не подавали, хотя из кухни уже доносились аппетитные запахи еды.

Подруги замешкались у порога, но Оккула решила, что лучше сесть за стол.

– Зуно о своем достоинстве печется, – пояснила она. – Иначе отправил бы нас ужинать со всяким отребьем. Значит, нам следует держать себя чинно, не околачиваться тут, будто мы кого завлекаем. Сядем в сторонке и подождем. Он наверняка скоро придет.

Она выбрала свободный стол в уголке, и девушки уселись на скамью, лицом к стене, тихонько переговариваясь.

За столом в противоположном углу зала оживленно беседовали четверо или пятеро пожилых мужчин.

– На каком они языке говорят? – шепотом спросила Майя. – Вроде не по-беклански, ни слова не понять.

– Ортельгийцы это, – ответила Оккула. – Лягушатники с Тельтеарны, как Мегдон. Вот уж кто по-лягушачьи бастает – как вцепится, так дня три и не выпускает.

– Чего это они на нас уставились? Ой, смотри, один к нам идет!

– Ага, налетели осы на варенье, – вздохнула Оккула. – Ничего, я с ним разберусь. А ты помалкивай, банзи, и помни, что Зуно вот-вот появится. Не хватало еще, чтобы он Лаллоку доложил, как мы тут ортельгийцев развлекали. Короче, сиди и молчи.

Тут к ним подошел сорокалетний коренастый мужчина, с темной окладистой бородой, и уселся на скамью рядом с Оккулой. Хорошая одежда и уверенная манера обращения выдавали в нем преуспевающего купца.

– Добрый вечер, красавицы, – произнес он по-беклански с резким ортельгийским выговором. – Вы в одиночестве ужинаете? Разрешите нам вас вином угостить?

– Нет, спасибо, господин, – ответила Оккула, не отрывая взгляда от столешницы. – Мы нашего покровителя дожидаемся. Прошу вас, оставьте нас. Мы приличные девушки, и нашему покровителю не…

– Я сам человек приличный, – возразил ортельгиец. – Мы с друзьями веревками и канатами торгуем, вот из Беклы на Ортельгу возвращаемся. – Он уселся поудобнее, оперся локтями о стол и с улыбкой наклонился к Оккуле. – Путь держим через Теттит и Кебин. Товар продали выгодно, а для хорошеньких девушек мне никаких денег не жалко.

Оккула промолчала.

– А такой девушки, как ты, я в жизни не видал, – продолжил купец. – Надо же, на такой темной коже румянца не заметно! Вот подруга твоя, та прямо вспыхнула вся. Ей смущение к лицу.

Майя покраснела еще больше и едва не захихикала, но Оккула поспешно наступила ей на ногу.

– Я видел, как вы к таверне подошли, – заявил ортельгиец, касаясь толстым пальцем локтя Оккулы. – Пешком, а ваш покровитель в повозке приехал. И кошечка у него красивая. Это он кисками торгует или вы?

– Эй, Тефиль, как ты там? – окликнули его приятели. – Может, тебе помощь нужна?

Купец, не обращая внимания на шуточки, швырнул на стол туго набитый кожаный кошель, откуда высыпалось содержимое: двадцати- и пятидесятимельдовые монетки, сверкающий адамант, тяжелое серебряное кольцо и золотая фигурка медведя в палец длиной, с красными гранатовыми глазами.

– Видите, денег у меня достаточно. Вдобавок я лично знаком с верховным бароном Бель-ка-Тразетом, великим охотником. По правде сказать, мне твоя подруга приглянулась. Я вам обеим щедро…

Тут в обеденный зал торопливо вошел Зуно, огляделся и, увидев своих подопечных, скорчил недовольную гримасу. Оккула быстро встала, склонила голову и развела руками, будто говоря, мол, я не виновата.

Зуно остановился шагах в десяти от стола и обратился к купцу:

– Прошу прощения, уважаемый, можно вас на пару слов?

Торговец неохотно поднялся и подошел к Зуно. К ним тут же присоединились еще двое ортельгийцев. Оккула сделала шажок в их сторону и остановилась, всем своим видом показывая, что готова вступить в разговор, если Зуно того пожелает. Майя осталась сидеть за столом.

Поначалу до нее долетали только обрывки фраз: «Никак невозможно…» – «Разумеется, не обижу… В самом лучшем виде…» – «… непозволительно. Вы же понимаете, что…».

– …Они же рабыни! – воскликнул ортельгиец. – Я сам видел, как они за вашей повозкой шли. Вы делец, негоже вам выгоду упускать. За ночь с молоденькой девчонкой я вам триста мельдов заплачу!

– Увы, я не вправе, – решительно заявил Зуно. – Девушки – собственность небезызвестного бекланского торговца У-Лаллока. Кто знает, может, они уже обещаны кому-то из знатных господ в верхнем городе. Вы бы мне уступили заказанную партию товара? Вот и я не могу.

Купец досадливо пожал плечами, подхватил свой кошель, рассеянно собрал монеты со стола и вернулся к друзьям. Зуно уселся на скамью.

– Что ж, твоей вины тут нет, – сказал он Оккуле. – Надо было мне раньше сюда прийти. Только знаешь, пожалуй, не стоит об этом Лаллоку говорить. А, вот и ужин принесли! И вино не помешает…

Часом позже Майя, слегка одурманенная выпитым, помогала Оккуле снять наряд.

– Ну что, поняла теперь? – спросила чернокожая девушка.

– Как себя держать с достоинством? Ах, Оккула, у тебя все так здорово получается! Я бы в жизни не смогла…

– Да нет, глупышка, я о тебе говорю! За одну ночь с тобой паршивый ортельгиец предложил три сотни мельдов. О боги! Даже Домрида ни за кого столько не просила, понятно тебе? Ох, банзи, будущее тебе обеспечено! Все лучше, чем коров в Тонильде пасти, не сомневайся.

– А я и не сомневаюсь. Знаешь, с тобой мне ничего не страшно.

– Не страшно? – переспросила Оккула. – Вот дурочка, наша жизнь полна опасностей.

– Как бы то ни было, а триста мельдов я нам заработала, – гордо заявила Майя и выставила кулачок. – Чур не выдавай!

– Триста мельдов? Откуда? – вскинулась Оккула.

Майя с улыбкой разжала кулак – на ладони лежал золотой медведь с гранатовыми глазами.

Оккула ошарашенно поглядела на нее и тяжело опустилась на сундук:

– Ничего не понимаю. Когда он успел тебе это отдать?

– А он и не отдавал, – радостно призналась Майя. – Помнишь, он свой кошель на стол вытряхнул, а потом Зуно пришел, вы стали разговаривать, на меня никто не смотрел. Ну, я и взяла…

Оккула уставилась в пол. Майя запоздало сообразила, что подруга чем-то напугана: руки дрожат, лоб покрылся испариной.

– Банзи, ты понимаешь, что нас за это подвесят? – в ужасе прошептала Оккула. – Что ты наделала, дуреха?! Как ты посмела…

– А что такого? – пролепетала Майя. – Ты же сама говорила, надо быть хитрой и…

– О боги! – вскричала Оккула. – Да ведь это… это тебе не яблоки из соседского сада таскать! Мы рабыни, а если раба на воровстве поймают, то вниз головой на виселице вздергивают. О Крэн и Аэрта, зачем я с тобой связалась! Не знаешь, что ли, – ортельгийцы проклятому медведю поклоняются! Для них из его грязной венды солнце сияет! По их поверьям, медведь откуда-то там вернется и уведет их всех на небеса или еще куда! Этот купец наверняка своему золотому истукану молится! Как обнаружит пропажу, так весь трактир вверх дном перевернет. И первым делом нас заподозрит, не сомневайся. Пойдет к Зуно, все и откроется… А если у нас медведя найдут, то… – Она закусила губу и стукнула кулаком по колену. – Ох, что делать? Что делать?! Может, он еще не хватился своего болванчика? Вернуть бы ему медведя, и дело с концом, да нас уже заперли! – Она резко вскочила. – Банзи, дай его сюда!

Как только она взяла фигурку, за дверью послышались тяжелые шаги, загремела цепь, и в замке повернулся ключ.

Дверь распахнулась. В комнату вошел Зуно. Майя, в одной сорочке, поспешно завернулась в одеяло, не догадываясь, что совершает дерзкий проступок: рабыне не позволено скрывать от хозяина наготу. Оккула, обнаженная до пояса, об этом хорошо знала, а потому повернулась к Зуно и почтительно опустила глаза к полу.

Зуно сразу понял, что девушки чем-то напуганы. Он удивленно взглянул на них и пожал плечами.

– Я тут поразмыслил над предложением ортельгийца, – объявил он, – и решил, что склонен его удовлетворить, при условии, что об этом больше никто не узнает. Купцы завтра утром уезжают. Если одной из вас не хочется упускать возможности заработать, то я препятствовать не стану. – Он помолчал, ожидая ответа, и раздраженно спросил: – Ну что?

– Мы премного благодарны за вашу доброту, мой господин, – промолвила Оккула. – Я бы с удовольствием ублажила купца, но как раз сегодня мне женское нездоровье не позволяет. А Майя…

– Вот пусть она сама и ответит, – оборвал ее Зуно.

– Ах, мой господин, она еще очень молода, науке не обучена, – учтиво объяснила Оккула. – Хотя предложение и вправду очень заманчивое, ей принимать его рановато.

– Ты и впрямь так считаешь? – обратился Зуно к Майе, неподвижно стоявшей у кровати.

– Посудите сами, мой господин, – глубоким, ровным голосом продолжила Оккула, – девушка она примечательная, в Бекле за нее высокую цену назначат. Об этом купце вам ничего не известно; мало ли что он удумает, а для юной девушки первый опыт важен…

– А тебе что за забота? – спросил Зуно.

Оккула на миг встретила его взгляд и тут же отвела глаза.

– Я – собственность господина У-Лаллока, – ответила она. – Его слово для меня закон. Я, как и вы, мой господин, стремлюсь предвосхитить его желания, только и всего.

Зуно хорошо понял намек, скрытый в словах Оккулы.

– Что ж, – холодно заметил он, – мне просто хотелось дать вам возможность неплохо подзаработать.

– Ваша доброта безгранична, мой господин! – воскликнула Оккула. – К сожалению, мы не можем ею воспользоваться.

Зуно направился к выходу.

– Я так рада, что вы к нам заглянули, – торопливо проговорила Оккула. – Очень вовремя. Видите ли, когда ортельгиец ушел, я увидела на полу вот это… – Она протянула Зуно фигурку медведя. – Я сразу поняла, чья она, хотела вернуть, но за разговорами запамятовала.

Зуно забрал у нее золотую статуэтку.

– Ортельгийцы еще ужинают, пропажу пока не обнаружили, – задумчиво сказал он. – Вот я сейчас ее и верну. – Он помолчал и добавил: – Твое отношение мне непонятно, но предупреждаю: подобного больше не повторится. Ты уяснила, о чем я?

– Да, мой господин, – покорно ответила Оккула.

Как только шаги Зуно утихли, Оккула обняла Майю, поцеловала ее и всем телом прижала к стене.

– Уф, пронесло! – выдохнула она. – Слушай меня внимательно, банзи. Я тебе жизнь спасла. Ты большую глупость совершила, больше так никогда не делай. Я уж собиралась проклятого медведя в окно выбросить, только нас бы это не спасло – вон, погляди, двор пустой. Фигурку бы сразу нашли, догадались бы, как она туда попала. А если рабыню в преступлении заподозрят, сразу пытать начнут. Ладно, сейчас это не важно. Главное – запоминай, что я тебе скажу. Воровством промышляют только дешевые шлюхи. Редкая дура у мужчины красть станет. Я не о том, хорошо или плохо так поступать, – это все глупости. Да, в мире много богатых и глупых уродов, и деньги у них выманивать легче легкого, только к этому с умом надо подходить, а не тайком чужое брать.

– А что тут плохого? – обиженно возразила Майя. – Можно подумать, ты сама…

– И не смей со мной так разговаривать! – Оккула хлестнула подругу по щеке. – Вот, тебе наука будет. Я тебе жизнь спасла, а теперь уму-разуму научу, так что слушай и не перебивай. Все знают, что постельные девки – вруньи и воровки. Так оно и есть. За наше вранье мужчины деньги платят, а мы их жен обворовываем, потому как мужья на нас всю силу своих зардов изводят. Но ежели ты у кого что скрадешь – деньги там, или кольца, или ножичек серебряный, или еще какую безделку, – то сама на себя смерть накличешь. Иная дурочка себя уговаривает: «В этот раз он меня за руку не поймал и в другой раз на чистую воду не выведет, побоится, что жена узнает». Да только пустое все это – как поймет он, что его обобрали, так больше не вернется, за девчонкой по всей округе дурная слава пойдет, а там недолго и нож в спину заполучить. Такое взаправду случается… Не думай, что я тебя пугаю. Воровкой стать легко, а поймать ее еще легче. Только из мужчин гораздо больше можно вытянуть не воровством, а умением. Прослывешь честной шерной – увидишь, как к тебе потянутся. Отбою не будет. Любую цену заплатят, не сомневайся. Вдобавок жить будешь без страха, что поймают.

Майя потупилась, обдумывая услышанное.

– А когда ты Зуно медведя отдала, не боялась, что на тебя подумают? – нерешительно спросила она.

– Нет, конечно, – презрительно ответила Оккула. – Он прекрасно знает, что я такой глупости не сделаю.

– А почему ты отказалась от предложения…

– Тебе что, невмоготу?

– Ну, не знаю… Триста мельдов! Дома таких денег за три месяца не заработать…

– Во-первых, ты бы этих денег не увидела. Купец бы Зуно заплатил. Знаешь, почему одуванчик к нам пришел? Ортельгиец наверняка ему еще больше посулил, вот почему. Мужчины не любят, когда им отказывают, любой ценой своего добиваются – к примеру, тебя. Только нам с тобой из этого ничего бы не перепало, разве что по мелочи. А с ортельгийцем бастаться… фу, мерзость какая. Вдруг он гадости бы захотел? И что бы ты тогда делала? А может, он сам порченый… Хотя по виду не скажешь. Нет, я тебе этого не позволю. И ради чего? Чтобы Зуно карман набить? Сама подумай! Не зря он просил это от Лаллока утаить. А секреты от хозяина скрывать негоже, вот что я тебе скажу. Так что теперь не у Зуно над нами власть, а у нас над ним. Он понимает, что Лаллоку это не понравилось бы. Если бы ты дешевой шлюхой была, тогда другое дело. А такую красавицу, как ты, беречь надо. Нет, ты высоко взлетишь! Да и кошатник сообразил, что ты себе цену знаешь. Помяни мои слова, придет день, когда он перед тобой ползать будет.

– А вдруг он завтра на нас злобу выместит?

– С чего бы это? Ничего такого он делать не станет, побоится. Ему невыгодно, чтобы Лаллок про это прознал, а отрицать Зуно ничего не сможет – мы с тобой имя купца запомнили. Если вдруг что, обо всем расскажем, только нам Зуно против себя настраивать ни к чему. Мы поступили честь по чести, а он извернуться пытался и хорошо это понимает. – Оккула улыбнулась. – Но это все завтра. А сейчас, банзи, забудь обо всем и прощения у меня попроси. Ах, какая ты хорошенькая! Красивее радуги! Как тебя не любить? Я с тобой сразу все хорошее вспоминаю, о плохом забываю. И не за деньги, а просто так! Правда, приятно?

Майя задрожала от наслаждения. Ловкие пальцы подруги скользнули по плечам, нежно приласкали бедра. Майя задула свечу и повалила Оккулу на кровать.

13

Виселица

На следующий день они прошли пять лиг и заночевали в Накше. До Беклы оставалось всего две лиги, и Зуно решил выступить в путь за час до полудня.

Пустынный, пропеченный солнцем тракт убегал вдаль по равнине. Зуно подремывал в повозке. Дильгайские рабы еле плелись, передавая друг другу флягу с водой.

– Хоть бы нам предложили, гады! – шепнула Оккула.

– Ох, мне дурно! – вздохнула Майя, в очередной раз утирая вспотевший лоб.

Волосы и все тело покрывала липкая корка тонкой белой пыли, смешанной с испариной; на зубах хрустел песок. Майя сплюнула густую слюну.

– Не плюйся, – предупредила Оккула. – Только влагу зря тратишь.

– Глотать ее, что ли? – проворчала Майя.

– Ишь какая разборчивая, – улыбнулась подруга. – Я бы сейчас от холодной мочи не отказалась. Ничего, банзи, держись, скоро придем. Часа два осталось.

Девушки потихоньку обогнали повозку и теперь шли чуть впереди, по обочине, чтобы не глотать пыль, поднятую босыми ногами рабов и колесами екжи. Кругом не было ни одного деревца; до самого горизонта простиралась выжженная зноем равнина, покрытая жухлой травой и увядшими цветами.

– Мне чудится или мы снова на холм поднимаемся? – спросила Оккула.

– Ага, поднимаемся, – кивнула Майя. – Странно, пока до горки не дойдешь, ее не видно. Ой, а что это там, на самой верхушке?

– Помолчи, банзи, не приставай! Не видишь, я вот-вот растаю, – буркнула подруга, наклонив голову, будто вол в упряжке, и взобралась на холм.

Майя, жмуря глаза от пыли, еле держалась на ногах – ей хотелось повалиться на обочину, а там будь что будет. Из травы выскочил кузнечик и, трепеща розоватыми крылышками, пролетел шагов двадцать. «Эх, мне бы так, – подумала Майя. – И пить ему, наверное, не хочется…»

На вершине холма дильгайцы встали передохнуть и, отдуваясь, привалились к оглоблям. Тени по-прежнему не было, но девушки без разрешения упали на жухлую траву. Лицо Оккулы покрывали неровные белые полосы пыли.

– Тебя впору на ярмарке в балагане показывать, – улыбнулась Майя и вдруг ошеломленно умолкла, с ужасом уставившись через дорогу.

На пригорке, в ста шагах от обочины, перед кустами полыни, стоял деревянный помост, на котором высились два прочных столба с поперечной перекладиной, локтей десять длиной. На перекладине виднелись четыре глубокие зарубки, с каждой из которых свисала короткая цепь с кандалами.

Кандалы смыкались на лодыжках двух иссохших трупов. Тела, неподвижно висящие в зыбком, струящемся от жара воздухе, выглядели призраками, кошмарными видениями, порождениями лихорадочно возбужденного ума. Оскаленные, иссушенные зноем лица выглядели жутко еще и потому, что были перевернуты. Зияли провалы пустых глазниц, кожа лохмотьями свисала со щек – птицы и насекомые потрудились на славу. Жидкие волосы добела выгорели на солнце. Опущенные руки, облепленные редкими остатками иссохшей плоти, болтались тремя серыми прутьями – на одной еще виднелся зажатый кулак. На помосте белела горка мелких костей.

Майя вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Тут, как нарочно, налетел ветерок, и пахнуло мерзким запахом гниющего мяса.

Оккула мельком взглянула на виселицу и, обернувшись к Майе, обняла подругу за плечи:

– Ты что, вороньего пира не видела? Не бойся, они тебя не укусят.

– Ой! – Майю замутило, и она, дрожа, уткнулась в жухлую траву.

– Страшно, да? – спросила Оккула. – Для того и вешают, чтоб неповадно было. Знаешь, как в песне поется? – Она надрывно затянула вполголоса:

Меня подвесили за ноги,

чтоб птицам было что клевать.

Разбойникам с большой дороги

такой судьбы не миновать.

Я был когда-то юн и весел…

– Ох, Оккула, – зарыдала Майя. – Не могу я на это смотреть! За что их так?

– Откуда я знаю? – пожала плечами Оккула. – Какому-нибудь Леопарду ногу отдавили или любимую кружку владычицы Форниды вдребезги разбили…

– Или помянули имя благой владычицы всуе, – небрежно заметил Зуно из повозки. – Но если повторять все, что слышишь, беды не миновать, правда?

Оккула торопливо встала и почтительно наклонила голову, будто ожидая распоряжений.

Неожиданно один из дильгайцев ткнул пальцем в сторону виселицы:

– Делать враги. Плохо. Когда много, кончить.

– Да, наживать врагов не стоит, – заключил Зуно и повелительно вытянул руку, показывая, что хочет выйти из екжи. – Пожалуй, здесь мы и привал сделаем, тени все равно нигде нет.

Он ступил на землю и направился в противоположную от виселицы сторону. Дильгайцы забрались под повозку и устроили какую-то незамысловатую игру, подбрасывая палочки в дорожной пыли.

– Говорят, все Леопарды – редкие мерзавцы, – шепнула Оккула, дождавшись, когда Зуно отошел подальше. – Ничего, банзи, нас не повесят, не сомневайся.

Зрелище расстроило Оккулу, но свое беспокойство она скрывала под напускным безразличием и натянутой улыбкой. Сделав несколько шагов по траве, она закусила губу и остановилась, задумчиво глядя под ноги.

– Да, редкие мерзавцы, – повторила она. – И как жить, если в одной постели с убийцей окажешься?

– Что? – недоуменно переспросила Майя. – Ничего не понимаю…

– Зато я слишком хорошо понимаю, – со вздохом произнесла Оккула и повернула подругу лицом к синему мареву вдали. – Вот, банзи, взгляни! Смотри хорошенько, как далеко мы зашли!

Майя прищурилась и поглядела на запад, где высилась громада горного массива Крэндор. Лучи солнца заливали крутые склоны, в ущельях собирались зловещие лиловые тени. Вдоль подножья горы тянулась тонкая полоска городской стены, прерываемая столбиками сторожевых башен.

Справа от Крэндора, под раскаленными скалами, раскинулась Бекла. Майя никогда прежде не видела больших городов – ни Кебина, ни Теттит-Тонильды, – а потому ошеломленно взирала на широкие полосы дыма, повисшие над наклонными крышами. Сквозь дым виднелись высокие стройные башни, тянущиеся к небу, словно камыши на озере. Над городом, у подножья Крэндора, на хребте Леопардового холма красовался дворец Баронов; ярусы мраморных балконов сверкали на солнце. Майе почудилось, что издали доносится еле слышный гул и шум толпы, будто гудение пчел в улье.

– Да уж, мы в Бекле развернемся… – подавленно прошептала Майя. – Ох, Оккула, там же… Сгорим мы там, как уголек в кузнечной печи.

– Не кисни! – оборвала ее чернокожая подруга. – Подумаешь, красота да широта. Ну и что такого? Зато мужчин там много, а с ними дело известное: раз у них стоит, значит надо куда-то пристроить. Ты крепко-накрепко запомни: мы с тобой торгуем самым необходимым – не сластями и не шелками, а, считай, хлебом. Без нас, как без хлебопеков и повитух, никто не обойдется. Пойми, кто на свет родился, тому суждено есть, бастать и умереть. Такая уж у людей доля.

– Ох, я не думала, что он такой большой! – вздохнула Майя, глядя на далекий город, ощетинившийся десятками башен.

– Ха! То же самое поначалу жрица сказала гуртовщику, а потом приспособилась, – фыркнула Оккула. – Ой, глянь, наш кошатник возвращается! Пойдем скорее, пока он нас звать не стал. Только прежде удивление поумерь, не стоит ему знать, как тебя Бекла поразила. Пора тебе выучиться плечами пожимать да сплевывать, мол, тебе все равно. Вот прямо сейчас и начни.

Майя улыбнулась, покорно выполнила приказ подруги, и девушки, взявшись за руки, спустились с холма. Впрочем, Майя заметила, что Оккула не глядит в сторону виселицы.

14

Бекла

Два часа спустя путники подошли к Синим воротам на северо-восточной окраине Беклы. Полдневный жар спадал. За стенами город лениво шевелился, будто огромный зверь, разнежившийся на солнце. Заспанные лавочники сдвигали с витрин тяжелые ставни, что защищали товары от солнечных лучей. На улицах на все лады расхваливали свой товар разносчики, из домов выходили женщины с корзинками в руках. В переулках просыпались калеки и нищие, утирали гноящиеся глаза и устраивались просить подаяния. Екжа влилась в поток повозок и путников, тянущийся по дороге к городским воротам. Пробило три пополудни: с каждой из двух часовых башен сорвался железный шар и со звоном упал в гулкую медную чашу. От неожиданного звука Майя вздрогнула и украдкой посмотрела вверх, на золоченые решетки высокой башни.

Девушки провели в пути всего полдня, но жара их вымотала. Вдобавок Майя, подвернув ногу, морщилась и прихрамывала, стараясь не напрягать распухшую щиколотку. Вслед за екжей подруги вошли в арку ворот; неожиданно Майя оступилась и, схватив Оккулу за руку, прислонила голову к стене и тяжело задышала.

Зеваки, привлеченные видом хорошенькой девушки, возбужденно переговариваясь, начали предлагать помощь. Какая-то хорошо одетая старуха, которую сопровождал раб с корзинкой, заботливо усадила Майю на каменную скамью у стены.

Зуно вышел из повозки – то ли ему стало совестно, то ли не хотел привлекать лишнего внимания (вокруг уже собралась порядочная толпа), то ли решил, что девушкам необходимо отдохнуть и привести себя в порядок, прежде чем предстать перед Лаллоком. Как бы то ни было, он направился к охранникам у городских ворот и потребовал провести его к тризату, в караульное помещение у крепостной стены. Зуно предъявил начальнику стражи Лаллоков жетон с изображением Леопарда, заручился разрешением устроить девушек в караулке, отправил одного из дильгайских рабов нанять еще одну екжу, а сам с достоинством удалился в ближайшую таверну.

Стражники, не понаслышке знакомые с тяжелой жизнью бедняков, отнеслись к девушкам сочувственно и возмутились, когда Оккула объяснила им, отчего Майя обессилела.

– Они с самого утра по самой жаре пешком из Накша шли, – сказал один из солдат начальнику стражи, которого Зуно только что угощал в соседней таверне. – А этот Лаллоков холуй разряженный в тенечке прохлаждался.

– Вот сволочь! – воскликнул тризат, разглядывая Майю, прикорнувшую на скамье у стены. – Из самого Накша, без питья и без отдыха? Да, солдатская доля нелегка, но ваша еще хуже, – сказал он Оккуле.

– Ничего, – ухмыльнулась Оккула; на перемазанном дорожной пылью лице сверкнули белоснежные зубы. – Глядишь, через годик мы с тобой оба лежать будем – ты на поле боя, а я в мягкой Леопардовой постельке.

Стражники дружно рассмеялись. Тризат снял со стены бурдюк с вином, вручил его Оккуле и по-отечески потрепал девушку по плечу.

– Ты поосторожнее – а то вот так запрыгнешь к Леопарду в постель, да и сгинешь без вести. Всякое бывает.

– Ага, меликон трясти не надо, ягоды с него сами осыпаются, – заметил один из стражников.

– Да ну его, ваш меликон! – отмахнулась Оккула. – Девчонке шестнадцати не исполнилось, а вы про переспелую ягоду речь завели… Лучше скажите, где можно умыться с дороги?

В караульном помещении была небольшая умывальня с кирпичным полом и водопроводом – вода поступала из речки Монжу, что вытекала из озера Крюк. Девушки разделись и умылись. Четверть часа спустя Зуно вернулся в караулку и обнаружил своих подопечных в лучшем виде: Оккула нарядилась в оранжевый метлан, а Майя – в голубое платье. Кто-то из стражников подарил ей алый цветок трепсиса, и она вставила его в густые золотистые пряди над ухом. Начальник стражи, учтиво отказавшись от вознаграждения, предложенного Зуно, помог девушкам усесться в нанятую екжу, и обе повозки покатили по улице Каменщиков к Харджизу.

Майя сидела в возке, наслаждаясь доселе неведомым удовольствием: больше не нужно было брести в пыли, под жарким солнцем. Девушке, пораженной и взбудораженной незнакомым окружением и шумом большого города, чудилось, что она спит и видит сон. Вокруг суетились и гомонили люди, спешили по своим делам. Мимо медленно проехала повозка с огромным железным баком – в ней сидели двое мужчин в форменной одежде и поливали улицы водой, прибивая пыль к земле. Разносчик предлагал яйца и свежий хлеб; старуха покупала в лавке брильоны; два паренька тащили на плечах свернутый ковер, с трудом пробиваясь сквозь толпу; еще в одной лавке, похожей на огромную клетку, продавали птиц с ярким оперением; густо накрашенная девушка, чуть постарше Майи, угрюмо стояла на углу; на скамье у окна сидел скорняк в кожаном переднике и ловко орудовал толстой иглой. Вокруг витали разнообразные ароматы: из открытой двери на вершине каменной лестницы пахло благовониями; из таверны, где пылали угольные светильники, тянуло пряностями; над городом плыл головокружительный запах цветов – вдоль улиц были разбиты клумбы, на которых, вопреки летней жаре, пышно зеленели цветущие кусты. Шум на улицах оглушал: разносчики расхваливали свои товары, дети с громкими криками носились по дворам, торговцы уговаривали покупателей, то и дело вспыхивали ссоры, дробно, вразнобой стучали молотки лудильщиков, плотников, кузнецов, сапожников, каменщиков и колесников. Откуда-то из толпы донесся обрывок тонильданской песенки, знакомой Майе. На перекрестке раб в алой ливрее, предупредительно выставив перед собой жезл, выкрикивал: «Дорогу! Дорогу!» За ним следовал занавешенный паланкин, украшенный изображением коронованного леопарда. Над городскими крышами звучали протяжные удары медных колоколов.

Больше всего Майю поразили размеры и величие зданий. Город раскинулся на равнине, у озера, под холмом, где высилась неприступная крепость; пять трактов, ведущие в Беклу, были вымощены камнем, добытым в каменоломнях горы Крэндор. Бекла издавна славилась строителями, каменщиками и камнерезами. Из камня были сложены почти все дома, от дворца Баронов до бедняцких лачуг. Рыночные галереи, храмы, стройные башни и прочие городские сооружения отличались непревзойденным изяществом. Само имя древнего города – Бекла-ло-Сенгель-Церит, Сад танцующих камней, – свидетельствовало о безмерном почтении жителей империи.

Все это Майя знала с детства, но рассказы не шли ни в какое сравнение с тем, что ее сейчас окружало. Она изумленно взирала на резные карнизы, нависавшие над верхними этажами, на бесчисленные фигурные рамы и подоконники, на замысловатые узоры каменной кладки, созданные с невероятным мастерством. Простодушная девушка прежде не подозревала, что на свете существует нечто подобное, и ей чудилось, что она попала в сказку. Неужели обычный камень можно превратить в хрупкие лилии, заставить его накатывать волнами и парить, будто облака? Какой умелец возвел высокие, прочные стены, вознеся их над головами смертных? Какой искусник украсил здания волшебными изображениями цветов и листьев, зверей и птиц, храбрых воинов и обнаженных дев?

«Невероятно! – думала Майя. – Вот бы Таррину рассказать! То-то бы он удивился! Может, Оккула и права – если повезет, здесь мне будет лучше, чем дома. – Она вздохнула. – И все равно, как хочется к озеру… Я б сейчас с удовольствием под водопадом поплескалась».

По городу повозки двигались медленно, потому что ближе к вечеру на улицы высыпали люди. Несколько раз Зуно приходилось останавливать рабов и дожидаться, пока екжа с девушками их не нагонит. За полчаса они продвинулись меньше чем на тысячу шагов.

Оккула окончательно стряхнула с себя уныние – ей нравилось, что к Лаллоку их не ведут, а везут. Вдобавок ей льстило наивное восхищение Майи, которая ловила каждое слово подруги. Некоторое время Оккула, небрежно закинув ноги на перекладину повозки, рассеянно отвечала на бесчисленные вопросы, но вскоре ей это надоело.

– Так, банзи, хватит уже ахать и вздыхать. Подумаешь, колокола и резные наличники – толку от них никакого! Пора себя людям показать, а не глазеть по сторонам, разинув рот. Пусть лучше на тебя смотрят.

– Это еще зачем? – удивилась Майя. – Нас же все равно к Лаллоку везут.

– Мало ли кто тебя приметит. Хорошая шерна не упустит случая понравиться. Наклонись, платье чуть распахни, покажи свои дельды. Да опусти ты вырез пониже, вот так, до самых клубничин! – Оккула резко одернула наряд подруги.

– Ой! – покраснела Майя.

– А прав был ортельгиец – смущение тебе к лицу, – заметила Оккула. – Не знаю, как мужчины, но я б тебя так и съела.

– Эй, девчонки, у вас для меня местечко найдется? – крикнул юный возчик, щелкнув кнутом.

– Мал ты еще, нам бы кого побольше, – фыркнула Оккула, лукаво отмерив расстояние ладонями.

– Не в размере дело, было бы желание, – ответил паренек. – А ты откуда такая чернокожая?

– Из самой лучшей страны на свете, – ответила Оккула.

– И зачем же ты в Беклу приехала?

– У меня на родине женщины такие мастерицы ублажать, что все мужчины от наслаждения перемерли. Вот я и решила в чужие края податься.

– Надо же! – удивился возчик. – А подруга твоя кто?

– Из тех, кто тебе не по карману.

– Твоя правда, пока не по карману, – вздохнул паренек, завистливым взглядом провожая удаляющуюся повозку. – Эй, а вы куда путь держите? Может, я разбогатею и вас отыщу.

– Пока ты разбогатеешь, мы на всю Беклу прославимся, нас искать не надо будет.

На западной оконечности улицы Каменщиков возчик взял налево, к подножью Аистиного холма, оставив позади величественные Тамарриковые ворота, и тут же повернул екжу направо, выехав на широкую улицу Харджиз, ведущую к Невольничьему рынку.

День был не рыночный, народу было немного. Городские рабы подметали брусчатку и собирали мусор. На северной стороне площади у помоста трудились два каменщика. Из камня были сложены все рыночные сооружения; торговые помосты, загоны для невольников и места для покупателей отделяли друг от друга клумбы ярко-желтых лилий и алых аскиний. Навесы над помостами опирались на стройные колонны. С недавних пор, по велению владычицы Форниды – ярой сторонницы работорговли, – помосты украсили рельефными изображениями невольников.

– Погляди, здесь битва! – ахнула Майя.

Вдоль длинного – в сорок локтей – помоста тянулся фриз с батальной сценой.

– Здесь, должно быть, солдат продают, – заметила Оккула.

– Солдат? – удивилась Майя.

– Конечно. Из тех, кого на войне в плен взяли, – катрийцев и терекенальтцев, не искалеченных. Если за них выкупа никто не заплатит, то их в рабство продают. Не в армию – кто же врага на службу возьмет? – а знатным господам из провинции для охраны или в баронские воинства. На хороших солдат, особенно из дальних земель, спрос большой. Их даже чужеземцы охотно покупают.

– Ой, смотри, а здесь дорогу строят! – воскликнула Майя. – Прямо как живые!

Разумеется, Майя никогда прежде не видела настоящих произведений искусства – ни живописи, ни скульптуры, – за исключением грубых ремесленных поделок на рынке в Мирзате. Творения величайших бекланских мастеров – Флейтиля, Сендралета и прочих, чьи имена до сих пор на слуху, но сами работы безвозвратно утеряны, – привели Майю в восторг. Она с изумлением разглядывала фриз, созданный Сендралетом (фрагмент сохранился до наших дней), с изображением невольников, прокладывающих Гельтский тракт: мускулистые юноши волокли на веревках тяжелые грузы, на коже блестели капли дождя. Яркие краски фриза подчеркивали варварское обличье рабов.

– Ловко сработано, – кивнула Оккула. – Бекланцы – мастера камень резать. В городе таких украшений полно. Меня Зай однажды в верхний город водил, на дворец Баронов полюбоваться. Внутрь нас не пустили, но и снаружи…

– Ой! – Майя невольно прижала ладонь к губам и недоуменно поглядела на подругу. – А что это… Здесь?

– А здесь девушек продают, – улыбнулась Оккула. – Я сама его прежде не видела, но в Теттите сказывали, что резчики четыре года этот фриз высекали. Да уж, на славу постарались.

– Ой, а тут три… нет, четыре вместе, – ошеломленно пробормотала Майя. – Как же так? У всех на виду… Да кому ума хватило все это придумать?

– Тому, чьи мысли только этим и заняты, вот кому, – с усмешкой пояснила Оккула, забавляясь простодушием подруги. – Я же тебе говорила, банзи, тут дураков полно. Понятно теперь? Так что, считай, повезло нам. Бекланцы на сладкое падки. Ясное дело, им хочется задарма, только нам с тобой надо так исхитриться, чтобы себя подороже продать. А для этого надо быть лучше всех.

– И что, нас сюда тоже выведут… голыми? – смущенно спросила Майя.

– Нет, – помотала головой Оккула. – Лаллок обещал Домриде, что продаст меня богатому господину. Я, конечно, не могу настоять, чтобы нас вместе купили. Ты, как и я, – товар ценный, не всякому богачу по карману. Но Лаллок своего не упустит, выгодно тебя продаст, не сомневайся.

Екжа, проехав через рыночную площадь, остановилась у въезда на крутой спуск к Халькурнилу – Лиственной улице. На холм к Невольничьему рынку медленно поднималась запряженная волами телега с огромным камнем. Вокруг нее толпились люди, предлагали помощь возчикам.

– Погляди, вроде как женщина из камня высечена! – удивленно воскликнула Майя. – Куда это ее везут?

– Это новая статуя Аэрты, – пояснил возчик, не оборачиваясь. – Флейтиль со своими подмастерьями все лето над ней в каменоломнях трудились. Большие статуи всегда в каменоломнях начинают, а потом к месту привозят и там уж до ума доводят. У Лилейных ворот целая толпа собралась, все помогать рвутся. Говорят, примета такая – на счастье дотронуться.

– И где ее установят? – спросила Оккула.

– У храма Крэна. А вот и сам У-Флейтиль, видишь?

Майя уставилась поверх моря голов, но разглядела не ваятеля, а юношу, стоявшего на противоположной стороне улицы. Он, не обращая внимания на царившую вокруг суматоху, прислонился к двери таверны, отщипывал виноградины с зажатой в руке грозди и пристально смотрел на Майю.

Внешность его была весьма примечательной. Все в нем говорило о богатстве, знатности и привычке к роскоши. Был он высок, строен, с длинными темными волосами и коротко подстриженной бородкой; особой красотой он не отличался, но в лице его сквозила учтивость и уверенность в себе. Одет он был в абшай розового шелка, перехваченный серебряным поясом, с короткими пышными рукавами, отделанными серебряной нитью. И абшай, и бледно-желтые парчовые шальвары были усеяны множеством сверкающих бирюзовых камешков. На поясе висел меч в ножнах, усыпанных драгоценными каменьями побольше, а за спиной, на витом алом шнурке с кистями, болталась широкополая шляпа с красными и синими перьями. Левое плечо украшала эмблема Леопарда, шитая серебром.

Юноша, несмотря на щегольской наряд, держался с достоинством, как подобает знатному доблестному воину, но своего интереса к Майе не скрывал. Она смущенно отвела глаза и прикрыла полуобнаженную грудь, потом украдкой оглянулась – и снова встретила уверенный взгляд незнакомца.

– Да улыбнись же, дуреха! – прошипела Оккула, не разжимая губ.

Майя неловко, будто деревенская простушка при виде кареты знатных господ, сложила губы в улыбку, но тут юноша сам улыбнулся, отшвырнул виноградную гроздь попрошайке и перешел улицу. Прохожие почтительно уступали ему дорогу.

Незнакомец опустил руку на борт повозки у ног девушек и с неприкрытым восхищением взглянул на Майю, будто говоря: «Не правда ли, хорошо быть красавицей?»

– К моему глубокому сожалению, мне неизвестно, как вас зовут, – произнес он. – Не развеете ли вы мои сомнения?

– Ах, мой господин… я… меня…

Растерянность и смущение Майи были настолько неподдельными, что на миг юноша и сам смутился.

– Прошу прощения, – удивленно сказал он. – Я не хотел вас обидеть. Надеюсь, я не ошибся. Но если вы не шерны – и к тому же редкие красавицы, – то почему едете по нижнему городу в открытой повозке и без сопровождения?

– Мы из Теттит-Тонильды, мой господин, – объяснила Оккула с учтивой улыбкой и ласково коснулась его руки. – Нас везут к У-Лаллоку.

– Ах вот как! – разочарованно вздохнул юноша. – Значит, он выставит вас на торги?

– Увы, боюсь, что нет, – ответила Оккула, будто сожалея, что вынуждена отказать ему в просьбе. – Нас обещали отправить в услужение какому-то знатному господину.

– Что ж, ничего удивительного, – промолвил незнакомец. – В таком случае, надеюсь, мы с вами еще встретимся. А если ваш… гм, знатный господин решит с вами расстаться, то обязательно дайте мне знать. – Он склонил голову, поцеловал босую ступню Майи и, резко повернувшись, скрылся в толпе.

Екжа тронулась с места. Девушки изумленно молчали.

– Ах, он же нам не представился, – пролепетала Майя, пораженная странной встречей.

– Ему и в голову не пришло, что мы не знаем, кто он, – объяснила Оккула. – Он из Леопардов.

– И кто же он?

– Откуда мне знать? Но неплохо бы выяснить, кто это такой.

– Ой, мне так стыдно…

– Ты, банзи, своей силы не ведаешь! – Оккула раздраженно смахнула муху с руки. – Ты прекрасно себя держала, он нас не скоро забудет. О Крэн, как я проголодалась! Быстрее бы уж до места добраться.

Впрочем, совсем скоро они достигли цели своего путешествия. Екжа проехала мимо высокой Лиственной башни, резной балкон которой нависал в ста локтях над головами прохожих, и свернула под низкую каменную арку, на узенькую тропку, выходящую в мощеный дворик. Зуно вышел из своей повозки и велел девушкам спешиться. С екжи выгрузили сундук Оккулы, и Зуно расплатился с возчиком. Выразительные движения бровей Зуно возымели на возчика не меньший эффект, чем на разбойников с большой дороги.

– Вполне достаточно, – надменно произнес Зуно, вложил монету в протянутую руку, отвернулся, пересек дворик и своим ключом отпер калитку в стене.

Внезапно он остановился и спросил Оккулу:

– О чем с вами беседовал молодой господин?

– Он выразил нам свое восхищение.

– И больше ничем не интересовался?

– Нет, мой господин, – учтиво ответила Оккула. – Я ему объяснила, что мы – собственность господина У-Лаллока.

– А ты знаешь, с кем разговаривала?

– Нет, мой господин.

– С Эльвер-ка-Виррионом, единственным сыном маршала Кембри-Б’саи, – бросил Зуно и вошел в дом.

15

У Лаллока

Майя с Оккулой, неся сундук, вошли в калитку и оказались в квадратном дворе, посреди которого виднелись крохотная, усаженная цветами лужайка и маленький прудик. Двор с четырех сторон окружала низкая стена с крытой галереей, куда выходили многочисленные двери и зарешеченные окна. Здесь, словно в тюрьме, Лаллок держал свой товар.

У пруда играли в мяч пять девушек. Зуно провел Майю и Оккулу в небольшую комнатку, где стояли тяжелый стол со скамьями, сундук и кровать, застланная толстым ковром и забросанная подушками. На кровати растянулась толстуха лет тридцати. Завидев Зуно, она поспешно поднялась.

Зуно уселся на скамью, налил себе вина из кувшина на столе и осведомился у толстухи:

– Варту, У-Лаллок у себя?

– Нет, У-Зуно, он в верхний город по делам уехал. Обещал завтра утром вернуться. Как в Теттит съездили?

– Спасибо, хорошо, – рассеянно ответил Зуно. – Что ж, в таком случае я тебе товар передам – вот, две девушки, получены в Хирдо от Мегдона.

– В Хирдо? – удивилась толстуха.

– Да, – вздохнул Зуно, утомленно прикрыв глаза. – Парден остальную партию приведет, как обычно. Завтра или послезавтра прибудут. О продаже чернокожей девушки У-Лаллок с сайет Домридой особо сговорились. Она из «Лилейного пруда», что в Теттите. Вот тут в письме все подробно написано, и счет прилагается.

– Да-да, от сайет Домриды девушку мы ждали. У-Лаллок уже спрашивал.

– А вторая вроде бы случайно подвернулась. Мегдон мне сказал, что немалые деньги за нее заплатил, – врет, наверное. Впрочем, он расписку предоставил. Продала ее какая-то безграмотная крестьянка, видишь, даже имени не подписала, только палец приложила. Ничего, У-Лаллок с Мегдоном сам разберется. Ну все, мне пора.

Как только Зуно ушел, толстуха недовольно повернулась к Оккуле и Майе:

– С чего бы это вас отдельно от всей партии отправили? Что произошло?

– У-Мегдон решил, что мы – товар особый, сайет, – объяснила Оккула. – Хотел, чтобы У-Лаллок сам на нас поглядел и мнение свое составил.

– Ха, по-твоему, ты – особый товар? Это почему еще? Из-за черной кожи, что ли?

– Не знаю, сайет. Я просто повторила, что У-Мегдон сказал.

– А тебя почему Мегдону продали? – обратилась толстуха к Майе. – Или какой баронишка тобой натешился, а как надоело ему, так и с рук сбыл?

От грубых слов толстухи Майя едва не разрыдалась.

– Прошу прощения, сайет, – вмешалась Оккула. – Моя подруга завтра сообщит господину У-Лаллоку все, что он пожелает узнать. Вы же сами много невольниц повидали, знаете, что они не любят о своих злоключениях рассказывать.

– Ах, какие мы нежные и важные! – воскликнула толстуха. – Я погляжу, ты много себе позволяешь!

– Я ни на чем не настаиваю, сайет, – мягко заметила Оккула, не отводя взгляда.

Толстуха достала из сундука длинную гибкую розгу:

– Видала? Будешь дерзить – выпорю.

Оккула невозмутимо промолчала. Толстуха разгневанно уставилась на нее и опустила розгу на стол.

– Ладно, пойдемте со мной, – раздраженно сказала она. – И сундук свой не забудьте.

Вслед за толстухой девушки направились по крытой галерее. Майя прихрамывала и еле поспевала. В углу одна из дверей была раскрыта. Варту пригнулась и, войдя внутрь, поманила за собой девушек.

В комнате, длиной шагов пятьдесят, на выложенном каменными плитами полу были расставлены койки, отделенные друг от друга деревянными перегородками. Три зарешеченных окна выходили во внутренний двор; в очаге горел огонь. Посреди комнаты стоял чисто вымытый стол и грубо сколоченные скамьи. Такой чистоты и порядка Майя прежде не видела.

– Здесь женщин и девушек держат, – объяснила Варту. – Койки себе сами выберете, тут пока всего пять живут. Купальня рядом, мыться обязательно. Там мыло есть и сера – вшей выводить. Ежели завшивеете, выпорю. А что у тебя с ногой? – спросила она у Майи. – Болит?

– Да, сайет, подвернула.

– Как искупаешься, придешь ко мне, я перевяжу. Если вдруг еще где болячка какая, первым делом мне скажи, я вылечу, понятно? Детей кормят отдельно, а вам еду раздают утром и вечером, стряпать сами будете, вот здесь, у очага. – Она помолчала и наставительно произнесла: – Запомните, вам очень повезло. Лаллок ценным товаром торгует, с девушками хорошо обращаются – многие говорят, что лучше, чем в родном доме. Еды вдоволь, постель мягкая, одежда красивая, вода теплая, мыло и полотенца чистые. Вы припадками не страдаете? По ночам в постель не мочитесь?

– Нет, сайет.

– Тех, кто грязь разводит или имущество портит, строго наказывают. Завтра У-Лаллок на вас поглядит, – заявила толстуха напоследок и ушла.

– Вши здесь ценные, им повезло, – передразнила ее Оккула. – С ними так хорошо обращаются, что они становятся припадочными и по ночам в постель мочатся. Ах ты, сука завшивленная! Ладно, давай на этих койках устроимся, подальше от очага. – Она потрогала тюфяк и распласталась на кровати. – Ха, правду сказала корова! Постель мягкая, удобная. Еще б поесть… Ты стряпать умеешь?

– Немного, – призналась Майя. – Смотря что.

– Вот и славно, а то я вообще не умею. Говиг не в счет, давно было. Слушай, давай в купальню поодиночке сходим? Не хочется без присмотра сундук оставлять, мало ли что за девицы здесь собрались. Ну, иди мыться.

– Нет, я подожду, – ответила Майя. – Мы же в караульной у стражников вымылись, помнишь?

– Правда, что ли? Так это когда было! Ну, как хочешь. Я пойду поплещусь, а ты пока отдохни. Полотенца наверняка в купальне есть.

Майя, оставшись в одиночестве, улеглась на кровать. Деревянную перегородку покрывала вязь выцарапанных имен, надписей и рисунков. «Мейдиса из Дарая», – медленно прочитала Майя, шевеля губами. Чуть ниже располагалось весьма откровенное изображение, подписанное: «Тилла бастает, как свинья». Разглядывая надписи, Майя задремала. Проснулась она оттого, что в комнату вошла коренастая девушка лет семнадцати, темноволосая и косоглазая, с хрустом жуя яблоко. При виде Майи она остановилась, оглядела ее с ног до головы и сердито спросила:

– Ты кто?

Майя села на краешек кровати и улыбнулась:

– Меня зовут Майя. Я из Тонильды.

– Из дельды? – ехидно переспросила девушка. – Оно и видно. А свои на полку на ночь кладешь?

Грубое, презрительное замечание невозможно было принять за шутку. «Нет, на ссору лучше не нарываться, – подумала Майя. – Она сильнее, да и подруги ее на помощь прибегут, не отобьешься».

– Ты зачем грубишь? – спросила она. – Мы с тобой обе в беду попали…

– Может, ты и попала, откуда мне знать, – огрызнулась девушка. – Забрюхатела, что ли?

– Да я не о том…

– А что в сундуке? – спросила косоглазая, подходя к кровати.

– Не твое дело, – резко ответила Майя. – Это подруги моей, Оккулы. Она сейчас вернется.

– Оккула-чпоккула, – передразнила девица тонильданский выговор Майи и плюнула в нее яблочными семечками. – Вот вернется твоя Оххала, еще не так разохается. – Она захихикала и распахнула крышку сундука.

– Не тронь, кому говорят! – выкрикнула Майя, хватая девушку за запястье.

Косоглазая оттолкнула Майю и засунула ей за шиворот огрызок яблока. Тут в комнату вошла Оккула: талия обмотана полотенцем, оранжевый метлан перекинут через руку, в другой руке – чугунная сковорода.

– Банзи, глянь, что я нашла… – начала она, окинула взглядом распахнутый сундук и косоглазую девицу, а потом посмотрела на Майю. – Что происходит? Это кто открыл?

– Она, – кивнула Майя. – Я остановить ее хотела, а она…

– Сейчас остановим, – сказала Оккула и стукнула девушку сковородой по макушке.

Сковорода отозвалась гулким звоном.

Девица пошатнулась, упала на пол, но сразу же подскочила и, брызжа слюной, ринулась на Оккулу. Подруга, стремительно швырнув Майе метлан и сковороду, храбро встретила натиск. Противницы, сцепившись, катались по полу. Тут в комнату вбежали остальные невольницы, встали в кружок и начали громкими криками подбадривать дерущихся.

Оккула, прижатая к полу, обвила соперницу руками и ногами:

– Бей ее, банзи!

Майя обеими руками ухватила ручку сковороды, замахнулась и со всей силы ударила косоглазую девицу по затылку.

В комнату вошла Варту и разгневанно спросила:

– В чем дело?

Все немедленно умолкли – видно было, что толстуху боятся.

Варту нагнулась, подняла косоглазую девушку за шиворот, без малейшего усилия отшвырнула на койку, отвесила звонкую пощечину и повернулась к Оккуле, но чернокожая девушка, опустив крышку сундука, невозмутимо надевала метлан.

– Ты что это вытворяешь? – завопила Варту.

– Одеваюсь, сайет, – ответила Оккула.

– Одевается она! – возмущенно заорала толстуха. – Ну я тебе покажу, шлюха черномазая! – Она вперила в Оккулу устрашающий взгляд, но девушка не отвела глаз. Варту отвернулась и прикрикнула на косоглазую девицу: – Поднимайся, мерзавка!

Та немедленно встала и замерла, чуть покачиваясь.

– Мне плевать, кто драку начал, – заявила толстуха. – Если б вас завтра У-Лаллоку не показывать, я б обеих выпорола на совесть. Еще раз такое повторится, я найду способ, как вас наказать так, чтоб следов не осталось. Ясно вам?

– Да, сайет, – покорно произнесла Оккула. – С вашего позволения, мне хотелось бы поставить сундук в надежное место, чтобы в него без спросу не лазили.

– Много ты о себе воображаешь! – буркнула Варту. – Ладно, отнесите сундук ко мне, заодно и еду на всех заберете. Нечего вам тут прохлаждаться.

Еды и вправду оказалось вдоволь: каждой рабыне полагалось полфунта нежирного мяса, свежие овощи, фрукты, хлеб, сыр и молоко.

– Вы такого обращения не заслужили, – проворчала толстуха. – Как поужинаете, не забудьте все прибрать, я проверю. А ты соображаешь, даром что чернокожая, – неожиданно сказала она Оккуле. – Девицы там все больше неотесанные, ты уж за ними пригляди.

– Слушаюсь, сайет, – ответила Оккула.

Полтора часа спустя Майя – чисто вымытая, одетая, досыта накормленная и с туго перевязанной щиколоткой – с наслаждением растянулась на мягком тюфяке, забыв о беде, что приключилась с ней всего пять дней назад. Как это часто случается, Оккула и косоглазая девица по имени Чийя уже успели подружиться. Чийя вызвалась состряпать ужин и рассказала, что ее привезли из Урты две недели назад, в счет оброка.

– Меня старейшина Сурдад выбрал, чтоб ему в Избоины отправиться прежде времени! А все потому, что с отцом моим не поладил. Вот меня больную-то в кандалы заковали, двадцать лиг пешком протащили. Не знаю, как не померла в дороге. А как сюда дошли, так я в бреду неделю и провалялась, потому меня еще на торги не выставили, ждут, пока сил не наберусь. Тебе-то легче будет, – заявила она, завистливо глядя на Майю. – Не понимаю, как ты здесь оказалась. У нас таких в рабство не продают. А меня в судомойки определят в каком-нибудь трактире.

Майе стало жалко бедняжку, и она предложила Чийе поужинать вместе. Косоглазая девушка с радостью согласилась. В сгустившихся сумерках девушки подтащили койки поближе друг к другу и тихонько переговаривались.

– Слушай, а почему ты Зуно ничего не рассказала про этого красавчика, как его там… ну, знатного господина, – спросила Майя Оккулу. – Может, он нас с тобой купит, если Лаллок ему предложит?

– Может, и купит, – ответила подруга. – Только я на это не надеюсь. Чего зря задумывать, если Лаллок наверняка уже решил, кому нас продать. Вдобавок хоть этот парень и знатного рода, из Леопардов, но молод еще. Такие невольниц не покупают. Да и зачем им? В столице других удовольствий хватает. А даже если и купит, вдруг война? Вот уйдет он воевать, а рабов своих продаст – и что потом делать? Нет, нам другой покупатель нужен.

– Какой?

– Ну, если повезет, то хорошо бы нас продали какому-нибудь старику, из тех, кто рабынь держит не только для постельных утех, а чтобы положение свое подчеркнуть. Такое часто бывает, я знаю. А как устроимся, можно друзьями обзавестись, связями полезными, чтобы в люди выбиться. Если честно, банзи, я точно знаю, чего мне не хочется, а не чего хочется. И красавчик этот мне совсем не по нраву – слишком уж гладкий. Ненадежно это, поверь мне. Может, я и не права, но сердце мне подсказывает – с ним жди беды. И не забывай, мы – собственность Лаллока, и с этим ничего не поделаешь. – Она повернулась к Чийе и спросила: – А что ты там говорила про эти, избоины какие-то?

– Ой, не поминай к ночи! – воскликнула Чийя, краснея. – Беду накликаешь.

– Что за проклятье такое?

– Не скажу. И никакой уртаец тебе не скажет. Забудь, что слышала.

– А как его насылают?

– О великий Шаккарн! Молчи! Нельзя об этом. Одно могу сказать – ты туда не попадешь.

Оккула задумалась, пожала плечами и шепнула Майе:

– Банзи, ты никому не говори, откуда я родом, ладно? И историю, что я тебе вчера рассказала, не повторяй.

Майя согласно кивнула.

– Ой, ты умеешь сказки сказывать? – спросила Чийя. – Как настоящая сказительница? Ты в доме утех выучилась, да?

Оккула рассмеялась и облегченно вздохнула – хорошо, что уртайка не поняла, о чем они с Майей говорили.

– О Крэн, я столько сказок знаю! – воскликнула она.

– Расскажи! – взмолилась Чийя. – Про Леспу или еще про какую богиню… – Не дожидаясь ответа, она выкрикнула на всю комнату: – Идите сюда, Оккула сказку расскажет!

Девушки, сгорая от любопытства, с нетерпением столпились вокруг странной чернокожей невольницы.

Оккула молча оглядела собравшихся и наконец произнесла:

– Ну что ж, придется рассказать. Про кого? Про Леспу?

– Да, расскажи про Леспу! – воскликнула Чийя и с горечью добавила: – Про то, как она была обычной деревенской девушкой, как все мы.

Остальные согласно зашептались, но едва Оккула начала говорить, как воцарилось молчание.

16

Сказ о жертвоприношении Леспы

– Давным-давно богиня Леспа, та, что посылает нам драгоценные сны из своего мерцающего звездного дворца, была простой смертной, – нараспев произнесла Оккула. – Никто не знает, откуда она родом, все говорят по-разному: уроженцы Кебина рассказывают, что она там родилась, жители Икета настаивают, что Леспа жила в Йельдашее, но я всегда считала, что богиня начала свой путь в одной из деревень Субы, там, где Вальдерра впадает в Жерген.

– Твоя правда! – воскликнула одна из девушек. – Моя матушка оттуда родом, она мне всегда говорила…

– Вранье! – перебила ее другая. – Леспа в Саркиде родилась, все знают. Мне матушка сказывала…

– Вот видите, – примирительно улыбнулась Оккула. – Ну, я-то точно знаю, что Леспа не в моей земле уродилась. Вы пока между собой разберитесь, а я подожду.

– Нет-нет, Оккула, рассказывай! – попросила Чийя и прикрикнула на девушек: – А вы заткнитесь и слушайте.

– Так вот, жителям деревни, считай, повезло, будто радуга в землю концом уперлась, потому что таких красавиц, как Леспа, свет прежде не видывал. Вот исполнилось ей лет четырнадцать или пятнадцать. Всякий раз, как она в поле отцу обед несла, все вокруг свои дела бросали, каждому хотелось с ней словом перемолвиться, а потом домой проводить. Чуть до драки не доходило.

Жил в той деревне паренек по имени Балтис. Так ему Леспа в сердце запала, что он ни есть, ни пить не мог, ночами не спал, все терзался. Он ладный юноша был – высокий, крепкий. Подмастерьем в кузне работал. Да вы и сами знаете, по всей империи кузнецов обычно Балтисами кличут – как встретишь Балтиса, так наверняка кузнец.

Балтис с Леспы глаз не сводил, парней от нее отгонял, даже поколачивал иногда, да все впустую – он их бьет, а они знай за ней увиваются, будто мотыльки вокруг свечи. Балтис хороший работник был, только его чуть из кузни не выгнали: он как увидит, что Леспа из дому выходит, так молот бросит – и за ней.

Сам Балтис хорошо знал, что ему от Леспы надобно, а вот Леспа… Понимаете, она про любовь ничего не ведала, наивная была, словно бабочка, что непросохшие крылышки только-только расправила. Нет, она догадывалась, что хорошенькая, потому что как на улицу выйдет, так откуда ни возьмись парни выскакивают и все ее красавицей величают. Вскоре Леспа даже на реку без матери не ходила – пока девушка купалась, мать любопытных отгоняла. Ну, хоть и не понимала Леспа, чего парни от нее добиваются, внимание ей нравилось – кому ж неприятно, когда тебя нахваливают? С самого детства славилась она учтивым и ласковым обхождением, умела с людьми разговаривать и возле себя их удерживать – так всякая корова или там куропатка знает, кого к себе подпускать, а кого отваживать.

Ну, куда пчелиная матка полетит, туда и рой следом. Только матка летает высоко, за ней не всякий поспеет, а кто поспеет – дорого за это платит. В те времена, сказывают, Балтис от любви голову совсем потерял, каждый мельд на Леспу тратил, каждую свободную минутку ей уделял. В конце концов Леспа, даром что не знала, чего ей от Балтиса надобно, поняла, что не прочь с ним наедине остаться, в его объятиях понежиться да неведомой науке у него выучиться.

Как ни старалась Леспа удобную минутку улучить, ничего у нее не выходило. Отец ее, человек зажиточный, хозяйство вел справно, держал долю в рыбачьей лодке на Жергене, а потому считал Балтиса неподходящим ухажером для своей красавицы-дочери, отвадить его хотел. Вскоре Балтис перестал у дома Леспы околачиваться – никто его там не привечал, а как Леспа ему украдкой улыбалась, то родители ее ругали строго. Ну, вы сами знаете, что запретный плод слаще сладкого. Леспе стало любопытно, чего же Балтис так отчаянно добивается, да и тело ее тоже изнывало от тайных желаний, вот только раскрыть эту тайну Леспа никак не могла, хотя чувствовала, что ответ где-то рядом, как полузабытый сон, – впрочем, в то время снов на свете еще не было.

– Снов на свете не было? – ахнула Чийя.

– Конечно, – серьезно кивнула Оккула. – Откуда ж снам взяться, когда звездного дворца Леспы еще не построили?

– Ох, наверное, когда снов не было, тяжело на свете жилось, – вздохнула одна из девушек.

– Так вот, в деревне, где Леспа жила, – продолжила Оккула, – поклонялись богу Шаккарну. Вы тут из разных краев собрались, не знаю, известно вам или нет, но я вам скажу, что мне рассказывали: бог Шаккарн куда древнее Крэна и Аэрты. Над здешними землями он с давних времен властвовал, еще прежде того, как ортельгийцы своего медведя в Беклу привели, а их вот уже пять сотен лет как прогнали отсюда на остров посреди Тельтеарны. Говорят, древность народа в империи до сих пор определяют по тому, чтут люди Шаккарна или нет. Шаккарн над землей властвует, оттого в деревнях его и помнят. А еще говорят, что если Шаккарн империю оставит, то империя разрушится и никакой Крэн ее не спасет. Шаккарн – бог простых людей; роскошных храмов он не требует, ему скромных святилищ хватает, не то что богам жадных жрецов и богатых владык.

– Ш-ш-ш! – испуганно воскликнула Чийя, зажмурилась и схватила рассказчицу за руку.

– Да не пугайся ты так! – невозмутимо сказала Оккула. – И глазом не коси почем зря. Я слишком дорогой товар, здесь меня никто не тронет. Были б мы в верхнем городе – другое дело. Ну, как бы то ни было, в честь Шаккарна великий праздник устраивают в начале осени, и в какой деревне святилище есть, его украшают цветами и особыми покровами – женщины их годами ткут да вышивают. А в день праздника мужчины несут плоды своих трудов: крестьяне – овец, коз или коров, кузнецы – изделия железные, кожемяки – шкуры выделанные и так далее. Всю эту живность и предметы называют жертвоприношением Шаккарну. Незамужние девушки, как им тринадцать лет исполняется, весь год волосы растят, а в день праздника обрезают и тоже Шаккарну отдают – такое вот девичье жертвоприношение. Правда, что потом с этими волосами делают, мне неведомо.

– Как что? – удивилась Чийя. – Набивают ими подушки да тюфяки, одеяла стеганые. А как свадьбу играют, невеста с женихом на этих подушках в святилище ночь проводят – мягко, тепло, да и детей помогает зачинать.

– Спасибо, что рассказала, теперь буду знать, – улыбнулась Оккула. – Может, при случае сама попробую. А еще говорят, что у Шаккарна жрецов нет; в каждой деревне ему поклоняются по-своему, a древние ритуалы передают из поколения в поколения… Так вот, той осенью в деревне Леспы готовились к чествованию Шаккарна: святилище украсили сверху донизу, как положено. Гирлянд из трепсиса наплели для яркости; охапок планеллы нарвали, чтобы благоухало кругом. Красоту наводили две местные старухи – они много лет этим занимались и к святилищу больше никого не подпускали.

– У нас в деревне тоже такие есть, – вспомнила Майя.

– Таких везде хватает, – согласилась Оккула. – Так вот, утром перед праздником две кумушки взялись за работу: венки вязали, гирлянды развешивали, окна зелеными ветвями украшали. Наконец дошло дело до алтаря.

На алтаре лежал великолепный покров с бахромой, что свешивалась до самого пола, – его лет за двадцать до того местные женщины соткали и расшили богатыми узорами. Красивее покрова во всей округе не было, из дальних деревень на него приходили любоваться. Короче говоря, стали старухи алтарь украшать, да и пригорюнились, заметив, что покров прохудился: бахрому в нескольких местах мыши погрызли, кое-где ткань поползла, прорехи образовались.

«Ох, беда-то какая! – запричитала одна. – Некрасиво ведь! Как же все это к завтрему починить?»

«Да, некогда шитьем заниматься, еще сколько дел надо переделать!»

«А просить никого не хочется, – вздохнула первая кумушка. – Все знают, что мы всегда сами святилище украшаем. Вдруг решат, что мы не справились, засмеют и прогонят?»

Сели они на порог и стали горькую думу думать.

«По-моему, покров с алтаря снимать не стоит, – начала вторая старуха. – Он тяжелый, нам с тобой его не утащить. Вот если бы кто согласился его заштопать, сидя или лежа на полу…»

«Ну, это для молоденькой работа. Слушай, а ведь девчонку попросить легче – она и не засмеет нас с тобой, и никому не расскажет, что нам помощь понадобилась. Кто у нас в деревне есть из скромных и работящих?»

«Леспа! – припомнила вторая старуха. – Она и скромная, и работящая, и обходительная. Вдобавок дом их тут неподалеку, семья живет в достатке, наверняка и нитки цветные для штопки найдутся, все нам в расход не входить».

И вот старые сплетницы поплелись домой к Леспе, в дверь постучали.

А Балтис наш с дома красавицы по-прежнему глаз не спускал, даже когда работал – гвозди ковал или там решетки мастерил, – вот и увидел, как старухи к дому подошли, а матушка Леспы им дверь открыла. Поговорили, покивали, Леспу позвали. Ну, та вышла, улыбкой засияла, тоже кивнула, в дом вернулась, принесла рабочую шкатулку, где нитки цветные да иголки хранят. Старухи загалдели, закаркали, чисто вороны по весне.

Балтису ума хватило догадаться, что Леспа в святилище собралась, помочь старым сплетницам. А еще он сообразил, что случай представился наедине с ней побыть. От радости у него сердце так и зашлось. По счастью, кузнец в соседнюю деревню ушел договариваться с кем-то о цене на новый засов, так что Балтис инструмент побросал и бегом в святилище помчался.

Заскочил внутрь, огляделся – а там цветов полно. Он, конечно, не растерялся, быстренько букетик собрал – и сильвон, и дженнет, и белые колокольчики, – чтобы Леспе вручить, как она появится. Балтис-то воображал, что Леспа одна придет, а когда чего-то очень хочется, то верится, что так оно и будет. Вот сидел он в святилище, вздыхал, придумывал, как она придет, что он ей скажет, как цветы отдаст… И тут услышал снаружи голоса двух старух – они вместе с Леспой пришли.

Балтис знал, что старухи сразу догадаются, зачем он явился, и при Леспе на смех его поднимут. Понятное дело, вынести этого бедняга не мог, а потому решил спрятаться, только негде было: святилище крошечное, темных углов не найти. Единственное подходящее место – под алтарем. Вот туда наш Балтис и шмыгнул.

Алтарем служил большой крепкий стол, под ним Балтис и спрятался, покров его со всех сторон прикрывал. Старухи с Леспой вошли и остановились шагах в трех от алтаря.

«Как по-твоему, голубушка, сможешь заштопать покров, не снимая?» – спрашивает одна кумушка.

«Да, сайет, – отвечает Леспа. – И бахрому подошью, и прорехи заштопаю так, что незаметно будет. У меня и нитки подходящие есть».

Ну, они еще немного поговорили, а потом старухи в другой конец святилища ушли, гирлянды плести.

Леспа встала на одно колено, надела на палец наперсток и приподняла край покрова, чтобы получше прорехи разглядеть. Потом иглу к свету поднесла, стала нитку вдевать, как вдруг почувствовала, как ей ногу что-то щекочет. Посмотрела вниз – желтая кассия. Леспа подумала, что цветок с алтаря упал, и в сторону его отложила. Только нитку вдела – ногу опять защекотало, но на этот раз Леспа успела заметить и цветок, и руку со знакомым шрамом. Наша красавица тихонечко покров приподняла – а там Балтис сидит, улыбается, палец к губам подносит. А потом – хвать! – под стол ее утянул и ну целовать, да так, что Леспа даже вздохнуть не могла.

Целовал он ее, целовал, и тут одна из старух с другого конца святилища спрашивает:

«Леспа, как там дела? Ты не притомилась?»

Балтис нашу красавицу выпустил, она голову из-под покрова высунула и говорит:

«Нет, сайет, нисколечко! Я тут изнутри смотрю, нет ли где дырочек. Сейчас быстро все подлатаю».

Стала она из-под алтаря вылезать, а Балтис ее за щиколотки схватил и не выпускает.

«Балтис, отпусти!» – шепотом взмолилась Леспа, а потом вдруг поняла, что не хочет из его рук вырываться. Ее к Балтису так и тянуло, хотя родители Леспы его к ней не подпускали, держали дочь в строгости. А он тут как тут – страстью так и пышет, как пожар в лесу. Красавица Леспа сыздетства баловницей была, шалости любила – и сейчас любит, вы же знаете, – вот и решила подшутить над старухами.

«Сайет, с вашего позволения, я на пол лягу, так у меня дело быстрее пойдет, – крикнула она кумушкам. – Покров тяжелый, его на весу держать сил нет».

«Конечно, голубушка, устраивайся поудобнее, лишь бы тебе хорошо было».

– Ох, я знаю, знаю, что дальше будет! – воскликнула Чийя.

– Раз знаешь, так молчи, – с улыбкой остерегла ее Майя. – Мы-то еще не догадались. А ты дальше сказывай, Оккула.

– Так вот, Леспа накидку свою свернула, под голову подложила, улеглась на пол – голова и плечи на виду, а ноги до пояса под алтарем – и давай бахрому подшивать. Долго ли, коротко ли, поняла она, что вот-вот застонет от… ну, наверное, от удовольствия, – не знаю, что там Балтис с ней вытворял. Она и рада бы встать, да не может, потому что старухи уже поближе подошли, заметили бы, что у Леспы… одежда в беспорядке, так сказать. Вдобавок Леспа пребывала в некоторой растерянности. Как известно, Суба – край рыбацкий, Балтис форель ловил с малых лет и знал, что рыб надо подманивать, вроде как ублажать, чтоб им удовольствие доставить.

И тут Леспа не сдержалась и застонала – громко, протяжно. Старухи так и подскочили от неожиданности.

«Ах, голубушка, что с тобой? – спрашивает одна. – Ты поранилась?»

«Нет, что вы, сайет, – пролепетала Леспа, содрогаясь от неведомого прежде наслаждения. – Я тут… палец иголкой уколола».

«Ох, бедняжка! – отвечает старуха. – Больно тебе? Ничего, не бойся, скоро пройдет. А крови много?»

«Нет, чуть-чуть кровит, не страшно, – вымолвила Леспа, задыхаясь. – Мне уже гораздо лучше».

Рассказчица умолкла и с напускной суровостью оглядела своих слушательниц, которые корчились от смеха.

– Вот так всегда, – прошептала она хохочущей Майе и холодно обратилась к остальным: – Ну что, дальше сказывать?

Все дружно потребовали продолжения.

– Ну, на рынке я бы сейчас плошку по кругу пустила, за рассказ плата полагается. Вы свое задаром получаете, совсем как Балтис. Так что молчите и слушайте.

Ну вот, у красавицы Леспы в глазах помутилось, не понять, то ли она покров латает, то ли ее саму латают; такого ей прежде испытать не доводилось, голова кругом пошла. По правде сказать, боги наверняка послали Балтису силу чудесную, потому что только по волшебству парень может одновременно и клубничины есть, и рыбку ловить и при этом ни звука не издавать, – как есть божий промысел. Да и сама Леспа почувствовала, что на нее божественная благодать снизошла. Зажала наша красавица край покрова – и ну иглой сновать по-всякому, но все больше туда-сюда. Так увлеклась, что даже губу прикусила чуть не до крови. А потом как вскрикнула, забилась под алтарем, задергалась, точно сама не своя.

В это время старухи гирлянды плюща под самый потолок святилища пристраивали, от одного столба к другому. Одна залезла на стремянку, другая ее придерживала да советы давала. Тут Леспа и вскрикнула. Старухи оглянулись – а она вертится, как змея под мотыгой.

«О великий Шаккарн! – завизжали кумушки. – У бедняжки припадок! Что делать?»

«Помоги мне спуститься, – воскликнула та, что на лестницу вскарабкалась. – Держи стремянку, не выпускай, а то я упаду! Погоди, я мигом…»

Припадок их так напугал, что они замешкались за пустой суетой и только через минуту подошли к алтарю, под которым лежала утомленная, но чрезвычайно довольная Леспа.

«Что случилось, голубушка? Тебе плохо? Где болит?»

«Ах, простите, сайет, – вздохнула Леспа, торопливо прикрываясь алтарным покровом. – Судорогой ногу свело».

«Ох, бедняжка! Ничего, мы тебе сейчас поможем», – предложила одна старуха и взяла Леспу за руку.

Обе кумушки поднатужились, да только Леспу поднять не смогли – Балтис ее за ноги под столом держал, все старался платье поправить.

«Схожу-ка я за кузнецом, – вызвалась вторая старуха. – Или подмастерье его, Балтиса, позову. Он парень крепкий, быстро управится».

Как только она ушла, Леспа и говорит ее товарке:

«Ах, сайет, дайте мне водицы испить. Глядишь, мне и полегчает».

Старая сплетница поспешно ушла к ручью за водой, потом вернулась и видит, что Леспа покойно сидит у алтаря.

«Мне уже полегчало, – сказала красавица. – Только давайте мы с вами, сайет, у святилища по лужайке пройдемся, чтобы у меня в голове прояснилось».

Пока они с Леспой гуляли, Балтис незамеченным выскользнул из святилища и в кузню прибежал. Никто его отсутствия не заметил, потому как сам кузнец еще не вернулся.

Леспа в себя пришла, алтарный покров за полчаса заштопала, а вечером дома волосы остригла, в жертву Шаккарну, и большой пирог с дичью к празднику испекла.

Все ее пирог ели и нахваливали, мол, вкуснее не бывает, да только из рук красавицы Леспы съели бы и камни. А как праздник подошел к концу, прежде чем танцы начались, Леспа родителям сказала, что бабушку пойдет навестить, – старухе нездоровилось, она дома сидела, слушала, как народ веселится.

«Ну что, внученька, – прошамкала бабуся, – принесла ты жертву Шаккарну?»

«Да, бабушка, самую что ни на есть лучшую девичью жертву», – ответила Леспа.

«А пирог твой понравился?»

«Еще как понравился! Я теперь так наловчилась со скалкой управляться, что из рук ее больше не выпущу».

– Девушки, спать давно пора, – заявила Варту, появляясь в дверях комнаты. – А кто меня ночью потревожит, тому не поздоровится. Чийя, огонь в очаге погаси.

Как только толстуха заперла дверь на замок, Оккула обняла Майю за плечи:

– Ох, банзи, койка узкая, как сточная канава, но мы с тобой поместимся, правда?

– Как, при всех? – смутилась Майя.

– А что такого? – удивилась подруга. – Не мы одни друг друга утешаем, сама видишь. Вдобавок, кто знает, где завтра ночевать придется.

17

Лаллок

Майя улеглась на свою койку и крепко уснула. Проснулась она часа через два после восхода солнца. В очаге уже горел огонь, девушки завтрак готовили. Оккула еще спала. Майя принесла еду и разбудила подругу, но та вставать не торопилась.

– Нам с тобой спешить некуда, банзи, – сказала Оккула, лениво жуя ломоть свежего хлеба с медом. – За нами пришлют, только рано еще.

– Откуда ты знаешь? – спросила Майя.

– Да знаю уж. Сходи-ка ты в купальню, посмотри, что там делается.

Майя недоуменно пожала плечами, но сделала, как велено. Во дворе ее остановила Варту и приказала возвращаться в комнату, убрать со стола и подмести пол. Час спустя Майю с Оккулой позвали в купальню.

Громадную каменную лохань в полу наполнили чистой водой с ароматными травами. Майя ногой потрогала воду – теплая, приятная! Вкусная обильная еда, мягкая постель и сладкий сон заставили Майю забыть о недавних бедах. К ней вернулось счастливое расположение духа. Она торопливо сняла повязку со щиколотки, разделась и с наслаждением бросилась в воду. Отмокнув и наплескавшись, девушки принялись увлеченно пробовать друг на друге всевозможные щетки, гребни, ароматные масла и притирания.

Наконец в купальню пришла Варту и велела им вылезать из воды и одеваться.

– Вас Лаллок все утро дожидается! – проворчала толстуха. – Похоже, вы не торопитесь хозяина ублажать.

– Так мы его и ублажали, – с лукавой улыбкой заметила Оккула.

– Язычок-то попридержи, – оборвала ее Варту. – Делай что велено, а то как бы жалеть не пришлось.

Майя, неторопливо расчесывая золотые кудри, совсем забыла о том, что должна предстать перед Лаллоком. Руки ее задрожали, к глазам подступили слезы. Оккула подошла к подруге, опустилась на колени и обхватила ладонями Майин подбородок:

– Успокойся, банзи, тебя никто не обидит. И вообще, лучше уж к Лаллоку, чем зубная боль, правда?

– Но он же нас раздеваться заставит… – всхлипнула Майя.

– Вот глупышка! – воскликнула Оккула. – Да он уж насмотрелся, не сомневайся.

– Когда это?

– Да в купальне же! Угол кисейной занавеской выгородили, помнишь? Ах, ты же в домах утех не бывала, не знаешь, что там такое всегда устраивают. Некоторым нравится за другими подглядывать. Я, как кисейную занавеску приметила, сразу все поняла.

– А ты его видела?

– Нет, конечно. Для этого кисею и повесили. Но я уж постаралась, чтобы он меня хорошенько разглядел. Хорошо, что я тебя не предупредила, а то б ты от смущения не знала, куда себя девать. Воду ароматную и притирания не для уртайских коров косоглазых приготовили, а для нас, красавиц. Так что не бойся, раздеваться тебя никто не заставит – до поры до времени. Вдобавок мы же вместе к Лаллоку пойдем.

В комнате толстухи Майя встретилась с еще одной неожиданностью. Лаллок представлялся ей дородным старцем с темной бородой и в просторном одеянии, однако у стола сидел крепкий тридцатилетний мужчина – чисто выбритый и светловолосый. По простодушному убеждению Майи, одет он был с невероятной роскошью, на дильгайский манер – ярко, как цыган или как ярмарочный зазывала. В ушах блестели золотые серьги, шею обвивал алый шарф в синюю полоску, на желтой безрукавке переливалась огромная брошь с тельтеарнскими аквамаринами, а ноги обтягивали лосины из тончайшей багряной кожи. На столе перед Лаллоком лежала гора бумаг, включая послание госпожи Домриды. Когда девушки вошли, он отложил очередной лист и велел им присесть на скамью у стола. Зуно, стоявший за спиной хозяина, холодно кивнул Оккуле и что-то прошептал на ухо Варту.

– А, вот и чернокожая девушка от госпожи Домриды, – удовлетворенно произнес Лаллок с сильным дильгайским выговором. – Она тебя очень хвалила! – Он благосклонно улыбнулся Оккуле.

– Благодарю вас, мой господин, – учтиво ответила она.

– Так, ты у Домриды несколько лет провела, постельным утехам обучена… А за столом прислуживать умеешь? Про это она ничего не пишет. – Он побарабанил пальцами по столешнице.

– Да, мой господин, умею.

– Значит, в услужение к знатным господам просишься, в верхний город?

– Да, мой господин.

– Гм, знатным господам прислуживать непросто, – сказал Лаллок, хитро поглядывая на Оккулу. – Ох как непросто. Если тебе такое не по нраву, ты сразу скажи, я тебя к другому пристрою, Домрида внакладе не останется.

– Благодарю вас, мой господин. Я совсем не прочь служить знатному господину из верхнего города. Обучена я хорошо, соображаю быстро, вас не ославлю, не сомневайтесь.

Лаллок еще раз перечитал письмо.

– Что ж, если покупателю ты не подойдешь, он мне тебя вернет. Будем надеяться, что этого не случится. Похоже, Домрида в твоих способностях уверена, иначе бы не продала.

Он отложил послание, взял счеты и начал быстро перебирать костяшки.

– Прошу прощения, мой господин, – почтительно произнесла Оккула, – мне бы хотелось узнать о деньгах.

– О деньгах? – переспросил ее Лаллок.

– Да, мой господин. Госпожа Домрида обещала мне пятьсот мельдов от продажной цены.

– Ну, это если за тебя назначенную цену заплатят, – напомнил Лаллок.

– Мой господин, умоляю, войдите в мое положение, – начала Оккула. – Я упросила госпожу Домриду меня вам продать, чтобы и вам славу принести, и себя не обидеть. Денег мне нужно немного, и я их с умом употреблю, к вашей же выгоде.

– Что ж, ради Домриды мы что-нибудь придумаем, – нетерпеливо ответил Лаллок. – А что твоя подруга? – Он повернулся к зардевшейся Майе. – Нам о ней ничего не известно. Случайное приобретение, а, Зуно? Сверх положенного в Тонильде оброка?

– Да, мой господин. Мегдон… – начал Зуно.

– Прекрасно, прекрасно, – пробормотал Лаллок, разглядывая Майю, и восторженно потер руки. – И где ее Мегдон приобрел?

– Как мне объяснили, мой господин, – протянул Зуно, – Мегдон или Парден, в общем, наши люди в Тонильде, проезжая через Мирзат, встретили женщину, которая вознамерилась продать девчонку. Разумеется, они товар осмотрели и незамедлительно заключили сделку. Ничего удивительного, сами видите.

– И как дорого она им обошлась?

– Счет за нее я вчера Варту отдал, вон он, на столе лежит.

– Нет, ты мне сам скажи, что, по-твоему, Мегдон за нее заплатил. Ты ему веришь?

– В нашем деле я никому, кроме вас, не верю, мой господин, – ответил Зуно. – Мегдон девчонку приобрел у невежественной крестьянки. В счете сумма указана. Сами понимаете, что такую девушку за пустячные деньги нигде не купишь. Ну, в конце месяца Мегдон свои расходы нам представит, там и посмотрим.

Наступило молчание.

– Кто тебя продал? – спросил Лаллок у Майи.

– Матушка, – еле слышно прошептала бедняжка.

– Мачеха? – уточнил Лаллок.

– Нет, мой господин.

– Тебя родная мать продала? С чего бы это?

– Не знаю, мой господин.

Лаллок потянулся через стол, ухватил Майю за подбородок и, приподняв ей голову, пристально посмотрел в глаза:

– Ты распутничала? Забрюхатела? Или убить ее хотела? Ну-ка, признавайся!

Майя отшатнулась и, закрыв лицо ладонями, зарыдала взахлеб. Оккула начала ее успокаивать, Варту досадливо прищелкнула языком, а Лаллок снова забарабанил пальцами по столешнице.

– Приструнить ее, мой господин? – спросила толстуха.

– Нет, пусть себе плачет. Главное, чтобы была здорова и не в тягости. Мы ее сразу продадим, хорошую цену выручим.

– Мой господин, а вы не хотите продать ее вместе со мной? – предложила Оккула.

– И не надейся, дурочка. За тебя одну четырнадцать тысяч обещано, а может, и на пятнадцати сторгуемся, – возразил Лаллок. – Вдвоем вы покупателю в целое состояние обойдетесь.

Майя ахнула, вцепилась в Оккулу и заплакала еще горше. Варту подбежала к девушкам, встряхнула Майю и закрыла ей рот рукой.

– Уведи ее отсюда и успокой, – велел Лаллок толстухе. – Только чтоб следов не осталось. Смотри мне, товар не попорть! Зубы не выбей, как в прошлый раз. Лучше узнай, здорова она или нет.

Как только Варту вывела Майю из комнаты, Оккула заговорила:

– Мой господин, я вам сейчас расскажу все, что мне доподлинно известно. Майя мне все сама выложила, как на духу: ее отчим соблазнил, больше у нее никого не было. Семья бедная, живут впроголодь, мать на сносях, а дочь продала из ревности, когда отчим по делам уехал. Так что девушка вполне здорова и не беременна.

– А почему ты хочешь, чтобы я вас вдвоем продал? – уточнил Лаллок.

– Видите ли, мой господин, мы друг с дружкой поладили, – призналась Оккула. – Кроме того, я о вашей выгоде пекусь. Майя – девчонка молодая и неопытная. Я ее лучше всех нужной науке обучу, потому что она мне доверяет и меня не боится. Вдобавок мы друг дружку оттеняем – я чернокожая, она беленькая. Это многим по нраву придется, а вам славы прибавит. Вот я за ней и пригляжу, она свое смущение переборет, пугаться будет меньше. – Оккула мельком взглянула на Зуно. – Помните, мой господин, как она в Хесике испугалась? Ну, на постоялом дворе.

– Гм, не время сейчас об этом вспоминать… – Зуно помолчал и добавил: – Впрочем, ты дело говоришь. По здравом размышлении, мой господин, девушек и впрямь выгоднее продавать вдвоем. Если, конечно, разумную цену назначить.

Лаллок задумался. Домрида предупреждала его, что чернокожая невольница не только обладает необычной внешностью, но и отличается острым умом, а потому наверняка далеко пойдет, особенно в Бекле. Может, станет наложницей какого-нибудь важного барона или шерной, умело удовлетворяющей прихоти пресыщенных богатеев-сластолюбцев. Кто знает? Доходы от торговли наложницами выражались не только в звонкой монете, хотя за хорошо обученных молоденьких рабынь и впрямь платили немалые деньги. Нет, искусную наложницу не стоило настраивать против себя – впоследствии она может занять высокое положение в обществе и стать источником важных сведений. Вдобавок Лаллок припомнил, что один из его приятелей, работорговец Хосейн, лет шесть или семь назад успел укрыться от гнева Леопардов по своевременному совету одной из своих бывших рабынь.

– Ну что ж, – вздохнул Лаллок. – Попробуем продать вас обеих. Только ты особо не надейся, Оккула. Покупатель – человек богатый, но неизвестно, согласится ли он на нашу цену. Так что без обид, ладно?

– Конечно, мой господин.

– Твою долю денег я тебе сейчас отдам, пока никто не видит. Тебе есть где их спрятать?

– Да, мой господин.

– В верхний город мы сегодня же поедем. У тебя есть что надеть?

– Да, мой господин, мои наряды при мне. Надеюсь, вам понравится. Только вот подруге моей хорошо бы платье подобрать.

– Подберем, не волнуйся. И причешут ее, как полагается. А ты иди пока, успокой ее. Негоже к покупателю зареванную девчонку вести.

– Не беспокойтесь, мой господин, я обо всем позабочусь.

Час спустя Майя, причесанная и надушенная, в новом облегающем зеленом платье с белой оторочкой и низким вырезом, вместе с Оккулой сидела в занавешенном паланкине, направляясь по улице Оружейников к Павлиньим воротам – единственному входу в верхний город. Лаллока, девушек и рабов-носильщиков провели в крохотное помещение в толще стены, известное как Лунный притвор. Там их обыскали и подтвердили личности входящих. Даже Лаллок, известный работорговец, вынужден был подвергнуться суровому досмотру – Леопарды весьма заботились о своей безопасности. Обыскали даже паланкин. Наконец привратник налег на рукоять подъемного механизма, и тяжелая створка ворот скользнула вверх, открыв дорогу в верхний город. Лаллок и его спутники проследовали к домам богачей на восточном берегу озера Крюк, точнее, в особняк Сенчо-бе-Л’вандора, верховного советника Бекланской империи.

Часть II. Рабыня

18

Сенчо

В седьмой год правления Дераккона досточтимому Сенчо-бе-Л’вандору, верховному советнику Бекланской империи, одному из самых богатых и влиятельных людей в стране, стоявшему во главе Леопардов, исполнилось сорок пять лет.

Мать его была шлюхой в нижнем городе, отца он не знал. К десяти годам Сенчо выучился торговать и воровать; вдобавок миловидное обличье и учтивое обхождение помогали ему удовлетворять плотские желания взрослых – как женщин, так и мужчин. Мать тем временем спуталась с воровской бандой, а потом, оказавшись причастной к убийству, перебралась через Врако и попала в Зерай, бросив сына на произвол судьбы. Так и случилось, что дворецкий Фравака, богатого торговца железом, в один прекрасный день обнаружил на заднем дворе хорошенького мальчишку, выпрашивающего объедки с кухни. В обязанности дворецкого входило потакать извращенным вкусам хозяина, поэтому он пригрел мальчугана, нашел ему занятие в доме и через пару недель, убедившись в справедливости своих подозрений, привел юного подопечного к Фраваку.

Торговец, разнежившись на солнышке во дворе особняка, лениво сунул мальчику руку под рубаху, облапил его, ущипнул, расспросил о прошлых приключениях и потребовал продемонстрировать свои умения. Чуть погодя удовлетворенный Фравак задремал, но прежде велел дворецкому увести Сенчо и подготовить его к новым обязанностям.

Десять или двенадцать недель Сенчо провел взаперти, в роскошно обставленной спальне верхнего этажа. В спальне был балкон и отдельная купальня. К Сенчо приставили рабыню, молчаливую гельтскую девушку, которая заботливо ухаживала за ним, умащала благовонными маслами и – самое главное – откармливала.

Мальчика заставляли есть беспрестанно, с утра до вечера, – кормили вкусно, обильно и во все увеличивавшихся количествах. Если он отказывался от еды, то его пороли гибкой розгой и оставляли рыдать на толстом мягком ковре. Если он съедал больше, чем требовали, то его осыпали щедрыми дарами – драгоценными шкатулками, резными гребнями и всевозможными украшениями. Когда ему давали деньги, он посылал рабыню на рынок за излюбленными лакомствами. В перерывах между едой и сном Сенчо нежился на солнце, дабы кожа его не приобрела мертвенно-бледный оттенок. Вдобавок его обучали чтению, письму, пению и особой науке ублажать хозяина.

Спустя три месяца Сенчо привык к изысканной пище и растолстел, как откормленный каплун. Хитрости он не утратил, зато сил и энергии прибавилось. На пухлом теле появились аппетитные ямочки, живот округлился, как тыква, кожа золотилась от солнца. Наконец хозяин счел его вполне пригодным к исполнению своих непосредственных обязанностей.

Каждый вечер к возвращению хозяина Сенчо наполнял ванну, помогал Фраваку совершать омовение, умащал его благовонными маслами, растирал и разминал его тело: летом на балконе, а в дождливый сезон – в теплой спальне. После этого он отводил хозяина в столовую, где прислуживал ему за ужином: нарезал мясо, подавал овощи и сыр, наливал вино, смешивал крепкие напитки и готовил соблазнительные лакомства. Торговец пристально следил за его хлопотами, потом удовлетворенно вздыхал и отсылал прочих слуг. Оставшись наедине с мальчиком, Фравак снимал с него одежду, увлеченно ласкал нагое тело, а потом заваливал Сенчо на ложе и овладевал им сзади.

Сенчо, обладая острым и проницательным умом, прекрасно осознавал все выгоды своего положения. Разбогатевший торговец старел, но по-прежнему требовал новых мальчиков для утех. Сенчо относился к ним по-дружески, без ревности и без злобы, расхваливал хозяина и не упускал возможности напомнить Фраваку, что обучает новичков искусству ублажать. Постепенно роль Сенчо в доме торговца изменилась: из катамита он превратился в сводника. В любимчиках у торговца задерживались только те, кто старался произвести благоприятное впечатление на Сенчо. Юноша с готовностью обучал новичков необходимым умениям, потому что самому ему давно надоело услаждать торговца; к тому же он предпочитал женщин, а проводить ночи в постели Фравака ему претило. Впрочем, хозяин не возражал, когда шестнадцатилетний Сенчо развлекался с девушками у себя в спальне, и временами украдкой подглядывал за своим подопечным.

Расторопный юноша охотно помогал Фраваку в торговых делах и не упускал возможности как можно больше узнать о тонкостях торговли металлом и рудой. Он познакомился с другими дельцами и владельцами складов, рудников и плавилен, вошел к ним в доверие и по крупицам собирал выгодные для Фравака сведения. Один торговец медью давно и настойчиво домогался Сенчо. Юноша украдкой навестил дельца, исполнил то, что от него ожидалось, и расслабился в ванне. Тем временем к торговцу медью пришел по делу его приятель, тоже купец, который не преминул воспользоваться искусными услугами Сенчо. Потом юноша притворился, что его клонит в сон после энергичных физических упражнений, а мужчины за бокалом вина принялись открыто обсуждать свои деловые намерения. Обо всем услышанном Сенчо немедленно доложил Фраваку, что не только спасло торговца от неминуемого разорения, но и принесло ему немалую выгоду.

Фравак сообразил, что Сенчо обладает весьма проницательным умом – подслушанный ранее разговор касался сложных сделок и не всякий молодой человек оценил бы его значение, – а потому предоставил юноше возможность досконально освоить торговое дело. Однажды Фравак послал Сенчо в Гельт с чрезвычайно важным поручением, и юноша не только прекрасно справился с задачей, но и привез из поездки очаровательного мальчика, купленного на руднике специально для Фравака. Изучая торговую премудрость, Сенчо изобретал множество хитроумных ухищрений для того, чтобы стареющий делец проводил как можно больше времени в праздности и роскоши. Вскоре Фравак во всем полагался на юношу.

Однако же Сенчо никогда не обманывал своего хозяина, понимая, что торговец и в старости деловой хватки не растерял, а потому с легкостью заметит любую попытку мошенничества. Сенчо метил гораздо выше. Все счета он составлял аккуратно, дела вел честно и точно и сообщал Фраваку только надежные, проверенные сведения. Сам юноша жил скромно, денег на ветер не бросал, а удовольствия находил на стороне, так чтобы Фравак об этом не узнал. Рабынь и служанок в доме Фравака он не трогал, за исключением тех случаев, когда хозяину самому хотелось развлечься. Таким образом, одинокий старик наконец-то поверил, что Сенчо – его единственная надежа и опора, а потому заслуживает благодарности. Торговцу хотелось ощутить себя по-настоящему щедрым к человеку, заслуживающему доверия.

Однажды весной, когда Сенчо минуло двадцать пять лет, Фравак сообщил, что назначил юношу своим наследником и за верную службу передаст ему бразды правления своим делом. Сенчо вовсе не горел желанием всю жизнь торговать железом, а потому сообразил, что следующий шаг необходимо сделать немедленно, пока Фравак не изменил своего решения.

Убийство хозяина Сенчо подстроил с необычайной легкостью. В то время у Фравака было два любимчика: десятилетний йельдашейский мальчишка, смешливый и донельзя развращенный, и тринадцатилетний катриец, очаровательный смуглый паренек, попавший в рабство во время набега на северную окраину Дарай-Палтеша. В доме его не любили – он плохо говорил по-беклански и считал жителей империи врагами. Поначалу Фравак предпочитал катрийца, но вскоре в нем разочаровался и приблизил к себе покладистого йельдашейца, который изо всех сил стремился ублажить хозяина. Как-то ночью Сенчо вошел в хозяйскую спальню, заколол спящих Фравака и йельдашейца, подбросил нож в постель катрийца, а после этого, как полноправный наследник и преемник торговца, обратился к властям с трогательной мольбой смилостивиться над юным преступником и даровать ему скорую смерть. Разумеется, Сенчо хорошо понимал, что под пытки катрийца отдавать нельзя, потому что пыточных дел мастера умеют отличать правду ото лжи и настоятельные уверения мальчика в невиновности не пройдут незамеченными.

Унаследовав торговое дело Фравака, Сенчо поначалу конкурировал с другими торговцами железом, затем попробовал свои силы в торговле тканью, канатами и драгоценными камнями. На удовлетворение своего чревоугодия и похоти он денег не жалел, но пуще всего алкал иного – власти. Фравак был хорошим торговцем, но чересчур осторожным дельцом и, хотя торговал он металлом, необходимым для изготовления оружия и доспехов, никогда не искал связей с бекланскими военачальниками. В отличие от бывшего хозяина, Сенчо только к этому и стремился.

В то время Бекланская империя была полуварварской страной: дороги и средства сообщения находились в зачаточном состоянии, а единой централизованной власти как таковой не существовало. Из-за своего выгодного географического положения Бекла, разумеется, стала естественным средоточием торговли. За сотни лет до этого бекланские бароны, предки Сенда-на-Сэя, державшие под своим контролем важные торговые пути, стали взимать поборы с путников и купцов, чей путь лежал через город. В руках баронов оказалась власть над важным населенным пунктом, который обеспечивал и поддерживал существование провинций, и за эту привилегию обитатели окраинных земель рады были платить. Впоследствии, с ростом богатства, величия и мощи Беклы, к бекланским правителям стали обращаться за защитой: Лапан искал союзников против Йельды, Урта – против Палтеша и так далее. Владыки города предпочитали поддерживать шаткое равновесие сил. Выплата дани совершалась деньгами, скотом или рабами, а иногда – заключением выгодного союза, который увеличивал и без того растущее влияние города.

Постепенно власть Беклы распространилась на огромную территорию – от Белишбы до Врако, от Йельды до Тельтеарны. Бекланские правители взимали налоги и обзавелись постоянно действующей армией, в которой служили жители окраин, однако провинциальные бароны все еще обладали определенной независимостью. К примеру, когда в Саркиде ввели новые налоги и туда послали войска, дабы следить за порядком, саркидский полк, перейдя границу, дезертировал в полном составе. Бекланская армия столкнулась с небывалым сопротивлением местного населения, после чего через год о новом налоге решили забыть, чтобы сохранить видимость власти над страной. Правители Саркида вели род от легендарного героя У-Депариота, а сами саркидцы были людьми гордыми и независимыми. Случившееся ясно показало, что провинциальные бароны обладают весомым влиянием в своих владениях.

Правители окраинных земель ежегодно собирались во дворце Баронов на Леопардовом холме, в дни весеннего праздника, посвященного ритуальному союзу благой владычицы и бога Крэна. На этих встречах приносились клятвы верности, обсуждались насущные дела империи и согласовывались дальнейшие планы. Потомки баронского рода на-Сэй давно усвоили, что устрашение только отчасти помогает удержать власть. Намного важнее были, во-первых, привилегии, которые можно даровать и отнимать, – поддержка в час бедствия, помощь в строительстве дорог, соблюдение законности и установление правопорядка; а во-вторых, разумное отношение к провинциальным распрям – в междоусобицы не вмешивались, пока об этом не просили.

На западных границах империи вот уже много лет шла затяжная, бесконечная война с Терекенальтом – небольшим королевством, размером с две бекланские провинции. Терекенальтцы отличались воинственным нравом и невероятной преданностью правящей династии. Местность не подходила для развернутых военных действий, и вся война сводилась к мелким вооруженным стычкам, набегам, поджогам и грабежам. Впрочем, время от времени какой-нибудь капитан, желая зарекомендовать себя перед командованием, устраивал отчаянную масштабную вылазку. Для враждующих сторон двадцать лиг границы по реке Жерген служили серьезным препятствием, однако же войска ее часто пересекали, стремясь нанести противнику урон и захватить как можно больше добычи.

В основном борьба шла за территорию Субы – топкого, трясинного края, на западе граничащего с Жергеном, а на востоке – с его притоком, Вальдеррой. На заболоченных землях Субы, среди озер и бесчисленных ручьев, с незапамятных времен обитали рыбаки, привычные к сырости и туману. Коренные обитатели Субы строили жилища на островах или на сваях над водой, промышляли ловлей рыбы и умело управлялись с плотами и рыбацкими челнами. Бекланцы считали реку Жерген естественной границей между империей и Терекенальтом, а короли Терекенальта утверждали, что граница проходит по реке Вальдерра. Время от времени терекенальтская армия вторгалась в Субу – насколько позволяли болота, – а правители Бекланской империи, полагая своим долгом ответить на дерзкое вторжение, отправляли туда войска, чтобы предотвратить дальнейшую угрозу Урте и Палтешу.

К западу от Жергена лежала Катрия, терекенальтская провинция, на севере которой простиралось дремучее Синелесье – непроходимый древний бор. Столице Катрии, Керилю, не раз грозили бекланские отряды, но взять город с боем пока не удавалось.

Так обстояли дела через несколько лет после того, как Сенчо унаследовал состояние Фравака. В это время к власти в обеих странах пришли те, чье появление, с одной стороны, подстегнуло желание Терекенальта захватить Субу, а с другой – подорвало мощь Палтеша, а значит, и самой империи.

Престол Терекенальта занял король Карнат, буйным нравом превосходивший своих воинственных предков. Высоченный мужчина могучего телосложения, почти великан, он внушал подданным безмерное восхищение и почтение и обрел славу бесстрашного правителя. Рассказы о его дерзких подвигах передавались из уст в уста. Вдобавок он обладал зачатками дипломатических способностей и постоянно увещевал и улещал баронов на окраинах Бекланской империи. Поговаривали, что его лазутчики и посредники действуют даже в Хальконе, глухом горном крае между Тонильдой и Йельдой, хотя доказательств этого предъявить никто не мог. Итак, очевидно было, что Карнат Длинный готовится к окончательному захвату Субы.

В то же время внезапно скончался правитель Палтеша, верховный барон Кефиальтар-ка-Воро, и власть унаследовала его дочь, семнадцатилетняя Форнида, что вызвало пересуды и кривотолки. Форнида была единственным ребенком Кефиальтара. Барон давно предполагал, что после его смерти начнется борьба за власть, и пытался выдать дочь замуж за подходящих избранников, но безуспешно: Форнида умудрилась дважды расстроить ненавистные союзы – неслыханная дерзость в стране, где дочери покорно исполняли отцовскую волю. В пятнадцать лет она отвергла Ренва-Лорвиля, храбреца и героя, старшего сына прославленного палтешского военачальника. Милый и обходительный юноша с удивлением осознал, что испытывает неясный страх перед Форнидой и в ее присутствии теряет мужество. Сама Форнида вела себя безупречно и во всем следовала велениям отца, однако же без слов давала понять, что презирает Ренва-Лорвиля, и постоянно выставляла его на посмешище. Вскоре даже Кефиальтар не мог без содрогания слышать учтивых речей и любезного смеха дочери, за которыми скрывалась тайная издевка. Юноша, сраженный язвительностью и презрением Форниды, осознал, что не сможет взять ее в жены, и чуть ли не в слезах пришел к верховному барону, умоляя расторгнуть помолвку.

Вторая попытка выдать Форниду замуж тоже провалилась и получила еще бóльшую огласку. В мужья девушке прочили Эвд-Экахлона, сына и наследника верховного барона Урты, – предполагаемый брак способствовал укреплению связей между провинциями, тем самым давая отпор притязаниям Терекенальта. Эвд-Экахлон, юноша неглупый, но флегматичный, особой чувствительностью не отличался: его не выводили из себя ни язвительные насмешки, ни холодность, ни напускное радушие. Отец Форниды, человек добрый и сердечный, решил, что нежелание дочери выйти замуж объясняется страхом перед супружескими обязанностями. Дабы не допустить повторения случившегося с Ренва-Лорвилем, Кефиальтар попытался объяснить Форниде, в чем заключается ее дочерний долг и как важен ее брак для безопасности страны. Девушка, покорно выслушав отца, согласилась встретиться с женихом и заключить помолвку.

За неделю до свадьбы, в полнолуние, Форнида сбежала. Вместе с ней исчезли ее служанка Ашактиса и два матроса с барки Кефиальтара на Жергене, что несли вахту в ту ночь, – неизвестно, сговорилась с ними Форнида заранее или нет. Беглецы отплыли лиг на десять, прежде чем их хватились, и отряд, отправленный в погоню за легкой, быстрой шлюпкой, вернулся ни с чем. Кефиальтар тревожился за судьбу любимой дочери – в низовьях Жергена начинались владения Катрии.

Шесть дней спустя, проплыв по Жергену и Тельтеарне почти семьдесят лиг, Форнида высадилась на Квизо, священном острове ортельгийцев, и попросила убежища у тугинды – среди ее жриц, которые никогда не отказывали в помощи беглянкам, неповинным в тяжком преступлении. Здесь Форнида провела два месяца, а слух о ее дерзком поступке разнесся по всей империи, от Ортельги до Урты и Дарая.

Тем временем Кефиальтар погиб в стычке с катрийцами.

Форнида, девушка сильная и энергичная, вернулась в Дарай пешком, через Гельт и Беклу. На путешествие у нее ушло три недели. Сопровождали ее верная Ашактиса и ортельгийцы – двоих матросов простыл и след. По возвращении Форнида призвала баронов и военачальников, объявила, что она, полноправная наследница Кефиальтара, намерена единолично править Палтешем, и потребовала принести клятву верности.

Требование Форниды обрушилось на провинцию, как град на пшеничное поле. До сих пор считалось, что своевольная девушка сбежала от жениха потому, что у нее был иной, тайный избранник. Впрочем, противники ее брака с Эвд-Экахлоном поддерживали Форниду и, невзирая на ухудшившиеся отношения между Палтешем и Уртой, утверждали, что медлительный уртаец – неподходящий жених для бойкой и смелой красавицы. Долгое время ходили слухи, что она влюблена в отчаянного смельчака из простолюдинов, однако никто не знал, в кого именно.

Такое снисходительное отношение к выходкам Форниды во многом объяснялось тем, что она слыла необыкновенной красавицей. Слава о ее красоте разнеслась далеко за пределы Беклы. На прекрасном бледном лице девушки сверкали огромные зеленые глаза, по плечам рассыпались густые пряди золотисто-рыжих волос, излучавшие неземное сияние. При ее появлении люди очарованно замирали, будто завидев великолепный закат или стаи пурпурных кайнатов, возвращавшихся с зимовки в родные края. Эта красота, что не раз усмиряла отцовский гнев, облекала Форниду невероятной властью. Противиться ей было бесполезно – все возражения немедленно отметались, а все желания тут же исполнялись.

Однако же родственники Форниды с материнской стороны таили дурные предчувствия, ибо вкупе с красотой девушка обладала весьма своеобразными пристрастиями и наклонностями. Кефиальтар был слишком занят военными кампаниями и делами провинции, а жена его, женщина праздная и безучастная, воспитанием дочери не интересовалась. Форнида росла среди прислуги, жадно усваивая нравы простолюдинов: колкую язвительность, хитроумное плутовство и умение любыми способами добиваться своего, а также твердую уверенность в необходимости запугивания, безудержную алчность, пренебрежение своими обязанностями и убеждение в бесполезности любых моральных принципов. Никто пока не догадывался, чему еще она выучилась, но иногда украдкой поговаривали, что четырнадцатилетняя Форнида – вместе с верной служанкой Ашактисой – с превеликим удовольствием наблюдала с балкона своей опочивальни, как во дворе хряк покрывает свинью.

С людьми она сходилась легко, держала себя уверенно и даже в юном возрасте без смущения вела разговоры с вассалами отца, хотя предпочитала общество солдат, егерей и торговцев, а крестьян не любила, считая их недалекими и глупыми.

Наконец бароны сообразили, что Форнида не намерена связывать себя брачными узами, а желает править Палтешем, и всерьез обеспокоились. В Бекланской империи не существовало обычая наделять женщин властью, однако закон этого не запрещал. По традиции, если в семье не было сыновей, то наследовал муж старшей дочери, а если дочери были незамужними, то право наследования переходило к старшему родственнику – родному или двоюродному брату. Родичи Форниды по материнской линии неустанно напоминали девушке, что ничего подобного прежде не позволяла себе ни одна женщина. И все же закон считал притязания Форниды справедливыми, что само по себе тревожило: не пристало семнадцатилетней девушке в одиночку править провинцией, да еще и в военное время. Кто же возьмет на себя ответственность управлять Палтешем?

Разумеется, Форнида могла бы избрать в советники нескольких баронов и править, следуя их наущениям, – в этом случае мелкая знать тоже встала бы на ее сторону. Однако подобная рассудительность была не в характере Форниды. Своевольная, упрямая, властная и непредсказуемо изменчивая, она обожала дразнить старых отцовских друзей и поступать вопреки всем правилам приличия. Ей нравилась роскошь и легкомысленные развлечения; она ничем не гнушалась ради удовлетворения своих желаний, но прекрасно сознавала, что появление мужа или любовника уменьшит силу ее красоты, а потому старалась не давать повода для обвинения в распутном поведении. Как выяснилось впоследствии, в этом Форниде помогли естественные наклонности.

Другую уже давно бы строго отчитали и заставили подчиниться воле родных. Дядья пытались стращать своенравную племянницу, надоедали советами и просьбами и даже умоляли, но принудить так и не смогли: по закону власть в провинции неопровержимо принадлежала Форниде. Упрямицу решили посадить под домашний арест, пока не образумится, но как только палтешцы об этом прознали, то пригрозили бунтом, и всеобщую любимицу пришлось выпустить.

Постепенно установилось шаткое равновесие. Форнида, настаивая на власти над провинцией, на самом деле управлять не собиралась, считая это делом скучным и нудным. Красавице хотелось развлекаться и тратить деньги – чем больше, тем лучше. Без должного надзора она за пять лет разорила бы Палтеш, а затем продала бы провинцию тому, кто хорошо заплатит. Ее родственники, хорошо понимая опасность, грозящую их краю, наконец решили положить племяннице щедрое содержание, с тем чтобы править от ее имени.

Поначалу Форниду это устраивало. К сожалению, родственники ее недооценили. Знай они, на что она способна, то, несомненно, наняли бы убийц. Первое время Форнида жила в Дарае, бездумно расходуя не только свое содержание, но и деньги влюбленных в нее молодых людей. Среди тех, кто не имел отношения к управлению провинцией, Форнида пользовалась огромным уважением – по всему Палтешу ходили рассказы о ее дерзких выходках и безрассудных поступках: то она выслеживала подстреленного леопарда, то на спор взбиралась на отвесную скалу, то прыгала с обрыва в стремнину Жергена.

Потом в Дарае Форниде наскучило, и она стала наведываться в Беклу, где привлекла внимание всех юношей верхнего города. Она купила там особняк и начала устраивать роскошные приемы. Некоторые возмущались бесстыдной распущенностью девушки – в Бекланской империи женщин из хороших семей держали в строгости, – но многие утверждали, что Форнида себя блюдет, так что ее непорочность сомнению не подвергали, зато восхищались ее живостью и бойким характером. Она проводила время не только в обществе юношей из благородных семейств, но и с людьми влиятельными, приглашала к себе военачальников и важных господ, а потому считалось, что Форнида намерена подыскать себе подходящего мужа, который смог бы от ее имени управлять Палтешем.

В то время империя переживала необычайный подъем из-за умелого использования природных богатств и расширения торговых связей за пределы Йельды. Разбогатели не только родовитые землевладельцы, но и те, кто так или иначе имел отношение к предметам роскоши, – строители, каменщики, ремесленники, купцы и торговцы рабами, металлами и драгоценностями. Сенчо не упускал ни единой возможности обзавестись связями в верхнем городе и с готовностью ссужал деньги неразборчивым представителям знатных родов, что давало ему определенную власть над правящей верхушкой.

Сенчо много раз бывал на приемах у Форниды, но она не сразу обратила на него внимание, а когда заметила, то сочла презренным низким купцом – он не был ни воином, ни охотником, не отличался ни силой, ни ловкостью и славился только чревоугодием и любовью к распутству. К презрению Сенчо отнесся с тем же равнодушием, с каким военачальник, ведущий армию в бой, относится к суровым погодным условиям. Его поведение словно бы говорило: «Меня не задевают ни презрение, ни оскорбления, ни плевки в лицо. В один прекрасный день ты поймешь, что я предлагаю тебе нечто выгодное нам обоим».

В Форниде взыграло любопытство. Ей хватило опыта догадаться, что Сенчо задумал нечто большее, чем удовлетворение плотских желаний. Он был богатым и хитроумным дельцом, в то время как самой Форниде хотелось лишь купаться в роскоши; восхищались ею только люди безрассудные и беспринципные (верховный барон Сенда-на-Сэй, к примеру, совершенно не принимал ее в расчет и все переговоры вел только с родственниками Форниды в Палтеше).

В конце концов она решила пригласить Сенчо на ужин, чтобы все выпытать. В зале Брамбовой башни Форнида велела служанкам удалиться и осталась наедине с Сенчо, но ни в тот вечер, ни в последующие встречи так ничего и не узнала – дельцу всего лишь хотелось возбудить ее любопытство и внушить ей доверие. Сообщить Форниде о своих планах он намеревался после того, как все будет готово. Впрочем, он ссудил ей значительную сумму денег.

Спустя десять месяцев, к очередному приезду Форниды в столицу, Сенчо решил, что пришло время для откровенной беседы. К тому времени Форнида давно растратила свое годовое содержание и задолжала огромные суммы палтешским и бекланским ростовщикам. Об этом она сообщила Сенчо за ужином в его особняке, но денег просить не стала, понимая, что он сам предложит ей ссуду, если это входит в его планы. Сенчо, с аппетитом поглощая пирог с персиками и миндалем, внимательно выслушал Форниду и наконец рассказал ей о своем предложении.

У Форниды заколотилось сердце, кровь застучала в висках от неимоверного возбуждения: план Сенчо, рискованный, жестокий и беспощадный, сулил такие невероятные выгоды, что она едва не отдалась обжоре прямо за столом. Удержало Форниду лишь понимание того, что подобный поступок вызовет брезгливое отвращение Сенчо. В мире, доступном только избранным, плотские утехи – зард и терть – не имеют особого значения. Распространенные, легкодоступные качества, вроде красоты и внешней привлекательности, Сенчо не занимали. Он приглашал Форниду присоединиться к избранному кругу глубоко развращенных людей, жаждущих иных, холодных и жутких удовольствий. Отказ от такого приглашения свидетельствовал бы о том, что вызывающее поведение Форниды – не что иное, как напускная бравада.

Итак, предложение Сенчо заключалось в следующем: уничтожить существующих правителей Дарай-Палтеша. Для этого необходимо было заручиться поддержкой армии, убить родственников Форниды и всех тех, кто стоял у власти, после чего Форнида сможет жить в свое удовольствие и сорить деньгами без счета. Сенчо вызвался все подготовить сам, подкупить всех, кого необходимо, а также отправить в Палтеш доверенных людей – бывших наемников, – которые способны поднять войска на бунт и осуществить переворот.

Легкость, с которой Сенчо относился к убийству, хладнокровную алчность, коварство и вероломную жестокость дельца Форнида восприняла как откровение. Внезапно ей стало ясно, что именно этого она и добивалась своим вызывающим поведением, вопреки мольбам и уговорам родных и близких. Она считала себя любительницей развлечений и ценителем удовольствий, однако все ее дерзкие и отчаянные выходки теперь выглядели детской игрой. Она осознала, что рождена для иного: ей суждено обладать неимоверной властью.

В это Форнида уверовала еще сильнее после встречи с доверенными людьми Сенчо. Тридцатилетний Хан-Глат, освобожденный раб, свыше десяти лет прослужил в армии, где зарекомендовал себя опытным строителем укреплений и прочих оборонительных сооружений. Вполне естественно, что сейчас ему хотелось проявить себя на службе в Палтеше.

Его приятель Кембри-Б’саи, младший сын обнищавшего лапанского барона, угрюмый чернобородый великан, был настоящим воином. Кровь его не страшила. По неизвестной причине он разочаровался в армейской службе и возненавидел Сенда-на-Сэя, считая, что верховный барон нарочно не допускает его возвышения.

Спустя два года план был приведен в исполнение. Форнида лицемерно втерлась в доверие к родственникам, изобразила искреннее раскаяние и убедила их в своем полном послушании, что дало ей прекрасную возможность в ночь переворота отравить обоих дядьев. Тем временем Хан-Глат и Кембри подняли мятеж в войсках и убили палтешских военачальников в Дарае.

В подобных делах один шаг влечет за собой другой. Сенчо и Кембри это предвидели, а Форнида – нет. Сенда-на-Сэй, верховный барон Беклы, не обращал внимания на междоусобные розни провинциальных баронов, но открытого мятежа допустить не мог. Палтешский переворот серьезно ослабил положение империи. Бекле грозила война с Терекенальтом, и только начало сезона дождей задержало вторжение короля Карната в Субу, – впрочем, Кембри это предугадал. Сенда-на-Сэй призвал Форниду в столицу и потребовал от нее объяснений.

Сначала Форнида сказалась больной, потом напомнила о невозможности пройти двадцать пять лиг по раскисшим дорогам, хотя сама всю зиму беспрепятственно передавала с посыльными сообщения для Сенчо. Верховного барона удерживали в столице неотложные дела чрезвычайной важности, с которыми его предшественники прежде не сталкивались.

Сенда-на-Сэй совершенно не учел, а потом и недооценил глубочайшие изменения в общественном устройстве империи, вызванные ростом торговли и накоплением богатства в низших слоях населения. Прежде Бекланская империя была страной, где правили родовитые землевладельцы, но потом в ней резко увеличилось число зажиточных, а то и вовсе чрезвычайно богатых купцов и ремесленников, требующих признания и власти, соизмеримой с их доходами, с которых они платили немалые налоги в имперскую казну. Разумеется, верховный барон и его сторонники не снисходили до таких людей, как Сенчо и Лаллок, но хуже всего то, что они обошли вниманием достойных ремесленников и людей творческих – например, Флейтиля. Подобное – возможно, непреднамеренное – упущение привело к тому, что правители утратили поддержку состоятельных жителей империи, способных подкупить слуг и войска. Вдобавок против них выступили многие представители бекланской знати, из тех, что поддерживали приятельские отношения с купцами, торговцами и ростовщиками. Эти благородные мужи стали называть себя Леопардами.

По весне верховный барон снова отправил посольство в Дарай-Палтеш, велев немедленно сопроводить Форниду в Беклу. Три недели от посольства не было вестей, а потом случилось невероятное: Форнида вступила в переговоры с Карнатом, пообещала не оказывать сопротивления захвату Субы, а король Терекенальта поклялся не нападать на Палтеш. Кроме того, Форнида объявила себя благой владычицей, наместницей Аэрты и во главе огромного войска под командованием Кембри и Хан-Глата двинулась на Беклу.

Титул благой владычицы – не государственный, а религиозный сан. Традиционно благая владычица исполняет обязанности верховной жрицы в храме Крэна, а во время ежегодных весенних праздников по окончании сезона дождей совершает ритуальное совокупление с богом в присутствии правителей, знати, жрецов и прочих представителей правящей верхушки империи. Через девять месяцев, в день зимнего солнцестояния, она символически разрешается от бремени в присутствии жриц и знатных горожанок, тем самым начиная новый год. Раз в четыре года, сразу же после объявления о рождении нового года, народ выбирает новую благую владычицу – обычно из пригожих юных девушек знатного рода. Избранницу чествуют и восхваляют, но при этом реальной власти не получает ни она сама, ни ее родственники. В сущности, даже в храме Крэна благая владычица препоручает исполнение всех ритуалов жрицам, а сама всего лишь присутствует на церемониях и играет отведенную ей роль в весеннем и зимнем празднествах.

Итак, Форнида объявила себя благой владычицей как раз в год выборов, – разумеется, хитрая задумка принадлежала Сенчо, но Хан-Глат и Кембри ее оценили и поддержали. Красота и знатность рода Форниды были неоспоримы, на что она и рассчитывала. Она заявила, что всегда подозревала о своем высоком предназначении и отказывалась выходить замуж, терпеливо снося несправедливые упреки в дерзком неповиновении родительской воле, а теперь, когда пробил ее час, призывает всех верных почитателей Крэна и Аэрты поддержать ее богоугодное устремление.

Сенчо, Лаллок и другие заговорщики приложили много усилий для того, чтобы Форнида, и без того народная любимица, заручилась горячей поддержкой населения. В Бекле, как и в Дарае, Форниду обожали за красоту и отвагу. Вдобавок многие Леопарды – особенно те, что помоложе, – тоже встали на ее сторону, утверждая, что нет великой беды в том, что Форнида объявила себя благой владычицей: ее присутствие оживит древние храмовые ритуалы. Постепенно Сенда-на-Сэй сообразил, что полки вышли из-под его контроля и что необходимо как можно скорее разгромить войско Форниды, прежде чем она приведет его к стенам Беклы, иначе в городе вспыхнет мятеж.

Увы, сразиться с Форнидой верховному барону не довелось. Сенда-на-Сэю доложили, что силы Форниды только-только выдвинулись из Дарай-Палтеша, и он решил, что у него есть время собрать войско в Тонильде, где предки барона пользовались неимоверным влиянием и где у него было огромное родовое поместье в Пуре, на берегах озера Серрелинда. Итак, барон незамедлительно выехал из Беклы в Пуру, где намеревался собрать трехтысячный отряд и вместе с преданными ему армейскими подразделениями перехватить войско Форниды на равнине у западных окраин столицы.

Кембри и Сенчо предвидели, что Сенда-на-Сэй возлагает последние надежды на Тонильду, но склонить население на свою сторону им не удалось. Впрочем, в итоге они добились своего, хотя и дорого за это заплатили. Один из баронов, Дераккон, по натуре своей не заговорщик, а умствующий мечтатель, недовольный методами правления Сенда-на-Сэя, согласился – с немалым риском для жизни – не допустить возвращения верховного барона из Пуры в Беклу, но потребовал за это верховной власти. Нарушать обещание заговорщикам не имело смысла, поскольку Дераккон пользовался немалым уважением среди знатных Леопардов и любовью солдат.

В третий день месяца прана Сенда-на-Сэй за сутки проделал двадцать лиг от Беклы до Пуры. В ночь на шестое прана Дераккон с тридцатью воинами отправился из Теттита в поместье Сенда-на-Сэя и поджег особняк. По несчастливой случайности верховный барон погиб, придавленный горящей балкой. (Примерно в это же время Оккула с отцом пришли в Беклу из Хёрл-Белишбы.)

Несколько дней жители Беклы томились в страхе и неизвестности. В отсутствие Сенда-на-Сэя военачальники выдвинули полки навстречу армии Форниды, но отступили перед натиском превосходящих сил противника. Решающей битвы не произошло.

Слухи о гибели верховного барона столицы не достигли, потому что Дераккон перекрыл дорогу из Теттита. О судьбе Сенда-на-Сэя знала только Форнида, которая вошла в Беклу, не встретив ни малейшего сопротивления, а затем объявила о смерти верховного барона и немедленно послала за Деракконом.

Уртайский и тонильданский полки бекланской армии отказались служить новому режиму и, в неразберихе беспрепятственно покинув столицу, вернулись в родные края. Остальные шесть полков присягнули Леопардам. К концу месяца прана Дераккона объявили верховным бароном Беклы и правителем Бекланской империи. Кембри-Б’саи занял пост маршала, а Хан-Глат возглавил фортификационный корпус. На весенних празднествах, начало которых пришлось задержать, Форниду провозгласили благой владычицей и наместницей Аэрты. В тот же день Сенчо-бе-Л’вандор, назначенный верховным советником Беклы и главой тайного сыска Леопардов, переехал в роскошный особняк в верхнем городе, ранее принадлежавший брату Сенда-на-Сэя.

Леопарды одержали победу. Некоторое время спустя Урта и Тонильда принесли присягу в верности Бекле, возобновили выплату налогов в имперскую казну; их полки вернулись в столицу, однако оставались под подозрением, как и сами провинции, за которыми неустанно следили осведомители Сенчо.

19

Осмотр

Как и следовало ожидать, правление Леопардов ознаменовалось расцветом стяжательства, порока и всевозможных злоупотреблений. Вскоре выяснилось, что якобы свободомыслящий Дераккон правителем был никудышным и не мог ни влиять, ни как-то иначе воздействовать на тех, кто привел его к власти. Алчные и корыстные дельцы, способные заплатить за свое положение, заняли все мало-мальски выгодные должности. Как ни странно, налоги снизились – во-первых, потому, что Бекла не вела войны с Терекенальтом, а во-вторых, потому, что новые правители не видели необходимости в поддержании законности и правопорядка и не считали нужным, к примеру, отправлять отряды патрульных для охраны дорог. Путникам приходилось полагаться на себя и самим нанимать охранников или, как Лаллок, платить разбойникам за свою безопасность на дорогах.

Дераккон оказался беспомощной марионеткой в руках своих ненасытных и развратных хозяев, однако основную силу режим черпал в богатстве дельцов. Торговцы покупали сырье – к примеру, шерсть и выделанные шкуры – у крестьян и крестьянских хозяйств в провинции по определенным, специально заниженным ценам; если крестьяне отказывались продавать по этой цене, то торговцы просили прислать на помощь войска. В прошлом родовитые землевладельцы наверняка воспротивились бы подобному обращению, но теперь все чаще оставляли свои поместья под надзором управляющих и переезжали в Беклу – с каждым днем столица предлагала все больше роскоши и удовольствий. Те, кто приобретал должность у Леопардов, вскоре обнаруживали, что их доходы значительно превосходят скромные доходы провинциальной знати.

Больше всего от нововведений пострадали крестьяне, которым приходилось продавать урожай по ценам, установленным Леопардами.

Показная роскошь вела к чрезмерной расточительности; для поддержания порядка в гигантских особняках требовались бесчисленные слуги, что увеличило спрос на рабов – и привело к появлению крупных работорговцев. Невольников либо покупали в деревнях у старейшин, либо просто похищали (иногда за незначительную плату, как Майю). Вскоре Леопарды, предвидя долгосрочный спрос, сочли за благо устроить в провинциях своего рода невольничьи питомники. Обитатели отдаленных деревень жили в постоянном страхе перед безжалостными работорговцами. Поговаривали, что к северу от Гельта, на реке Тельтеарна, верховный барон Бель-ка-Тразет превращает свой остров Ортельга в неприступную крепость. Разумеется, преуспевающие работорговцы платили налоги в казну Леопардов и вдобавок создавали возможность дополнительных заработков ремесленникам, портным, сапожникам, кузнецам и хозяевам постоялых дворов.

Спокойствие жителей Беклы и других городов империи обеспечивалось за счет дешевой еды и доступных развлечений. Простолюдины полагали (в какой-то мере справедливо), что Форнида, отдав Субу королю Карнату, предотвратила кровавую войну с Терекенальтом, а значит, поступила мудро и на благо Беклы, а потому заслуживает восхищения. Уртайские бароны отказывались забыть о предательстве Форниды – формально Суба находилась в подчинении верховного барона Урты, – по-прежнему совершали набеги на владения Карната и ввязывались в стычки с терекенальтскими войсками на западном берегу Вальдерры.

Сенчо, став верховным советником и переехав в верхний город, купался в роскоши. При поддержке Форниды и маршала Кембри-Б’саи он угрозами, вымогательством, а то и просто грубой силой с лихвой восполнил все средства, затраченные в предыдущие годы на подкуп и подготовку свержения Сенда-на-Сэя. Как только в его руках сосредоточилась вся торговля металлом, он не без выгоды для себя назначил своих людей управлять делами, а сам занялся укреплением и расширением осведомительской сети Леопардов. Сведения, добытые осведомителями и лазутчиками, а также полученные от подозреваемых и заключенных, Сенчо сообщал Кембри, Хан-Глату и Форниде. Он настолько преуспел в своем занятии, что его повсеместно боялись и поговаривали, что ему известны не только все существующие заговоры, но и мысли окружающих. Впрочем, тайная деятельность ничуть не отвлекала Сенчо от удовлетворения извращенных наклонностей, которыми он обзавелся в услужении у Фравака.

Сенчо неустанно предавался чревоугодию, не жалея ни времени, ни денег. Он нанял самых лучших поваров в империи, а его винные подвалы обслуживал самый крупный виноторговец Беклы, которому выгоднее было не торговать вином, а поставлять товар исключительно верховному советнику. Личные закупщики Сенчо сновали по всей империи, от Йельды до Кебина, в поисках лучшей дичи, фруктов, овощей и всевозможных редких лакомств.

Каждое утро Сенчо проводил за обсуждением дневного застолья со своими поварами, после чего удалялся принимать ванну, а затем в садовой беседке до полудня выслушивал сообщения осведомителей и лазутчиков. В полдень подавали долгожданный обед, который длился два или три часа, – от стола Сенчо отрывался не потому, что удовлетворял свое обжорство, а потому, что больше вместить в себя не мог.

После обеда он отправлялся почивать, вынужденный на время прервать излюбленное времяпрепровождение, однако утешаясь тем, что, отдохнув и поспав, вскоре сможет снова предаться жадному поглощению пищи. Ближе к вечеру его будили слуги и готовили к ужину, после которого Сенчо, осоловелый и обмякший, погружался в блаженные сновидения, неведомые плебеям и невежам, непривычным к подобным изыскам.

После нескольких лет такой роскошной жизни Сенчо начал подумывать о том, что неплохо было бы вообще отойти от тайных дел и полностью отдаться наслаждениям. Невероятная тучность не позволяла ему обходиться без постоянной помощи рабов. Глаза его превратились в заплывшие жиром щелочки, руки и ноги до невозможности распухли, чудовищная полнота мешала дышать, а громадный отвисший живот не позволял ни стоять, ни сидеть – его обнаженную дрожащую тушу укладывали на ложе у стола, дабы Сенчо было удобнее поглощать еду. Наевшись до отвала, он откидывался на подушки, с помощью рабов справлял естественные надобности и засыпал, пока невольники бесшумно убирали объедки.

Впрочем, его изысканные развлечения одним чревоугодием не исчерпывались. Обжорство, разумеется, вызывало в нем похоть, о постоянном удовлетворении которой Сенчо тоже заботился. Примерно год спустя после того, как Форнида объявила себя благой владычицей, Сенчо уговорил престарелого бекланского гурмана расстаться с белишбанской рабыней по имени Теревинфия, славившейся особым умением ублажать толстяков.

Теревинфия, молчаливая, с виду медлительная толстуха, понимала толк в растираниях, в составлении ароматных смесей для омовения и в приготовлении успокоительного питья и отваров, способствующих пищеварению. Вскоре она, твердо усвоив предпочтения нового хозяина, с ловкостью избавляла его от всевозможных недомоганий, вызванных обжорством, и стала обучать юных невольниц утонченным способам обращения с чудовищным жирным телом. Своих подопечных она держала в строгости, но не гнушалась за соответствующую мзду поставлять рабынь богачам из верхнего города – понятно, что такими пустяками самого верховного советника не тревожили.

По приказу Лаллока Зуно пригласил Теревинфию в особняк работорговца в нижнем городе, где она, спрятавшись за кисейной занавеской в купальне, понаблюдала за Оккулой и Майей и велела привезти чернокожую девушку к верховному советнику на осмотр. О Майе Лаллок ничего не сказал, и Теревинфия решила, что эта невольница предназначена другому покупателю. При беседе Лаллока с Оккулой в комнате Варту Теревинфия не присутствовала, поэтому очень удивилась, увидев, что во двор особняка Сенчо внесли паланкин с двумя девушками.

Теревинфия присела на каменную скамью у фонтана, лениво обмахнулась – день выдался жаркий – и, полуприкрыв глаза, вопросительно взглянула на Лаллока:

– Ты не сказал, что обеих привезешь.

– Ну, может быть, верховный советник захочет на них вдвоем посмотреть, – ответил работорговец. – Ради удовольствия.

Теревинфия опустила руку в бассейн, провела пальцами по воде и укоризненно заметила:

– Но ты же не сказал…

– Про чернокожую девушку я тебе на прошлой неделе говорил, – вздохнул Лаллок, разводя руками. – Ты велела ее привезти, чтобы У-Сенчо поглядел. А сегодня утром, как ты ушла, я подумал, почему бы обеих не показать, – если вторая не понравится, ничего страшного, я ее заберу. Но если не хочешь, то ее показывать не станем.

Теревинфия, помолчав, равнодушно пожала плечами:

– Будь по-твоему, покажу обеих. Если понадобишься, я позову.

В то утро Сенчо проснулся поздно, довольный тем, что спал крепко и прекрасно переварил великолепный ужин. Верховный советник лежал в ванне, постанывая и громко испуская газы – раб осторожно растирал хозяйское брюхо, – и размышлял о двух насущных делах, первое из которых разрешилось к полному удовлетворению Сенчо. В его власти находились все имперские прииски и рудники, а потому недавно к нему обратились два чужеземных старателя из какого-то неведомого края за Йельдой с просьбой разрешить разведку месторождений в Хальконе – глухом, лесистом горном крае на юго-востоке Тонильды, с условием, что о любых находках немедленно уведомят Сенчо. Вернувшись из похода, старатели доложили, что обнаружили богатые залежи медной руды, и попросили позволения начать добычу. Разумеется, Сенчо им отказал и, сообразив, что убийство старателей не пойдет на пользу развитию торговли с неизвестной страной на юге, велел под охраной препроводить их за Икет, к йельдашейской границе, а сам отрядил к месторождению одного из своих доверенных людей с шестью или семью помощниками, нисколько не сомневаясь в дальнейшем успехе предприятия.

Второе дело было неприятным и немало раздосадовало Сенчо. Оказалось, что его самая умелая и ценная невольница, лапанка по имени Юнсемиса, заразилась марджилом, дурной болезнью. Самого Сенчо от заразы спасла только бдительность Теревинфии. На пиры и празднества верховный советник всегда являлся в сопровождении рабынь, но кто знает, чем они занимались, пока хозяин разнеженно дремал, пресыщенный развлечениями. Глупая девчонка подцепила марджил на одном из пиршеств и попыталась скрыть свое недомогание. Разумеется, в доме ее не оставили, хотя она была хорошо обученной и сладострастной, а выпороли и отправили к Лаллоку вместе еще с одной невольницей, по имени Тиусто, которой исполнилось двадцать три года, – по мнению Сенчо, преклонный возраст для наложницы. Верховный советник считал признаком дурного вкуса держать в доме дряхлых собак, ветхие ковры и рабынь старше двадцати трех лет. Как правило, три или четыре невольницы необычайной красоты прислуживали Сенчо и развлекали гостей. Толстяк избегал лишних телодвижений и гнушался любых физических усилий, поэтому девушек обучали делать именно то, что доставляло ему удовольствие, а Юнсемиса лучше всех умела ублажать хозяина. Жаль, что пришлось с ней расстаться. Сенчо раздраженно подумал, что потеря искусной рабыни почти равнозначна потере хорошего повара. Вдобавок негодница заслуживала повторной порки – это наверняка снизило бы ее продажную цену, зато верховный советник насладился бы зрелищем страданий девушки.

Теревинфия прервала грустные размышления хозяина и сообщила, что Лаллок привез пару девушек, одна из которых – долгожданная чернокожая красотка из Теттит-Тонильды. По мнению Теревинфии, обе заслуживали внимания верховного советника. Сенчо, которому больше всего хотелось, чтобы его хорошенько растерли, размяли и помогли опорожнить кишечник, недовольно осведомился, здоровы ли рабыни, и после непродолжительных уговоров согласился осмотреть их через час в малом обеденном зале.

Из выходящих на север окон малого обеденного зала открывался вид на крыши и башни нижнего города и залитую солнцем равнину, убегавшую к Гельтским горам на горизонте, в двадцати лигах от Беклы. В малахитовую чашу работы Флейтиля с тихим плеском лились струи воды из грудей мраморной нимфы, полускрытой прозрачными нефритовыми камышами. Сенчо устроили на ложе и обложили подушками; одна из невольниц, Мериса, сидела на полу, неподалеку от хозяина, чтобы по первому его знаку удовлетворить его любую нужду. В присутствии слуг и рабынь Сенчо обходился без одежды. Мериса, зная о предпочтениях толстяка, легонько поглаживала его пах и заплывшие жиром ляжки, пока сам он обсуждал с двумя поварами всевозможные яства. Наконец, закончив это наиважнейшее дело, он заявил Теревинфии, что готов осмотреть живой товар Лаллока. Разумеется, для этого необходимо было подкрепиться, и вторая рабыня, Дифна, на коленях приблизилась к ложу с подносом шафранных пирожных, засахаренного имбиря и кунжутного печенья.

Чернокожих девушек Сенчо никогда прежде не видел. Теревинфия ввела невольницу в зал и велела ей скинуть с плеч алую накидку. Толстяк внезапно ощутил приятное возбуждение и, подозвав странную рабыню поближе, некоторое время пристально рассматривал и ощупывал ее гибкое темное тело. Убедившись, что его не обманули и что это естественная окраска кожи, он и впрямь признал девушку необычной. Сенчо провел детство в трущобах нижнего города и презирал калек и уродцев (к примеру, горбунов), но эта невольница вовсе не выглядела ошибкой природы. От рабыни веяло жизнерадостной силой и здоровьем; она не вздрогнула и не смутилась, когда Сенчо погладил ей бедра и ощупал ягодицы. На вопрос, откуда она родом, девушка ответила, что ее ребенком привезли откуда-то из северных земель, лежащих далеко за Тельтеарной.

Сенчо откинулся на подушки и задумался. Лаллок наверняка заломит высокую цену за такую экзотическую рабыню. Конечно, в доме держать ее заманчиво – она обязательно привлечет внимание окружающих, – однако интерес к новизне быстро улетучивается, если невольница не обладает необходимыми хозяину качествами. Нет, Сенчо – не ребенок на рынке, который тратит деньги на первую же яркую безделушку. Он глотнул охлажденного вина, чтобы избавиться от привкуса имбиря во рту, а потом велел Мерисе разложить подушки на полу и привести раба-садовника.

Неожиданно, не спрашивая позволения заговорить, чернокожая девушка обратилась к Сенчо, заверила его, что горит желанием доставить верховному советнику удовольствие, но поскольку формально все еще является собственностью У-Лаллока, то обязана заручиться согласием своего хозяина.

Сенчо не возмутился дерзостью рабыни, а, наоборот, с удовлетворением отметил, что девушка рассуждает разумно и способна на решительные поступки, а раз она выказывает уважение Лаллоку, то, разумеется, будет уважать и нового хозяина. Вдобавок невольницы слишком часто были чересчур робки, покорны и безропотны, – по мнению Сенчо, им не хватало пикантности.

Лаллок (через Теревинфию) дал свое согласие на проверку способностей рабыни, при условии что товар не повредят – не оцарапают, не покусают и в целом не попортят, – после чего в обеденный зал ввели юного раба.

Через пять минут Сенчо, возбужденный зрелищем, решил, что обязательно приобретет чернокожую невольницу, и сделал знак Мерисе удовлетворить его вожделение. Тут Теревинфия наклонилась к уху хозяина и шепотом осведомилась, не хочет ли он взглянуть на вторую рабыню. Сенчо раздраженно отказался, но чернокожая девушка уже ввела в зал подругу и сняла с нее зеленое складчатое одеяние.

Сенчо, распаленный похотью, с изумлением уставился на невольницу. Он, будто акула в лагуне, давно погряз в разврате и излишествах верхнего города и уже забыл, когда прежде видел такую редкостную красавицу – молоденькую, лет пятнадцати, наивную и по-детски непосредственную. Золотистые волосы девушки рассыпались по плечам; гибкое тело с пышными формами дышало здоровьем. Больше всего привлекало ее смущение; рабыня, покрывшись стыдливым румянцем, дрожала и пыталась прикрыть срам; в огромных синих глазах блестели слезы. При виде девушки Сенчо пришел в невероятное возбуждение – ему захотелось схватить ее и взять силой, превозмогая робкие попытки сопротивляться. Жирная туша верховного советника затряслась от едва сдерживаемого вожделения.

Не отдавая себе отчета, Сенчо приподнялся на подушках, но под тяжестью собственного веса обмяк и, тяжело дыша, завалился на спину. Девушка вырвалась из рук Теревинфии и выбежала из обеденного зала. Впрочем, Сенчо уже осознал, что не имеет ни малейшего смысла ни расспрашивать непорочную красавицу, ни проверять ее способности. Надо было немедленно решать, купить ее или вернуть работорговцу. Толстяк вспомнил, что избавился не только от Юнсемисы, но и от второй невольницы. Вдобавок обнаруженные в Тонильде залежи меди сулили неслыханные прибыли, так что Сенчо мог позволить себе купить двух новых рабынь, пусть и за огромную цену.

Мериса с привычной ловкостью закончила свое дело, после чего верховный советник сообщил Лаллоку, что вечером готов обсудить условия сделки, и велел Теревинфии подавать обед пораньше.

20

Мериса

– Тридцать тысяч! – восторженно воскликнула Оккула. – Тридцать тысяч мельдов за нас обеих, банзи! Похоже, за тебя пятнадцать тысяч заплатили, представляешь?

– Чему тут радоваться? – вздохнула Майя, осторожно водя кусочком пемзы по спине подруги. – Нам все равно этих денег не видать… Ну, разве что пятьсот мельдов. А откуда ты знаешь?

Девушек уже отвели в женские покои особняка верховного советника.

– Мне Теревинфия сказала, – ответила Оккула, растянувшись на мягком ложе. – Объяснила, что нам повезло: богаче нашего хозяина только благая владычица и Дераккон. Только ты с ней поосторожнее, банзи, она наверняка ему все доносит.

– За нас могли и сто тысяч заплатить, – сказала Майя. – И что с того?

– Ох, не зли меня! Потри чуть ниже, вот так! Да пойми же ты, что мы с тобой теперь – очень ценный товар, обращаться с нами будут бережно. Главное – глупостей не наделать. Ты – как фонтан в обеденном зале; за тебя огромные деньги плачены, испортить тебя никто не посмеет.

Майя зарыдала:

– Он такой гадкий! Фу, даже смотреть противно, будто… – Она перевернула подругу на спину и бросилась ей на грудь. – Ах, я так рада была, что мы с тобой в Беклу попали, а теперь…

Оккула села и тряхнула Майю за плечи:

– Ты с ума сошла? Все так удачно складывается! Как тебе еще сказать, чтобы ты наконец поняла? Ты вообразила, что этот толстяк тебе Таррина заменит? Или меня? В нашем деле так думать не следует. – Она ласково погладила Майю по спине. – Вот погляди, тело у тебя сильное, красивое. Ты плавать любишь, так? Плавать – это удовольствие, верно? А воду носить и дрова колоть – это работа, тяжелый труд. Так вот, наше дело – то же самое, работа. Толстяка ублажать – работа, не удовольствие. В этом и весь секрет. Но пойми, работа здесь не тяжелая. Жирный боров… Теревинфия говорит, он как пузо себе набьет, так больше ни на что и не способен. Его ублажить – полминуты хватит, если умеючи. Он жир сбрызнет и уснет, а дальше – не твоя забота. А коли научишься удовольствие ему доставлять, то далеко пойдешь, если вести себя с умом. – Оккула серьезно поглядела на подругу. – И ни в коем случае не показывай ему, что он тебя пугает. Знаешь почему? Потому что он жестокий, ему чужой страх по нраву. Как сообразит, что тебе противно или страшно, так и начнет издеваться – козла на тебя напустит или еще как надругается, а сам будет любоваться. Помнишь, что я тебе в Пуре говорила? Держи себя с достоинством, даже если под дильгайского гуртовщика уложат. В нашем деле без хороших манер нельзя.

– Нет у меня никаких манер, – всхлипнула Майя.

– Ты же мне сказала, что плавать умеешь?

– Ну и что? Как мне это поможет?

– Не знаю, что-нибудь придумаем. Пловцы хорошо двигаются, будто танцуют. Вот, кстати, как это я сразу не сообразила! Хочешь, научу тебя сенгуэлу танцевать? У тебя получится, не сомневайся.

– А что это – сенгуэла?

– Танец такой, про Шаккарна и Леспу. Я когда его танцую, то вроде как завлекаю, а если ты ему научишься, то все решат, будто сама Леспа с небес спустилась. Что ж, время у нас есть, я тебя выучу.

– Пятнадцать тысяч мельдов… – недоуменно прошептала Майя. – Матушка таких денег в жизнь не заработает!

– Вот на что крестьянские налоги тратятся, – рассмеялась Оккула, подтягивая табурет к зеркалу у стены. – Видишь, как оно получается: мать твоя деньги у Лаллока за тебя получила, подати в казну, то есть Сенчо, заплатила, а он их Лаллоку вернул. Считай, они у твоей матушки из венды выпали.

– Ой, Оккула, ты же хотела Лаллоку на Геншеда нажаловаться! Ну помнишь, за то, что он в Пуре устроил?

– Не спеши, банзи, рано нам еще жаловаться. Вот как прославимся на всю Беклу, станем по тысяче мельдов за ночь получать, тогда и начнем счеты сводить. Не бойся, я этого негодяя не забуду. Он свое получит, растечется, как навозная лепешка под дождем. – Оккула осторожно поправила ожерелье из клыков. – Ох, не ной! Погляди лучше, как нам повезло! Мы в роскоши купаемся – наряды новые, зеркало, мраморный бассейн для омовений, притирания! Не забывай, на улицах народ за корку хлеба убивается, а нам всего-то и надо, что толстяка ублажать да делать вид, будто по нраву оно тебе. Легче легкого. У такой красавицы, как ты, все получится.

Тут в покои из коридора вошла белишбанская невольница Мериса. Обнаженная девушка, не обращая внимания на Оккулу с Майей, невозмутимо забралась в бассейн. Оккула замолчала. Тишину нарушал только плеск воды.

– Ты откуда такая взялась? – наконец спросила Мериса.

– Мы обе из Тонильды, – безмятежно ответила Оккула.

– Впервые слышу, чтоб в Тонильде чернокожие водились, – заявила Мериса. – Как по мне, так лучше б вы в своей глуши и сидели. – Она досадливо плеснула ладонью по воде, но брызги до девушек не долетели.

Оккула встала у края бассейна:

– И чего тебе неймется? Повздорить решила? Вот Теревинфия придет, нам всем не поздоровится.

– Плевать я на нее хотела, – буркнула Мериса. – От нее и так неприятностей не оберешься.

Миловидное личико темноглазой белишбанки исказила злобная гримаса, пухлые чувственные губы презрительно сжались, отчего девушка словно бы повзрослела лет на десять.

– Что случилось? – спросила Оккула, протянула руку, помогла Мерисе выбраться из бассейна и обернула ее пушистым полотенцем.

– Ох, Крэн мне свидетель, в один прекрасный день заколю я этого жирного борова, и пусть меня повесят! – вздохнула белишбанка. – Бедняжка Юнсемиса!

– А с ней что стряслось? Померла?

– Нет, марджил подцепила. Ничего страшного, мы бы все вылечили, никто бы и не заметил, да эта сучка Теревинфия прознала и тут же донесла. Она Юнсемису терпеть не могла, только на любимицу Сенчо раньше жаловаться боялась, а как про марджил разнюхала, так все и выложила, кошка драная. Юнсемису выпороли, а этот гад любовался, да еще и мне велел его ублажать.

– И где теперь Юнсемиса?

– Ее работорговцу продали вместе с Тиусто. Ну, Тиусто уж двадцать четыре стукнуло, она понимала, что ей тут недолго осталось. Сенчо старых рабынь не держит.

– А тебе сколько лет? – осведомилась Оккула.

– Девятнадцать.

– И долго ты при деле?

– Смотря, что делом называть, – усмехнулась Мериса. – Ты вот на меня во все глаза погляди да прикинь, чернушка, – через пару лет тебя то же самое ждет.

– Не стращай попусту, – отмахнулась Оккула. – Ты когда начала?

– В тринадцать, – ответила Мериса. – Это не рано, в Белишбе тринадцатилетних замуж выдают, только мне замуж не хотелось, просто я бастанье любила, никого мимо не пропускала. Всех парней в округе перепробовала, вот меня отец из дома и выгнал, шлюхой назвал, хотя я ни у кого ни мельда не брала. – Она досадливо стукнула кулаком в стену.

Майя с Оккулой переглянулись.

– А потом что? – спросила Оккула.

– Ну, чем помирать с голоду, я решила в Хёрл пойти. По дороге мне встретился один паренек, Латто его звали. В бега подался.

– Раб?

– Ага. Пять лет назад в Белишбе беглых много было. Только Латто мне про себя не рассказывал, называл себя даром Шаккарна. И то правда – зард у него был знатный, дверь мог вышибить. Знаешь, как он… – Тут Мериса пустилась в такие подробные и откровенные описания любовных утех, что девушкам стало ясно: говорила она больше для себя.

– Эк тебя распалило, – усмехнулась Оккула.

– Ох, заткнись! – проворчала Мериса. – О чем это я? А, ну, пристали мы с Латто к банде беглых, что на тракте из Хёрла в Дарай разбойничали, к югу от Жергенской переправы. Они поначалу нас обоих принимать не хотели: я им была нужна, а вот Латто – нет. Только я уперлась, что без него – ни в какую. А он с ними чуть до смерти не подрался.

– Ох, они что, тебя все бастали? – ужаснулась Майя.

– Вот еще! Латто их ко мне не подпускал. Я им для другого нужна была – путников подманивать. Как увижу кого побогаче, уговариваю отойти в рощицу… А там его уж поджидают, дуралея… Ох и весело нам было! Однажды я трех лапанцев остановила, мол, я сразу с тремя согласна. А они с оружием были. Ну, я их в рощу отвела, голову задурила… Самое смешное, что мне очень уж хотелось сразу с тремя попробовать. Тут разбойники на них и налетели. Мы повеселились от души и четыре тысячи мельдов заработали.

– Понятно теперь, банзи, о чем я толкую? – спросила Оккула подругу. – Иногда наше дело в удовольствие, иногда – работа. Если повезет, то и себя потешишь, и денежку огребешь.

– Ну и чем все кончилось? – спросила Майя.

– А ты как думаешь? Солдат прислали, нам ловушку подстроили… Я и попалась, хотя сразу поняла, что на торговца парень не похож. Четверых разбойников на месте убили, а Латто и еще двоих у дороги повесили. Меня бы тоже повесили, только тризат решил, что я хорошенькая, повел меня в Дарай, там и продал, после того как сам натешился.

– А как ты сюда попала? – спросила Оккула.

– Так тризат же меня генералу Хан-Глату продал, – объяснила Мериса. – Хан-Глат тогда крепость в Дарае строил. Каждый вечер заводил меня на крепостную стену – и ну бастать! Ох и сладко! У него еще две рабыни было, только я ему больше всех нравилась.

– А потом что? – полюбопытствовала Майя.

– Хан-Глат поехал в Беклу с докладом Кембри, увидел у Сенчо невольницу, предложил верховному советнику обменять ее на одну из нас трех. Вот Сенчо меня и выбрал.

– И что же в этом плохого? – удивилась Оккула. – Или ты из-за Юнсемисы расстроилась?

– Да то и плохо, что бастать теперь некому! – воскликнула Мериса.

– Где ж тогда Юнсемиса марджил подцепила?

– Ну, нам с ней плохо было без мужчин. Сенчо так жиром заплыл, что ходить не может, где уж ему бастать. Лежит себе и ждет, чтобы его ублажали. Хорошо хоть берет с собой невольниц на всякие пиршества – но и там особо не разгуляешься, разве что он сам тебя кому из гостей предложит. Юнсемиса всем нравилась, поэтому Сенчо ее от себя не отпускал. Вот и в тот раз так объелся, что с места двинуться не мог, а ей невмоготу стало, что все кругом знай себе бастают. Ну, она и отпросилась на пять минут, воздухом подышать, а сама перепихнулась с одним из рабов. От него и заразилась. Ему ничего, а Юнсемису выпороли.

Теревинфия бесшумно вошла в покои, скользнула босыми ногами по алым и синим плиткам пола и, обмахиваясь огромным веером из белых перьев, пристально посмотрела на девушек.

– Как тебя У-Лаллок назвал? – обратилась она к чернокожей невольнице.

– Оккула, сайет.

– А тебя?

– Майя, сайет.

– Что ж, Оккула, тебе повезло: верховный советник требует к себе новую игрушку. Судя по утреннему представлению, ублажить хозяина ты сумеешь.

– Прямо сейчас, сайет?

– Я тебя сама отведу, – сказала Теревинфия. – Нет, не одевайся. Нагишом в самый раз.

21

Коробейник

Жара окутала город толстой пеленой. Носильщики на Караванном рынке маялись без дела, сидя на корточках в тени прилавков. Бездомные псы, высунув языки, развалились на мусорных кучах, над которыми кружили тучи мух. Вдоль берегов озера Крюк тянулась широкая бурая полоса высохшего, растрескавшегося ила, будто рыбацкие сети, выложенные на просушку. В садах на северной оконечности озера поникла листва на деревьях; от зноя умолкли птицы.

На закате в покои на вершине самой высокой башни дворца Баронов влетел легчайший ветерок, колыхнув кисейные занавеси в окнах. В распахнутую дверь виднелась винтовая лестница, у подножья которой стоял личный охранник Кембри-Б’саи.

Дераккон, верховный барон Беклы, налил в кубок вина из запотевшего глиняного кувшина у двери, отошел к окну и замер, рассеянно глядя на тусклые неподвижные воды озера в трехстах локтях внизу, у подножья Леопардового холма. Кембри сидел у стола. Сенчо обливался потом, растянувшись на ложе, которое обмахивал опахалом глухонемой невольник.

– Дело вот в чем, – произнес наконец Дераккон. – Сколько бы мы ни заверяли Карната, что Суба нам не нужна и что Леопарды с ним воевать не собираются, он нам не поверит, потому что уртайцы постоянно совершают набеги на его земли. А если он решит сам переправиться через Вальдерру и на Дарай напасть, кто его остановит?

– Для этого мы там неприступную крепость и построили, – заметил Кембри. – Карнату об этом известно. Вдобавок скоро сезон дождей начнется, так что терекенальтский король с места не двинется.

– Знаю, – вздохнул Дераккон. – Я вот думаю, что весной будет. Ладно, сейчас не время об этом беспокоиться. Сенчо говорит, у нас других забот хватает.

Из нижнего города донесся протяжный звон водяных часов.

Дераккон отошел от окна. Сенчо начал рассказывать об известиях, полученных от своих людей в Тонильде. Спустя семь лет после прихода к власти Леопардов в провинции все еще оставались очаги недовольства режимом; жители хранили верность роду Сенда-на-Сэя. Разумеется, все земли бывшего верховного барона передали новым владельцам, а Энка-Мардет, племянник Сенда-на-Сэя, жил в поместье на севере Халькона, к юго-востоку от Теттита, и находился под постоянным наблюдением. Он старался не давать поводов для недовольства, однако в последнее время начал жаловаться на работорговцев, зачастивших в те края. Впрочем, жалобы на произвол торговцев живым товаром поступали со всей Тонильды. Сенчо опасался тайного сговора и возможного мятежа.

– Нет, если начнем арестовывать землевладельцев, то жди беды. Народ восстанет. А так – поворчат и успокоятся, – заметил Кембри. – Может, приструнить работорговцев, пусть пару лет Тонильду стороной обходят?

Сенчо нетерпеливым жестом велел рабу подложить подушек на ложе и напомнил своим собеседникам, что как только товар начнет поступать из невольничьих питомников, то оброк с провинций можно будет снять, – правда, для этого придется подождать три-четыре года, потому что дети в питомниках еще не подросли.

– Рабов стало слишком много, – заявил Дераккон. – У богачей тысячи невольников лентяйничают, даром хлеб едят. Их же для виду держат, друг перед другом богатством похваляются…

– Ты решил к хельдрилам примкнуть? – с улыбкой осведомился Кембри, имея в виду знатных провинциальных землевладельцев, недовольных режимом Леопардов.

– Мне известно, что работорговля приносит хороший доход, – сказал Дераккон. – Бекла процветает, но в какой-то мере торговля живым товаром ослабляет империю. На каждом шагу – беззаконие и произвол; беглые рабы бесчинствуют на дорогах, нападают на путников, держат в страхе целые деревни…

– Жители прекрасно знают, как этого избежать, – возразил Кембри. – Если нас попросят, мы тут же отправим войска на защиту – за определенную мзду, разумеется. Оплата по результатам. Расчистили же несколько лет назад тракт из Хёрла в Дарай, и Палтешу с Белишбой это обошлось не дороже, чем налоги, которые они платили за регулярное патрулирование торгового пути.

– Может, в деньгах и не дороже… – начал Дераккон.

Его прервал Сенчо, напомнив, что торговцы, которые в основном пользуются дорогами, пока ни на что не жалуются. Вдобавок правление Леопардов основывалось на превосходном правиле: и жители, и провинциальные власти платили Бекле за все необходимое. Леопарды положили конец войне с Терекенальтом, снизили налоги и дали тысячам людей возможность разбогатеть.

– Да уж, – вздохнул Дераккон, подойдя к кувшину за новой порцией вина. – Сенчо, ты сам из дельцов, прекрасно понимаешь, что нам это досталось дорогой ценой. Крестьяне нас ненавидят, а в одиночку путешествовать боятся. – Помолчав, он вызывающе добавил: – Иногда я чувствую себя наемным убийцей. Сенда-на-Сэй, несмотря на свои отсталые взгляды, осознавал необходимость общественной безопасности, законности и правопорядка.

– Но обеспечить их не мог, – улыбнулся Сенчо и почесал взопревший зад. – Поэтому к власти пришли мы.

– Сейчас не об этом речь, – прервал их Кембри. – Вы пригласили нас, мой повелитель, чтобы обсудить три вещи: во-первых, набеги уртайцев на Терекенальт; во-вторых, положение в Тонильде и, в-третьих, разбойные нападения беглых рабов. Решается все это очень просто. С уртайцами мы разберемся после того, как пройдет сезон дождей. Можно, конечно, взять заложников, но сейчас в Бекле и без того достаточно знатных уртайцев, включая Эвд-Экахлона, наследника верховного барона Урты, и этого… как его… Байуб-Оталя. Так что подождем два месяца, а потом объявим Урте, что если набеги на Терекенальт не прекратятся, то виновники будут иметь дело не с Карнатом, а с нами. Далее, тонильданским властям следует объяснить, что требуемое количество живого товара может быть снижено, но только в том случае, если разницу казне восполнят деньгами. И наконец, всем провинциальным баронам необходимо еще раз напомнить, что за установленную плату имперские войска согласны избавить от разбойных нападений любые земли. А теперь, мой повелитель, прошу вашего позволения откланяться – я приглашен на ужин к благой владычице. Вы же знаете, она ждать не любит. Сенчо, твоих носильщиков звать?

Дераккон не подал виду, что задет неприкрытой издевкой, прозвучавшей в словах Кембри, покрепче сжал кубок с вином и преградил маршалу дорогу к выходу:

– Кстати, о благой владычице… – Дераккон с притворной задумчивостью поглядел в потолок. – Ах да, прежде чем вас отпустить, маршал, я хотел бы обсудить с вами еще один вопрос.

Кембри удивленно взглянул на него и поспешно отвел глаза.

– Видите ли, Форниду повторно избрали благой владычицей два с половиной года назад. Через полтора года срок ее правления подойдет к концу, а ей самой исполнится тридцать четыре. Вы прекрасно понимаете, что благая владычица в подобном возрасте – оскорбление великого Крэна. Что нам делать с Форнидой?

– Мой повелитель, в этом вопросе я не предвижу никаких разногласий, – ответил Кембри. – Когда придет время, мы с вами все обсудим. – Он выглянул в дверь и крикнул охраннику: – Карвиль! Вели носильщикам верховного советника подняться за ним!

– Нет-нет, банзи, не так! Не целиком, а потихонечку. Вот, бери понемногу, а как привыкнешь – еще чуть-чуть.

– Но я же подавлюсь! Не получится у меня!

– Все получится. Это как на киннаре играть – поначалу кажется, что никогда не научишься шесть струн одним пальцем придерживать, а потом вдруг раз! – и сумеешь. Ну, попробуй еще разок.

– Мм…

– Молодец! А теперь покачай головой – медленно, не спеши. Умница! А как целиком возьмешь, приостановись, а потом выпускай. Давай еще разочек. Вот и славно. Ладно, на сегодня хватит. Вот видишь, не так все и страшно.

– Да? А если заталкивать будут?

– Тогда губы покрепче сожми. В этом деле ты темп задаешь, говорить ничего не придется. Если все делать правильно, то никто возражать не станет, вот увидишь. Если тебе что не нравится, притворись, что тебе чего-нибудь другого хочется, и заставь его это сделать. Главное – чтобы он думал, что тебе приятно. Все мужчины тщеславные. Лестью из них веревки можно вить.

– Оккула, тебе впору школу открывать, – сказала Теревинфия.

Тихонько зашелестела завеса из бусин. Девушки оглянулись: толстуха стояла в дверях – ни Оккула, ни Майя не слышали, как она вошла.

– Чем могу служить, сайет? – учтиво спросила Оккула.

– Мне пока ничего не требуется, – ответила Теревинфия, зевая и потягиваясь. – К верховному советнику коробейник приходил, вот я и подумала, что, может, вы захотите на его товары поглядеть – мыло, благовония, украшения всякие.

– Ой, банзи, давай посмотрим? Даже если ничего не купим, новости разузнаем. А он откуда, сайет?

– Говорит, из Тонильды.

– Ах, тогда, конечно, зовите! – воскликнула Оккула. – Мериса, у тебя деньги есть?

– Есть немного, – ответила Мериса, поднимаясь с ложа. – А у Дифны еще больше. Пойду спрошу, не нужно ли ей чего.

Высокая и грациозная Дифна, четвертая невольница Сенчо, была родом из Йельды. Сам он редко призывал ее к себе, зато кичился перед бекланской знатью, что в рабынях его привлекают не только постельные утехи. Оккула и Майя видели ее всего несколько раз, за завтраком. Говорила Дифна мало, но держалась приветливо и дружелюбно. Ей, старшей невольнице, полагались отдельные покои, где она и проводила почти все время. Майя ее побаивалась, – по словам Мерисы, Дифна обладала многочисленными достоинствами, а также умела читать и писать. Впрочем, Оккула тут же заметила, что Дифна своим превосходством не хвастала.

В жаркую духоту женских покоев йельдашейская невольница явилась в полупрозрачной кисейной сорочке, прикрываясь накидкой. Майю не интересовал ни разносчик, ни новости из Тонильды – чтобы хоть как-то спастись от жары, ей хотелось раздеться донага, и она надеялась, что девушки не станут долго рассматривать товары. Накинув просторное одеяние, она поспешно провела гребнем по золотистым кудрям. Тут Теревинфия ввела в покои высокого юношу.

И в окрестностях озера Серрелинда, и на улицах Мирзата Майя часто встречала коробейников – торговцев вразнос, имеющих особое разрешение. Они свободно путешествовали по всей империи и носили наряд, по которому их повсюду узнавали: красную широкополую кожаную шляпу, зеленую рубаху и жилет в белую полоску с разноцветными лентами на плечах. Сейчас шляпа болталась за спиной у юноши, рукава взмокшей от пота рубахи были закатаны до локтей, полосатый жилет небрежно расстегнут. Торговец вошел в покои, остановился посреди комнаты и, достав из холщового мешка метелочку из разноцветных перьев, пощекотал Мерисе подбородок.

– Ну что, красавицы, хорошо тут у вас, тепло… А по ночам не мерзнете? – шутливо произнес он и лукаво подмигнул Майе темным, сорочьим глазом.

На вид коробейнику было года двадцать три; загорелое, обветренное лицо и запыленные башмаки говорили о жизни, проведенной в дороге.

– И это весь твой товар? – спросила Мериса, пытаясь шлепнуть его по руке. – Метелочки? – Она украдкой взглянула на Теревинфию и приспустила накидку с плеча.

– Нет, что ты! – воскликнул коробейник и снова пощекотал рабыню. – У меня много всякого припасено, но начинаю я со щекотки, чтобы тон задать. Впрочем, в щекотке вы и сами большие мастерицы! – Он снова подмигнул Майе.

Мериса захихикала. Молодой человек скинул с плеча короб, опустил его на пол и повернулся к Майе:

– А ты откуда, красавица?

– С озера Серрелинда, – с неожиданной радостью ответила Майя.

– Тебе надобно домой возвращаться, – с неожиданной серьезностью заявил коробейник. – Молода ты еще для этих дел. Украли тебя, что ли?

– Ты не забыл, где находишься? – лениво осведомилась Теревинфия. – В верхнем городе, в доме верховного советника. Показывай товар, не трать время даром.

– Да-да, конечно, сайет, – почтительно ответил коробейник. – Я просто дожидаюсь, пока все девушки не соберутся. Похоже, одна задерживается.

Майя только теперь заметила, что ее подруга куда-то исчезла.

– Откуда ты знаешь… – начала Теревинфия, но тут в покои вошла Оккула – в оранжевом метлане, охотничьей безрукавке и с золотой серьгой в носу.

Коробейник, который присел на корточки и рылся в своем мешке, торопливо встал.

– Привет, Зирек! – поздоровалась с ним Оккула. – Как ты узнал, что я здесь?

– От Лаллока, – ответил юноша. – Мне Домрида сказала, что ты в Беклу отправилась счастья искать. Говорят, в «Лилейном пруду» тебя очень не хватает.

– Ой, ну показывай уже свои товары! – нетерпеливо воскликнула Мериса. – Какое мне дело, что вы оба из Теттита? Я хочу посмотреть, что ты нам принес.

– Есть у меня шелк, – начал коробейник, – есть и вуали-тартуа, только их надо носить умеючи. А вот и духи особые, из самого Врако, – настоящий кеприс. Хочешь, капну на запястье? Сотня мельдов за флакончик… ладно, только ради тебя – девяносто.

– Нет, это очень дорого, – вздохнула Мериса.

– Ну, тогда вот мыло, розами пахнет. Большой кусок всего четыре мельда, а за флакон розовых духов – тридцать. И ожерелья есть – топазовое и ониксовое, только они недешево стоят. Ну ничего, когда-нибудь найдется красавица, которая их купит.

– А для комнаты украшений у тебя никаких нет? – внезапно спросила Оккула. – Надоело мне на голые стены глядеть.

Юноша пристально посмотрел на нее:

– Есть у меня всякие яркие штучки – из глины, но красиво сделанные. Вот, погляди.

Он вытащил с десяток раскрашенных фигурок – быки, медведи, леопарды, голуби, петухи и коты.

– Как тебе такая кошка? Знаешь, есть такая легенда йельдашейская, про кошку Келинну?

– Да, – кивнула Оккула и выразительно добавила: – Только я слыхала, что кошку Бакридой звали.

– Все может быть, – согласился коробейник. – Ох, прости, она побитая немного… Я тебе ее даром отдам. – Он протянул чернокожей невольнице яркую фигурку с длинным выгнутым хвостом.

Оккула благодарно поклонилась и с улыбкой взяла подарок:

– Ах, глина и впрямь сердце радует! А то здесь кругом одна позолота – кроме меня, конечно.

– Из чего же ты сделана? – улыбнулся юноша.

– Из бесценного черного мрамора, не видишь, что ли?

Тут Дифна осведомилась о цене кольца с сердоликом. Коробейник объявил, что оно стоит восемьдесят пять мельдов, и снова повернулся к Оккуле, но Дифна невозмутимо предложила ему семьдесят монет. Юноша удивленно приподнял бровь и заикнулся о семидесяти пяти. Йельдашейская невольница улыбнулась, пожала плечами и собралась уходить. Торговец тут же согласился на названную цену, хотя и посетовал, что красавицы всегда его разоряют. Дифна принесла из своей опочивальни бронзовый ларец, достала деньги и рассчиталась с коробейником.

– Ох, у нее там наверняка целое состояние, – шепнула Оккула Майе.

Дифна, мило улыбнувшись юноше, вышла из комнаты.

– Ну, поняла теперь? – не унималась Оккула. – Интересно, давно она нашим делом занимается – лет пять-шесть?

– Знатные господа от нее без ума, – сказала Мериса, покосившись на Теревинфию, которая рассматривала ожерелья. – Видели б вы, как она себя на пирах ведет – и поет, и легенды сказывает, и на киннаре играет, и танцует. У нашей Дифны в достоинствах недостатка нет, но с другими девушками она всегда держится приветливо. И дела у нее налажены: Теревинфия свою долю забирает, конечно, но Дифне немало перепадает, – похоже, она скоро вольную себе выправит и станет шерной. А может, и замуж выйдет.

– Неужели Сенчо ее отпустит? – удивилась Майя.

– Конечно, – кивнула Мериса. – По закону, если девушка может хозяину двенадцать тысяч мельдов заплатить через пять лет после того, как ее купили, то получает свободу. А ему выгодно – за пять лет невольница обесценивается, а он себе потраченные деньги возвращает и на них другую девушку купит.

– Все равно таких, как я, больше нет, – гордо заявила Оккула. – Вот увидите, я прославлюсь больше Дифны.

Тут в покои вошла Огма, хромая служанка, и замерла у входа, почтительно прижав ладонь ко лбу, – ожидала, когда Теревинфия позволит ей заговорить. Толстуха наконец смилостивилась, велела хромоножке подойти поближе, и тут выяснилось, что служанку прислал Сенчо. Взволнованная Теревинфия немедленно отправилась к хозяину.

– Что ж, с красавицами приятно проводить время, даже если они товаров не покупают, – вздохнул Зирек, убирая безделушки в короб. – А теперь мне пора. Рад был повидаться, Оккула. Надеюсь, еще встретимся, ты мне свои новости расскажешь. – Чуть помолчав, он добавил: – Это по-всякому можно устроить, ты же знаешь. Ну и я вас навещу, как случай подвернется.

– Хочешь, я у тебя кеприс куплю? – неожиданно предложила Мериса. – И за хорошую цену, не пожалеешь. Вот! – Она скинула накидку на пол и встала перед юношей, полностью обнаженная, только поблескивали серебряные браслеты на запястьях и сверкали расшитые туфельки на ногах. В душных покоях от разгоряченного тела слабо пахло лилиями. – Пойдем в опочивальню, только быстро, пока Теревинфия не вернулась.

Оккула подняла накидку с пола.

– Я здесь новенькая, ты же знаешь, – обратилась она к Мерисе. – Прости, что вмешиваюсь, но на виселице мне вас обоих видеть не хочется – а именно так и будет, если Теревинфия вас в опочивальне застанет. Так что, Зирек, забирай товар и убирайся отсюда поскорее.

– Ах ты, дрянь! – воскликнула Мериса. – Тебе-то что за дело? Не лезь, куда не просят.

Оккула схватила ее за плечи, но белишбанская невольница, пытаясь вырваться, укусила чернокожую девушку за руку.

– Прогони ее! – велела Мериса Зиреку, топнув ногой. – Или я тебе не по нраву? От меня еще никто не отказывался!

– О великий Крэн, спаси и сохрани! – вздохнула Оккула. – Мериса, ты с ума сошла! Теревинфия вот-вот вернется, дурочка. Зирек, не стой столбом, пошел вон, а то я сейчас сама охранников позову.

Мериса, совершенно обезумев, лягнула Оккулу в щиколотку. Оккула взвизгнула от боли и отвесила белишбанке пощечину. Мериса повалилась на колени и бессильно обмякла, а чернокожая девушка снова подхватила ее под руки.

– Это она от жары, – сказала Оккула, потирая ушибленную лодыжку. – Банзи, помоги мне ее в опочивальню отвести. В последний раз говорю, Зирек, уходи!

Девушки перенесли Мерису из покоев в опочивальню, уложили на кровать и, вернувшись в покои, обнаружили, что Зирек уже ушел.

– Вот видишь, банзи, как просто в беду попасть, – сказала Оккула. – Безрассудство Мерисы добром не кончится, помяни мое слово. Представляешь, что бы произошло, если бы Теревинфия их с Зиреком за керой застала?

– А что такое кера?

– О великий Крэн, даруй мне терпение! Кера – это представление такое. Раб невольницу перед всеми бастает, на пиру или на празднестве каком, чтобы знатных господ развлечь. Ничего, ты сама скоро все увидишь. Ох, если бы выяснилось, что мы знали о намерениях Мерисы и остановить ее не пытались, то нас с тобой выпороли бы. А уж ей самой…

С дробным шорохом бусин качнулась завеса у входа: на пороге показалась Теревинфия, утирая полотенцем вспотевшее лицо и шею.

– Коробейник ушел? – спросила она.

– Да, сайет.

– А где Мериса? – подозрительно осведомилась толстуха.

– В опочивальне, сайет. Ей дурно стало.

Теревинфия со скрытой угрозой поглядела на девушек. Майя испуганно вздрогнула, понимая, что от толстухи ничего не ускользнет, – потому-то она и занимала свое высокое положение.

– Пожалуй, оно и к лучшему, – наконец промолвила Теревинфия, решив не допытываться, что произошло.

Девушки молчали.

– Верховному советнику из храма сообщили, что к утру дожди начнутся, – весомо произнесла толстуха.

– Это хорошие вести, сайет, – сказала Оккула.

– А с началом дождей маршал, как обычно, устраивает пиршество, – важно продолжила Теревинфия. – Разумеется, верховный советник принял приглашение. Сопровождать У-Сенчо будет Мериса. И ты, Майя, – чтобы опыта набраться.

– Я, сайет? – удивленно спросила Майя. – Но…

– Мне с Мерисой надо поговорить, – заявила толстуха, не обратив внимания на Майю. – Нет, Оккула, я сама к ней пойду, проверю, как она себя чувствует.

– Ох, банзи, с Теревинфией надо поосторожнее, – вздохнула Оккула, разглядывая глиняную кошечку. – Похоже, коли она кого невзлюбит, ни перед чем не остановится.

22

Празднество дождей

Бекла лежала посреди засушливой бурой равнины у подножья горного массива Крэндор, как валун посреди пруда. Долгие летние месяцы воздух над городом висел неподвижно, застыв над башнями и крепостными стенами, лишь изредка чуть колыхался, но не от ветра, а словно бы от мельтешения потных тел и шума голосов – так стоячая вода вокруг камней в пруду покрывается рябью, когда мимо лениво проплывает рыбина.

В полях закончилась жатва; жаркое лето подходило к концу, рассыпалось сухой шелухой. Мальчишки-подпаски дремали в тени, не обращая внимания на стада, – коровы, разморенные зноем, не уходили в луга с выжженной травой, а держались поближе к реке. Весь мир устало замер, покорно ожидая дождей; в тридцати лигах к востоку, над Тонильданскими горами, нависали тяжелые грозовые тучи.

Наконец темная облачная громада тронулась с места – медленно, будто даже богам было не под силу ее сдвинуть, – и поползла на запад, к равнине. Под тучами белой ватой клубился туман, застревал в верхушках деревьев Тонильданского леса, беззвучно плыл над гладью озера Серрелинда, окутывал трущобы Пуры и Хирдо. Между туманом и облаками висела еле заметная пелена дождя. Деревни, дороги, хижины в полях и лодки на реках сначала обволакивала белесая дымка, потом их заливало дождем, а затем они увязали в непроходимой грязи. Впрочем, деревенские жители, путники, крестьяне и рыбаки были к этому привычны. Клочковатый туман переваливался через горы и холмы, вползал на равнину, белым дымом спускался в долины и овраги, нес долгожданную прохладу и спасение от летнего зноя и засухи, даровал кратковременную желанную передышку, отдых от тяжелых трудов: пока боги занимались своим делом, люди набирались сил перед грядущими пахотой и севом.

Туманная дымка набухала дождем, который с тихим шипением падал на жухлую траву, шуршал в кронах деревьев, прибивал дорожную пыль. Над Беклой наконец-то задул легкий, мягкий ветер, овевая прохладой паутину городских улиц и закоулков. Повсюду раздавался тихий шорох ливня и журчание дождевых струй. Вода плескалась в канавах и водостоках, съежившееся озеро Крюк постепенно возвращалось в свои берега, искрящиеся струи забили из фонтанов на площадях и в садах. Горожане распахивали окна и с наслаждением вдыхали влажный запах дождя; бездомные попрошайки и нищие прятались под уличные навесы, отдирали присохшие струпья и почесывали гноящиеся язвы. Сенчо, дремавший в бассейне, проснулся от шума ливня и, постанывая от удовольствия, решил потешиться с Мерисой и Оккулой. Флейтиль и его подмастерья, надежно закрепив новую статую Аэрты на постаменте, отправились в близлежащую таверну, чтобы отпраздновать начало работы в мастерской.

Вечерело. Дераккон стоял у окна в восточной башне дворца Баронов и глядел, как мглистая дымка, собравшаяся над горами в двух лигах от столицы, медленно сползает по склонам, скрывая пустынный тракт к Теттиту. В Накше наверняка заметили быстро надвигающийся туман, и к вечеру идти в столицу никто не решался – белесая дымка грозила путникам не только дождем и слякотью; так Сенда-на-Сэй, разбуженный среди ночи ревущим пламенем, встретил в дыме пожара свою смерть.

Дераккон размышлял о глупости Сенда-на-Сэя. Бывший верховный барон считал, что империей можно и должно управлять по традиции, освященной веками. Он не понял, что в сложной структуре общества возникли и окрепли новые силы, – а если и понял, то решил, что они не в состоянии свергнуть наследственную власть верховных баронов Беклы, основанную на чести, достоинстве и чувстве долга. Еще семь лет назад Дераккон, в отличие от Сенда-на-Сэя, осознал веяния нового времени и необходимость перемен в развитии империи. Именно поэтому он ухватился за предложение Кембри и Сенчо. Для успешного переворота Леопардам был необходим человек из знатного рода, способный возглавить восстание и увлечь за собой жителей империи. Дераккон хотел воплотить в жизнь свои высокие идеалы и честолюбивые стремления, править империей по-новому, улучшить благосостояние страны, не сопротивляться грядущим переменам, а поощрять их – и не упустил подходящего случая. Сенда-на-Сэй никогда бы на такое не решился. Глупый, честный и благородный Сенда-на-Сэй… Сейчас не время для благородства…

А как же высокие идеалы и честолюбивые стремления? Дераккон вспомнил о Сенчо – мерзкий паук опутал всю страну гнусной паутиной осведомителей и доносчиков, наживался на добытых сведениях и погряз в трясине обжорства и разврата. Маршал Кембри отправлял бекланские войска на поддержку того провинциального барона, который ему больше заплатит. Обоих заговорщиков не тревожили воспоминания о ночном пожаре и о пронзительных женских криках с верхних этажей горящего особняка.

Благосостояние страны… Да, люди живут в достатке – и не только горстка тех, кто у власти. У многих появилась возможность сколотить состояние. Дераккон глянул в окно, на верхний город, и заметил, как из ворот особняка Сенчо вышел коробейник в зеленой рубахе и торопливо направился к Павлиньим воротам, чтобы дождь не намочил его товары. Особое разрешение, купленное у городских властей, облекало коробейников неприкосновенностью – совсем недавно разбойников, дерзнувших ограбить разносчика, поймали и повесили у дороги из Накша в Беклу. Похоже, у этого коробейника товары были отменного качества – восемь лет назад разносчики такими не торговали. Зеленая рубаха исчезла под сводами Павлиньих ворот. В полулиге от восточной городской стены тракт накрыла полоса тумана.

Из-за двери донесся голос охранника. Дераккон отошел от окна, прислушался – без доклада к нему не впускали – и неохотно решил выяснить, в чем дело:

– Кто там, Гарпакс?

– Прислужница благой владычицы, мой повелитель, с посланием от своей госпожи.

– Впусти ее.

В покои Дераккона вошла Ашактиса, доверенная прислужница Форниды. Ашактиса родилась в Палтеше – Форнида, как и сам Дераккон, опасалась наемных убийц и слуг набирала только из своих соотечественников. Впрочем, Ашактиса прислуживала Форниде с детских лет.

– Сезон дождей начался, – произнес Дераккон вместо приветствия.

– Да, мой повелитель, хвала богам. Благая владычица свидетельствует вам свое почтение и просит сообщить, что занемогла.

– Сочувствую, – пробормотал Дераккон.

– Ничего серьезного, – добавила служанка, – просто ей немного нездоровится, поэтому из дому она не выходит. Однако же она просила меня передать, что ей необходимо с вами переговорить, мой повелитель. Не соизволите ли вы сегодня вечером с ней отужинать? Разумеется, если это не оторвет вас от важных государственных дел, мой повелитель.

Дераккон решил, что к Форниде придется пойти – возможно, ей стало известно что-то важное, – и велел Гарпаксу через полчаса быть готовым к выходу с вооруженным конвоем. А ведь всего семь лет назад Дераккон в одиночку и без оружия спокойно прошел бы и по верхнему, и по большей части нижнего города.

К вечеру дождь превратился в ливень, застучал по крышам и ставням; по крутым улочкам у внутренних стен города – по улице Оружейников, по склонам Аистиного холма, по Лиственной улице – побежали мутные ручейки. Речушка, вытекающая из озера Крюк, превратилась в бурный поток, струившийся мимо Тамарриковых ворот по трем каналам. На два месяца в стране воцарялось затишье, прекращались войны и междоусобицы, торговля замирала – к этому ежегодно готовились не только богачи и знать, но и все те, кто их обслуживал. Бекланцы называли дождливые месяцы «мелекрил», что буквально значило «зверь, укрывшийся от погони». В сезон дождей столичная жизнь превращалась в череду празднеств и роскошных пиров. Из-за раскисших дорог свежие продукты поставляли на рынки редко и с перебоями, поэтому виноторговцы, бакалейщики и пекари запасались провизией заранее, а в загоны у Лилейных ворот пригоняли стада для забоя. Мощеные улицы верхнего города облегчали светские визиты: навещать знакомых женщины предпочитали в занавешенных паланкинах, а мужчины ходили пешком, в прочных сапогах, укрываясь от теплого дождя под толстыми накидками.

В особняке Кембри-Б’саи к сезону дождей тоже готовились заранее. Званые приемы и великолепные пиры маршала прославились на всю империю – бывший наемник любил хвастать своим богатством и с огромным удовольствием выслушивал льстивые похвалы гостей. Вдобавок это давало ему возможность узнать все слухи и сплетни, а также оценить положение дел в городе и стране.

За несколько лет праздник стал традицией – в первый день дождей маршал устраивал пиршество. Слуги Кембри сновали по городу, разнося многочисленные приглашения, а рабы убирали огромную пиршественную залу, подметали и натирали полы, расставляли светильники, чистили бассейны, пруды и фонтаны, устанавливали ложа, скамьи и столы. Вокруг залы располагались комнаты поменьше, устроенные для удобства гостей, – туда удалялись для тайных бесед, азартных игр или для любовных утех. Главный распорядитель, стольник, главный повар и дворецкий отдавали последние распоряжения двум сотням слуг и невольников. В двух мраморных бассейнах покоились огромные охапки свежесрезанных цветов из сада – к пиршеству их предстояло превратить в венки и гирлянды. Маршал велел двум своим врачам быть наготове – гости страдали не только от обжорства; часто вспыхивали ссоры и потасовки. Кембри отужинал и отправился ночевать к одному из своих старших военачальников, потому что в маршальском особняке всю ночь шли шумные приготовления к предстоящему торжеству.

– Банзи, ты сделала все, как Теревинфия велела?

– Ох, да! Так противно…

– Все до капли выпила?

– Ну да, она проверила.

– Вот и славно. Не хватало еще, чтобы какой-то придурок тебя в первый же вечер обрюхатил. Тогда все наши старания прахом пойдут.

– Ах, Оккула, мне так страшно… Вот если бы ты со мной пошла, я бы не боялась.

– Ничего не поделаешь, наш жирный боров велел вам с Мерисой идти. И что ему только в голову взбрело?! Нет чтобы надежных, проверенных девушек взять – меня и Дифну. Ну да ладно. Дай-ка я на тебя полюбуюсь. Ох, банзи, какая же ты редкостная красавица!

Майя взволнованно улыбнулась, глядя на свое отражение в большом зеркале на стене: да, это не голодная босоногая пастушка с озера Серрелинда. Туфельки из тончайшей белой кожи были усеяны алыми бусинами, под цвет платья, сшитого на йельдашейский манер – с пышной складчатой юбкой и облегающим лифом, который поддерживал и выставлял на обозрение полную грудь, прикрытую только каскадом золотистых локонов. Прическу украшала веточка алой керанды – крошечные цветы отливали перламутром и распространяли головокружительный аромат. После долгих споров Теревинфия с Оккулой решили, что никаких украшений Майе не нужно, только позолотили ей веки и соски. Наконец Теревинфия придирчиво оглядела девушку с головы до ног и удовлетворенно вздохнула.

– Слушай меня внимательно, – сказала Оккула, усаживая Майю на скамью у бассейна. – Ты выглядишь замечательно! При виде такого лакомого кусочка любой похотливый Леопард слюной изойдет. Ты похожа на ту самую красавицу-крестьянку, которой богиня бессмертие даровала. А теперь, ради Крэна – ради Крэна, а не ради Канза-Мерады, я тебе серьезно говорю! – запомни мои слова крепко-накрепко. Ты не на деревенский праздник идешь и не на ярмарку в Мирзат ухажеров искать. Ты работаешь! Ты – личная собственность нашего важного борова. Он тебя с собой берет, чтобы тобой похваляться, вроде как фонтаном его дурацким или еще чем. Так что надо делать только то, что тебе велено. Если ты об этом забудешь и позволишь какому-то чванливому богатею к тебе прикоснуться – да и вообще, если хозяину должного уважения не выкажешь, – тебя высекут, продадут или вообще неизвестно что сотворят. С него станется, не сомневайся. Понятно тебе?

– Да, Оккула. А что, если вдруг какой-то знатный господин захочет… ну, знаешь…

– Ответ у тебя на все один – как хозяин скажет. Вдобавок важнее Сенчо нет никого. Кстати, вот еще о чем не забудь: если случай подвернется толстяка ублажить, без того, чтобы он тебе сам велел, – не упусти. Как увидишь, что ему чего-то хочется, делай немедленно. Понятно?

– Что там ей понятно? – спросила Мериса, входя в покои. От нее сильно пахло лаймовым цветом. – Что дельды наружу торчат? Оккула, помоги мне серьги вдеть, я их застегнуть не могу!

Гладкие черные волосы белишбанской невольницы заплели в толстые косы и уложили вокруг головы, закрепив золотыми гребнями. На смуглом лице капризной красавицы сладострастно блестели темные глаза, завлекая и маня. Шею обвивала тоненькая золотая цепь, на руках позвякивали золотые браслеты, а длинное нефритово-зеленое одеяние перетягивал на талии золотой пояс. Мериса держалась надменно и вызывающе.

– Ах, хороша! – воскликнула Оккула и добавила: – Стой спокойно, я тебе серьги вдену.

– Вы готовы? – спросила Теревинфия с порога. – Мериса, ты помнишь, что делать. Носилки верховного советника встретите у входа. И следи за Майей, подскажешь ей, если вдруг что.

– Да, сайет, – ответила Мериса. – А где моя накидка?

– У меня, – сказала Теревинфия. – И Майина тоже.

Не желая прерывать свои наслаждения и гнушаясь любых физических усилий, Сенчо редко покидал свой особняк – только в тех случаях, когда требовалось показать свою власть и могущество. Мастера-ремесленники и торговцы приносили свои товары в особняк, а сам верховный советник выезжал лишь туда, куда требовали правила приличия, – к Дераккону, на религиозные праздники и на пиры, устраиваемые знатными и важными особами, например благой владычицей или Кембри. Рабов-носильщиков он не держал, предпочитая вызывать к себе солдат. В празднество дождей он потребовал отряд из двадцати человек под командованием тризата. Шесть солдат в сопровождении двух факельщиков должны были отнести паланкин с невольницами в маршальский особняк заранее, за полчаса до прибытия самого Сенчо.

Теревинфия, заботясь о сохранности хозяйского имущества не хуже любого пастуха или егеря, велела доставить паланкин к женским покоям, усадила в него девушек и задернула занавески. Только после этого она позвала солдат, напомнила им приказ не разговаривать с невольницами, велела нести паланкин осторожно, памятуя о дожде и грязи, и проводила до ворот особняка, где их дожидался привратник Джарвиль с факельщиками.

До дома Кембри-Б’саи было недалеко, но путь занял полчаса, потому что у маршальских ворот собралось множество паланкинов и образовался затор; носильщики толкались и переругивались, стараясь как можно скорее выбраться из-под дождя.

– Вот дурачье! – воскликнула Мериса, выглядывая в щелку между тяжелыми занавесями. – Выстроились бы в очередь, пропускали бы по два разом. Глянь, вон там драку затеяли! Хорошо, что у нас солдаты, – хоть какая-то польза от Сенчо.

– Душно-то как! – пожаловалась Майя. – Того и гляди дурно станет. Далеко еще?

– Конечно, когда бароны и знаменитые шерны приезжают, к ним со всем уважением относятся, не то что к нам, – продолжала Мериса, не обращая на нее внимания. – Ой, погляди, какой у нас факельщик хорошенький!

Тризат, наклонившись к занавескам паланкина, извинился за задержку и сказал, что сейчас все уладит.

– Дорогу эскорту верховного советника! – воскликнул он, расталкивая толпу.

Паланкин качало, в давке солдаты сбились с шага, дождь беспрестанно стучал по крыше. Майе и впрямь стало дурно, но тут шум стих, и сквозь занавеси ярко засияли светильники. Паланкин опустили на землю, тризат что-то скомандовал солдатам, и они удалились.

– Можно выходить? – взволнованно спросила Майя у Мерисы, сообразив, что наконец-то они приехали.

– Нет пока, – ответила белишбанская невольница. – Сейчас придет распорядитель, дворецкий или здешняя сайет – ну, как Теревинфия, только нравом подобрее. Погоди, недолго ждать осталось.

Через несколько минут улыбающаяся светловолосая женщина лет тридцати пяти распахнула занавески паланкина.

– Вы У-Сенчо сопровождаете? – уточнила она. На ее небесно-голубом одеянии сверкали две изумрудные броши; у плеча поблескивала золотая фигурка леопарда на цепи.

– Да, сайет, – ответила Мериса, оперлась на предложенную руку и вышла из паланкина.

– Гм, как обычно, верховному советнику во вкусе не откажешь, – с милой улыбкой заметила женщина. – Ты прежде у маршала на празднестве дождей бывала?

– Да, сайет, – кивнула Мериса. – Я генерала Хан-Глата сопровождала, еще до того, как попала к У-Сенчо.

– Ах, генерала Хан-Глата, – понимающе протянула женщина и обратилась к Майе: – А ты, милочка?

Майя вышла из паланкина под свет множества фонарей.

– Ох, да ты красавица! – восхитилась женщина. – И такая молоденькая! Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, сайет.

– Разумеется, ты у нас ни разу не бывала.

– Меня совсем недавно в Беклу привезли, я пока нигде не была и ничего не знаю…

– Какая очаровательная непосредственность! Ты из Тонильды? Как тебя зовут?

– Майя, сайет. С озера Серрелинда.

– Просто прелесть! Ну, красавицы, я бы с вами еще поболтала, только дел много. Знаете, куда идти?

– Я же тебе сказала, что она гораздо добрее Теревинфии, – заметила Мериса, когда девушки прошли по брусчатке крытого двора к подножью лестницы.

– Ой, со мной никогда так раньше не разговаривали, – удивленно прошептала Майя. – Можно подумать, я знатная госпожа. Мы же рабыни…

– Конечно, – вздохнула Мериса. – На твоем месте я бы об этом не забывала. Мы наложницы верховного советника, а раз он нас с собой взял – наверняка любимицы. Ей это прекрасно известно, потому она и обращается с нами уважительно.

Майя, пораженная великолепием особняка Кембри, даже не расслышала ответа. Она не могла представить себе подобной роскоши и сейчас удивленно озиралась, изумленная и напуганная невиданным прежде зрелищем. Вокруг сгустились сумерки, но лестницу заливало яркое – ярче солнечного – сияние бесчисленных ламп, фонарей и светильников: одни подвесили на серебряных цепях к высокому потолку, другие закрепили в начищенных медных скобах вдоль стен. На верхней площадке лестницы высились два бронзовых подсвечника в форме раскидистых деревьев сестуага; в них горели сотни свечей, изображающие кисти белых соцветий. У каждого подсвечника стояла очаровательная девушка в наряде леопарда – золотистый шелк усыпали вышитые черным пятна. Девушки меняли сгоревшие свечи, подрезали чадящие фитили и радушно приветствовали гостей. Одна из девушек-леопардов заметила восторженный взгляд Майи и мило улыбнулась. Майя с облегчением перевела дух.

Пологие ступени широкой лестницы из мрамора с зеленоватыми прожилками ограждали резные перила из незнакомого Майе черного дерева, до зеркального блеска отполированного резко пахнущим маслом. Она осторожно прикоснулась к гладкому поручню – пальцы отразились в нем, будто на темной поверхности лесного озера.

Вокруг толпилось множество девушек: светловолосые бледнокожие йельдашейки; стайка ортельгиек, увлеченно щебетавших на своем языке; две белишбанки; какая-то красавица в серебристо-сером одеянии, расшитом саркидскими снопами; дильгайки с черными косами и приплюснутыми носами, одетые в яркие наряды, с монистами на шее и золотыми кольцами в ушах… Все они чинно, но с плохо скрытым возбуждением поднимались по ступеням. Внезапно Майя поняла причину такого поведения. «Все они здесь потому, что их хозяева выбрали каждую из-за ее необычайной красоты. И девушки об этом знают, – подумала Майя и запоздало сообразила: – Ах, и я теперь – одна из них!»

Просторная верхняя площадка лестницы изображала лесную поляну. Пол устилал толстый зеленый ковер – где ровный, где кочковатый, – усеянный искусно вышитыми и живыми цветами: первоцветами, ветреницами и лиловыми свечками мышиного горошка. На ковре там и сям стояли кусты и деревца из бронзы и зеленоватой меди, усыпанные сверкающими ягодами и плодами из хрусталя, бериллов и других драгоценных камней. В кустах прятались серебряные фазаны, куропатки, рябчики и зайцы; в одном углу притаилась золотая лиса, а в другом – белоснежный мраморный горностай.

Через всю поляну тянулась тропинка с россыпью вышитых ромашек, ведущая к бассейну, где среди кувшинок и зарослей камыша плавали золотые рыбки. В центре бассейна стояла скульптура, изображающая обнаженную парочку: юноша, восторженно запрокинув голову, полулежал на боку среди камышей; его ласкала коленопреклоненная смеющаяся девушка, из-под пальцев которой весьма естественно вырывалась тонкая, прерывистая струйка воды. Майя зарделась и поспешно отвела взгляд, заметив, что никто из присутствующих не удостоил фонтан вниманием.

Она обошла бассейн и неожиданно увидела в дальнем конце зала еще одну лестницу. Майя никогда прежде не думала, что в доме может быть больше двух этажей. Неужели придется взбираться еще выше? Она решила, что, наверное, это безопасно: по лестнице не только поднимались девушки, там неподвижно стояли невольники в алых одеяниях, с серебряными подсвечниками в руках, по двое на каждой ступени. Других светильников здесь не было, так что горящие свечи образовывали уходивший ввысь сияющий туннель, окруженный со всех сторон мглой. Майя прищурилась и разглядела на стенах изображения зверей и охотников, лесов и водопадов, полускрытые дрожащими тенями рабов в неверном пламени свечей.

На верхней площадке второй лестницы установили бронзовую жаровню, наполненную тлеющими углями. Еще две девушки-леопарда присматривали за жаровней, время от времени подбрасывая в огонь щепотку благовоний; ароматный дымок тянулся вниз по лестнице и, смешиваясь с благоуханием всевозможных духов и сладкими запахами лилий, жасмина, трепсиса, планеллы и гардений, обволакивал входящих дурманной пеленой. Обилие ароматов кружило голову. Майя остановилась и оперлась на перила. Мериса нетерпеливо оглянулась:

– Что с тобой?

– Ничего страшного, – улыбнулась Майя. – Если бы у меня вместо носа были глаза, я бы уже ослепла.

За жаровней начинался длинный широкий коридор, с одной стороны которого высились стройные золоченые колонны, а за ними простиралась пиршественная зала, куда вели три пологие ступени.

Майе, все еще потрясенной чрезмерной пышностью убранства лестниц, почудилось, что она попала в строгое и скромно обставленное помещение, где главное – не яркость и богатство красок и форм, а услада других чувств. В зале длиной не меньше сотни шагов – никогда прежде Майя не видела помещения таких огромных размеров – не было ни статуй, ни картин. Красота убранства состояла исключительно в разнообразии пород дерева, использованных в отделке залы. Гладкие узкие планки пола, натертые воском и до блеска отполированные, были медового цвета, а длинные широкие ступени у входа – из того же черного дерева, что и перила нижней лестницы. Вдоль двух стен стояли колонны, а противоположные стены украшали панели из различных древесных пород, отличающихся не только цветом, но и рисунком древесины: одна – с концентрическими кольцами и пятнами, другая – коричневая, расчерченная ровными шестиугольниками сот, третья – черная, будто крыло скворца, с волнистыми, перламутровыми переливами. Все они были богато инкрустированы и покрыты великолепными узорами – то светлые зигзаги молний на темном фоне, то золотисто-оранжевые ромбы на каштановой поверхности, то дождь черных звезд, усеянных крохотными кусочками белой кости, искрящимися в желобках карнизов. Над лампами под потолком темнели тяжелые брусья, усыпанные крохотными кристалликами шпата, которые излучали слабое сияние, словно вторя буйству огней в зале.

Впрочем, освещение в зале несколько уступало яркости света на лестницах, хотя светильников хватало; лампы в филигранной серебряной оплетке бросали нежные лепестки света на столы и ложа, а вокруг маршальского стола расставили замысловатые бронзовые подсвечники, сияние которых подчеркивало величие сидящих здесь знатных особ.

В центре залы, окруженный низким мраморным бортиком, помещался еще один бассейн с кувшинками – творение Флейтиля. Центрального фонтана в бассейне не было, но над самой поверхностью воды симметрично разместили пятьдесят крошечных распылителей, создающих едва заметную рябь, будто от капель дождя. Из бассейна к сводчатому потолку вздымалась раскачивающаяся змея, сверкая медными чешуйками, – на самом деле это была вытяжная трубка, потому что под стеклянным дном бассейна (кувшинки росли в горшках) помещались лампы, подсвечивающие воду снизу, так чтобы она сверкала и переливалась между широкими округлыми листьями.

Три распахнутые двери в торцевой стене вели на кухню. По зале сновали рабы, завершая последние приготовления к пиршеству. Между длинными дубовыми столами и лавками установили и ложа, потому что по имперскому обычаю гости вкушали яства сидя или лежа, в зависимости от личных предпочтений. На помосте в дальнем конце залы высился маршальский стол, окруженный папоротниками и кустами в свинцовых кадках. Рабы сбрызгивали прохладной водой свежие цветы, рассыпанные по столам. У колонн главный виночерпий придирчиво осмотрел вино в огромных серебряных чанах, смахнул какую-то мушку или соринку с поверхности и, накрыв каждый чан тонкой кисеей, положил рядом черпаки и расставил пустые кувшины.

Зала наполнялась красавицами-рабынями. Почти все они, спустившись по ступеням, подходили к высокому, сурового вида мужчине с эмблемой Леопарда на алом одеянии – должно быть, главному распорядителю. Девушки называли имя хозяина, распорядитель сверялся с длинным списком гостей и направлял невольниц к нужному столу.

Мериса дернула Майю за рукав:

– Пойдем, у нас времени мало!

– Ты хочешь, чтобы я у него спросила… – смущенно начала Майя, заметив, как распорядитель холодно отчитывает какую-то миловидную черноглазую девушку с беличьим личиком, поведение которой пришлось ему не по нраву.

– О великий Крэн, кто же не знает, где стоит ложе верховного советника?! – раздраженно прошипела Мериса и решительно направилась сквозь толпу.

Майя замерла, очарованная сверкающим бассейном, и только потом заметила, что Мериса уже поднялась на помост. Майя торопливо направилась к ней, в спешке налетела на паренька с подносом, уставленным серебряными солонками, и едва не упала.

– Ох, прости!

Юноша резко обернулся и при виде Майи тут же сменил гнев на милость:

– Ничего страшного, такими дельдами можешь целый день меня пихать. – Он лукаво усмехнулся. – Может, тебе их посолить?

В Мирзате Майя с удовольствием поддержала бы разговор, но сейчас поспешно отвела взгляд и отошла прочь.

На помосте Мериса вступила в ожесточенную перепалку с невольником, разносившим подушки.

– Неси еще, этого нам мало! – заявила она, топнув ногой.

– Больше нет, – проворчал раб. – Мне еще надо…

– Тебе надо делать то, что я велю! – воскликнула Мериса и схватила его за плечо. – Немедленно притащи еще десяток подушек, или я главному распорядителю пожалуюсь.

– А остальные как же…

– Плевать мне на остальных. Мое дело – подготовить ложе к появлению верховного советника. Ну, беги за подушками, живо, пока плетей не заработал.

На помосте, рядом с маршальским столом, установили огромное мягкое ложе, длиной в десять локтей и шириной в пять, накрытое леопардовыми шкурами и заваленное подушками. Неподалеку от ложа расставили тазы, кувшины, полотенца, два чана воды, подносы с пучками трав, флаконы с маслами и коробочки с притираниями. Невольник, ворча, принес еще подушек. Мериса окинула вещи озабоченным взглядом:

– Эх, Теревинфию бы сюда! Я во всем этом плохо разбираюсь. Ладно, наверняка главный распорядитель подскажет, если что. Он за Сенчо часто ухаживал.

– А зачем это? – удивилась Майя.

– Обжираться помогает. Ой, да от тебя толку никакого, ты же не знаешь ничего! Не бойся, я тебя научу, что надо делать. Для начала уложи подушки поплотнее, друг на друга. Нет, не так, а полукругом, чтобы пузо ему поддерживать. А эти пока убери, мы их потом подложим, если захочет.

Мериса ловко пристроила подушки на ложе, еще два раза отправила Майю за какими-то мелочами и наконец удовлетворенно вздохнула:

– Ну, вроде бы все. А мы с тобой вот здесь на табуретах посидим. Гости совсем скоро появятся.

Все невольницы уже заняли свои места: кто на табуретах, кто за спинками скамей. Слуги и рабы выстроились вдоль стен и у сервировочных столиков. В зале воцарилась напряженная тишина.

Через минуту у колонн центрального входа появился воин в черно-золотом одеянии, поднес к губам блестящую длинную трубу, выдул четыре протяжные ноты, затем прошествовал к помосту и замер неподалеку от Майи с Мерисой. В залу начали входить гости.

В Тонильде Майя со знатными господами почти не встречалась. Однажды, когда ей было лет девять, она купалась в озере, а какой-то барон со своей барки крикнул «Посторонись!» – и стремительно пронесся мимо; Майя, подпрыгнув на волне, успела заметить только его отрешенное, надменное лицо. А много позже, на ярмарке в Мирзате, видела, как два знатных юноши, в щегольских сапогах и охотничьих шапках с перышками, избили рыбака и со смехом уволокли куда-то его визжащую хорошенькую жену.

Сейчас залу заполнили важные господа, разодетые в великолепные наряды – яркие ажурные рубахи и шелковые шальвары. Гости с невозмутимой важностью переговаривались, держа в руках серебряные кубки и обтянутые тисненой кожей шкатулки с ножами. Майя пришла в такое волнение, что Мериса раздраженно прошептала:

– Сиди смирно, не дергайся!

Среди гостей Майя заметила нескольких шерн и очень удивилась: она ожидала увидеть непревзойденных, сказочных красавиц, но миловидные девушки выглядели вполне обычно, хотя и были наряжены в роскошные одеяния. Внезапно Майя, остро ощутив свое невежество, вспомнила слова Оккулы о достоинстве и приличиях. Шерны уверенно расхаживали среди знатных господ, обращались с ними на равных и вели себя непринужденно.

Тут Майя сообразила, что девушки, подобные Мерисе, – всего-навсего смазливые легкодоступные красотки, которые привлекают Сенчо своей распущенностью. Несмотря на богатство и власть верховного советника, мало кто из знаменитых шерн согласится его сопровождать – так отважный охотник с презрением отвергнет предложение отправиться ловить крыс. Шерны славились изяществом, прекрасными манерами и остроумием, сами выбирали, кого обласкать и почтить вниманием, а кого унизить и ославить. Поклонников привлекали не столько постельные утехи, сколько сама возможность провести время в обществе шерны. Оккула недаром говорила, что в этом деле надо быть лучше всех. Майя вздохнула и уныло подумала: «Вот лучше кого надо быть! А как? Наверное, они чувствуют то же, что и я, когда в озере плаваю. Откуда же они такие берутся? И как становятся…»

Из забытья ее вывело неожиданное появление шагах в сорока от нее, у колонны, того самого молодого человека, что заговорил с Майей и Оккулой на Халькурниле, в день их приезда в Беклу. Юноша, в ярко-желтом одеянии с вышитым на груди алым леопардом, оживленно беседовал с русоволосой скромницей. Девушка с улыбкой слушала его, потом что-то сказала в ответ. Молодой человек расхохотался, коснулся ее руки и, взглянув на помост, увидел Майю. Он тут же пробормотал что-то своей собеседнице, подошел к помосту и улыбнулся. Майя, не зная, что делать, поднялась с табурета. Юноша почтительно приложил ладонь ко лбу, и Майя зарделась.

– Ах, златокудрая богиня! – воскликнул молодой человек. – Мы с вами на Халькурниле встретились в тот самый день, когда в Беклу новую статую Аэрты привезли, помните?

– Да, мой повелитель, – ответила Майя, неловко улыбнувшись и с опаской глядя на юношу.

– Вот только я забыл представиться…

Неожиданно Майя осмелела: раз уж он держит себя приветливо и шутит, она ответит ему в тон.

– Да, мой повелитель, вы забыли. Вот только слава ваша далеко разнеслась. Я знаю, кто вы, – работа у меня такая.

Молодой человек рассмеялся:

– Разумеется. И как работа? Тебя продали, я погляжу. А кому?

– Верховному советнику У-Сенчо, мой повелитель.

– Что ж, выбора у тебя не было, – расстроенно вздохнул юноша. – А где твоя чернокожая подруга?

– Нас вместе продали, только ее на пиршество не взяли.

– Ну, мы с тобой еще увидимся, а сейчас мне пора, а то моя знакомая решит, будто я что-то дурное задумал… – Он небрежно махнул Майе и удалился.

– Ну и дела! – воскликнула Мериса. – Это же Эльвер-ка-Виррион.

– Ага, – кивнула Майя.

– Вы знакомы?

– Да.

Дальше расспрашивать Мериса не стала, потому что все гости уже расселись по местам и ждали появления маршала со свитой. Кембри – крепко сложенный, широкоплечий великан – первым взошел на помост. Потом, согласно обычаю, маршал помог подняться каждому из своих гостей, рассадил их на отведенные места и возложил каждому на голову венок, заботливо выбирая подходящий. В это время солдаты принесли на помост носилки Сенчо.

Верховный советник, предвкушая оргию наслаждений, не озаботился нарядом, хотя ради приличия прикрыл жирные телеса отрезом белой, расшитой золотом ткани, который уже пропитался потом. В складках пухлых рук поблескивали широкие серебряные браслеты, усыпанные драгоценными камнями; шею обвивала золотая цепь, на которой болтался перстень с громадным рубином, – он не налезал ни на один из толстых пальцев верховного советника. Майя изумилась, как эту тушу втащили по лестницам. Носилки установили вровень с ложем, куда верховного советника с неимоверным усилием перенесли четыре раба. Мериса обтерла Сенчо лицо и плечи мягким полотенцем, смоченным теплой водой, и жестом велела Майе подложить еще подушек под хозяйский живот и ноги. Наконец Сенчо удовлетворенно вздохнул и дал девушкам понять, что в их услугах пока не нуждается.

Проделывая все это, Сенчо не выказывал ни малейшей неловкости. Он прекрасно знал, что большинство гостей ему завидуют и боятся его гнева. Богатство и могущество верховного советника внушало им восхищение и страх, поэтому они с восторгом глядели на толстяка, который был не в состоянии самостоятельно пройти десяток шагов. Не смущало Сенчо и то, что ему, единственному из присутствующих, прислуживали две невольницы, – превосходные рабыни обошлись ему в целое состояние и удовлетворяли его малейшее желание лучше любой шерны.

Как только Кембри закончил ритуальное приветствие, все собравшиеся на помосте повернулись к гостям в зале и, воздев руки, поблагодарили за оказанные им почести. Маршал обратился к присутствующим, пожелал им счастливого мелекрила и передал поздравления благой владычицы, выразив глубокое сожаление, что недомогание не позволяет ей присутствовать на пиршестве. После этого он торжественно испросил у Дераккона, верховного барона Беклы, позволения начать торжества.

Час спустя Майя пребывала в совершеннейшем изумлении. Ей казалось, что она спит и видит сон. Подобного изобилия она и вообразить себе не могла, но пиршество только начиналось. Разумеется, Майя не догадывалась, что знатные господа привыкли к чревоугодию. Перемены блюд следовали одна за другой, так чтобы доставить обжорам наибольшее удовольствие. Сначала подали закуски – крошечные пряные печенья, рыбные блинчики, куриную печенку с перцем и грибами, а также разнообразные супы – артишоковый с зайчатиной, густую уху, холодный огуречный с мятой, яичный с лимонным соком. Потом гостей обнесли брамбой – рыбой, выращенной в садках на озере Крюк, – запеченной целиком в масле; за этим последовала паровая форель и раки в остром зеленом соусе сериабр. Утолив первый голод, гости решили передохнуть. Рабы распахнули окна – в залу ворвался прохладный свежий воздух и монотонный шум дождя – и предложили присутствующим влажные полотенца и чаши с лимонной водой.

Распорядитель объяснил Майе, что ей позволено есть вместе со всеми, и она быстро насытилась. Мериса предупредила ее не пить много вина, но с непривычки Майя захмелела всего от нескольких глотков. Мысли ее унеслись к родному дому, где она совсем недавно выпрашивала у Келси кусочек черствого хлеба. «Морка, наверное, уже родила. Может быть, мальчика… – рассеянно думала она. – А как там Таррин?» Впрочем, она не тосковала по убогой хижине в тонильданской глуши – там не было места сытой девушке в богатом наряде. Майя, скромно потупив взор, сидела на табурете и исподволь наблюдала за полуобнаженной шерной с пышными формами, которая, запрокинув голову, растянулась на ложе, а здоровяк в пурпурном одеянии скармливал ей лакомые кусочки и заботливо подносил кубок к пухлым губам девушки. Глядя на них, Майя больше не чувствовала себя наивной простушкой.

Наконец окна затворили, и глашатай пригласил гостей рассаживаться по местам. В залу попарно вошли тридцать рабов, неся огромные серебряные блюда с олениной. За ними проследовала вторая процессия – с жареной говядиной; затем третья – с подрумяненными поросятами, а четвертая – с запеченными фазанами и индейками. Рабы ловко разделывали мясо на сервировочных столиках, а гостям тем временем подали овощи и всевозможные приправы. Гости начали вставать из-за столов и устраиваться на ложах вместе со своими прелестными спутницами.

До этого времени верховному советнику не требовалась помощь наложниц – рабы обносили его яствами и питьем, как и прочих гостей маршала. Неожиданно Сенчо нетерпеливо фыркнул и жестом подозвал к себе Мерису. Она осторожно обтерла ему лицо и заплывшее тело, старательно приподнимая каждую складку жира, размяла в ладонях горсть сухих трав с острым, резким запахом и поднесла к хозяйскому носу, а потом, подтолкнув к Майе вытянутый серебряный сосуд с узким горлышком и вместительной емкостью на конце, указала в изножье ложа. Покатые бока сосуда украшали изображения пухлых мальчуганов, писающих друг на друга. Майя непонимающе посмотрела на нее. Мериса досадливо вздохнула и объяснила, что делать. Майя дрожащими руками приподняла краешек шитой золотом ткани и, неуверенно ощупав дряблую, потную плоть, поднесла холодный краешек сосуда куда требовалось. Верховный советник с наслаждением облегчился. Один из рабов тут же протянул Майе чистое полотенце, принял у нее из рук сосуд, накрыл его салфеткой и вынес из залы.

Мериса, нетерпеливо прищелкнув пальцами, взяла чашу, наполненную ароматическим маслом, и кивнула, давая Майе понять, что ей следует встать с другой стороны ложа. Белишбанская невольница откинула раззолоченную ткань с громадного тела и выставила масло перед Майей, веля ей растереть хозяйское пузо.

Чуть погодя Сенчо недовольно запыхтел, заворочался и раздраженно помотал головой. Мериса сунула чашу в руки Майи и сама начала умело разминать и поглаживать брюхо верховного советника.

– Зачем это ему? – шепотом спросила Майя.

– В растянутое пузо больше влезет, – ответила Мериса. – Так, вот здесь подотри! Осторожнее, не дави! И подложи подушек, я сейчас помогу ему перевернуться.

Однако Сенчо решил занять полусидячее положение и подозвал раба, который подкатил к ложу сервировочный столик. Майя подумала, что невольник нарежет мясо и удалится, но верховный советник не велел ему отходить. Мериса стояла рядом, держа поднос, полный овощей и всевозможных соусов.

В следующие полчаса к ложу Сенчо подходили гости, стремившиеся подольститься к влиятельному верховному советнику и перемолвиться с ним несколькими словами. Впрочем, чтобы не отрывать толстяка от излюбленного занятия – обжорства, – многие, засвидетельствовав ему свое почтение, предпочитали обращаться к наложницам, расхваливая их на все лады. Мужчины один за другим восхищались красотой Майи; шерны, привлеченные юной прелестью девушки, восторгались ее остроумием. Майя невольно оценила величие своего хозяина и даже преисполнилась гордости из-за того, что принадлежит человеку, от которого добиваются благосклонного взгляда знатные господа. Вдобавок Сенчо только что с легкостью сожрал столько еды, сколько вся Майина родня не съела бы и за неделю, и запил все это галлоном вина.

– А его не стошнит? – спросила она у Мерисы.

Белишбанская невольница подняла с пола глиняную миску. Сенчо проглотил последний кусочек мяса и со вздохом откинулся на подушки, удовлетворенно сложив толстые руки на громадном животе.

– Верховный советник предпочитает не извергать съеденное, но, если понадобится, он тебе скажет, – невозмутимо ответила Мериса, будто Майя спросила у нее, любит ли он спать после обеда, и принялась собирать крошки с ложа и складывать их в миску, которую затем передала одному из рабов.

Ужин снова ненадолго прервали. Окна в зале распахнули, но в этот раз гости не стали разбредаться по особняку, а осоловело растянулись на ложах и развалились на скамьях у столов. Рабы обнесли всех серебряными сосудами, как тот, которым воспользовался Сенчо; потом в курильницах зажгли благовония и окропили залу душистой розовой водой, а ложа с уснувшими гостями вытащили в коридор.

Примерно полчаса спустя подали следующую перемену блюд – сласти и всевозможные редкие лакомства. Жадное поглощение яств сменилось неторопливым смакованием. Мало кто остался сидеть за столом, все переходили от одной группы гостей к другой или собирались вокруг шерн. На мраморный бортик бассейна выставили блюда с пирожными, чаши взбитых сливок и заварного крема, блинчики, печенье, фигурное бланманже, сладкие сырки, карамельный соус и прочие сласти, за которыми хозяева отправляли своих наложниц. Дераккон и Кембри спустились с помоста и прохаживались по зале, приветливо заговаривая с гостями, принимая поздравления и выслушивая похвалу.

Сенчо велел Мерисе принести ему персиков в сладком вине, попробовал, раздраженно отпихнул тарелку и отправил девушку еще за какими-то яствами, но ни одно из них не возбудило в нем прежнего аппетита. Верховный советник прополоскал рот, потребовал сменить подушки и убрать прикрывающую его накидку, дабы подремать без помех, – больше всего удовольствия ему доставляло осоловелое оцепенение после обжорства. Вдобавок ему нравилось лежать нагишом перед знатными господами, которым приходилось скрывать свое отвращение – или, наоборот, восхищаться непревзойденной наглостью того, кто еще недавно просил подаяния на улицах Беклы и своим телом ублажал низкого торговца и его мерзких приятелей. Сенчо сунул руку под юбку Мерисы, однако, поразмыслив, решил дождаться керы, а потому закрыл глаза и задремал.

Майя с облегчением вздохнула, гордясь тем, что без ошибок выполнила все, что от нее требовалось. Мерису охватило странное возбуждение; недавняя отрешенная сосредоточенность исчезла без следа, девушка оживленно оглядывалась и улыбалась гостям. К помосту подошел высокий юноша, в камзоле с вышитой на груди крепостью – символом Палтеша, – и предложил Мерисе свой кубок. Белишбанская невольница выхватила у него кубок, осушила в несколько глотков, кинулась юноше на шею и крепко поцеловала в губы. Майя, осмелев, подозвала виночерпия и попросила наполнить свою чашу. Прохладное, необычайно вкусное вино освежало. Она рассеянно подумала, что Таррин вряд ли пробовал такое, потом встала и подошла к краю помоста, глядя на освещенную залу, посреди которой мерцала и переливалась вода в бассейне.

Запах жасмина и лилий кружил голову. Майя взяла со стола венок гардений, оставленный кем-то из гостей, и надела его. Аромат цветов смешивался с запахами вина, лампового масла, пота и воска, которым натирали дерево, но все это перекрывал свежий, прохладный запах дождя – того самого дождя, что сейчас лил, не переставая, над озером Серрелинда.

– Только я не там, а здесь! – воскликнула Майя, обращаясь к юноше, который проходил мимо помоста под руку со стройной красавицей-шерной.

Девушка надменно взглянула на Майю, а молодой человек, польщенный вниманием очаровательной наложницы, учтиво заметил:

– Ничего страшного, такая красотка всегда вернется куда пожелает.

Майя поглядела на сверкающую поверхность бассейна и вспомнила летнее утро на озере, стаи белых ибисов на мелководье… Из забытья ее вывел протяжный звук трубы – глашатай вновь звал гостей к столам. Майя вздрогнула и опасливо посмотрела на Сенчо, но верховный советник даже не шевельнулся. Она торопливо уселась на табурет, не зная, чего еще ожидать. В залу вошли музыканты – три киннариста, барабанщик, флейтист и дерланзель с деревянным ксилофоном – и расположились у бассейна. Рабы длинными шестами опустили лампы, свисавшие с потолка в углах, и погасили их. Теперь яркий свет заливал только центр пиршественной залы. Музыканты настроили инструменты и заиграли грустную мелодию, прерываемую отрывистыми ударами барабанов и мерным звонким пощелкиванием дерланзеля. В залу вбежали двадцать молоденьких девушек в полупрозрачных одеяниях – серых, коричневых, зеленых и белых, – заняли свои места вокруг бассейна и по знаку главной танцовщицы пустились в пляс.

Майя всегда любила танцы и в Тонильде никогда не упускала случая попрыгать и покружиться в хороводе, но никогда прежде не видела выступлений Флелы – знаменитых на всю империю танцовщиц, исполнявших священные танцы богини Аэрты. Девушек обучали с раннего детства; сами они не были ни рабынями, ни свободными женщинами, а считались собственностью империи, будто имперские драгоценности или имперские гвардейцы. Им вменялось в обязанность выступать на религиозных церемониях, светских торжествах и празднествах. Они жили вместе, как солдаты в казарме, подчинялись предписаниям своего ордена и пользовались уважением горожан; их почитали, но не завидовали строгостям и тяготам такой жизни. По достижении определенного возраста девушкам разрешалось покинуть Флелу и даже, с позволения благой владычицы, выйти замуж, впрочем многие, всей душой любя танец, посвящали остаток своих дней обучению других, помогали придумывать наряды или находили себе иное занятие во Флеле. Все расходы Флелы оплачивала имперская казна; танцовщицы считались неприкосновенными – Сенчо однажды попробовал выкупить одну из них, но, столкнувшись с гневными протестами и яростным сопротивлением, не стал настаивать на своем.

Через несколько минут Майя с растущим восхищением сообразила, что танец изображал величественное течение реки и сменяющиеся времена года. Этот танец, под названием «Тельтеарна», ежегодно исполняли на празднестве дождей, поэтому искушенным зрителям были хорошо знакомы все движения и последовательность танцевальных фигур. Майя, никогда прежде не видевшая подобного представления, с огромным удовольствием следила за необыкновенным зрелищем, по-детски непосредственно восторгалась и ахала, с живостью реагируя на происходящее, – ведь ей был хорошо знаком бескрайний водный простор. Она едва не разрыдалась, сообразив, что танцовщицы вначале изобразили серые волны, ласково набегающие на берег под легким ветерком, потом – песчаные отмели, обнажавшиеся в середине знойного лета, а затем – бурю и мутные потоки половодья, заливавшего окрестные земли в сезон дождей. К счастью, верховный советник безмятежно спал во время представления; прекрасный танец настолько захватил Майю, что она наверняка не справилась бы со своими обязанностями. Воспоминания о танце в маршальском особняке остались с Майей на всю жизнь.

Танец завершился, воображаемые воды медленно отступили во мглу, смешиваясь со звездным светом. Под приглушенные звуки киннар девушки замерли, прильнув к полу. Восхищения Флелой по традиции изъявлять не полагалось – это считалось богохульством. В пиршественной зале на минуту воцарилось почтительное молчание, после чего гости снова начали переговариваться.

Затем Дераккон и представители благородных семейств покинули пиршество, а остальные гости разбрелись по особняку – кто отправился играть в азартные игры, кто искал утех в обществе невольниц или шерн.

Рабы погасили светильники, и пиршественная зала погрузилась в полумрак. Ярко освещенным оставалось только центральное окно, врезанное в толстую внешнюю стену в пяти локтях над полом; широкий подоконник и закрытые ставни придавали ему вид своеобразной сцены.

Танцовщицы Флелы и прислуга удалились из пиршественной залы (юноша с солонками, проходя мимо помоста, лукаво подмигнул Майе). Между колоннами у входа задернули тонкие золотистые занавеси. Музыканты негромко наигрывали веселые мелодии. В зале по-прежнему звучали разговоры и смех, но в воздухе повисло напряженное ожидание. Внезапно под освещенным окном появился высокий юноша из Палтеша – тот самый, что предложил Мерисе свой кубок, – помахал подушкой и швырнул ее на подоконник, воскликнув:

– Отависа!

– Отависа! Отависа! – послышались отовсюду громкие выкрики.

– Мельтирея! – завопил другой юноша, швырнув на подоконник свою подушку.

Ему вторил нестройный хор голосов.

Молодые люди друг за другом подходили к окну, выкрикивали женские имена: Отависа, Мельтирея, Никтентия, Пансикая… Гора подушек на подоконнике росла. Одна из невольниц Кембри, стройная лапанка с длинными темными волосами, отмечала их число мелом на столе.

Мериса, часто дыша, что-то одобрительно пробормотала, а потом ахнула:

– Восемнадцать!

– Отависа! – крикнул Эльвер-ка-Виррион, забросил подушку на подоконник и наполнил вином свой кубок.

– Ага, теперь ей победа обеспечена! – заявила Мериса, глядя на Майю. – Жаль, нам с тобой не судьба. Теревинфия этого никогда не допустит.

– А что происходит? – недоуменно спросила Майя.

– Как что? Выбирают королеву керы! – пояснила Мериса. – Понимаешь, число подушек ограниченно – на празднестве дождей их всегда пятьдесят, – а потом тянут жребий, кто их швырять будет. Какая девушка больше всех подушек наберет, та и будет королевой керы.

– Шерна?

– Ой, Майя, ты такая глупышка! Кера – занятие не для шерны. Королева керы – из рабынь, ей в награду достанется тысяча мельдов. А может, и вольную дадут, представляешь? Если бы я у Хан-Глата осталась, может, и мне бы повезло. Хан-Глат своих невольниц приятелям уступает, у его наложниц всегда есть возможность связями обзавестись и прославиться. Ох, я из-за тебя счет потеряла. Равана, сколько уже там? – обратилась она к одной из рабынь.

– Двадцать одна за Отавису, – ответила девушка. – Надеюсь, ей повезет. Знаешь, она мне в прошлом году сорок мельдов ссудила, а потом долг простила.

Через несколько минут со всех сторон послышались восторженные восклицания – стало ясно, что Отависа набрала необходимое число подушек. Две невольницы взобрались на широкий подоконник и разложили подушки ровным слоем. Гомон стих. В луче света возникла красавица в серебристо-сером одеянии, расшитом снопами, которую Майя заметила на лестнице. Девушка счастливо улыбалась, в глазах блестели слезы. Под крики толпы и звон кубков Отависа распростерла руки в приветствии, потом легко оперлась ладонями о подоконник, кувыркнулась, будто лист на ветру, и уселась в оконном проеме лицом к гостям. Музыка зазвучала громче, ритм ее ускорился. Отависа медленно распустила завязки у горла и, непринужденно поведя плечами, высвободилась из одеяния, которое серым облаком легло ей на бедра. Затем она вытянула стройную ногу, и широкоплечий юноша в облегающих кожаных штанах бережно снял с нее сандалию.

– Ох, это же Спельта-Нард! – восхищенно прошептала Мериса. – А я-то все гадала, кого она выберет ради такого случая.

– А кто это? – спросила Майя.

– Вообще-то, он раб, но очень знаменитый, – объяснила белишбанка. – Лучший егерь Эльвер-ка-Вирриона. Говорят, жены Леопардов от него без ума.

Обнаженная Отависа медленно встала, оттолкнув смятое одеяние ногой. Тонкая ткань, чуть слышно зашуршав, слетела на пол. По зале прокатилась волна изумленных вздохов. Девушка с улыбкой протянула руку, помогла юноше взобраться в оконный проем, опустилась на колени в позе, традиционной для начала керы, и ловко раздела своего спутника.

Когда Оккула объяснила, что такое кера, Майя поначалу преисполнилась отвращения, представив, что их с Таррином заставляют на глазах у всех заниматься сугубо личным делом. Теперь же, глядя на представление, она осознала свою ошибку: Отависа и ее спутник предавались своему занятию весело и радостно, с необыкновенной легкостью и без малейшего смущения, так что сама Майя невольно заулыбалась. Своим непринужденным поведением любовники словно бы игриво приглашали зрителей присоединиться к их наслаждению. Зрелище не было омерзительным или отталкивающим, а, наоборот, манило шутливой изобретательностью, дразнящим лукавством и вызывающей, нескромной игривостью; в нем не было намеков на притворную или подлинную страсть. Поведение любовников словно бы утверждало: «Это не похоть, не вожделение, а удовольствие, развлечение, птичий щебет в саду наслаждений». Майя ахнула, поддавшись чувственному порыву, и оцепенела от восторга, когда Отависа, сидя на коленях своего спутника, лицом к зрителям, с напускным удивлением оглядела себя и, широко раскинув руки, одарила гостей сияющей улыбкой, будто говоря: «Я рада, что меня за этим застали».

Чуть погодя стало ясно, что возбужденным зрителям примеры больше не нужны. В полумраке пиршественной залы мужчины нежились в объятиях своих спутниц и ласкали невольниц, не обращая внимания на соседей, которые занимались тем же. Отовсюду слышались вздохи, стоны и экстатические восклицания, иногда – шутливый протест. Отависа и егерь незаметно соскользнули с подоконника и, подобрав одежду, тихонько удалились.

– Да ну их всех! – неожиданно вскричала Мериса, вскакивая с места так резко, что Майя испуганно вздрогнула. – Я что, не женщина, что ли?!

Она стремительно распустила завязки у шеи, расстегнула пояс и торопливо скинула одеяние с плеч. Мериса, хмельная и распаленная недавним представлением, была похожа на увядающий, но все еще прекрасный цветок. Золотые браслеты поблескивали на гибком обнаженном теле, подчеркивая его жадную напряженность. «Так вот что сводило с ума путников на тракте из Хёрла в Дарай, – восхищенно подумала Майя. – Вот почему тризат пожалел Мерису…»

– Майя, присмотри за вещами, – надменно велела белишбанская рабыня. – Я скоро вернусь.

Она подняла с пола свой наряд, с маниакальной аккуратностью сложила его, швырнула на пузо верховного советника, соскочила с помоста и затерялась в полумраке пиршественной залы, которая напомнила Майе озеро Серрелинда бурной ночью – смутное колышущееся пространство, наполненное плеском волн и криками невидимых птиц.

«В танце такого не было…» – мысленно вздохнула она, осторожно сняла брошенный Мерисой наряд с огромного брюха Сенчо и вздрогнула: чья-то рука легла ей на плечо.

Майя обернулась и с облегчением перевела дух – к ней подошел Эльвер-ка-Виррион. Юноша был без спутников и, как ни странно, вполне трезв. Майя почтительно приложила ладонь ко лбу:

– Мой повелитель, я…

Эльвер-ка-Виррион, не говоря ни слова, решительно притянул ее к себе и поцеловал.

– Я не повелитель, – сказал он. – Я обычный мужчина, сраженный твоей красотой. Прекраснее тебя нет никого на свете. Я увидел тебя на Халькурниле, и в тот же миг ты покорила мое сердце. Молю тебя, отдайся мне, сделай меня самым счастливым мужчиной в Бекле!

Майя растерянно отшатнулась, напуганная пылкостью юноши. Эльвер-ка-Виррион со страстным восторгом глядел на нее, но в ушах Майи звучало грозное предупреждение Оккулы.

– Простите, мой повелитель, это не в моей власти. Я – прислужница верховного советника.

– Этот боров еще долго не проснется, – заявил Эльвер-ка-Виррион, окинув спящего Сенчо презрительным взглядом. – Майя, почему я не могу тебя забыть? Ты… ты такая настоящая, непорочная, как прекрасный цветок, которого никто и никогда не видел, а я отыскал… Ты невинна и чистосердечна, а здесь все внушает омерзение… – Он со вздохом обвел рукой пиршественную залу. – Майя, пойдем со мной, умоляю! Мое сердце принадлежит тебе, тебе одной!

Майя молчала.

– Ах, неужели ты мне не веришь? – горестно воскликнул юноша. – Ответь мне, Майя!

– Я – невольница, мой повелитель, – прошептала она, и глаза ее наполнились слезами. – Мой хозяин…

– Ну, с ним я все улажу, – без особого убеждения пообещал Эльвер-ка-Виррион, но в его голосе слышалось отчаяние.

Оккула уже объяснила Майе, что верховный советник, как любой вульгарный выскочка, обладал невероятной гордыней и задеть его, пусть даже и неумышленно, было легче легкого. Если Сенчо затаит обиду, то Эльвер-ка-Виррион, воплощение отваги и изящества, никак не сможет загладить свою вину, точно так же как малый ребенок не сможет удержать разъяренного быка за рога. Майя представила, как подруга укоризненно качает головой, и торопливо произнесла:

– Прошу прощения, мой повелитель, но без позволения хозяина я не могу. В другой раз…

– Нет, сейчас! – воскликнул Эльвер-ка-Виррион, раздосадованно стукнул кулаком по ладони и сам рассмеялся своему нетерпению.

– Ах, мой повелитель, не вините меня, – умоляюще пролепетала Майя, утратив остатки самообладания. – Прошу вас, если вы и впрямь питаете ко мне все эти чувства, то оставьте меня в покое.

Эльвер-ка-Виррион изумленно уставился на нее. У Майи дрожали губы, по щекам катились слезы.

– Будь по-твоему, – наконец ответил он, резко отвернулся и сошел с помоста в сумрак залы.

Майя обессиленно опустилась на табурет, расстроенная и напуганная встречей со знатным красавцем. Она выросла в простом и понятном мире, где самыми большими несчастьями были голод и зубная боль – и то и другое неприятно, но объяснимо. Здесь, в столице, все было непонятно и смутно. Майя поступила именно так, как велела ей Оккула, но правильно ли это? А вдруг Майя оскорбила Эльвер-ка-Вирриона своим отказом и юноша теперь ей отомстит?

– О Леспа среди звезд! – шепотом взмолилась Майя, но в небе, затянутом тучами, звезд не было видно.

У Майи закружилась голова, захотелось поскорее вернуться домой.

Девушка и думать забыла о своем хозяине, лежавшем на ложе, как огромный дохлый аллигатор, выброшенный на илистый берег. Неожиданно он пошевелился, облизал толстые губы, разлепил набрякшие веки и, пытаясь повернуться на бок, протянул руку к полотенцу в изголовье. Майя вскочила, торопливо схватила свежее полотенце, осторожно, как учила Мериса, обтерла Сенчо лицо и тело, затем приподняла хозяину голову, предложила ему вина и поднесла к носу размятые в ладонях пряные травы.

Сенчо прополоскал рот вином и сплюнул в протянутый кубок. Майя торопливо отставила кубок в сторону и склонилась над хозяином. Он жадными губами приник к ее соску и потянул руку Майи к своему паху. Ясно было, что Сенчо еще не совсем пришел в себя: через несколько мгновений губы его обмякли, а голова бессильно опустилась на подушки. Майя прекрасно поняла, чего он хочет, – сказались уроки Таррина, – но застыла в растерянности. Тут верховный советник громко рыгнул, не открывая глаз, и простонал:

– Мериса!

Майя оцепенела от страха.

– Мериса! – нетерпеливо прорычал Сенчо.

Майя испуганно метнулась с помоста в пиршественную залу, выкликая имя белишбанской невольницы, запуталась в гирлянде желтых лилий и чуть не упала – стебли скользили под подошвами кожаных туфелек, – потом, у самого бассейна, зацепилась о чью-то задницу и растянулась во весь рост, но тут же вскочила и побежала дальше. Вслед ей неслись крики и ругательства.

Внезапно в полумраке Майя увидела Мерису на полу среди подушек, наполовину скрытую мужским торсом. Ноги девушки, сплетенные вокруг пояса мужчины, ритмично сжимались; Мериса тяжело дышала, будто взбираясь на крутой холм; глаза ее были полузакрыты, голова запрокинута.

– Мериса! – воскликнула Майя, склоняясь над ней.

– Чего тебе? – пролепетала белишбанка. – Оставь нас в покое.

Майя потянулась к ней и встряхнула за плечо:

– Он проснулся, тебя зовет. Тебя, понимаешь? Пойдем скорее!

– Убирайся! – прошипела Мериса, скаля зубы, как рассерженная кошка. – Плевать я на него хотела! Подумаешь, верховный советник! – Она изо всех сил прикусила любовника за ухо, и тот вскрикнул от боли. – О! Не останавливайся! Убью, если остановишься.

Майя еще немного подождала, прислушиваясь к гулкому шуму, доносящемуся со всех сторон, будто от водопадов у озера Серрелинда, потом повернулась и со всех ног бросилась к помосту.

В последние несколько дней Сенчо несколько раз вспоминал о юной тонильданской девушке, чье имя забыл, а то и просто не знал. Купил он ее, следуя минутной прихоти, и теперь раскаивался в напрасной трате денег. Дрожащая от страха обнаженная красавица напомнила Сенчо о его собственной юности и возродила в нем жадное, жестокое влечение, которое в те дни он изредка удовлетворял. В частности, она вызвала в памяти верховного советника происшествие двадцатилетней давности, в Кебине, куда Фравак отправил Сенчо по делам. Имени той девушки верховный советник тоже не знал – служанка на постоялом дворе, наивная простушка, недавно оставившая родительский дом. Вечером Сенчо щедро расплатился с хозяином, незаметно вынес свои вещи из комнаты и спрятал во дворе, а через двадцать минут завалил служанку на сено в амбаре и надругался над бедняжкой. После этого он снял комнату на другом постоялом дворе, справедливо полагая, что на жалобы девушки никто не обратит внимания, а искать насильника не станут. Он до сих пор с наслаждением вспоминал истошные рыдания и стоны девушки.

Насилие над юной тонильданской красавицей доставило бы верховному советнику огромное удовольствие, но, к его глубокому сожалению, на подобные подвиги он был больше не способен. Сенчо решил, что имеет смысл вернуть рабыню Лаллоку и потребовать назад уплаченные деньги, потому что обучение наивной девчонки займет слишком много времени; вдобавок он не желал терпеть неумелых ласк неопытной невольницы, пусть даже и прехорошенькой.

Впрочем, он спросил совета у Теревинфии, лежа под опахалами в предгрозовой духоте веранды, увитой плющом. Верная служанка, поразмыслив, объявила, что девчонку стоит придержать по целому ряду причин. Во-первых, следовало поддерживать порядок в женских покоях: Юнсемису и Тиусто продали, а Дифна не обладала должным сладострастием и вдобавок уже почти собрала сумму, необходимую для своего выкупа. Верховный советник не сожалел, что с Дифной придется расстаться, – она хорошо себя зарекомендовала и всегда исполняла то, что от нее требовали. К развращенной и распутной Мерисе Теревинфия относилась с подозрением: белишбанская рабыня была упрямой, своевольной и склонной к вспышкам безудержной ярости. А вот юная тонильданская красавица могла оказаться удачным приобретением: ее фигура и внешность были выше всяких похвал, а в характере и поведении Майи зоркий глаз Теревинфии приметил многообещающие черты – девушка делила ложе со своей чернокожей подругой, во всем ей доверяла и быстро постигала необходимую науку, более того, стремилась во всем угодить и отличалась послушанием и кротостью. Ее чрезвычайная молодость и невинность служили залогом того, что излюбленные верховным советником способы удовлетворения страсти девчонка усвоит без отвращения, в отличие от Мерисы и других невольниц, привыкших к обычному безыскусному бастанью. Сенчо, разморенный жарой и вкусным обедом, выслушал доводы Теревинфии и согласился подождать.

В выборе невольниц, которые будут сопровождать его на празднество, верховный советник руководствовался двумя соображениями: новизной и экстравагантностью. Необычайная красота новой рабыни и ее покорность перевесили необученность девушки. Впрочем, дабы компенсировать этот недостаток, Сенчо решил взять на пиршество разнузданную Мерису, а не щепетильную и слишком взыскательную Дифну. Мериса, как и сам Сенчо, родилась в трущобах, и ее ничего не смущало; она вполне сможет управиться с тонильданской девчонкой и обучить ее всем необходимым премудростям. Разумеется, наивная рабыня будет робеть и стесняться, но это только увеличивало ее прелесть – верховный советник обожал наблюдать за страданиями окружающих.

Как оказалось, Сенчо принял мудрое и взвешенное решение: его невольницы привлекли внимание гостей, и многие, включая маршала Кембри, отзывались о девушках с неприкрытым восхищением. Рабыни ловко и предупредительно ухаживали за Сенчо, так что он сполна насладился роскошным угощением и почти сразу же погрузился в удовлетворенное дремотное оцепенение, хотя обычно бодрствовал во время керы, чтобы потешить плоть.

Итак, Сенчо постепенно приходил в себя; в нем взыграло невероятное возбуждение – такого острого приступа плотского желания он давно не испытывал. Смутно ощутив нежные прикосновения теплых женских рук к его телу, он нащупал пышную грудь невольницы и присосался к ней губами, а потом в порыве неудержимой страсти потянул руку девушки к своему паху. По какой-то непонятной причине рабыня оцепенела, что еще пуще распалило Сенчо. Он наконец-то очнулся, вспомнил, где он, и нетерпеливо кликнул Мерису, но та почему-то не отозвалась. А затем выяснилось, что его, верховного советника Беклы, вообще оставили в одиночестве.

Снедаемый неудовлетворенной похотью, Сенчо беспомощно заворочался на ложе и взвыл, как кобель, которого не подпускают к суке. Его мучения вскоре стали совершенно невыносимыми, потому что обычно его желания удовлетворялись моментально и ждать он не привык. Тем временем вокруг него буйствовала оргия страстей. Сенчо с усилием приподнялся на ложе. На помост вскочила стройная темноволосая девушка и, спасаясь от невидимого преследователя, пробежала мимо верховного советника. Он протянул руку и схватил красавицу за ногу. Девушка вскрикнула, вырвалась и, хохоча, упала на соседнее ложе. Невыносимые мучения превратились в изощренную пытку – к девушке тут же присоединился ее преследователь. Верховный советник задохнулся от ярости и повалился на подушки, брызжа слюной и гневно всхрюкивая.

И вдруг напряжение исчезло, угасло, как пламя свечи, сменившись неописуемым – шелковистым, влажным, податливым – блаженством. Спустя несколько мгновений наслаждение Сенчо перешло все мыслимые границы, подстегнутое чудесным спасением от невероятного унижения. Верховный советник – задыхаясь, не понимая и не желая понимать, что произошло, забыв обо всем – беззаветно отдался во власть этого наслаждения и наконец едва заметно содрогнулся, с минимальным усилием исторгнув из себя густую склизкую струю. Подобного ощущения он не испытывал уже много лет.

Истекая потом, ошеломленный Сенчо пришел в себя и медленно открыл глаза. Рядом с ложем коленопреклоненная тонильданская рабыня ополоснула рот вином из кубка Мерисы, подняла с пола веточку керанды и воткнула ее в золотые кудри над ухом, потом поглядела на хозяина и смущенно улыбнулась. Верховный советник, все еще осоловелый, но преисполнившийся гордости за свою необычайную проницательность, погладил невольницу по плечу, довольно фыркнул и снова погрузился в сон.

23

Наказание Мерисы

– Превосходно! – Оккула налила ароматического масла на розовую ладошку и растерла плечи подруги. – Ну, банзи, такого от тебя я не ожидала!

– Я тоже, – вздохнула Майя.

– Ах, ты еще и шутница! Откуда в тебе столько талантов? Может, ты и петь умеешь?

– Оккула, научи меня танцевать, – попросила Майя. – Помнишь, ты про какой-то танец говорила? Как он называется?

– Сенгуэла. Научу-научу, не сомневайся. А пока лежи смирно, я тебе спину разомну. Молодец, банзи, я тобой горжусь.

Даже Теревинфия удовлетворенно улыбалась. На следующий день после пиршества Сенчо проспал до обеда, а проснувшись и утолив голод, рассказал Теревинфии о чудовищном проступке Мерисы и похвалил верную служанку за мудрый совет в отношении тонильданской рабыни. О Майе он отзывался в таких исключительно превосходных выражениях, что Теревинфия удивленно вытаращила глаза, а Сенчо, возбужденный собственным рассказом, велел немедленно привести девчонку, чтобы Теревинфия самолично убедилась в ее необычайном мастерстве. В присутствии Теревинфии Майя слегка оробела, однако врожденная смекалка подсказала ей, что сейчас хозяину придется по нраву абсолютно все – пожалуй, кроме битья посуды. Итак, Майя послушно ублажила Сенчо еще раз (для пущего удовольствия Теревинфию заставили держать зеркало), после чего верховный советник блаженно задремал, а Теревинфия увела Майю обратно в женские покои.

Дождь непрерывно лил уже два дня; похолодало. В покоях зажгли очаг, тихо потрескивали поленья, мерно журчала вода за окном.

– Да ну, мне просто повезло, – сказала Майя, переворачиваясь на спину. – Если честно, я очень испугалась, только надо было что-то делать.

– И то верно, иначе быть бы тебе там, где сейчас Мериса, – согласилась Теревинфия, придирчиво осматривая вчерашние наряды и украшения. – Она сама во всем виновата. Даром что науке обученная, а вот ведь не сдержалась. Ничего, вам всем урок будет.

– Банзи, а правда, что Эльвер-ка-Виррион тебя с собой звал, а ты отказалась? – спросила Оккула.

– Ох, вот еще и поэтому страшно, – призналась Майя. – А вдруг он злобу затаил?

– Нет, что ты! – воскликнула Оккула. – Он на тебя не в обиде. Понимаешь, с ним так еще ни одна девушка не обращалась. Теперь он к тебе уважением проникнется и страстью воспылает, не сомневайся. Решит, что ты – лучше всех на свете. Как Леспа со своим козлом. Вот увидишь, он обязательно к нам в гости заявится.

– А Мериса говорит, что нас никуда не выпускают и никому не показывают, – нерешительно промолвила Майя, ковыряя щепкой плитки пола.

– Ну, это целиком и полностью зависит от меня, – заявила Теревинфия, разглядывая на просвет юбку йельдашейского наряда Майи. – Если к девушке доверия нет, то одну я ее никуда не отпущу, чтобы верховного советника не опорочить. Мое доверие дорогого стоит. – Она потрепала Майю по плечу. – Ты, милочка, хорошо начала, только не заносись. Что там, Огма? Верховный советник людей из Тонильды отпустил? Пойду узнаю, когда Мерису лучше выпороть – до ужина или после.

– Ох, не любит она Мерису, – заметила Майя, когда Теревинфия ушла. – Видно, чем-то Мериса ей досадила.

– Да, Теревинфии лучше не перечить, – вздохнула Оккула. – Она на Мерису давно зуб точит, рано или поздно добилась бы своего. Понимаешь, банзи, в нашем деле врагов заводить нельзя, особенно из тех, кто над тобой властен.

Майя перебирала вещи на полке, искала свой гребень.

– Оккула, а куда делась твоя кошка Келинна? Та, что тебе коробейник подарил?

– Разбилась, – торопливо ответила Оккула. – Я ее случайно уронила. Невелика потеря, она ж глиняная была. Банзи, позолоти-ка мне лучше веки… и соски тоже. Нам же велели принарядиться, поведут смотреть, как Мерису будут пороть. А после этого понятно, чего борову захочется.

– У тебя не клубничины, а ежевичины, – захихикала Майя, снимая с полки коробочку золотой краски. – Ой, а дай монетку или ножичек, крышку поддеть. Присохла, не открывается.

Наказание, которое Теревинфия и Оккула называли поркой, наносили не плетьми, не кнутом и не розгами. Невольницы верховного советника – ценный товар, на их телах не должно оставаться шрамов или других следов грубого насилия. Теревинфия предпочитала – с согласия верховного советника, большого знатока извращенных утех, – наносить побои кожаным ремнем шириной в ладонь и толщиной в палец. Вдобавок для пущего удовольствия Сенчо, обожая смотреть на унижение женщин, сам придумал особое приспособление, на которое помещали провинившуюся невольницу. Из черного дерева вырезали фигуру обнаженного ухмыляющегося дикаря в натуральную величину; поднесенные к лицу раскрытые ладони образовывали своего рода седло. Раздетую догола рабыню заставляли встать над истуканом на четвереньки, головой к ногам, так что ягодицы девушки были приподняты, лобок опирался на деревянные руки, а рот затыкал своеобразный кляп – дикарь был изображен в состоянии крайнего возбуждения. Подобное зрелище являло собой очаровательную и весьма изысканную картину, чрезвычайно тешившую пресыщенный взор верховного советника.

Теревинфия, обнажившись до пояса, чтобы ничто не стесняло ее движений, резво приступила к порке. Верховный советник, развалившись на ложе, установленном рядом с истуканом, с восхищением наблюдал за происходящим. Время от времени он жестом останавливал Теревинфию и, дрожа от плохо сдерживаемого возбуждения, ласково поглаживал бедро Мерисы. Удовольствие Сенчо было так велико, что прерывать наказание он не желал и неохотно согласился на это, лишь когда Теревинфия напомнила хозяину о ценности невольницы. Наконец Мерису унесли, а верховный советник еще долго лежал с закрытыми глазами, расслабленно постанывая и восторженно вздыхая при воспоминаниях об испытанном наслаждении. Потом, очнувшись от блаженного забытья, он поглядел на четырех рабынь, ждущих его дальнейших приказаний, велел Теревинфии раздеть Майю и оставить ее с ним, а всех остальных отослал.

Майя ублажала верховного советника до самого вечера.

Зрелище произвело на нее странное и неожиданное впечатление, однако привычки обдумывать свои ощущения у нее не было. Поначалу она преисполнилась отвращения при виде жуткого резного лица дикаря, ухмыляющегося между трясущихся ног Мерисы; от мерных ударов ремня ягодицы белишбанки вздрагивали, и этой дрожи вторили восторженные содрогания туши верховного советника. Внезапно Майю охватило небывалое возбуждение; она неожиданно поняла, какое удовольствие испытывает Сенчо. Волна головокружительного восторга накатила на Майю и повлекла за собой – так пловец в реке отдается на волю бурного течения, так путник в знойной пустыне одним глотком выпивает все запасы воды, так в пылу схватки отважный воин бросается на могучего противника. Ах! Мериса вздрогнула и задергалась… Ах! Сенчо тяжело задышал… Ах! Мериса непроизвольно выпустила струю мочи на черную деревянную рожу… Ха-ха-ха! Теревинфия, раскачивая тяжелыми обвисшими дельдами, замахнулась толстым ремнем… Нет, удар обрушился не на Мерису, а на знатного господина в барке, который осмелился накричать на госпожу Майю… на гнусного Геншеда с его ножом… на Зуно, прохлаждавшегося под навесом екжи, пока Майя с Оккулой плелись в дорожной пыли… Сильнее! Еще раз! На Пардена, который толкнул Майю в возок работорговцев… На глупую Налу, за то, что рассказала матери про Таррина с сестрой… Ах, еще, еще! На Морку, на Морку, на Морку… Ну же, еще разок!

Когда бесчувственное тело Мерисы унесли, Майя обнаружила, что сама она дышит тяжело и возбужденно, с трудом втягивая в себя горячий густой воздух. Она прикусила губу, опустила глаза, украдкой схватила полотенце и поспешно утерла липкую влагу между ног, надеясь, что этого никто не заметил, потом скосила глаза на хозяина и осознала, что он не только видел, но и понял, что именно она почувствовала. Теперь ее собственные чувства и ощущения доставляли ему наслаждение, втягивая Майю в водоворот бушующих страстей и приводя Сенчо в совершеннейший восторг, не сравнимый ни с одним прежде испытанным удовольствием. Майю ничуть не удивило последовавшее за этим приказание раздеть ее донага – она испытала бы горькое разочарование, если бы хозяин этого не сделал. Пока Теревинфия срывала с нее одежду, Майя сидела неподвижно, гордая и невозмутимая, как богиня. Едва все удалились, оставив ее наедине с Сенчо, она решительно поднялась, не дожидаясь распоряжения хозяина, и потушила несколько ламп. Покои погрузились в полумрак. Затем Майя подошла к ложу, молча склонилась над Сенчо и, утратив всякую робость, начала неторопливо и уверенно ласкать его, нимало не тревожась о том, насколько умело или ловко выполняет свою работу. Отныне Майя будет решать, чем и как ублажить хозяина, а он не посмеет ей возразить.

24

Государственные дела

Дераккон угрюмо сидел у окна и смотрел на тяжелые тучи, проплывающие над Брамбовой башней.

– Ты намерен начать войну с Терекенальтом? – спросил он у Кембри. – Может, не стоит?

– Мой повелитель, я намерен отвоевать Субу на благо империи, – церемонно ответил маршал.

– Но ведь семь лет назад, когда вы с Форнидой двинулись из Палтеша на Беклу, мы специально уступили провинцию Карнату, чтобы он не вмешивался в наши планы свергнуть Сенда-на-Сэя.

– Да, и тогда наша уступка имела смысл. Однако следует признать, что терекенальтцам и катрийцам на противоположном берегу Жергена самое место. Там пролегает естественная западная граница империи. В противном случае Бекле грозит опасность. Если мы вернем себе Субу, то Леопарды завоюют народную любовь, наша власть окрепнет и мятежники в Урте и Тонильде останутся без поддержки населения. Я верно мыслю, Сенчо?

Верховный советник подтвердил правильность рассуждений маршала.

– Войска Сендекара стоят у берегов Вальдерры, – продолжил Кембри. – Мелекрил они проведут в Раллуре, в расположении гарнизона. Как только закончится сезон дождей, я выведу своих людей на подмогу, и общими усилиями мы переправимся через Вальдерру и захватим Субу.

– И если твоя вылазка пройдет успешно, то Субу мы торжественно передадим Урте, так? – осведомился Дераккон. – Ты же помнишь, Суба подчинялась верховному барону Урты, прежде чем перешла во владения Карната. Кстати, уртайскому барону известно о твоих намерениях?

– Нет, мой повелитель. Если уведомить Кендрон-Урту о наших планах, о них тут же прознает Карнат. Вдобавок, если мы отвоюем Субу, то совсем не обязательно возвращать ее Урте. Благая владычица Форнида, например, выразила пожелание, чтобы Суба примкнула к Палтешу. По-моему, это вполне разумное предложение.

– Но это же несправедливо по отношению к уртайцам! – возразил Дераккон.

– Зато нам это на руку, да и Леопарды от этого только выиграют, – напомнил ему Кембри. – Если подарить Субу Форниде, она не станет упрямиться, когда ее попросят освободить престол благой владычицы, не правда ли, мой повелитель?

Дераккон давно задумывался о том, как втолковать тридцатичетырехлетней Форниде, что ее невозможно оставить на третий срок правления. По традиции наместница Аэрты была юной девушкой, и нарушение обычая вызовет недовольство. Народ сочтет это прямым вызовом богам, а оскорбление богов чревато невзгодами. К сожалению, Форнида славилась не только упрямством, но и сообразительностью, что делало ее весьма опасным противником.

– Нам почти ничего не известно о том, что происходит в самой Урте без ведома верховного барона, – продолжил маршал, не дожидаясь ответа Дераккона. – Это тревожит меня больше всего. Правитель Урты печется только о мире и покое в провинции. Да, он не допустит, чтобы уртайцы восстали против злодеев, отдавших Субу врагам, – то есть против нас. Но это пока он жив. До меня дошли тревожные вести о состоянии здоровья старого барона. Что случится, когда старик умрет? Его наследник Эвд-Экахлон – человек медлительный и нерасторопный, да и умом не блещет, но Форниду всей душой ненавидит, ведь она ославила его на всю империю. Его легко убедить выступить против нас, а мне совсем не хочется отправиться в Субу на войну с Карнатом, а потом обнаружить в тылу разъяренных уртайцев.

Он вопросительно поглядел на Сенчо, но верховный советник промолчал.

– А там еще ублюдок этот… – вздохнул Кембри. – Ну, баронов бастард, побочный сын от субанской танцовщицы. Как его? Байуб-Оталь. Из всех уртайцев он – самый ярый наш противник, потому что Суба ему в наследство обещана. Я хотел к нему убийц подослать, но отцу его, верховному барону, это не по нраву придется. Даже если подстроить несчастный случай, старик все равно не поверит, так что не стоит и рисковать. Поговаривают, что Байуб-Оталь что-то задумал. Хорошо бы узнать, что именно. Сенчо, может, твои осведомители что слышали? Байуб-Оталь на мелекрил в Беклу приехал.

Верховный советник на это ответил уклончиво: он не любил, когда ему указывали, как распоряжаться сетью осведомителей и куда подсылать лазутчиков. Вдобавок ни маршал, ни кто другой из Леопардов не имел права приказывать Сенчо. Подобная независимость охраняла верховного советника от угроз приятелей-заговорщиков – Кембри, Хан-Глата и Форниды. Надежные и достоверные сведения о смуте и готовящихся мятежах поступали к ним только через Сенчо; поэтому избавиться от него они не могли – верховный советник хранил в строжайшей тайне имена осведомителей и их задания.

Он в общих словах подтвердил, что предложение Кембри отвоевать Субу укрепит позиции Леопардов в империи, однако заметил, что от недовольства режимом не избавиться, если просто вернуть под власть империи край бесплодных болот, а уж тем более – если подарить его Форниде. Урта, провинция богатая и благодатная, с относительно стабильным управлением, не давала особых поводов для тревог; самое большое зло таили труднодоступные имперские окраины, населенные племенами воинственных дикарей, – от засланных туда лазутчиков поступали редкие и обрывочные сведения.

– Ты Халькон имеешь в виду? – уточнил Дераккон.

Сенчо кивнул и продолжил рассказ о глухих местах в лесистых предгорьях, там, где болота северной Йельды смыкались с топями южной Тонильды. Именно там, на окраинных землях, в глухомани – в трех днях пути от Теттита, – после восстания Леопардов обосновался Энка-Мардет, племянник Сенда-на-Сэя. Верховный советник обладал счастливой способностью вынюхивать не только чужие секреты, но и тайных врагов, – собственно, за это его больше всего и боялись; вот и сейчас в нем зрело предчувствие, что в тонильданской глуши готовится какой-то заговор против Леопардов.

– Глупости все это! – презрительно фыркнул Дераккон. – По-твоему, Энка-Мардет так же рвется к власти, как ты восемь лет назад?

Сенчо оставил вопрос без ответа. Они с маршалом Кембри давно уговорились не возражать Дераккону, не спорить с ним и не высмеивать его редкие и бесплодные попытки отстоять свою власть и превосходство. Верховному барону Беклы не хватало уверенности в себе, и он полностью зависел от поддержки своих приятелей-заговорщиков.

Верховный советник вернулся к своим объяснениям. На первый взгляд Халькон не представлял такой немедленной угрозы, как Урта, однако Сенчо стало известно, что Сантиль-ке-Эркетлис, наиболее влиятельный барон Халькона, регулярно отправлял тайных гонцов к Энка-Мардету, а в поместьях обоих служило гораздо больше крепких молодых людей, чем того требовалось. Очевидно, Эркетлис и Энка-Мардет что-то замышляли, хотя прямых доказательств у верховного советника не было.

– Значит, с Хальконом надо разобраться немедленно, не дожидаясь окончания дождей, – сказал Кембри. – Во-первых, мятежники этого не ожидают, а во-вторых, если нанести им удар сейчас, то весной нам ничто не помешает начать операцию по возвращению Субы; в противном случае придется одновременно вести военные действия у Вальдерры и подавлять мятеж в Хальконе.

– Не делай поспешных выводов, – остановил его Дераккон. – У нас нет доказательств дурных намерений Сантиль-ке-Эркетлиса. Если подослать к барону убийц, то против нас восстанет весь Халькон – и как раз тогда, когда все войска будут заняты на вальдеррском фронте. Мой отец был дружен с отцом Сантиля… – рассеянно добавил он.

Верховный советник с готовностью согласился. Убить барона он и не предлагал, однако заметил, что необходимо примерно наказать кого-нибудь из хальконских мятежников, с тем чтобы запугать хельдрилов, которые поддерживают Сантиль-ке-Эркетлиса. Подобные действия напомнят провинциальной знати, что в далекой столице хорошо известно о настроениях в захолустье и что верховный барон Беклы пресечет любые проявления недовольства. Если предпринять решительные действия в сезон дождей, то это произведет нужное впечатление.

– Решительные действия? – переспросил Дераккон. – То есть убийство?

Сенчо равнодушно пожал плечами и заметил, что самым эффективным примером послужит убийство Энка-Мардета.

– Да, Энка-Мардета убрать лучше всего, – подтвердил маршал. – Надо было раньше этим заняться, да случая удобного не было. Энка-Мардет – единственный близкий родственник Сенда-на-Сэя, а значит, всегда найдутся хельдрилы, которые ради него решатся на мятеж. До нас доходили слухи, что он поговаривал о восстании, но всегда умозрительно и в самых общих выражениях, поэтому у нас не возникало оснований для ареста. А сейчас, когда Сенчо узнал о его связях с Эркетлисом…

– Все равно прямых доказательств нет, – заметил Дераккон. – Одни подозрения. Если…

– Дело в том, – перебил его Кембри, – что убийство Энка-Мардета отрезвит хельдрилов, замешанных в заговоре. Из-за Энка-Мардета бунтовать никто не станет, не то что из-за Эркетлиса. Если племянника Сенда-на-Сэя устранить, то остальные быстро одумаются.

Беседа продолжалась почти час, после чего Дераккон неохотно поддался уговорам. Сенчо настаивал на немедленных действиях: из Беклы в Халькон необходимо отправить две сотни белишбанских воинов, из полка, что сейчас расквартирован в столице. Убить необходимо только самого барона и его семью – жену, двух сыновей и шестнадцатилетнюю дочь. Правда, нужно раздобыть дополнительные сведения по нескольким маловажным делам, но об этом Сенчо вызвался договориться с одним из белишбанских тризатов.

– Ну что ж, накажем Энка-Мардета, другим неповадно будет, – наконец сказал Кембри. – Однако нельзя забывать и об Эркетлисе – срочно необходимо выведать, что он задумал, и любыми способами это предотвратить. Сейчас нам известно лишь то, что он отправляет посыльных с сообщениями к Энка-Мардету и еще к нескольким приятелям. Сенчо, на тебя кто-то из его слуг работает?

Верховный советник объяснил, что в глуши слуг подкупать бесполезно, – как правило, они сообщают об этом хозяину, а затем начинают поставлять ложные сведения. Верные слуги Сантиль-ке-Эркетлиса его никогда не предадут, а пристроить постороннего в окружение барона невозможно. Даже если бы и удалось подкупить кого-то из слуг, ничего существенного они бы не узнали. Разумеется, можно заняться гонцами, но если их задержать, то мятежники сразу же поймут, что их планы раскрыты.

– И что же нам делать? – спросил Кембри, подбросил углей на жаровню и наполнил вином кубок верховного советника.

Сенчо признался, что ему пришла в голову интересная мысль, и напомнил маршалу о банде белишбанских головорезов, которые четыре года назад орудовали на тракте из Хёрла в Дарай, используя в качестве приманки смазливую девчонку.

– Тут особенная девчонка нужна, – недовольно поморщился Кембри. – Одной красотой не обойдешься. Ну, допустим, соблазнит она гонца, а дальше что? Она должна соображать, что к чему, вопросы задавать умело, так чтобы ее не заподозрили, и нужные сведения выуживать по крупицам. А где такую девушку взять?

Верховный советник удовлетворенно улыбнулся и объявил, что среди его невольниц – та самая девчонка, которая служила приманкой в банде. Рабыня привлекательна внешне, любострастна – Хан-Глат может это подтвердить, – а вдобавок сообразительна и падка на деньги. Если ей хорошенько заплатить и пообещать вольную, то она с радостью согласится выполнить любое поручение.

– Мысль и правда интересная, – согласился маршал. – Одно плохо: девчонка из Белишбы, а ты хочешь отправить ее в Халькон. Там любой поймет, что она – чужестранка. И одну ее посылать нельзя… Как она жить будет? Ей нужен спутник.

Сенчо продолжил объяснения: недавно рабыня провинилась и ее выпороли, с последующей продажей Лаллоку. С работорговцем можно договориться, чтобы он продал белишбанку в заведение некой Домриды под названием «Лилейный пруд», в Теттит-Тонильде. В осведомителях у Сенчо состоял коробейник, хорошо знакомый с провинцией, – он исходил Тонильду вдоль и поперек, разнося товары по городам и деревням, и всякий раз, возвращаясь в столицу, передавал собранные сведения верховному советнику. В конце сезона дождей коробейник заберет девушку из «Лилейного пруда» и отправится с ней в Халькон, где они, под видом любовников, будут действовать по обстоятельствам, но главной их задачей будет выведать содержание сообщений, передаваемых мятежниками. Коробейник уже сообщил Сенчо имена гонцов – одного зовут Таррин, а другого…

Дераккон передернулся от омерзения. Кембри расхохотался во весь голос, оттолкнул глухонемого раба и сам стал растирать пузо верховного советника, на все лады расхваливая его план и утверждая, что если девчонка и правда так искусна, то предприятие непременно ждет успех. Потом он пожелал самолично убедиться в существовании рабыни с такими необычными способностями.

– Так ты же ее видел, – напомнил Сенчо. – На празднестве дождей, в своем собственном доме.

– Юная златокудрая красавица? – удивленно осведомился Кембри.

– Нет, смуглянка, – вздохнул верховный советник.

Маршал вспомнил хорошенькую белишбанку – такая прелестница легко вскружит голову всем мужчинам в хальконской глуши. Служанкой к барону ее не пристроить, но случайная встреча с миловидной чужестранкой на постоялом дворе или в дороге не вызовет ни у кого подозрений.

– Я тут еще подумал, что все-таки имеет смысл какую-нибудь девчонку из местных к Эркетлису подсунуть, – продолжил Кембри. – У тебя же есть невольницы из Тонильды?

Сенчо ответил, что тонильданская рабыня у него имеется: он приобрел ее совсем недавно, за пятнадцать тысяч мельдов, и отправлять обратно не намерен. Не удержавшись, он добавил, что она невероятно податлива, похотлива и вдобавок умна, хотя, конечно, в любовных утехах еще не поднаторела, но старается, что извиняет ее неотесанность.

– Неотесанность? – хмыкнул Кембри, вспоминая златокудрую красавицу на празднестве дождей. – Я и сам не прочь такую красотку обтесать! Ссудил бы ты мне ее на вечер, а?

(На самом деле маршал, раздраженный тем, что Сенчо не уделил достаточного внимания положению дел в Урте, уже решил для себя, что делать с прекрасной невольницей, но верховному советнику об этом говорить не стал.)

– Ссужу, на обычных условиях, – буркнул Сенчо, жадно набивая рот нежным мясом раков и яйцами ржанки, которые только что принес раб.

– Да, конечно, – кивнул Кембри. – Я пришлю человека к твоей сайет, как ее… к Теревинфии. Ох, что-то я проголодался! – Он подошел к столу и предложил Дераккону: – Позвольте налить вам вина, мой повелитель. И не терзайтесь вы так о судьбе Энка-Мардета, – к сожалению, верховному барону часто приходится быть жестоким. Это все на благо империи, вы же понимаете.

Дераккон рассеянно поднес кубок к губам, но не отпил ни глотка до тех пор, пока маршал с верховным советником не удалились.

25

Новости Теревинфии

– Ох, как в мелекрил дома тоскливо было! – лениво произнесла Майя и, не вставая с кровати, протянула руку к чаше с виноградом. – Вот проснешься и думаешь: «Когда же дождь кончится?»

– У Домриды мы развлекались, – сказала Оккула. – Не так, как в столице, но все-таки… Ну, тебе-то было не до веселья.

– Ага, – кивнула Майя. – Скотину надо было кормить, рыбу ловить, а еще мы за хворостом ходили. Ох, как из дому выйдешь, так по колено в грязи и увязнешь.

– Ну, теперь-то у тебя жизнь получше.

– Еще бы, – хихикнула Майя. – Теперь мы – скотина, за нами ухаживают.

– Пора вставать, коровушка моя, – улыбнулась Оккула. – Очаг разгорелся, тепло. Я проголодалась, а ты?

– Ой, Оккула, ты же обещала научить меня танцевать, помнишь?

– Научу, только сначала давай поедим. Эй, Огма! Принеси нам завтрак! – крикнула Оккула и сказала Майе: – На киннаре я играть умею, для начала тебе хватит.

Час спустя Оккула, отложив киннару, стояла у бассейна рядом с Майей, терпеливо показывая подруге какие-то замысловатые, гибкие движения кистей рук.

– Пойми, банзи, это тебе не в деревне хороводы водить. Тут и ладони, и пальцы важны. Смотри, каждый палец отдельно двигаешь, вот так.

– Ох, Оккула, у меня так не получится!

– Получится, не сомневайся. У меня же получается. Просто упражняться надо, а там и умение придет, ты ловкая.

– Как, говоришь, две части называются?

– Сельпи и риппа. Понимаешь, банзи, смысл сенгуэлы в том, что одна танцовщица исполняет сразу три роли: Леспы, Шаккарна и старухи. Исполняет, а не просто танцует – так, чтобы зрители поняли смысл каждого жеста и всего представления. Ты привыкла плясать в толпе, среди других танцоров, где все просто веселятся. А сенгуэлу танцует одна исполнительница, для того чтобы зрителей развлечь. Когда все движения выучишь и роли освоишь, то сможешь танцевать как хочется, лишь бы красиво и понятно было. Ладно, потом разберемся, как пальцами двигать, – тебе придется каждый день по полчаса движения повторять, пока не запомнишь. Давай я тебе ритм задам, вот так… лучше мне все равно не сыграть. А ты пока представь, что ты – Леспа, в озере купаешься. Представила? Ну, для начала ложись на пол, закрой глаза и вообрази себе, что ты – Леспа. Вроде как перевоплотись в нее. Ты сгораешь от нестерпимого желания. Главное – самой в это поверить, иначе зрители тебе не поверят. Вот, а теперь… это называется журчащая гармония. Давай сосредоточься и…

Наконец Майя, полностью захваченная танцем, скользящими шагами отступила под сень воображаемых деревьев и неожиданно наткнулась на Теревинфию, которая молча стояла у входа. Майя вздрогнула, споткнулась и испуганно замерла. Оккула отложила киннару.

– У тебя неплохо получается, – заметила Теревинфия, подхватив Майю под локоток. – Только не забудь, что подражать другим не следует. У каждой танцовщицы своя манера. Вот Дифна стройнее тебя, у нее иначе получается.

– А вы, сайет, тоже сенгуэлу умеете танцевать? – спросила Оккула.

– Умела когда-то и видела, как ее другие танцуют, – все по-разному. Но я не танцы обсуждать пришла, у меня для вас новости есть. Во-первых, к верховному советнику коробейник заглянул, он сегодня в Теттит отправляется, хочет узнать, не надобно ли чего.

– Так дороги же залило! – удивилась Оккула.

– Коробейник своей выгоды не упустит, – пояснила Теревинфия. – Разносчики, которые грязи не боятся, за свои товары хорошие деньги выручают. А может, верховному советнику чего захотелось, вот он торговца в путь и отрядил. Так что вам случай представился весточку в Теттит-Тонильду передать, если надо.

– Спасибо, что предупредили, сайет. – Оккула, ослабив струны киннары, повесила инструмент на стену. – Если не возражаете, пусть разносчик к нам зайдет. У меня в Теттите подруга есть, он с ней знаком.

Зирек, в тяжелых сапогах до колен, неуклюже вошел в женские покои. Короб с товарами прятался под широкой длинной накидкой. Юноша опустил его на пол, ослабил ворот рубахи и прислонился к колонне у входа. Теревинфия предложила ему вина.

– Ах, красавицы, роскошно вы живете! – Он отпил глоток из кубка и утер рот рукавом. – Такого вкусного вина в Теттите не найдешь.

– Трудный путь тебе предстоит, Зирек, – заметила Оккула. – По грязи да под дождем. Ты куда думаешь сегодня добраться?

– До Накша к вечеру дойду, я привычный ноги бить. Как там моя кошечка Келинна? Я тебе ее в прошлый раз дал, верно?

– Ой, знаешь, разбилась случайно, – вздохнула Оккула. – Не уберегла я твой подарок.

– Ха, коты часто с крыши падают и на все четыре лапы приземляются. Правда, глиняная кошка – совсем другое дело. Ничего страшного, я тебе еще одну подарю – ваш хозяин мне выгодный заказ сделал. Была у меня где-то такая же, только полосатая. Вот, держи. А мне пора. До темноты три лиги под дождем пройти – дело нешуточное.

– Зирек, а ты не передашь от меня весточку подруге моей Бакриде, шерне из «Лилейного пруда»?

– Бакриде?

– Ей самой. Она мне прежде сказывала, что весной в Беклу по делам собирается.

– И что же ей передать?

– Если она на весенний праздник успеет, то мы с ней сможем встретиться – вечером, на пиршестве у озера Крюк. Ну, если верховный советник решит меня с собой взять. Я, конечно, занята буду, однако постараюсь минутку-другую улучить.

Оккула покосилась на Теревинфию, но толстуха промолчала.

– Проще простого, – кивнул коробейник. – Загляну в «Лилейный пруд», передам твою весточку. – Он осушил кубок. – Все, красавицы, пора мне в дорогу собираться. После мелекрила увидимся, под дождем мне по грязи туда-сюда мотаться не с руки.

Юноша поклонился Теревинфии и вышел. Оккула потянулась к киннаре, но заметила, что толстуха многозначительно глядит на них с Майей.

– У меня для вас не одна новость, а несколько, – холодно произнесла Теревинфия.

– Ох, прошу прощения, сайет! – воскликнула Оккула.

– Так и быть, прощаю. А чтобы вы не сомневались в моем к вам расположении, я хочу вам кое-что предложить. Кто хочет занять опочивальню Мерисы?

– Опочивальню Мерисы, сайет? В смысле, с Мерисой комнатами поменяться?

– Нет, я спрашиваю, кто из вас хочет в опочивальню Мерисы переселиться? Тогда у каждой будет своя комната.

– А как же Мериса?

– Мерису продали.

– О великий Крэн, это еще почему? – недоуменно воскликнула Оккула, на миг забыв о почтении.

Теревинфия не ответила.

– Кому ее продали, сайет? – спросила Майя.

– Вас это не касается, – заявила Теревинфия. – Ну так кто хочет в опочивальню Мерисы?

Оккула с Майей переглянулись.

– Если позволите, сайет, мы с Майей вместе останемся, – сказала Оккула. – Нам вдвоем хорошо.

– Ну, как хотите. – Толстуха равнодушно пожала плечами. – В таком случае опочивальня Мерисы новой рабыне достанется, так что не вздумайте потом жаловаться и завидовать. А теперь вот что – предположим, я разрешу Майе одной в город выйти. Ты меня не подведешь, милочка?

– Одной в город? – нерешительно переспросила Майя.

Теревинфия, весьма довольная собой, уселась и велела Огме принести вина. Судя по всему, толстуха ждала от Майи дальнейших расспросов, но девушка, потупившись, молчала.

– Похоже, ей никуда не хочется, – вздохнула Теревинфия и обратилась к Оккуле: – А тебе?

– Как прикажете, сайет, так и сделаю, – дерзко ответила Оккула.

Майя испуганно ахнула, но ее подруга, по обыкновению, верно оценила настроение Теревинфии, и дерзость сошла ей с рук.

– Вы чем-то довольны, сайет? – не унималась Оккула. – Умоляю, скажите, в чем дело, не дразните бедняжку, она этого не заслужила. Вот и верховный советник на нее не жалуется… – Она обняла Майю за шею и поцеловала в щеку, прошептав на ухо: – Банзи, ей хочется, чтобы ты сама ее спросила.

– Как прикажете, сайет, – повторила Майя. – А куда надо идти?

– К очень высокопоставленному господину, – уклончиво ответила Теревинфия. – Но это только если я соглашусь. Мало ли кому из благородных ты приглянулась! Если я скажу, что ты пока к такой чести не готова, то все и расстроится.

– А разве это не зависит от желания… гм, высокопоставленного господина? – полюбопытствовала Оккула.

– Нет, все зависит от желания верховного советника, потому что Майя – его собственность.

– Сайет, по-моему, в отличие от меня, Майя не совсем понимает, в чем дело, – торопливо заметила Оккула. – Позвольте я ей объясню. Кто-то из знатных господ приметил ее на празднестве дождей и обратился к верховному советнику с просьбой ссудить ее на вечер, так? И вам эта просьба польстила, верно?

– Да, – благосклонно кивнула Теревинфия. – И мне, и самой Майе. Только я вот что скажу – не вздумай сбежать. Беглых рабынь на виселицу отправляют.

– Сбежать, сайет? – ошеломленно повторила Майя. – Отсюда? А зачем? Мне здесь очень хорошо.

Майя произнесла это с таким наивным удивлением, что Теревинфия сочла за лучшее сменить тему:

– Что ж, правила тебе известны…

– Правила, сайет?

– Ох, сайет, она же ничегошеньки не знает, – вскричала Оккула. – И не понимает, о чем вы. Ах, умоляю, скажите: кто ее приглашает? Я вся горю от нетерпения.

– Погоди, все узнаешь. Майя, ты знаешь, что такое лиголь?

– Нет, сайет. Слово вроде бы слыхала, но…

– Такой красавице, как ты, причитается не меньше сотни мельдов в подарок. За услуги. Вот это и называют лиголь. Но ты не девушка из дома утех, а собственность верховного советника. Твой хозяин ссужает тебя по просьбе знатного господина, в одолжение, а потому просить лиголь ты не имеешь права и обязана с благодарностью принять любой подарок, если предложат. – Теревинфия приподняла Майин подбородок и заглянула девушке в глаза. – В нашем доме невольнице щедро дозволено оставить себе две пятых доли этого подарка, остальное полагается верховному советнику – и мне. Понятно? Затверди это накрепко и не старайся увильнуть, иначе тебе не поздоровится, вот как Мерисе.

Глаза Теревинфии зловеще сверкнули. Майя вскрикнула, задрожала и отшатнулась:

– Нет, что вы, сайет!

– Вот и славно. Будем считать, что мы друг друга поняли, – вздохнула толстуха и потрепала Майю по щеке. – Как известно, носильщиков верховный советник не держит. Обычно мы отпускаем невольницу пешком, в сопровождении Джарвиля или кого-то из прислуги, но в сезон дождей на улицах такая слякоть, что придется нанять екжу. На месте тебя встретит господская сайет, она и с возчиком расплатится. Завтра будь готова к двум часам пополудни. Нет, лучше я сама приду – прослежу, чтобы все было чин по чину.

Теревинфия допила вино и направилась к выходу.

– Сайет, вы же так и не сказали, кто Майю пригласил! – умоляюще воскликнула Оккула, бросаясь следом за толстухой. – Прошу вас, не томите, раскройте тайну. Кто?

– Ах да, я и забыла, – пробормотала Теревинфия с порога. – Спасибо, что напомнила. Маршал Кембри-Б’саи, вот кто.

Оккула с Майей обменялись изумленными взглядами.

– Ох, Леспа в звездной короне! – прошептала Оккула. – Банзи, ты не представляешь, что это значит! – Она схватила Майю за руки, закружила в радостном танце, а потом отвесила ей церемонный поклон и передразнила Теревинфию: – Маршал Кембри-Б’саи, вот кто…

– Ой, перестань! – взмолилась Майя. – Оккула, я боюсь. Что мне делать?

– Как что? – расхохоталась Оккула и дернула свои короткие жесткие кудряшки. – Лечь на спину и ноги пошире расставить. Ну, для начала. А дальше сама сообразишь, что и как. Ты уж постарайся, подруга, не упускай такого случая.

26

Услада Кембри

Майю, завернутую в зеленую шелковую накидку поверх бледно-голубого метлана, доставили в крытый дворик маршальского особняка. Навстречу екже вышла та же светловолосая женщина, что встречала невольниц на празднестве дождей. Майя, плененная ласковым, приветливым обращением, совсем забыла попросить сайет заплатить возчику – тот угрюмо переминался с ноги на ногу и покашливал до тех пор, пока ему не велели обратиться за деньгами к одному из слуг.

Сайет проводила Майю через двор к другой лестнице, ведущей в длинный коридор, где вдоль стены, увешанной яркими коврами, были расставлены семь статуй богов, почитаемых во всей империи: Крэн-громовержец, с зигзагами молний в кудрях, царственно простирал руки, отделяя небесную твердь от земной; венценосная Аэрта, выпятив тяжелый живот, кормила золотыми грудями двух младенцев; круторогий бородатый Шаккарн на топазовых копытцах, изрыгая клубы серы, потрясал огромным рубиновым зардом, будто копьем; милосердная красавица Леспа, в звездной короне, разбрасывала над землей сны из опаловой корзинки; медведь Шардик, с горящими угольками гранатовых глаз, вздыбившись, грозил врагам тяжелой лапой; из медных языков пламени выглядывал змееглавый Кенетрон, раскинув могучие орлиные крылья над Ступенями Квизо; неисповедимая Фрелла-Тильзе, с лицом, скрытым капюшоном накидки, указывала костлявым пальцем на росток тамаррика у ног.

Майя робко следовала за сайет, с опаской поглядывая на величественные изваяния, – казалось, боги вот-вот сойдут со своих постаментов. Наконец ее подвели к массивной двери темного дерева, украшенной светлыми зигзагами, как панели в пиршественной зале. Сайет остановилась и с поклоном раскрыла перед Майей тяжелую створку.

– Маршал здесь? – пролепетала Майя.

– Нет, – ответила светловолосая женщина, окинула невольницу взглядом и лукаво усмехнулась. – Входи, не бойся. Долго ждать не придется.

Майя, теряя самообладание, испуганно вцепилась в руку своей спутницы:

– Ах, сайет, я не знаю… я в первый раз…

– Считай, тебе повезло, – ласково ответила женщина с милой улыбкой. – С маршалом все просто. – Заметив Майино недоумение, она потрепала ее по плечу. – Не волнуйся, ступай.

Едва Майя переступила порог, дверь в противоположном конце покоев распахнулась и вошел маршал. От неожиданности Майя не успела разглядеть, куда попала, заметила только, что комната просторная, роскошно обставленная и теплая, с толстым ковром под ногами. Кембри в четыре шага пересек покои, подхватил обомлевшую Майю в объятия и осторожно опустил ее на огромную мягкую кровать.

Тут Майя наконец сообразила, что имела в виду сайет: от наложниц маршал не ожидал ничего, кроме беспрекословного повиновения. Он жадно набросился на Майю, будто не владея собой и удовлетворяя свое вожделение с каким-то безучастным напором, – так разливается в половодье бурная река. Только увидев маршала вблизи, Майя поняла, какой он великан. Суровый чернобородый исполин, с густыми щетинистыми бровями, даже без одежды казался облаченным в боевые доспехи. Она несколько приободрилась, невольно осознав, в чем заключается его притягательность. Напряженное молчание маршала, жадная сосредоточенность на удовлетворении своих желаний и полное безразличие к Майиной неопытности говорили о неимоверной силе страсти. Майя, словно подхваченная вихрем, не заметила, что маршал не произнес ни единого слова, и покорно отдалась наслаждению. Таррин всегда отпускал скабрезные шуточки и шептал ласковые, нежные глупости; Сенчо фыркал, кряхтел и ждал от нее непристойностей; Кембри же действовал бесстыдно, но без грубостей, с какой-то бездумной ненасытностью, будто поглощая все ее существо. Майя, беспомощно корчась под тяжестью громадного тела, внезапно вспомнила слова Оккулы: «Мужчина хочет женщину, а женщина хочет, чтобы ее хотели».

«О милосердная Леспа, это я его так распалила! – подумала Майя, когда великан наконец в последний раз содрогнулся, точно лавина сошла с горы. – Из сотен девушек на пиршестве он выбрал меня… Меня!»

Майя молча лежала, не зная, чего от нее еще потребуют. Впрочем, похоже было, что маршалу нужно было лишь податливое женское тело, пригодное для утоления его ненасытной похоти. Он не причинил ей намеренной боли, но Майе казалось, что она с ног до головы покрыта синяками. На ее невольные страстные стоны Кембри обратил не больше внимания, чем на предсмертный хрип поверженного противника на поле битвы. Затем, едва обессиленная Майя успела перевести дух, маршал снова жадно накинулся на нее.

Потом он отвалился, будто подрубленное дерево, и замер. Майя не знала, уснул он или просто погрузился в забытье среди мягких покрывал. Она ненадолго задремала, а проснувшись, задумалась, что ей делать. Одеться и уйти, как и положено невольнице, исполнившей свою задачу? Она осторожно выскользнула из-под одеяла, надела тонкую сорочку и метлан, подобрала с пола накидку и на цыпочках прокралась к двери.

– Вернись, – лениво произнес маршал.

Майя вздрогнула, как нашаливший ребенок.

– В чем дело? – Кембри недоуменно наморщил лоб.

– Ах, мой повелитель, вы меня напугали, – пролепетала она.

Он промолчал. Майя послушно разделась и забралась в постель, где, к своему изумлению, обнаружила, зачем ее позвали. Внезапно робкая невольница исчезла; Майя, как дерзкая деревенская девчонка, опустила руки на плечи маршала и лукаво поглядела на смуглое, испещренное шрамами лицо:

– Мой повелитель, вы знаете, что рассказывают в наших краях, на озере Серрелинда, про постоялый двор под названием «Тихая гавань»?

Он покачал головой; в густой черной бороде мелькнула улыбка – так мимолетно отрываются от своих занятий, чтобы поглядеть на забавную выходку щенка или котенка.

– Так вот, постоялый двор в Мирзате на берегу озера, – начала Майя. – Однажды к причалу подошла лодка. Хозяйка вышла посмотреть, кто там, а лодочник ей и говорит: «Я слыхал, у вас вино хорошее, хозяюшка. Принеси-ка мне на пробу кружечку вашего обычного зелья». Ну, она и принесла. Он выпил, поморщился и сказал: «Нет, не то. Принеси чего получше». Она опять несет. Он кружку опустошил и опять за свое: «Нет, не то. Неси самого лучшего». Тут она ему целый кувшин приволокла. Он вино пригубил, посмаковал, наконец весь кувшин прикончил, да и говорит: «Да, правду мне сказали, славное у вас вино, так бы и пил. Ну ничего, я к вам еще зайду».

Маршал запрокинул голову, расхохотался и снова ненасытно подмял Майю под себя, будто бы в первый раз. Бедняжка едва не задохнулась под его весом. Кембри был не только громаден, но и очень силен – у Майи чуть ребра не затрещали под его пальцами. От острого осознания своей беспомощности у нее закружилась голова, но любострастие маршала подхватило ее, словно вихрем, и она пришла в себя только тогда, когда до крови прикусила плечо Кембри.

Майя испуганно отпрянула, нащупала свою сорочку и попыталась прижать к ранке. Маршал нетерпеливо выдернул из Майиных пальцев тонкую ткань и со смехом отшвырнул в сторону, давая понять, что ничего страшного не произошло.

Похоже, сон у Кембри как рукой сняло. Майя догадалась, что маршал ею очень доволен, и лежала тихо, слушая шум дождя и раздумывая, что будет дальше.

– Ну что, с тебя хватит? – наконец спросил маршал.

– А если я скажу, что нет? – хихикнула Майя.

– Придется кого-нибудь для тебя привести.

– Ага, мышонка после быка.

Кембри промолчал, и Майя испугалась своей дерзости, однако чуть позже он невозмутимо поинтересовался:

– Ну и как тебе живется у верховного советника?

Майя крепко-накрепко затвердила ответ на подобный вопрос. «Ни в коем случае хозяина ни с кем не обсуждай, даже если тебя золотом осыплют, – настоятельно повторяла Оккула. – Длинный язык куда опаснее длинного зарда».

– Хорошо, мой повелитель.

– И чем же вы с ним занимаетесь? – лениво осведомился Кембри. – Толстяк без посторонней помощи шага не сделает.

– Чего хозяин пожелает, тем и занимаемся, мой повелитель.

– К нему много людей приходит, со всех концов империи. Он их при тебе принимает?

– Нет, мой повелитель.

– А ты знаешь, что это за люди и зачем он с ними встречается? – Он протянул руку и легко повернул Майю лицом к себе, будто подушку поправил.

– Да, мой повелитель. Но о чем они разговаривают, нам неведомо.

– А сайет ваша знает? Он же без нее не обходится. Она при разговорах присутствует?

– Мой повелитель, она с нами это не обсуждает.

Он умолк, словно бы исчерпав тему, и неожиданно спросил:

– Ты видела Отавису на пиршестве?

– Да, мой повелитель. Ах, она такая красавица!

– Между прочим, она – моя рабыня.

– Правда? Ой, а почему же она вместе с другими девушками пришла? Я ее на лестнице заметила.

– Она… мое поручение выполняла, а теперь я вольную ей выправлю. Мне так даже лучше – у шерны круг общения гораздо шире, чем у рабыни. – Он немного помолчал и добавил: – Ты верховному советнику об этом не говори, а то он убийц к ней подошлет.

– Мой повелитель, простите, но я не понимаю, о чем вы…

Кембри порывисто заключил ее в объятия, и Майя на мгновение решила, что он снова собрался ею овладеть.

– Я за тобой сегодня послал не ради постельных утех, – объявил он.

– Неужели, мой повелитель? – хихикнула Майя. – Наверное, мне приснилось…

– Хочешь место Отависы занять? Я тебя щедро вознагражу.

Майя изумленно уставилась на него.

– Мой повелитель, вряд ли верховный советник согласится меня продать… – начала она.

– Я не собираюсь тебя покупать, – отрезал он, поднялся с постели, накинул на широкие плечи стеганый халат и уселся на резной сундук у кровати. – Владыкам обычно говорят то, что они хотят слышать, но настоящий повелитель должен знать гораздо больше. Мне нужны сведения – те, что мне сообщать не хотят. Понимаешь?

– Мой повелитель, но ведь верховный советник… Это же его работа… поэтому к нему и приходят…

– Верховный советник тут ни при чем, мне свои осведомители нужны. Есть вещи, которые нельзя поручить такому человеку, как он. А если ты об этом обмолвишься – своему хозяину, сайет или еще кому, – я обвиню тебя во лжи и тебя повесят.

Майя испуганно замолчала. Маршал встал, открыл сундук, достал оттуда кошель, расшитый белыми бусинами, и, подбрасывая его на ладони, присел на кровать рядом с Майей.

– В нашем городе, да и по всей стране, люди доверяют только своим лучшим друзьям. А часто и им не доверяют. Чем могущественнее человек, тем меньше у него верных приятелей. Все что-то скрывают, хранят тайны, о которых упоминать не следует. Однако, как ни странно, рано или поздно об этих секретах проговариваются, всегда кому-то о них рассказывают. Вот только при мне о них не говорят… а мне надо все знать. Поэтому нужно, чтобы секреты и тайны для меня кто-то подслушал.

Майя ошарашенно уставилась на него. Кембри помолчал, подбрасывая кошель на ладони. Монетки тоненько позвякивали, будто щелкало крошечное мельничное колесо. За окнами вздыхал дождь.

– При нас никто язык не распускает, – продолжил маршал. – Ни при мне, ни при Сенчо, ни при Деракконе. Другое дело – в постели или даже просто в присутствии хорошенькой рабыни, почти ребенка… Отавису все знают, и тем не менее ей многое удается услышать. – Он улыбнулся. – А ты, малышка, еще больше услышишь – еще и потому, что мне не принадлежишь.

– Но, мой повелитель, если я вам не принадлежу, то…

Он предостерегающе поднял руку:

– Иногда рабыня случайно подслушивает обрывок разговора – и это хорошо, но мало. Для этого любая сгодится. А вот красавица может вызнать все, что пожелает. Искусная прелестница кого угодно разговорит, как бы он ни остерегался. Знаешь сказку про волшебника, который за девушкой увивался, а она не соглашалась, пока он не отдал ей яйцо, в котором сердце свое хранил? Она яйцо взяла и тут же разбила.

– Но если я – не ваша невольница, то как же…

– Не тревожься, тебе все объяснят. Мы с тобой больше не встретимся – опасность слишком велика. Ты хорошенько подумай, Майя. Я тебя не обижу, щедро награжу. Если все получится и если ты уцелеешь, то будут у тебя и деньги, и вольная. Выйдешь замуж или шерной станешь – это уж как захочешь.

Майя погрузилась в размышления.

– Тебе придется с уртайцами дело иметь, – добавил Кембри. – Они люди суровые, гордые, задеть их легко. Так что действовать ты должна с умом, соображать быстро. Вот тебе для начала поручение – за три дня найди способ о своем решении меня известить. Заодно и проверим, годишься ты для этой работы или нет.

Не дожидаясь ответа, он взял со стола колокольчик и трижды позвонил. Светловолосая сайет вошла и встала у двери, почтительно приложив ладонь ко лбу. Маршал швырнул ей кошель:

– Девушкой я очень доволен. Ванна готова?

– Да, мой повелитель.

Кембри поднялся и вышел из опочивальни.

27

Ожидание

Теревинфия, Оккула и Дифна сидели у очага в женских покоях, что весьма удивило Майю, вернувшуюся из маршальского особняка, – обычно в это время дня сайет или одна из невольниц прислуживала верховному советнику. Оккула подбежала к подруге, помогла ей снять промокшую накидку и весело спросила:

– Ну что, банзи, ловко он тебя отбастал? Довольна?

Майя рассмеялась, стаскивая с рук тяжелые серебряные браслеты.

– Ох, по самое не могу! И в лепешку раскатал, и умаслил, и на вертел насадил, – ответила она в тон подруге; недавняя робость исчезла без следа.

– Тогда выкладывай подробности: что, как, куда и сколько, – захихикала Оккула.

– Погоди, сейчас все по порядку расскажу… – Майя осеклась, заметив вопросительный взгляд Теревинфии, вспомнила о маршальском кошеле и поспешно вручила его толстухе.

– Он запечатан, сайет.

– Сама вижу, – проворчала Теревинфия. – Был бы не запечатан, тебе не поздоровилось бы. Я тебе нарочно про печать не сказала. Это Оккула тебя предупредила?

– Нет, сайет, – возразила Оккула. – По правде говоря, я о печати и забыла. Майя сама догадалась. Ой, давайте глянем, сколько там!

– Что ж, сейчас посмотрим… – Теревинфия высыпала на ладонь содержимое кошеля и удивленно ахнула.

– Ух ты! – воскликнула Оккула. – Двести сорок мельдов! Неслыханный лиголь… ну, по теттитским меркам, не знаю уж, как у вас тут в Бекле заведено.

– Да, сумма значительная, – весомо заметила Теревинфия. – Молодец, Майя. Держи свою долю. – Она пересчитала монеты. – Гм, тебе девяносто шесть полагается, но у меня мелочи нет, поэтому так уж и быть, ради почина бери полную сотню. Вот уж не думала, что маршал так расщедрится!

– Благодарю вас, сайет.

– Ну, банзи, еще сто пятьдесят раз так отличишься – на вольную заработаешь. Если, конечно, не надорвешься.

Ночью, под негромкий шорох дождя, подруги с головой накрылись одеялами. Майя, дрожа, прижалась к Оккуле и шепотом рассказывала о случившемся:

– …а он говорит… опасность велика… щедро награжу… если уцелеешь… и деньги, и вольная!.. за три дня найти способ известить…

Оккула молча выслушала подругу, успокаивая ее ласковыми словами и нежными поглаживаниями, как малого ребенка или зверька.

– Послушай, банзи, – наконец прошептала она в Майино ухо. – Выбора у тебя нет, придется согласиться. Если откажешься, он решит, что ты слишком много знаешь, и велит тебя убить.

– Почему он вообще меня выбрал? – чуть слышно всхлипнула Майя и в голос застонала: – Я же ничего не знаю! И в Бекле недавно…

– Ш-ш-ш! Он сам тебе частично объяснил почему. Ты молоденькая, ведешь себя как наивная простушка, тебя никто не заподозрит. Вдобавок ты красавица, голову кому угодно вскружишь. Судя по твоим рассказам, ты даже маршала с ума свела… ну, на пару часов. Ты пока не поняла, какое влияние красивая женщина оказывает на мужчин. Многие девчонки всю жизнь не понимают. Мужчины иначе устроены. При виде красавицы они теряют волю и голову, больше ни о чем думать не могут, только увиваются, как кобели вокруг течной суки. Не нужны им ни участие, ни дружба, ни любовь. Им главное – отбастать красавицу. Ради этого они на все пойдут, любые секреты выболтают. По-моему, Кембри тебе об этом тоже говорил, только ты не поняла. Надо же, а он-то думает, что ты сообразительная!

– Но почему? Он же ни слова не сказал, пока…

– Ты же тоже молчала? То-то же.

– А еще он предупредил, что это опасно.

– Знаешь, для нас все опасно. Не бойся, банзи, может, все и обойдется. Так что привыкай.

– Он велел ответ дать через три дня. И что теперь делать?

– Не волнуйся, я уже все придумала. Я сама ему твой ответ передам.

– Как?

– Очень просто. Завтра скажешь Теревинфии, что маршалу проболталась о своей чернокожей подруге и ему любопытно стало. Это гораздо убедительнее, чем сказать, что ты ему понравилась и он второй раз с тобой хочет встретиться. Понимаешь, тебе же никакой выгоды нет, если меня к нему пошлют.

– А она мне поверит?

– Нет, конечно. Но жадность пересилит – а вдруг за меня еще сто сорок мельдов перепадет? Наш боров ни трага из твоего лиголя не увидел, она все себе забрала, не сомневайся. Кстати, ему нездоровится – обожрался за ужином, лежит в постели, стонет. Поэтому мы все и сидели без дела, когда ты вернулась. Так что Теревинфия обязательно справится у маршальской сайет, а та к хозяину своему пойдет. Кембри же ожидает от тебя весточки, вот и сообразит, что к чему, меня к себе потребует.

– Но он же сказал, что если я кому обмолвлюсь…

– Не бойся, я ему твой ответ передам так, будто сама не понимаю, о чем речь, – мол, подруга моя благодарит вас, мой повелитель, и рада любую вашу прихоть исполнить. О великий Крэн, найду я, как ему это сказать, не сомневайся.

– Ах, Оккула, я тебя обожаю! А почему ты дрожишь? В чем дело?

– Ох, ужасный это город! – помолчав, вздохнула чернокожая невольница. – Семь лет назад здесь реки крови текли, и сейчас ничего не изменилось. Все то же самое. Молись всем богам, банзи, чтобы мы с тобой уцелели!

Следующим утром Оккула как ни в чем не бывало веселилась напропалую, придумывала всякие забавные игры и развлечения, соревновалась с Дифной, кто лучше соврет, изображала, как мужчины увиваются за Майей, и всякий раз, как подруга заливалась смехом, шлепала ее мухобойкой.

Сенчо нездоровилось; Теревинфия сказала, что в постели он проведет два-три дня, потому что доктор прописал ему слабительное, покой и сон. Никаких посетителей к верховному советнику не допускали, хотя к нему просились несколько человек.

Оккула заставила Майю несколько раз повторить историю, составленную для Теревинфии, и наконец разрешила подруге обратиться к сайет наедине. Толстуха, выслушав девушку, спросила, когда именно маршал хотел увидеться с чернокожей невольницей, но Майя, наученная Оккулой, притворилась, что не помнит таких подробностей. Теревинфия отругала ее за невнимание к словам важного господина, однако улыбнулась, услышав Майино объяснение, – мол, маршал так ее отбастал, что у нее из головы все вылетело.

Одного из слуг отправили в маршальский особняк разузнать подробности. Подруги с тревогой ожидали его возвращения, но вскоре выяснилось, что Оккула была права: Кембри, сообразив, в чем дело, потребовал в тот же день прислать к нему чернокожую рабыню. Оккула приняла ванну с ароматическим маслом, посеребрила веки, вставила в ноздрю золотую серьгу, обвила шею ожерельем из когтей, с позволения Теревинфии надела оранжевый метлан и охотничью безрукавку и отправилась в екже к маршалу.

Вернулась Оккула поздно: перед самым ее уходом маршальская сайет сказала, что с чернокожей невольницей хочет встретиться Эльвер-ка-Виррион, сын Кембри, чтобы показать ее своим приятелям. Разумеется, Оккуле пришлось повиноваться. Друзей молодого господина развлекали еще несколько девушек, в том числе Отависа и прославленная шерна по имени Неннонира, любимица Леопардов.

– У них просто веселая пирушка была, никаких постельных утех, – добавила Оккула, протягивая Теревинфии полученный от Кембри лиголь в две сотни мельдов, из которых невольнице полагалось восемьдесят. – Зато я завела знакомство с богатыми и знатными господами, постаралась, чтобы они меня запомнили. Такие связи в будущем пригодятся, сайет.

После ужина Оккула пожаловалась на головную боль и ушла в опочивальню. Майя осталась с Теревинфией, помогая разбирать роскошные наряды невольниц верховного советника. Толстуха, узнав, что Майя умеет шить, заставила ее штопать оторванные подкладки и приметывать подолы.

Наконец Майя отправилась в опочивальню. Оккула не спала, а сидела у лампы, выцарапывая что-то ножом на обратной стороне глиняной кошечки.

– Чем это ты занята? – спросила Майя, усаживаясь на кровать и расчесывая гребешком длинные золотистые кудри; после празднества дождей она поняла, как важно хорошо выглядеть, и старалась следить за своей внешностью.

Оккула поставила глиняную фигурку на полку:

– Да так, глупостями всякими. Должна же быть у кошки венда, иначе как жить?

– У тебя же голова разболелась, – недоуменно напомнила Майя.

– Ну да, – ответила Оккула. – Давай гаси лампу и ложись. Я тебе кое-что расскажу. Только мне надо, чтобы меня кто-нибудь обнял и приласкал. Ты сгодишься, пожалуй.

Под одеялом она зашептала Майе на ухо:

– Сработала наша задумка, банзи. Ну, для начала он меня отбастал… Правда, потом сам мне признался, что после вчерашнего еще не оправился. Ничего, четверть часа с пользой потратил, а после этого спросил, зачем меня прислали.

– А ты что?

– Я ему твое решение передала: мол, что ты всегда готова его ублажить, – и все. Объяснила ему, что мы с тобой подруги, рассказала, как мы встретились, как я тебя оберегаю. И про Геншеда упомянула мимоходом – мало ли, вдруг ему откликнется, гаду этому. Чуть погодя Кембри спросил, что ты мне про вчерашнее рассказала, только я прикинулась, будто не понимаю, о чем он. Тогда он начал про тебя расспрашивать, мол, что и как. Ох, банзи, все-таки я сообразительная! Я ему тебя на все лады расхваливала, только предупредила, что ты пока неопытная и еще слишком наивная. И вроде как в шутку про случай в Хесике упомянула – ну, про Зуно, ортельгийского торговца и золотого медведя. «Видите, мой повелитель, она кому хочешь голову вскружит, но за ней приглядывать надо. У меня это хорошо получается…» А потом извинилась, что всякие глупости ему рассказываю… Ну, он велел вина принести и угощения всякого, мы о разных пустяках поболтали, он меня еще раз отбастал и отправил домой. Похоже, он думал, что я о тайных поручениях заговорю, тогда бы он сразу понял, что ты мне все рассказала. Только я об этом ни полслова, вроде как и забыла обо всем. Он мне лиголь дал, я к выходу направилась, тут он меня и окликнул, велел дверь закрыть, рядом усадил и произнес речь, как тебе вчера, – про то, что ему глаза и уши нужны, особенно среди уртайцев. По-моему, он Сенчо то ли не доверяет, то ли убедить его не может к уртайцам осведомителей послать. Нет, он ясно не говорил, но я поняла, что для него это очень важно. Знаешь, все эти знатные господа – мошенники, веры у них друг другу нет. И похоже, нашим хозяином многие недовольны, мол, толку от него мало, весу не хватает… – Оккула хихикнула. – Вот только Сенчо слишком много знает, поэтому Кембри с Деракконом от него избавиться не могут.

Майя откинула одеяло до пояса и задумалась. Дождь перестал, только шелестела под ветром листва и прошмыгнул вдоль стены какой-то зверек – мышь, тушканчик или длиннохвостый чидрон.

Майя снова забралась с головой под одеяла и зашептала на ухо подруге:

– А мы-то тут при чем? Мы же рабыни. Какая нам выгода чью-то сторону принимать?

– Кембри пообещал тебе щедро заплатить и вольную отписать, – напомнила Оккула. – Конечно, в этом проклятом городе никому верить нельзя, но все-таки… Вдобавок мы с тобой знакомствами обзаведемся, вот тебе и выгода.

– Мы с тобой?

– Конечно. Ой, банзи, я совсем забыла тебе сказать! Я маршала убедила, что тебе без моей помощи никак не обойтись, у меня опыта больше и сноровки. Уж не знаю, что он там нам поручит, но заниматься этим будем мы обе. Глядишь, одна из нас уртайцев и разговорит.

В следующие дни ничего не произошло. Сенчо, оправившись от недомогания, велел выпороть и продать одного из поваров и призвал к себе Лаллока, чтобы договориться о покупке нового.

Отношение Майи к хозяину оставалось неоднозначным: страх и смутное восхищение сменяли друг друга, как тени и солнечные лучи, скользящие по склону холма. Она поняла, что, как и объясняла Оккула, для Сенчо унижение других было важной составляющей плотских утех. Однажды вечером, когда Майя с Оккулой ублажали хозяина в бассейне, вошла Теревинфия и объявила, что к верховному советнику пришел осведомитель, пастушок из Урты, проделавший семь лиг в грязи, под дождем, по раскисшим дорогам. Сенчо благосклонно велел привести паренька, раздеть догола и хорошенько растереть, а потом, продолжая развлекаться с невольницами, усадил юношу у бассейна и заставил обнаженную Майю подать гостю угощение. Затем верховный советник начал подробно расспрашивать пастушка, наслаждаясь его смущением и неловкими попытками скрыть естественное возбуждение при виде красавиц-рабынь.

Дераккон прислал к Сенчо молодого офицера с каким-то поручением. Верховный советник выслушал его и осведомился, нравится ли ему Дифна. Офицер выразил свое восхищение рабыней, и Сенчо тут же предложил ему девушку, с условием, однако, что хозяин будет при этом присутствовать. Юноша, боясь вызвать неудовольствие верховного советника, с заметной неохотой согласился выполнить его требование.

Сенчо любил развлекаться, причиняя девушкам боль под видом любовных ласк, – он щипал и шлепал рабынь, крутил им соски или дергал волоски в паху.

И все же, даже выполняя какие-то омерзительные действия – к примеру, вызывая у верховного советника тошноту или помогая ему опорожнить кишечник, – Майя не могла сдержать в себе странного возбуждения и восхищения хозяином. Впрочем, подобные чувства нередки у тех, кого насильно к этому принуждают. Выбора у нее не было, она во всем зависела от прихотей Сенчо. Верховный советник предпочитал обсуждать свои желания не с рабынями, а с поварами: от первых он ожидал безусловного повиновения, а от вторых – разнообразия и изобретательности. В доме Сенчо учитывались требования и удобства одного-единственного человека – хозяина. Майя покорно исполняла любые его приказания и смирилась с бесправным и зависимым положением, впрочем выгодно отличавшимся от положения тонильданской крестьянки. В отличие от своей подруги, Майя походила на великолепную борзую или сокола – она не задумывалась о тяготах своего существования. Сенчо был ее хозяином и предоставлял выход ее жизненным силам и энергии. Ублажать верховного советника и прислуживать ему было гораздо легче, чем ухаживать за скотиной, даром что навоза приходилось выгребать больше, чем из коровника, однако с меньшими усилиями, – Теревинфия весьма искусно заботилась о любых нуждах развратного обжоры, и в доме было много полезных и удобных приспособлений.

С утра до вечера Сенчо услаждал свой ненасытный аппетит, с необузданным бесстыдством предаваясь чревоугодию и извращенным утехам. Дни его протекали в блаженной праздности, излюбленной теми, кто начинал жизненный путь в крайней нищете. Пресытившись роскошными яствами и удовлетворив на время похоть, Сенчо в расслабленном забытьи возлежал на ложе или в бассейне, как громадный отъевшийся паук, притаившийся в своей паутине. За долгие месяцы, проведенные у верховного советника, Майя так и не поняла, знает ли он грамоту, – читать и писать он всегда заставлял Теревинфию, полагая подобные занятия слишком утомительными.

Оккула и Дифна наловчились несколько усмирять жестокую похотливость хозяина, выполняя его требования с отрешенной покорностью, словно бы снисходя к капризам малого ребенка, однако Майе это не удавалось. После наказания Мерисы она ощущала загадочное, непонятное стремление удовлетворять любые, самые низменные желания Сенчо. Часто, когда Майя, обнаженная, в одних сандалиях и драгоценных украшениях, прислуживала ему, а он больно щипал или кусал ее, она, распаленная, не дожидаясь хозяйского повеления, бросалась к нему на ложе. Впрочем, на такую дерзость невольницы верховный советник не жаловался. Непредсказуемость его настроения стала неотъемлемой частью ликующего возбуждения, которое Майя испытывала в присутствии Сенчо. Вдобавок ее тешило сознание того, что она во всем удовлетворяет хозяина и он ни за какие деньги не пожелает расстаться с любимой невольницей.

Майя гордилась тем, что доставляет удовольствие богатому и знатному господину, не задумываясь о том, какие унижения ей приходится терпеть, – так простой солдат, доказывая свою доблесть командирам, гордится тем, что покорно сносит тяготы военной службы. Если бы Майе представился случай вернуться домой, на берег озера Серрелинда, она похвалялась бы перед всеми неоспоримыми свидетельствами своей привлекательности в глазах хозяина – как его извращенными выходками по отношению к ней, так и своими собственными поступками.

Впрочем, ей и без того было чем похвастаться – рабынь содержали в роскоши, уступающей только хозяйской. Жила Майя в женских покоях, обставленных со всевозможными удобствами; за чистотой и порядком в помещениях следили слуги. Верховный советник считал, что вкусная еда подстегивает любострастие, а потому невольниц кормили так сытно, что Оккуле пришлось ревностно следить за своим весом, чтобы не растолстеть, однако на Майе изобилие пищи никак не сказывалось, хотя она ежедневно наедалась до отвала. Они с Оккулой делили опочивальню и широкую мягкую постель – отдыху и сну, необходимому для поддержания красоты девушек, не мешали ни мухи, ни орущие младенцы.

Короче говоря, с невольницами обращались как с невероятно ценной собственностью. Теревинфия лично осматривала их, умело растирала и разминала, а при малейшем недомогании – больном горле или несварении желудка – вызывала врача. Однажды Дифна пожаловалась на мозоль, и из нижнего города тут же привели особого человека, который ее удалил. Ссоры, а тем более драки между невольницами строго запрещались – виновниц примерно наказывали. Как выяснилось, Теревинфия неспроста испытывала неприязнь к Мерисе: девушка отличалась непредсказуемым и вспыльчивым нравом, а исцарапанное лицо или синяки и ссадины на теле невольницы снижали ее ценность и вызывали неудовольствие верховного советника.

На наряды рабынь тратили не меньше денег, чем на удовлетворение обжорства Сенчо. Верховный советник требовал, чтобы девушек одевали с великолепием, подобающим его положению, – то есть их наряды роскошью превосходили одеяния самых богатых и знатных жительниц Беклы. Одежда, нижнее белье, украшения, обувь – любая мелочь на теле невольниц – отличались такой невероятной красотой, что Майя со стыдом вспоминала свое изумление при виде простенького платья, которым ее заманили работорговцы.

Как-то раз верховный советник устроил пир в честь приезда в столицу лапанского правителя Рандронота, известного своей расточительностью и пристрастием к очень молоденьким девушкам. Владыка Лапана, знаменитый военачальник и весьма притягательный человек, пользовался огромным уважением и любовью лапанцев, а потому Леопарды не возражали против его правления, хотя он и тратил общественные деньги на удовлетворение своих нужд.

Сенчо велел невольницам прислуживать на пиру и ничуть не удивился, когда Рандронот заявил о своем интересе к Майе. Верховный советник, польщенный откровенной завистью лапанского правителя и вдобавок имея веские причины заручиться его расположением, с готовностью предложил Рандроноту провести ночь с Майей.

Оставшись наедине с правителем, девушка стала медленно снимать великолепный наряд и внезапно заметила, что роскошные вещи вызывают у Рандронота не меньшее восхищение, чем скрытые под ними прелести. Он пощупал дорогую ткань, внимательно осмотрел драгоценные украшения и осведомился о цене. Майя ответила, что не знает. Тогда Рандронот объявил, что все это стоит не меньше семи тысяч мельдов.

– Это пустяки, мой повелитель. – Майя равнодушно пожала плечами и лукаво заметила: – То, что под этими безделушками, стоит в два раза больше.

Услышав такой ответ, владыка Лапана пришел в невообразимый восторг и донельзя распалился. Его восхищали не столько действия Майи, сколько само ее присутствие, как если бы в девушке нашли свое воплощение некие тайные, неутоленные желания Рандронота. Невольница, искушенная в постельных утехах, сочла бы такое поведение странным и неуравновешенным; так знаток безошибочно распознает необычайное совершенство там, где человек необразованный не видит ничего особенного или чудесного. Майя все еще наслаждалась тем, что мужчины находят ее привлекательной, а потому восприняла безудержный пыл Рандронота как нечто само собой разумеющееся. На следующее утро лапанец объявил, что должен обязательно увидеться с ней еще раз, осыпал ее похвалами и потребовал заверений, что она тоже воспылала к нему страстью. Майя, догадываясь, что мужчины обычно говорят такое после бурной ночи, почтительно выразила ему свое восхищение, как и полагалось хорошо обученной невольнице.

Она всего лишь считала, что доставила высокому гостю ожидаемое удовольствие, и в своей наивной простоте не подозревала, к каким последствиям это приведет. На самом деле владыка Лапана совершенно потерял голову и полностью отдался на волю своего безрассудного увлечения.

Восхищенный беззастенчивым заявлением пятнадцатилетней девушки о своей ценности, Рандронот передал ее слова Сенчо. Верховного советника весьма обрадовало, что Майя сумела произвести должное впечатление на лапанского правителя, который простился с рабыней, как с единственной возлюбленной.

За свои труды Майя получила такой щедрый лиголь, что даже обычно невозмутимая Теревинфия не удержалась от похвалы.

Подобный образ жизни, несмотря на все унижения и оскорбления, пришелся Майе по душе – даже когда Теревинфия укладывала ее на ложе, чтобы Сенчо отшлепал упругие ягодицы своей любимой невольницы. Внутренняя удовлетворенность вкупе с искренней любовью и заботой Оккулы спасали Майю от скуки и праздности. Вскоре, подбадриваемая чернокожей подругой, она уговорила Дифну обучить их грамоте, освоила начатки игры на киннаре (хотя знала, что хорошей певицей никогда не станет, – голоса не хватало) и даже, подольстившись к Теревинфии, заставила толстуху нанять белошвейку для уроков вышивания.

Однако больше всего времени Майя посвящала своему любимому занятию – танцам. Под пристальным наблюдением Оккулы она проводила долгие часы, разучивая не только соблазнительные фигуры сенгуэлы, но и йельдашейские и белишбанские танцы и стремительные дильгайские пляски, – чернокожая девушка не без пользы провела шесть лет в «Лилейном пруду» и многое переняла у знакомых танцовщиц.

В те дни, когда Сенчо призывал к себе других невольниц, Майя, оставшись в одиночестве, безмятежно сидела у окна – не в тревоге или в унынии, а, по крестьянской привычке, думая ни о чем. Иногда она смотрела в окно, выходящее на север, откуда за крепостной стеной верхнего города виднелись Павлиньи ворота и высокие стройные башни нижнего города, теперь известные Майе поименно. За окном, выходящим на запад, простирались зеленые, напитанные влагой сады и березовая роща у озера Крюк, а на противоположном берегу озера высился Леопардовый холм, на вершине которого сиял дворец Баронов с двадцатью башенками. Однажды на закате дождь ненадолго прекратился, и сквозь тяжелые облака выглянуло солнце – громадный багровый шар, медленно плывущий по волнам зыбкого неба в далекие края: в Катрию, Терекенальт и даже на родину Оккулы, в неведомый Серебряный Теджек за пустыней Говиг. «Может, оно там сияет как раз над длинной песчаной косой, где ярмарки устраивают, – лениво подумала Майя. – Наверное, очень красиво: алое солнце над серебристым песком». Разумеется, ей не пришло в голову, что в Теджеке до заката еще очень далеко.

Майя мимоходом вспоминала нищенское детство, оставшееся позади, – без огорчения, без сожалений, будто выброшенное старое платье или букет увядших цветов. Скучала она только по неоглядному простору озера Серрелинда и по своим любимым водопадам… да еще по Таррину – приветливому и улыбчивому, хотя и отъявленному плуту.

Теперь она хорошо понимала, что отчим был лентяем, мошенником и вообще распутным малым, который не устоял – да и не пытался устоять – перед возможностью соблазнить хорошенькую девчонку. А когда Майя исчезла, на этом все и кончилось: подумаешь, пропала и пропала, еще не то бывает. Как пришло, так и ушло. «Интересно, что матушка ему сказала? – думала Майя. – И что он ей ответил? Да ничего, наверное. Ну и пусть. Все равно он добрый был и обходительный, смешил меня, не обижал. А мы с ним славно повеселились. Я бы ему даже сейчас не отказала. Он меня не щипал, не кусал и по полу на четвереньках не заставлял ползать. Ох… – Тут она с удовлетворением оглядела свой роскошный наряд и украшения. – Вот бы я ему сейчас показала… Так бы и сказала: „Погляди, все это мне потому досталось, что тебе лень было меня отыскать. И вообще, некогда мне с тобой прохлаждаться, меня маршал в Бекле ждет – двести мельдов на дороге не валяются!“ Ой, и правда ведь, маршал же…»

При мысли о маршале все приятные воспоминания улетучились. Майя не особо тревожилась о неведомых поручениях и приказах, решив, что Кембри о ней и думать забыл. Но сейчас, в одиночестве, в тишине зеленоватых сумерек, пропитанных запахом дождя и пронизанных замысловатыми трелями дроздов, она вспомнила слова маршала о грозящих ей опасностях – так вода просачивается в щелку под дверью. Какие опасности? Откуда? Когда? «Если уцелеешь…» – то же самое, наверное, говорят командиры своим солдатам, отправляя их в бой. Эх, зря она Кембри послушала!

Впрочем, он обещал ей щедро заплатить и вольную выправить. Майя представила, как станет знаменитой бекланской шерной, и дух перехватило от восторга. Багровый шар солнца скрылся за тучами, снова пошел дождь, но все мысли Майи уже обратились к неясному, но великолепному будущему – ведь молодости неведом страх перед грядущими бедами и несчастьями. Нет, ей обязательно повезет – везло же до сих пор! Ее продали в рабство, а оказалось, что это к лучшему.

Тут за Майей пришла Теревинфия, чтобы отвести ее в обеденный зал, к хозяину. Майя отринула глупые страхи и поправила вырез платья, открывая пышную грудь, как любил Сенчо.

Оккула тоже тревожилась неизвестностью, хотя виду старалась не подавать. Она устроила в опочивальне алтарь, где покоилась черная фигурка Канза-Мерады, и Майя не раз заставала подругу распростертой на полу перед статуэткой.

– Всесильны законы подземного мира, о Канза-Мерада, смирись и молчи… – еженощно повторяла Оккула ставшие знакомыми слова странного гимна, впервые услышанного Майей у ручья на тракте из Хирдо в Хесик.

Подруга сжимала черную фигурку богини в ладонях, будто пытаясь выдавить из нее спокойствие, как сок из спелого плода.

Однажды Майя, разглядывая глиняную кошечку, заметила, что Оккула выцарапала на обратной стороне какие-то слова.

– Готова… сделать… что угодно, – медленно прочитала Майя. – Оккула, а что это значит?

– Что? Ах это! – вздрогнув, ответила подруга. – Молитва такая. Если ее выцарапать, то больше помогает. Вроде как действеннее становится. Это молитва повиновения.

– Повиновения? Чему?

– Ну… не знаю. Всему. Тому, что надо исполнить. – Оккула встала, зевнула и подняла руки над головой. – Лучше помоги мне платье снять! О великий Крэн, говорила же я Теревинфии, что белый атлас слишком тяжелый! И крючки сзади расстегни. Ох, и устала же я! Завтра целый день просплю.

28

Милые забавы

Майя подбросила углей в жаровню, установленную в дальнем конце малого обеденного зала, взяла со стола чашу с желтками, сбитыми с сахаром, сладким вином и лимонным соком, и пристроилась в изножье ложа верховного советника.

Все утро Сенчо провел за разговорами с осведомителями – сомнительного вида типами в нищенских лохмотьях. Разумеется, невольницы при этом не присутствовали. Теревинфия по одному провожала посетителей к верховному советнику, а потом расплачивалась с ними сообразно повелениям хозяина. Впрочем, даже после этого их не отпустили: Сенчо, выслушав все сообщения, многих бродяг вызвал повторно, с тем чтобы окончательно прояснить не понятые прежде известия. Три посетителя, явившиеся в масках, дожидались приема в отдельных покоях.

К полудню верховный советник, пребывая в отличном расположении духа, велел Теревинфии накрыть стол в малом обеденном зале и привести туда Майю с Оккулой. Вскоре стало ясно, что полученные от осведомителей сведения так подстегнули аппетиты Сенчо, что через час после начала обеда, вынужденно оторвавшись от яств, чтобы дать отдых отягченному желудку, верховный советник не задремал, а велел своим невольницам себя развлечь.

Одним из любимых хозяйских развлечений являлись всевозможные игры с едой; Сенчо испытывал огромное удовольствие от намеренной порчи пищи, а горькие воспоминания о голодных детских годах заедал роскошными лакомствами. Иногда он велел привести в дом истощенного бродягу, на глазах у него смачно харкал в пирог или вываливал на пол содержимое блюда, а потом благосклонно позволял бедняге утолить голод; иногда приглашал в дом рабынь из захудалого дома утех, сулил щедрую награду той, что съест больше всех за полчаса, и с удовольствием наблюдал, как они наперегонки набивали рты и давились непривычно жирной пищей.

В этот раз он своими руками снял с Оккулы наряд и заставил чернокожую невольницу усесться в громадную серебряную лохань, до краев заполненную топлеными сливками. Девушка, исполняя повеление хозяина, игриво плюхнулась в лохань, так что белая пелена сливок покрыла темную кожу до пояса. Оккула поднялась и замерла перед Сенчо, который стал неспешно украшать ей лобок засахаренными вишнями, миндалем, фиалками и кусочками дягиля.

Майя, возбужденная видом подруги, с неслыханной расточительностью буквально облаченной в дорогую еду, бросилась помогать хозяину, пристраивая сережки из вишен на соски и в уши Оккулы, а потом очистила длинный плод итарга и воткнула ей между ног, гордясь своей находчивостью. Сенчо, умилившись поведению невольницы, вернулся к своему излюбленному занятию – чревоугодию, – не забывая время от времени слизывать лакомство с тела Оккулы, в то время как Майя, устроившись в изножье ложа, подобным же образом ублажала его самого, используя для этой цели сбитые желтки.

Как и предполагалось, игра завершилась полным удовлетворением верховного советника. Встрепанная и раскрасневшаяся Майя начала приводить себя в порядок, а Теревинфия обтирала Оккулу теплым полотенцем, но тут позвонил колокольчик у двери. По заведенному обычаю никто из слуг, кроме сайет, не имел права входить в обеденный зал, когда хозяин развлекался с невольницами. Теревинфия вышла узнать, в чем дело, и по возвращении объявила, что молодой господин Эльвер-ка-Виррион со спутницей желают засвидетельствовать верховному советнику свое почтение, если он соизволит уделить им несколько минут своего драгоценного времени.

Обычно Сенчо никому бы не позволил нарушать свой обед, однако в тот день, удовлетворенный результатами утренних встреч и дневными играми, соблаговолил сделать исключение для знатного гостя; вдобавок его забавляла возможность доставить неизвестной спутнице юноши несколько неприятных минут или поставить ее в неловкое положение.

Этой спутницей оказалась Неннонира, та самая шерна, с которой Оккула недавно познакомилась в маршальском особняке.

Эльвер-ка-Виррион, в ярком щегольском одеянии, небрежно перекинув через руку тяжелую накидку из леопардовых шкур, поздоровался с верховным советником, ничем не выказывая своего стеснения при виде полупьяного голого толстяка в окружении обнаженных красавиц. Юноша с благодарностью принял кубок великолепного вина, не преминув похвалить отменный вкус Сенчо, и объяснил, что пришел просить об одолжении, – он-де устраивает пиршество и хочет заполучить для него первых красавиц столицы.

– Вы, господин верховный советник, приобрели наилучших невольниц города, точнее, всей империи, – с учтивой улыбкой сказал Эльвер-ка-Виррион. – Ваша Оккула неподражаема и необычна до чрезвычайности. Будьте уверены, она покорит всех в Бекле и слава ее расплеснется, как Тельтеарна в половодье. А ваша тонильданская рабыня – сама Леспа, сошедшая с небес. Я буду вашим вечным должником, если вы ссудите мне их для завтрашнего пира.

Майя перевела взгляд с юного щеголя на его спутницу, что стояла чуть позади него, деликатно отпивая вино из кубка. Неннонире было около двадцати одного года; каштановые кудри волнами ниспадали на алебастровые плечи, на тонких, изящных пальцах поблескивал огромный золотой перстень-печатка с резным леопардом. Облегающее темно-красное платье с полупрозрачным лифом подчеркивало высокую грудь; подол украшала широкая золотая полоса, в тон сандалиям. Тонкая ткань с виду казалась шершавой, и Майя сообразила, что это, должно быть, шелк-сырец. Неннонира выглядела не только богатой, но и уважаемой женщиной из хорошей семьи, как дочь барона или жена военачальника.

Майя, удивленная поведением девушки, забыла о Эльвер-ка-Виррионе и стала внимательно следить за ней, пытаясь понять, о чем думает и что чувствует шерна. Неннонира стояла у колонны и, смиренно потупив взор, разглядывала чеканные изображения на серебряном кубке. Постепенно Майя поняла, что мужчины видели лишь надетую шерной личину, однако для женщин Неннонира оставалась загадкой, и всякая иллюзия понимания исчезала, вдребезги разбитая следующим словом или поступком девушки. Она скользнула оценивающим взглядом по фонтану с нимфой среди нефритовых зарослей тростника и по роскошному убранству обеденного зала, но в то же время выказывала, точнее, скрывала легкое отвращение к верховному советнику. И тут же – словно бы изменилась не она сама, а впечатление, сложившееся у Майи, как радужные переливы в осколке стекла, сверкающего в солнечных лучах, – в глазах Неннониры мелькнуло радостное восхищение, намек на желание скинуть одежды и присоединиться к невольницам у ложа, сдерживаемое лишь глубокой привязанностью к Эльвер-ка-Вирриону; она часто обращала к своему спутнику томный, исполненный страсти взор, а затем понимающе переглядывалась с Теревинфией. С Майей и Оккулой шерна держалась приветливо, но с равнодушной снисходительностью, как особа, достигшая вершины славы. «В один прекрасный день, возможно, вы станете такими, как я, – говорила ее улыбка. – Впрочем, вряд ли это произойдет, но я от всей души желаю вам успеха».

Майю обескуражили уверенность и самообладание Неннониры вкупе со смесью властности и почтения, дружелюбия и холодности, искренности и притворства, прямоты и уклончивости. Видимо, в таком умелом лицедействе и крылась тайна искусных прелестниц, – разумеется, мужчины, очарованные красотой и грациозностью шерны, всего этого не замечали. Майя задумалась, удастся ли ей самой когда-нибудь достичь такого совершенства. Шерне требовалось овладеть умением играть самые разные роли, но одним подражанием здесь было не обойтись – каждая шерна обладала характерной, присущей только ей манерой поведения, которая во всем соответствовала ее внешности, движениям, голосу и выражению лица. Майя и Оккула стремились добиться такого же успеха, как Неннонира. Сейчас шерна словно бы давала им урок мастерства, задумчиво стоя у фонтана и вертя в тонких пальцах серебряный кубок. «Она как будто примеряет на себя различные обличья, а со стороны кажется, что видишь под ними ее настоящее лицо».

Сенчо ответил Эльвер-ка-Вирриону, что невольниц он ссудит, как принято, на определенных условиях, а потом осведомился, какой лиголь причитается рабыням за посещение пиршества.

– Но в данных обстоятельствах… – начал юноша, удивленно глядя на верховного советника.

Сенчо утомленно, будто не в силах бесконечно втолковывать прописные истины зеленым юнцам, махнул жирной рукой Теревинфии. Сайет с почтительной улыбкой обратилась к Эльвер-ка-Вирриону с просьбой позволить ей, простой служанке, объяснить молодому и знатному господину некоторые тонкости содержания невольниц, которые несомненно станут ему известны впоследствии, когда молодой господин заведет своих собственных рабынь. Юные красавицы стоят огромных денег, но с возрастом ценность девушек снижается; для того чтобы окупить затраты, у хозяина есть всего семь или восемь лет. К примеру, если молодой господин собирается на охоту или прогулку по реке, то ему приходится платить за пользование сворой гончих или баркой. По той же причине так принято обращаться и с живым товаром.

Эльвер-ка-Виррион не менее учтиво ответил, что общение невольниц со знатными господами и с прославленными шернами наверняка принесет им пользу и поможет обзавестись связями в высшем свете. Верховный советник, вмешавшись в разговор, заявил, что по дружбе с маршалом готов согласиться на просьбу его сына, однако же – тут крохотные глазки Сенчо, полускрытые складками жира, хищно блеснули, – поскольку пиршество оплачивает не империя, а лично Эльвер-ка-Виррион… Юноша попытался возразить, но верховный советник его оборвал, добавив, что разрешает невольницам посетить торжество, при условии, что их щедро вознаградят – не менее четырехсот мельдов каждой, поскольку именно такую сумму они бы в любом случае получили за свои услуги. Вдобавок Неннонира должна провести следующий час с Сенчо.

Шерна вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Оккула с Майей украдкой переглянулись. Эльвер-ка-Виррион встревоженно ответил, что весьма ценит расположение верховного советника, однако Неннонира – свободная женщина и, как всякая шерна, вольна распоряжаться своим выбором, а потому он не смеет ей приказывать… Юноша смущенно замялся и взглянул на свою спутницу.

Сенчо промолчал. Искусную сайет отличало умение в любой ситуации сохранить достоинство своего хозяина, желающего во что бы то ни стало удовлетворить свои извращенные наклонности, а потому Теревинфия рассудительно заметила, что раз уж Неннонира проводит день в обществе Эльвер-ка-Вирриона, то он, разумеется, властен вознаградить верховного советника за его небывалую щедрость и позволить девушке уделить Сенчо час своего несомненно драгоценного времени. В противном случае… Толстуха со вздохом пожала плечами. Впрочем, это все пустяки, которые не заслуживают внимания таких высокопоставленных господ. Эльвер-ка-Вирриону наверняка больше повезет в другом месте.

Неннонира, поразмыслив, отставила кубок, подошла к ложу и села на край. До Майи донесся легкий, свежий аромат планеллы.

– Я с удовольствием исполню любое ваше желание, господин верховный советник, – негромко произнесла она. – Весьма сожалею, что прежде мне такой возможности не представилось.

Теревинфия обернулась к Эльвер-ка-Вирриону и пригласила его в оранжерею для обсуждения готовящегося пиршества и предложила показать одеяния, в которых придут невольницы, если, конечно, молодой господин одобрит… Ни на миг не умолкая, толстуха вывела юношу из обеденного зала.

Час спустя в женских покоях Оккула прислуживала Неннонире в бассейне, умащая ее ароматными маслами, а Майя подшивала надорванную золотую тесьму на подоле темно-красного наряда. Эльвер-ка-Виррион давно ушел. Шерна, дрожа, закрыла лицо руками, прикусила палец и расстроенно покачала головой.

– Ш-ш-ш, ничего страшного, – сказала Оккула, обнимая девушку за плечи. – Все кончено, иди домой.

– Фу, какой гнусный тип! – воскликнула Неннонира. – Какая мерзость! Невообразимо…

– Неужели? – язвительно переспросила Оккула. – А мы вот живем. Привыкли.

– Тебе смешно? – гневно вскричала шерна. – По-твоему…

– Если честно, то мне странно видеть, как искусная прелестница расстраивается по пустякам, – заметила Оккула, глядя ей в глаза. – Ты наверняка…

– Я? Да как он посмел со мной так обращаться?! В прошлом году, когда У-Фальдерон меня в Йельдашей пригласил, все решили что я – дочь Дераккона. А знаешь, сколько мое платье стоит? И кто мне его подарил? И вообще…

– Вот поэтому он так себя и вел, – невозмутимо объяснила Оккула. – Ему гораздо приятнее унизить свободную женщину, чем покорную рабыню.

– Приятнее? Что же в этом приятного?

– Как что? Видеть, как тебя чуть ли не выворачивает от омерзения, как брезгливая дрожь пробирает и все такое… Неужели ты с этим прежде не сталкивалась?

– Похоже, мы в разных кругах вращаемся, – надменно произнесла Неннонира, в бесплодной попытке вернуть самообладание.

– Ну, если тебе от этого легче… – Оккула с деланым равнодушием пожала плечами.

Неннонира поднялась из бассейна и завернулась в поданное ей полотенце.

– Простите, я не хотела вас обидеть, – наконец сказала она и повернулась к Майе. – Он всегда такой или только со мной?

– Не знаю, – смущенно ответила Майя.

– Ох, неужели не понятно?! – вмешалась Оккула. – Ты – женщина свободная, твои услуги стоят дорого, подобного обращения не терпишь, тебе противно… Вот ему и нравится. Нам, девушкам из трущоб, с этим легче свыкнуться. Он бы даже с благой владычицей так же обошелся, если б ему позволили.

– С благой владычицей? – переспросила Неннонира. – Ха! Вот уж кому бы понравилось. Вы с ней не встречались?

Оккула помотала головой.

– Не люблю сплетничать, а то б рассказала, какие слухи о благой владычице ходят, – вздохнула шерна. – Впрочем, я и о верховном советнике много чего слышала, только прежде не верила, а теперь вижу, что напрасно. – Она брезгливо передернулась, села рядом с Майей и опустила голову. – Фу, лучше б меня выпороли, право слово.

– Не говори глупостей, – сказала Теревинфия, неслышно входя в покои. – Поторопилась ты соглашаться, я б его отговорила – и недорого бы за это взяла. К нему особый подход нужен, только и всего.

– Не в верховном советнике дело, а в Эльвер-ка-Виррионе. – Неннонира вздохнула, завязывая тесемки сандалий. – Мне из-за него согласиться пришлось. Особняк, в котором я живу, принадлежит маршалу Кембри. Он мне благоволит и денег с меня не берет, так что… Хотя знай я заранее, что меня ждет, ни за что бы не согласилась.

– Ой, сайет, а вы бы и правда его отговорили? – ошеломленно спросила Майя, разглаживая на коленях подшитый подол одеяния шерны.

– Хозяин к моим советам прислушивается, – важно заявила Теревинфия. – Знает, что без меня месяца не протянет, помрет от обжорства. Как по-твоему, почему Мерису продали? От такой невольницы одни неприятности – вспыльчивая, своевольная, да еще и распутница безудержная. Помяните мои слова, болтаться ей на виселице. Нет, верховному советнику другой такой сайет не сыскать.

– Что ж, ублажайте верховного советника, коли вам по нраву, – сказала Неннонира. – А моей ноги здесь больше не будет.

– Екжа во дворе, – холодно ответила Теревинфия.

29

Уртайцы

Майя расслабленно вытянулась рядом с Эльвер-ка-Виррионом и удовлетворенно вздохнула, наслаждаясь не только физической близостью юноши и гордостью за свою красоту, но и ощущением того, что взошла на некую новую ступень успеха. Казалось, до сих пор Майя, подталкиваемая Оккулой, долго взбиралась на недосягаемую горную вершину и сейчас наконец достигла желанной цели. Наивная простушка осталась в прошлом; теперь перед девушкой простиралось обольстительное будущее, пусть и пугающее неведомыми опасностями, однако она, безмятежно уверенная в своей неотразимой прелести, чувствовала себя неуязвимой и способной изменить свою судьбу. Майя лениво потянулась и потерлась щекой о плечо Эльвер-ка-Вирриона.

Едва невольницы прибыли в маршальский особняк, Майю немедленно отвели в покои, где ее встретил влюбленный юноша, сжал в объятиях, расцеловал и подтвердил на деле свои пылкие чувства. Майя решила, что он нисколько не солгал.

Его действия явственно показали, в чем заключается разница между знатным господином и деревенским гулякой. О Сенчо Майя даже не вспоминала – ублажать хозяина она считала долгом примерной невольницы и получала удовлетворение от осознания умело выполненной работы, наслаждаясь только заслуженной похвалой. Сравнивать юношу с Кембри смысла не имело – теперь Майя знала, что он действительно послал за ней не ради постельных утех; ненасытной похотью маршал напоминал голодного сома – слопает все, что отыщет. Нет, Майя сравнивала Эльвер-ка-Вирриона с Таррином – и в этом сравнении Таррин безнадежно проигрывал, причем не из-за знатности, богатства или возраста. Шаловливые заигрывания Таррина, которые прежде так нравились Майе, на самом деле свидетельствовали о его слабостях и недостатках. Его носило по жизни, как лодку по бурным волнам озера; он был непоседливым, беспечным бродягой, бездомным котом под дверью, мелким воришкой, не ведающим стыда; никакими достоинствами он не обладал; ему легче было стянуть, что плохо лежит, чем добиваться своего честным трудом. Все это чувствовалось даже во время любовных утех – мимолетное развлечение, дружеская приязнь, но не более того. Да, Майя попала в неволю из-за Таррина; его сомнительный образ жизни поставил Майю в не менее сомнительное положение, что и привело к трагическим последствиям. Впрочем, сейчас девушка об этом даже не задумывалась: объятия Эльвер-ка-Вирриона были намного приятнее незамысловатых ласк отчима. Искусные прикосновения юноши, его спокойная уверенность и искреннее восхищение вкупе с явным стремлением доставить удовольствие своей возлюбленной вызывали невольное уважение. Несомненно, в его постели перебывало немало женщин, но Майя верила его восторженным утверждениям, что именно ее он желал больше всех на свете. Разумеется, отказать ему она не могла, но это не имело значения – она отдалась на волю страстей и впервые испытала невероятное наслаждение от постельных утех с красивым и обаятельным молодым человеком, не намного старше ее самой. Его трогательное участие и забота, пылкая чувственность и жаркие ласки доставили Майе необычайное удовольствие.

Другая невольница думала бы не о приятных ощущениях, а о том, как лучше воспользоваться влюбленностью знатного юноши с наибольшей выгодой для себя; однако именно простодушие и наивная, почти детская непосредственность Майи очаровали сына маршала до глубины души.

Нежась в объятиях Эльвер-ка-Вирриона, Майя не думала ни об обещанном вознаграждении, ни о том, какую пользу можно извлечь из знакомства со знатным господином. Ей хотелось одного – побыть с ним подольше. Увы, гости уже собрались на пиршество, хозяина вот-вот хватятся. Он и так, к великой радости Майи, воспользовался первой попавшейся возможностью остаться наедине, но их уже наверняка заждались. До опочивальни долетали громкие голоса, обрывки песен, звонкий смех и веселые восклицания.

– Вам, наверное, пора, мой повелитель? – напомнила Майя, прервав его самозабвенные ласки.

Разумеется, ей не пришло в голову, что ему доставляло удовольствие, презрев все правила приличия, обращаться с простой тонильданской невольницей как с богиней, – так Сенчо нравилось унижать прославленную шерну.

– Ты хочешь побыстрее ускользнуть?

– Нет, что вы, мой повелитель! Просто вас уже заждались.

– Ничего страшного, подождут. Нам с тобой надо поговорить.

– Про Неннониру? – лукаво усмехнулась Майя (опытная наложница не позволила бы себе такого дерзкого замечания).

– С ней я любовными утехами не занимаюсь, – с неожиданной серьезностью ответил он. – Спроси у нее, она подтвердит.

– Это почему? – с шутливым изумлением осведомилась девушка.

– Она мне безразлична. С того самого дня, как я встретил тебя на Халькурниле, мне больше никто не нужен.

– А кто вчера с ней к верховному советнику заявился?

– Я хотел заручиться согласием сына верховного барона Урты, Эвд-Экахлона, что он придет ко мне на пир. Ему Неннонира очень нравится, только она все время ему отказывает. Ей трудно угодить, она очень привередливая в выборе своих спутников. Разумеется, это прибавляет ей ценности в глазах окружающих. В общем, я уговорил ее пойти со мной к Эвд-Экахлону, посулить ему, что снизойдет к его мольбам. Иначе он бы не согласился. Понимаешь, уртайцы нас недолюбливают, потому что мой отец с Форнидой королю Карнату Субу отдали.

– А зачем тогда Неннонира согласилась, раз он ей не нравится?

– Затем, что ей известно…

– Что, мой повелитель?

– Что Бекле нужна ее помощь. И твоя тоже, Майя.

– Моя помощь?

– Ну, ты же моему отцу сказала, что готова помочь.

Майя ахнула и испуганно задрожала: ей даже в голову не приходило, что данное маршалу обещание придется выполнять на пиршестве у его сына.

– Не ожидала от меня этого услышать? – улыбнулся он.

– Нет, мой повелитель, – всхлипнула Майя, не в силах сдержать подступивших слез. – Я думала, вы меня пригласили из-за того… потому… ну, что вы мне на празднестве дождей говорили…

– Майя, на празднестве дождей я тебе чистую правду сказал. Ты чудо как хороша! С тобой никто не сравнится! Умоляю, не меняйся. Я не хочу, чтобы ты стала похожей на белишбанскую невольницу, что с тобой в тот вечер была. Прошу тебя, оставайся простой тонильданской девушкой! Обещаешь?

– Ну, это легче легкого, – рассмеялась Майя.

– Скажи мне, чего тебе хочется? – с внезапной серьезностью спросил он. – Вольную получить? Стать шерной в Бекле? Или вернуться в Тонильду, обзавестись поместьем и слугами? Проси чего угодно!

– Вы надо мной потешаетесь, мой повелитель!

– Клянусь Крэном и Аэртой, я не шучу. Ты просто не понимаешь… Если тебе удастся сделать то, о чем мы просим, тебя щедро вознаградят.

– Коли вы правду говорите, – поразмыслив, начала Майя, – то придется мне вам поверить, мой повелитель. Только странно все это. Я совсем недавно в холстине ходила и корке хлеба радовалась.

– Но ведь мой отец тебе объяснил… Никто, кроме тебя, деревенской девчонки, не сможет притвориться простушкой из глухомани. Ты – настоящая, тебе поверят.

Она выскользнула из его объятий, села на краешек кровати и тряхнула головой. Эльвер-ка-Виррион нежно погладил грудь Майи.

– Что мне надо сделать, мой повелитель?

– Сегодня тебе надо всего лишь вскружить голову одному человеку – так, чтобы он захотел с тобой встретиться. Нет, ублажать его не надо. Ты ведь сможешь его завлечь?

– Я постараюсь, мой повелитель. Только вдруг я ему не понравлюсь?

– Еще как понравишься! Будь сама собой, держись естественно. Представь, что ты дома, в деревне. Вот послушай, что я тебе расскажу: пару лет назад жена Дераккона рожать собралась, а врач очень испугался – вдруг с женой верховного барона что случится. Дераккон ему посоветовал вести себя так, будто он принимает роды у женщины в нижнем городе, и все обошлось. Наверняка дома ты всем окрестным парням головы вскружила.

– Но, мой повелитель, он же прознает, что я с вами была…

– Не бойся, он ничего не заподозрит. Я обо всем позаботился. Пир только начинается. Сперва я тебе покажу, кого надо очаровать, а потом мы поодиночке войдем в пиршественную залу.

Майя послушно встала с постели и оделась. Эльвер-ка-Виррион взял светильник и прошел по длинному коридору к лестничному пролету. На верхней ступеньке лестницы юноша задул пламя и открыл дверь в маленькую темную каморку под самой крышей.

Сквозь резную деревянную панель в торцевой стене проникал свет многочисленных ламп. Из пиршественной залы доносились возбужденные голоса, взрывы смеха и звон кубков. Эльвер-ка-Виррион повернулся к Майе и, прижав палец к губам, подвел ее к панели.

С высоты в тридцать локтей открывался вид на пиршественную залу. Гостей было меньше, чем на празднестве дождей, – Эльвер-ка-Виррион пригласил всего человек семьдесят. Столы ломились от яств, соблазнительные запахи жареного мяса, овощей, ароматных трав и пряных соусов возбуждали аппетит. Рабы накладывали еду на тарелки, наливали вино в кубки. Некоторые гости уже расселись по местам, остальные, надев венки, неторопливо расхаживали по зале. Неннонира, в ярко-оранжевом одеянии и с ожерельем из крупных рубинов, оживленно беседовала с двумя поклонниками, по виду – соперниками. Один яростно воззрился на другого, а шерна, рассмеявшись, шлепнула его по руке, протянула ему кубок и отправила за вином.

Эльвер-ка-Виррион указал на правую сторону помоста, где за столом сидели, переговариваясь, пятеро мужчин. Их длинные волосы были убраны в узел на шее, как принято среди уртайцев. На поясе у каждого висел кинжал. По имперским обычаям, явиться с оружием на пир значило оскорбить хозяина, однако ношение кинжала было такой древней уртайской традицией, что даже шерны, шутя, спрашивали, снимают ли их перед сном.

Уртайцы веселились без помощи невольниц или шерн – шутили, смеялись, окликали приятелей за соседними столами. Внезапно на помост поднялась Оккула в наряде из алых перьев и, позвякивая бронзовыми бубенцами на лодыжках, с поклоном протянула громадный кусок жареной грудинки самому старшему из мужчин и что-то прошептала ему на ухо. Он рассмеялся, усадил Оккулу к себе на колени, а она, обняв его за плечи, стала выбирать ему самые лакомые кусочки.

Майя удивленно приподняла бровь, но Эльвер-ка-Виррион покачал головой и шепнул:

– Нет, это Эвд-Экахлон, сын уртайского верховного барона.

– А кого мне нужно очаровать?

– Его сводного брата. Вон он, справа сидит.

За красными перьями над плечом Оккулы Майя увидела худощавого смуглого человека. На тарелке перед ним лежала жареная курица. Он повернулся и что-то сказал Оккуле – равнодушно, даже с некоторой брезгливостью. На узком суровом лице застыло надменное выражение. «Умный, но скучный», – решила про себя Майя. Видно было, что двадцатипятилетний уртаец взвинчен и неловко чувствует себя среди гостей, хотя и пытается завоевать расположение окружающих.

Оккула наклонилась к нему поближе, когти ожерелья закачались, словно маленькие кривые кинжалы, и тут Майя заметила нечто странное: сидящий рядом уртаец – веселый здоровяк со светлой бородкой и золотыми серьгами в ушах – наклонился над тарелкой смуглолицего соседа и своим ножом разрезал курицу. Смуглолицый благодарно кивнул, подцепил кусок кончиком ножа, обмакнул в соус и съел.

По лицу Эльвер-ка-Вирриона пробегали полосы света и тени. Он посмотрел на Майю, кивнул и вывел ее в коридор, бесшумно прикрыв за собой дверь каморки.

– Ты его запомнила?

– Да, мой повелитель. А кто это?

– Байуб-Оталь, побочный сын верховного барона Урты.

– Побочный сын?

– В Урте незаконных детей с матерями обычно отправляют с глаз долой, в какую-нибудь глухую деревню. Но мать Байуб-Оталя, необыкновенная красавица, была прославленной субанской танцовщицей. Все ею восхищались, а верховный барон и вовсе обожал, даже больше, чем жену, – женился он из политических соображений, для укрепления связей между баронскими семействами. Когда мать Байуб-Оталя умерла… но это уже другая история. Так вот, когда субанка умерла, барон был вне себя от горя и приблизил к себе побочного сына, признал его и пообещал наследником сделать. Хотел передать ему власть над Субой.

Все это Майю не интересовало.

– А почему сосед ему мясо нарезает? – спросила она.

– Байуб-Оталь – калека. В детстве руку повредил, она у него отсохла.

Эльвер-ка-Виррион повел Майю по длинному пустому коридору.

– Что он за человек? – осведомилась она.

– Не знаю, я с ним почти незнаком. По слухам, он возмущен тем, что Субу королю Карнату отдали. А еще говорят, что у него очень острый ум.

– Как же я его обману?

Эльвер-ка-Виррион остановился и взглянул на Майю:

– Я не говорил, что ты должна его обмануть!

– А вот и говорили! – по-детски обиженно возразила она.

– Нет, не говорил. Пойми, ты просто должна ему понравиться, чтобы он с тобой снова встретиться захотел, – только и всего.

– Зачем, мой повелитель?

– Не важно. Не бойся, тебя за это щедро наградят. А сейчас я пойду в пиршественную залу, а ты чуть погодя спустись по лестнице к Сессендрисе – отцовской сайет. Вы с ней уже встречались. Она тебя проводит к гостям, поужинаешь с уртайцами. И помни, мы с тобой незнакомы, я тебя только однажды у Сенчо видел. Ну, Майя, счастливого плавания. У тебя все получится. И спасибо тебе за утехи – такого наслаждения я больше ни с кем не испытывал! Лиголем я его портить не стану, но в один прекрасный день отплачу тебе сполна.

Он нежно поцеловал ее, улыбнулся и ушел.

Сессендриса сидела на мягком ложе в изножье лестницы.

– Ах, Майя, ты к нам зачастила!

– Еще бы, сайет, меня здесь так хорошо принимают! – лукаво ответила девушка, решив, что пора входить в отведенную ей роль невольницы, которой выпала невиданная честь ублажать самых знатных господ Беклы.

– Хочешь прихорошиться? – ласково осведомилась Сессендриса, понимая, что Майя становится любимицей хозяина и хозяйского сына. – Пойдем со мной, я тебя к зеркалу отведу. И мой гребень возьми, прическу поправишь. – Она встала и с ехидцей спросила: – И кто же тебе больше по нраву – отец или сын?

Майя с укоризненной улыбкой взглянула на нее, словно говоря: «Так я тебе и сказала!»

– Так кто же? – не унималась Сессендриса.

– И весна хороша, и лето, – ответила Майя, весело тряхнув головой.

Сияющее серебряное зеркало на стене было больше, чем зеркала в особняке верховного советника. Майя довольно оглядела себя с головы до ног. Светло-зеленая атласная нижняя юбка, надетая под платье тончайшей мягкой шерсти голубого цвета с зелеными крапинками, делала лиф темнее. Шею Майи обвивало ожерелье из переливчатых молочно-белых бусин эшкарца – драгоценного камня, добываемого ныряльщиками со дна Тельтеарны; ортельгийские торговцы привозили его в Беклу вместе с канатами и перьями.

Сессендриса подала Майе полотенце для рук.

– Ну что, довольна? Сегодня у тебя от поклонников отбою не будет, – заметила сайет.

– Нет уж, сначала я поем, а с поклонниками потом разберемся, – улыбнулась Майя. – Я так проголодалась, что без ужина самому Шаккарну отказала бы.

– Ах, конечно, у верховного советника вас хорошо кормят, – спохватилась сайет. – По-моему, твоя чернокожая подруга располнела.

– Ничего, уртайцам нравится, – ответила Майя.

– Откуда ты знаешь? – удивленно спросила Сессендриса.

Майя досадливо закусила губу – надо же, проговорилась! О существовании каморки над пиршественной залой сайет известно, она обо всем догадается. Ох, как сложно обманывать, оказывается!

– Ну, господин Эльвер-ка-Виррион мне говорил, что уртайцы про нее в Теттите слыхали, поэтому он и попросил верховного советника ее ссудить для пиршества, – торопливо объяснила Майя, надеясь, что ее слова прозвучали убедительно.

Сайет задумчиво кивнула.

Майя чинно проследовала к колоннам у входа в пиршественную залу, спустилась по ступенькам и взяла жасминовый венок с подноса, услужливо предложенного невольником. Гости восхищенно смотрели на нее, хотя Эльвер-ка-Виррион, беседующий с Неннонирой, даже не обернулся. Майя взошла на устланный ковром помост. Раб наполнил ее тарелку едой и налил вина в кубок. Девушка неторопливо огляделась, с притворным изумлением ахнула, заметив Оккулу, и направилась к столу уртайцев.

Шла она медленно, пытаясь унять волнение и одновременно получше присмотреться к уртайским гостям. Самыми знатными из пятерых были двое – Эвд-Экахлон и смуглый Байуб-Оталь; об этом говорили и роскошные одеяния, и уверенная, властная манера держаться. Спутники обращались к ним с почтительным уважением, несмотря на царящее вокруг веселье.

Тридцатипятилетний Эвд-Экахлон (почтенный, в годах, решила Майя) был невысоким крепышом с сединой на висках и в бородке. Медлительные движения и невыразительный взгляд придавали ему некую бесстрастную основательность. Судя по всему, особым умом он не блистал, хотя и не выглядел глупцом, и в общем производил впечатление вполне обычного человека, удовлетворенного жизнью. Сейчас он невозмутимо выслушивал рассказ одного из своих приятелей.

«Ладно, с ним я потом разберусь, – подумала Майя, приближаясь к столу. – А вот сосед его…»

Байуб-Оталь тоже повернулся к говорящему и с напряженной улыбкой внимал его словам. На смуглом лице отражалось внутреннее беспокойство и некоторая отстраненность, как если бы улыбался он не шуткам, а потому, что того требовали правила приличия. Казалось, от собеседников его отделяет невидимая завеса. Живые глаза, светящиеся острым умом, иногда застилала пелена… Чего? Майя не знала и потому отчаялась – таких людей она прежде не встречала. Она сомневалась, что понравится ему с первого взгляда, и понятия не имела, чем ему угодить.

В этот миг Байуб-Оталь отвел глаза от собеседника и увидел Майю. Девушка замерла, напуганная внезапной переменой в его поведении. Он вздрогнул и ошарашенно уставился на нее, – впрочем, его спутники этого не заметили, поглощенные рассказом. Байуб-Оталь изумленно раскрыл рот и вцепился в столешницу, будто с трудом удерживаясь от того, чтобы не вскочить с места. Майя оцепенела, не понимая, в чем дело, и не знала, как себя вести. Он, не сводя с девушки ошеломленного взгляда, постепенно пришел в себя, отвел глаза и чуть заметно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Майю охватило смятение, мысли путались. Вдруг что-то не так с ее нарядом? Или она по невежеству совершила какой-то промах? А может, этот калека еще и припадочный? Но почему тогда Эльвер-ка-Виррион ее не предупредил?

Впрочем, на размышления времени не оставалось. Майя сделала вид, что ничего не заметила, и радостно бросилась к Оккуле, сидевшей на коленях у Эвд-Экахлона.

– А это еще кто? – с восхищением спросил наследник уртайского престола.

– Моя подруга Майя с озера Серрелинда, – ответила Оккула. – Она меня во всем затмевает. Вот, поглядите, мой господин! Видите, как я потемнела? Это от стыда.

Эвд-Экахлон погладил темную кожу девушки.

– Ха, и правда, краска не стирается, – заметил он.

– Откуда вам знать? – игриво спросила Оккула, потерла ему щеку и выставила розовую ладонь всем на обозрение. – Может, я вам все лицо испачкала?

Уртайцы захохотали.

– Ну-ка, освободите местечко для Майи с озера Серрелинда, – велел Эвд-Экахлон приятелям. – Эй, Гобас! – обратился он к юному здоровяку рядом с Байуб-Оталем. – Дай красавице присесть.

Гобас повиновался, но Байуб-Оталь сдвинулся следом за ним. «Наверное, чтобы было кому еду нарезать», – подумала Майя, заняла место между сводными братьями и жадно накинулась на угощение.

– Что, проголодалась? – спросил молодой уртаец по левую руку от Эвд-Экахлона.

Майя улыбнулась и кивнула, торопливо, почти не жуя, поглощая нежное куриное мясо.

– Ты только что пришла? – спросил его сосед, с восторгом уставившись на пышную грудь девушки. – Я тебя у входа приметил.

Через несколько минут завязался оживленный разговор, – впрочем, Майя только слушала, улыбалась и согласно кивала. Ее красота развязала молодым людям языки, они старались перещеголять друг друга в остроумии и красноречии, спрашивали ее мнения обо всем на свете и постоянно подзывали слуг, требуя вина и всевозможных лакомств для новой гостьи. Байуб-Оталь, по правую руку от Майи, молча прислушивался к беседе. Судя по всему, сам он был человеком сдержанным, но снисходительно относился к буйному веселью своих молодых собеседников, которые, впрочем, спокойно воспринимали его бдительную осмотрительность. Когда к нему обращались, он отвечал любезно и даже учтиво отшучивался, однако сам разговора не начинал, в беседу не вмешивался и напрямую ни к Майе, ни к Оккуле не обращался.

«Он совсем не глуп, – подумала Майя. – Похоже, что-то замышляет. Ох, боюсь, напрасно Кембри меня к нему подослал: такому человеку голову вскружить непросто. Но делать нечего, придется постараться хоть как-то его к себе расположить».

Тут Байуб-Оталь негромко обратился к ней:

– Сколько тебе лет? Прости, но юным красавицам возраста скрывать незачем.

На самом деле Майя стеснялась своей молодости и говорить об этом не любила, но, спохватившись, сдержала резкий ответ, наклонилась к собеседнику и доверительным тоном сообщила:

– Пятнадцать, мой повелитель.

– Пятнадцать? – недоуменно переспросил он.

– Ага, – рассмеялась она. – Через несколько дней шестнадцать исполнится.

– И давно ты в Бекле? Твоя подруга сказала, что ты из Тонильды.

– Нет, в столице я совсем недавно, мой повелитель. А родилась я у озера Серрелинда.

– Я бывал в тех краях, на барке с приятелем катался.

– Ой, может, я вас там и видела, мой повелитель! Я в озере плавать страсть как любила.

– Ну, тебя-то я запомнил бы, – вздохнул он.

В словах его не было ни улыбки, ни теплоты. Майя удивленно поглядела на Байуб-Оталя, но он отвернулся к Гобасу, и с девушкой снова заговорили два молодых уртайца. Оккула, соскользнув с коленей Эвд-Экахлона, уселась рядом с ним на скамью и неторопливо ела виноград, утирая ладонью мягкие пухлые губы.

Один из уртайцев захмелел и отчего-то ожесточился.

– Откуда ты такая взялась? – со злобной ухмылкой спросил он у Оккулы. – В имперских землях такого народа нет, разве что в Зерае.

– Нет, я не из Зерая. Мои края подальше будут, – ответила Оккула. – Мне Зерай не грозит. А вам?

– Ха, похоже, бекланцы войной на твоих соплеменников пошли, твои сородичи бежали, а тебя не пожалели и бросили, вот ты в полон и попала. Ну и как тебе в неволе живется?

Эвд-Экахлон укоризненно покачал головой, но, прежде чем он собрался с ответом, Оккула медленно и почтительно произнесла:

– Тот, кто меня бросает, потом об этом горько жалеет. И тот, кто без причины насмехается, тоже порой жалеет. Хотя, вообще-то, я терпеливая.

Майя, хорошо зная нрав подруги, услышала в ее голосе скрытую ярость.

– Ишь какая разговорчивая! Умничаешь, да?! – презрительно бросил уртаец.

– Ка-Ротон, не зарывайся! – со вздохом оборвал его Байуб-Оталь, – похоже, во хмелю молодой человек отличался задиристым нравом.

– Где уж мне умничать, – с милой улыбкой заметила Оккула и предложила: – Давайте лучше…

– Фу, надо же, чернокожая девчонка! – Ка-Ротон брезгливо передернулся. – О Крэн, спаси и сохрани! – Он пьяно взмахнул кубком, и вино пролилось на обнаженное плечо Оккулы.

Эвд-Экахлон схватил юношу за запястье, но Ка-Ротон выдернул руку и обратился к Майе:

– Тебе положено за этой черной кошкой приглядывать?

В зубах у него застряли кусочки пищи.

– Нет, это она за мной приглядывает, – ответила Майя.

– Ну, ты хоть не дикарка. Ты мне приглянулась. – Уртаец поковырял в зубах, наклонился и облапил Майину грудь.

– Да, я дикарка, – внезапно объявила Оккула. – Если меня раздразнить, я на тебя порчу напущу, ты себя в самое сердце заколешь.

Ка-Ротон громогласно захохотал, хлопая себя по колену:

– Попробуй! Ничего у тебя не выйдет.

– Спорим? – предложила Оккула. – На двести мельдов?

– А у тебя есть двести мельдов? – презрительно осведомился Ка-Ротон.

Эвд-Экахлон и Байуб-Оталь внимательно прислушивались к разговору, но не вмешивались, с удивлением глядя на Оккулу.

– Есть, не сомневайся, – ответила чернокожая невольница. – Ну что, поспорим?

– Поспорим, если тебе денег не жалко, – ответил уртаец. – Не знаю, что ты там задумала, но…

Оккула легонько коснулась его плеча:

– Смотри не сбеги.

Она встала, подошла к Эльвер-ка-Вирриону и с улыбкой стала что-то объяснять. Молодой человек выслушал Оккулу, благосклонно кивнул и, подозвав раба, отдал какие-то распоряжения. Слуга с Оккулой удалились из пиршественной залы.

Чуть погодя невольник вернулся и начал гасить лампы.

В пиршественной зале остались гореть немногочисленные светильники, и Майя задрожала от радостного волнения, смешанного с гнетущим предчувствием беды, – словно пугающий рассказ о призраках и демонах внезапно оказался правдой, а не вымыслом. Что задумала Оккула? О чем она говорила с Эльвер-ка-Виррионом? Майя вспомнила отчаянные, дерзкие поступки Оккулы в Пуре и в доме Лаллока и с тревогой поняла, что разгневанная подруга намерена каким-то образом отплатить уртайцу за оскорбление. Но как простая невольница отомстит знатному господину? Майя знала горячий, буйный нрав подруги; Оккула часто вела себя дерзко и вызывающе, но до сих пор ей это сходило с рук. Чернокожая девушка никому не прощала даже малейших оскорблений, и Майя боялась, что гордая дочь Серебряного Теджека, попавшая в неволю, однажды не вынесет бесконечных унижений и погибнет, восстав против своих поработителей.

Майя с трудом сдержала желание броситься к Эльвер-ка-Вирриону с просьбой вернуть подругу и не позволить ей совершить задуманное, однако здравый смысл возобладал: Оккула наверняка знает, что делает, а потому следует во всем полагаться на нее, даже если затея окончится плачевно для обеих. Майя испуганно сжалась в комок и молча сидела среди уртайцев.

Внезапно на помост поднялась Неннонира и подошла к Эвд-Экахлону. Наследник уртайского престола заулыбался во весь рот и восторженно потянулся к шерне, пытаясь усадить ее к себе на колени. Майя вспомнила, что Эльвер-ка-Виррион просил Неннониру снизойти к мольбам незадачливого поклонника. Шерна с очаровательной улыбкой уселась по левую руку от Эвд-Экахлона, напротив Майи, и только хотела что-то сказать, как из-за колонн у входа донесся глухой рокот барабанов.

Все разговоры прекратились, гости замерли в ожидании. Стало ясно, что сейчас начнется представление. Светильники на дне бассейна погасли, и весь центр пиршественной залы погрузился в полутьму, только там и сям дрожали островки неверного света.

В просвете между колоннами мелькнул черный силуэт барабанщика; ладони с бронзовыми наперстками на пальцах выбивали частую дробь на длинных изогнутых барабанах, прикрепленных к поясу.

В империи под барабанный бой исполняли различные танцы. Сейчас музыкант играл на паре барабанов, называемых лембасы. Один барабан, жуа, представлял собой глубокую бронзовую чашу, обтянутую кожей; второй, лек, был выдолблен из извилистого ствола дерева бола и в умелых руках отзывался множеством звуков – и звонкими ударами, и громыханием, и резким клацанием, и частыми хлопками, и шорохом, похожим на шелест ветвей под ветром. Искусные барабанщики могли и воспроизвести умиротворяющее журчание лесного ручья, и увлечь слушателей воинственным маршем.

Тяжелые лембасы покачивались на поясе барабанщика, а сам музыкант изгибался в разные стороны, отбивая мерный, глубокий ритм на жуа и заставляя лек издавать резкие, отрывистые звуки, похожие на треск хвороста под ногой. Погруженная в полумрак зала превратилась в лесистый овраг, где сновали невидимые звери.

Барабанщик медленно сошел по ступеням и, держась в тени, остановился в темном углу залы. Слушатели завороженно внимали глухому, размеренному бою лембасов.

– А что, сейчас кера будет? – шепотом спросила Неннонира у Майи. – Меня не предупредили.

– Не знаю, – ответила Майя.

От выпитого вина и беспрестанного грохота барабанов ей стало не по себе, и она невольно прикоснулась к чему-то неестественно холодному и обмякшему – как оказалось, к увечной руке Байуб-Оталя. Чтобы не смущать его, Майя не сразу отдернула пальцы, задержав ладонь на сморщенной коже, и только чуть погодя убрала руку.

В залу вбежала Оккула и замерла гибкой темной тенью на освещенных ступенях; одеяние из перьев казалось в полумраке мохнатой шкурой какого-то неведомого зверя. Чернокожая девушка торопливо наклонилась, вгляделась во тьму и дернула подол, будто отцепляя его от шипов невидимого кустарника, а потом, окруженная зыбкими полосами мглы, под мерный рокот жуа устало спустилась, чуть прихрамывая, в дремучую чащу, пробираясь сквозь густые заросли, подныривая под низко нависшие ветви, щурясь и прикрывая глаза рукой от ярких промельков солнечных лучей между стволами. Усталая охотница, измученная долгим путешествием, сжимала в руке небольшое копье.

Стук барабанов возвестил, что опускаются сумерки, – дневные обитатели леса удалились на покой, зато проснулись его ночные жители. Ясно было, что охотница заблудилась: она двигалась неуверенно, прислушивалась и оглядывалась, сходила с тропы и возвращалась на нее. Ночные шорохи и шепоты усиливались, окружали девушку, приближались, смыкались вокруг нее плотным кольцом. Сама охотница двигалась беззвучно, перебегала от света к тени и часто останавливалась передохнуть, вглядываясь из-за толстых стволов в беспросветную мглу.

Ритм жуа изменился, стал глуше и реже. Свет угасал. В темноте затаился какой-то крупный зверь. Охотница услышала его и, бесшумно раздвинув плети плюща, спряталась в подлеске. Зрители ощутили ее страх перед неведомым преследователем. Неужели он, учуяв добычу, вот-вот нападет на отважную охотницу?

Неожиданно гибкая девичья фигурка возникла совсем в другом месте – охотница, змейкой скользнув в зарослях, сбросила свое одеяние из перьев и черной тенью замерла среди леса, воздев копье над головой. Кто победит в схватке – девушка, ловкая, как пантера, или преследующий ее хищник? Охотница втянула в себя воздух, оскалилась, сверкнув белыми зубами; пот ручьями стекал по темной коже. Зрители, затаив дыхание, с суеверным ужасом зачарованно глядели, как девушка пробирается сквозь сумрачную чащу. Эвд-Экахлон вздрогнул и хлопнул себя по плечу, будто отгоняя назойливое насекомое или отводя колючую ветку. Теплый воздух колыхался, словно наполненный влажными испарениями болот и запахами прелой листвы. Частый, дребезжащий треск лека стал лягушачьим хором.

Но кто это там показался из темноты у ступеней – охотница или зверь? В неверном пламени светильника сверкнули налитые кровью глаза, хищным оскалом блеснули острые зубы в каплях слюны – и ужасное видение исчезло. Через мгновение на том же месте возникла охотница, споткнулась, обезумев от ужаса, обронила копье, шагнула к темному пруду, покачнулась, обессиленно ушла под воду и бесшумно вынырнула на противоположном берегу, а потом тенью скользнула между камышами и скрылась в чаще.

В глухом рокоте барабанов слышался плеск волн и тяжелая, чавкающая поступь громадного зверя по болоту. Майя едва сдержала крик: страх опутал ее прочной сетью, темнота обступала со всех сторон, в ушах отдавался неумолчный бой барабанов – ах, если бы он прекратился! Послышался чей-то сдавленный стон, почти всхлип. Неннонира побелевшими пальцами сжимала столешницу и сидела, будто окаменев.

И тут из мрака выступил кто-то еще – не охотница и не дикий зверь, а жуткая колдунья, вселяющая ужас в сердце любого, кто ненароком забредет в эту глухомань. Она змеей выползла из лесного сумрака, взметнулась и застыла, призывно воздев черные руки. Изо рта ее сочилась кровь; выпученные, мертвые глаза светились нечеловеческой жестокостью; грохот барабанов сотрясал тело, наполняя его неведомой, зловещей силой. В руке колдуньи сверкнуло лезвие кинжала – призрачное оружие сияло потусторонним светом. Она перебросила его из ладони в ладонь и внезапно вонзила глубоко в предплечье, а потом, раскинув руки в стороны, удовлетворенно ухмыльнулась и вытащила клинок, на котором не было ни капли крови. Мерцающее лезвие еще раз зловеще блеснуло – и вдруг исчезло. Она повелительно вытянула раскрытую ладонь – и кинжал стремительно вылетел к ней из душной мглы болота. Колдунья медленно и бесшумно сделала шаг вперед. Тут Ка-Ротон, будто во сне, сошел с помоста, умоляюще простирая руки к колдунье. На губах его играла блаженная улыбка, остановившийся взгляд был прикован к призрачному видению. Молодой уртаец подошел к самому краю бассейна, церемонно принял кинжал из скрюченных пальцев и вонзил его себе в грудь. Клинок исчез, будто растворившись в воздухе. Ка-Ротон повалился на пол. Барабаны умолкли.

Эвд-Экахлон подбежал к юноше и, опустившись на колени, приподнял ему голову. Со всех сторон слышались испуганные восклицания гостей. Колдунья пропала без следа. Ее исчезновение разрушило чары. Все столпились у бассейна, где Эвд-Экахлон брызгал водой в лицо Ка-Ротона и окликал уртайца по имени.

Эльвер-ка-Виррион велел зажечь лампы, и в пиршественной зале засияли огни. Ка-Ротон поднялся, опираясь на плечо Эвд-Экахлона, утер пот со лба и ошарашенно огляделся. Было очевидно, что юноша не понимает, где он и что с ним произошло. Он медленно взошел на помост и сел за стол, удивленно мотая головой и не отвечая на встревоженные вопросы приятелей. Немного погодя Эльвер-ка-Виррион счел за лучшее посоветовать Эвд-Экахлону, чтобы Ка-Ротона отправили домой отдохнуть, а потом обернулся к Майе и с нажимом спросил:

– Куда твоя подруга подевалась?

– Не знаю, мой повелитель.

– Что все это значит?

– Простите, мой повелитель, я думала, она вам объяснила… – запинаясь, начала Майя. – Разве она не сказала…

– Разве она не сказала… – произнес Эльвер-ка-Виррион одновременно с Майей, подавил смешок и обратился к Эвд-Экахлону: – Прошу прощения. Надеюсь, ваш приятель скоро придет в себя. Поверьте, я не предполагал, что все так обернется.

Наследник уртайского престола угрюмо кивнул, и Эльвер-ка-Виррион вернулся к гостям.

У Майи кружилась голова из-за пережитого страха и от волнения за судьбу Оккулы. Она утерла испарину со лба и, обессиленно закрыв глаза, задышала глубоко и ровно.

– Может, лучше на воздух выйти? – предложил Байуб-Оталь. – Пойдем со мной, прогуляемся.

Он вывел Майю из пиршественной залы в пустой коридор, помог спуститься по лестнице и открыл дверь на освещенную фонарями крытую галерею над внутренним двориком. Ночная прохлада пахла дождем. С востока дул легкий ветерок. Майя вытянула руку с балкона, однако навес надежно защищал от дождя.

– Ну как, полегчало? – спросил Байуб-Оталь.

– Не беспокойтесь, мой повелитель, со мной все в порядке. Просто голова закружилась. Наверняка не у меня одной.

– Вы же с этой девушкой знакомы?

– Да, она – моя лучшая подруга.

– И ты прежде не видела этого представления?

– Нет, мой повелитель. Я даже не догадывалась, что она задумала.

– Поэтому ты так испугалась?

– А вы не испугались?

– Нет.

– Да ладно врать-то! – воскликнула Майя, забывшись. – Все гости от страха головы потеряли, особенно когда… ну, с ножом.

– С каким ножом?

– С тем, который она вашему приятелю дала, в самом конце. А как жутко у нее кровь изо рта капала!

– Кровь изо рта – известный прием, для этого пузырек с кровью за щеку прячут. Вот только ножа я не видел.

– Правда? А я видела. И приятель ваш видел, потому что своими руками его взял и в грудь себе воткнул.

Поразмыслив, Байуб-Оталь заметил:

– Ну, об этом мы у него самого спросим.

– Без толку все это – он же не помнит ничего. Во всяком случае, мне так показалось.

Байуб-Оталь снова задумался.

– Что ж, Майя… – наконец произнес он. – Тебя же Майей зовут, так? Я скажу тебе, что я обо всем этом думаю, а ты хочешь – верь, хочешь – не верь. Твоя подруга своим выступлением одурманила Ка-Ротона, вроде как околдовала. Он молод, очень впечатлителен и не особо умен – на таких людей это всегда действует. Вдобавок темнота, барабаны, немигающий взгляд… вполне возможно, что бедняга на самом деле нож увидел. Больше всего меня удивляет, что нож видела и ты.

– И не только я, мой повелитель, – обиженно возразила Майя.

Байуб-Оталь, опершись о каменный бортик, внимательно посмотрел на нее. Где-то распахнулась дверь, в полосе света заблестела мокрая брусчатка.

– Значит, твоя подруга – колдунья?

– Оккула? Нет, что вы!

– Понимаешь, мне просто интересно, часто она заставляет других видеть то, чего на самом деле нет?

– Нет, такого прежде не случалось.

– Такого? А что еще случалось?

– Это вы у нее спросите, – дерзко ответила Майя, ожидая строгой отповеди.

– Что ж, придется спросить, – вздохнул Байуб-Оталь. – Пожалуй, нам пора возвращаться. Подруга твоя двести мельдов честно выиграла, и я с удовольствием ей заплачу.

30

Байуб-Оталь

В пиршественной зале Оккулы не было, но Сессендриса сказала Майе, что ее подруга после представления лишилась чувств.

– Вышла и упала без сил! – с невольным восхищением добавила сайет. – Зато выступила великолепно. Тебе страшно было, Майя?

– Очень! А вы в самом конце нож видели?

– По-моему, да. Сейчас все друг друга об этом спрашивают. Но уртаец его точно видел.

Майя попросила провести ее к Оккуле.

Подруга, накрытая шкурами, в изнеможении растянулась на ложе в небольшой комнатке. Сайет встревоженно поглядела на нее, справилась о самочувствии и поспешно удалилась, оставив подруг наедине.

– Ох, слава Крэну, что тебя ко мне привели, банзи! У этих уродов вина не допросишься. Налей-ка мне, да побольше.

Майя подала Оккуле кубок, и та жадно осушила его.

– Ну вот, сразу полегчало, – вздохнула она, устраиваясь поудобнее. – Теперь все в порядке.

– Байуб-Оталь тебе хочет двести мельдов заплатить!

– Да ну его! Я не из-за денег старалась.

– А из-за чего?

– Из-за того, что этот мерзавец меня разозлил! Руки начал распускать, тебя за дельды лапал, будто ему все позволено… Ничего, теперь надолго запомнит.

– Правда? Ты все это ради меня устроила?! – ахнула Майя.

– Послушай, банзи, дело вот в чем, – ответила Оккула. – Нам с тобой главное – наверх вскарабкаться, а не вниз, так? Если ты приглянулась знатному господину, я не возражаю. Нас сюда из-за уртайцев пригласили, но ежели разобраться, то среди них важны всего лишь двое, остальные – мальчишки сопливые, ничего не значат. Вот только одного из этих двоих мы не интересуем, сдох бычок, правильно?

Майя с улыбкой кивнула – подруга, как обычно, верно оценила положение дел.

– Уж не знаю, чего этому Байуб-Оталю угодно, – продолжила Оккула. – А как я ушла, явилась Неннонира, которую Эльвер-ка-Виррион к Эвд-Экахлону подослал – недаром, конечно. И что из этого следует? С сопляками бастаться – себе дороже. Я этого делать не собираюсь и тебе не позволю. Мы с тобой, банзи, выше метим, даром что невольницы.

– Да? А Эльвер-ка-Виррион тебя потом искал, очень гневался…

Оккула резко обернулась к Майе и обняла ее за плечи:

– Понимаешь, меня этот уртайский мальчишка разозлил, вот я и решила его проучить. А Эльвер-ка-Вирриона не бойся, ничего он с нами не сделает. Вот погоди, через несколько дней такие слухи по городу пойдут…

– Ах, Оккула, я так испугалась! Да что там, все испугались… Ты всегда и всем так можешь глаза отвести?

– Нет, для этого надо… ну, взъяриться, что ли, чтобы внутри до зуда дошло. Никогда не знаешь, получится или нет. Я вот и сейчас не понимаю, получилось ли. В смысле, нож все видели?

– По-моему, да. Во всяком случае, я видела. Ох и жутко стало!

– Для этого особый настрой требуется, вот что я тебе скажу. Вроде бы как богиня тебе дар посылает, а уж из тебя он на всех выплескивается. Танцу я научилась у дильгайской танцовщицы в Теттите, это проще простого, а вот чтобы морок напустить… Кстати, как там мальчишка, очухался?

– Его домой отправили.

– Поделом ему, дурачку. Я, конечно, рисковала. Повезло, что барабанщик прекрасный попался, я с ним парой слов перемолвилась, объяснила, что делать. В Теттите такого не сыскать. Я ему пятьдесят мельдов обещала, напомни мне потом, ладно? Он нам еще пригодится. А где мой наряд из перьев? Я и забыла про него… Теревинфия мне не простит, если платье пропадет, да и сейчас надеть мне больше нечего.

– Я схожу узнаю, – вызвалась Майя и взяла у Оккулы кубок. – Тебе еще вина принести?

Тут в комнату вошла Сессендриса:

– Оккула, ты как себя чувствуешь?

– Устала, сайет.

– Голова болит?

– Нет, уже прошла.

– Найдешь в себе силы ответить на приглашение или мне лучше извиниться перед просителем?

– А кто приглашает, сайет?

– Да все подряд, – рассмеялась Сессендриса. – Щедрый лиголь сулят. Человек пятнадцать спрашивали, прошло ли твое недомогание. А больше всех господин Эвд-Экахлон интересуется, места себе не находит.

– Он сердится, сайет?

– Отнюдь нет. Неннонира как сообразила, что ты ему приглянулась, так разозлилась и домой уехала.

– Ах, какая жалость, сайет! – весьма убедительно вздохнула Оккула. – Господин Эльвер-ка-Виррион столько времени потратил на ее уговоры. Что ж, постараюсь не разочаровать господина Эвд-Экахлона.

– А мне к уртайцам возвращаться, сайет? – спросила Майя.

– Нет, пожалуй. Три молодых уртайца о тебе справлялись, но, похоже, уже себе спутниц нашли. Я собиралась спросить господина Байуб-Оталя, хочет ли он с тобой встретиться, но господин Эвд-Экахлон мне объяснил, что тот предпочитает на пиршествах с невольницами не развлекаться, вроде как… брезгует. – Она пожала плечами и снисходительно улыбнулась, напоминая Майе, что не такая уж она особенная и неотразимая.

Майя помертвела: не то чтобы Байуб-Оталь ей нравился, но ей велели его завлечь, утверждая, что это в ее силах. Что же теперь подумают о ней Кембри и Эльвер-ка-Виррион?

– Ну, раз этот дурачок такой переборчивый, банзи, пойдем со мной к Эвд-Экахлону, а лиголь его разделим, – заявила Оккула и поспешно обратилась к Сессендрисе: – Ой, сайет, а вы мой наряд из перьев не видели?

– Я сама его принесла, вон он, за дверью висит, – ответила Сессендриса.

– Ах, премного благодарна за вашу доброту, сайет, – воскликнула Оккула и пояснила Майе: – Меня в покрывало завернули, когда сюда вели, но к гостям я так выходить не намерена.

Эвд-Экахлон нетерпеливо расхаживал по коридору у колонн пиршественной залы. Он приветливо обратился к Майе, но намеков Оккулы не понял или не счел нужным заметить и вскоре куда-то увел свою чернокожую спутницу – похоже, предварительно заручившись согласием Сессендрисы.

Майю охватило уныние. Она опасалась ненароком столкнуться с молодыми уртайцами, хотя сайет и предупредила, что они уже нашли, с кем развлечься. В то же время Майя боялась, что Сессендриса или даже сам Эльвер-ка-Виррион, увидев, что она болтается без дела, упрекнет ее в лености и отлынивании от работы.

Майя вернулась в пиршественную залу, где остались всего пятнадцать-двадцать человек, – прочие гости разошлись по маршальскому особняку в поисках утех. Пять или шесть юношей с эмблемами Леопардов оживленно беседовали с какими-то девушками на помосте. Судя по выражениям лиц и расслабленным жестам, эти гости уже удовлетворили свои желания и собирались покинуть пиршество. «Вот к ним-то мне и надо, – подумала Майя. – Приставать ко мне никто не станет, и я спокойно дождусь возвращения Оккулы».

Гости заметили ее и пригласили присоединиться к разговору. Майя взяла у невольника кубок вина и подошла к молодым людям.

– Ты – подруга чернокожей девушки? – спросил какой-то юноша, один из многочисленных приятелей Эльвер-ка-Вирриона.

– Вы обе уртайцев весь вечер развлекали? – добавил второй.

Майя согласно кивнула, и молодые люди оживились, забрасывая ее вопросами:

– Вы невольницы?

– А кто ваш хозяин?

– Ах да, я тебя видел на празднестве дождей. Но твоей подруги там не было. Она восхитительна!

– И давно она в Бекле?

– Как ее зовут?

– Слушай, а у нее и впрямь нож был?

Майя рассыпалась в похвалах подруге и объяснила, что Оккула родом из далекого неведомого края, где чуть ли не все жители обладают сверхъестественными способностями. Несколько юношей, не обращая внимания на своих спутниц, тут же принялись расспрашивать, принимает ли Оккула приглашения и какой лиголь ей полагается. Впрочем, их любопытство несколько поостыло, когда выяснилось, что хозяин девушек – верховный советник, а цену за посещение Оккулы назначает он сам или его сайет Теревинфия. Самой Майей никто не интересовался, и она, решив сделать все возможное для успеха подруги, начала объяснять, что лучше всего обратиться с просьбой к Джарвилю, привратнику верховного советника. Тут кто-то коснулся Майиной руки. Девушка обернулась и с удивлением увидела Байуб-Оталя. Он негромко пригласил ее поговорить и тут же отошел. Майя торопливо извинилась перед собеседниками и последовала за ним к выходу из пиршественной залы.

Поднявшись по ступеням, они снова пошли по коридору. Байуб-Оталь брел, опустив глаза долу, будто погрузившись в размышления. Майя только набралась смелости спросить, о чем он думает, как Байуб-Оталь обратился к ней:

– Понравилось тебе сегодня на пиру?

– Мой повелитель, невольницам такие вопросы не задают, – с трудом скрывая раздражение, ответила Майя. – Если вам понравилось, значит и мне понравилось.

– А ты никогда своих чувств открыто не проявляешь? – с еле заметной улыбкой осведомился он. – Моя матушка вела себя иначе. Потому-то я и здесь.

Майя, испугавшись своей дерзости, решила исправиться – обижать знатного господина не стоило.

– Простите, мой повелитель, я не хотела вас задеть. Да, я счастлива познакомиться с вами и с господином Эвд-Экахлоном. И моя подруга тоже.

– Твоя подруга? Ах да, чернокожая девушка… А где она?

– С господином Эвд-Экахлоном.

Он тряхнул головой и презрительно фыркнул:

– За деньги?

– Ну, он ей лиголь посулил, мой повелитель. Вы же знаете, обычай такой…

– Разумеется! Все в Бекле продается и покупается. Вот и Дераккону за убийство Сенда-на-Сэя заплатили, а Карнату Субу отдали…

Майя испуганно оглянулась:

– Простите мою дерзость, мой повелитель, но не стоит так говорить. Не хватало еще, чтобы вы за свои слова в беду попали.

– Ах, Майя, ты права! Несдержанность – дурная привычка. Значит, тебя с озера Серрелинда в Беклу привезли, чтобы ремеслу обучить? И как наука, нравится? – с язвительной насмешкой спросил он.

Майя обиженно прикусила губу:

– А что прикажете делать, мой повелитель? Зря вы со мной так…

– Тоже верно. Во всяком случае, от меня ты уроков не дождешься. И лиголя тоже.

Майя вспыхнула от гнева, но промолчала, не зная, как рабыне полагается отвечать на подобные заявления.

Неожиданно Байуб-Оталь остановился.

– Ты не прочь со мной еще раз увидеться? – серьезно спросил он, повернувшись к Майе.

Она растерянно отвела взгляд и села на скамью у стены. Байуб-Оталь прислонился к колонне и, ожидая ответа, пристально смотрел на свою спутницу.

Майя задумалась, не зная, как отнестись к необычному собеседнику, который только что с презрением отверг ее – и тут же предложил новую встречу. Впрочем, каким бы возмутительным ни было его поведение, Майя быстро сообразила, что теперь сможет сообщить Эльвер-ка-Вирриону об относительном успехе. Ее неприязнь к Байуб-Оталю не имела ни малейшего значения.

– Да, конечно, мой повелитель, – с улыбкой ответила она, поднимаясь со скамьи. – Я с удовольствием снова встречусь с вами.

– И где же тебя искать?

– У верховного советника.

– Твой хозяин – верховный советник? – удивленно переспросил Байуб-Оталь, не скрывая отвращения.

– Да, мой повелитель. Я думала, вы знаете…

Он молча покачал головой.

– Видите ли, мой повелитель, невольницами верховного советника распоряжается его сайет, – торопливо пояснила Майя. – Вам не придется обращаться к нему самому.

– Да уж, – вздохнул Байуб-Оталь. – Твоему хозяину известно слишком многое, его все боятся. Что ж, вот, возьми двести мельдов для своей подруги.

– Отдайте ей сами, мой повелитель, – вот она идет с господином Эвд-Экахлоном.

Навстречу по коридору шли, обнявшись, Оккула, в наряде из алых перьев, и слегка ощипанный уртайский наследник. Эвд-Экахлон пребывал в прекрасном расположении духа. Он с улыбкой приветствовал сводного брата и принялся на все лады расхваливать свою спутницу, ясно давая понять о более чем близком знакомстве с ее прелестями. Оккула терпеливо слушала его похвалы, в нужных местах согласно кивала и наконец, поцеловав его в щеку, попросила передать Эльвер-ка-Вирриону искреннюю благодарность за чудесный вечер и позволить им с Майей удалиться во двор, где девушек дожидалась екжа.

– Видите ли, мой повелитель, мне стыдно поклонникам отказывать, – с улыбкой объяснила Оккула, – но после встречи с вами я так устала, что придется отдыхать целую неделю.

Эвд-Экахлон горделиво напыжился, вручил Оккуле кошель с лиголем и с готовностью отправился выполнять ее просьбу. Тем временем чернокожая девушка отыскала барабанщика, расплатилась с ним, забрала у Байуб-Оталя свой выигрыш и Майю, и подруги вышли к екже.

В повозке Оккула, торопливо задернув занавески, откинулась на подушки и порывисто схватила Майю за руку, как испуганный ребенок в темноте:

– Ох, как я вымоталась, банзи! Если честно, мне едва сил хватило этого увальня ублажить. Ну да ладно, зато у нас его лиголь есть, а сверх него – двести мельдов, но Теревинфии мы про них не скажем, а она не прознает. Ты же никому не разболтала?

– Нет, – ответила Майя. – Про твой выигрыш знаем только мы с тобой и уртайцы.

– Я видела, как вы с Байуб-Оталем ворковали, только вот не поняла, было что между вами или нет. Ну, рассказывай скорее!

– Ох, даже и не знаю, чего ему нужно, – вздохнула Майя и поведала подруге о странном поведении Байуб-Оталя.

– Ну надо же! – удивленно воскликнула Оккула, выслушав рассказ. – Сначала отверг, а потом о встрече попросил? Странный тип. Может, он сегодня не в настроении и потому решил до следующего раза потерпеть?

– Может быть… – нерешительно промолвила Майя. – Понимаешь, мне Эльвер-ка-Виррион сегодня сказал, что… Ой, меня же к нему послали сразу, как мы приехали.

– Ах, вот куда ты запропастилась! Я и не знала… Он доволен остался?

– Еще как! И я тоже. Он очень милый! А потом он мне и говорит, что я должна уртайцев развлекать и Байуб-Оталю голову вскружить, чтобы он со мной еще раз увидеться захотел.

– Так вот в чем дело! Похоже, Леопарды его в чем-то подозревают и хотят, чтобы ты из него всю правду вытянула.

– Ой, как-то сложно все это. Проще ведь у Сенчо спросить, он все про всех знает.

– По-моему, Кембри верховному советнику не верит, я же тебе говорила, – напомнила Оккула. – Значит, Эльвер-ка-Виррион сначала сам тебя отбастал, а потом велел к Байуб-Оталю в постель залезть? Гад он, красавчик этот, вот что я тебе скажу. Нельзя так с людьми обращаться, пусть даже и с невольницами.

– Нет, ты не поняла, – возразила Майя. – Эльвер-ка-Виррион велел, чтобы я Байуб-Оталю голову вскружила, только и всего. Ну, чтобы он еще раз со мной встретиться захотел.

– Так он же захотел?

– Ох, не знаю я… Он как услышал, что наш хозяин – Сенчо, так прямо весь и передернулся. Вроде как передумал.

– Ладно, поживем – увидим. Не расстраивайся, все как-нибудь обойдется. Подумаешь, велика важность – уртайцы! У тебя, банзи, скоро от поклонников отбою не будет, не сомневайся.

– Ах, пока ты Эвд-Экахлона ублажала, на меня никто внимания не обращал, все про тебя расспрашивали.

– Еще бы, им такие чудеса показали, вот любопытство и взыграло. Если бы мы с пира не уехали, за тобой сейчас бы целой толпой увивались. – Поразмыслив, Оккула добавила: – Да, похоже, мое представление их заинтересовало. Ну, так и было задумано. Не бойся, банзи, мы и для тебя что-нибудь измыслим. Понимаешь, здесь, в верхнем городе, мало быть красавицей, надо еще и необычностью прославиться. Красивых девчонок кругом полно, только они ни в какое сравнение с Неннонирой не идут. Неннонира, она такая… Знаешь, как сказка волшебная: сто раз слушаешь и не надоедает. А еще она очень умная. Мне Теревинфия говорила, что по совету Неннониры какой-то важный Леопард так удачно капитал вложил, что сколотил себе целое состояние, да и саму шерну не обидел, кучу денег ей отвалил.

– Ну, это не по моей части, – вздохнула Майя.

– И не по моей, – согласилась Оккула. – Зато я умею морок на людей наводить, особенно когда захмелеют. Нет, для тебя мы придумаем что-нибудь особенное. А, знаю! Быть тебе знаменитой танцовщицей!

Екжа остановилась.

– Приехали, – сказала Оккула, выглядывая из-за занавески. – Ну что, пойдем в дом?

31

Мильвасена

Оккула отказалась выходить под дождь и потребовала, чтобы возчик позвал привратника и завел екжу в крытый внутренний дворик. С заспанным Джарвилем Оккула объяснялась учтиво, поблагодарила за заботу, с церемонной небрежностью вложила ему в ладонь два мельда, взяла фонарь и чинно прошествовала в женские покои.

– Ой, хоть бы нам теплой воды догадались оставить, – вздохнула Майя в дверях и, взяв фонарь у подруги, зажгла фитиль в лампе у стены. – Не хочется бедняжку Огму среди ночи будить.

– О великий Крэн, что это? – внезапно воскликнула Оккула. – Слышишь?

Девушки замерли и прислушались: откуда-то из опочивален доносились сдавленные рыдания и прерывистые всхлипы.

Подруги переглянулись.

– Дифна? – прошептала Майя.

– Нет, не она. И не Огма.

– Может, Теревинфию позвать? Или Джарвиля?

– Еще чего не хватало! – решительно заявила Оккула. – Девчонка же плачет. Нет уж, сами разберемся.

Они на цыпочках прошли по женским покоям, миновали бассейн, где в свете ламп мерцала вода, и заглянули к себе в опочивальню. Там никого не было.

– Дифна не у себя, она бы тоже услышала, – заметила Майя.

– Ее наверняка боров к себе затребовал. В опочивальне Мерисы кто-то есть. Давай посмотрим. – Оккула подняла лампу и направилась к дверям.

На кровати, завернувшись в покрывало, тихонько всхлипывала девушка. При виде Оккулы она испуганно прижалась к стене. Майя проскользнула мимо подруги, присела на краешек кровати и взяла незнакомку за руку.

– Не бойся, – ласково сказала Майя. – Ты кто такая?

Девушка молча выдернула пальцы из Майиной ладони.

– Не бойся, – повторила Майя. – Мы тебя не обидим.

Незнакомка – похоже, Майина сверстница – была худенькой и стройной, с огромными глазами, каштановыми волосами и четко очерченным ртом. Пухлые губы кривились и дрожали, зареванное личико сморщилось.

– Ох, это же Мерисе замена! – догадалась Оккула и, присев на кровать рядом с подругой, раздраженно воскликнула: – Теревинфия, коровища бастаная, бросила девчонку одну, а сама спать отправилась!

– Ш-ш-ш! – испуганно прошептала Майя. – Вдруг сайет тебя услышит?!

– Плевала я на нее! Пусть только появится, я ей все как на духу выложу, ничего не утаю. Знает же, что, если девчонку силой принуждать, никакого толку не будет. Тут осторожно надо, с умом. Даже Домрида это понимала! А Теревинфия о себе возомнила. Вот попортит хозяину имущество, он ее быстро вразумит.

– Знаешь, чем понапрасну возмущаться, лучше успокоим бедняжку, – предложила Майя. – Давай…

– За сайет ее работу сделаем, – оборвала ее Оккула. – Самое оно после пирушки с уртайцами. Ладно, банзи, там у нас вино осталось, еда тоже найдется. Ты посиди с девчонкой, а я что-нибудь быстренько соберу.

– Ты не бойся, что кожа у нее черная, – сказала Майя девушке, как только Оккула вышла за дверь. – Она из дальних краев, там все такие. И сердце у нее доброе. Ну, успокойся, расскажи мне, кто ты и откуда. Как тебя зовут?

– Мильвасена, – тихонько ответила девушка низким, хорошо поставленным голосом, откинулась на подушки и задышала медленно и глубоко.

– А откуда ты родом?

– Из Халькона.

Майя хотела было полюбопытствовать, у кого ее Сенчо купил, но вовремя сообразила, что это только расстроит бедняжку.

– Ты ужинала? – спросила она.

– Да. – Девушка потянулась за полотенцем и утерла слезы. – Спасибо, что заглянули ко мне. Я… Мне… – Она с видимым усилием подавила всхлип. – Простите, что доставила вам лишние хлопоты. Мне ничего не надо, ступайте.

Майя вздрогнула, ошеломленная ее небрежным, уверенным тоном и выбором слов, – так девушки из знатных семей обращались к прислуге. Похоже, Мильвасена пыталась вести себя с достоинством. Жалкие потуги бедняжки вернуть утраченное самообладание вызывали в Майе только сочувствие.

– Нас сейчас трое, – дружелюбно объяснила Майя, решив, что дальнейшие вопросы ни к чему не приведут. – Ты четвертой будешь. Живется здесь неплохо, главное – сайет почтение выказывать, потому что она всем заправляет. Сам верховный советник на нее полагается.

Мильвасена вздрогнула и закусила губу, – похоже, новая рабыня уже подверглась осмотру Сенчо.

– Ничего, вольную ты себе выправишь, – продолжала Майя. – Знаешь, если денег на откуп накопить, то хозяин обязан тебя на свободу отпустить, закон такой. Поэтому с Теревинфией лучше не ссориться, иначе она козни начнет строить. Вот Дифна наша – она чуть старше Оккулы, а уже скоро откуп заплатит. Глядишь, к весне станет шерной.

– Я не желаю становиться шерной, – холодно ответила Мильвасена и закрыла лицо руками, будто огораживаясь от всего, что ее окружало.

Майя встала, подошла к окну и поглядела в дождливую ночь. Вскоре вернулась Оккула с тарелкой еды и флягой вина.

Мильвасена испуганно ахнула.

– Меня даже клопы боятся, не кусают, – проворчала Оккула. – Послушай, детка, – ночь на дворе, ты расстроена, оно и понятно. А потому лучше с нами не спорь, а делай как велят. Мы тебе зла не желаем. Вот, тут хлеб и сыр, а во фляге – вино, я его подогрела. Как поешь, пойдешь с Майей в соседнюю опочивальню, а я здесь переночую.

Девушка хотела возразить, но Оккула оборвала ее:

– Все, сегодня больше никаких разговоров. Я с ног валюсь. – Она вздохнула и, сложив руки на груди, обратилась к Майе: – Банзи, я тебе теплой воды в лохань налила, пойди умойся.

Майя поцеловала ее в щеку и вышла. Чуть погодя Оккула привела в опочивальню Мильвасену и уложила в постель, заботливо подоткнув одеяло. Через несколько минут девушка уснула.

– Ну все, теперь часов десять проспит, не проснется, – прошептала Оккула, протягивая Майе полотенце и помогая ей надеть ночной лиф: его велела носить Теревинфия.

– Как это ты ее так быстро успокоила? – недоуменно спросила Майя.

– Тессика подсыпала, вот она и успокоилась.

– Чего-чего подсыпала? – удивилась Майя. – Зачем это?

– Тессик – сонное зелье, его ортельгийские жрицы делают на Квизо – есть такой остров посреди Тельтеарны. Так вот, в прошлом году мне один дильгаец отсыпал немного. Ага, тот самый, что дымную штуковину подарил. Я и не думала, что пригодится, но на всякий случай узнала, сколько можно давать, чтобы до смерти не усыпить. Только ты смотри никому не проболтайся, банзи. А теперь давай спать, я еле на ногах стою. Все равно нам ночь порознь проводить, не успеешь соскучиться.

На следующее утро Майя проснулась под привычный шорох дождя. Мильвасена еще спала. В женских покоях Огма мыла бассейн. Майя послала ее за завтраком, села у очага и задумалась о странном поведении Байуб-Оталя. Тут в покои вошла Оккула, свежая и нарядная, с позолотой на веках и на ногтях.

– Ох, что-то я заспалась, – воскликнула Майя. – Сенчо же нас раньше полудня не позовет!

– Он сегодня рано проснулся и велел Теревинфии кого-нибудь к себе прислать. Вот я и собралась, а он снова уснул.

Она уселась на скамью, рассеянно поглядела в огонь очага и забарабанила пальцами по деревянной перекладине.

– В чем дело? – спросила Майя.

Оккула молча покачала головой.

– Как по-твоему, я сильная? – наконец спросила она.

– Очень, – кивнула Майя.

– Вот и я считала, что сильная. А теперь мне так дурно, что аж мутит. Ох, лучше б я в Теттите осталась!

– Да что с тобой?

Огма принесла завтрак – яйца всмятку, молоко, масло, фрукты и свежий хлеб. Майя подбежала к столу и с жадностью набросилась на еду.

– Вам поесть принести, госпожа Оккула? – спросила Огма. – Успеете позавтракать, пока верховный советник снова не проснулся.

– Не надо, Огма, ступай, – рассеянно заметила Оккула. – Я тебя позову, если проголодаюсь.

Оккула подошла к столу и села напротив Майи, опустив голову на сложенные руки.

– Я с Дифной поговорила, – вздохнула она.

– Вот счастье-то, – улыбнулась Майя.

– Тебе бы все шутки шутить! – Оккула стукнула кулаком по столу. – Молчала бы лучше, нет у меня настроения твои глупости слушать!

– Прости, – удивленно пролепетала Майя. – Что стряслось?

– Дифна мне объяснила, почему эту хальконскую девчонку к Сенчо привезли. Вот ты знаешь, кто она такая?

– Нет.

– Ее отец – хальконский барон по имени Энка-Мардет, приятель Сантиль-ке-Эркетлиса.

Майя отложила кусок хлеба и недоуменно уставилась на подругу.

– Знаешь, кто такие хельдрилы? – спросила Оккула. – Это знатные землевладельцы в провинциях, приверженцы старого порядка, которые осмеливаются выступать против Леопардов. В Тонильде их много, а в Хальконе – так и вообще все. Самая неспокойная провинция, и Леопарды это знают. Сенчо за Тонильдой давно наблюдает. Эркетлис еще не стар и пользуется огромным влиянием в тех краях. Если он выступит против Леопардов, остальные за ним потянутся, мятеж поднимут. Ты же видела, к Сенчо осведомители приходили – так вот, в основном оттуда.

Оккула подошла к двери, выглянула в коридор, напряженно прислушалась и вернулась к столу.

– Про Энка-Мардета мне Дифна рассказала – вчера вечером Сенчо разговорился, гордость его так и распирала. Понимаешь, Энка-Мардет был племянником Сенда-на-Сэя. Семья у него была – жена, два взрослых сына…

– И что, Леопарды их всех убили? – ахнула Майя.

– Да. Дифна говорит, Кембри послал в Халькон двести воинов, они из Беклы туда за три дня добрались.

– В дожди? Не может быть!

– А вот и может. Ну, сейчас, понятно, сотню лихорадка трясет, но дело свое они сделали, так что Кембри должен быть доволен. Убили они Энка-Мардета, жену его и сыновей, а дочь его… По личному повелению верховного советника к нему в особняк доставили дочь Энка-Мардета Мильвасену. Вот Сенчо всю ночь Дифне и хвастался, что ни мельда на новую рабыню не потратил.

Майя задумалась, а потом заметила:

– Что ж, ей сейчас не хуже, чем тебе когда-то было.

– Послушай, банзи, мне очень не по нраву, что ты такое говоришь. В нашем деле нельзя ожесточаться до такой степени, чтобы о жалости совсем забыть. Во-первых, по человеку это сразу видно, а во-вторых, если прослывешь бесчувственной, то быстро обесценишься. Мериса вот такая была. А девчонку хальконскую мне жалко. И тебе должно быть ее жалко, только она тебе чем-то не понравилась.

– Я не говорила, что она мне не нравится.

– Говорить не говорила, зато подумала, мол, хи-хи-хи, баронская дочка в рабыни попала, теперь на своей шкуре почувствует, каково нам…

– Я не…

– Ох, не спорь, банзи. Я же все вижу. Да, невольницам тяжко живется, но этой девчонке еще хуже. Она же не виновата, что в знатной семье родилась. Бедняжка сейчас столько пережила, что у другой на ее месте давно б уж рассудок помутился, хоть в петлю лезь… Нам за ней присматривать надо.

– О великий Крэн, я и забыла! – воскликнула Майя. – Оккула, у тебя же нож в шкатулке остался. Вдруг Мильвасена проснется, найдет его и руки на себя наложит?

– Не волнуйся, я его надежно припрятала. И тессик тоже. Впрочем, девчонка ничего такого с собой не сделает. Меня больше пугает, что наш боров для нее задумал.

– Ой, и правда, она из-за него точно с ума сойдет!

– Нет, мы этого не допустим, научим изнеженную господскую дочку неволю сносить. Тебе, банзи, легче было – ты выносливая и смекалистая, да и хозяином нашим не брезгаешь, вот он к тебе и благоволит. Не отпирайся, я же видела, что тебе нравится его ублажать. Он это тоже понимает. А представляешь, каково девчонке будет его выходки терпеть? Ради этого он ее и взял, а еще потому, что, считай, двенадцать тысяч мельдов задаром получит.

Майя подняла голову и торопливо поднесла палец к губам: застучали бусины занавеса, в дверях возникла Теревинфия.

– А, вот ты где, Оккула! – сказала сайет. – Иди уже, верховный советник проснулся. Он с утра занемог, ты с ним осторожнее. – Она обернулась к Майе и добавила: – Хальконскую девчонку видела? Где она?

– Да, сайет, видела, – ответила Майя. – Мы вчера ее со мной спать уложили, чтобы одну не оставлять, уж очень она убивалась. Так что я с ней пока посижу, штопкой займусь, а как проснется, нам Огма еды принесет.

– Вот и славно, – кивнула Теревинфия. – Ты девчонке скажи, что верховный советник велит ей к ужину явиться. Очень ждет.

32

Майя-утешительница

Тем вечером верховный советник так и не призвал к себе Мильвасену. На следующий день за обедом, где прислуживали Майя и Оккула, Сенчо был вялым и раздражительным – его не радовало ни обжорство, ни другие утехи. Теревинфии он заявил, что на здоровье не жалуется, однако, судя по всему, не горел желанием насладиться унижением баронской дочери, попавшей в неволю. Вскоре он отослал рабынь, велел Оккуле приготовить воду для омовения и хорошенько размять заплывшее жиром тело, а после этого быстро погрузился в сон.

Так продолжалось два дня, и Майя, к собственному изумлению, ощутила досадливое разочарование. Ей прежде не приходило в голову, что она незаметно привыкла доставлять верховному советнику удовольствие и что ей самой это нравилось, хотя она по ночам и жаловалась подруге на те гнусности, которые для этого приходилось совершать. Теперь Майю осенило, что ее чувства и ощущения не так просты, как она считала раньше.

Она навсегда запомнила тот день, когда Лаллок впервые привел ее к Сенчо. Тогда верховный советник, восхищенный ее красотой, даже попытался встать с ложа. Еще она часто вспоминала празднество дождей, когда Мериса забыла о своих обязанностях, а робкая Майя, не гнушаясь, выполнила то, что от нее требовалось. Она понимала, конечно, что ни малейшей привязанности Сенчо к ней не испытывает и что если из-за болезни или увечья она утратит свою красоту, то хозяин мигом ее продаст. Однако же, как ни удивительно, такое положение дел ее устраивало. Майе нравилось, что нет совершенно никакой необходимости испытывать какие-либо чувства: красота и бесстыдное поведение сами по себе доставляли радость. Майя, как и Сенчо, отличалась практичным и весьма приземленным умом. Как бы верховный советник ни любил унижать окружающих, от невольниц он требовал всего-навсего простого удовлетворения своих низменных желаний, что для Майи труда не составляло. На вопрос о своих занятиях она бы ответила со смекалкой, типичной для деревенских жителей, – мол, работа как работа, хорошо б ее поменьше было. Дифна предпочла бы хозяина утонченного и культурного, а Оккула – любителя празднеств и пиров, на которых она могла бы блистать своим остроумием и удовлетворять жажду общения. Майя же подобных желаний прежде не испытывала, считая, что от нее не требуется ничего, кроме исполнения хозяйских прихотей.

Теперь выяснилось, что все гораздо сложнее. Оккула и Дифна презирали Сенчо; для них ублажать его было утомительно. Майя же не замечала его грубости, жестокости и вульгарной похотливости, зато восхищалась неимоверной жаждой удовольствий, равно как и тем, что стала любимой наложницей хозяина. Его неутомимое стремление к праздности и краткие периоды пресыщения она воспринимала как данность – так ночь неизменно сменяется днем; однако затянувшийся приступ вялого безразличия внезапно встревожил Майю, навевая уныние, как пасмурная погода. Безделье, воцарившееся в женских покоях, нагоняло безысходную тоску; Майя, лишенная возможности угождать распутнику и обжоре, чувствовала себя бездельницей.

Однажды днем Майя, которая с успехом овладевала искусством танца, закончила повторять фигуры сенгуэлы и решила понежиться в бассейне.

– Сенчо Теревинфии говорит, что все в порядке, – сказала она Оккуле, – только она сердится, когда я спрашиваю, как здоровье хозяина. А если все в порядке, чего ж ему ничего не хочется? Невольниц к себе прислать не велит, обедать не желает… Скучно все это.

– Говорят, с обжорами такое часто случается, – ответила Оккула. – С обжорами и с распутниками. Он так долго в праздности жил, что тело к удовольствиям привыкло, теперь ничем не раздразнишь. Понимаешь, рассохшуюся бочку водой не наполнишь, все сквозь щели вытечет. Вот Теревинфия и волнуется, боится, что хозяин помрет.

– А вдруг и правда помрет?

– Все может быть, банзи. Я всю жизнь при деле, про таких, как Сенчо, мало что знаю. Только нам с тобой придется осторожничать, как он нас к себе призовет. Ежели при нас сдохнет от обжорства или от утех, нам не поздоровится.

Тем не менее Оккула проводила с Сенчо больше времени, чем остальные невольницы и даже Теревинфия. Верховный советник вызывал к себе чернокожую рабыню с самого утра и отпускал только к обеду. Несколько раз Майя входила к нему с поручениями от Теревинфии и заставала советника за беседой с Оккулой, – впрочем, разговор тут же прерывался. Очевидно, чернокожая невольница нашла способ повлиять на поведение хозяина. Однажды вечером Сенчо послал за Майей, дабы удовлетворить свое любострастие, но девушка поняла, что сделал он это по наущению Оккулы, которая каким-то образом сумела разжечь его пыл. Верховный советник даже вернулся к своему привычному обжорству, хотя и без особой охоты.

Прежде Сенчо не требовал, чтобы невольницы проводили с ним всю ночь, но теперь все чаще и чаще призывал Оккулу к себе в опочивальню и больше никому не позволял ухаживать за собой. Она послушно приносила ему воду для омовений, подушки и свежие полотенца, хотя обычно все это делала Огма. Майю это удивляло, но гораздо больше ее забавляла Теревинфия, которая не знала, досадовать ей или радоваться: с одной стороны, Оккула взвалила на себя все заботы сайет, а с другой – стала единственным человеком, способным излечить хозяйские хвори и развеять его хандру. Под ее присмотром он целые дни проводил в забытьи, изредка просыпаясь, чтобы поесть, но чаще всего подремывал в бассейне или слушал нашептывания Оккулы и время от времени посмеивался непонятно чему. Похоже, чернокожая невольница и впрямь обладала какой-то колдовской силой, потому что сама Майя никогда и ни о чем не разговаривала с верховным советником.

Из-за длительных отлучек Оккулы Майе пришлось проводить много времени в обществе Мильвасены. Сенчо будто бы позабыл о новой рабыне. Поначалу Майя досадовала на участливое обращение Оккулы с хальконской девушкой и не скрывала своего раздражения. В полуварварской империи смерть близких, горе и неволя были обычным делом, и выпавшая Мильвасене участь мало чем отличалась от судеб многих, впавших в немилость. Те, кто утратил свое высокое положение, не могут рассчитывать на жалость тех, кто никогда им не обладал. У Мильвасены с Майей не было ничего общего, и это странным образом придавало сил несчастной сироте. Сострадание сведущего человека усугубило бы боль Мильвасены; мимолетное сочувствие Майи, наоборот, притупляло мучения несчастной.

И все же Майя, наивная деревенская простушка, проявляла заботливую сердечность и теплоту к попавшей в беду девушке. Если бы в Бекле принято было утешать чашкой чая, Майя беспрестанно заваривала бы чай, хотя и не представляла себе истинных размеров катастрофы, постигшей Мильвасену, точно так же как не сознавала, какое унижение и стыд испытывает дочь хальконского барона (саму Майю нисколько не смущало то, что она стала наложницей). Майя ласково уговаривала Мильвасену поесть, посылала Огму за всякими мелочами для девушки, обнимала и успокаивала бедняжку, когда та в ужасе просыпалась среди ночи. Если бы Мильвасена не столь явно терзалась своей участью, Майя, возможно, прониклась бы к ней вполне естественной неприязнью, потому что иногда хальконская девушка невольно держала себя с той же надменной снисходительностью, с какой ее мать в свое время обращалась к прислуге. Мильвасена вела себя скромно и не позволяла себе презрительных высказываний (ее хорошие манеры невероятно раздражали Майю, которая считала такое поведение нарочитым и вызывающим), однако даже в ее попытках дружелюбного обращения сквозила холодная отстраненность, будто девушка поглядывала на невольниц свысока. Иногда, рассказывая о своем детстве, Мильвасена рассеянно замечала: «У нас тогда слуг было мало, человек пятьдесят, не больше» или «Броских украшений мама не любила». Майя старалась не обращать на это внимания, понимая, что сама вызвала девушку на разговор. Вдобавок всякий раз в глазах Мильвасены стояли слезы.

Майя казалась дочери барона чем-то вроде серны или газели – созданием прекрасным, но диким и неукротимым, будто пламя в очаге. Все живые существа и стихии обладают уникальными, присущими только им качествами, и человеку, попавшему в беду, иногда легче пересвистываться с певчими птицами или подкладывать поленья в огонь, чем вести умные разговоры. Никакие наставления жрецов и жриц Крэна и Аэрты не помогли бы Мильвасене сохранить чувство собственного достоинства так, как этому помогало присутствие Майи. Образованный человек поймет, простит и найдет оправдание поступкам другого, но птиц надо кормить, а за огнем присматривать – или обходиться без них. Дифна вела себя с неизменной вежливостью, но держалась замкнуто, отсчитывая дни до начала своей вольной жизни, а бессердечная Теревинфия, зная, какое унижение доставляет Мильвасене необходимость повиноваться, всякий раз обращалась к девушке, подчеркивая ее статус рабыни.

Майя, бесхитростная и жизнерадостная, считала, что Мильвасена относится к ней пренебрежительно, и часто жаловалась на это Оккуле, но не могла питать неприязнь к бедняжке, у которой убили родителей, а ее саму отдали Сенчо в невольницы.

Иногда Мильвасена по собственному желанию рассказывала о прежней жизни в Хальконе, хотя на Майины вопросы отвечать не любила. Однажды она призналась, что еще девственница. Очевидно, убийцам, подосланным к ней в дом, строго-настрого запретили прикасаться к дочери Энка-Мардета; такой же приказ получил тризат, под командованием которого Мильвасену отправили в Беклу. Девушка спросила у Майи, не упоминал ли Сенчо о своих дальнейших намерениях, но Майя только покачала головой и сказала, что верховный советник решил сделать дочь барона своей невольницей еще тогда, когда договаривался с Кембри об убийстве всего семейства. Мильвасена горько зарыдала, полагая, что повинна в гибели родных, ведь осведомители верховного советника наверняка донесли ему о ее существовании. Майя попыталась объяснить ей, что дело вовсе не в этом, но Мильвасена ей не поверила – она вообще не придавала большого значения словам невежественной тонильданской потаскушки, не умеющей даже написать свое имя. Майю такое отношение задевало и обижало: иногда она начинала рассказывать Мильвасене о Морке и Таррине, о своей жизни на озере Серрелинда, но в ответ слышала только уклончивые, оскорбительно вежливые замечания. Очевидно, баронская дочь не стремилась обзавестись подругами среди невольниц.

– Ох, ничем ей не угодишь! – пожаловалась Майя Оккуле однажды ночью. – Пыжится, будто мы ей все должны.

– Дай ей время, банзи, – сказала Оккула. – Погоди, она пообвыкнется. В нашей жизни друзей выбирать не приходится. Глядишь, Мильвасена нам и пригодится. И вообще, ты хоть представляешь, каково ей, бедняжке? Вот наш боров оклемается, захочет потешиться… Знать бы еще, когда именно ему это в голову взбредет.

Мало-помалу, несмотря на все недоразумения, девушки притерлись друг к другу. Однажды Майя, неожиданно для себя, стала выгораживать Мильвасену перед Теревинфией – сайет решила, что хальконская невольница слишком многого требует от Огмы, хотя девушка редко о чем просила прислугу.

33

Странное происшествие

К концу сезона дождей Теревинфия, несмотря на беспокойство о здоровье верховного советника, пребывала в прекрасном расположении духа. Каждая сайет, пользуясь распущенными нравами верхнего города, стремилась к извлечению наибольшей выгоды из невольниц и, с позволения хозяина, следила за тем, чтобы ее подопечные завоевали расположение богатых господ. Оккула, вернувшись с пиршества у Эльвер-ка-Вирриона, похвасталась Майе, что привлекла внимание молодых Леопардов и их приятелей. Правота Оккулы вскоре подтвердилась. Сенчо, затаившись, как жирный паук, оплел город липкой паутиной страха, однако многие юноши из знатных семейств, узнав о том, что верховный советник занемог и ему недосуг лично принимать посетителей, стали обращаться к Теревинфии с просьбами оказать содействие (разумеется, за определенную мзду) в более близком знакомстве с чернокожей невольницей, которая недавно околдовала семьдесят гостей в маршальской пиршественной зале. Выступление Оккулы, напугавшее и восхитившее зрителей, вдобавок – как, впрочем, и любые потрясающие воображение происшествия, от публичной порки до землетрясения, – вызвало в них такой восторженный трепет и неудержимое любострастие, что многие желали испытать это еще раз. Ни Майя, ни Оккула не рассказывали Теревинфии о случившемся, поэтому сайет удивилась неожиданному наплыву просителей, но, втайне довольная таким положением дел, объясняла, что Оккула – невольница весьма взыскательная, поклонников у нее хоть отбавляй и лиголь ей полагается значительный; вдобавок она – хозяйская любимица, а потому время на развлечение посторонних у нее ограниченно, однако же за определенное вознаграждение возможно изыскать способ удовлетворить настойчивые желания знатных господ. Юноши с готовностью расставались с огромными суммами в подтверждение своих намерений, но Теревинфия, быстро смекнув, какое нежданное счастье ей привалило, решила, что доступ к чернокожей рабыне следует ограничить даже для самых богатых. Во-первых, неожиданную популярность Оккулы (как и деньги, полученные за услуги невольницы) следовало скрыть от Сенчо, – разумеется, подобный поступок был чреват опасными последствиями, однако, учитывая нездоровье верховного советника, это могло сойти Теревинфии с рук. Во-вторых, чернокожая девушка привлекала не мимолетной красотой и похотливостью, как Мериса, а своими уникальными талантами, а значит, вспыхнувший к ней интерес следовало поощрять и поддерживать, будто пламя в очаге. Более того, предполагая близкую кончину верховного советника, сайет надеялась, что ей представится случай выгодно продать Оккулу или даже выдать ее замуж.

Не ускользнуло от внимания Теревинфии и то, что особым влиянием на чернокожую невольницу она не обладала. Оккула стала проводить много времени в обществе верховного советника, – похоже, ей это даже нравилось. Он призывал ее к себе с раннего утра и не отпускал до позднего вечера, однако девушка не жаловалась. Вдобавок Оккула, мудрая не по годам, обладала четкими представлениями, как устраивать свою жизнь дальше, и Теревинфии пришлось смириться с ролью сводницы, понимая, что с Оккулой лучше не ссориться, а сделать ее своей напарницей. В общем, чернокожая рабыня загадочным образом прославилась не меньше талантливой танцовщицы или певицы и, несмотря на упрямство и непокорный нрав, самостоятельно добивалась успеха в любом своем начинании, так что Теревинфии пришлось предоставить ей относительную свободу в выборе поклонников.

Вскоре выяснилось, что ее интересовали не столько богатые, сколько важные и влиятельные господа. Те немногие часы, которые Оккула не проводила с Сенчо, она предпочитала посвящать людям, обладающим властью. Однажды с ней пожелал встретиться богатейший торговец тканями из Хёрл-Белишбы, но чернокожая невольница, сославшись на необходимость развлекать верховного советника, посоветовала Теревинфии отправить к нему Дифну. Тем не менее следующий день Оккула провела с приятелем Эльвер-ка-Вирриона, а потом – с Керит-а-Трайном, сторонником правления Леопардов, бекланским военачальником, который пользовался огромным уважением в армии. Изредка Оккула принимала приглашения на празднества, но, как ее ни упрашивали, никогда не повторяла своего выступления в роли охотницы. Хотя некоторые и жаловались Теревинфии на своеволие и капризы чернокожей рабыни – невольницам полагается послушно исполнять любые пожелания хозяев, – иные достоинства Оккулы с избытком восполняли ее мелкие недостатки, и поток приглашений не иссякал.

Майя ей нисколько не завидовала – она любила Оккулу больше всех на свете и хорошо помнила искреннюю радость подруги, когда сама Майя вначале отправилась на празднество дождей, а затем получила приглашение от маршала Кембри. Девушка прекрасно понимала, что добиваться успеха ей придется своими силами. Оккула совершенно справедливо заметила, что в верхнем городе одной красоты недостаточно, необходимо выработать особую манеру поведения, отличающуюся от всех остальных. Теревинфия, Огма и другие слуги рассказывали о восхитительной изобретательности Оккулы в постельных усладах и прочих развлечениях: чернокожая невольница отличалась диким, необузданным нравом и ввергала поклонников в экстаз, рыча по-звериному, царапаясь и кусаясь в порывах жестокой страсти; однажды приняла участие в кере одновременно с тремя юношами; на спор выпила кувшин вина и прошла по натянутому канату; а как-то раз, отказавшись повторить танец охотницы, принесший ей двести мельдов, устроила для Ка-Ротона и еще двоих уртайцев игру в прятки с десятком обнаженных рабынь – юноши с завязанными глазами должны были поймать себе спутницу для любовных утех. В женских покоях Оккула не рассказывала Майе о своих похождениях, а когда ее спрашивали о прошедшем вечере или просили подтвердить слухи, отделывалась уклончивыми замечаниями, мол, за хорошие деньги чего не сделаешь, или объясняла, что все это нелепые выдумки. Часто она приносила сорок или пятьдесят мельдов сверх запечатанного кошеля с лиголем и всегда поровну делила эти деньги с Майей – девушки заворачивали деньги в тряпье и прятали под досками пола. Для подруги Майя была готова на все.

Однажды рано утром, в конце месяца такколь, слуга Эвд-Экахлона принес в женские покои письмо для Оккулы. Теревинфия еще спала, разбудить ее никто не решился, и послание передали лично чернокожей невольнице. Оккула, не разобрав уртайских каракуль, попросила Дифну прочесть записку. Выяснилось, что Эвд-Экахлон умолял Оккулу провести с ним вечер, поскольку на следующий день отправлялся в Урту в связи с болезнью отца.

– Спасибо, Дифна. – Оккула потерла заспанные глаза, задрала ночную сорочку и рассеянно почесала бок. – Тоже мне козел уртайский выискался! Тупой как чурбан. Толку с него мало, зато ужас какой старательный.

– Ну, ты-то его всегда раззадорить сумеешь, – заметила Майя.

– Ох, Крэн и Аэрта, можно подумать, уртайцы вокруг меня так и вьются, будто вороны над крышей. Я к ним в друзья не набиваюсь, сама знаешь.

Девушки вышли из опочивальни Дифны и направились в покои, где Огма терпеливо дожидалась ответа.

– Придется пойти, – шепнула Оккула Майе на ухо. – Хотя очень не хочется.

– Это почему?

– Потому что Эльвер-ка-Виррион мне недавно напомнил, что нам с тобой надо побольше времени с Эвд-Экахлоном провести и вызнать у него про Субу, прежде чем он из Беклы уедет, – торопливым шепотом пояснила Оккула. – Огма, передай посыльному, что я спрошу у сайет позволения и надеюсь прийти к господину Эвд-Экахлону сегодня вечером.

Однако же после обеда она ненадолго выскользнула из оранжереи, где вместе с Теревинфией прислуживала Сенчо, и прервала Майины занятия танцами.

– Банзи, я к уртайцам не поеду. Не спрашивай, нет времени объяснять почему. Придется тебе Эвд-Экахлона навестить. Я с Теревинфией поговорила, она не возражает.

– Мне? – удивленно воскликнула Майя.

– Да, тебе. И нечего глаза таращить, будто зард с морковкой перепутала. Давай наряжайся быстрее, екжа во дворе дожидается.

В женские покои вошла Теревинфия и подтвердила слова Оккулы:

– Верховному советнику снова нездоровится, так что Оккуле придется за ним ухаживать. Майя, надень голубое платье и украшений побольше – уртайцы любят, когда девушка выглядит богато.

Чуть позже Теревинфия вывела Майю во двор, к екже.

– Эвд-Экахлон снимает особняк в нижнем городе, у башни Сирот, – объяснила сайет. – По дороге не вздумай нигде останавливаться – невольницы верховного советника должны вести себя с достоинством. Если узнаю, что ты в лавки заглядывала или по рынку разгуливала без присмотра, тебе не поздоровится. Конечно, если Эвд-Экахлон сам захочет с тобой пройтись, тогда другое дело. Четырех часов тебе хватит, – может, если к вечеру Сенчо полегчает, он тебя призовет.

Как иногда случается ближе к концу мелекрила, дождь ненадолго прекратился, и Майя отправилась к уртайскому наследнику в отличном расположении духа. Она покидала верхний город впервые с тех пор, как Сенчо купил ее у Лаллока. Для невольницы любая прогулка – развлечение, а уж выход в нижний город, в бурную толчею и гомон толпы – редкое удовольствие. Едва екжа выехала из особняка верховного советника, Майя начала перешучиваться с возчиком. У Павлиньих ворот она боязливо прошла проверку в Лунном притворе – возчика стражники хорошо знали, а потому пропустили беспрепятственно, – однако на улице Оружейников, по пути к Караванному рынку, к ней вернулось хорошее настроение, и она с любопытством оглядывалась вокруг. У въезда на рыночную площадь им пришлось остановиться, потому что к рынку подошел караван волов, нагруженных тяжелыми тюками. У аптечной лавки Майю заметил ученик аптекаря и восхищенно уставился на девушку.

– Куда путь держишь, красавица? – спросил он.

Майя, чуть ослабив завязки накидки, выглянула из екжи и улыбнулась юноше:

– К другу из Урты.

– Да зачем тебе уртаец?! – Парнишка презрительно тряхнул головой. – Зайди лучше к нам, я тебя научу пестиком в ступке толочь.

– Спасибо за приглашение, но мой друг на всю империю прославился своим умением копье метать, – ответила Майя.

Юноша захохотал, провожая ее восторженным взглядом, и екжа поехала дальше.

Особняк Эвд-Экахлона они нашли без труда. Майя расплатилась с возчиком, а привратник отправился сообщить хозяину о приезде гостьи. Уртайский наследник торопливо сбежал по лестнице, однако, увидев Майю, не смог скрыть разочарования.

– А где же Оккула? – удивленно воскликнул он, остановившись на нижней ступеньке. – Но… я думал… Майя…

Майя, ожидавшая подобного приема, обрадовалась, что Эвд-Экахлон запомнил ее имя. Она торопливо шагнула к уртайцу, коснулась его руки и с улыбкой заглянула ему в глаза, распуская тесьму накидки у горла.

– Ах, мой повелитель, к сожалению, Оккула сегодня не может с вами встретиться. Полагаю, вам не надо объяснять понятные причины отказа. Но я вам вот что скажу… – Майя с напускным испугом оглянулась, приподнялась на цыпочки и прошептала ему на ухо: – Понимаете, я очень хотела с вами повстречаться. С того самого вечера, как мы с вами в первый раз увиделись… ох, давайте отойдем куда-нибудь в укромное местечко, я вам там лучше объясню, в чем дело. Видите ли, я здесь не случайно… – Она томно прикрыла глаза и сделала неуверенный шажок вперед, оказавшись на одной ступеньке с Эвд-Экахлоном.

Уртаец взял Майю под руку и повел наверх.

Девушка с таким пылом взялась за дело, что, разумеется, уртайский наследник поддался соблазну – впрочем, такого натиска не выдержал бы ни один здоровый мужчина, – и все завершилось к обоюдному удовольствию обоих. Майя превзошла саму себя и с удивлением обнаружила, что не только невероятно красива, но и вполне овладела искусством постельных утех. Оккула относилась к Эвд-Экахлону с презрением, а потому недооценивала его как мужчину, но Майю он не разочаровал. В последнее время она изголодалась по удовольствиям и рада была доставить ему наслаждение, так что медлительный и не слишком смышленый уртаец поначалу опешил, а затем пришел в невероятное возбуждение от ее пылких ласк. Эвд-Экахлон самонадеянностью не отличался, а женщины обычно воспринимали его ухаживания с небрежным равнодушием, отчего он конфузился, смущался и в постели подвигов не совершал. Майя, беззаботная, живая и непосредственная, предлагала ему себя, ничего не требуя и ничего особого не ожидая, что стало для уртайского наследника откровением. Любовные игры с Майей привели Эвд-Экахлона в восторг и доставили ему немыслимое прежде удовлетворение. Кембри совершенно верно подметил, в чем заключалось безыскусное очарование Майи, – ей были чужды притворство и обман.

Часы на башнях пробили шесть, и Майя, вздрогнув, стряхнула с себя блаженную дремоту. Эвд-Экахлон притянул девушку к себе, но она встревоженно высвободилась из его объятий:

– О Леспа, я так припозднилась! Мне давно пора уходить! Прошу вас, не задерживайте меня, мой повелитель, – мне велено к ужину вернуться. Вот как вы в следующий раз приедете в Беклу… Ах, возвращайтесь поскорее!

– С великой радостью вернусь, – ответил он. – И заранее дам тебе знать, когда именно. Признаюсь, ты мне нравишься больше Оккулы.

Похоже, для уртайского наследника утонченное мастерство Оккулы было чересчур искусным, а потому Майя с удовлетворением подумала, что выполнила задачу, оказавшуюся подруге не под силу, – совершенно вскружила голову Эвд-Экахлону, и теперь он долго ее не забудет. (Впоследствии оказалось, что в этом Майя была права.)

Она торопливо оделась, села в екжу и удовлетворенно откинулась на подушки, подбрасывая на ладони туго набитый кошель с лиголем и обмахивая лицо, раскрасневшееся от влажной духоты.

Майе, в отличие от многих, было несвойственно искать и находить скрытые подвохи в только что испытанных удовольствиях – в противном случае невольницей она бы не стала. Своему настроению – плохому ли, хорошему ли – она отдавалась целиком и полностью, до тех пор, пока оно не сменялось другим. Итак, чрезвычайно довольная собой, Майя отодвинула занавеску екжи и горделиво улыбалась прохожим, провожавшим ее восхищенными взглядами.

Чуть в отдалении Майя заметила сластную лавку – в сумерках фонари у входа уже зажгли, и в их мерцающем свете зазывно поблескивали мармеладки, засахаренные фрукты, груды ирисок и пласты ореховой трильсы, напомнившей Майе о Таррине и рыболовных сетях. После бурных развлечений с уртайским наследником Майя проголодалась – она с такой поспешностью покинула Эвд-Экахлона, что он даже не успел предложить ей угощения, – и при виде лакомств у нее слюнки потекли. Екжа подъехала поближе, и из раскрытых дверей лавки пахнуло пряностями и орехами.

«Подумаешь, Теревинфия! – решила Майя. – Старая карга с гнилыми зубами, вот она кто! А я буду прославленной златокудрой шерной, любимицей великих правителей. Кстати, о зубах…»

– Останови! – велела она возчику. – Я в лавку зайду.

Майя оперлась на предложенную возчиком руку, ступила на булыжники мостовой – ах, как славно, что в городе нет грязи! – и вошла под навес сластной лавки.

У весов с горкой медных гирек сидела старуха в черном одеянии. Рядом подпирал стену коренастый крепыш с дубинкой – Майя сразу поняла, в чем заключалась его работа, потому что, как и повсюду в империи, сластные лавки неудержимо манили юных воришек.

– Добрый вечер, тетушка, – приветливо поздоровалась Майя, опуская на плечи капюшон накидки. – А продай-ка мне трильсы.

Старуха, наперечет зная всех местных шерн, удивленно поглядела на молоденькую красавицу – богато одетую, но без охраны.

– Тебе самой лучшей, милочка? – осведомилась лавочница, ухватила липкими пальцами кусок лакомства и протянула Майе. – Мы несколько сортов делаем, но вкуснее всего вот эта, с орехами серрардо.

– Да, похоже, вкусная, – сказала Майя, втягивая в себя медовый запах. – Пожалуй, лучше той, что верховному советнику поставляют. Возьму-ка я ее, побалую хозяина. – Она звонко расхохоталась при мысли о том, что принесет Сенчо угощение.

Старуха оцепенела, зажав в руке крошечный молоток, которым разбивала пласт трильсы на куски поменьше, и уставилась на Майю:

– Ты из особняка верховного советника?

– Да, – гордо заявила Майя.

Лавочница склонилась к ней и торопливо зашептала:

– Зачем ты самолично явилась? Из-за тебя нас всех погубят!

– Ты о чем? – Майя испуганно отступила на шаг, решив, что старуха не в себе.

Старуха, опешив, растерянно посмотрела на Майю и перевела взгляд на блюдо трильсы.

– Ах, милочка, пошутила я, – торопливо сказала она. – Прости меня, старую. Ой, а вот и кошка моя пришла, умница, мышей хорошо ловит. В сластной лавке без кошки нельзя. Мою вот Келинной кличут.

Майя смутно припомнила разговор Зирека и Оккулы, их непонятные шутки о кошке по имени Келинна… Может, если сейчас повторить странный ответ Оккулы, старуха поймет, что с ней тоже шутят, и успокоится?

– Что ж, тетушка, ты ее Келинной кличешь, а по-моему, она на Бакриду похожа, – с улыбкой сказала Майя. – Давай проверим, на какое имя она скорее отзовется?

В тот же миг старуха схватила ее за руку и поволокла вглубь лавки. Майя, вспомнив о своих драгоценных украшениях, перепугалась по-настоящему.

– Отпусти меня! Я верховному советнику пожалуюсь… – начала она.

– Глупая девчонка! – зашипела старуха. – Зачем ты сама сюда заявилась? Мы бы нашли возможность тебе весточку послать. Но раз уж пришла, то запоминай: в ночь новогоднего праздника в зоановой роще, в дальнем конце садов у озера Крюк. Повтори!

Майя, запинаясь, повторила сказанное, и старуха разжала цепкие пальцы:

– Ступай отсюда, ну, живо! Да накидкой прикрыться не забудь!

– А трильса как же?! – раздраженно напомнила Майя, сообразив, что ее не ограбят и не изувечат.

Старуха схватила пластину трильсы и, не взвешивая, сунула Майе в руки.

– Бери свою трильсу и убирайся! И не смей сюда больше приходить. О великий Крэн, спаси и сохрани! – завопила лавочница и поспешно скрылась в темной глубине лавки.

Майя, совершенно сбитая с толку, швырнула в чашу весов два мельда и вернулась в екжу.

В женских покоях Оккула сидела у бассейна и наигрывала на киннаре излюбленную шернами старинную балладу об У-Депариоте и Среброцвете.

– Ох, банзи, пока тебя не было, тут у нас такое творилось! Ну, как там уртайский наследник, доволен?

– Ага, – рассеянно кивнула Майя. – А что произошло?

– Да наш боров вспомнил-таки про Мильвасену, пришлось ее к нему отвести.

– И что?

– Ну, как обычно – для нас с тобой ничего особенного, а ей с непривычки тяжело пришлось. Правда, я ее предупредила, чтобы виду не показывала, как ей противно, – ты же знаешь, борова это только больше распаляет. Я ей посоветовала притвориться, будто она корову или козу доит, а она мне и отвечает, мол, никаких коров я в жизни не доила… Ну тогда я…

– Оккула, слушай, со мной тут на обратном пути такое случилось… Даже странно стало…

Разговор пришлось прервать: в женские покои вошла Теревинфия, обрадованная улучшением хозяйского настроения, и обрадовалась еще больше, пересчитав принесенный Майей лиголь. Только перед сном Майе удалось заглянуть в опочивальню Оккулы и рассказать подруге о происшествии в сластной лавке.

– Так что, говоришь, старуха сказала? – спросила Оккула, набив рот трильсой. – Зоановая роща в дальнем конце сада у озера Крюк? Глупость какая-то. К старости люди часто ум теряют.

Майя решила, что подруга права: старуха сбежала, не дожидаясь, пока с ней расплатятся.

– Говорю же, помешанная она, патока в голове, – улыбнулась Оккула. – А тебе-то что? Дай-ка мне еще трильсы. Ох и вкусная! Знаешь, ты лучше об этом никому не говори – ну там Дифне или Мильвасене. А то кто-нибудь проболтается, Теревинфии доложат, она тебе выволочку устроит. И вообще, расскажи про Эвд-Экахлона – разошелся, говоришь? Надо же! Эх, банзи, не знаешь ты своей силы, вот в чем дело.

34

Неожиданная встреча

На следующий день, около полудня, когда Майя с помощью Оккулы разучивала риппу – великолепную, но необычайно сложную заключительную часть сенгуэлы, – в женские покои вошла Теревинфия. Майя тут же остановилась, но сайет велела ей продолжать танец.

– У тебя дар, милочка, – наконец заявила толстуха. – Еще чуть-чуть, и сможешь перед гостями выступать. Возможно, скоро случай представится.

– Ох, боязно мне, сайет, – ответила Майя, переводя дух. – Я танцевать люблю, но больше для себя, чтобы скучно не было.

– Поживем – увидим, – сказала Теревинфия, усаживаясь у бассейна. – Поглядим, как дальше дело пойдет. Однако я…

– Мы исполним все, что требуется, сайет, – вмешалась Оккула.

– Сейчас от вас требуется подготовить Майю к поездке во дворец Баронов. Через два часа ее там ждут.

– Во дворце Баронов, сайет? – изумленно ахнула Майя.

– Владыка Лапана с тобой встретиться пожелал, – пояснила Теревинфия. – Он снова в Беклу приехал, сам бы нас навестил, да верховный советник некстати занемог. А Рандронот жаждет тебя увидеть.

Майя очень обрадовалась этому известию. Она хорошо помнила свой дерзкий ответ на восхищенное замечание лапанца о ее роскошном наряде и драгоценностях. Похоже, правитель Лапана ее не забыл. Что ж, она покажет ему, насколько искуснее стала в постельных утехах. То-то он удивится! Потом Майя вспомнила, как он любовался ее одеянием и украшениями, и попросила у Теревинфии позволения надеть новое платье кремового цвета, с пышной юбкой, богато расшитой листьями плюща и леопардами. Недавно купленный наряд еще никто не носил. Сайет решила, что из украшений к нему больше всего подойдет изящная золотая цепь с крупным адамантом.

Майя, замирая от восторга, подъехала к воротам дворца Баронов, где ее встретила суровая сайет в преклонных годах и проводила в южное крыло, в покои над Лилейной башней. Светловолосый слуга-йельдашеец разжег огонь в очаге, поклонился и вышел.

Майя, оставшись в одиночестве, задумалась, не раздеться ли ей заранее, но вовремя сообразила, что Рандроноту нравятся роскошные одеяния; вдобавок без посторонней помощи наряд не снять, да и лапанец получит удовольствие, раздевая свою гостью.

За окнами висела зыбкая пелена дождя; по склонам Крэндора сбегали потоки воды; вдали смутно виднелись очертания каменоломен и крепости. «Как приятно получать деньги за то, что тебе самой нравится!» – лениво подумала Майя, предвкушая сладкие часы в обществе обходительного поклонника, удовольствие от бастанья и туго набитый кошель с лиголем. Она уселась на скамью у очага и согрела руки над огнем.

Дверь приоткрылась, чей-то низкий голос неразборчиво отдал какое-то повеление, и в покои вошел не Рандронот, а Кембри. Майя поспешно вскочила и почтительно приложила ладонь ко лбу:

– Ах, мой повелитель, я не…

– Садись, – хмуро бросил маршал.

Майя послушно опустилась на скамью и расправила тяжелые, пышные складки платья.

– Не ждала меня?

– Нет, мой повелитель. Мне сказали, что владыка Лапана…

– Это я приказал, чтобы тебя во дворец Баронов привезли под надуманным предлогом, чтобы никто не догадался. И запомни, никто не должен знать, что мы с тобой виделись, – ни твоя сайет, ни верховный советник. Ты даже лиголь получишь, но скажешь, что это от владыки Лапана, хотя делать тебе ничего не придется, – с мрачной усмешкой добавил он. – Просто мне надо с тобой поговорить.

Это небрежное замечание уязвило гордость Майи.

– Мой повелитель, мне не в тягость… – лукаво начала она, но маршал жестом велел ей умолкнуть, присел на скамью у очага, уперся локтями в колени и склонил голову.

– Что с верховным советником? – наконец спросил он. – Он тяжело болен?

– Ну, ему в последнее время нездоровится, мой повелитель…

– Это мне известно, – резко ответил Кембри. – И всем известно. Майя, расскажи мне все честно и без утайки. Забудь, что ты рабыня. Забудь о своем хозяине. Сейчас ты – мой осведомитель, а потому должна прямо и подробно отвечать на все мои вопросы. Чем больше ты мне расскажешь, тем больше обрадуешь. Но говорить ты должна чистую правду. Я посылаю гонцов к верховному советнику, осведомляюсь о его здоровье, а мне сообщают только слова твоей сайет: мол, у Сенчо небольшое недомогание. Она – или он сам – хочет создать впечатление, что все в порядке. А мне нужно знать правду. Скажи мне правду, ничего не скрывай.

– Мой повелитель, мне трудно судить. У него ж от обжорства частенько желчь разливается, живот болит и голова тяжелая, вот он и хандрит, раздражается по пустякам. Иногда с утра занеможет, а к вечеру, глядишь, и выправился, снова пузо набивает, будто и не было ничего.

– И тебе это нравится?

– Ах, мой повелитель, по-моему, он умеет жизнью наслаждаться – ну, до недавних пор умел.

– А сейчас? Что изменилось? Что не так, как обычно?

– Даже и не знаю, как объяснить, мой повелитель. На него вроде как накатывает, только непонятно что и почему.

– Майя, ответь честно – он при смерти?

– Нет, мой повелитель. Ну, то есть я в этом мало что понимаю. Он какой-то осоловелый стал, больше обычного. Будто одурманили его. Оккула бы вам больше рассказала, только он в последнее время ее от себя не отпускает, вот она с ним и возится целыми днями.

– Значит, так: если вдруг окажется, что верховный советник при смерти, вы с Оккулой немедленно меня известить должны. Понятно?

Майя поглядела на угрюмое лицо маршала, освещенное пламенем очага:

– Вы просили говорить с вами честно, без утайки, мой повелитель, вот я вас и спрошу. Вам надо, чтобы он помер?

– Я этого не говорил. И раз уж ты об этом разговор завела – нет, тебе его убивать не требуется.

– Что вы, я вовсе не об этом, мой повелитель! – испуганно воскликнула Майя. – Как это, убивать? Я не могу…

– Если я велю, то убьешь, никуда не денешься. Только не верховного советника. И сейчас об убийстве речи нет. Просто мне очень важно знать все о здоровье твоего хозяина.

Он подошел к двери и кликнул прислугу. Сайет молча внесла поднос с фруктами, кувшин и чаши для вина. Кембри наполнил чашу, жестом велел сайет удалиться, дождался, пока не закроется дверь, и повернулся к Майе:

– Помнишь уртайца по имени Байуб-Оталь?

– Да, мой повелитель. Я его на пиру у вашего сына встретила.

– Тебе сказали… Эльвер объяснил тебе, что ты должна Байуб-Оталя обольстить?

Майя кивнула.

– И как, удалось тебе это?

– Если честно, не знаю, мой повелитель. Странный он какой-то. А что до обольщения…

– А что в нем странного?

– Ну, для начала, он презрительно рассуждал про девушек, которые мужчин ублажают за лиголь, и все такое. Заявил с издевкой, что я от него лиголя не дождусь, вот я и решила, что не по нраву ему пришлась. А он вдруг спросил, не прочь ли я с ним опять увидеться… Потому я и думаю, что странно все это.

– И что ты ему ответила?

– Что с удовольствием с ним встречусь, если он того пожелает.

– А еще что случилось?

– Больше ничего, мой повелитель. Ах да, еще он спросил, где меня искать, а как услышал, что у верховного советника, так прямо в лице переменился. Очень ему это не понравилось.

– И что он про верховного советника говорил?

– Что моему хозяину известно слишком многое и что верховного советника все боятся. Наверное, потому и не пришел встречи со мной просить. Я же говорю, странный он какой-то: если я ему не по нраву пришлась, зачем он тогда спрашивал, хочу ли я с ним еще раз увидеться?

Кембри встал, подошел к Майе и положил руку ей на плечо. Девушка с удивлением поняла, что маршал чем-то доволен.

– Великолепно, Майя! Умница. Видишь, как все просто? Главное – делать, что тебе велено, – сказал он, протягивая ей чашу вина. – А Байуб-Оталь не пришел встречи с тобой просить потому, что сразу после пиршества неожиданно уехал из Беклы в Кендрон-Урту, а там мои соглядатаи след его потеряли.

Майя пригубила вина и ничего не ответила.

– Подозрительно уже одно то, что он в сезон дождей куда-то собрался, – продолжил Кембри. – Впрочем, из Урты ему дорога одна – в Субу. Местность там болотистая, рек много, травы высокие. Где-то у него тайное укрытие есть. Догадываешься, к чему я клоню?

– Нет, мой повелитель. Простите, но я ничегошеньки не понимаю.

– Вот и хорошо, – кивнул маршал. – Чем меньше ты знаешь, тем лучше со своей задачей справишься.

Он подкинул в очаг дров. Поленья загорелись, сухо потрескивая; в пламени зашипели капли смолы.

– Мне донесли, что Байуб-Оталь уже вернулся в Беклу, – сказал Кембри. – И намерен с тобой встретиться.

Майя недоуменно помотала головой.

– Ты должна выяснить, куда и зачем он уезжал, – весомо произнес маршал.

– Но как, мой повелитель? Я же ему совсем не понравилась…

Кембри жестом остановил ее:

– Майя, ты еще очень юна и в мужчинах не разбираешься. Ты судишь о них только по постельным утехам. Сам я Байуб-Оталя тоже не понимаю, но мне о нем многое известно. На женщин он не обращает внимания из гордости – ну или притворяется, что они его не интересуют. Впрочем, я точно знаю, что к юношам он равнодушен. Для нас сейчас не важно, почему он так себя ведет. Не имеет ни малейшего значения, желает он тобой обладать или нет, – главное, что он хочет с тобой увидеться.

– И мне надо узнать, куда он уезжал и зачем? Так, мой повелитель?

– Да. И чем больше ты у него выведаешь, тем лучше, – что он делать собирается, на что надеется. Может, он ни в чем не повинен… но это вряд ли.

– А не проще ли его убить, мой повелитель? – дерзко спросила Майя. – Вам же это проще простого.

В ее словах крылась застарелая неприязнь простолюдинки к жестоким правителям.

– Убить побочного сына верховного барона Урты? – хмуро переспросил маршал. – Уртайцы нас и без того ненавидят… Если Байуб-Оталь погибнет, то вся Урта взбунтуется. – Он снова мрачно усмехнулся. – Отец его очень любит, понимаешь?

– Расскажите мне про него, мой повелитель, – попросила Майя.

– Нет, лучше тебе ничего не знать, тогда ты себя не выдашь. На пиршестве ты его не обольстила. Может, оно и к лучшему. Не важно, захочется ему постельных утех или нет. Ты, наверное, и не подозреваешь, что некоторые мужчины предпочитают, когда им девушки, даже невольницы, не сразу же отдаются. Может, решил, что сердце у тебя доброе и помыслы чистые. В общем, узнай его получше, завоюй его доверие. Не мне тебе объяснять, как именно, ты девушка смышленая, сообразишь, что к чему. Мне ваши женские хитрости и уловки неведомы. – Помолчав, он добавил: – Ну вот, теперь ты знаешь, что он хочет с тобой увидеться. Что от тебя требуется, я объяснил. Что скажешь?

Майя вспомнила, с каким презрением разговаривал с ней Байуб-Оталь: «Тебя в Беклу привезли, чтобы ремеслу обучить? Нравится наука? Лиголя ты от меня не дождешься…» Она не понимала, зачем ему снова понадобилось с ней встречаться, впрочем ее это и не интересовало. Маршальское приказание придется исполнять, но Майе больше нравилось предаваться постельным утехам с мужчиной, поведение которого было простым и понятным. «Эх, вот если бы маршал велел мне все про Эвд-Экахлона вызнать!» – с досадой подумала она и поглядела на своего собеседника:

– Вот вы говорите, мой повелитель, что тут нужна девушка наивная и неопытная… Есть у меня одна такая на примете, гораздо лучше меня справится…

– Не тебе это решать, – резко напомнил Кембри.

Майя, решив, что рассердила маршала, смущенно опустила глаза. В тишине раздавался только дробный стук дождя по каменным стенам башни.

– Что за девушка такая? – наконец спросил Кембри.

– Ее Мильвасеной зовут, мой повелитель. Новая невольница верховного советника.

– И с чего ты взяла, что она лучше тебя справится?

– Потому что она – баронская дочь, мой повелитель.

– Баронская дочь – рабыня верховного советника? Откуда она взялась?

– Ох, мой повелитель, так вы не знаете… – изумленно воскликнула Майя.

В ее искреннем удивлении невозможно было усомниться.

– Чья она дочь? – отрывисто спросил Кембри.

– Энка-Мардета – ну, того барона, что в Хальконе убили.

Маршал ошеломленно уставился на Майю, – очевидно, об этом он и не подозревал.

Майя подробно рассказала ему все, что знала о хальконской невольнице: о ее появлении в женских покоях и о том, как Мильвасена восприняла случившееся с ней несчастье.

– Говорят, мой повелитель, что это по вашему приказанию ее верховному советнику доставили.

– Правда? – буркнул Кембри. – Что ж, при случае я сам с ней познакомлюсь, но поверь мне на слово, Байуб-Оталю она не подойдет. Тебя по особой причине к нему подослали. Вот как поймешь, по какой именно, считай, половина дела сделана.

Майя удивленно посмотрела на маршала, однако он не стал ничего объяснять, просто стоял у окна и смотрел на дождь. Она допила вино и рассеянно обводила пальцем чеканный узор, змеившийся по стенке чаши. Сгущались сумерки; возвращаться в особняк Сенчо Майе не хотелось. Она сидела, разморенная вином и теплом огня в очаге.

– Послушай моего совета, – неожиданно сказал Кембри, поворачиваясь к ней. – Я тебе по-простому скажу, как мужчина женщине. В верхнем городе невольнице прославиться трудно – для этого слишком многим приходится жертвовать. А как слава голову вскружит, то забываешь о своем уязвимом положении, думаешь, лучше тебя нет никого. Искателям приключений – и мужчинам и женщинам – ни в коем случае нельзя славой обольщаться. Если слишком много о себе возомнить, поддаться самообману, то сразу погибнешь. Таким, как ты, приходится полагаться только на свою сообразительность. Помощи ждать неоткуда.

Внезапно Майя осознала, что он и впрямь обращается к ней как к равной.

– А вы тоже искатель приключений, мой повелитель?

Маршал угрюмо кивнул:

– Ты девчонка молоденькая, но смышленая. Если не будешь заноситься, то многого добьешься. Помнишь, я тебе про Отавису рассказывал? Она, как и ты, когда-то была юной и наивной девушкой, но очень нам помогла. Вот и мы в свою очередь ей помогаем, так что теперь она свободна и богата, стала знаменитой шерной.

Кембри вздохнул и направился к выходу. Неожиданная доброта и искренность маршала вызвали в Майе ответную благодарность, выразить которую она умела одним-единственным способом. Она встала, опустив обнаженную руку на спинку скамьи:

– Вы больше ничего не желаете, мой повелитель?

Он обернулся и поглядел на Майю, освещенную ярким пламенем очага в сумрачных покоях:

– Ах ты, распутница, к маршалу пристаешь?!

– Мой повелитель, мне же без вашей помощи платья не снять, сами видите… – хихикнула она.

Он на мгновение замешкался, а потом решительно запер дверь.

– Что ж, дерзость иногда приносит плоды, – сказал он позже, когда Майя собралась уходить. – У тебя сердце доброе, и мужчин ты завлекать умеешь. Это великий дар, пользуйся им с умом, не растрачивай понапрасну.

35

Рассказ Байуб-Оталя

Сенчо очнулся, постепенно сбрасывая тягостную дремоту. У его ложа покорно сидела чернокожая девушка, и пристальный взгляд темно-карих, чуть воспаленных глаз напомнил о том, что Сенчо – верховный советник Беклы, богатый и влиятельный, чьи осведомители собирают по всей империи важные сведения, необходимые Дераккону, Кембри и остальным знатным Леопардам. На миг ему почудилось, что она – ожившее воплощение известных ему тайн и секретных заговоров, которые он в нужный час разрушит мановением руки. Невольница принадлежала ему, и с ней он мог сделать что угодно, однако, как и его тайные знания, она была слишком ценной; расставаться с ней он не собирался и во всем полагался на нее.

Она легкими касаниями начала растирать и разминать его вспухший живот, тихонько шепча что-то на своем непонятном наречии. Сенчо не понимал ни слова, но привык к странным звукам, которые проникали сквозь дурман, обволакивавший верховного советника и мешавший предаваться излюбленным наслаждениям. Тихий шепот утешал, отгонял недомогание. Сенчо расслабился и снова погрузился в забытье, успокоенный искусными прикосновениями.

Он не помнил, когда и как его охватил недуг – если это был недуг. Сам верховный советник на здоровье не жаловался; его не мучили ни боль, ни лихорадка. Яда он не опасался, во всем полагаясь на своих поваров и на бдительность Теревинфии.

Вялость и апатия, безразличие к яствам и утехам плоти возникли незаметно, подкрались, как зимние холода. Поначалу он с раздражением обнаружил, что прежде любимые удовольствия его не возбуждают, а сладкую блаженную дремоту теперь сменили тревожные сны и кошмарное забытье, спасение от которых приносили только умелые заботы чернокожей рабыни.

Когда сознание ненадолго прояснялось, Сенчо ощущал смутную угрозу, скрытую в присутствии Оккулы, и думал, что чернокожую колдунью надо поскорее продать, а еще лучше – убить (как многие жестокие и хитрые владыки, он не верил в божественное провидение, но был полон предрассудков и опасался зловещих чар). Однако же он привязался к Оккуле – не столько к утехам, которые дарило ее тело (плоть он услаждал не только с ней), сколько к исходившей от рабыни загадочной животворящей силе, что обволакивала его вязким, темным коконом. Иногда ему грезилось, что в действительности она – опасное, но возбуждающее снадобье, без которого не обойтись. Без нее он становился раздражительным и сварливым, его томили тревоги и гнетущее чувство неизбежной опасности. Тогда Сенчо снова призывал к себе Оккулу, и она разгоняла его страхи, однако он странным образом попадал в полное подчинение к ней, как если бы она навязывала ему свою волю, будь то за столом, где он послушно, но без прежнего рвения услаждал себе чрево, словно откармливаемый боров, или в постели, где он покорно, как ленивый козел, сносил искусные ласки той или иной невольницы, удовлетворявшей его похоть.

Время от времени он вспоминал о поручениях, отданных осведомителям, и о ловушках, подстроенных для своих бесчисленных врагов. В Хальконе назревал мятеж, Тонильда кишела заговорщиками; ему были известны имена пятидесяти человек – слуги, лавочники, тайные гонцы мятежных баронов, – которых можно схватить, как только для этого настанет время, то есть тогда, когда у верховного советника будет достаточно оснований для ареста Сантиль-ке-Эркетлиса, самого опасного врага Леопардов. Да, возможно, Энка-Мардета убили слишком рано, хотя, с другой стороны, его смерть стала грозным предупреждением остальным заговорщикам. Хельдрилы наверняка сообразили, что верховному советнику известны их планы. Вдобавок Сенчо задаром досталась новая и весьма ценная невольница – юная невинная дочь барона, – о чем Кембри даже не подозревает. Верховный советник предвкушал, какое наслаждение испытает, превратив надменную девчонку в наложницу, – вот только бы недомогание поскорее прошло. Надо бы подыскать предлог для порки… Впрочем, этим займется Теревинфия, а сам Сенчо изобретет иные, более изощренные способы издевательств, но сейчас на это у него не было ни сил, ни желания. Ладно, есть много прочих удовольствий, не требующих особых усилий.

В последнее время ему не хотелось даже принимать осведомителей и выслушивать их сообщения; он отправлял Оккулу расплатиться с ними и выпроводить прочь.

Сенчо снова погрузился в забытье. Ему пригрезилась неведомая черная богиня с белыми щелками глаз и пухлыми губами, угрожающе наставившая на него острые кончики тяжелых грудей. Перед глазами верховного советника прошла череда образов: его бывший хозяин Фравак; катрийский мальчишка, незаслуженно казненный за убийство своего господина; молоденькая служанка, изнасилованная в Кебине, и многие другие…

«Откуда ты о них знаешь?» – мелькнула мысль.

«Всесильны законы подземного мира, смирись и молчи», – ответила богиня на неизвестном наречии, и Сенчо почему-то ее понял.

Очнувшись, он немедленно призвал к себе Оккулу и пожаловался на зуд и духоту. Чернокожая невольница невозмутимо выслушала хозяина и ответила, что все разрешится к его удовлетворению, если он покорно выполнит то, что она ему скажет. Верховного советника следует перенести в малый обеденный зал, там гораздо прохладнее. И вообще, Сенчо следует во всем ее слушаться, так будет лучше. Верховный советник почувствовал в этом какой-то подвох, но с удивлением осознал, что ему и впрямь полегчало: Оккула велела невольнику с опахалом встать у ложа, сменила промокшие от пота подушки и, беспрестанно нашептывая ласковые слова, напоила хозяина вином.

Время от времени место Оккулы занимала Дифна или тонильданская невольница, но в их присутствии Сенчо становилось тревожно и боязно; над ним словно бы сгущались зловещие тени, и он торопливо призывал к себе свою загадочную чернокожую спасительницу. Все это было очень странно. «Меня околдовали, я сам не свой», – заявил он однажды Теревинфии. Сайет удивленно спросила, что это значит, однако он, не помня своих слов, раздраженно сказал, что ужинать не будет, и снова погрузился в смутное забытье, грезя об Оккуле в обличье неисповедимой Фрелла-Тильзе, хранительницы и разрушительницы, плывущей вместе с ним по темным водам в неведомый край зловещих наслаждений.

Байуб-Оталь осушил свой кубок, жестом велел слуге снова наполнить его и откинулся на спинку кресла, улыбнувшись Майе. Смуглое лицо уртайца раскраснелось, на лбу блестела испарина. В небольшом зале таверны было душно, и ставни раскрыли. За окнами лениво моросил дождь, дул легкий ветерок, в воздухе пахло свежестью. Снизу, из-под навеса, донесся женский голос – какая-то потаскуха назойливо, но безуспешно предлагала свои услуги прохожим. Майя удовлетворенно вздохнула – хоть Байуб-Оталь ее и не привлекал, ей самой не нужно было искать заработка на улицах нижнего города.

Байуб-Оталь привел ее на ужин в «Зеленую рощу», таверну на северной оконечности Караванного рынка, которая славилась изысканной кухней и отличным винным погребом; сюда заглядывали не только богатые купцы и торговцы, но и знатные господа. В мелекрил посетителей здесь почти не было; компанию Байуб-Оталю составили его уртайские приятели Гобас и Ка-Ротон и две шерны, лет на шесть-семь старше Майи, которые в присутствии юной рабыни держались заносчиво, со снисходительным презрением.

– Зря Актинниду не пригласили, – громким шепотом заявила одна из девушек. – Она так хотела познакомиться.

– Невольницы дешевле обходятся, – хихикнула ее подруга, но тут же умолкла, потому что Майя, перегнувшись через стол, невозмутимо попросила передать ей солонку.

Впрочем, ни насмешки шерн, ни заботливое нарезание мяса для Байуб-Оталя не помешали Майе сполна насладиться вкусными яствами – заячьим супом, запеченным карпом, фаршированным ягненком и прочими лакомствами. Гобас и Ка-Ротон со своими спутницами удалились в отдельные покои, оставив Байуб-Оталя в обществе Майи. На сладкое подали трильсу, смоквы и подогретое вино с пряностями.

– Тебе понравился ужин? – спросил Байуб-Оталь, обмахиваясь широким листом смоковницы, вытащенным из корзинки.

– Очень, мой повелитель, – ответила Майя, громко рыгнула и рассмеялась. – Слышите, как понравился?

– Будешь себя так вести, никогда шерной не станешь, – улыбнулся он.

Майя вспомнила, что ей следует играть роль невинной простушки, и заявила:

– А я не хочу быть шерной.

– Кем же ты хочешь быть?

Она с улыбкой поглядела на него сквозь пламя свечи:

– Ну, дома три сестры осталось, я – самая старшая. Теперь Келси наверняка раньше меня замуж выскочит.

Байуб-Оталь ничего на это не ответил.

– Помните, я вам рассказывала, что любила в озере плавать? Часами из воды не вылезала.

Он отодвинул подсвечник, так чтобы пламя не мешало видеть Майю.

– Знаешь, когда я узнал, что ты – невольница верховного советника, то решил больше с тобой не встречаться.

– Мой повелитель, я же не виновата в том, что он меня купил. Я такая же.

– Какая?

– Ну, та же самая девчонка, что в озере любила плавать.

– Боюсь, что в доме верховного советника ты недолго останешься прежней наивной девчонкой. Вы ведь ему обо всем докладываете – ты и твоя чернокожая подруга, верно? Хитро он устроился!

Искушенная шерна оставила бы колкость без внимания, но Майя обиженно оттопырила губу, хотя замечание Байуб-Оталя было справедливым.

– Мой повелитель, мы не доносчицы, а рабыни. Хозяин от нас совсем другого требует, и я ему наших с вами разговоров передавать не собираюсь. А если вы мне не верите, зачем тогда пригласили?

Уртаец встал, подошел к окну и закрыл ставни, будто отгораживаясь от темноты и дождя, потом повернулся к слуге, вложил ему в ладонь несколько монет и попросил принести еще вина.

– Ты сердишься, – сказал он Майе, как только дверь за слугой закрылась.

– Мой повелитель, какая вам разница, сержусь я или нет? Я должна делать то, что вы прикажете.

Байуб-Оталь левой рукой раздавил ореховую скорлупку.

– В таком случае я прикажу тебе меня внимательно выслушать. Вряд ли тебе известно то, что я расскажу, хотя верховный советник наверняка знает мою историю. Ну что, выслушаешь мой рассказ?

– Как вам будет угодно, мой повелитель.

– Мать меня родила, когда ей лет было чуть больше, чем тебе. Она родом из южной Субы, оттуда, где Вальдерра, распадаясь на бесчисленное множество речушек, каналов и ручьев – больше, чем шерстинок у кота, – сливается с Жергеном.

Майя, забыв об обидах, звонко рассмеялась:

– А сколько у кота шерстинок?

– Не знаю, – с улыбкой ответил Байуб-Оталь. – Я это выражение с раннего детства помню. Говорят, детские воспоминания – самые счастливые, правда? Вот ты в детстве любила в озере плавать… В Субе трава на болотах вырастает выше человеческого роста, а по берегам рек высятся стройные шельдины. На закате, когда солнце клонится к далекому катрийскому горизонту, мелкие серебристые рыбешки маргеты, резвясь, поднимаются к самой поверхности воды, так что по реке идет рябь, будто от капель дождя. Вода повсюду – вода и камыши, – а дети начинают плавать на плотах чуть ли не раньше, чем ходить. Уртайцы называют нас болотными лягушками; говорят, что мы прячемся от врагов под воду. – Он горько рассмеялся. – Впрочем, так оно и есть. Тех, кто в Субе прячется, отыскать нелегко.

– А правду сказывают, что богиня Леспа в Субе родилась, мой повелитель?

– Правду, наверное. Но даже Леспа не сравнилась бы красотой с моей матерью. – Байуб-Оталь придвинул к Майе кувшин с вином и подождал, пока она не наполнит свой кубок. – Она была редкой красавицей и танцовщицей – самой лучшей в Субе. Пожалуй, и во всей империи второй такой было не сыскать. Посмотреть на ее выступления съезжались гости из самых дальних краев. Сам я ее танцев не помню, но очевидцы рассказывают, что до моего рождения… до того, как она вышла замуж… – Байуб-Оталь вздохнул и продолжил: – Южной Субой в то время правил барон Нор-Заван; он давно умер. Уртайцы ему не доверяли, подозревали его в тайном сговоре с Терекенальтом, и, чтобы доказать свою приверженность верховному барону Урты, Нор-Заван решил послать ему дары – самое восхитительное из того, что могла предложить земля Субы. В том числе и мою мать… Он отнял дочь у родителей, хотя и щедро заплатил за нее, так что они до конца своей жизни ни в чем нужды не знали… – Он осекся. – Отломи мне трильсы, пожалуйста, Майя. И сама бери, не стесняйся.

Майя повиновалась. Вернулся слуга с подогретым вином, поставил кувшин на стол и удалился.

– Так вот, мою мать привезли в Кендрон-Урту и заставили ее танцевать перед верховным бароном и его придворными.

– А он еще жив?

– Да, ему сейчас шестьдесят два года. Зовут его Хет-Оталь-Экахлон. С моей матерью он встретился, когда ему было тридцать четыре или тридцать пять. Все знали, что женился он не по любви, а из политических соображений – на девушке знатного рода из Палтеша. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, многие владыки так поступают. Верховный барон влюбился в мою мать – наверняка Нор-Заван на это надеялся. Впрочем, все в Кендрон-Урте ее полюбили, до сих пор вспоминают, о ее красоте легенды сложили.

– А как ее звали, мой повелитель?

– При рождении ей дали имя Астара, но все называли ее Нокомиса, что означает «стрекоза».

– На каком же это языке? В бекланском нет такого слова.

– Зато есть в древнеуртайском. Сейчас это наречие почти забыли, на нем только на самом севере провинции говорят. Верховный барон и моя мать полюбили друг друга. Она мне потом рассказывала, что, кроме нее, верховный барон больше никого в жизни не любил. Наверное, это смешно – ведь женатые мужчины всегда такое говорят своим любовницам. Но дело в том, что мой отец – человек порядочный и к распутству не склонен; он действительно не знал других женщин, кроме своей жены и моей матери. Нокомиса тоже всем сердцем любила его, и не потому, что он обладал богатством и властью. Они были счастливы друг с другом. Разумеется, жена барона ненавидела свою соперницу, субанскую танцовщицу. Вдобавок вскоре стало ясно, что Нокомиса беременна, – танцовщице это трудно скрыть. К моей матери подослали убийц, и ей чудом удалось спастись. Мой отец, тревожась за жизнь любимой, отправил Нокомису в Субу – не в родную деревню, а в тайное укрытие – и украдкой навещал ее. Конечно, все в Кендрон-Урте знали, что он ездит в Субу, но на другом берегу Вальдерры очень легко сбить врагов со следа. Даже присказка есть такая «Трава высока, вода глубока, все скроют»… Когда барон узнал, что у него родился сын – то есть я, – он так обрадовался, что не стал хранить мое рождение в секрете. Ну, об этом все равно бы разузнали. Отец всячески обо мне заботился. В Субе сыро и промозгло, младенцы часто страдают от болотной лихорадки, поэтому меня всеми силами оберегали от простуд и болезней. Мое самое раннее воспоминание об отце – мне тогда года три было, до сих пор помню запах ночного тумана над рекой, – как он входит в дом, по колено в грязи, а мать радостно вскрикивает. Иногда он целую неделю с нами проводил. – Байуб-Оталь вздохнул. – Они были очень счастливы вместе. И все же нам с матерью постоянно грозила опасность. Мы все время переезжали с места на место, и я с детских лет привык жить в предчувствии беды. Отец больше всего боялся, что его жена узнает, где скрывается моя мать. Нет, он не хотел обманывать жену, но интересы провинции для него были превыше всего, и осложнять отношения с Палтешем не имело смысла. Увы, верховный барон не волен решать свою судьбу… Отца я любил всем сердцем. Он проводил со мной все свободное время, научил меня читать – мать была неграмотна, – стрелять из лука, ловить рыбу и охотиться. Часто мы целыми днями были вместе, и меня переполняло счастье. Когда мне исполнилось десять, лето выдалось жаркое и засушливое. Однажды ночью мы с матерью проснулись оттого, что наш дом загорелся. – Байуб-Оталь закусил губу, помолчал и продолжил: – Мать погибла, и наш слуга тоже… Мне придавило руку горящей балкой, но меня вытащили. Мы так и не выяснили, начался пожар случайно или же дом подожгли намеренно. Меня приютили соседи, у которых я прожил несколько недель. Потом умерла жена моего отца – нет, это было не убийство, она долго болела. Я часто думал, что если бы она умерла на три месяца раньше, может, пожара и не было бы. После ее похорон отец привез меня в Кендрон-Урту и представил своим вассалам. Он во всеуслышание объявил меня своим сыном и сказал, что ему ничуть не совестно за связь с женщиной, которую обожали все жители провинции. Впрочем, его этим никогда не попрекали… Отец относился к нам с Эвд-Экахлоном одинаково благосклонно, никому не отдавал предпочтения. Когда сводному брату исполнился двадцать один год, то есть через три года после его неудачного сватовства к Форниде, дочери палтешского владыки, мне было четырнадцать лет. Отец призвал нас к себе и заставил нас поклясться Избоинами, что мы никогда…

Байуб-Оталь осекся, искоса поглядел на Майю и быстро крест-накрест перечеркнул воздух указательным пальцем.

– Ты знаешь, что такое Избоины? – резко спросил он.

– Нет, мой повелитель. Ну, я слыхала…

– Что?

– Когда нас Лаллок в Беклу привез, у него была уртайская невольница, так она нам с Оккулой однажды обмолвилась насчет проклятья Избоин – только потом сокрушалась, что про это говорить нельзя, мол, беду накликаешь. Вот и все, что мне известно, мой повелитель.

– Понятно. Да, для уртайцев нет клятвы священней и страшнее. Мы поклялись отцу, что никогда не будем друг с другом враждовать, и он объявил нам, что Эвд-Экахлон унаследует власть в Урте, к востоку от Вальдерры, потому что он старший сын. А мне отец завещал Субу, все земли, что лежат между Вальдеррой и Жергеном. И еще раз заставил поклясться, что мы никогда не оспорим его решение и не станем воевать друг против друга. Разумеется, мы с радостью согласились исполнить желание отца. У меня с Эвд-Экахлоном мало общего, однако брат никогда не выказывал обиды за то, что отец меня признал сыном и завещал мне Субу в наследство. А субанцы так и вовсе обрадовались. В Субе меня называют Анда-Нокомис, то есть сын стрекозы. Когда мне исполнилось шестнадцать, я объездил на лодке всю провинцию, встречался с простыми людьми, выяснял, как им живется, чем они недовольны и все такое. Конечно, я был очень молод, но мне хотелось стать хорошим и справедливым правителем.

Байуб-Оталь жадно глотнул вина, встал из-за стола и начал взволнованно расхаживать по комнате, шурша складками длинного молочно-белого одеяния.

– Ну, ты знаешь, что потом случилось…

– Нет, мой повелитель, не знаю, – возразила Майя. – Не забывайте, мне всего шестнадцать лет и в Беклу меня совсем недавно привезли из тонильданской глуши.

– О Шаккарн, – вздохнул он. – Итак, семь лет тому назад… Ох, пожалуй, не стоит мне язык распускать.

– Почему, мой повелитель?

– Ты прекрасно знаешь почему, – ответил Байуб-Оталь, останавливаясь и глядя на Майю. – А впрочем, какая теперь разница? И верховному советнику, и благой владычице прекрасно известно, как я отношусь к тому, что с их попустительства Суба перешла под власть короля Терекенальта.

– А когда это произошло, мой повелитель?

– Когда Леопарды к власти пришли. Тебе было лет восемь или девять.

– Это когда благая владычица в Беклу приехала, мой повелитель? – спросила Майя, вспомнив рассказы Оккулы.

– О да, вот уж действительно – Форнида, благая владычица! Ты ее видела?

– Нет, мой повелитель.

– Еще успеешь. Форнида – единственная дочь верховного барона Палтеша. Когда ее избрали благой владычицей – после того, как убили Сенда-на-Сэя и верховным бароном Беклы стал Дераккон, – король Карнат переправился через Жерген и захватил Субу. Форнида обещала ему, что Палтеш не усмотрит в этом угрозы. Карнат в свою очередь не стал мешать захвату власти Леопардами, а Урта в одиночку не могла ему противостоять.

Байуб-Оталь оперся о край стола и мрачно поглядел на Майю, прикрыв изуродованную ладонь рукавом.

– Но, мой повелитель, если вы – законный владыка Субы, то почему… – Она смущенно запнулась и отвела глаза, сгорая от любопытства: а вдруг он ответит иначе, чем Кембри?

– Почему меня не убили? Ты об этом спрашиваешь?

Майя кивнула.

– Видишь ли, гораздо легче иметь дело с никчемным ублюдком, который ни на что не способен – ни из лука стрелять, ни еду себе нарезать. А вот если он умрет насильственной смертью, то это сразу возведет его в сан мученика. Нет, избавляться от него надо только в том случае, если он даст для этого серьезный повод – например, отправится в Субу. Понимаешь, если я посмею вернуться на родину, меня убьют. Нет, гораздо смешнее, если презренного сына танцовщицы лишить возможности защитить свою честь – пусть себе спивается в тавернах и ухлестывает за шернами…

В глазах его блеснули слезы. Майя ласково дотронулась до его руки:

– Не горюйте, мой повелитель. В мире бед хватает, и наши с вами несчастья – не самые страшные. Мы с вами сидим в тепле, не больны и не голодны. У вас есть деньги, и вино, и женщины – я вот с вами рядом. Умирать пока мы не собираемся. А тысячи людей сейчас страдают гораздо больше.

– Да, ты права, – вздохнул он и поцеловал ее в лоб.

– Вот послушайте, мой повелитель, что я вам расскажу. Верховный советник обзавелся новой невольницей. Вы вот плачетесь о потерях и бедах, а этой бедняжке…

Майя начала рассказывать ему о Мильвасене, но Байуб-Оталь оборвал ее:

– Да, странно складывается жизнь – одну невольницу долгие годы любит верховный барон, а дочь барона попадает в неволю и становится жертвой гнусного развратника…

– Жизнь – это сон, мой повелитель. Наша соседка Дригга всегда так говорила. Когда Леспа нас будит…

– Ах, но теперь ты видишь, почему мне не нужны продажные утехи – ни от тебя, ни от любой другой девушки? Я не хочу покупать услад – и из-за того, что я тебе сейчас рассказал, и из-за того, что ты мне рассказала. В городе полно несчастных девушек, у которых нет выбора, – они вынуждены ублажать мужчин. А этим мужчинам очень хочется, чтобы я стал таким же, как они.

– Вы слишком строго к себе относитесь, мой повелитель. Ничего в этом плохого нет – только удовольствие и утешение. Особенно если девушка не против…

– Ну да, за лиголь! – презрительно воскликнул он. – Нет в этом ни чести, ни искренности. Отец мой делил ложе с той, кого любил. И ту, кого любил, он обожал и уважал. Любовь к женщине идет рука об руку с ответственностью.

– Мой повелитель, вы, чтоб другим досадить, только сами себе вредите. Тысячи людей все потеряли, и ничего, живут как могут. Вам с них следует пример брать.

– Вот когда мой край станет жить свободно и вольно, то и я вместе с ним. Я должен выполнить свой священный долг перед моим народом. Но хватит об этом!

Байуб-Оталь посмотрел Майе в глаза и улыбнулся. Тонкие черты исказила мучительная гримаса – он словно бы насмехался над своим беспомощным заявлением. Майе стало любопытно, похож ли он на мать.

– Ты говорила, что танцы любишь, – вспомнил Байуб-Оталь. – Не хочешь станцевать для меня?

– Ах, мой повелитель, после того что вы мне рассказали о своей матери, я не осмелюсь.

– Значит, танцевать ты отказываешься, зато в постели меня ублажать не прочь? По-моему, это очень странно.

– Видите ли, мой повелитель, танцевать трудно и у меня плохо получается, а в постельных утехах преуспеть не сложно.

– Для тебя это работа?

– Мой повелитель, поверьте, ублажать я умею. Да вы хоть кого спросите! Вот и господин Эвд-Экахлон вам скажет…

– Нет уж, спасибо, я как-нибудь обойдусь, – хмуро заметил Байуб-Оталь. – И все же я хочу увидеть, как ты танцуешь. Попроси, чтобы к нам прислали киннариста.

Майя отправилась искать хозяина таверны. Тем временем вернулись Гобас, Ка-Ротон и шерны и расслабленно уселись за стол. Майя объяснила музыканту, что играть, и без особой уверенности начала танцевать риппу сенгуэлы – фрагмент, повествующий о том, как Леспа стала спутницей Шаккарна, богиней звезд и сновидений.

Ей очень мешало то, что комната была маленькой и тесной, киннарист играл без вдохновения, а полусонные уртайцы и вовсе не обращали внимания на представление. Майе казалось, что она двигается неуклюже и не может войти в образ богини. Вдобавок она забыла попросить, чтобы подмели пол, и, наступив на ореховую скорлупу, споткнулась и едва не вскрикнула от боли. Байуб-Оталь пристально следил за танцем и ничем не выдавал своего разочарования. В конце танца Майя, изображая прекрасную благосклонную богиню, взирающую с небес на спящих смертных, с ужасом осознала, что на два такта опережает музыканта, и невероятно смутилась: ее первое выступление закончилось провалом.

– Майя, тебе нечего стыдиться, – наконец произнес Байуб-Оталь. – Поверь мне, ты прекрасно танцуешь, и при случае я тебе это докажу.

Она промолчала. Байуб-Оталь расплатился с музыкантом и открыл ставни окна, выходившего на Караванный рынок, где как раз засияли фонари часов.

– Полночь, – заметил Байуб-Оталь. – Дождь перестал. Тебе пора в верхний город возвращаться? Если позволишь, я провожу тебя до Павлиньих ворот, а домой пешком вернусь.

Гобас с Ка-Ротоном переглянулись и пожали плечами.

– Как вам будет угодно, мой повелитель, – ответила Майя.

Все вышли под навес крытой галереи. Слуга из таверны подозвал екжу. Усаживаясь в повозку, Майя заметила в тени у колонн чумазую оборванку – наверняка ту самую, что весь вечер предлагала свои услуги прохожим.

– Это твой лиголь? – хмуро осведомилась Теревинфия. – А что так мало? Ты меня обмануть решила?

– Что вы, сайет, когда я вас обманывала? – ответила Майя. – Зато теперь будем знать, как уртайцы девушек развлекают.

– Нет уж, хватит с нас уртайцев, – вздохнула Теревинфия.

36

Предзнаменование

– И когда же вы в поход выступаете? – спросил Дераккон, отчаянно надеясь, что дождливый сезон не затянется еще на две недели, как иногда случалось, и через несколько дней Кембри сможет вывести войска из Беклы.

Дераккона по-прежнему мучили сомнения в справедливости захвата власти. Вдобавок его не отпускал страх: к своим соратникам он испытывал острую неприязнь и недоверие – они испортили город и настроили против себя провинции. Для того чтобы оставаться у власти, Дераккону приходилось принимать участие в бесконечных коварных интригах. Ему так и не удалось воплотить в жизнь свои благие намерения, стать милосердным и справедливым правителем, во всем превосходящим Сенда-на-Сэя.

– Вот дороги подсохнут, и выдвинемся, – ответил маршал. – Поведу тонильданский и бекланский полки к Вальдерре, присоединимся к войску Сендекара.

– Сенчо удалось узнать что-нибудь о планах Карната?

– По правде говоря, от Сенчо сейчас толку мало, – вздохнул Кембри. – Впрочем, этого и следовало ожидать. В последнее время он даже осведомителей перестал принимать, не знает, что в империи творится. Вполне возможно, он при смерти.

– Правда?

– Ну, из его сайет слова не вытащишь. Мне его юная тонильданская невольница сведения поставляет, рассказывает, что ему нездоровится, но не знает, насколько серьезно его недомогание. Во всяком случае, он теперь во всем полагается на свою чернокожую рабыню – ту самую, о которой все в городе говорят.

– На колдунью? – спросил Дераккон. – По слухам, она что-то такое устроила на пиршестве, с ножом…

– Не знаю, – ответил маршал. – Сам я этого не видел. Так вот, она оказывает на Сенчо очень большое влияние. Тонильданская невольница несколько раз встречалась с Байуб-Оталем. Похоже, она ему нравится. Я велел ей войти к нему в доверие. Если он с ней разоткровенничается, мы узнаем о планах уртайцев и о том, что происходит в Субе. От Сенчо пока вестей ждать бесполезно. Тонильданская девчонка сейчас меня дожидается. Верховный советник не знает, что мы с ней видимся, – и то хорошо.

– Что ж, пусть ее приведут, – поморщившись, сказал Дераккон.

– Нет, не стоит, – возразил Кембри. – Если моя сайет узнает, что мы с девчонкой беседовали, то пойдут ненужные слухи. Нет, ее ко мне в опочивальню отвели. Там есть потайная каморка, за ширмой, откуда все видно и слышно.

Чуть погодя Дераккон сидел за ширмой в темном углу и глядел в освещенную опочивальню, куда вошла золотоволосая красавица – та самая, которую он видел на празднестве дождей. Она почтительно поднесла ладонь ко лбу и замерла перед маршалом.

– Сегодня я тебя не задержу, – сказал ей Кембри. – И на повторение прошлого раза не надейся, не то я разгневаюсь, понятно?

– Да, мой повелитель.

– Ты встречалась с Байуб-Оталем?

– Да, мой повелитель.

– И оставалась с ним наедине?

– Да, мой повелитель.

– Он что-то говорил о Субе?

– Он сказал, что его священный долг – добиться освобождения родины.

– И больше ничего?

– Нет, мой повелитель.

– А ты его не спрашивала, что он имеет в виду? И что он собирается для этого сделать?

– Я не успела, мой повелитель. Он велел мне станцевать для него, а потом отправил меня домой, так что расспросить его случая не представилось.

– Что ж, спасибо и на этом, – вздохнул Кембри. – А как себя чувствует верховный советник?

– Все так же, мой повелитель, – сонный и вялый, на себя не похож. Как будто его околдовали.

– О чем еще вы с Байуб-Оталем говорили?

– Он мне о своих родителях рассказывал.

– А, ну это известная история.

– Очень печальная, мой повелитель. Мне его даже жалко стало.

– Еще бы, – сухо заметил маршал. – Тебе понравилось?

– Да, мой повелитель. Он рассказал мне про свое детство в Субе и про то, что отец ему провинцию обещал в наследство, только ее королю Карнату отдали.

– Послушай, я тебе кое-что объясню, – сказал Кембри. – Если бы Байуб-Оталь действительно хотел вернуть себе Субу, то наверняка бы согласился стать вассалом короля Карната, так ведь? Предложил бы ему дань платить, лишь бы ему позволили править краем, который отец ему в наследство обещал.

– Ну, наверное… – нерешительно протянула Майя, недоуменно наморщив лоб, а потом рассмеялась, сверкнув ровными белыми зубами. – Только не пойму я, зачем ему это? Там же одни болота…

– Не важно, – оборвал ее маршал. – Так вот, если бы король Карнат согласился отдать Байуб-Оталю Субу, то взамен потребовал бы кое-что от своего нового вассала. Только нам это совсем не выгодно, понимаешь?

– Так у него же нет ничего, мой повелитель, – изумилась Майя.

– Видишь ли, он может приказать субанцам пойти войной на Палтеш или на Беклу вместе с войсками короля Карната. Скажи, Байуб-Оталь не говорил, где побывал, после того как из Беклы уехал?

– Нет, мой повелитель. А спросить я у него не могла, он бы сразу неладное заподозрил.

– Значит, ни слова не сказал про то, что через Вальдерру переправлялся или в Субу ездил?

– Нет, мой повелитель.

– Подумай хорошенько. Не припомнишь ли чего теперь, после моего объяснения? Может, он как-то намекнул, что связывался с королем Карнатом?

– Нет, мой повелитель. Он только повторял, мол, скажет только то, что всем известно, раз уж я все его слова верховному советнику донесу. Опасливо со мной держался, вроде как настороже.

– Ладно, хватит об этом, – раздраженно отмахнулся Кембри. – Майя, я хочу, чтобы ты еще крепче с ним сдружилась. Скажи, что ты ему сочувствуешь, что считаешь, будто с ним несправедливо обошлись. Войди к нему в доверие: мол, ты Леопардов ненавидишь, из-за них в неволю попала и все такое… Только осторожно, не давай ему повода для подозрений. Не забудь, ты простая деревенская девчонка. Разговори его, попроси о Субе рассказать побольше, притворись, что тебе интересно. Он явно что-то замышляет, и тебе надо выяснить, что именно. Если разузнаешь все, что нам нужно, тебя на волю отпустят. Ясно тебе?

– Правда, мой повелитель? – обрадованно спросила Майя.

– Правда, правда. Только не вздумай мне лгать – я обман сразу распознаю, тогда тебе худо придется. Вот, держи свой лиголь. Сайет что скажешь?

– А то и скажу, что лапанский владыка меня отбастал, мой повелитель, – лукаво улыбнулась она.

Кембри кивнул и отвернулся. Девушка почтительно приложила ладонь ко лбу и покинула опочивальню.

Дераккон дождался, пока дверь не закроется, и вышел из-за ширмы.

– Похоже, ничего интересного от Байуб-Оталя девчонка не узнала, – сказал он.

– По-моему, он тайно связался с Карнатом и пообещал ему поддержку субанских войск при нападении на империю в обмен на владычество над Субой, – заметил маршал. – С его точки зрения, это выгодная сделка. Субанцы помогут армии Карната переправиться через Вальдерру. Однако не следует забывать и о возможном заговоре. К примеру, вдруг Сенчо об этом известно, и он использует Байуб-Оталя в своих целях, для переговоров с Карнатом, а нам сообщают заведомо недостоверные сведения. Так что в итоге Карнат с помощью субанцев перейдет Вальдерру, вторгнется на наши земли, завоюет империю, потом щедро наградит Сенчо и отправит его на покой, пусть себе обжирается до смерти. А Байуб-Оталь станет вассалом Карната и владыкой Субы, так что все заживут припеваючи.

– Ох, как мерзко ставить на кон жизни людей! – воскликнул Дераккон. – Подумать только, было время, когда я считал, что правление Леопардов принесет счастье простому народу!

– Надеюсь, девчонка что-нибудь полезное разузнает, – хмыкнул Кембри, пропустив мимо ушей замечание Дераккона. – А если и не узнает, невелика беда.

– Красивая девушка, – сказал Дераккон. – Интересно, она в Тонильду вернется, если ей вольную дадут?

– Нет, ее придется убрать, когда нужда в ней отпадет, – ответил маршал. – Чтобы о наших планах не разболтала. – Он пожал плечами. – Жалко, конечно, но таких, как она, на наш век хватит. Но я вас вот о чем хотел предупредить, мой повелитель: как я из Беклы уеду и покуда верховному советнику нездоровится, не забывайте собирать сведения о положении дел в Хальконе, особенно в отношении Сантиль-ке-Эркетлиса, который представляет для нас серьезную угрозу даже после устранения Энка-Мардета. Вот только нынче утром мне донесли о некоем Таррине…

Майя открыла дверь в женские покои и вздрогнула от неожиданности – у порога стояла Мильвасена.

– Послушай, – начала она, схватив Майю за руку.

– В чем дело? – встревоженно спросила Майя.

– Оккула… Я тебя дожидалась, хотела…

– Что с Оккулой? Ее продали? – воскликнула Майя.

– Ш-ш-ш! Не кричи, – торопливо зашептала Мильвасена.

– Где Теревинфия?

– У… – Мильвасена мотнула головой, не желая произносить имя хозяина. – Дверь заперта?

– Да! Что с Оккулой стряслось, говори скорее!

– Она… будто не в себе. Напугана и расстроена. Она у себя в опочивальне.

– Оккула напугана? Не может быть! Да что случилось?

– Ох, не знаю, – пролепетала Мильвасена. – Она вернулась от него… – Девушка снова дернула головой. – Где-то час назад, прямо сама не своя. Я ее такой расстроенной прежде не видела. Я у нее спросила, может, ей помощь нужна, но она меня даже не слышала.

Майя, совершенно забыв о том, что надо доложить Теревинфии о возвращении, вбежала в женские покои и поспешила к опочивальням.

Оккула, в одной нижней сорочке, лежала ничком на кровати, вытянув над головой руки с крепко зажатой в них фигуркой Канза-Мерады, и дышала медленно и надсадно, будто мучимая невыносимой болью.

Майя никогда прежде, за исключением случая с ортельгийским торговцем в Хесике, не видела подругу такой расстроенной. Ей очень хотелось помочь, но было непонятно, как именно. Майя осторожно присела на кровать и дотронулась до руки Оккулы. Чернокожая невольница приподняла голову от подушки и поглядела на Майю глазами, полными слез:

– Какой сегодня день? Я долго спала?

Майя испуганно вздрогнула: Оккула смотрела на нее невидящим взглядом, словно не узнавая. Поговаривали, что человека можно лишить рассудка колдовством или заговором, и Майя подумала, что на подругу навели порчу.

– Спала? – недоуменно переспросила Майя. – Не знаю… Я только что вернулась. Что с тобой? Тебе плохо?

– Ничего страшного, банзи, – вздохнула Оккула. – Ничего страшного. Ох, мне бы только отсюда выбраться! Отсюда, из Беклы, из вашей бастаной империи! Ах, банзи, если ты меня любишь, помоги мне! У меня нет больше сил!

Она притянула Майю к себе и страстно поцеловала.

– Оккула, объясни: в чем дело? Что случилось? Не пугай меня!

– Прости, я не хотела тебя пугать, – прошептала Оккула, разжала объятия и погладила Майю по плечу. – Я сама до смерти боюсь, как с самого Говига не боялась.

– Чего ты боишься?

– Ох, и останавливаться нельзя… Я же для этого сюда и вернулась… – Оккула утерла заплаканное лицо уголком покрывала. – Ах, банзи, молись за меня! Молись так, как никогда и ни за кого не молилась!

– Да, моя хорошая, – ласково, будто ребенку, ответила Майя. – Что случилось? Расскажи мне, ничего не скрывай!

– Нет, не спрашивай! Тебе это знать незачем! – возразила Оккула и огляделась. – Где она?

– Теревинфия? Мильвасена говорит, к Сенчо ушла. Закрыть дверь?

– Нет, не стоит! А то придет и будет под дверью стоять подслушивать, – запротестовала Оккула, уселась на краешек кровати и закрыла лицо ладонями.

Майя молча сидела рядом.

– Ты где была? – наконец прошептала Оккула.

– У Кембри. Он меня расспрашивал про…

– У Кембри? Ты же к лапанскому владыке…

– Ну, он нарочно так сказал…

– Он не говорил, когда весенний праздник собираются устраивать?

– Нет, он про Байуб-Оталя…

– Ах, он же наверняка знает, банзи! Мелекрил вот-вот закончится, день весеннего праздника уже назначен… – Она умоляюще взглянула на Майю.

– Нет, он про это ничего не сказал. А зачем тебе это знать? Разве весенний праздник уже скоро?

– Конечно, банзи. Весенний праздник всегда устраивают сразу после окончания сезона дождей. Вот когда день объявят…

– Ш-ш-ш, успокойся, не кричи, а то Теревинфия прибежит! Зачем тебе знать когда?

– Потому что… Ох, банзи, я больше не могу. Сил нет никаких. Я устала до смерти!

– Ах, что ты, Оккула! – испуганно вскричала Майя, не веря, что подругу может что-то сломить. – Не говори так, не надо! Лучше скажи, кто тебе зла желает? Я Кембри пожалуюсь! Я что угодно ради тебя сделаю…

– Ему сегодня лучше стало, – прошептала Оккула. – Он сытно пообедал, с удовольствием, как прежде, а потом за Мильвасеной послал…

– Сенчо?

– А как дождь закончился, я хотела заставить его на веранду выйти, ну, чтобы рабы ложе вынесли, но у меня ничего не получилось… Внутри все так и расползается, как ветхое полотно под иглой; я будто крошусь на кусочки, в пыль рассыпаюсь. Не получается у меня, банзи, ничего не получается! Ох, что же делать?! Если мне не удастся его в нужное место заманить, когда время придет…

– Ты просто очень устала, – укоризненно заметила Майя. – Тебе выспаться надо. Ложись сегодня со мной, как раньше. Мильвасене я объясню…

– Нет, нельзя. Теревинфия пронюхает, станет выпытывать зачем да почему. Ой, поскорее бы уже день весеннего праздника назначили…

– Знаешь, старая Дригга, соседка наша, говаривала, что усталые глаза только беды видят. Давай лучше я тебе вина согрею с медом. Огонь в очаге еще горит. – Майя встала.

– Ох, только бы не сорвалось… Только бы не сейчас… – зашептала Оккула, раскачиваясь на краешке кровати. – О Канза-Мерада, вспомни, как грабили и убивали тех, кто поклонялся тебе! Дай мне сил, о богиня, помоги выполнить обещанное!

Она соскользнула с кровати и замерла, коленопреклоненная, прижав к полу лоб и раскрытые ладони вытянутых рук, будто в ожидании ответа от черной фигурки на постели. Майя, не зная ни что сказать, ни что делать, застыла у двери.

Наконец Оккула встала, задула светильник и повернулась к окну. В темноте четко вырисовывался прямоугольник ночного неба с редкими звездами. Еле слышно шуршали ветви под легким ветерком.

Внезапно тишину прорезал злобный дикий крик, а следом раздался отчаянный визг какого-то крошечного зверька. Майя вздрогнула и вжалась в стену, но Оккула даже не шевельнулась. Чуть погодя за окном мелькнула тень совы, сжимающей в когтях добычу. Бесшумно взмахнули широкие крылья, и все стихло.

– Принеси мне вина, банзи, – сказала Оккула своим обычным голосом. – А потом я спать лягу.

Майя в замешательстве посмотрела на подругу.

– Ступай уже! А то очаг погасят, – велела Оккула. – И чего-нибудь поесть захвати, я проголодалась.

Майя принесла вина, хлеба и зажженный светильник. К тому времени фигурка богини уже исчезла, но Оккула все еще стояла у окна, потом с улыбкой повернулась к подруге и взяла у нее чашу с вином:

– Вот и славно, банзи! Только дурак не поверит тако… – Она осеклась на полуслове.

– Не поверит чему? – недоуменно переспросила Майя.

– Такому предзнаменованию, вот чему. Яснее ясного, правда?

Майя ошеломленно уставилась на подругу. Оккула рассмеялась и поцеловала ее:

– Не понимаешь? Ну ничего, потом поймешь. Не обращай внимания, забудь. Слушай, что я тебе расскажу! Нет, не про сову. Помнишь Зуно с белым котом?

– Да, конечно.

– Я тогда обещала, что придумаю, как его отблагодарить, помнишь? Ну, когда он с разбойниками дело уладил по дороге из Хирдо в Хесик? Так вот, по-моему, я его отблагодарила.

– Правда? – удивленно воскликнула Майя. – Я думала, ты в шутку так сказала.

Оккула жадно откусила хлеба и запила его теплым вином.

– Тут на днях Эльвер-ка-Виррион… ой, я тебе не успела про это рассказать… Он мельком упомянул, что благая владычица ищет нового дворецкого, потому что прежнего прогнала: рассердил он ее чем-то, еле ноги унес.

– А что он такого сделал?

– Да вроде к служанкам приставал, не знаю. Ну, я быстро смекнула, что к чему, да и говорю, мол, у Лаллока служит очень расторопный юноша, держится с достоинством, изъясняется вежливо и почтительно, а вдобавок за девушками не увивается. А Эльвер-ка-Виррион как раз к Лаллоку собирался, покупать раба на псарню, так что ему случай представился самому на Зуно поглядеть и Форниде все как есть обрисовать.

– И зачем ты ради него так стараешься? – проворчала Майя, вспомнив, как они брели вслед за екжей под палящим солнцем по пыльному тракту.

– Ох, банзи, дело не в том, нравится он мне или нет, – ответила Оккула, допила вино и забралась в постель. – Неприязни я к нему не испытываю, это правда. Понимаешь, он себя благой владычице представит с наилучшей стороны, роскошь ему голову не вскружит. Она будет довольна, он будет доволен и нас с тобой в ответ отблагодарит. – Она вздохнула. – Ну конечно, если благодарность эта мне пригодится. А, что там горевать! Куда Канза-Мерада, туда и я. – Оккула тихонько рассмеялась. – Это я про ночную охоту. Всесильны законы подземного мира, смирись и молчи, вот что я тебе скажу. Ну что, отбастал тебя Кембри?

– Нет, – улыбнулась Майя. – Но лиголь все равно вручил. О великий Крэн, я же совсем забыла Теревинфии сказать, что вернулась! Сейчас кликну Огму…

– Ты давно вернулась? – сурово осведомилась Теревинфия, появляясь на пороге опочивальни.

Майя поспешно приложила ладонь ко лбу:

– Недавно, сайет. Простите, Оккула занемогла, и я совсем забыла Огме сказать… Вот лиголь от лапанца…

Теревинфия взяла туго набитый кошель и, не открывая, опустила в рукав.

– Оккула, что с тобой?

– Ничего страшного, сайет. Живот разболелся, что-то съела за ужином. Посплю – и к утру все пройдет. Или у вас для меня дело есть?

– Нет, – рассеянно ответила Теревинфия. – Майя, ты господину Эльвер-ка-Вирриону не проговорилась про Мильвасену?

– Нет, сайет, я господина Эльвер-ка-Вирриона не видела с того самого дня, как Мильвасену привезли.

– В таком случае я вам еще раз напомню, а вы запомните крепко-накрепко: верховный советник не желает, чтобы посторонние знали, кто такая Мильвасена и откуда она у него. Так что сплетен не распускайте, не то прогневаюсь.

– Конечно, сайет.

– Я и Мильвасену предупредила – если кому скажет, как она у верховного советника оказалась, то ее ждет суровое наказание. А теперь слушай меня внимательно, Майя. Господин Эльвер-ка-Виррион пригласил тебя с Мильвасеной на пиршество во дворце Баронов. Все бы хорошо, только я не понимаю, откуда он про нее узнал. Я бы, конечно, ее не отпустила, но господин Эльвер-ка-Виррион кого хочешь уговорит… Он очень настойчивый – и щедрый. Так что завтра вы вдвоем на пир пойдете.

– Благодарю вас, сайет.

– Все, ложитесь спать. Мильвасена уже уснула.

– А Дифна еще не вернулась, сайет? – спросила Оккула.

– Дифна? Нет, я ее до завтра отпустила, – бросила Теревинфия и вышла.

– Ох, Крэн и Аэрта! Она никакого удержу не знает, – прошептала Оккула. – Как наш боров обнаружит, что она за его счет наживается, так живо за ноги подвесит. Она и чихнуть не успеет, корова старая.

– Она себе и так уже состояние сколотила, – заметила Майя. – Эльвер-ка-Виррион ей дорого за Мильвасену заплатил. Эх, Сенчо не знает…

– Она уже богаче Домриды, это точно. Всякий раз, как нас бастают, она денежку гребет… Ой, ладно, давай уже спать.

– А ты уснешь?

– Крепко, как дерево зимой. Спокойной ночи, моя красавица.

37

Сенгуэла

Косые лучи солнца, пробиваясь сквозь деревья, освещали кусты, длинные стебли мокрой травы и рыжие прогалины на лесной поляне. Земля дышала теплой, влажной свежестью. В безмятежной тишине чащи звучали неторопливые заливистые трели зеленушки. Длиннокрылые мухи выбирались из трещин в древесной коре или из подземных убежищ, где с прошлого лета пережидали дожди, и, сверкая под солнцем, в потоках нагретого воздуха взмывали к небу, где самые неосторожные становились добычей резвых ласточек. Над редкими облаками в яркой синеве парил коршун, подстерегая добычу – старых, больных или несмышленых зверюшек, а может, и тех, кто неосмотрительно поверил в благодатное спокойствие вернувшейся весны.

Зирек, молодой коробейник, разделся до пояса, обнажив загорелую мускулистую грудь, и, опираясь спиной о дерево, неспешно счищал прутиком прилипшую к подошве грязь. Короб лежал неподалеку, прикрытый полосатым жилетом и красной широкополой шляпой.

– Ну вот, теперь ты все знаешь, – сказал юноша, улыбнувшись своей спутнице.

Мериса с мрачным видом растянулась на накидке, разостланной на траве.

– Значит, ты работал и на Сенчо, и на Сантиля?

– Ну, так надо было. Иначе бы он подвох учуял. А сведения я сообщал по большей части достоверные. Нет, иногда врал, конечно, но осторожно, чтобы не попасться. Во всяком случае, меня ни в чем не заподозрили.

– А много таких, как ты? Ну, тех, кто на обе стороны работает?

– Не знаю, – ответил Зирек. – Я вообще ничего не знаю, кроме того, что мне говорят. Тот, кто ничего не знает, ничего и рассказать не сможет, верно?

– Поэтому ты и стал коробейником, чтобы Эркетлису сведения сообщать?

– Нет, коробейником я был и прежде. Меня сначала Леопарды завербовали, точнее, один из осведомителей встретил меня в Хесике и предложил работать на Сенчо. Хорошие деньги обещал. У меня есть разрешение на торговлю от Кебина до Икета – прекрасные возможности собирать слухи и сплетни в нескольких провинциях. Ну, я и согласился, но Эркетлису весточку передал, что к Сенчо в осведомители подался. Барон все сразу понял и с тех пор… – Он осекся. – Что это? Слышишь?

Поляна находилась недалеко от тракта из Теттит-Тонильды. Зирек, следуя приказаниям Сенчо, рано утром заглянул к Домриде в «Лилейный пруд» и забрал оттуда Мерису. От Теттита они удалились лиги на три, но шли не по дороге, а через поля и деревни, а потом по лесам к востоку от Хирдо. Мерису предупредили, что коробейник поведет ее в Халькон, а потому она поначалу думала, что путь их лежит на юг, в Икет, но постепенно – по солнцу – сообразила, что идут они в другую сторону, и в конце концов прямо поинтересовалась, что происходит. Коробейник предложил свернуть в лесок – отдохнуть, перекусить и поговорить. Впрочем, Мериса предполагала, что уводит он ее не только для этого, и предвкушала немало приятных минут в обществе юноши, однако то, что он ей рассказал, повергло белишбанку в невероятное изумление.

Они настороженно прислушались. Со стороны тракта донеслись голоса и смех, шорох кустов и треск хвороста под ногами.

– Ну и что, если нас с тобой увидят? – спросила Мериса. – Подумаешь, уединились в лесочке…

Коробейник не ответил, скользнул к деревьям, всмотрелся в даль и вернулся.

– Пятеро парней и пара упряжек с волами. Я их прежде здесь не встречал. Ну, они уже уехали.

– Чего ты испугался?

– В нашем деле никогда не знаешь, кто за тобой следит и по чьему приказанию, – объяснил он, усаживаясь рядом с Мерисой. – Сенчо никому не доверяет. А Эркетлис мне доверяет, хотя я с ним ни разу не встречался.

– Правда, что ли? – удивилась Мериса.

– Ага, – кивнул Зирек. – Такие, как я, никогда со знатными хельдрилами лично не встречаются – это слишком опасно. Мы все больше с гуртовщиками новостями обмениваемся, с лавочницами в нижнем городе, с лесорубами – с кем велено, с тем и заводим разговор. Обмениваемся условным сигналом, ну вот, например, Келинна и Бакрида. Люди все больше незнакомые, один раз увидимся – и все. Так что хоть с Эркетлисом я и не встречался, приказы от него получаю исправно.

– А как ты думаешь, много двойных осведомителей на Сенчо работает? Ну, чтобы наоборот: вроде как они хельдрилам помогают, а на самом деле – верные прислужники Леопардов.

– Наверняка таких тоже хватает.

– А кто Энка-Мардета выдал?

– Не знаю, – вздохнул Зирек. – Только это лишний раз доказывает, что никому верить нельзя. Сенчо либо кого-то подослал к Энка-Мардету, либо у него был свой личный интерес избавиться от племянника Сенда-на-Сэя.

– Ты знаешь, что мне делать велено? – спросила Мериса, нежась на солнышке.

– Да, – усмехнулся он. – Говорят, ты в своем деле мастерица.

– Верно говорят. Да я и сама не прочь была к старому вернуться, недотеп с дороги в чащу заманивать. Мне обещали вольную дать, если узнаю, что Эркетлис задумал.

Зирек обнял ее и поцеловал в плечо:

– Что ж, сейчас у тебя выбор такой: либо ты останешься с моим приятелем в Хирдо… Только помни, рано или поздно тебя начнут искать. Хочешь рискнуть – дело твое. Мой приятель Кальтон тебе поможет скрыться. Либо…

– Что?

– Либо остаешься со мной. Если наш план провалится, то я тебя первой убью и сам заколюсь, чтобы под пытки не попасть. Но если Оккула не подведет, то у нас все получится. А самое трудное начнется потом. – Он вздохнул. – Ну, как по-твоему? Хватит в тебе злости?

– Еще как хватит! – воскликнула Мериса. – Я этих Леопардов ненавижу лютой ненавистью. Когда Латто повесили, он долго умирал, болтался у дороги, с ног до головы мухами облепленный. Так мучился, бедняжка! – Она сжала кулаки. – А Юнсемиса? Была у Сенчо такая рабыня… Он ее выпорол и продал, он…

– Ш-ш-ш, успокойся. Понял я, понял – ты их всех ненавидишь. Значит, согласна со мной пойти? Все лучше, чем на Сенчо в Хальконе работать. Вдобавок, как только ты ему станешь не нужна, он от тебя избавится – нет, не так, как обещал. Не видать тебе от него вольной, и не надейся.

– А как мы все это устроим? – спросила Мериса. – Я даже не представляю…

– У нас все продумано, – ответил Зирек. – Через несколько дней будет новогодний праздник. В Беклу со всех провинций стекаются толпы народу. Если сможем за два дня туда добраться, как раз в самую толчею попадем. У меня есть разрешение на торговлю в верхнем городе. Дераккон устраивает праздничные гуляния у озера Крюк, мы туда проберемся и…

– Что?

– Нет, больше я пока не скажу. Тот, кто ничего не знает, ничего и рассказать не сможет. Сантилю я доверяю, приказания его получил, вряд ли он меня на смерть посылает.

– Но как же мы из верхнего города ускользнем? Выход ведь только один, через Павлиньи ворота.

– Этого я тоже пока не скажу. Запомни одно: из города мы выберемся, иначе бы я не согласился. – Он положил руки на плечи Мерисе, повернул ее лицом к себе. – Если тебе боязно, то сразу признавайся, винить тебя никто не будет. Может, тебе и впрямь лучше остаться в Хирдо, с моим приятелем. Там безопаснее.

Мериса порывисто вскочила, не сводя глаз с Зирека:

– Значит, вы и правда собираетесь его убить? И я могу помочь? Своими глазами увидеть, как этот грязный боров дух испустит, дерьмом изойдет, кровью захлебнется… – Она, тяжело дыша, прикусила костяшки пальцев.

– Погоди, это ты слишком размечталась, – улыбнулся коробейник. – Времени у нас не будет зрелищем наслаждаться, придется побыстрее ноги уносить. Вижу, что затея тебе нравится…

– А помнишь, что я тебе у Сенчо предлагала? – вскричала Мериса. – Ну, когда ты чернокожей рабыне глиняную кошечку подарил?

– Забудешь такое, как же! – ответил Зирек.

– Так вот, сегодня нам торопиться некуда, и без кеприса твоего я обойдусь.

Он сжал ее в объятиях. Мериса торопливо схватилась за тесемки своего одеяния, но Зирек успел к ним первым.

– Да, да, я пойду с тобой, – зашептала она, опускаясь на разостланную накидку. – Конечно пойду! Ах, ты готов…

Чуть погодя она перевела дух и удовлетворенно потянулась:

– Помнишь, как Оккула нас остановила? Я тогда так разозлилась, чуть ее не растерзала… Знаешь, как я тебя хотела?!

– Помню, помню, – ответил Зирек. – Как бы то ни было, сейчас все зависит от Оккулы.

– Ох, боюсь я ее, – вздохнула Мериса. – Она колдунья, сам знаешь.

– Верно, колдунья. Ее потому туда и послали, что есть в ней какая-то неведомая волшебная сила. Ах, как ни жалко, но пора собираться, к ночи надо до Хирдо дойти, отыскать местечко на постоялом дворе. Сезон дождей кончился, путников много.

Мериса помогла ему вскинуть короб на плечо.

– Да, вот еще что, – добавил Зирек. – Все, что у меня есть, теперь и твое тоже. Из Беклы я без тебя не уйду. Главное, ты меня не обманывай, и я с тобой по-честному обойдусь.

На следующий день Майя с Мильвасеной отправились во дворец Баронов, где их ждал Эльвер-ка-Виррион с друзьями. Само пиршество устраивал не сын маршала, а Саргет, состоятельный виноторговец, который приятельствовал со многими Леопардами и, по слухам, с готовностью ссужал их деньгами. Видно было, что ради пира он не поскупился, и все вокруг свидетельствовало о его богатстве и прекрасном вкусе. Один из дворцовых залов сверху донизу завесили новыми тканями, выкрашенными в различные оттенки зеленого. В это время года цветов было мало, но Саргет расставил повсюду кадки с папоротниками и увил колонны гирляндами плюща, которые постоянно обрызгивали водой хорошенькие девочки, наряженные в костюмы певчих птиц, так что вокруг приятно пахло свежей зеленью. Сам Саргет встречал гостей у входа; каждому вручали бронзовый чеканный кубок, изготовленный гельтскими мастерами и наполненный отменным йельдашейским вином. Когда все собрались, хор исполнил прекрасный гимн, приветствующий наступление весны, сочиненный по случаю праздника самим Саргетом. (Впоследствии этот гимн стал излюбленной застольной песней, часто звучавшей на пирах.) Гости восхищенно заахали и захлопали в ладоши. Хор удалился, но музыканты – лучшие в империи – остались и весь ужин развлекали присутствующих негромкими мелодиями. Саргет, несмотря на то что был ростовщиком и торгашом, обожал музыку и сам был неплохим киннаристом, хотя над ним за это и посмеивались – умение играть на музыкальных инструментах считалось уделом рабов и специально обученных исполнителей.

Виноторговец очень удачно выбрал время для пиршества – в тот самый день Дераккон, по обычаю, торжественно возвестил об окончании сезона дождей с огромных бронзовых весов на Караванном рынке и объявил, что ритуальная встреча благой владычицы с богом Крэном состоится через два дня, по случаю чего будут проведены празднества в нижнем и в верхнем городе. Все жители Беклы, даже нищие и рабы, обрадовались предстоящим торжествам; гости, собравшиеся на пир У-Саргета, пребывали в прекрасном расположении духа. Виноторговец, осознавая важность происходящего, перед началом ужина лично провел церемонию примирения двух соперников, добивавшихся благосклонности одной и той же красавицы. Юношам предложили выпить вина за здоровье друг друга, принести клятву в дружбе и верности, увенчали гирляндами живых цветов, а потом вручили факелы и предложили сжечь охапки сухого тростника, надписанные «Дожди» и «Раздор».

Гости разразились одобрительными восклицаниями. Майя, смеясь и звонко хлопая в ладоши, заметила Неннониру, стоящую чуть поодаль, и робко ей улыбнулась. Шерна радостно бросилась к Майе и обняла ее.

– Ах, и ты здесь, малышка! – прошептала Неннонира и оглядела Майю с головы до ног. – Ха, не такая уж и малышка! Хорошо, что твой мерзкий хозяин тебя отпустил!

Они немного поболтали, прохаживаясь по зале. Похоже, Неннонира, как Сессендриса, решила, что, раз уж невольница стала любимицей Леопардов, к ней стоит относиться получше. Майя представила Неннонире свою спутницу Мильвасену. Шерна сразу же поняла, что перед ней не простая рабыня, а девушка знатного рода. Майя, оглядев гостей, сообразила, что других невольниц среди приглашенных нет.

В дальнем конце залы Эльвер-ка-Виррион беседовал с Саргетом, одетым в роскошное алое одеяние, на котором серебряной нитью были вышиты сцены охоты. Заметив трех девушек, собеседники направились к ним. Неннонира, знакомая с виноторговцем, не замедлила похвалить изысканное убранство залы. Саргет учтиво поблагодарил ее и заговорил с Майей, восхищаясь ее нарядом из тонкого вишневого шелка, с облегающим лифом, расшитым сверкающими бусинами из горного хрусталя. Едва Майя упомянула, что она родом с озера Серрелинда, Саргет начал рассказывать, как ездил охотиться в Тонильданский лес. Для Майи, никогда прежде не покидавшей родной деревни, Тонильданский лес был так же неведом, как дильгайская пустыня, но девушка прилежно кивала, улыбалась, широко распахивала глаза и ахала. В общем, Саргет счел ее совершенно очаровательной, как и обещал ему Эльвер-ка-Виррион.

Тем временем Майя усиленно прислушивалась к беседе Эльвер-ка-Вирриона с Мильвасеной. Дочь хальконского барона всегда говорила негромко, поэтому до Майи долетали только отдельные фразы: «В Хальконе?» – «Ни за что бы не поверил…» – «… уверяю вас, мой отец ничего об этом не знал…».

Майя с тревогой подумала, что Мильвасена, похоже, забыла о строгих предупреждениях Теревинфии или не придала им значения.

Вскоре гости стали рассаживаться за столы. Майя увлеченно рассказывала У-Саргету о забавных песенках, которыми мирзатские рыбаки приманивали рыбу, однако внезапно осеклась, с удивлением услышав смех за спиной, – смеялась Мильвасена, идя по залу под руку с Эльвер-ка-Виррионом.

– И как, под заклинания рыба лучше ловится? – полюбопытствовал виноторговец.

– Что? Ах да, говорят, косяками идет… – Она оглянулась, но заметила только, как мелькнули витые серебряные шнуры на одеянии Эльвер-ка-Вирриона, впрочем маршальского сына заслонила какая-то высокая светловолосая шерна, напомнившая Майе Сессендрису.

– Может быть, ты нам споешь какую-нибудь волшебную песенку? – попросил Саргет и повел Майю к столу. – Мы так редко слышим простые деревенские напевы… Вдобавок здесь, в Бекле, они звучат совсем иначе, чем на берегах озера Серрелинда.

– Боюсь, мой господин У-Саргет, петь я не умею, – с улыбкой ответила Майя. – Да и слова уже забыла. Вот если бы мне в озере искупаться, то наверняка бы сразу все вспомнила…

– Что ж, купание в озере нетрудно устроить, – заметил виноторговец. – Крюк здесь рядом…

– Добрый вечер, – прозвучал за спиной голос Байуб-Оталя.

Майя не приметила уртайца среди гостей, и ей прежде не приходило в голову, что он знаком с Саргетом, однако виноторговец приветствовал Байуб-Оталя с дружеской теплотой и радушием. Простое серое одеяние уртайца украшало тяжелое серебряное ожерелье немыслимой красоты – каждое звено изображало заросли камышей, подернутое рябью озерцо, ивы над водой, стайку рыб, водоплавающих птиц…

– Такую цепь в Бекле носить опасно, – заметил Саргет, осторожно коснувшись ожерелья.

– Такой больше нигде на свете нет, – улыбнулся Байуб-Оталь.

– Несомненно, – кивнул виноторговец. – Это фамильное украшение?

– Отец заказал его для моей матери.

– О да, я о ней наслышан. Жаль, что увидеть не довелось. Кстати, – спохватился Саргет, – вот та самая девушка, о которой вы Эльвер-ка-Вирриону говорили. Видите, он свое обещание сдержал, расстарался.

– Да, я ему очень благодарен. И вам тоже. Между прочим, ваш гимн был прекрасен. Впрочем, боюсь, здесь его мало кто способен оценить по-настоящему. Но простите, вас уже гости заждались.

И в самом деле, все вокруг с нетерпением ждали, когда Саргет займет свое место за праздничным столом. Виноторговец отвесил Майе учтивый поклон, будто знатной госпоже, и удалился, оставив ее с Байуб-Оталем.

Майя украдкой вздохнула, с трудом сдерживая раздражение. Теревинфия сказала, что их с Мильвасеной пригласил на пиршество Эльвер-ка-Виррион, и ни словом не упомянула уртайца. Впрочем, вряд ли она подозревала, что тот будет присутствовать на пиру. Жаль, что Оккулы здесь не было, – подруга наверняка сообразила бы, в чем дело.

Майя разочарованно поняла, что Эльвер-ка-Виррион пригласил ее вовсе не для собственного удовольствия, а по просьбе Байуб-Оталя, которого она должна прельстить. Ах, если бы только Неннонира знала, что Майе гораздо приятнее исполнять прихоти «мерзкого хозяина», чем проводить время в обществе надменного, язвительного уртайца, который обращался с ней как с высокородной госпожой – наверняка потому, что женщины из знатных семейств им брезговали. Однако же, для того чтобы заручиться благоволением Кембри, Майе требовалось выполнить его приказание и каким-то образом соблазнить Байуб-Оталя.

– Ах, мой повелитель, неужели меня пригласили на пиршество по вашей просьбе? – осведомилась она с милой улыбкой.

– Надеюсь, тебе здесь понравится, – ответил Байуб-Оталь. – Если честно, я пиров не люблю, но Саргет – один из немногих моих друзей в Бекле, поэтому отказать ему я не смог. Вдобавок твое общество доставляет мне удовольствие.

– Я не обману ваших ожиданий, мой повелитель.

К Майе легко вернулось радостное, праздничное настроение. Великолепные яства и вина, роскошная обстановка, приветливое отношение Неннониры и других шерн убедили Майю в том, что все кругом восхищаются ее красотой – за исключением уртайца, но даже это больше не вызывало в ней раздражения. Она решила, что бедняга просто не умеет обращаться с женщинами, однако, как и всем остальным мужчинам, ему льстит внимание красавицы, пусть и рабыни. Майя прониклась к нему сожалением и решила вести себя приветливо – не только ради Кембри, а из врожденного добродушия.

Время от времени она поглядывала на соседний стол, где рядом с виноторговцем сидели Эльвер-ка-Виррион и Мильвасена. Дочь хальконского барона с отрешенным видом внимала восторженным речам маршальского сына и вежливо, но кратко отвечала на его беспрестанные вопросы и замечания. Очевидно, ее манеры привели Эльвер-ка-Вирриона в восторг. Юноша, не обращая ни на кого внимания, старался во всем угодить Мильвасене и несколько раз был вознагражден ее робкой улыбкой.

«Ну конечно, она теперь среди своих», – неприязненно подумала Майя, ощутив легкий укол ревности, однако мимолетное раздражение быстро испарилось в царящей вокруг атмосфере праздника.

На этом пиршестве Майя впервые начала понимать разницу между хорошим вкусом и показной, кричащей роскошью. В тонильданской глуши она об этом не задумывалась, а теперь ей бросился в глаза контраст между убранством пиршественной залы и обстановкой в доме верховного советника. Здесь, во дворце Баронов, Майю поначалу поразило отсутствие роскошных шпалер, резной мебели, скульптур и всевозможных дорогих безделушек, переполнявших особняк Сенчо. Внезапно Майя задумалась, заметит ли верховный советник пропажу одного из множества ценных предметов, наверняка попавших к нему из имущества поверженных врагов. С наслаждением вгрызаясь в жареную утиную ногу, она решила, что Теревинфия, должно быть, продает вещи без ведома хозяина. Пиршественная зала, напротив, была обставлена с необыкновенным изяществом, отражавшим тонкий вкус Саргета. Очевидно, виноторговец не кичился своим богатством, а пытался создать для гостей атмосферу величавой красоты и гармонии. Майя запоздало сообразила, что сдержанность – не обязательно признак бедности. Зеленые драпировки на стенах и влажная зелень папоротников и плюща – не важно, дорогие или дешевые, – служили прекрасным фоном для роскошно одетых гостей, оттеняя и черно-алый абшай Эльвер-ка-Вирриона, расшитый серебряным шнуром, и темно-синее платье Неннониры, и изысканное ожерелье Байуб-Оталя.

Вдобавок о разнице между Сенчо и Саргетом напоминало и еще одно, почти забытое Майей удовольствие – музыка. В особняке верховного советника о музыке даже не вспоминали – так не думают в темном подвале о звездах на небе. Разумеется, Сенчо мог позволить себе нанять отличных музыкантов, однако ему это не приходило в голову – он не любил и не понимал музыку, но вовсе не потому, что был рожден в нищете; к примеру, Зуно или даже Таррин, внезапно разбогатев, обязательно бы услаждали свой слух всевозможными мелодиями. Постепенно Майя начала понимать, почему многие с презрением относятся к Сенчо, хотя вынуждены его страшиться и выказывать ему почтение, приличествующее сану верховного советника.

Майя улыбалась и с детской непосредственностью развлекала уртайца, то мягко подшучивая над ним, то рассказывая какие-то истории (искусство вдумчивой беседы было ей неведомо), но все время прислушивалась к протяжным переборам киннары и негромкому ритмичному бою барабанов, сопровождаемому заунывным плачем флейт. Звуки метались под потолком залы, будто ласточки над темной водой. В воображении Майи возникло озеро в лесной чаще, напев флейт солнечными лучами скользил между деревьями, а тихие переливы зерды и дерланзеля казались далеким шелестом листвы. Печальный палтешский роган до слез растрогал Майю. Байуб-Оталь тоже поддался очарованию музыки и тихонько отстукивал ритм по столешнице, а потом с понимающей улыбкой посмотрел на свою спутницу. Она удовлетворенно улыбнулась – оказывается, ему очень легко доставить удовольствие – и ласково коснулась плеча уртайца.

Майя мельком взглянула на Мильвасену и невольно поразилась ее тонкой, нежной красоте. Дочь хальконского барона с почтительным вниманием слушала Эльвер-ка-Вирриона, и в некогда унылом взгляде огромных темных глаз сквозило некоторое оживление. Юноша умолк, и Мильвасена с улыбкой кивнула, ответив что-то на его замечание. Майя прежде считала девушку необщительной и замкнутой, но лишь теперь сообразила, что в невольничьих покоях Мильвасене было не с кем и не о чем разговаривать, да и постигшие ее несчастья не располагали к задушевным беседам. Сейчас, в более привычной обстановке, она словно бы вернулась к прежней жизни, старалась не выказывать своего горя и держалась с достоинством, подобающим девушке знатного рода.

Не сказать, что такая перемена в поведении Мильвасены донельзя обрадовала Майю, особенно учитывая, что Эльвер-ка-Виррион всецело увлекся дочерью хальконского барона и совершенно не обращал внимания на свою златокудрую богиню. Впрочем, на душе у нее потеплело, – похоже, беды не сломили Мильвасену, она по-прежнему способна наслаждаться жизнью, а значит, у них с Майей есть хоть что-то общее.

Майя улыбнулась и, забыв обо всем, отдалась на волю музыки. От удовольствия она зажмурилась и, чуть приоткрыв рот, задержала дыхание. Мелодия доставляла ей чисто физическое наслаждение, и Майя непроизвольно начала раскачиваться ей в такт и согласно закивала, а потом раскинула руки, словно бы благодаря богиню, ниспославшую людям такую благодать. Гости за соседними столами переглянулись и с улыбкой посматривали на простодушную и непосредственную красавицу; какой-то мужчина даже заглянул в ее кубок и с понимающей усмешкой приподнял бровь.

Ужин приближался к концу. По бекланскому обычаю гости стали подниматься из-за столов и выходить из залы – кто бродил по коридорам дворца, кто гулял по западной веранде, откуда открывался вид на городские стены и далекие горы Палтеша в догорающих лучах заката. Впрочем, многие остались сидеть, коротая время за приятной беседой с шернами или слушая музыку. Между столами сновали рабы, разнося блюда со сладостями.

Все это время Эльвер-ка-Виррион не прекращал разговаривать с Мильвасеной. Его друзья собрались вокруг Саргета и, памятуя о его репутации степенного и благоразумного торговца, наперебой предлагали ему написать музыкальное сопровождение для керы и пытались выведать, чем еще он их собирается развлечь. Саргет, будучи человеком взыскательным, не хотел, чтобы его пиршество превратилось в разнузданную оргию, потакающую вкусам таких людей, как Кембри и Сенчо, но в то же время желал сохранить свою популярность среди молодых Леопардов, а потому с улыбкой отделывался обещаниями, уверял юного Шенд-Ладора, сына коменданта крепости, что Неннонира желает с ним поближе познакомиться, и всячески отшучивался. Тут к Саргету подошел Байуб-Оталь и что-то шепнул на ухо.

Виноторговец поспешно поднялся и вышел с уртайцем в коридор. Приятели Эльвер-ка-Вирриона, недовольные вмешательством постороннего в их разговор, с досадой переглянулись. Чуть погодя Саргет с Байуб-Оталем возвратились в пиршественную залу и подошли к музыкантам. Мелодия стихла. Майя открыла глаза и недоуменно тряхнула головой, словно очнувшись ото сна.

Фордиль, прославленный на всю империю киннарист, выслушал У-Саргета, понимающе закивал и обернулся к барабанщикам, будто проверяя, понятно ли им желание хозяина. Майе стало любопытно, что они сейчас исполнят. «Наверное, противному Байуб-Оталю захотелось какой-то уртайской музыки, вот он их и остановил», – раздраженно подумала она и внезапно покраснела, сообразив, что музыканты смотрят на нее. Она смущенно отвела взгляд, но тут к ней подошел Байуб-Оталь, и к ним обратились взоры всех гостей.

– У-Саргет просит тебя станцевать для нас, – сказал уртаец.

От неожиданности у Майи перехватило дух, и она изумленно уставилась на Байуб-Оталя.

– Я предупредил Фордиля, что ты будешь танцевать сенгуэлу, – с улыбкой добавил он.

«Да он надо мной издевается!» – подумала Майя.

– Играет он гораздо лучше киннариста из «Зеленой рощи», – продолжил Байуб-Оталь. – А залу для твоего выступления подготовят.

Майя ошеломленно огляделась: под наблюдением У-Саргета два раба тщательно выметали пол.

– Ах, мой повелитель, я… умоляю вас, я не смогу… пожалуйста, скажите ему…

– Эльвер-ка-Виррион пригласил тебя на пиршество по моей просьбе, – надменно, едва шевеля губами, процедил Байуб-Оталь. – Мы с У-Саргетом желаем, чтобы ты для нас станцевала.

Неожиданное высокомерие уртайца так резко отличалось от его дружелюбного поведения за ужином, что Майя пришла в ярость. Если только мечта Оккулы сбудется и подруги станут знаменитыми бекланскими шернами, то первым делом Майя сведет счеты с этим хладнокровным уртайским ублюдком. Подумаешь, сын барона! Сцепив зубы, она решила показать, что ее ничем не проймешь, беспрекословно поднялась из-за стола, с нарочитой почтительностью поднесла ладонь ко лбу, повернулась и, чуть ли не чеканя шаг, направилась к музыкантам.

– У-Фордиль, я рабыня, и денег у меня нет, – сказала она киннаристу, подобрав юбку и опускаясь на колени рядом с ним. – Я умоляю вас о снисхождении и обещаю, что не забуду вашей доброты.

Седовласый Фордиль с отеческой улыбкой кивнул юной красавице:

– Не волнуйся, мы тебя не подведем и не обидим. Ты сенгуэлу будешь танцевать?

– Да.

– И сельпи, и риппу? Весь танец, с начала до конца?

Майя кивнула.

– А ты справишься? Если нет, ничего страшного – я господ уговорю. Мало ли что тебе приказали. Лучше хорошо сделать то, что умеешь, чем весь танец испортить.

– Нет, я всю сенгуэлу станцую, – решительно заявила Майя.

– Что ж, мы будем молить Леспу о помощи, юная сайет, – улыбнулся Фордиль.

Майя наклонилась к нему и поцеловала щетинистую щеку:

– Благодарю вас, У-Фордиль. Я вас никогда не забуду – вы первый меня сайет назвали.

Один из барабанщиков потуже затянул шнуры вокруг корпуса жуа и поглядел на Майю:

– Сумеешь платье быстро скинуть?

– Да, не беспокойтесь, – вздохнула Майя.

Она встала, вышла на середину пола, повернулась к Саргету и замерла в ожидании фриссора – особого знака, позволявшего бекланским танцовщицам и певицам начать выступление. Фриссор наделял любую исполнительницу, даже рабыню, неимоверным могуществом – она становилась полновластной хозяйкой зала, требовала нужного ей освещения и костюмов, повелевала музыкантами и могла настоять, чтобы неугодных ей зрителей вывели из помещения. На празднестве дождей главная танцовщица Флелы получила фриссор от Дераккона, а Эльвер-ка-Виррион дал этот знак Оккуле перед исполнением легендарного танца бесстрашной охотницы. И вот Саргет с милостивой улыбкой повел левой рукой перед собой, а Майя важно выступила вперед, подозвала двух рабов, объяснила им, что надо сделать, и замерла, дожидаясь, пока не расставят лампы, так чтобы одна часть середины залы была ярко освещена, а другая скрывалась в сумраке.

Гости, прослышав, что сейчас начнется выступление, торопливо возвращались в пиршественную залу; некоторые рассаживались по местам, некоторые стояли в дверях, чтобы незаметно ускользнуть, если танец им не понравится. Майя улыбнулась, жестом велела Шенд-Ладору и его спутнице отойти чуть дальше и с восторгом обнаружила, что они беспрекословно выполнили ее приказ. Надо же, значит фриссор и ее наделил могуществом?!

Внезапно Майя ощутила, что Леспа, сама милосердная Леспа, владычица снов и сердечных тайн, благосклонно взирает с небосклона на свою верную прислужницу, и молча склонила голову, вознося молитву богине. Затем она раскинула руки в стороны – и глухо, мерно застучали барабаны жуа, начиная вступление к сельпи.

Леспа, простая смертная, юная деревенская красавица, вприпрыжку отправилась в лес по зеленым весенним лугам. Росистая трава щекотала босые ступни, там и сям пестрели цветы, кое-где попадались островки непросохшей грязи. Девушка, обиженно надув губы, остановилась обтереть испачканные пятки – сначала одну, потом другую, – увидела неподалеку желтый полураспустившийся цветок, сорвала его и воткнула за ухо. Тело ее изнемогало от неутоленного желания, сгорало от неразделенной страсти – возлюбленный Леспы, юный кузнец Балтис, ушел на войну.

В самые первые минуты танца Майя поняла намек, скрытый в словах Байуб-Оталя о том, что Фордиль играет лучше киннариста из «Зеленой рощи». Она и не подозревала об истинном мастерстве музыканта. Отрывистые аккорды киннары странным образом предвосхищали Майины движения, не следовали за ней, а, наоборот, звали ее за собой, как если бы она изображала музыканта для зрителей, преломляла и отражала звуки чудесной музыки в зеркале танца.

Вот из рощицы выпорхнул кайнат, сверкая золотисто-пурпурным оперением в ярких солнечных лучах, и девушка, прикрыв глаза рукой, зачарованно следила за его полетом. Потом, спохватившись, Леспа направилась к опушке, где в зарослях жерухи журчал ручеек.

Танцуя первую часть сельпи для Оккулы, Майя всегда разделяла грусть неведомой девушки, вынужденной проводить в одиночестве самое восхитительное время года – весну, когда природа пробуждается от зимней спячки. Танцовщице важно было изобразить всю глубину этого чувства, по контрасту с последующим представлением. Мучимая одиночеством девушка печалилась посреди буйства весенних красок – протяжные звуки киннары и еле слышные всхлипы барабанов жуа подчеркивали проникновенную грусть этого образа.

Однако вступительную часть танца пора было заканчивать. Леспа нагнулась, сорвала стебель жерухи, пожевала его, потом растянулась на траве, нежась под солнцем, поковыряла в зубах прутиком, поймала лягушонка, посадила его к себе на ладонь – и выпустила обратно в ручей. Барабанщик, искусно следуя движениям Майи, передал всплеск воды быстрым, резким ударом бронзового наперстка по выдолбленному леку. Леспа вздрогнула, будто от неожиданности. Зрители одобрительно рассмеялись, оценив не только шутку, но и мастерство исполнителей. Чуть погодя девушка встала, высвободила подол из цепких плетей шиповника, перелезла через изгородь и вошла в лес – Майя скрылась в сумраке неосвещенной половины залы.

Почти сразу же – Фордиль стремился держать зрителей в напряжении, а потому не стал затягивать переход к следующей части танца – ритм музыки сменился; киннара умолкла, по зале разнеслась быстрая легкая дробь леков. Теперь Майе предстояло перевоплотиться в Шаккарна, который весной тайком сбежал из небесного дворца богов, чтобы побродить по земным лугам и лесам. Он был еще далеко, еле слышные шаги постепенно приближались, напряжение и тревога зрителей все возрастали, и тут, будто по заказу, два масляных светильника замигали и погасли. В зале воцарилась мертвенная тишина, только дробно перестукивались два лека, будто раскатистое эхо вторило топоту копыт по каменистому склону холма.

Оккула рассказывала Майе, что иногда танцовщица исполняет роль Шаккарна в маске с рогами, так что бог предстает перед зрителями так же явно, как Леспа. Однако такое выступление нарушает древние традиции сенгуэлы, тонды и других ритуальных танцев. «Понимаешь, банзи, – объясняла подруга, – хорошенькой девчонке легче исполнять роль Леспы и надевать маску Шаккарна, но это не настоящая сенгуэла. Искусная танцовщица перевоплощается в Шаккарна, заставляет зрителей видеть не себя, а нечто иное». Именно так Оккула исполняла танец отважной охотницы на празднестве дождей, когда Ка-Ротон заколол себя призрачным ножом.

Наконец появился Шаккарн: черный силуэт скользил между темными стволами-колоннами, получеловек-полузверь оглядывался по сторонам, принюхивался, запрыгивал в ручей и тут же выскакивал на берег, стряхивая капли воды с косматой шерсти; вот Шаккарн оскалился, облизнул губы, как пес, мимоходом потерся о пень – и внезапно исчез, так же неожиданно, как и появился, только зацокали, удаляясь, бегущие шаги. Пересвисты флейт звучали испуганным птичьим хором. Смутная тень растворялась в зыбком сумраке, только посверкивали в темноте круглые глаза и влажно поблескивала слюна на толстых губах – Шаккарн заметил что-то на лесной опушке, восторженно засопел и ящерицей юркнул в густые заросли.

Майя быстро и бесшумно перебежала вдоль затемненной стены залы на освещенную сторону; как только похотливый Шаккарн исчез в лесу, на опушке показалась красавица Леспа, собиравшая хворост. Время от времени девушка останавливалась, слушая заливистые трели зеленушки в чаще. Вот Леспа подошла к темному лесному озерцу, попробовала ногой прохладную воду…

Звонкие переборы киннар зажурчали струями ручья. Майя гибким движением скинула с плеч вишневый шелковый наряд, который с легким шелестом упал на пол; обнаженная Леспа ступила в озерцо и обхватила себя руками, ежась от холода. Пол пиршественной залы стал прозрачной водой, что дошла девушке до плеч; под ногами скользили камни на дне озера. Леспа набрала воды в горсть, плеснула в лицо, рассмеялась и встряхнула головой. Майя знала, где она сейчас, – у водопадов на озере Серрелинда.

Зрители сполна насладились прелестным зрелищем, рожденным в воображении Майи. Да, ее многие видели нагой – Сенчо, Кембри, Эльвер-ка-Виррион, Эвд-Экахлон, Рандронот… но сейчас она являла свою наготу сразу восьмидесяти зрителям. Перед Фордилем и его музыкантами Майя скрыла волнение под напускной смелостью, убеждая себя, как солдат перед боем, что никуда не денешься, повеление придется исполнить. Теперь же, в танце, она нашла усладу. Майя украдкой поглядывала из-за воображаемых струй на зачарованных зрителей, ощущала свою власть над ними и думала: «Я – Леспа, владычица сокровенных грез!» Ее нагота стала не просто соблазнительной приманкой для юношей, а величайшим откровением богини, трепетным и благоговейным.

Восторг кружил голову. Эту часть выступления нередко затягивали, оскорбляя богиню тщеславным самолюбованием, – именно об этом предупреждала Оккула. Но Фордиль снова пришел на помощь Майе. Ах, вот бы нырнуть еще разок, еще чуть-чуть поплавать, понежиться на песчаной отмели… Но нет, музыка торопила и звала за собой, требовала повиноваться богине, продолжать рассказ. Вот из леса к озерцу неторопливо вышел круторогий козел Шаккарн, беззаботно пощипывая траву. «Вы только поглядите! – говорила музыка. – Такого козла свет не видывал: белоснежный, с длинной шелковистой шерстью, острые рога изогнуты лирой, гладкие копытца отливают бронзой…» Леспа замерла в озерце, удивленно разглядывая чудесного зверя, который беспечно бродил по берегу, обрывая нежную молодую листву с кустов, а потом осторожно, с великой робостью, подошел к воде напиться. Леспа тихонько приблизилась к берегу, оперлась ладонями о песок, выбралась из озера и уселась на солнышке рядом с козлом.

Все в зале видели перед собой великолепное животное – не только потому, что его изображения украшали стены храмов по всей империи, и не потому, что его образ был запечатлен в умах и снах каждого из присутствующих, но потому, что бог въяве предстал перед Леспой на берегу лесного озера. Девушка – нагая и мокрая, в сверкающих капельках воды – потянулась к нему и нежно погладила крутой бок козла, кротко стоявшего у воды, потом обвила руками его шею и потерлась щекой о козлиное ухо.

Постепенно Леспа сообразила, что волшебное создание перед ней – мужеска пола… Ах! Она испуганно вскочила, изумленно округлив глаза и приоткрыв рот, и отбежала подальше, сгорая от стыда; однако чудесный козел не двинулся с места. Внезапно Леспа поняла, что в ней самой вспыхнуло тайное желание и что она… Майя застыла, опустив глаза и дрожа от сдерживаемого напряжения. Наконец она чуть заметно улыбнулась и неуверенно сделала шажок вперед, к тому, кого сама невольно призвала.

Майя передавала нарастающее возбуждение Леспы так, как учила Оккула, – с бесстыдством, подобающим спутнице бога, потому что, по словам подруги, «стыд богиням неведом, на то они и богини». Под ее откровенными прикосновениями Шаккарн сначала отстранился, а затем прильнул к ней, а она, смеясь, встала и поманила его за собой в чащу. Некоторые зрители парочками, не выдержав накала страстей, тихонько выскользнули из пиршественной залы, ища уединения.

Майя, снова скрывшись в темноте, столкнулась с непредвиденным затруднением: ей предстояло изобразить любопытную старуху, но как? Она осталась совершенно нагой, поблизости не было слуг, которые помогли бы ей с одеждой. В суматохе даже Фордиль не вспомнил об этой части сенгуэлы. Что делать? Ни в коем случае нельзя провалить выступление! Майя раздраженно хлопнула ладонью по стене и ощутила под пальцами мягкие складки – Саргет велел задрапировать пиршественную залу зеленой тканью.

Квадратные отрезы, локтей семь или восемь длиной, с петлями по углам, развесили внахлест на колышках, вбитых в щели каменной кладки. Майя приподнялась на цыпочки, сняла кусок ткани и завернулась в него с головы до ног. Барабаны жуа начали отбивать неровный, шаркающий ритм неуверенной старческой походки – бум-та-та-та, бум-та-та-та! – и на освещенную часть залы, прихрамывая, вышла старуха.

Старая карга с неприкрытым любопытством и завистью поглядела в чащу, передернулась от возмущения и торопливо похромала в деревню, где созвала своих товарок, чтобы отправиться в лес и изловить бесстыдницу, – все это Майя изобразила сочно и емко, с преувеличенной комичностью, будто на ярмарке в Мирзате; так простолюдины насмехаются над собой. Она так увлеклась, что добавила некоторые излишние штрихи: вот старуха в спешке вляпалась в навозную лепешку и брезгливо отскочила. Зрители дружно рассмеялись. Итак, деревенские кумушки двинулись к лесу. В это время две киннары начали риппу – повсеместно известную песнь Шаккарна, гимн кроткой Леспе, смиренно подчинившейся буре сокровенных страстей. Гости, ладонями отбивая четкий, резкий ритм, снова посмотрели на тускло освещенную середину залы, ожидая увидеть Леспу, укрывшуюся в чаще со своим божественным спутником.

Однако Майя, по праву, данному ей фриссором, поднялась на помост за спинами зрителей и улеглась на огромном столе, усыпанном гирляндами цветов. Она пылко сжимала невидимого любовника в объятиях, корчилась в пароксизме страсти, раздвинув согнутые в коленях ноги, и внезапно вскрикнула – единственный изданный ею звук за все представление. Гости ошеломленно обернулись и подались вперед. Майя выгнулась дугой и беспомощно откинула голову; в тусклом свете ламп золотистые пряди разметались по столу.

Теперь сами зрители невольно превратились в жителей деревни – грубые невежи, сплетники и дряхлые старики явились разрушить неземное блаженство, грязными руками раздавить хрупкие крылья бабочки, стереть с них волшебную пыльцу. При виде беснующейся толпы Леспа закрыла лицо ладонями, повернулась и соскользнула с широкой столешницы в темноту.

По традиции сенгуэла завершается изображением божественного перевоплощения Леспы и ее вознесения на небеса, что обычно достигается разными способами, в зависимости от индивидуального стиля танцовщицы и доступных ей средств. Иногда Леспа невозмутимо проходит между гостями к лестнице и, поднявшись по ней, покидает зал; иногда дети в прелестных нарядах возводят ее на украшенный рогами облачный престол среди звезд. Впрочем, ничего подобного у Майи сейчас не было, а Фордиль мог помочь ей только своим искусством, той музыкой, что, должно быть, звучит на небесах, услаждая неземными гармониями слух богов. Майя, следуя зову сладостной мелодии, поднялась, сияя от счастья («Благо есть чему радоваться», – мелькнула у нее мысль), и уверенно начала невесомое восхождение на ровном полу помоста. Леспа, став богиней, вознеслась над деревьями – Майя раздвинула невидимые ветви, – затем проплыла в облаках и наконец достигла сверкающих звездных островов, где протянула руку своему божественному любовнику Шаккарну, принявшему истинное обличье, где животное начало совмещалось с некогда человеческой сущностью. И вот Леспа, окруженная чуть слышным шепотом киннар и вздохами флейт, раскинула руки и склонила голову в благословении, еженощно даруя вещие сны простым смертным. В этой позе Майя застыла посреди стола, глядя на восхищенных зрителей. Музыка смолкла.

В пиршественной зале воцарилась тишина, потом гости стали чуть слышно перешептываться.

– Кто это? – громко спросил Саргета какой-то мужчина в ярко-синем одеянии.

Эльвер-ка-Виррион оглядел гостей и воскликнул:

– Это Майя с озера Серрелинда!

– Майя! Майя! – восторженно подхватили присутствующие.

– Майя! – разнесся по зале радостный хор голосов.

– Майя! – снова выкрикнул Эльвер-ка-Виррион и воздел руку в традиционном приветствии победителя.

Шенд-Ладор и его приятели с громкими криками бросились к помосту и опустились на колени у стола. Гости взметнули над головами ладони, растопырив пальцы в знак безоговорочного одобрения.

Майя пришла в крайнее замешательство и боялась даже улыбнуться или посмотреть по сторонам. К концу своего выступления она полностью погрузилась в забытье и не отдавала себе отчета в том, что на нее смотрят. Она, будто заигравшийся ребенок, полностью перевоплотилась в Леспу и даже видела, как с ее пальцев срываются радужные снежинки снов и, кружась, летят на спящую землю. Майя не забыла о зрителях, а словно бы вознеслась над ними, подобно истинной небожительнице, ощущая присутствие богини, – такие мгновения не зависят от искусности и мастерства исполнителя, а ниспосланы божественной благодатью. Разумеется, Майя осознавала, где находится, но во время танца все, что окружало ее, приобрело странный, фантасмагорический вид и теперь лишь постепенно принимало знакомые, привычные очертания. Гости шумно выражали свой восторг ее выступлением, а обнаженная Майя стояла на столе и не знала, что делать дальше. Сойти на помост, одеться и попросить вина? Нет, это будет неприлично. Она стояла не двигаясь и лихорадочно соображала, как достойно завершить выступление.

Тут ей на помощь пришел Саргет, тонкий ценитель искусства, который понял, в чем заключается основная трудность. Не обращая внимания на слугу, стоявшего у входа с вишневым одеянием Майи, виноторговец торопливо вышел из пиршественной залы и вернулся с роскошной шубой. Потом Саргет взобрался на стол, приветственно помахал гостям и, завернув Майю в меха, помог ей спуститься на помост и вывел в коридор.

Саргет проводил Майю в отдельные покои и, рассыпавшись в похвалах, удалился, оставив ее в одиночестве. Майе еле хватило сил на робкую улыбку – она даже не стала любопытствовать, что еще он задумал.

Чуть погодя Неннонира принесла Майино вишневое платье.

– Ты не представляешь, что там происходит! – сказала шерна. – Они все от тебя без ума. Не один, а целых сорок похотливых козлов – настоящих, не воображаемых. Вдобавок от богов лиголя не дождешься, а эти сейчас любые деньги заплатят. Только придется тебе поторопиться, а то шерны тоже в раж вошли, своего не упустят.

– Шерны? – изумленно прошептала Майя.

– Неужели ты не знаешь, что женщин подобные зрелища возбуждают больше, чем мужчин. Каждая воображает себя на твоем месте, жаждет всем головы вскружить. Ах, но ты была великолепна! Где ты этому выучилась?

– У Оккулы. Просто так, чтобы не скучать.

– Правда? Майя, ты по-настоящему одаренная танцовщица! Нельзя, чтобы твой талант зря пропал. Я с удовольствием тебе помогу… – Она замялась. – Впрочем, как же я тебе помогу, если ты в невольницах у этого гнусного борова? Он знает, на что ты способна?

– Да я и сама не знала! – рассмеялась Майя. – Нет, он ничего не знает. Ему же все равно.

Неожиданно Майе вспомнилась косоглазая уртайка Чийя – они с Оккулой познакомились у Лаллока. Интересно, что с ней стало? Вряд ли ей повезло… Вообще-то, странно жалеть, что сама Майя попала в неволю к верховному советнику Беклы, – правду говорят, все познается в сравнении.

– А чья это шуба? – спросила Майя, чтобы сменить тему разговора, – вряд ли Неннонире хотелось обсуждать Сенчо. – Такая красивая!

Поднявшись, она скинула с плеч роскошные меха и стала одеваться.

– Моя, – ответила шерна. – Я ее Саргету для тебя дала. Мне ее подарил владыка Кебина, когда я к нему в гости приезжала. Восемь тысяч мельдов стоит.

– Восемь тысяч! – ахнула Майя.

– Видишь, как хорошо править провинцией: все налоги тебе платят. Не бойся, малышка, ты далеко пойдешь, будет и у тебя такая шуба, даже лучше. Давай я тебе одеться помогу. Вот, гребешок возьми, выйдешь к гостям во всей красе. Кстати, с кем это ты на пир пришла? Очень красивая девушка. Она тоже у Сенчо в невольницах?

– Да, он ее вместо Мерисы взял.

Неннонира помолчала, ожидая продолжения, но Майя ничего больше объяснять не стала.

– Видно, что не из простых, – вздохнула шерна. – Наверняка знатного рода. Что, отец у нее разорился?

– Не знаю, она не говорила, – соврала Майя, не желая навлечь на себя гнев Теревинфии.

– Ах, не знаешь… – недоверчиво протянула Неннонира. – Очень уж она Эльвер-ка-Вирриону понравилась, он весь вечер от нее не отходит, хотя Саргет специально для него шерну пригласил. Повезло твоей подруге, – завистливо заметила она. – Впрочем, сейчас ей везение совсем не помешает.

В дверь постучали. Майя, бесправная невольница, привыкла к бесцеремонным вторжениям, а потому на стук не отреагировала.

– Войдите! – пригласила Неннонира.

В дверях показался Байуб-Оталь и слуга с кувшином вина и подносом фруктов. Майя оторопела, забыв о правилах приличия. Неннонира с улыбкой вскочила и провела уртайца в покои.

– Ах, мой повелитель, вы пришли поздравить Майю? Или хотите прежде всех успеть? – осведомилась шерна. – У-Саргет мне сказал, что танцевала она по вашей просьбе. Так вы знали о ее талантах?

– Она станет великолепной танцовщицей, – невозмутимо ответил Байуб-Оталь. – Со временем. – Он подошел к столу, налил вина и вручил кубки девушкам. – Ей еще учиться и учиться.

– В таком случае, мой повелитель, ей есть чем гордиться, – сказала Неннонира, не желая перечить уртайцу. – Ваша похвала дорогого стоит. Среди моих знакомых нет таких, чье мастерство сравнилось бы с Майиным выступлением.

Байуб-Оталь не ответил. Неннонира поспешно пробормотала какие-то извинения и удалилась.

Майя продолжала расчесывать золотистые кудри, облаком окутавшие ее обнаженные плечи, и пыталась представить, как именно странный уртаец выразит ей свою страсть, ведь он наверняка пришел именно ради этого. Иначе зачем ему было просить ее танцевать сенгуэлу? Очевидно, он хотел убедиться в правоте своих впечатлений после первого танца Майи в «Зеленой роще». Майя хотя и не считала его особо привлекательным, но все же преисполнилась благодарности: ведь именно Байуб-Оталю она обязана своим невероятным успехом, а дальше – кто знает? Что ж, даром что он весьма далек от земного воплощения Шаккарна, она расплатится с ним сполна, искренне отдаст ему свою красоту и свое тело. Майя так упивалась торжеством, что совсем забыла о тайном поручении Кембри, и с радостью ожидала возможности разделить ложе с уртайцем. Ах, у нее было чему научить бедолагу! Его постигли такие страшные несчастья, да еще и эта рука изувеченная… Нет, Майя ему ни за что не откажет! Свои утехи он заслужил.

Байуб-Оталь молча смотрел на нее – не прикоснулся к плечу, не попытался поцеловать. Вот если бы он склонился к ней, тогда Майя коснулась бы его щекой и… Глупенький, ничего-то он не умеет. Он что, язык проглотил? Мог бы уже и придумать что-нибудь.

Майя обернулась. Байуб-Оталь сидел на скамье, опершись спиной о край стола, и задумчиво смотрел на кубок с вином. Непохоже, чтобы он волновался или не знал, что сказать. Встретившись взглядом с Майей, уртаец улыбнулся, кивнул и пригубил вина.

– Готова?

– Да, мой повелитель, – недоуменно ответила Майя, встала и крутанулась на месте, колыхнув складками юбки. – Вы меня дожидаетесь? Так я уже давно готова! – Она поспешно села рядом с ним на скамью. – Мой повелитель, я не знаю, как вас благодарить! Когда вы велели мне танцевать, я очень испугалась, но вы… Вы ведь знали, да?

– Видишь ли, мне не хотелось упускать такую редкую возможность… Фордиля трудно заполучить…

– Ах, музыканты великолепно играли! Я даже не представляла, что… а барабанщики!

– Кстати, я заплатил его обычную ставку – столько он от шерны получает.

Майя, решив, что лучшего случая ей не представится, бросилась Байуб-Оталю на шею и попыталась его поцеловать, но он отвернулся.

– Благодарю вас, мой повелитель! Вам понравилось? Правда? Я очень старалась!

– Да, Шаккарна ты неплохо станцевала… – Он помолчал и добавил: – Признаюсь, я не учел, что для роли старухи тебе наряд понадобится, но ты очень ловко с этим справилась.

– Вы так добры ко мне, мой повелитель! Я вам так благодарна! Чем мне отплатить за вашу доброту?

– Учением… – Он пожал плечами и умолк.

Майя изнывала от неутоленного желания. Неужели она воспылала страстью к загадочному уртайцу? Да какая разница! Ей нужен был мужчина – любой. Нет, он! Да, он, только он. Ну же!

Она опустила кубок на стол и уселась Байуб-Оталю на колени. Он не шевельнулся, тогда Майя одной рукой обвила его шею, а свободной рукой нащупала его ладонь и притянула к груди.

– Ах, мой повелитель, добрее вас на свете никого нет! Честное слово! Ах, давайте куда-нибудь уйдем…

Он рассеянно отвел руку:

– Вообще-то, я хотел отвезти тебя… нет, не домой, домом это назвать нельзя. Ну, туда, где ты живешь.

– Домой, мой повелитель?

– Видишь ли, в пиршественной зале тебя ждет целая толпа, все наперебой предлагают тебе деньги… Кстати, вот лиголь Саргета – я специально у него попросил, чтобы тебе возвращаться не пришлось. Надеюсь, твоя сайет будет довольна. А о твоей подруге Эльвер-ка-Виррион позаботится.

Майя вскочила. Байуб-Оталь тоже поднялся со скамьи.

– Не пришлось возвращаться? – переспросила Майя. – Что вы такое говорите, мой повелитель?

– Во дворе тебя екжа дожидается.

Майя раздраженно схватила бронзовый кубок и швырнула его к дальней стене. Кубок со звоном откатился в угол.

– А если я захочу остаться?

Байуб-Оталь поднял кубок с пола и поставил на стол.

– Ты хочешь сидеть одна, в этих покоях?

– Нет, я хочу вернуться к гостям, в пиршественную залу! – капризно воскликнула Майя.

– А я этого не желаю.

– Ну и что? Зато я желаю!

– Я тебе сегодня уже объяснял, что Эльвер-ка-Виррион пригласил тебя на пиршество по моей просьбе. Не давай маршальскому сыну повода жаловаться твоей сайет на строптивую рабыню.

Майя подошла к окну и, чуть не плача от обиды, всмотрелась в ночь, залитую лунным сиянием. Ясно было, что Байуб-Оталь останется глух к просьбам невольницы. Что же ему от нее нужно? Ради чего он ее так оскорбил? Чего он добивается?

– Как вам будет угодно, мой повелитель, – наконец произнесла Майя. – С вашего позволения, я поеду к верховному советнику одна – здесь недалеко, всего четверть лиги, а в верхнем городе вполне безопасно.

– Я принесу твою накидку, – ответил Байуб-Оталь и вышел.

Оставшись в одиночестве, Майя устало закрыла глаза, оперлась на край стола и без сил опустилась на колени.

– О Крэн и Аэрта, заклинаю вас, накажите его! О Леспа, выжги ему сердце! О Шаккарн, ниспошли ему страшные муки!

Тут она сообразила, что стоит на коленях в луже пролитого вина. Вдобавок наверняка все ее мольбы напрасны – она не жрица, боги ей не ответят, да и проклятия она насылать не умеет. Ах, сегодня она чуть-чуть насладилась властью – а потом он пришел и все испортил!

– Быть желанной… – вслух произнесла Майя. – Быть желанной – вот в чем власть. Вот в чем сила, пострашнее целого воинства. Ах, если когда-нибудь… если я когда-нибудь этого добьюсь, то его не пощажу! Уничтожу!

38

Храм Крэна

Ранним утром Дераккон, в церемониальном черном с золотом одеянии главы Леопардов, вместе с немногочисленной свитой стоял на помосте у Синих ворот. С обеих сторон вздымались наклонные крепостные стены, образуя своего рода воронку, откуда мощеный тракт уходил на восток, за городские ворота, к перекрестку торговых путей из Теттит-Тонильды и Икет-Йельдашея.

Хотя брусчатку и сбрызнули водой, пыль покрывала Дераккона с головы до ног, набивалась в рот и в нос. Верховный барон вот уже полчаса торчал на помосте, провожая тонильданский и бекланский полки: в поход к Вальдерре выступили три тысячи воинов. Как только дожди поутихли, войска подтянулись в столицу, где несколько дней запасались провиантом и необходимым снаряжением. После этого маршал Кембри объявил общий сбор на Караванном рынке; полки нужно было как можно скорее вывести из Беклы, чтобы не вызывать извечных раздоров между горожанами и солдатами – драки, увечья и убийства, кражи и изнасилования. Как обычно, солдат провожали рыдающие подруги, гордые родители, сгорающие от зависти младшие братья, а также мрачные трактирщики, лавочники и проститутки, которым успели задолжать бравые вояки. Маршал осмотрел полки, произнес краткую речь и вывел войско из города через ближайшие ворота.

Дераккон решил, что провожать войска должен не только маршал, но и сам верховный барон, однако на Караванный рынок приходить не стал, чтобы не утратить главенствующего положения, а потому предпочел дождаться полков у Синих ворот. Несмотря на пыль и некоторое общее неудобство, Дераккон остался доволен – солдаты приветствовали его радостными выкриками, а вдобавок удалось поговорить со многими старшими командирами и военачальниками.

По всеобщему убеждению, Дераккон был слабым правителем и большой властью не обладал, однако славился честностью и благоволил народу. Солдаты хорошо понимали, что в предстоящей кампании от верховного барона не будет никакого толка, и все же считали, что он, как и полагается доброму властелину, совершает достойный поступок, провожая войска.

Поспешность, с которой полки выводили из столицы, объяснялась еще одной причиной – именно на этот день назначили проведение весеннего праздника, встречу нового года. Кембри намеревался выступить в поход на день раньше, но ему пришлось дожидаться продуктовых обозов. Войска следовало убрать из города до начала празднеств, иначе порядка не обеспечить. В последние три дня из провинций в столицу приехало множество гостей; в нижнем городе уже царило столпотворение, и хозяева постоялых дворов, где бесплатно разместили солдат, жаждали обзавестись настоящими посетителями, чтобы не упустить выручки. С точки зрения властей, войска очень вовремя отправлялись в поход.

На время выхода полков доступ в город через Синие ворота закрыли. Как только последние шеренги тонильданского полка вышли за пределы города и повернули на север, а потом на запад, путники, собравшиеся под крепостными стенами, ринулись к воротам.

Дераккон не предполагал такого развития событий; верховному барону не пристало возвращаться во дворец в толчее, среди паломников и гуртовщиков, а толпа надежно перекрыла дорогу в город. Дераккона сопровождали всего несколько приближенных, поэтому он послал за отрядом из тридцати человек под командованием тризата и теперь стоял на помосте, глотая пыль, поднятую бесконечным потоком путников.

Дераккон стал верховным бароном потому, что его всегда заботила участь простого народа. Вот и сейчас, с высоты помоста, он вглядывался в людей, тянущихся в Беклу на празднество. Перед ним, словно на картине, проходили усталые путники со всех концов империи и из дальних, неведомых стран.

Вот с плетеными корзинами на головах шли рыночные торговки, из тех, что ежедневно сновали между городом и сельскими усадьбами на берегах Жергена, в семи лигах от столицы, закупая фрукты и овощи. Вот кебинский птицелов, в шапке, украшенной яркими перьями, нес клетки с певчими птицами; Дераккон заметил, что некоторые из пташек издохли, не выдержав неволи или тягот пути. Вот важно шествовали три седобородых старца в одеяниях с эмблемой Саркида; проходя мимо помоста, они отсалютовали верховному барону своими посохами. Косматые дильгайцы, с серебряными кольцами в ушах и с кинжалами за поясом, что-то громко распевали, размахивая кожаными бурдюками; вот худощавый юноша в наряде коробейника заботливо поддерживал свою прихрамывающую спутницу, хорошенькую темноволосую белишбанку. «Оба очень усталые, – рассеянно подумал Дераккон. – Наверное, всю ночь шли». В облике девушки сквозило что-то знакомое, но верховный барон так и не вспомнил, где ее видел.

Четверо невольников тащили на плечах носилки, в которых восседал Борден, богатый гельтский торговец железом. Дераккон окликнул его и пригласил подняться на помост. Мужчины обменялись приветствиями, и верховный барон начал расспрашивать купца о сроках поставок железа из Гельта – на время мелекрила торговля замирала, хотя из Беклы в предгорья Гельта вел мощеный тракт протяженностью двадцать лиг. У ворот все так же шумела толпа – паломники с Ортельги и из Халькона, ремесленники и купцы из Икета и Теттита, с верховьев Жергена и невесть откуда еще; со спутниками и поодиночке; разносчики пирогов и сластей, лекари и знахари, бродячие актеры, писчие и музыканты, торговцы ножами, стеклом, костяными иглами и дешевыми украшениями, любители ярмарочных балаганов и просто любопытные, которые пришли на праздник или полюбоваться Тамарриковыми воротами. Все те, кто заранее не озаботился ночлегом, будут спать на улицах города.

Наконец Борден, почтительно приложив ладонь ко лбу, спустился с помоста и отправился восвояси. На Дераккона внезапно накатила усталость; он почувствовал себя дряхлым старцем, оторванным от кипения жизни. «О Крэн, как же меня все это измучило, – подумал он. – Вот уже семь лет бьюсь, лишь бы на месте удержаться…» Когда-то он был полон сил и уверенности в себе, стремился быть справедливым правителем, свергнуть засилье богачей, улучшить жизнь простого народа… Может быть, даже избавиться от рабства. Вот только его благие намерения ни к чему не привели: так добросердечная, но глупая старуха завещает свое состояние беднякам, однако им ничего не достается – всё прибирают к рукам мошенники и плуты. Сподвижники Дераккона – Кембри, Сенчо, Форнида, Лаллок – извратили его славные замыслы, насмеялись над его возвышенными устремлениями. Кому из простолюдинов пошли на пользу годы правления Дераккона?

Он задумался о своей жене, дочери саркидского барона. Они сыграли свадьбу двадцать восемь лет назад, и супруга прилежно исполняла отведенную ей роль спутницы правителя Беклы в обществе, где сама мысль о браке считалась нелепой и старомодной. Оба сына Дераккона служили в армии – один на берегах Вальдерры, другой – в новой крепости Дарай-Палтеша. Неожиданно он вспомнил юную золотоволосую красавицу из Тонильды, которую недавно в его присутствии расспрашивал и запугивал Кембри, – бедной девочке, без семьи и без друзей, приходится влачить убогое существование наложницы, которую вдобавок заставляют заниматься осведомительством. Может, ей и повезет выбраться из вечной нищеты, но заслуги Дераккона в этом нет.

Верховный барон уныло размышлял, долго ли он продержится у власти. В его возрасте поздно искать славы – или смерти – на поле брани, да и выглядеть это будет глупо, годы берут свое. А еще двадцать лет повиноваться Кембри и Сенчо – хуже заточения в темнице. Нет, отпущенный ему век следует прожить с честью.

Откуда-то справа донеслись резко отданные приказы, послышался топот марширующих ног: в Синие ворота входил отряд, посланный проводить верховного барона в верхний город. Солдаты древками копий расталкивали людей, освобождая дорогу. Тризат подошел к помосту, взглянул на Дераккона и отсалютовал ему, прижав правую руку к сердцу:

– Мой повелитель, простите, но отсюда пора уходить. Мои люди долго толпу не удержат.

– Спасибо, – ответил Дераккон. – Я готов.

В особняке верховного советника все готовились к весеннему празднику. Сенчо, раздраженный предстоящим утомительным путешествием через нижний город (хотя до храма Крэна было не так уж и далеко), угрюмо лежал в бассейне и жаловался Теревинфии, что вместо обеда и прочих удовольствий ему придется сносить долгие нудные церемонии.

Разумеется, невольниц на службу в храм Крэна не допускали, но Сенчо не мог обходиться без слуг, а потому Майе с Оккулой велели пройти вслед за его носилками до храмовых ворот, дождаться окончания обрядов и проводить верховного советника домой.

На весенний праздник и бекланские вельможи, и провинциальная знать наряжались в традиционные костюмы, чопорно, будто на свадьбу, украшая одеяния эмблемами и символами своих высоких чинов. Правила приличия требовали, чтобы рабы одевались скромно и держались как можно незаметнее. Впрочем, так было принято в дни правления Сенда-на-Сэя и его предшественников. В последнее время жители верхнего города перестали относиться к празднеству с должным почтением; ритуальные обряды и храмовые церемонии хотя и неукоснительно соблюдались, но из приобщения к священным божественным таинствам превратились в своеобразную имперскую традицию. Знатные и могущественные особы посещали храмовый праздник только потому, что их отсутствие вызвало бы недовольство простого люда.

Отступлениям от традиционной манеры одеваться тоже не придавали особого значения, а те, кого тревожили такие нарушения пристойности, хранили свое мнение при себе, дабы их не сочли людьми косными и старомодными. Вдобавок никто не посмел бы упрекнуть могущественного и злопамятного верховного советника в отсутствии вкуса или благочестия из-за того, что одеяния его рабынь были вызывающими. Оккулу нарядили в простое белое платье из тонкой шерсти ажурного переплетения, сквозь которое весьма откровенно проглядывало черное тело. Майино одеяние – традиционный костюм служанки – было сшито из тончайшего голубого шелка и с подчеркнутым неприличием облегало фигуру девушки.

Теревинфия отправила невольниц в парилку за теплыми полотенцами для Сенчо.

– О круторогий Шаккарн! – шепнула Оккула Майе. – Только покажись в таком наряде у Тамарриковых ворот, паломники к тебе так и прилипнут.

– Думаешь, тебя не заметят? – шутливо спросила Майя, встряхивая согретое паром полотенце и складывая его в корзину.

– Да они от тебя глаз оторвать не смогут, – ответила чернокожая рабыня и серьезно добавила: – К тому же сегодня я под защитой Канза-Мерады. Помнишь, что я тебе говорила? – Она многозначительно посмотрела на Майю. – Ты меня любишь, банзи?

– Ты же знаешь.

– Тогда не забудь вечером на пиршестве все делать так, как я тебе говорю. И лишних вопросов не задавай! Нет! – Оккула предостерегающе воздела розовую ладонь. – Не спрашивай, говорю! Просто помни, что я тебя люблю и никогда не обману.

Она подняла корзину с полотенцами и вышла из парилки.

С помощью невольниц верховный советник оделся, и его вынесли в малый обеденный зал. Теревинфия, опустившись на колени, в традиционной форме изложила смиренную просьбу покорной рабыни Дифны в связи с окончанием пятилетнего срока услужения. Дифна выступила вперед, пала ниц перед Сенчо и уведомила его о своей готовности заплатить требуемую сумму за вольную. По бекланскому обычаю хозяин, отпуская рабыню на свободу, благодарил ее за службу, предлагал ей кубок вина, дарил скромный подарок и желал успеха на новом поприще, после чего она покидала дом (часто в сопровождении заранее приглашенного поклонника) и либо становилась шерной, либо выходила замуж.

Сенчо, не утруждая себя подобными церемониями, велел Теревинфии пересчитать деньги, утомленно закрыл глаза и, почесываясь, отправил Мильвасену за сосудом для испражнений, чтобы справить нужду перед выходом в нижний город, после чего раздраженно отпустил Дифну.

Еще недавно Майя сгорела бы от стыда, если бы ее заставили прилюдно показаться в таком откровенном наряде. Однако люди стыдятся не самих себя, а того, что о них подумают или скажут другие. Вдобавок глубина этих чувств целиком зависит от уверенности в себе и положения в обществе. Несколько месяцев назад Майя, в своем единственном платье, сидела с Таррином в мирзатской таверне, пила вино и со смущением ощущала на себе восторженные взгляды местных рыбаков. Ах, как быстро все изменилось! Теперь она прекрасно знала, как жители столицы относятся к любимице важных господ: пока ей уделяют внимание и осыпают щедротами, все, даже самые бедные, согласятся с оценкой власть имущих и не поставят в укор низменное происхождение, наоборот, восхитятся успехом красавицы, не задумываясь о том, что ее роскошные наряды и драгоценности приобретены за счет податей, под гнетом которых стонет простой народ. Впрочем, едва такая любимица утратит расположение могущественных богачей, на нее тут же обрушится людская злоба. Однако же пока Оккула и Майя наслаждались тем, чего мало кто мог себе позволить.

Майя понимала, что ей следует держаться со скромностью, приличествующей юной наложнице, и не выказывать ни заносчивости, ни тщеславного высокомерия, чтобы не обзавестись врагами. Пусть себе всякие сапожники, ткачи и горшечники глазеют на нее из своих мастерских, пусть мечтают о ней как о недосягаемой роскоши. Их желания и мечты совершенно не имеют значения. А вот при встрече с Сессендрисой или Неннонирой нужно вести себя скромно и застенчиво, всеми силами выказывать благодарность за нежданные почести и похвалы и ни в коем случае не фамильярничать с теми знатными господами, которые либо наслаждались ее телом, либо видели ее танец во дворце Баронов.

В то утро Павлиньи ворота распахнули настежь; стражники никого не выпускали из нижнего города без особого позволения. Впрочем, желающих не находилось: приближался полдень и все жители устремились к Тамарриковым воротам, выстраивались вдоль улиц, чтобы посмотреть, как на храмовую церемонию шествуют знатные господа из верхнего города. Вдоль крутого спуска улицы Оружейников, на Караванном рынке и на Аистином холме толпились простолюдины из тех, на чье прибытие в столицу недавно взирал Дераккон с помоста у Синих ворот.

С обеих сторон мощеной дороги, по которой должна была двигаться процессия вельмож, выстроили стражу. От Павлиньих ворот до Караванного рынка стояли солдаты йельдашейского полка, а дальше, от Аистиного холма до самого храма Крэна, замерли отборные гвардейцы верховного барона, так называемая Зеленая стража: высоченные бравые воины в сверкающих шлемах и блестящих кольчугах поверх зеленых кожаных дублетов.

Белые каменные дома с плоскими крышами сияли в ярких лучах полуденного солнца; искрился даже сам воздух. Люди в толпе восторженно переговаривались и восклицали при появлении важных особ, старики кивали и бормотали что-то о праздниках прошлого, женщины болтали, дети визжали и тыкали пальцами, разносчики сладостей громко предлагали лакомства, городские невольники разбрызгивали воду над мостовой, чтобы дорога не пылила.

Мимо этих гомонящих, возбужденных толп, сдерживаемых солдатами, несли чудовищную, заплывшую жиром тушу верховного советника. Майя и Оккула чинно, не глядя по сторонам, шли за носилками. Шагах в ста впереди раздались радостные восклицания: там приветствовали молодых Леопардов – Эльвер-ка-Вирриона и Шенд-Ладора с приятелями, шествовавших к храму. При приближении носилок верховного советника восторженные крики смолкали.

Майя замедлила шаг на крутом спуске по улице Оружейников к Караванному рынку; неподалеку виднелась та самая лавка, где девушка обменялась шутками с учеником аптекаря по пути к особняку Эвд-Экахлона. В толпе вокруг перешептывались; Майя чувствовала на себе людские взгляды, но ответить на них не могла. «Ничего страшного, за погляд денег не берут», – напомнила она себе, изо всех сил сохраняя напускное высокомерие. Подобная чопорность была совершенно чужда Майе; девушка ощущала себя забавной зверюшкой, которая не осознает своей привлекательности для окружающих, – как павлин на лужайке или белый кот Зуно на постоялом дворе.

Носилки, покачиваясь, достигли Караванного рынка, где стояли бронзовые весы работы Флейтиля, и галереи, где за колоннами скрывался вход в «Зеленую рощу». До Майи донесся звонкий детский голосок: «Мам, посмотри, какие красавицы!» – а через минуту какой-то мужчина с тонильданским говором произнес: «А вон та, светленькая, в голубом…» Майя воспрянула духом.

На подходе к Аистиному холму носилки внезапно остановились, – видно, Сенчо распорядился. Тризат почтительно наклонился к верховному советнику, выслушивая приказания. Девушки, стоя на виду у толпы, своей красотой и недоступностью напоминали спелые плоды в огороженном саду и манили запретной усладой, так что мужчины забывали о приличиях. В нескольких шагах от Майи послышался крик: «Назад!» Она встревоженно обернулась и увидела, как солдат отталкивает древком копья крепкого парня, не сводящего с нее глаз.

– Похоже, боров наш совсем спятил, – пробормотала Оккула, не разжимая губ. – Еще чуть-чуть, и нас тут прилюдно отбастают.

Тризат жестом подозвал Майю к носилкам. Сенчо вцепился ей в руку и велел сходить в «Зеленую рощу» за охлажденным вином, но тризат сам пошел в таверну и вернулся с кувшином. Верховный советник неторопливо выпил вина и потребовал, чтобы Майя утерла ему пот с лица и плеч. Невольница повиновалась и, смущенно покраснев, вернулась к подруге.

– Что случилось? – спросила Оккула.

– Пить ему захотелось.

– И все? Можно подумать, он тебя выпорол по-быстрому.

У подножья Аистиного холма плотная толпа окружила храм Крэна. На небольшой площади, вымощенной керамической плиткой, рядом с новой статуей Аэрты стоял Дераккон со свитой баронов и военачальников из тех, что не отправились к Вальдерре или в Дарай-Палтеш. Неподалеку их жены негромко беседовали с танцовщицами Флелы. Гости, прибывавшие к храму, церемонно приветствовали Дераккона, который либо милостиво приглашал их присоединиться к беседе, либо, если они были недостаточно знатны, предлагал пройти к остальным собравшимся. В теплом воздухе витали сладкие ароматы дорогих духов, смешиваясь с запахом весенних цветов, высаженных на клумбах вокруг храма. С Аистиного холма были хорошо видны разноцветные одеяния, накидки и украшенные перьями шляпы гостей, собравшихся у храма, создавая такую завораживающую картину, что даже Оккула на миг забылась и восхищенно прошептала: «О Канза-Мерада!»

Но тут перед девушками возникло сооружение, затмевающее своим великолепием скопление богатых и знатных Леопардов. За городской стеной, на правом берегу реки Монжу, стояли прославленные Тамарриковые ворота, построенные восемьдесят лет тому назад великим Флейтилем, дедом знаменитого ваятеля. Чудесное творение спорило красотой с дворцом Баронов и Ступенями Квизо и, пока его не разрушили ортельгийцы, служило неотъемлемой частью ритуалов в честь бога Крэна. Тамарриковые ворота служили водяными часами, и даже самые придирчивые ценители прекрасного проникались их возвышенной красотой. Механизм был устроен по принципу мельничного колеса, но сказать, что это были обычные водяные часы, – то же самое, что назвать Александра Македонского простым воином.

Тамарриковые ворота окружал канал, отведенный от реки Монжу; сам островок, со ступенчатыми насыпями террас, засадили густыми папоротниками. Вода поступала через определенные отрезки времени по сложной системе протоков. Каменные стены протоков поросли густым мхом, а чуть выше на кладке синели бороды лишайников, испещренные алыми нитями спор, которые покачивались, как мириады крохотных копьеносцев, охраняя священные воды.

По берегу островка двойными полукружьями высились древние платаны, из крон которых время от времени, приводимые в движение скрытыми водяными механизмами, выглядывали лики семи богов, почитаемых в империи, – Крэна, Аэрты, Шаккарна, Леспы, Шардика, Кенетрона и неисповедимой Фрелла-Тильзе.

Таммариковая площадь была обращена к югу, где у подножья Аистиного холма раскинулся храмовый комплекс. В центре площади на круглом бронзовом пьедестале диаметром двадцать локтей был установлен солнечный диск Крэна. Посредине диска, на траве из малахита, усыпанной алыми и синими цветами из сердолика и аквамарина, возлежала бронзовая статуя бога в человеческий рост, покрытая серебряной фольгой. Гигантский стилизованный зард Крэна, украшенный чеканными изображениями фруктов, цветов и колосьев, образовывал гномон солнечных часов. Вокруг диска вилась спираль с часовыми делениями, обозначенными серебряными статуями юных дев, застывших в различных позах ритуального танца, – каждая не только отмечала определенное время дня, но и символизировала одну из двенадцати имперских провинций: Беклу, Белишбу, Халькон, Гельт, Лапан и Кебин Водоносный, Ортельгу, Палтеш, Тонильду, Урту, Йельду и Саркид Колосистый. Сама спираль представляла собой желобок в локоть шириной, и на ее вершине сидела золотая птица кайнат, покрытая пурпурным лаком; каждый час она несла яйцо – серебряный шар, который скатывался по желобку и со звоном падал в чашу, протягиваемую статуей коленопреклоненной девочки. Шесть жрецов с рассвета до заката неотрывно следили за работой сложных механизмов, чтобы не допустить расхождения в показаниях солнечных и водяных часов.

Позади, над солнечным диском, перед прямоугольником ворот в торце Тамарриковой площади, возвышались знаменитые концентрические сферы из серебряной филиграни, натянутой на гнутые серебряные прутья, – олицетворение города и небесного свода. Из Беклы, раскинувшейся посреди равнины, небосвод выглядел гигантской опрокинутой чашей, что издавна позволяло жрецам вести точные наблюдения за ходом звезд. На верхней половине внутренней сферы, диаметром пять локтей, были отмечены все основные здания и сооружения столицы: гора Крэндор и крепость, дворец Баронов, озеро Крюк и различные башни и ворота нижнего города. Нижняя половина сферы изображала Крэна и Аэрту в их божественном величии, которые бережно держали город на воздетых к небу руках. Внутреннюю сферу окружали тонкие прутья внешней сферы с ажурной серебряной филигранью, где были выложены созвездия из драгоценных камней. Внешнюю сферу вращали вручную, так чтобы положение созвездий совпадало с движением небесных светил, – это тоже требовало большого мастерства.

Резной каменный навес защищал сферы от ветра и дождей. На его пьедестале установили четыре диска, отмечавшие месяц, фазу луны, день и час. С навеса над площадью выступал тонкий бронзовый желоб на шарнире, одним концом-колотушкой упиравшийся в большой серебряный барабан на крыше. На закате жрец поднимался на крышу навеса и высыпал в желоб зерно – корм для священных белых голубей. Птицы слетались клевать зерно, желоб раскачивался под их весом, и колотушка била в барабан, давая сигнал горожанам завершать дневные труды. На крыше навеса высилась и воздушная арфа на пьедестале – ее называли Голосом Аэрты, а прорицатели истолковывали издаваемые ею протяжные звуки.

За воротами, сразу же за городской стеной, шелестела роща тамарриковых деревьев, по преданию выросших из зернышка, сброшенного с вершины Крэндора неисповедимой Фрелла-Тильзе. Само восхитительное сооружение, стоявшее в проеме городской стены, символизировало неприступность столицы.

Верховного советника внесли в храм, а Майя с Оккулой остались у входа в храмовый комплекс, с изумлением разглядывая открывшиеся им чудеса. Майя совершенно не понимала, для чего нужны все эти круги – наверняка в них крылась какая-то непостижимая волшебная сила, – но восхищенно рассматривала серебряную часовую спираль, золотисто-пурпурного кайната на самой верхушке и статую полулежащего бога. Майя хихикнула, вспомнив, в какое смущение повергла ее скульптурная группа в маршальском особняке на празднестве дождей.

– Чего смешного? – резко спросила Оккула.

– Наконец-то я поняла, почему ты всегда клянешься зардом Крэна, – с улыбкой ответила Майя.

– Флейтиль еще и не такое умеет, – сказала Оккула. – Ты знаешь, что в храме произойдет?

– Ага… ну, мне Таррин однажды рассказывал… – начала Майя и ахнула: из листвы платанов выглянуло лицо Леспы. – Ой, Оккула! – Она задрожала и едва не пустилась наутек.

– Ш-ш-ш! Ну чего ты испугалась? О Крэн и Аэрта, да ты сама Леспой недавно была – даже до меня слухи дошли, – успокоила ее подруга.

– А что это две бесценные невольницы здесь делают – в толкотне и на самой жаре? – раздался шутливый женский голос.

Подруги обернулись. К ним подошла Неннонира, в пурпурном одеянии, расшитом золотой нитью; волосы шерны, уложенные в замысловатую высокую прическу, закрепляли гребни черного дерева, усыпанные драгоценными камнями. Майя робко улыбнулась, надеясь, что Неннонира не заметила ее испуга при виде лика богини в кроне платана.

– Да вот, поджариваемся, к пиру у озера готовимся, – вздохнула Оккула. – Голову напечет, все легче будет.

– Что, вам и впрямь велели здесь дожидаться? – удивилась Неннонира.

– Если честно, нам самим непонятно, что делать, – призналась Майя. – Может, если перед самым концом сюда вернуться, никто и не узнает.

– А в храм вас не пускают?

– Мы же рабыни, – напомнила Оккула.

Неннонира с шаловливым видом огляделась и прошептала:

– Если хотите, я вас обеих внутрь проведу.

Она взяла Майю за руку и направилась к храмовой площади. Оккула недоуменно пожала плечами и пошла следом.

Каменная лестница и крытая галерея у входа, обращенные на восток, придавали храму величественный, торжественный вид. На задворках храма, как в театре, располагались многочисленные пристройки, всевозможные службы и прочие вспомогательные помещения – трапезная жрецов, кухня, залы для приема посетителей и для храмовых нужд, комнаты счетоводов, подвалы, мастерские и склады, где хранились запасные части механизмов Тамарриковых ворот, и тому подобное. Неннонира поспешно свернула на тропку у южной стены храма и, пройдя между двумя сараями, вывела своих спутниц в мощеный дворик, где с одной стороны высилась поленница дров, а с другой – груда пустых винных бочонков. На табурете у стены угрюмый смуглолицый парень, в серо-зеленом одеянии храмового раба, скоблил брильоны и швырял очистки в ведро, время от времени почесывая щетину на щеках выщербленным лезвием ножа.

– Привет, Сендиль, – сказала Неннонира, подплывая к нему в облаке сладких ароматов и шелестящих шелков. – Вот я тебя и нашла. Как дела, милый?

Паренек криво усмехнулся, хорохорясь, но ухмылка вышла жалкая.

– Все было хорошо, пока тебя не увидел. Ты чего сюда в таком виде явилась?

– Да уж не ради того, чтобы тебя помучить, – ответила Неннонира. – Правда, я не нарочно. Ох, не грусти ты так, уже недолго осталось…

– Три года, – вздохнул он. – Как по-твоему, долго это или нет?

– Может, и меньше, – сказала шерна. – Честное слово, я обо всем помню. Понимаешь, не так уж и просто нужного человека отыскать и время подходящее выбрать.

– Да? – с горечью спросил парень и сплюнул в ведро очисток. – В постели, разумеется?

– Не язви. Клянусь, я своей возможности не упущу.

Сендиль, не отвечая, глядел на Неннониру, будто узник сквозь тюремную решетку.

– Обещаю, я все улажу! – воскликнула шерна. – А еще вот, познакомься, мои подруги Оккула и Майя. Они наложницы Сенчо, бедняжки.

– О Крэн, спаси и сохрани! – охнул Сендиль. – И как он их не расплющил?

– Вот видишь, некоторым еще хуже, чем тебе. Слушай, а ты не проведешь их на храмовый обряд взглянуть?

Сендиль промолчал.

– Прошу тебя, – умоляюще протянула Неннонира.

– Нет, это слишком опасно.

– А ты постарайся. Они тебя отблагодарят.

Над городом раскатился звон гонгов, отбивающих полдень. На храмовых ступенях прозвучали фанфары.

– Так проведешь или нет? Меня друг ждет, – нетерпеливо напомнила шерна.

– Ага, друг… Человек двадцать в очередь выстроились, – хмыкнул Сендиль и повернулся к девушкам. – Ну, пойдем.

Майя с детской непосредственностью жаждала развлечений, а потому, не вслушиваясь в беседу, горячо поблагодарила Неннониру и торопливо направилась вслед за юношей через пустую кухню и вдоль коридора, вымощенного каменной плиткой.

– Ты приятель Неннониры? – спросила она, чтобы поддержать разговор.

– Когда-то был…

– Прежде чем в храм попал? – полюбопытствовала Майя.

– Сколько тебе дали? – поинтересовалась Оккула из-за спины подруги.

– Пять лет. Она не виновата, конечно… Только все равно ни слова не сказала, хотя и знала, в чем дело. Да ладно, пустое…

Майя совершенно ничего не понимала:

– Тебя сюда насильно отправили? А ты не мог… ну, не знаю – сбежать? Сюда же тысячи людей приходят, со всей империи…

– Сбежать? Ох, откуда ты такая взялась? – Сендиль остановился у окна на лестнице и вытянул руку. Тыльную сторону ладони пересекал широкий белый шрам в форме пары скрещенных копий – вздутая кожа еще не везде зажила.

– Так вот какое клеймо ставят тем, кого отправляют на принудительные работы! – ахнула Оккула, заглядывая Майе через плечо. – Я такого не видела. Больно было?

– А ты как думаешь? – раздраженно воскликнул Сендиль.

– Ничего не понимаю, – пробормотала Майя. – Значит…

– Если заклейменный не предъявит особую бирку – либо от своего хозяина, либо знак своего освобождения, – то его немедленно казнят, – пояснила Оккула. – Вот потому он и не может сбежать, банзи. Ему одна дорога – в Зерай. – Она снова повернулась к Сендилю. – Я думала, таких на гельтские рудники отправляют. Как же ты в храм попал?

– Неннонира одного из жрецов упросила. У нее повсюду знакомства. А я тут всякого успел навидаться…

Они поднялись по лестнице. Сендиль свернул налево, в длинный коридор вдоль задней стены храма, и подвел девушек к небольшой двери, из-за которой доносился приглушенный шум голосов.

– А теперь тихо! – предупредил юноша, приоткрывая дверь.

Майя неуверенно шагнула в темноту. Слабый свет шел откуда-то снизу. Сендиль взял ее за руку и повел вперед. Майя оказалась на крошечном балконе под самой крышей, в пятидесяти локтях над полом; оттуда открывался великолепный вид на внутреннее убранство храма Крэна.

В центре зала находилась круглая площадка диаметром около двадцати локтей, окруженная низким бортиком из серого, с прожилками, мрамора. По полу у самого бортика кольцом свернулся мозаичный змей с красными, зелеными и синими чешуйками, прикусивший собственный хвост. Тело змея обвивали побеги плюща, всевозможные плоды и колосья, сплетаясь в сложный повторяющийся узор. Внутри круга, на зеленом малахите, инкрустированном яркими зверями, птицами, рыбами и цветами, златобородый Крэн и венценосная Аэрта протягивали руки друг другу, повторяя мотив, изображенный на внутренней сфере у Тамарриковых ворот. Ладони богов касались прямоугольного мраморного пьедестала в два локтя высотой, установленного в самом центре круга.

Майя, завороженная многоцветной мозаикой пола, хорошо видной с высоты, не сразу обратила внимание на сравнительно скромный постамент алтаря и установленную на нем фигуру лежащего бога. Статуя удивила и разочаровала Майю – она представляла себе, что в храме Крэн будет изображен во всем блеске своего величия и мощи, в образе защитника империи, потрясающего молниями. Увы, ее неприятно поразил вид безмятежно дремлющего божества.

Высеченное из мрамора ложе покоилось на стилизованных облаках; бронзовая фигура спящего Крэна в человеческий рост отличалась от изображения бога в окружении танцующих дев на солнечном диске у Тамарриковых ворот. Обнаженный Крэн лежал на спине, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, в позе глубоко спящего человека. Неподвижное тело выглядело трупом. Вялый зард, совсем как у простого смертного, покоился в ложбинке паха, но выглядел как-то странно, внахлест покрытый узкими металлическими кольцами, будто чешуей. Прежде Майя никогда не видела изображений Крэна без венца, молний и извивающихся змей и поэтому сочла статую неподобающей – ведь бога непочтительно представлять в виде обычного человека.

Майя, Оккула и Сендиль стояли на крохотной площадке под восьмиугольным световым куполом, который покоился на перемычках и квадратных колоннах круглой галереи, опоясывающей зал. На высоте примерно в тридцать локтей в стенах были проделаны узкие окна, пропускающие в храм потоки света. Вдобавок по кругу установили восемь канделябров, по одному у колонны, – в каждом горели двадцать или тридцать свечей.

Между колоннами галереи виднелись ряды каменных сидений, ступенями возвышающихся друг над другом. Как ни странно, окон на уровне пола не было – Майя не догадывалась, что их нарочно закрыли ставнями, специально для того, чтобы привлечь внимание присутствующих к ярко освещенной статуе спящего бога в центре зала.

В зал стекались приглашенные. В проходе между колоннами появился жрец в алом одеянии, с церемониальным жезлом в руках. За ним шествовал Дераккон в сопровождении баронов и других знатных господ. Их провели мимо центрального круга к рядам каменных сидений на западной стороне галереи. Рандронот, владыка Лапана, важно уселся по правую руку Дераккона. Сенчо нигде не было, – похоже, для него отвели особое место, где верховный советник мог возлежать, дабы не переутомлять себя долгим сидением.

Жрецы деловито сновали между колоннами, озабоченно совещались у светильников и рассаживали гостей в соответствии с их знатностью и положением в обществе. Женщины сидели отдельно от мужчин. Все это время присутствующие не выказывали ни малейшего нетерпения, не шумели и не возмущались, только негромко беседовали между собой и терпеливо ждали начала церемонии.

Наконец жрецы удалились из зала. Центральная площадка опустела. Воцарилась полная тишина. Трудно было поверить, что в полумраке за колоннами сидит тысяча человек. Майя еле слышно кашлянула; неожиданно громкий звук эхом заметался под куполом и между колоннами. Вздрогнув, она испуганно присела на корточки за невысокую оградку балкона и сжалась в комок. Чуть погодя Сендиль дрожащей рукой коснулся плеча Майи, притянул ее к себе и прижал палец к губам.

В зал попарно прошествовали жрецы, разделились на две колонны и гуськом чинно прошли вдоль мраморного бортика с обеих сторон круга до тех пор, пока их кольцо не сомкнулось, потом остановились и повернулись лицом к алтарю. Верховный жрец выступил вперед.

Майя с раннего детства слышала рассказы старой Дригги о богах и богинях, но совершенно не представляла себе бекланских храмовых обрядов и ритуалов. Для нее, пожалуй единственной из всех присутствующих, происходящее казалось искренним и глубоко прочувствованным. Верховный жрец начал читать обрядовое обращение к богам, перемежаемое протяжными возгласами молящихся, поведал о потопе, обрушившемся на землю во время мелекрила, и о людских мучениях. Пока Крэн спал, жестокая зима сковала его священную империю, наслала грозные бури и затяжные ливни, окутала Беклу непроглядной тьмой. Истощенные, ослабевшие грешники тщетно взывали к богу, моля его пробудиться и вернуть земле плодородие.

Храмовая служба велась на древнем, выспреннем языке; ее начало было исполнено такой невыразимой печали, что Майя растрогалась до слез, слушая проникновенные описания страданий родного края: поля и горы, равнины, леса и луга изнемогали под сумрачной пеленой туч и бесконечными потоками дождя. Девушка с внезапным сожалением вспомнила Морку, зябнущую в хлипкой лачуге, насквозь продуваемой студеными ветрами, и топкую грязь вдоль берегов озера.

Два жреца внесли длинный железный шест с подвешенной к нему жаровней, где пылал огонь, символизируя сожжение прошлого и окончание зимних холодов. Верховный жрец преклонил колена и снова воззвал к Крэну, умоляя его восстать ото сна и вернуться к людям, но бог, не слыша мольбы, безмятежно спал на мраморном ложе.

Майя всегда чутко реагировала на развитие повествования, будь то в рассказе или в танце, и сейчас ее охватил священный ужас – не оттого, что жрецы боялись не добудиться бога, а потому, что она сознавала: Крэн вот-вот проснется. Она привыкла слушать рассказы стариков у очага, исполнять обрядовые песни и всевозможные деревенские танцы, поэтому знала, что обычно все кажущееся невозможным обязательно происходит: спесивая красавица, отвергающая ухажеров, наконец смиряется, хитроумный ловкач побеждает могучего великана, несчастный узник чудом обретает спасение, околдованный путник пробуждается от волшебного сна. Теперь она вся дрожала от еле сдерживаемого возбуждения: спящему богу начали подносить всевозможные сокровища и драгоценности. Майя понимала, что статуя каким-то невероятным образом оживет – но как? И что случится потом? Она, чуть нагнувшись, всматривалась в неподвижную фигуру: нет, не может быть, чтобы под плотным покровом сочлененного металла прятался человек.

Великолепные подношения одно за другим сменяли друг друга, жрецы подробно и дотошно перечисляли их чудесные достоинства в разнообразных, приличествующих каждому предмету песнопениях – то суровых, то унылых, то радостных и оживленных. Прекрасные мелодии вызвали в Майе желание танцевать, и она закачалась в такт гимну, восхваляющему вино, – жрецы разливали его из бурдюков в хрустальные кувшины, расставленные вокруг ложа Крэна. Бедром Майя случайно задела Сендиля и с улыбкой обернулась к пареньку – ей нравилось, что с ним можно вести себя без напускной покорности невольницы. Он облизнул пересохшие губы, положил руку ей на плечи и притянул к себе, но Майя не придала этому особого значения – воображение перенесло ее в родную хижину, где они с сестрами весело отплясывали во дворе.

Богу подносили золото, драгоценные украшения, вино, роскошные наряды, всевозможные лакомства и оружие: серебряные копья; гнутые луки, увитые золотыми шнурами; булатный меч с узорчатым клинком и рукоятью, усыпанной самоцветами; богато изукрашенный чеканный щит; запеченную козлятину, баранину и телятину. Жрецы затянули гимн, восхваляющий еду и пиршества. Аппетитный аромат жареного мяса щекотал Майе ноздри, и рот ее наполнился слюной – они с Оккулой ничего не ели с самого утра.

Наконец жрецы в отчаянии распростерлись на полу, скорбно восклицая, что Крэн сражен жестокой зимой и никогда не вернется к людям. Верховный жрец скинул с себя церемониальные одежды и, оставшись в кожаной безрукавке невольника, воззвал к жителям империи, умоляя, чтобы хоть кто-нибудь вызвался спасти страну от гибели. Откуда-то издалека донеслось скорбное пение плакальщиков, потом все звуки затихли. Тем временем свечи в галерее погасили, только из узких оконных проемов сочился тусклый свет. Бог лежал неподвижно, окруженный грудами драгоценных даров.

В воцарившейся тишине с женской половины зала раздался испуганный детский всхлип – чья-то дочь была слишком мала и впечатлительна. Внезапно массивные храмовые двери содрогнулись от гулкого стука. Верховный жрец встал, недоуменно огляделся, подобрал жезл и приказал отворить дверь. Послышалось звонкое девичье пение, и в зал вбежала очаровательная восьмилетняя девочка в венке из весенних цветов. Она остановилась посреди мозаичного пола, раскинула руки и воскликнула:

– Благая владычица! Благая владычица!

В зал попарно вошли юные девы в белых и зеленых одеяниях, с охапками благоуханных цветущих ветвей. Радостная песня возвестила, что спасение близко: спящему богу принесут в дар самую великую ценность. Каждая девушка останавливалась у распростертого на полу жреца и с участливой улыбкой поднимала его.

Ошеломленные жрецы, пересилив удивление, с надеждой взирали на счастливых и жизнерадостных дев, которые, повернувшись к восточному входу храма, приветственно вскинули руки. Верховный жрец облачился в церемониальное одеяние и почтительно преклонил колена. Призывно пропели фанфары, и в зал вошла Форнида, благая владычица.

С тех самых пор, как ее избрали наместницей Аэрты, Форнида благоразумно отринула вызывающее поведение своей юности и появлялась на людях только в исключительных случаях (именно поэтому Майя ее никогда прежде не видела). Она очень заботилась о своей внешности и к тридцати четырем годам сохранила необычайную нежность кожи и сияющие золотисто-рыжие волосы, которые так поразили Оккулу в особняке Сенда-на-Сэя. Вдобавок она обладала невероятной живостью, сквозившей в каждом движении и поступке. От Форниды исходила сила и уверенность в себе, что, вкупе с ее красотой, делало благую владычицу подлинной избранницей богов в глазах окружающих.

Внезапно Оккула испустила резкий стон. Майя удивленно посмотрела на подругу, но та лишь молча закусила губу, не отрывая взгляда от благой владычицы, замершей под аркой восточного входа.

Форнида, в белом одеянии бекланской невесты, держала в руках букет первых весенних цветов – зеленовато-белых лилий гелиан. Впрочем, уступка обычаям на этом заканчивалась. Так же как и Сенчо, благая владычица не смущалась истолковывать традиции сообразно своим вкусам. Белое платье с пышной юбкой было полупрозрачным; рукава украшали зеленые ленты, а талию обвивал широкий зеленый пояс. На золотисто-рыжих волосах покоился драгоценный венец Аэрты, усыпанный огромными аквамаринами и изумрудами, мерцающими в пламени вновь зажженных свечей. Майя еле слышно ахнула от восторга.

– Ты ее прежде не видела? – прошептал Сендиль ей на ухо.

Майя молча помотала головой.

– Это изумруды Зая, – пробормотала Оккула, подавшись вперед.

– Но венец же старинный… – напомнила Майя.

– Ну и что? Тот камень, что в самой середине, я в руках держала.

Верховный жрец и красавица начали ритуальный диалог. Кто она и откуда и по какому праву объявляет себя спасительницей империи? Звонким и мелодичным голосом, свободным от палтешского выговора, Форнида объяснила, что пришла по велению венценосной Аэрты, избравшей ее своей наместницей.

А почему она решила, что сможет разбудить спящего бога? Да потому, ответила Форнида, что в ее теле воплотилась и сейчас вещает ее устами сама богиня, владычица всего живого, которой подвластно воскрешать мертвых. Сама венценосная Аэрта явилась пробудить спящего бога с помощью самого чудесного дара на свете.

Верховный жрец, распростершись у ног Форниды, все же возразил, что вынужден исполнить свой священный долг и получить весомые доказательства подобного заявления. В ответ Форнида не произнесла ни слова. Две прислужницы приблизились к ней, взяли из ее рук букет гелиан и, расстегнув золотые застежки одеяния, почтительно разоблачили Форниду. Полупрозрачная ткань соскользнула с тела, и благая владычица осталась обнаженной, будто говоря: «О смертный, вот доказательство, которого ты требовал. Мои слова были лишь уступкой твоему невежеству».

Верховный жрец, ослепленный красотой богини и объятый священным страхом, заслонил глаза рукой и почтительно осведомился, какой чудесный дар способен пробудить спящего бога.

– Любовь, – возвестила Форнида.

Где-то еле слышно зазвучал глухой, низкий стук барабанов жуа. Жрецы удалились, а прислужницы благой владычицы направились к восточному входу в храм, негромко напевая традиционный свадебный гимн, – под этот напев невесту провожали в опочивальню. Восьмилетняя девочка еще раз погасила все свечи в храме и, воздев руки, вывела жриц из храма.

Благая владычица, оставшись наедине со спящим богом, подошла к его ложу, опустилась на колени и нежно коснулась бронзовых пальцев. Майя, зачарованно следившая за происходящим, вспомнила, как сложно исполнять подобную роль перед зрителями, но не заметила в поведении Форниды ничего неестественного и наигранного. Благая владычица наклонилась, поцеловала бога в губы и, обняв его за плечи, прильнула к нему всем телом.

Простодушная Майя едва не вскрикнула от испуга: бронзовые веки Крэна дрогнули и медленно поднялись, открыв синие радужки глаз с черными зрачками, неподвижный взгляд которых, однако же, казался живым. Торс статуи тоже зашевелился, и Форнида, вытянув руку к изголовью, уложила под плечи Крэна подушку.

Последующую церемонию невозможно было назвать распутным бесстыдством или извращением. Так племя шиллуков на берегах Белого Нила замуровывает в хижине своего одряхлевшего вождя вместе с юной девственницей, обрекая обоих на смерть от голода и жажды; так карфагеняне некогда приносили детей в жертву своему бычьеглавому богу, сжигая их на костре под громкие звуки музыки, чтобы заглушить крики несчастных; так в провинции Квилакар на юге Индии царь-жрец правит двенадцать лет, после чего на виду у своих подданных отсекает себе нос, уши, губы и детородные органы, бросает их в толпу, а затем перерезает себе горло; так крестьяне в День святого Стефана охотятся на корольков, разоряя их гнезда и убивая крошечных птиц. Размалеванный шаман, беснующийся в пляске у костра, одному представляется шарлатаном и мошенником, а другому – могущественным колдуном, который владеет искусством общения с призраками и богами. Сторонний наблюдатель сочтет непристойным то, что посвященные воспримут как символическое изображение величия бессмертных богов, которые в своем милосердии снисходят к простым смертным.

Итак, на глазах у самых знатных и могущественных жителей Бекланской империи Форнида страстно целовала бронзовую статую бога, гладила его плечи, живот и сверкающие бедра, потом, лукаво рассмеявшись, перешла к откровенным ласкам из тех, что позволяют себе любовники, разжигая свое желание. Она с таким мастерством исполняла свою роль, что у Майи перехватило дух, а лоно непроизвольно увлажнилось.

Форнида нежно поглаживала бронзовые чешуйки, искусно отлитые Флейтилем, и под ее пальцами вялый зард Крэна постепенно напрягался и набухал до тех пор, пока со слабым щелчком, слышным только ей самой, не достиг нужного размера. Благая владычица уложила себе на плечи подвижно сочлененные руки бога, плотно обвила ногами его чресла, торжествующе приподнялась и, экстатически изогнувшись, мягко опустилась на него, томными восклицаниями изображая для зрителей упоительный восторг, символизирующий духовное обновление и возрождение. Ее искусство было так велико, что на протяжении всего сокровенного представления она ни разу не выпустила из себя священное естество бога.

Майя порывисто обернулась и, прильнув к Сендилю, впилась в его губы пылким поцелуем. Теперь она наконец поняла, почему Неннонира обратилась к пареньку с просьбой провести в храм невольниц; в чем бы ни заключалось преступление юноши, шерна считала, что он достоин вознаграждения, – и Майя была не прочь доставить ему удовольствие.

– Ах, Сендиль… – прошептала она, подталкивая парня в темный угол.

– Вот и славно, банзи, – невозмутимо заявила Оккула. – Я предполагала, что одной из нас придется этим заняться, но я что-то не в настроении. А ты возьми с него вдвойне – у него все равно ни мельда за душой нет.

– Ш-ш-ш, не здесь, – пробормотал Сендиль. – Одежду испачкаешь. Чуть дальше по коридору есть каморка… только времени у нас мало, так что пойдем скорее.

Оккула с Майей прошли через двор храма и заняли свое место у ворот храмового комплекса, где Дераккон со свитой по обычаю бросали в толпу горсти мелких монет. Подруги долго стояли под палящим солнцем, дожидаясь хозяина. Наконец к ним подошел тризат и снова привел на задворки храма: Сенчо, переждав толчею и жару в покоях верховного жреца, успел перекусить и теперь потребовал, чтобы невольницы помогли ему взобраться на носилки.

Обратный путь выдался нелегким для солдат-носильщиков: мало было жары и духоты, так еще и толпы мешали, – пока Сенчо прохлаждался в обществе верховного жреца, войска, выставленные с утра вдоль дороги, уже распустили, и тризату приходилось все время отгонять с пути зевак. Однако же верховный советник подремывал на подушках и особого нетерпения не выказывал, только велел Оккуле задернуть занавески носилок и оставить его в покое. Добродушный тризат, ободренный сонливостью Сенчо, поспешно протянул Майе свою накидку под предлогом того, что роскошное платье следует уберечь от пыли. Майя с радостью завернулась в предложенное одеяние – на нее и без того слишком часто заглядывались прохожие.

– Ну и как тебя отбастали? – шутливо осведомилась Оккула, взбираясь на крутой холм следом за носилками.

– Прекрасно, – отрезала Майя, раздраженная жарой и уличной пылью. – И нечего тут злорадствовать. Мне парнишку жалко стало, он там как в тюрьме томится. Истосковался по вольной жизни.

– Похоже, не он один, – с горечью заметила Оккула. – Ты прямо вся жаром изошла, будто кошка на крыше, на эту мерзкую гадину глядючи.

Майя хотела съязвить в ответ, но искоса взглянула на подругу и прикусила язык: Оккула с трудом сдерживала слезы. Майя взяла ее за руку, поцеловала ладонь:

– Прости меня, милая. Ты ее ненавидишь, да?

– Еще бы! – воскликнула Оккула. – Она моего отца убила…

– Ш-ш-ш! Тише, услышат!

– Попомни мои слова, банзи, в один прекрасный день я… – Оккула, сглотнув слезы, торопливо прикусила пальцы. – Семь лет! Семь лет, а душа Зая так и не…

– Ах, успокойся, прошу тебя. Ты сама не своя, да еще солнце так и жарит. Ну вот мы и к Павлиньим воротам подошли. Поскорее бы домой, в бассейне искупаться, правда? Может, Сенчо позволит передохнуть… А то вечером на пиршество у озера придется идти. Как ты думаешь, может… О великий Крэн! Оккула! Погляди, там Мериса! Наша Мериса! И коробейник с ней – тот самый, что к нам приходил… как его? Зирек! Вон же они, из ворот выходят.

– Банзи, похоже, тебе солнце голову напекло. Откуда здесь Мерисе взяться? Ее же продали невесть куда!

– Нет, это точно Мериса была. Они с Зиреком уже ушли, но я своими глазами видела…

– Да заткнись ты! – процедила Оккула и умоляюще поглядела на подругу. – Банзи, молчи и ни о чем меня не спрашивай. Лучше расскажи мне про свое озеро в Тонильде, о Таррине, да о чем угодно, только вопросов не задавай, ладно?

Майя обиделась и не ответила. Носилки внесли в арку Павлиньих ворот; вместе с Сенчо в верхний город направлялись и другие знатные господа в сопровождении невольников.

– Банзи, – чуть погодя начала Оккула.

Майя замурлыкала мелодию гимна, восхваляющего вино.

– Банзи, – настойчиво повторила чернокожая рабыня.

– Ну чего тебе? – вздохнула Майя. – Злиться надоело?

– Я тебе забыла сказать одну очень важную вещь. Боров наш наверняка сейчас спать завалится, но, если он вдруг за тобой пошлет, не смей его ублажать. Соври ему, что тебе нездоровится, что ты запястье вывихнула, что у тебя во рту язва – да что угодно, только не дотрагивайся до него, не доставляй ему удовольствия. Понятно?

– А почему?

– Потому что я тебя об этом прошу. На всякий случай. Может, он тебя и не позовет.

Сенчо и в самом деле никого не призвал к себе. В особняке он заявил Теревинфии, что будет спать до заката, а потом его следует разбудить и приготовить к вечернему пиршеству, куда его должны сопровождать Майя и Оккула. На следующий день он хотел встретиться с Лаллоком, чтобы обсудить с ним покупку новой рабыни, на замену Дифны.

39

У озера Крюк

К вечеру Майя успела отдохнуть и, несмотря на упреки Оккулы, не чувствовала ни стыда, ни сожаления из-за происшествия с Сендилем. Напротив, ей польстила жадная, пылкая страсть парня, изголодавшегося по плотским утехам, вдобавок Майя получила огромное удовольствие еще и потому, что обоим невольникам, в обход запретов, удалось урвать чувственное наслаждение, которого теперь никто у них не отнимет. Ее радостного настроения не развеяли даже укоризненные замечания Теревинфии о том, что на пиршестве у озера Крюк следует вести себя почтительно и с достоинством, на что Майя дерзко возразила, что так щедрого лиголя не заработать.

– Лиголей вам сегодня не видать, – ответила Теревинфия. – Верховный советник вас от себя весь вечер не отпустит, так что на удовольствия не рассчитывайте. Помните, что с Мерисой случилось?

– А почему он Мильвасену не берет, сайет? – спросила Майя. – Ну, он же любит своими невольницами похваляться, а с нами его сегодня уже видели.

– Понимаешь, – с заминкой начала Теревинфия, – сегодня на пиру будут бароны из провинции, Мильвасену узнать могут, а хозяину это ни к чему. Только смотри об этом ни слова.

– Конечно, сайет. Ой, можно я вот это надену?

Майя приложила к себе бело-желтое платье с широким отложным воротником и топазовыми пуговками впереди, длинные вышитые фалды служили юбкой. На карманах с отворотами были вышиты леопарды с топазовыми глазами. Майя примерила наряд, и Теревинфия одобрительно кивнула:

– Только поддень под него сорочку с низким вырезом, коротенькую, чтобы из-под фалд не торчала. Ноги у тебя красивые, и наряд тебе очень идет.

Ни Майя, ни Теревинфия и не предполагали, что впоследствии случится с платьем.

В женские покои вошла взволнованная Оккула, в оранжевом метлане и охотничьей кожаной безрукавке; в носу поблескивала золотая серьга, шею обвивало ожерелье из костей. В этом одеянии Майя впервые увидела ее в Пуре и теперь, лучше разбираясь в роскошных нарядах, могла полностью оценить хороший вкус подруги.

– По-твоему, в таком виде прилично являться на пир к верховному барону? – спросила Теревинфия, хотя еще совсем недавно просто велела бы Оккуле переодеться, не ожидая возражений.

– С вашего позволения, сайет, я в этом наряде пойду, – ответила чернокожая невольница. – Он мне к лицу, и я в нем себя чувствую уверенно.

– Ну, это как верховный советник решит, – проворчала Теревинфия и недовольно обернулась к вошедшей служанке. – В чем дело, Огма?

– Верховный советник проснулся, вас к себе требует, – ответила хромоножка.

– Банзи, зайди ко мне, – попросила Оккула подругу, едва Теревинфия вышла из женских покоев.

В спальне Оккула достала из шкатулки черную фигурку Канза-Мерады и вручила ее Майе:

– Банзи, береги ее. Не отдавай никому и не теряй. А если вдруг что – сожги.

– Да что с тобой? Ты целый день сама не своя. Это из-за предзнаменования? Можно подумать, ты сюда больше не вернешься.

Оккула положила руки Майе на плечи, притянула ее к себе и крепко поцеловала.

– Банзи, я тебя очень люблю и никогда не обманывала. Помни об этом. Вот, гляди, я Канза-Мераду под пол спрячу, вместе с нашими деньгами. – Не дожидаясь ответа подруги, она торопливо добавила: – Ладно, тебе одеваться пора. А ты прическу делать будешь? По-моему, волосы лучше наверх заколоть. Погоди, я гребешки найду, а потом пойдем с нашим боровом развлекаться.

Верховный советник тоже пребывал в превосходном настроении. Четыре года назад он поспособствовал назначению верховного жреца в храм Крэна и за свою помощь выговорил себе одну двенадцатую часть храмовых доходов, выплачиваемую ежегодно после весеннего праздника. Сегодня верховный жрец, угощая Сенчо жареными куропатками, обрадовал его тем, что храмовые доходы изрядно возросли за счет недавно возвращенной Лаллоком ссуды и причитающейся храму доли выморочного имущества покойного Энка-Мардета. Вдобавок верховный советник получил двенадцать тысяч мельдов от Дифны и рассчитывал, что Лаллок продаст ему новую невольницу гораздо дешевле.

Сенчо очень любил праздник на озере Крюк; там верховному советнику льстили и всячески угождали знатные господа, добиваясь его расположения, а он с капризной благосклонностью иногда удовлетворял их просьбы – разумеется, не без выгоды для себя. Угощение всегда было отменным, да и других удовольствий хватало. Сенчо вполне оправился от недавнего недомогания, списав его на общее уныние сезона дождей, и снова решил предаваться обычным развлечениям. Чернокожая невольница доказала свое мастерство, и на нее можно было положиться. Обе рабыни – и она, и тонильданка – стали весьма удачным, хотя и дорогим приобретением. Верховный советник растянулся в бассейне, призвал к себе невольниц, заставил Мильвасену помочь ему с омовением и, осмотрев одеяния Майи с Оккулой, счел их приемлемыми, потом напомнил Теревинфии снабдить рабынь подушками, полотенцами и прочими вещами, необходимыми для его удобства во время празднества. Мильвасена, с трудом скрывая отвращение, обтерла жирное тело хозяина, и тут Огма доложила, что прибыли носильщики.

Путь от особняка верховного советника до озера Крюк носилки с тяжелым грузом проделывали за двадцать минут. У подножья Леопардового холма, на изогнутом северном берегу озера, был разбит парк с лужайками, спускающимися к самой воде. Здесь росли купы ив и кипарисов, а на берегах небольшого глубокого залива, известного под названием Сияющая заводь, высились два могучих зоана. Благоухающие кустарники – флендро, лещина, джейналипт, каперкарейра – и рощицы вечнозеленых деревьев защищали лужайки от ветра.

Вечер выдался по-летнему теплым; в безоблачном небе сиял молодой месяц. Воздух, напитанный ароматами весенних цветов, был тих и неподвижен – не рябила вода в озере, не шелестела листва, – однако на случай ночной прохлады повсюду расставили жаровни с углем, и их огоньки слабо мерцали среди темных стволов. Вокруг самой широкой лужайки развесили гирлянду разноцветных светильников красного, синего и зеленого стекла в подражание храмовой мозаике; над входом покачивалась змеиная голова с хвостом в пасти. Здесь слуга в золотой ливрее встречал гостей и представлял их Дераккону с супругой. Рядом с верховным бароном стоял Эльвер-ка-Виррион, замещая отсутствующего отца, – маршал Кембри вел войска к Вальдерре. В сумерках нежно звучала печальная йельдашейская мелодия, которую исполнял Фордиль со своими музыкантами. Неподалеку, в березовой роще, суетились повара, разводили костры под вертелами, жаровнями и мангалами. В южной оконечности парка темнели заросли можжевельника, падуба и купа зоанов.

Прибывшие гости разбрелись по лужайкам. На скамье у воды сидел виноторговец Саргет с приятелями; Шенд-Ладор, приветливо улыбаясь, помахал Майе, но подходить не стал – наверняка его отпугивало присутствие верховного советника.

Впрочем, вскоре Майя сообразила, что тому была и другая причина. На праздник пришли шерны со своими поклонниками, но в основном присутствующие женщины были супругами и дочерями баронов и других знатных господ, а сами гости – важными особами из провинций. Многие носили на одежде эмблемы, усыпанные самоцветами, – источники Кебина Водоносного, крепость Палтеша, снопы Саркида и так далее. Кое-где звучала йельдашейская речь. Майя поспешно отвела взгляд при виде смуглолицего тридцатилетнего мужчины с лицом, обезображенным страшными шрамами; у мехового воротника блестело изображение золотого медведя.

– Это Бель-ка-Тразет, верховный барон Ортельги, – прошептала Оккула.

– Ох, страшный какой! Прямо дрожь пробирает.

– Он прославленный охотник. Они с Деракконом часто вместе охотятся.

Столичные жители пришли на праздник в роскошных нарядах замысловатого покроя из дорогих и ярких тканей, но гости из провинции не стремились следовать моде. Какой-то косматый бородач, в невзрачном одеянии и с корявым посохом, выглядел гуртовщиком, но его спутники относились к нему с чрезвычайным почтением.

– А это кто? – спросила Майя подругу.

– Не знаю, банзи. Судя по всему, важный господин откуда-то издалека. На весенний праздник в Беклу многие бароны из провинций приезжают – женам их развлечение, да и им самим после мелекрила не мешает развеяться. Вдобавок дань надо платить, с Деракконом побеседовать, заверить его в своем почтении или просто о себе напомнить. Понимаешь, Леопарды подозрительно относятся к тем, кто из своих поместий годами носу не показывает. Боров наш наверняка запомнит, кто в этом году приехал, а кто нет. А еще многие нарочно скромно одеваются: мол, мы не богатые, но гордые; что для нашей навозной кучи хорошо, то и для столицы сойдет.

– Жаль, что Мильвасену сюда не пустили. Ей бы на пользу пошло среди своих побыть, – сказала Майя.

– Вот поэтому ее и не пустили, – вздохнула Оккула. – По-моему, боров наш сообразил, что с Мильвасеной маху дал. Боюсь, как бы он не решил от нее избавиться…

– Не может быть!

– Может, банзи. Ты, глупышка, все никак в толк не возьмешь, что хозяин наш – жестокий и беспощадный злодей. Ох, хватит об этом. Похоже, мы пришли.

Носилки опустили на лужайке у воды, неподалеку от накрытых столов. Невольницы помогли верховному советнику выбраться наружу и пройти два шага к ложу, задрапированному яркими покрывалами, на котором высилась груда подушек. Майя устроила хозяина поудобнее, а Оккула тем временем объясняла дворецкому Дераккона, какое вино предпочитает верховный советник.

Праздник у озера напомнил Майе деревенскую ярмарку, только устроенную с большей роскошью и размахом. Под деревьями расставили столы, где гостей обносили яствами рабы, но по большей части присутствующие подходили за едой к поварам и, наполнив тарелки, устраивались с друзьями на берегу или на лужайках. Мимо Майи как ни в чем не бывало прошел барон-гуртовщик, глодая куриную ногу и что-то объясняя своим спутникам.

Сенчо, как обычно, предавался чревоугодию и уже несколько раз отправлял Майю за всевозможными яствами, пробуя по три-четыре блюда зараз, а потом требовал новых лакомств. Впрочем, обжорство верховный советник перемежал разговорами с многочисленными просителями. Невольницы выполняли хозяйские поручения, стараясь держаться в стороне от гостей, которые то и дело подходили засвидетельствовать Сенчо свое почтение, осыпали его похвалами, сулили щедрые дары и пытались очернить соперников в надежде заручиться его расположением. Верховный советник, зная о делах и заботах гостей больше их самих, сам говорил мало, но поощрял разговорчивость собеседников, вытягивая из них нужные сведения. Вдобавок он часто напускал на себя рассеянный вид, что весьма оскорбляло благородных господ, однако же, когда палтешский барон упомянул что-то об уртайской вдовице знатного рода, которая часом раньше обратилась к Сенчо с просьбой, верховный советник тут же послал Майю на поиски уртайки и велел привести ее к себе. Обе невольницы прекрасно поняли, что хозяин собирается воспользоваться сведениями, полученными от барона, чтобы прилюдно оконфузить женщину и упрекнуть ее во лжи.

В парке Эльвер-ка-Виррион угощал изюмом из серебряной чаши высокую темноволосую красавицу и ее брата (Майя решила, что они родственники, потому что они очень походили друг на друга).

– Ах, Майя! – Эльвер-ка-Виррион улыбнулся и взял ее под руку, как равную. – Ты с каждым днем все краше!

Она смутилась: из разговора стало бы ясно, что она – невольница. Но деваться было некуда – она что-то пробормотала, почтительно поднесла ладонь ко лбу и склонила голову.

– Вот такие рабыни у нас в Бекле, – объяснил Эльвер-ка-Виррион своим спутникам. – Т’маа, пора тебе в столицу перебираться.

Юноша рассмеялся.

– Ты здесь с верховным советником? – спросил Майю Эльвер-ка-Виррион.

– Да, мой повелитель. Прошу прощения, мне приказано… – торопливо проговорила она и попятилась.

Эльвер-ка-Виррион догнал ее и негромко спросил:

– А где Мильвасена?

– Дома, мой повелитель. Верховный советник ее с собой не взял.

– Мои знакомые, дети йельдашейского барона, о ней спрашивали. По слухам, в Хальконе о ее судьбе уже известно.

Майя ничего не ответила.

– Если мы втроем сейчас к Сенчо домой отправимся, как ты думаешь, Теревинфия разрешит нам с ней повидаться?

– Да, мой повелитель, если вы ей заплатите. Умоляю, отпустите меня – я и так задержалась, верховный советник разгневается.

Майя повернулась и поспешно ушла на поиски уртайки. На берегу она загляделась на стайку лебедей, подплывших к самой кромке озера в ожидании корма. Светильники отбрасывали разноцветные лучи на белоснежное оперение, окрашивая его то голубым, то розовым, то зеленым. Гости швыряли в воду крошки. Один из них неожиданно обернулся. Майя вздрогнула, узнав Байуб-Оталя, и заторопилась прочь, но он догнал ее и пошел рядом по тропинке.

– Ты с верховным советником? – спросил он.

– Да, мой повелитель.

– И как тебе здесь, нравится?

– Я вам уже говорила, мой повелитель: я – рабыня, делаю то, что велят.

Он помолчал, наблюдая, как Майя вглядывается в гостей.

– Кого ты ищешь?

– Верховный советник велел мне знатную госпожу к нему привести.

Внезапно Байуб-Оталь остановился и с такой силой схватил Майино запястье, что она поморщилась от боли и вскрикнула, но тут же закусила губу и молча посмотрела на своего спутника.

– Послушай, тебе не обязательно оставаться рабыней, – резко заметил он.

– Что вы такое говорите, мой повелитель?

– Я сказал, что тебе не обязательно оставаться рабыней. Брось этого злодея. Уходи из Беклы, становись… настоящей женщиной.

– Простите, мой повелитель, но я ничего понимаю. О чем вы?

– Не о том, о чем ты подумала. Нет, сейчас я ничего объяснять не стану, но, если ты однажды решишь покинуть Беклу… когда поймешь свое истинное предназначение, дай мне знать… то есть если я уцелею.

– Мой повелитель, если вы хотите меня купить, то лучше обратитесь прямо к верховному советнику, и тогда…

Он резко отвернулся и скрылся в густых зарослях, освещенный ярким светом разноцветных фонарей. Майя поглядела ему вслед, пожала плечами и направилась на лужайку, где уртайская вдова беседовала с Деракконом.

Знатная уртайка обеспокоенно выслушала Майю и, извинившись перед верховным бароном, поспешила к Сенчо. «Понятно, кого она больше боится», – подумала Майя и неторопливо отправилась к хозяину, размышляя о странных словах Байуб-Оталя.

Навстречу ей из-за деревьев вышла Оккула – видно было, что она чем-то встревожена и расстроена. Гости недоуменно оглядывались на нее.

Майя бросилась к подруге:

– Ах, Оккула, я не виновата, что задержалась! Я нашла старуху, она с верховным бароном разговаривала, вот только что к Сенчо пошла…

– Банзи, хвала Крэну, наконец-то ты нашлась! Слушай, ни в коем случае не ходи к нему. Держись от него подальше, понятно?

– Ой, он разозлился? Нет, я не мешкала, все сделала, как он велел…

– Нет, он не злится… Ох, некогда мне объяснять… Просто не ходи к нему. Я сама за ним присмотрю.

– Но что же… А сколько мне…

– До тех пор, пока… Ах, банзи, не спрашивай! – Оккула вся дрожала, дышала часто и прерывисто. – Значит, так, представь, что я тебя домой за чем-то отправила, понимаешь? Ты бы мне поверила, да? Умоляю, не подходи к нему… ну, не знаю, полчаса?

– Хорошо, – ошарашенно закивала Майя. – А ты одна с ним справишься?

– Не бойся, справлюсь. Ну все, любимая моя красавица! Прощай! – Оккула всхлипнула и бросилась прочь по лужайке.

Майя недоуменно посмотрела ей вслед, совершенно не понимая, что так взволновало подругу. Хорошо хоть Сенчо не разгневался…

И тут она сообразила, в чем дело, – этот дурачок Байуб-Оталь наверняка решил немедленно обратиться к верховному советнику с просьбой продать невольницу. Ну конечно же! А Оккула испугалась, что Майя, явившись в самый разгар переговоров, не выдержит и начнет умолять Сенчо отпустить ее, а тот взъярится и… Значит, как только Байуб-Оталь уйдет, Оккула за полчаса успокоит хозяина. Но что же делать самой Майе? Придется подождать. Может, все и уладится само собой: Сенчо напьется или Оккула его ублажит, вот он и размякнет, задремлет. А еще лучше, если бы он велел Майе его ублажить, – тогда бы она точно знала, что хозяйский гнев ей не грозит.

Общий настрой праздника заметно изменился: гости постарше собрались уходить. Несколько хельдрилов подошли попрощаться с Деракконом; какой-то старый барон заявил жене, что пора и честь знать. Майя побрела к озеру, но тут мимо нее пробежали два молодых человека, размахивая бурдюком и выкликая имя Шенд-Ладора. Похоже, юные Леопарды решили погулять на славу. Майя задумалась, останется Сенчо или велит уходить: он вкусно поел, много выпил и теперь захочет спать – или, наоборот, в нем вспыхнет похоть, и тогда…

Неподалеку слышались взрывы смеха и громкие голоса: «Давай! Ну же, Сечар!» Раздался плеск воды и шутливые восклицания. По берегу метались темные силуэты, загораживая огни разноцветных светильников.

Лебеди куда-то уплыли. «Хорошо бы сейчас раздеться, – подумала Майя, – и всласть поплавать в прохладной воде, залитой лунным сиянием. Это озерцо – пустяк, не чета Серрелинде». Противоположная оконечность всего на триста шагов отстояла от особняка Сенчо. «Вот бы туда доплыть! Получаса с лихвой хватит. А потом выйти на берег, как русалка из сказок старой Дригги, и предстать перед Теревинфией… Ах, вот она удивилась бы…»

– Майя? Ты здесь одна? Что ты делаешь? Купаться собралась? – прозвучал у нее за спиной голос Эльвер-ка-Вирриона.

Майя с улыбкой обернулась. Маршальский сын заключил ее в объятия и горячо поцеловал, оглаживая грудь под мягким шелком платья.

– Мой повелитель, вы же к Мильвасене собирались?

– К ней Т’маа с сестрой пошли, я к ним чуть позже присоединюсь. А ты о чем мечтаешь? Поплавать захотела?

– Да, мой повелитель! Так хочется искупаться…

– Между прочим, здесь, в Сияющей заводи, глубоко – три человеческих роста, а то и глубже.

– Я глубины не боюсь, мой повелитель. По мне, чем глубже, тем лучше.

– Ты умеешь плавать?

– Конечно, мой повелитель. Дома я в озеро далеко-далеко заплывала.

– Правда? – Он, чуть пригнувшись, подхватил ее и поднял на руки.

– Ах, мой повелитель, не бросайте меня в воду, прошу вас! Только не в одежде! Если наряд испорчу, мне не поздоровится.

– Не волнуйся, не брошу.

Эльвер-ка-Виррион легко понес Майю вдоль берега. Она не догадывалась, что он задумал, но ей нравилось нежиться в его объятиях. У Сияющей заводи собралась веселая толпа молодых людей – человек двадцать Леопардов и десяток девушек покатывались со смеху, глядя на богато одетого юношу, который неуклюже плыл по озеру, держась за надутый бурдюк. Майя с досадой подумала, что он уродует само понятие плавания, как если бы он вдруг запрыгал по залу под пленительную мелодию сенгуэлы в исполнении Фордиля.

Эльвер-ка-Виррион опустил Майю на землю:

– Ну что, ты плаваешь получше, чем он?

– Да кто же так плавает, мой повелитель? Глупости все это, вот что я вам скажу. Хотите, я на зоан взберусь, с ветки в озеро нырну и на самой середке заводи вынырну? То-то все удивятся!

– У тебя получится? – недоверчиво спросил Эльвер-ка-Виррион. – Погоди, я сейчас… – Он рассмеялся, сверкнув в темноте белыми зубами.

– Эльвер, помоги! – крикнула какая-то девушка, пробегая мимо. – Мы его на берег вытащим…

Эльвер-ка-Виррион не ответил ей и еще раз спросил Майю:

– У тебя точно получится?

– Да, мой повелитель. Только… как по-вашему, они не обидятся, если я нагишом нырну? Все эти хельдрилы важные, и верховный барон тут недалеко… вдруг скажут, что неприлично так?

– Неприлично? Тебе, нагишом? Ха! – воскликнул Эльвер-ка-Виррион. – Не волнуйся, я все улажу.

Майя вынула гребни из волос, спрятала их в карманы, расстегнула вышитое платье и сняла вместе с сорочкой. Эльвер-ка-Виррион протянул к ней руки, но Майя улыбнулась и помотала головой:

– Не все сразу, мой повелитель. Плавание – дело серьезное.

Она бегом пересекла лужайку и бросилась к зоану. Молодежь с любопытством следила за юношей, который пытался выкарабкаться на противоположный берег заводи, поэтому на Майю никто не обратил внимания. Она ухватилась за сук, подтянулась, уселась в развилку и оглядела дерево, заводь и собравшихся зрителей, а потом медленно двинулась вдоль толстой ветви, нависшей над озером.

Хватаясь за тонкие ветки над головой, Майя осторожно переступала по шершавой коре, пока ветка не начала прогибаться под ногой. «Так, дальше идти не стоит – прыгать будет неудобно, – подумала Майя. – Вот славное местечко – все открыто, ветки не мешают, до воды локтей двенадцать, да и глубина хорошая, хотя в темноте не разобрать…»

Два юноши на берегу внезапно с удивлением уставились на Майю и окликнули остальных, возбужденно переговариваясь. К зоану подбежали люди. Со всех сторон раздались взволнованные голоса:

– Осторожно, упадешь!

– А вот и не упадет…

– Какая хорошенькая!

– Спускайся ко мне, я тебя согрею!

– Кто это?

– Смотрите!

– Да это же та самая, что сенгуэлу танцевала!

– Она нырять собралась! – во всеуслышание объявил Эльвер-ка-Виррион.

В толпе раздались презрительные смешки.

– Когда? На будущий год? – выкрикнул кто-то.

Майя, взглянув на полную луну, пальцами ног сжала шершавую кору и приготовилась нырять, но тут среди серебристой листвы мелькнуло женское лицо, будто во сне, – смутное и тревожное, невообразимо прекрасное и грозное. Огромные глаза смотрели прямо на Майю – одобрительно, но с хищной жадностью; ореол пышных волос сиял в лунном свете.

Майя испуганно вздрогнула, покачнулась, на миг попыталась остановиться – и сорвалась с ветки. Впрочем, ей на помощь тут же пришло мастерство, отточенное годами упражнений, – тело само приняло нужное положение.

Зрители не заметили Майиного смятения: вот обнаженная девушка в сиянии луны стояла среди зоановых ветвей, а в следующее мгновение уже устремилась вниз, вытянувшись в струнку, – только дрогнула ветка и зашелестела листва – и почти без брызг пронзила поверхность озера, по которому пошли круги.

Уже в полете Майя сообразила: сквозь ветви зоана на нее глядела сама благая владычица.

Бекланцы плавать не умели и не любили; для них девушка, нырнувшая в озерную глубь с высоты двенадцати локтей, совершила чудо. С берегов заводи послышались восхищенные восклицания. Майя вынырнула на поверхность, помахала зрителям, перевернулась на спину и выгнулась дугой, выставив грудь из воды, а потом заскользила к середине заводи.

Вода была теплой – в такую ночь самое время поплавать. Что же теперь делать – проплыть вдоль всего озера? Хозяин наверняка заждался Майю… нет, Эльвер-ка-Виррион обещал все уладить. Пожалуй, стоит показать этим знатным господам, что такое настоящее плавание, то-то рты поразевают, разахаются. Вреда от этого не будет, одна польза, как говорит Оккула.

Майя подплыла поближе к берегу, попробовала нащупать дно – нет, глубоко. На берегу столпились люди. Один юноша опустился на колени, восторженно закатил глаза и умоляюще протянул к ней руки; другой снял с шеи толстую золотую цепь и предложил ее Майе.

Развеселившись, она принялась подпрыгивать в воде и разводить руки, будто приглашая всех следовать за собой.

– Есть кто смелый? – лукаво выкрикнула она. – Попробуйте меня поймать!

– Там слишком глубоко, – ответил Шенд-Ладор. – Подплыви поближе, вон туда.

Майя, оценивая расстояние, огляделась, нырнула и сделала десяток гребков, оказавшись локтях в тридцати от берега.

– Ну что, боитесь? Струсили? – поддразнила она. – Вам меня не поймать!

Шенд-Ладор начал раздеваться, потом уселся на траву, и две девушки, заливисто смеясь, принялись стягивать с него обувь и шальвары. Несколько молодых людей последовали его примеру.

– А в награду нам что достанется? – спросил юный щеголь в гирлянде алого трепсиса.

– Кто ее поймает, тот с ней ночь проведет, – заявил Эльвер-ка-Виррион. – Вот вам и награда.

Шенд-Ладор с двумя приятелями уже вбежали в озеро и побрели к Майе. Мужчина постарше оттолкнул Шенд-Ладора, но сам не удержался и повалился в воду под радостные крики зрителей. Майя немного подождала и в несколько ловких гребков отплыла подальше. Шенд-Ладор бросился за ней, по шею погрузившись в воду; Майя метнулась к берегу, по пути погладив юношу по щеке, – тот неуклюже попытался схватить Майю, но промахнулся.

Она юркой рыбкой скользила между беспомощно барахтавшимися юношами, шутливо манила их к себе и тут же скрывалась под водой, неслышно приблизилась к Шенд-Ладору и потрепала его по плечу, подплыла к берегу, встала по колено в воде и умоляюще вытянула руки, восклицая: «Ах, мне так одиноко! Неужели меня никто не поймает?» Какой-то полураздетый бородач спрыгнул с берега в воду, не снимая шальвар, и метнулся к Майе. Она поднырнула на глубину и сдернула с него штаны до колен; бородач запутался в складках ткани и повалился плашмя. Зрители на берегу разразились дружным смехом – всем сразу стало ясно, что увальню и в самом деле очень хотелось поймать девушку.

Хотя Майя и наслаждалась своей ловкостью и восторгом зрителей, ей вскоре наскучила однообразная игра. Настоящих пловцов среди юношей не оказалось; вдобавок, как только они сообразят, что их выставили на посмешище, даже самая желанная девушка их не соблазнит. Как же завершить это представление, чтобы не подвести Эльвер-ка-Вирриона, который обещал Майю в награду победителю? Саму Майю это не возмущало – юноши все были из богатых и знатных семейств, их внимание много значило, а за постельные утехи ей полагался щедрый лиголь. Может, выбрать кого-нибудь наугад, подстроить какую-нибудь шутку, и все решится само собой. Но что на это скажет верховный советник? Ей давно пора вернуться к хозяину, он наверняка уже хватился любимой невольницы. Если он узнает, что она устроила, то… Майя вспомнила Мерису и испуганно вздрогнула. Нет, нельзя медлить ни минуты! На берег не выберешься – восторженные зрители ее не отпустят. Значит, надо проплыть по озеру к тому месту, где стоит ложе Сенчо. А одежду какой-нибудь раб принесет.

Внезапно раздался короткий встревоженный вопль: Шенд-Ладор оступился и беспомощно забарахтался на глубине. Вот он с головой ушел под воду, вынырнул на поверхность, захлебнулся и снова скрылся из виду.

Зрители на берегу смеялись и шумели. Те, кто заметил, что случилось, с криками заметались вдоль кромки воды.

Майя в несколько гребков подплыла к месту, где исчез юноша, и, нырнув, обхватила трепыхающееся тело. Он испуганно вцепился в нее. Майя укусила его за пальцы, вытащила на поверхность, перевернулась на спину и поволокла к берегу. Шенд-Ладор задергался, снова схватил ее и утянул под воду. Майя с трудом высвободилась, разжала руки и перевела дух, нащупывая ногой дно. Шенд-Ладор стоять не мог, поэтому она обвила его за пояс и прижала к себе, подставив плечо.

– Майя, все, хватит! – закричал Эльвер-ка-Виррион.

Несколько юношей бросились ей на помощь, забрели в озеро, подхватили Шенд-Ладора и повели его к берегу. Майя подплыла к кромке заводи, оперлась ладонями о каменный бортик, подтянулась и уселась, болтая ногами в прохладной воде. На руке вспухла и кровоточила глубокая царапина. Шенд-Ладора вытащили из озера и уложили на траве. Его приятели собрались вокруг. На Майю никто не обращал внимания.

– Как тебя зовут, дитя мое?

Благая владычица неслышно приблизилась к Майе и смотрела на нее без улыбки, напряженным, хищным взглядом. Майя смутилась – мокрая, растрепанная, обнаженная, с окровавленной рукой. Что в таких случаях полагается делать? Она поспешно встала и опустилась на колени у ног благой владычицы.

– Как тебя зовут, я спрашиваю? – повторила она.

– Майя, сайет. Майя с озера Серрелинда.

– Встань.

Майя послушно поднялась. Благая владычица была чуть выше Майи; белая накидка на плечах скрывала бледно-зеленое одеяние, перехваченное богато изукрашенным поясом, на котором висели два серебряных кинжала. Неподалеку стояла смуглая пожилая женщина в сером платье, скромном с виду, но сшитом из дорогого шелка, – судя по всему, прислужница.

– Ты в Беклу на праздник приехала?

– Нет, сайет. Я невольница верховного советника.

– Ах вот как? Невольница верховного советника? Ты знаешь, кто я такая?

– Да, сайет.

– Меня следует называть эста-сайет. Значит, ты рабыня? Наложница?

Майя кивнула.

– Сколько тебе лет?

– Шестнадцать, эста-сайет.

Благая владычица неожиданно коснулась Майиной кровоточащей царапины и облизнула пальцы.

– А почему ты здесь, а не с верховным советником?

– Эста-сайет, я как раз собиралась… – Майя смущенно осеклась.

Форнида невозмутимо ущипнула девушку за мокрую ягодицу:

– Пухленькая… Верховный советник тебя хорошо кормит?

Внезапно в парке раздался громкий протяжный вопль – мучительный, предсмертный крик мужчины. Все разговоры стихли, и тут же из-за деревьев прозвучал истошный женский визг и мольбы о помощи. Майя с ужасом различила голос Оккулы.

Сенчо доел трильсу, смешанную с пряным вином и медом, отвалился на подушки, жестом велел чернокожей невольнице размять ему живот и удовлетворенно вздохнул: вечер удался – уртайская вдовица, презрев свою заносчивую гордость, долго и смиренно умоляла верховного советника о прощении. Еще несколько провинциальных баронов хотели поговорить с Сенчо, однако он всем отказал. Насладившись отменным ужином и неумеренными возлияниями, верховный советник возжелал удовольствий плотских, а не умственных, понимая, что обильное угощение притупило его обычно острый ум и что сейчас лучше воздержаться от сложных, но утомительных интриг и коварных ухищрений.

Ему захотелось ласк тонильданской рабыни, но она еще не вернулась. Что ж, спешить было некуда, можно и вздремнуть, восстановить силы, потраченные на поглощение еды, – юная невольница относилась к своим обязанностям с чрезмерным воодушевлением. Сенчо рассеянно предавался излюбленным грезам о том, как он пожирает целый мир: огромные тучные стада, колосящиеся поля и шумные города, озера, реки и ручьи, корзины пухлых младенцев и телеги мальчишек и девчонок, – а потом, когда весь мир исчезает в его ненасытной утробе, засыпает крепким сном, в то время как боги по его повелению создают новый мир, и Сенчо, проснувшись, снова начинает его пожирать. Верховный советник с удовольствием вспоминал о совершенных злодеяниях: как он уничтожал своих врагов, как наживался на их смерти, как присутствовал на судах и на казнях, как приговоренные умоляли о пощаде, как предлагали в обмен на жизнь все свое состояние и имущество – то самое имущество, которое все равно попадало в руки Леопардов. Вот и половина имения Энка-Мардета вскоре перейдет к нему, Сенчо. Ах, как славно, что у него теперь в невольницах баронская дочь, – он очень тщательно готовился к этому шагу, потратил немало денег на подкуп солдат, но оно того стоило.

Верховному советнику редко выпадало исключительное удовольствие издеваться над девушкой знатного рода и подвергать ее всевозможным унижениям. Обычные рабыни, не обладая ни гордостью, ни достоинством, зачастую не сознавали оскорблений и считали их знаками хозяйского внимания, а потому совершенно не испытывали страданий. Да, приятно было внушить тошнотворное отвращение надменной шерне, спутнице маршальского сына; дешевая потаскушка слишком много о себе возомнила, но Сенчо ей напомнил, кто она на самом деле. Впрочем, с прославленными шернами следовало соблюдать осторожность – у них слишком широкие связи. А невольниц унижать бесполезно – они и без того унижены.

Умелые пальцы чернокожей рабыни, ловко разминая вздутое брюхо верховного советника, пробудили в Сенчо похоть; он недовольно огляделся. Куда это запропастилась тонильданка? Похоже, девчонка стала заноситься, наверняка возомнила себя хозяйской любимицей. Может быть, даже решила, что он питает к ней какие-то чувства. Что ж, придется ей объяснить, что к чему, а заодно и Мильвасену помучить. Надо посоветоваться с Теревинфией, она что-нибудь подходящее придумает. А пока плоть требовала своего, и немедленно.

Черная невольница склонилась над ним, что-то нашептывая, ласково касаясь розовым языком его губ. Вот кто в своем деле искусница! Сенчо гордился своим приобретением и даже начал доверять ей. Когда ему нездоровилось, она лучше Теревинфии знала, как ему помочь, будто между ними возникла какая-то странная связь. Инстинктивно Сенчо понимал, что в ней, так же как и в нем самом, скрыта жестокость и злоба. Сердце верховного советника переполняла смертельная ненависть к богачам, которые заметили голодного сиротку только тогда, когда он научился потакать их мерзким желаниям. Сенчо мечтал всех их уничтожить. Похоже, и она этого жаждала, – во всяком случае, она жаждала уничтожить что-то. Или кого-то. Это верховный советник ясно осознавал. Чернокожая невольница жила ненавистью – он пока не разобрался, что или кого именно она ненавидела, но понимал, что из нее может получиться хороший осведомитель.

Она посмотрела ему в глаза и забормотала что-то на непонятном, шипящем наречии – какое-то приглашение, обольстительное и развратное. Отклонить его было невозможно. Да, она ублажит его лучше тонильданки. Ах, как прекрасна его жизнь! Он неимоверно богат, враги его повержены и уничтожены, любая роскошь ему доступна, любое его желание будет удовлетворено. Непонятные, таинственные слова звучали волшебным заклинанием, беспрекословным подтверждением вседозволенности. Да, чернокожая заговорщица его хорошо понимала. Он пылал к ней страстью.

В парке у озера Крюк даже верховный советник не мог предаваться плотским утехам на виду у провинциальных баронов и их жен. Сенчо раздраженно приподнялся на подушках и огляделся: куда подевались его солдаты-носильщики?

– Смотрите, мой господин, там лодка, – шепнула ему на ухо чернокожая невольница. – Вон там, у берега. Мы на ней чуть подальше отплывем, нас не увидят. Так будет проще всего.

Солдаты подошли к ложу, чтобы помочь верховному советнику подняться, но он досадливо отмахнулся и оперся на плечо рабыни. Сейчас ему помощь не нужна. Он почувствовал, как возвращается молодость: вот он, расчетливый делец, полный сил, отправляется в Кебин Водоносный, к рудникам в Гельтских горах, – о да, он своего не упустит, напьется крови своих врагов. Пыхтя и задыхаясь, он сделал два неверных шага к воде и тяжело опустился на груду подушек, уложенных рабами на плоское дно лодки. Чернокожая невольница села у его ног, отвязала канат, взяла весло и легонько оттолкнулась от берега.

– Тут недалеко, мой господин, – сказала она с улыбкой. – Вон там, у рощицы, нас не заметят.

Лодка тихо скользила вдоль берега, где повара собирали посуду и гасили догорающие угли. Над водой стлался ароматный дымок угасших костров. Чернокожая невольница разделась догола и, залитая лунным светом, неторопливыми гребками направила лодку к зоановой роще в дальнем конце парка. Луна скрылась за деревьями, на берег опустились темные тени. Лодка беззвучно подплыла к кромке воды, и под днищем зашуршал песок. Чернокожая рабыня отложила весло, оперлась коленями о скамью и привязала канаты с носа и кормы лодки к прибрежным корням.

Девушка вытянулась рядом с Сенчо, нежно и умело лаская оплывшее тело под тонкими складками одеяния. Он возбужденно погладил ей бедра, облапил грудь.

– О мой господин, вы – великий Крэн, а я – благая владычица, – прошептала рабыня, взобралась на него сверху и прерывисто задышала, размеренно опускаясь и поднимаясь над хозяином. От ее движений лодка закачалась, по воде пошли круги. – Ах, мой господин, скорее… – воскликнула она, внезапно откатившись в сторону.

Из прибрежных кустов бесшумно выскользнули два темных силуэта и бросились к лодке. Тот, что повыше, с размаху воткнул в толстое брюхо заостренный деревянный кол и с усилием повернул. Второй убийца, присев на корточки, вонзил нож в складки жира у горла Сенчо. Верховный советник отчаянно взревел, но вопль захлебнулся кровью, хлынувшей изо рта на шею и плечи.

Чернокожая невольница выхватила нож у злоумышленника и дважды полоснула по своему бедру и один раз – по руке. Затем, убедившись, что убийцы скрылись в чаще, она истошно закричала. Сенчо в предсмертных корчах потянулся к колу, торчавшему из живота, вздрогнул и замер.

Солдаты и прислужники подбежали к лодке: над трупом верховного советника чернокожая невольница, обливаясь кровью, истерически рыдала и умоляла своих богов покарать презренных убийц.

40

Расследование

Дерзкое убийство Сенчо-бе-Л’вандора, верховного советника Беклы, во время праздника, в присутствии верховного барона, благой владычицы и трехсот гостей, вызвало панику сначала в верхнем, а потом и в нижнем городе. Невероятное преступление ужасало, как внезапный подземный толчок. Никто не знал, что за этим последует. Вдруг убийство не было делом рук одиночек, желавших отомстить верховному советнику за его злодеяния, а, напротив, предвестником вооруженного восстания против режима Леопардов? Сколько еще убийц скрываются в столице? А в других городах – в Теттите, в Икете, в Дарай-Палтеше? Кто станет следующей жертвой?

Всех объял неимоверный страх. Гости поспешно уходили из парка, собираясь с первыми лучами солнца покинуть столицу; хозяева велели рабам и слугам быть настороже и никому не доверять; солдаты, еще недавно обрадованные тем, что их не отправляют в поход к Вальдерре, теперь получили приказ обыскать все подвалы и чердаки; торговцы и купцы с тревогой выставили вооруженную охрану у лавок и складов; шерны с подозрением взирали на своих поклонников, впервые осознавая, что не ведают их истинных намерений; жрецы Крэна бросились торопливо прятать храмовое добро и отправили Сендиля в верхний город с просьбой прислать солдат для охраны храма. Страх крылся в скрипе половиц, в вое собак, в звуке шагов за дверью.

Больше всего пугало то, что ни роскошь, ни вооруженная охрана не защитили всемогущего верховного советника от неведомых убийц, а значит, опасность грозила всем и каждому. Вдобавок преступники исчезли, как исчезают призраки от первого петушиного крика. Как им удалось сбежать из верхнего города, огороженного высокими стенами? Как смогли они незамеченными ускользнуть от стражи у Павлиньих ворот? На следующий день гору Крэндор обыскали сверху донизу, но убийц и след простыл. Среди жителей столицы поползли слухи, что преступников на самом деле не было. Разумеется, солдаты схватили обеих наложниц верховного советника, с которыми он явился на праздник, – и чернокожую рабыню, и ее подругу-тонильданку. Несмотря на жуткий способ убийства, многие считали, что чернокожая колдунья в одиночку разделалась со своим хозяином и, стараясь отвести от себя подозрения, выдумала несуществующих злоумышленников. Им возражали, что она, конечно, могла пронести нож в лодку незаметно для Сенчо, одурманенного едой и питьем, но кол был вырезан из толстой зоановой ветви и заточен в роще (на дереве нашли свежий распил, а на траве – щепки и стружку). Даже если объевшийся хозяин и задремал, у рабыни не было времени на изготовление злополучного кола. Впрочем, орудие убийства мог оставить для нее сообщник. Как бы то ни было, чернокожую невольницу ждала неминуемая смерть – в чем бы ни заключалась вина девушки, власти наверняка вынесут ей суровый приговор.

В храмовой темнице Майя, услышав об этом, содрогнулась.

На третий день после убийства верховного советника маршал Кембри вернулся в столицу – весть о преступлении застала его в двух днях пути от Беклы. Переговорив с Деракконом, маршал вплотную приступил к расследованию обстоятельств дела. Сенчо, во всем полагаясь на свою память, не составлял списков подозрительных лиц и мятежников, однако маршалу многие были известны; более того, осведомители верховного советника, в надежде на щедрое вознаграждение, с готовностью сообщили ему имена остальных. Кембри разослал правителям провинций списки подозреваемых, подлежавших немедленному задержанию: в основном простолюдинов – слуг, проституток, водоносов и так далее. Знатных вельмож маршал пока решил не трогать, к тому же для их ареста необходимы были войска, занятые сейчас подготовкой к войне с Терекенальтом. Предстояло допросить всего человек шестьдесят.

Оккулу ввели в зал, где за столом сидели Кембри, верховный жрец Крэна и правитель Тонильды. Под пристальным взором маршала чернокожая невольница не опустила покрасневших глаз с набрякшими от бессонницы веками.

– Значит, верховный советник велел тебе отвезти его в уединенное место?

– Да, мой повелитель.

– Кто это предложил – ты или он?

– Он сам этого пожелал, мой повелитель. По обыкновению, одна из нас ублажала его после ужина; в парке для этого необходимо было уединиться.

– Что ж, допустим. Но солдаты утверждают, что ты первая предложила ему сесть в лодку.

– Да, мой повелитель. Так было удобнее и незаметнее, чем на носилках. Я велела рабам положить в лодку подушки и помогла верховному советнику туда перебраться, – объяснила Оккула и умолкла.

– Продолжай, – велел Кембри.

– На лодке мы отплыли к рощице, подальше от посторонних глаз, и я стала ублажать верховного советника.

– А потом из чащи выскочили двое и напали на вас, так?

– Да, мой повелитель.

– И в то время ты… гм, восседала на хозяине?

– Да, мой повелитель. Один злодей меня схватил и пырнул ножом, а другой кинулся к верховному советнику.

– И почему же тебя не убили?

– Не знаю, мой повелитель. Я отбивалась изо всех сил, а они, должно быть, торопились…

Маршал помолчал, не сводя глаз с чернокожей рабыни.

– Расскажи мне все, что тебе об этом известно, – наконец произнес он. – Иначе тебе не миновать пыток.

– Я больше ничего не знаю, мой повелитель.

– В таком случае я расскажу тебе то, что известно нам. Несколько месяцев назад тебя, по твоей личной просьбе, отправили в Беклу из заведения в Теттите под названием «Лилейный пруд». Это заведение часто посещал некий коробейник, который нередко приходил и в особняк верховного советника.

– Да, мой повелитель. Его Зиреком зовут, я с ним знакома.

– Недавно верховный советник продал одну из своих наложниц, Мерису, в тот самый «Лилейный пруд». Ты об этом знала?

– Я знала, что ее продали, мой повелитель. Только нам не сказали кому и куда.

– Несколько дней назад, как раз перед весенним праздником, коробейник забрал Мерису из «Лилейного пруда», и с тех пор их никто не видел. Кроме тебя, так?

– Мой повелитель, если вы думаете, что это они на верховного советника напали, то, боюсь, я ничем помочь не могу. Все очень быстро случилось, да и темно было, я лиц не видела.

– А тебе и не надо было их видеть, ведь ты и так знала, что они в роще поджидают, поэтому верховного советника туда и отвезла.

– Нет, мой повелитель. Верховный советник моими услугами был очень доволен, вам и сайет Теревинфия это подтвердит. При всем уважении, мой повелитель, мне его убивать было ни к чему. Вдобавок, если бы я к этому злодеянию была причастна, то сбежала бы вместе с преступниками.

– Уведите ее! – раздраженно велел Кембри. – Пришлите сюда тонильданку.

Два охранника увели прихрамывающую рабыню.

– Что вы об этом думаете? – обратился маршал к правителю Тонильды, как только дверь закрылась.

– По-видимому, вас интересует мое мнение о том, известно ли ей больше, чем она нам рассказала, – неуверенно начал престарелый барон. – Разумеется, весьма соблазнительно предположить, что ей известно больше, но мне кажется, что она ничего не знает. Ведь когда она попросила, чтобы ее продали в Беклу, она не предполагала, что ее купит сам верховный советник.

– Верно. Но Лаллок наверняка догадывался, что необычная рабыня заинтересует Сенчо.

– Лаллок? Вряд ли он принимал участие в заговоре – работорговцам выгодно правление Леопардов.

– Тоже верно, – задумчиво кивнул маршал. – Похоже, Лаллок в этом не замешан. Однако же меня интересует не столько роль чернокожей рабыни, сколько то, что именно ей известно. Как по-вашему, знает она, кто убийцы и что они еще задумали?

– Вполне возможно, что какие-то сведения у нее есть, – вмешался верховный жрец. – Наверняка она получила какое-то задание, только вряд ли знает от кого, а уж о главных заговорщиках ей и вовсе не известно. И все-таки, чтобы выведать все наверняка, без пыток не обойтись.

Солдаты ввели в зал тонильданку. Пленница, в ужасе озираясь по сторонам, еле переставляла ноги. Спутанные пряди длинных золотистых волос рассыпались по плечам, на чумазом лице блестели огромные глаза. Она выглядела намного младше своих лет – до смерти перепуганная наивная девчушка. Кембри стало ее жаль.

– Принесите скамью, пусть сядет, – приказал он солдатам.

Девушка бессильно опустилась на скамью и умоляюще обратила синие глаза на маршала.

– Ты родом из Тонильды? – спросил Кембри.

Она кивнула.

– Вы с Оккулой прежде были знакомы?

– Нет, мой повелитель. Мы с ней встретились в Пуре.

– Понятно, – сказал маршал и напряженно подался вперед. – Если тебе дорога жизнь, признавайся, по чьему приказанию вы верховного советника убили!

– Мой повелитель, я же ничего про это не знаю! – воскликнула она и отчаянно зарыдала. – Меня же там не было! Я…

Солдаты грубо схватили ее за плечи и встряхнули. Рыдания смолкли.

– Это нам известно, – заявил Кембри. – Ты должна была прислуживать верховному советнику, но тебя рядом с ним не было. Почему ты его оставила?

– Мой повелитель, он сам меня отослал, велел мне уртайскую госпожу отыскать и передать ей…

– Это нам тоже известно, – перебил ее маршал. – Ты ее нашла, хозяйское повеление передала, но к верховному советнику не вернулась, так? Тебе поручили внимание на себя отвлечь, чтобы все гости в другом конце парка собрались посмотреть, как ты в озере плаваешь, верно? Поэтому ты к хозяину не пошла?

– Мой повелитель, меня господин Эльвер-ка-Виррион задержал. Я ему объяснила, что мне хозяин приказал уртайскую госпожу найти, только, пока я ее искала, мне Байуб-Оталь встретился…

– Байуб-Оталь? – удивленно переспросил Кембри, который в суматохе последних дней совсем забыл о самом главном подозреваемом. – И что ему от тебя надо было?

– Он мне начал говорить, что мне совсем необязательно оставаться рабыней, мой повелитель. А потом…

– Что именно он тебе сказал? – воскликнул Кембри.

Верховный жрец оборвал разговор с правителем Тонильды и пристально посмотрел на девушку.

– Мой повелитель, он сказал, что если мне захочется оставить Беклу, то я его должна предупредить…

Кембри и тонильданский правитель переглянулись.

– И что ты ему ответила? – спросил правитель.

– Что если он хочет меня купить, то ему лучше поговорить с моим хозяином, а не со мной. Тогда он повернулся и ушел. Быстро.

– Куда? К верховному советнику?

– Не знаю, мой повелитель. Наверное. Я тогда еще подумала, что хозяин, услышав такую просьбу, наверняка осерчает, решит, что это я господина Байуб-Оталя подговорила. Вот я и замешкалась… Понимаете, он после постельных утех не так сильно гневается.

– Значит, ты решила, что Оккула его ублажит?

– Да, мой повелитель.

– А потом что случилось? – спросил тонильданец.

– Тут господин Эльвер-ка-Виррион меня снова увидал, подошел узнать, хорошо ли я плаваю.

– Почему это?

– Они с приятелями в озере плескались, мой повелитель. Ну, я и ответила, что плавать умею, вот он и велел мне всем остальным показать. – Помолчав, она воскликнула: – Мой повелитель, это чистая правда! Вы у него самого спросите, он вам скажет.

– Ладно, без тебя разберемся, – ответил Кембри. – Уведите ее.

Солдаты вывели Майю из зала.

– Мой сын подтверждает, что велел ей затеять игру в озере, – объяснил маршал. – Но я хотел услышать, что она сама об этом скажет. Вряд ли она сознательно хотела отвлечь внимание от верховного советника.

– И все же без пыток не обойтись, – повторил верховный жрец. – Их обеих следует допросить с пристрастием.

Кембри ответил не сразу. Пытки были нежелательны по ряду причин. По бекланским законам под пытки отдавали только невольников; мастерами пыточных дел были жрецы Крэна. Кембри недолюбливал верховного жреца, подозревая его в тайном сговоре с Сенчо. Вдобавок верховный жрец, которому полагалось соблюдать обет безбрачия, слишком горячо настаивал на пытках, особенно сейчас, когда предстояло допрашивать хорошеньких юных рабынь, а не обычных слуг. Эти две невольницы пользовались необыкновенным успехом среди молодых Леопардов, и Кембри уже досаждали просьбами не отдавать их под пытки. Кроме того, рабыни, как серебро или дорогие украшения, считались весьма ценным имуществом. Наследников у Сенчо не было, все его состояние переходило в имперскую, а точнее, в храмовую казну; самому Кембри и другим знатным Леопардам причиталась весомая доля. Не имело смысла калечить невольницу стоимостью пятнадцать тысяч мельдов ради получения кое-каких незначительных сведений. Достоверные доказательства причастности Сантиль-ке-Эркетлиса к заговору наверняка легче добыть у задержанных тонильданцев, чем у наложниц из верхнего города. Но самое главное – тонильданка упомянула Байуб-Оталя, что заставляло задуматься о его роли в случившемся.

Правитель Тонильды и верховный жрец ожидали ответа маршала. Кембри решил, что не стоит настраивать против себя верховного жреца; если помиловать тонильданку (скорее всего, она ни в чем не виновата), ее можно использовать и в дальнейшем, а вот чернокожую невольницу следует передать в руки жрецов – ее поведение действительно вызывало подозрения. Жаль, конечно, но тут уж ничего не поделаешь.

– Что ж, пожалуй, чернокожую рабыню стоит допросить с пристрастием, – заявил Кембри. – А тонильданка нам еще пригодится. Видите ли, этот Байуб-Оталь…

Майю, на этот раз без кандалов и без охраны, снова ввели в зал и усадили на скамью перед маршалом Кембри. До сих пор девушка пребывала в полубессознательном состоянии и отвечала на вопросы только из страха перед важными господами. Вот уже несколько дней она отчаянно переживала случившееся и, представляя всевозможные ужасы, не могла ни спать, ни есть. Она вспоминала жуткие трупы на придорожной виселице, съеживалась в уголке своей темницы, закрывала лицо руками и молила Леспу и Шаккарна сразу лишить ее жизни. Майю, как и любую другую беспомощную жертву деспотического режима, не успокаивало даже сознание своей невиновности. Она знала, что власти разыскивают убийц, а за нее некому заступиться, поэтому заранее примирилась со своей жалкой участью и надеялась только, что ей даруют быструю смерть.

Больше всего ее тревожила судьба Оккулы. Разумеется, Майя сообразила, что подруга играла важную роль в смерти Сенчо, хотя убийство наверняка совершили Зирек и Мериса. Однако же Майя твердо решила не рассказывать ни про глиняных котов с выцарапанными на них словами, ни про старуху в сластной лавке, ни про ночную охотницу-сову, ни про коробейника и его спутницу у Павлиньих ворот – ведь все это послужит доказательством участия Оккулы в преступном сговоре. Вдобавок наверняка сам Сенчо велел своей невольнице найти укромное местечко. Майя не догадывалась, что верховный советник и маршал отправили Мерису в «Лилейный пруд» и приказали Зиреку, осведомителю Сенчо, забрать ее оттуда и отправиться в Халькон. Она упорно настаивала на том, что ей ничего не известно, полагая, что в этом случае Оккулу ни в чем не заподозрят, ведь у верховного советника было множество врагов.

Когда Кембри повторно вызвал Майю на допрос, она сразу почувствовала – как ощутил бы любой подозреваемый на ее месте, – что настроение присутствующих изменилось. Поначалу она отнеслась к этому с недоверием, но вскоре поняла, что ее больше ни в чем не собираются обвинять. Ее перестали расспрашивать, зачем и почему она устроила игру в озере. Майя сообразила, что Эльвер-ка-Виррион подтвердил ее слова.

– Солдаты и чернокожая рабыня говорят, что Байуб-Оталь к верховному советнику не приближался, – сказал правитель Тонильды.

Майя удивленно уставилась на него – ей даже не пришло в голову, что Байуб-Оталь не собирался ее покупать. Похоже, ни в коем случае не следовало упоминать, что Оккула просила ее повременить с возвращением к хозяину, поэтому Майя промолчала.

– Сейчас важно другое, – перебил тонильданца маршал. – Расскажи-ка нам еще раз о своем разговоре с Байуб-Оталем. Ты уверена, что он просил тебя связаться с ним, если ты захочешь покинуть Беклу?

– Да, мой повелитель.

– А тебе Байуб-Оталь нравится?

– Нет, мой повелитель. Поначалу он мне нравился, но теперь я его ненавижу!

– Это еще почему?

Майя замялась – не объяснять же, что она ему предложила себя, а он ее отверг…

– Ладно, – поспешно продолжил Кембри. – Только ненависть свою ты ему показывать не должна. Байуб-Оталь – враг Беклы. Мы предполагаем, что он вступил в переговоры с королем Карнатом, но доказательств у нас нет. Понимаешь, к чему я клоню?

– Да, мой повелитель.

– Мы повсеместно объявим, что тебя и твою чернокожую подругу, как обычно, будут допрашивать жрецы в храме, а завтра вечером ты отправишься к Байуб-Оталю. Знаешь, где он остановился?

– Нет, мой повелитель.

– Не важно, после полуночи тебя туда проводят. Ты его разбудишь, объяснишь, что сбежала из храма, и попросишь увезти из Беклы. Ну, после этого сообразишь, что к чему.

– А что, он и правда меня увезет, мой повелитель?

– Мы на это очень надеемся.

– Но, мой повелитель… – недоуменно протянула Майя. – Как же я… Вот, положим, получит он весточку от этого короля или еще что – как же я вам сообщу?

– Что-нибудь придумаешь. Убьешь его, если понадобится, а сама в Беклу вернешься. Да, дело трудное, но очень важное. Если ты добьешься успеха, то тебя щедро наградят и на волю отпустят. Не смей и думать о том, чтобы нас предать. И сбежать тебе тоже не удастся – поймают, и тогда жди беды.

– Не беспокойтесь, мой повелитель, я сделаю все, что смогу. Только… – Она умоляюще посмотрела на него.

– В чем дело?

– Мне дадут поспать? Я так устала, сил нет никаких, мысли путаются.

– Ступай тогда, – вздохнул Кембри. – Завтра тебе остальное объяснят.

Майя встала – и снова опустилась на скамью.

– Мой повелитель, а как же Оккула? – воскликнула она. – Оккула тоже ни в чем не виновата! Ее отпустят?

– Здесь мы вопросы задаем, – оборвал ее верховный жрец. – Чернокожую невольницу будут допрашивать.

Майя вцепилась в столешницу, и Кембри собрался было кликнуть стражников, но тут дверь распахнулась.

– Благая владычица, мой повелитель! – объявил вошедший солдат, почтительно приложив ладонь ко лбу.

На пороге стояла Форнида: облегающее пурпурное одеяние складками ниспадало к серебряным сандалиям, расшитым бисером; два драгоценных гребня поддерживали удивительные сияющие волосы, уложенные в высокую прическу, перевитую золотой цепью; ожерелье с крупной подвеской в виде серебряного леопарда спускалось на грудь; ногти были выкрашены алым, а на левом указательном пальце блестело золотое кольцо в виде змейки с рубиновыми глазами.

Благая владычица в сопровождении своей прислужницы неторопливо пересекла зал. При ее появлении мужчины поднялись из-за стола, и Кембри велел Майе отойти к дальней стене. Форнида жестом приказала своей спутнице перенести резное кресло маршала к окну, поближе к свету, и невозмутимо уселась, с легкой улыбкой глядя на Кембри. От нее исходило сверхъестественное могущество и необыкновенная уверенность в своих силах – так, не страшась никого и ничего, выходит на охоту хищный зверь. Казалось, благой владычице было чуждо все человеческое.

Майя с трудом сдержала дрожь и с удивлением заметила, что важные господа за столом тоже невольно поежились.

– Ну что, Кембри, – наконец произнесла Форнида, убедившись, что никто, кроме нее, не дерзнет заговорить первым, – вы выяснили, кто виновен в смерти верховного советника?

– Не до конца, эста-сайет. Нам нужно допросить мятежников, задержанных в восточных провинциях.

– А без этого с Сантиль-ке-Эркетлисом разделаться нельзя? – Благая владычица недоуменно развела руками. – Убейте его, и дело с концом.

– Мы рассматривали такую возможность, эста-сайет. Увы, в хальконской глуши это непросто. Туда потребуется отправить войска. Вдобавок восточные провинции встанут на защиту барона, объявят его жертвой деспотического правления Леопардов. Если же у нас появятся неоспоримые доказательства его причастности к убийству Сенчо, то по закону предателя можно арестовать, тем самым избежав мятежа и вооруженного восстания.

Форнида рассеянно кивнула – похоже, ей наскучили объяснения маршала – и жестом велела своей служанке удалиться.

– Надеюсь, имущество верховного советника надежно охраняют? – лениво осведомилась благая владычица.

– Да, эста-сайет. Рабов пока оставили в особняке под присмотром стражи.

– А где его… как ее… Теревинфия? – уточнила Форнида.

– Она… – Маршал смущенно кашлянул. – На следующий день после убийства она пропала, эста-сайет. Но во время убийства она находилась в доме, поэтому ее ни в чем не подозревают.

– Ах вот как, – заметила благая владычица. – Полагаю, вам хорошо известно, почему она сбежала из города. – Не дожидаясь ответа маршала, она продолжила: – А где невольницы верховного советника?

– Две рабыни сопровождали его на праздник, эста-сайет…

– Да, об этом мне известно.

– Разумеется, мы намерены их допросить…

– Разумеется, – улыбнулась Форнида. – Но у него была и третья невольница. Нет, не Дифна – та получила вольную утром, в день праздника. Как же звали новенькую?

Кембри, замявшись, удивленно поглядел на благую владычицу: откуда у нее такие точные сведения?

– Я имею в виду девушку по имени Мильвасена, – сказала Форнида, не глядя на маршала. – Где она сейчас?

– Видите ли, эста-сайет, в особняке верховного советника еще не закончили проводить опись имущества, – поспешно пояснил Кембри. – А Мильвасену… ее забрал к себе мой сын.

– Вот именно, – вздохнула благая владычица. – То есть он подкупил Теревинфию и забрал невольницу прежде, чем подробный список выморочного имущества представили в храм и верховному барону.

– Эста-сайет, вам наверняка известно, что эта девушка знатного происхождения… Дочь хальконского барона Энка-Мардета, которого пришлось устранить из-за его связей с мятежниками. К сожалению, мне с запозданием стало известно о распоряжении верховного советника. По закону она не может считаться невольницей. Как бы то ни было, мой сын сжалился над ней и… Короче говоря, он решил взять ее под свою защиту.

– Что ж, он поступил весьма благородно, хотя и думал, что я об этом не узнаю. Полагаю, вы помните, что по закону все имущество человека, не оставившего завещания или наследников, принадлежит храму.

– Эста-сайет, честно говоря…

– А я и говорю честно, – резко заметила Форнида. – Скажите, а не заручился ли ваш сын согласием верховного жреца?

Верховный жрец промолчал. Благая владычица встала:

– Странные дела творятся в империи. С Сантиль-ке-Эркетлисом следует поступать в соответствии с законом, а с богом Крэном – как придется. Остается только надеяться, что бог не разгневается. Хорошо хоть я могу встать на защиту его интересов.

Форнида обернулась и посмотрела на Майю. Девушка, склонив голову и сложив руки, покорно стояла у стены.

– Это дитя – одна из наложниц Сенчо? Что вы с ней делать будете? Себе заберете? Или отдадите правителю Тонильды?

– Эста-сайет, вы чересчур требовательны, – с трудом сдерживая гнев, произнес Кембри. – В городе беспорядки, убийство верховного советника всех напугало, мы в смятении…

– Да, я вот тоже в смятении – и особенно из-за дерзкого богохульства вашего сына.

– Эста-сайет…

Не слушая возражений маршала, Форнида обратилась к Майе:

– Подойди ко мне, дитя мое.

Майя вздрогнула, мучительно покраснела и робко шагнула навстречу благой владычице.

– После купания в озере она выглядела гораздо лучше, – произнесла Форнида, оценивающе посмотрев на девушку. – Плохо вы о ней заботитесь, закон нарушаете. Что ж, придется мне самой ею заняться во избежание дальнейших безобразий. Вдруг еще какая-нибудь сайет захочет денег заработать на храмовом имуществе, а потом сбежит из города.

– Эста-сайет, во имя империи и ради нашей собственной безопасности, позвольте мне выразиться без обиняков, – сказал Кембри. – Да, мой сын нарушил закон, забрав хальконскую невольницу себе, но большого вреда в этом нет. Но эта невольница мне необходима. Ей предстоит выполнить очень важное поручение, от успеха которого зависит судьба империи.

– Вот этой малютке предстоит выполнить важное поручение? – удивилась Форнида.

– Да, эста-сайет. К сожалению, дело обстоит именно так. Умоляю вас, простите моему сыну его проступок. Если позволите, я объясню вам, для чего мне требуется именно эта рабыня.

– Нет, не утруждайтесь объяснениями. – Форнида пренебрежительно махнула рукой; рубиновые глаза золотой змейки блеснули в солнечном свете. – Я и сама могу догадаться – кого-то надо соблазнить, склонить на нашу сторону… предать. Ни на что другое у вас ума не хватит. Что касается вашего сына, то я как раз собиралась сообщить о его прегрешении верховному барону…

– Прошу прощения, эста-сайет, но Эльвер-ка-Виррион, по доброте душевной, хотел избавить девушку знатного рода от страданий, причиненных ей Сенчо…

– По-вашему, мы с верховным бароном вам поверим? Всем в Бекле известна репутация вашего сына, – заявила благая владычица. – Более того, маршал, я подозреваю, что вам самому небезразлична судьба этой Мильвасены, но на эту тему лучше не распространяться. Так уж и быть, я вас облагодетельствую: во-первых, на время оставим без внимания кощунственный проступок Эльвер-ка-Вирриона, а во-вторых, я возьму на себя заботу о сохранности храмового имущества, то есть вот этой рабыни.

– Эста-сайет, она нужна мне завтра!

– В таком случае приходите за ней ко мне, – сказала Форнида тоном, не терпящим возражений. – Она принадлежит не вам, а храму. Майя! Моя сайет ждет тебя в коридоре, – промолвила она и вышла из зала.

Майя задрожала и осталась стоять у кресла, не зная, повиноваться приказу благой владычицы или нет. Глаза ее наполнились слезами, и она упала на колени перед маршалом:

– Мой повелитель, а как же Оккула? Умоляю, разрешите мне с ней повидаться!

– Делай, что тебе велено, – холодно ответил Кембри. – Не гневи благую владычицу.

Майя прижала ладонь ко лбу и торопливо вышла. Прислужница Форниды встретила ее за дверью, закутала в накидку, взяла за руку и повела вниз по храмовой лестнице.

41

Благая владычица

Вот уже девять часов Майя спала на широкой мягкой кровати. Солнечные лучи медленно скользили по полу, и наконец вечерний сумрак растушевал резкие полдневные тени. Рассеялся ужас, охвативший Майю со дня убийства Сенчо, но по-прежнему оставались неясными загадочные намерения Кембри, а неожиданное появление благой владычицы и вовсе повергло девушку в совершенное смятение – так трепещет и бьется птица, случайно залетевшая в ярко освещенные покои.

У Майи не хватило смелости спросить, куда ее ведет прислужница Форниды. Она покорно оперлась на предложенную руку и шла, не замечая ничего вокруг. Вот они остановились; вот ей помогли сесть в екжу. Прошло четверть часа, но Майя так и не поняла, проехали они через Павлиньи ворота или нет. Во всяком случае, узницей она больше не была. Больше всего на свете ей хотелось спать.

Наконец екжа подъехала к величественному особняку – Майя смутно заметила широкие каменные ступени и тяжелую резную дверь. Сайет постучала, дверь распахнулась в прохладный коридор, где с потолка, между двумя рядами зеленых колонн, свисало, тускло поблескивая, изображение какого-то крылатого божества. Майю провели вверх по нескольким лестничным пролетам в просторную светлую опочивальню. Сайет помогла девушке раздеться, сокрушенно покачала головой, разглядывая Майин наряд, и небрежно бросила его на пол. Майя обессиленно повалилась на кровать и заснула, прежде чем сайет успела выйти из опочивальни.

Проснулась Майя в сумерках. За окном в зеленоватом небе догорал алый закат, откуда-то доносился приглушенный птичий щебет – под карнизом устраивались на ночлег скворцы. Воздух пропах вечерними ароматами древесного угля и влажной зелени. С кровати не было видно ни деревьев, ни крыш, – похоже, опочивальня на верхнем этаже, а сам особняк не в нижнем городе, за окном слишком тихо.

Майя лежала в постели, слушая тихую птичью возню и следя, как темнеет небо. Она не знала, что ждет ее впереди, но ощущала облегчение и странную уверенность: хуже, чем было, уже не будет. Она понимала, что зачем-то понадобилась благой владычице, хотя и не помнила, чтобы та об этом упоминала.

Что ж, Сенчо она тоже была нужна… Даже не верится, что ей больше никогда не придется ублажать пыхтящую тушу на ложе в обеденном зале с фонтаном. Что станет с рабами и слугами верховного советника – с привратником Джарвилем, с хромоногой служанкой Огмой, с остальными? Искусным невольникам найдется применение… Как повезло Дифне, вовремя она вольную получила. А Эльвер-ка-Виррион Мильвасену себе забрал… интересно зачем – в наложницы или чтобы на свободу отпустить?

Внезапно Майя помрачнела, вспомнив об Оккуле. Подругу оставили в храме для допросов с пристрастием. Рабы – создания бесправные, закон их за людей не считает; чтобы приговорить невольника к смерти, достаточно одного лишь подозрения, не важно, виновен он или нет. Только вмешательство влиятельной и могущественной особы спасет Оккулу.

Кого же об этом попросить? Шенд-Ладора? Кого-то из молодых Леопардов? Нет, от них толку не будет – у нет них ни власти, ни нужных связей, одно лишь богатство и безудержная смелость. Даже Эльвер-ка-Виррион бессилен ей помочь. И тут Майя вспомнила У-Саргета – богатый виноторговец, известный своей любовью к искусству и прекрасным вкусом, не распутник и не гуляка. Да, он не из благородных, но ссужает деньги знатным господам. А еще ему очень понравилось, как Майя танцевала сенгуэлу, – он сам об этом сказал. Вдруг получится послать ему весточку, попросить заступиться за Оккулу?

У дальней стены сумрачной опочивальни сквозь занавешенную арку пробивался свет; в соседней комнате кто-то был. Майя легонько кашлянула, и завеса отодвинулась. В опочивальню вошла палтешская прислужница с зажженными светильниками, развесила их по скобам на стенах, присела на край кровати, улыбнулась Майе и поставила еще один светильник на низкий столик.

– Выспалась?

Майя кивнула, а потом спросила:

– Где я?

– Как где? – удивленно воскликнула прислужница. – В особняке благой владычицы. О великий Крэн, да не пугайся ты так! Бояться нечего. Благодари богов, что тебе повезло.

– Это я от неожиданности, – со слабой улыбкой призналась Майя. – Мне очень страшно было.

– Ну, все уже позади.

– Ох, сайет, – нерешительно начала Майя. – А вы мне не расскажете, кто вы, зачем я здесь и чего ждать?

– Что ж, начнем с самого начала, – рассмеялась прислужница. – Меня зовут Ашактиса, величать меня сайет ни к чему. Тебя Майей зовут? Так вот, Майя, теперь ванну пора принять – владычица тебя к себе призывает.

Майя вцепилась в покрывало.

– Ой, зачем это?

– Ну что ты, глупенькая! Неужели ты ее боишься? – спросила Ашактиса.

– Конечно боюсь. И не одна я.

– А Сенчо ты не боялась? Ладно, некогда разговаривать, тебе искупаться надо, – напомнила Ашактиса. – Вот купальная простыня, завернись, и пойдем со мной.

На крытую галерею вылетали клубы ароматного пара, а при виде купальни у Майи перехватило дух от восторга – такой роскоши она не видела даже у Сенчо. У стены, на широкой каменной жаровне с горящими углями, стояли два больших чана с горячей водой, рядом лежали ковши на длинных железных ручках. В пол был встроен круглый бассейн диаметром семь локтей, из зеленого малахита, с бортиками, выложенными алой плиткой с изображениями птиц, цветов и зверей. На полках у противоположной стены были разложены склянки с ароматическими маслами и отдушками, кусочки пемзы, благоуханное мыло, всевозможные пилочки, щеточки и лучинки. От чана с холодной водой к ванне подвели медную трубу, заткнутую деревянной пробкой. На двух резных ложах, устланных коврами, высились груды пушистых полотенец, а на полках были сложены купальные простыни, тапочки, гребни, расчески, щетки и серебряные ручные зеркальца.

Дильгайская невольница, темноглазая, с плоским носом и длинной черной косой, сидела на корточках перед жаровней, раздувая угли. Ашактиса велела служанке удалиться, сняла с Майи купальное полотенце, помогла ей войти в бассейн, а сама уселась на бортик.

Майя, привыкшая к роскоши, такого великолепия прежде не встречала. Как обычно, она мигом забыла обо всех своих бедах: теплая вода согревала душу и смывала с тела грязь; все несчастья развеялись, будто дым на ветру. Майя вымыла голову и спросила Ашактису, можно ли выпустить из бассейна грязную воду и добавить горячей из чана.

– Да, конечно. – Прислужница погрузила руку в бассейн и вытащила затычку из сливного отверстия. – Не беспокойся, я сама все сделаю. Отодвинься, я горячей воды плесну.

– А зачем меня сюда привели? – спросила Майя, с наслаждением погрузившись в ароматную воду.

Ашактиса отложила ковш и снова присела на бортик.

– Что ты знаешь о благой владычице? – осведомилась она.

Майя вспомнила рассказы Оккулы о Форниде: благая владычица, жестокая и алчная, всеми силами стремилась к власти и внушала окружающим безмерное восхищение и священный ужас; ее благосклонности безуспешно добивались многие поклонники.

– Если честно, то ничего, – поразмыслив, ответила она.

– Я ей вот уж двадцать лет прислуживаю, – начала Ашактиса. – Она еще совсем девочкой тогда была, жила с отцом в Дарае. Я с ней была, когда она на Квизо сбежала, на лодке… Ну, про это ты слыхала, конечно.

Майя кивнула.

– Видит Крэн, я для нее много сделала. Ох, чувствую, накажут меня боги за это. А она постоянно всем богам вызов бросает. Впрочем, оно того стоит. Ты, верно, и сама разницу почувствовала: одно дело чумазой судомойкой быть, а совсем другое – знатным господам прислуживать и рот на замке держать.

– Да, – убежденно ответила Майя.

– Ублажать владычицу нелегко, зато скучать не приходится, – продолжила Ашактиса. – Иногда такое учудит, что волосы дыбом встают. У меня денег хватает вольную себе выправить, да только не хочется. Благая владычица – как зелье, которым дильгайцы торгуют: раз попробуешь – и больше отказаться не сможешь. Вот и меня госпожа Форнида заворожила, ради нее я на смерть пойду.

Дружелюбная разговорчивость прислужницы придала Майе смелости.

– Ой, а расскажите что-нибудь необычное, – попросила она.

Ашактиса погрузилась в воспоминания. Майя терпеливо ждала, с любопытством разглядывая изображенных на плитках змей, дикобразов, газелей и пантер.

– Вот как-то раз, месяца через три после возвращения с Квизо, отправились мы в Субу, – наконец произнесла Ашактиса. – Тогда Форнидовы родственники еще не сообразили, что замуж она не собирается. Она сказала им, что хочет на уток поохотиться. С нами отправился один из ее дядьев с двадцатилетней дочерью и пара егерей. Поваров и следопытов мы наняли уже на том берегу Вальдерры. Ты в Субе бывала?

– Нет, – ответила Майя.

– Ах, очень странный край, такого по всей империи не сыскать – одни болота. И люди тоже странные. Повсюду на челнах разъезжают, дорог нет, только каналы от одной деревни до другой, а вокруг камыши высокие да осока в человеческий рост. А в болотах выпь кричит, черные черепахи плавают, огромные, с дверь величиной. Так вот, дней через десять, когда родич ее устал, госпожа Форнида отправилась на охоту со мной, двумя субанцами и двумя егерями из Дарая. Дошли мы до острова на болоте, а там – гнездовье цапель. Знаешь, как цапли гнезда вьют?

Майя кивнула.

– Так вот, мы еще издалека заметили лохматые гнезда на верхушках деревьев. Госпожа Форнида на них посмотрела и говорит: «Ах, цапли! Говорят, пирог с цаплями куда вкуснее пирога с голубятиной. Всегда хотела попробовать. – А потом и велит субанскому проводнику: – Форбас, залезь-ка на дерево, набери в гнезде птенцов для пирога». – «Нет, сайет, я не полезу, – отпирается паренек. – Страшно мне: гнезда высоко, а цапли своих птенцов охраняют, что твои драконы, все глаза мне повыклюют». – «Ах ты, трусишка, лягушонок субанский! Зря я тебя на службу взяла, – вздыхает она и приказывает нашему егерю: – Давай, Кумба, покажи ему, как настоящие охотники себя ведут». – «Простите, сайет, но мальчишка прав, – отвечает Кумба. – Мне моя шея дорога, ломать не хочется». – «О Крэн и Аэрта! – воскликнула тут Форнида. – Ну, раз так, делать нечего, придется мне самой». Потом она велела субанцу штаны снять и ей отдать, чтобы ветки ноги не оцарапали. Мы решили, что она шутит, – ей тогда всего семнадцать было, никто не знал, какая она отчаянная.

Надевает она штаны, берет короткое копье и карабкается на дерево, что твоя белка. Локтей на тридцать вверх забралась. Все кругом рты разинули, как зеваки на пожаре, стоят, ничего не понимают, только Кумба бормочет: «О Леспа, спаси и сохрани! О Шаккарн, она упадет и разобьется, а дядья ее меня вниз головой повесят!» Да я и сама от страха вся помертвела.

Долго ли, коротко ли, дотянулась она до гнезда на самой верхушке, локтей восемьдесят до земли. Ветки под ней раскачиваются, как трава на ветру. Цапли на Форниду налетели, а она их копьем убила, пятерым птенцам шеи свернула, за пояс тушки засунула – вниз не сбросишь, там трава высокая, кусты густые – и спустилась на землю. «Вот видишь, ничего страшного, – говорит она субанцу. – За твое непослушание тебе полагается цаплю сырой съесть, дочиста, в перьях и с клювом. Ну да ладно, в следующий раз исполняй, что велено». Субанец ни слова не сказал, но больше с нами на охоту не ходил. Впрочем, невелика потеря – у нас от желающих отбою не было: платила Форнида хорошо и о подвигах ее все знали. Понимаешь, на то дерево ни один смельчак бы не взобрался, кроме моей госпожи. Только мы тогда и не представляли, на что еще она способна.

– Ох, и я ей зачем-то понадобилась! – испуганно воскликнула Майя. – Да я же ничего такого не умею, разве что плавать…

– Плавать? – рассмеялась Ашактиса. – Ну что, накупалась уже? Выходи, я тебя оботру.

Майя выбралась из бассейна и растянулась на ложе.

– А ты знаешь, какие у благой владычицы обязанности? – спросила прислужница.

– Ну, она невеста Крэна, воплощение Аэрты и все такое. От нее зависит и плодородие, и деторождение.

– Верно. Благая владычица – не обязательно девственница, обычаи на этом не настаивают. Случалось, что и замужних женщин избирали, и шерн – главное, чтобы она была народной любимицей. Однако госпожа Форнида никогда к себе мужчин не приближала, в этом и сила ее.

– Ага, понятно, – лениво протянула Майя – Ашактиса умело и ловко разминала ей плечи.

– Но она же смертная, из плоти и крови, так? – напомнила прислужница.

– Ну да, смертная, – недоуменно признала Майя.

– Ей все известно обо всех жителях верхнего города, – продолжала Ашактиса. – Вот про Сенчо, к примеру. Ты у него любимой наложницей была, ублажала его с удовольствием, верно?

Майе польстили эти слова – она и не догадывалась, что о ней известно благой владычице.

– Особого труда мне это не доставляло, – вздохнула она.

– Ах, значит, тебе нравилось?

– Нравилось, конечно. Он всегда за мной посылал, никого больше не признавал. А иногда как распалится, никакого удержу не знает. Ну, приятно было – значит, у меня все хорошо получалось.

– Вот и благая владычица считает, что у тебя хорошо получится.

Майя перевернулась на спину и уставилась на прислужницу.

– Ей нравятся молоденькие, бойкие девушки, – объяснила Ашактиса. – Ничего не поделаешь, я уже не девочка, но зла на тебя не держу. Ты ее ублажи, вот как Сенчо ублажала.

Неожиданно Майя вспомнила о том, что тревожило ее больше всего:

– Ох, сайет… Ашактиса, у меня к вам есть просьба, очень важная. Вы знакомы с У-Саргетом? Ну, торговец есть такой в верхнем городе. Вы наверняка его знаете. Мне надо ему весточку передать про Оккулу, подругу мою!

– Ш-ш-ш, успокойся, дитя мое, – ласково сказала Ашактиса. – Ты понимаешь, о чем я тебе толкую? Завтра утром благая владычица любую твою просьбу выполнит…

Не успела Майя ответить, как дильгайская рабыня распахнула занавеси у входа, приложила ладонь ко лбу и объявила:

– Благая владычица!

Майя поспешно схватила купальную простыню, совершенно забыв о том, что несколько дней назад, на берегу озера Крюк, стояла перед Форнидой обнаженной.

Сейчас благая владычица выглядела совершенно иначе и держалась по-дружески, без высокомерия. Она подошла к Майе, взяла ее за руку и с улыбкой усадила на ложе, рядом с собой.

Распущенные волосы Форниды пламенной волной ниспадали до самой талии, перехваченные сзади зеленой лентой. Благая владычица пришла босиком, без украшений; ногти без лака перламутрово поблескивали. Тонкую белую сорочку, стянутую на талии зеленым шнуром, украшала замысловатая вышивка ярким бисером – летящие драконы. Видно было, что вышивальщицы трудились над узором не один месяц.

– Ах, Майя! – воскликнула Форнида. – Ты отдохнула и стала еще краше. Ты довольна? Ашактиса тебя не обижает? Мы с тобой все время у воды встречаемся, верно? Знаешь, твой прежний наряд безнадежно испорчен, но я тебе новое платье принесла. Вот, надень. – Она сняла с Майиных плеч купальную простыню и провела рукой по гладкому боку. – Ты уже обсохла. Проголодалась, наверное? Сейчас ужинать пойдем.

Она хлопнула в ладоши. Два пухлых десятилетних мальчугана откинули завесу и внесли в купальню бледно-голубое одеяние из тонкой шерсти. Дети были очень хорошенькие: розовощекие, голубоглазые, с венками из благоуханных гардений на длинных светлых волосах. Нисколько не смущаясь своей наготы, мальчики улыбнулись, сверкнув ровными белыми зубами, и протянули Майе наряд.

– Милые создания, правда? – спросила Форнида. – Из Йельдашея. Я их недавно купила, очень смышленые. Тебе гребешок нужен?

– Да, эста-сайет, – с запинкой начала Майя. – То есть если позволите…

– Погоди, я тебя сама причешу. – Благая владычица взяла тяжелый резной гребень, почтительно поднесенный ей одним из мальчиков. – Ах, какие у тебя кудри! Ты в мать пошла или в отца?

– Не знаю, эста-сайет, – рассмеялась Майя. – Такая уж я сама уродилась.

– Не надо меня сейчас величать эста-сайет, – заметила Форнида, расчесывая густые Майины волосы. – Как меня называют, Ашактиса?

– Фолда, – улыбнулась прислужница. – Но Майя не понимает, что это значит.

– Майя, как ты думаешь, что это значит?

– Не знаю, эста-са… Фолда.

– На древнеуртайском это слово означает охотничий нож… А волосы твои… – Она провела гребешком по спутанным прядям. – Ох, тебе и завивать их не надо! Похоже, твои купания в озере Серрелинда им на пользу пошли.

– Ой, я же вам ничего про это не говорила! – удивленно воскликнула Майя, глядя в зеленые глаза благой владычицы.

Губы Форниды чуть шевельнулись, и Майя поспешно добавила:

– Фолда…

– Нет, не говорила. Но ты мне рассказала, что ты родом с озера Серрелинда. Где же еще ты могла научиться так плавать и нырять? Тикки, радость моя, – обратилась она к одному из мальчиков, – а где орехи?

Ей тут же предложили серебряную чашу с орехами серрардо, приправленными имбирем. Форнида притянула к себе мальчика и коснулась губами его обнаженного плеча.

– Мм, как вкусно! Нет, не двигайся, постой здесь, – велела ему благая владычица и попросила Майю: – Расскажи мне об озере. Я в Тонильде никогда не была.

Поначалу робко, а потом со все большей уверенностью Майя стала говорить о своем детстве в хижине на берегу озера, о том, как трудно приходилось ей, старшей из четырех сестер, как летом она убегала к водопадам и скрывалась там в блаженном одиночестве.

– …Бывало, весь день нагишом пробегаю, из воды не вылезаю – так хорошо!

– Да ты просто богиня озера! А как ты в Бекле оказалась? – Форнида отложила гребень и стала ласкать мальчика.

Майя смущенно умолкла: благой владычице наверняка известно, что Сенчо купил невольницу у Лаллока. Она готова была поведать о своем путешествии из Пуры в Беклу, но не хотела упоминать о том, что мать продала ее работорговцам из ревности к Таррину. Интересно, сожалеет ли Морка о своем поступке?

– Ах, ты расстроилась? – спросила Форнида, заметив ее смятение. – Да, зря я спросила. Печально, конечно, но ничего страшного. Ты же не хочешь домой возвращаться? – Она встала. – Прости, что я тебя так долго задержала, – любопытно было тебя послушать. А сейчас пойдем ужинать – ты, я и Ашактиса.

Крытая галерея третьего этажа шла вдоль стены особняка, за которой скрывался внутренний дворик. Уже стемнело, но в сумерках сквозь увитые плющом арки виднелся сад с резным каменным фонтаном. Сладко пах цветущий жасмин; над кустами летали ночные бабочки. В гнездах на карнизах затихли скворцы.

– Сюда, на верхний этаж, посетителей не пускают. Здесь я только самых близких друзей принимаю, – объяснила Форнида, когда они свернули за угол и подошли к дверям. – А вот и обеденный зал. Я украсила его в палтешском стиле, он мне о родном доме напоминает.

Майя не сразу сообразила, что от нее ожидают восхищения убранством зала: в дверях стоял Зуно, в раззолоченной ливрее дворецкого с вышитым на груди серебряным леопардом. Волосы его были пострижены и завиты, как у городских щеголей, во всем подражавших Эльвер-ка-Вирриону. В руке Зуно сжимал белый церемониальный жезл в человеческий рост высотой. При виде благой владычицы дворецкий отвесил почтительный поклон, поэтому не сразу заметил Майю, которая сумела сдержать удивленный возглас и невозмутимо встретила ошеломленный взгляд молодого человека.

– Все в порядке, Зуно? – осведомилась благая владычица, оглядывая обеденный зал.

Зуно еще раз поклонился.

В небольшом зале – шагов двадцать пять в длину и пятнадцать в ширину, – отделанном деревянными панелями золотисто-медового цвета, пахло сосновой смолой и хвоей; навощенное дерево блестело в пламени свечей. Две ступеньки огибали углубленный квадрат пола в самой середине зала, выложенный молочно-белой и серой сланцевой плиткой; там красовался обеденный стол, усыпанный цветами, а рядом с ним – два ложа с горами подушек. За жаровней в углу комнаты присматривал еще один мальчик, чуть постарше двух юных прислужников, но такой же хорошенький. На углях грелись медные блюда и чаши, от которых поднимался ароматный пар. Майя поняла, что проголодалась.

– Поди сюда, Вирри, – обратилась Форнида к мальчику у жаровни. – Хм, ты повзрослел. Такому взрослому парню не подобает благой владычице прислуживать. Ладно, я потом что-нибудь придумаю, а сейчас налей мне вина.

– Ах, эста-сайет, не могу, – возразил подросток с очаровательной улыбкой. – Боюсь, ваши любимые блинчики подгорят.

– Ты нам ужин готовишь? – удивилась благая владычица.

– Нет, эста-сайет, – почтительно вмешался Зуно, отвешивая очередной изящный поклон. – На ужин сегодня форель и запеченный вепрь, блюда из кухни принесут как обычно. А вот суп и блинчики с раками лучше готовить прямо здесь.

– Великолепно! – воскликнула Форнида, жестом пригласила Майю на ложе, а сама уселась напротив. – Зуно, придется тебе нам вина налить. А ты, Вирри, займись блинчиками. Ты и сам румяный, как блинчик! Смотри, как бы я тебя по ошибке не съела!

Майе ужин понравился – и вкусные яства, и уютная, располагающая к беседе обстановка: Форнида умела расположить к себе, хотя еще совсем недавно Майя трепетала в ее присутствии. За столом они перешучивались и хохотали, будто деревенские девушки в Мирзате. Майя разнежилась и совершенно не заметила, что Ашактиса, сидя на табурете у ложа благой владычицы, первой пробовала каждое блюдо и только потом подавала его Форниде.

Майя наелась до отвала (благая владычица похвалила ее здоровый аппетит), но вино пила умеренно. «Не хватало еще захмелеть, – подумала она. – Стыда не оберешься».

Блюда сменялись одно за другим – слуги приносили их откуда-то снизу, из кухни, – и Майя, утолив первый голод, принялась рассматривать убранство обеденного зала. Так же как на пиршестве у Саргета, обстановка говорила об изысканном вкусе хозяйки. Кричащей роскоши здесь не было, но любой, кому чудом посчастливилось бы сюда попасть («Вот как мне», – подумала Майя), отметил бы тонкое изящество богатого убранства. Вульгарные покои Сенчо так же отличались от обеденного зала благой владычицы, как постельные утехи верховного советника меркли перед ласками Эльвер-ка-Вирриона.

– Барла, дитя мое, – сказала наконец Форнида, – сходи на кухню, вели подавать десерт. Да, принеси еще орехов серрадо и липсики. Ты пробовала липсику? – спросила она Майю. – Это персиковый ликер, его в Икете делают.

Мальчик подхватил серебряный поднос и вышел из зала.

– Нет, не пробовала, – призналась Майя. – У верховного советника такого не было, хотя ему много чего нравилось.

– И что же ему нравилось? – полюбопытствовала Форнида, усаживаясь рядом с Майей.

– Ну, был такой напиток из груш и белого винограда… – Майя захихикала. – Бывало, он объестся, шевельнуться не может, так я его с ложечки поила…

– Я не о напитках говорю, – заметила Форнида. – Ты же его ублажала…

Майя откинулась на подушки и с лукавой улыбкой взглянула в загадочное, колдовское лицо:

– Да, ублажала…

– Вот и расскажи, как ты его ублажала.

Майя смущенно отвела взгляд и затеребила золотую бахрому подушки.

– Ох, здесь от свечей так душно, – промолвила Форнида. – Давай выйдем на воздух?

В серебристом лунном свете увитые плющом арки отбрасывали длинные тени на плиточный пол галереи. Прохладный воздух был напоен ароматами гардении и ленкисты. Майя без всякого смущения заключила наместницу Аэрты в объятия и горячо расцеловала, не только преисполнившись благодарности за свое чудесное освобождение, но и ощущая истинное влечение к Форниде. Благая владычица, закрыв глаза, со страстной покорностью ответила на поцелуи.

– Укуси меня, Майя! Сильнее!

Где-то вдали, над крышами, заухала сова, и Майя вспомнила Оккулу. Подруге надо помочь, но как? Если попросить Форниду, она может взревновать. «Как же лучше это сделать и когда? – размышляла Майя, сжимая в объятиях гибкое тело благой владычицы, и сама себе ответила: – Когда она получит то, чего желает».

– А как ты Сенчо ублажала? – прошептала Форнида, выскользнув из ее рук. – Он любил, когда его наказывали?

– Наказывали? Фолда, я не понимаю, – удивленно ответила Майя.

Внезапно откуда-то снизу послышался грохот, что-то со звоном упало на каменные плиты пола, испуганно вскрикнул ребенок, раздалось жуткое рычание, затопотали быстрые шаги, кто-то завопил. Зуно выбежал из обеденного зала и помчался вниз по лестнице.

Форнида невозмутимо направилась за ним, Майя бегом бросилась ее догонять. Благая владычица прошествовала вдоль галереи к лестнице, по пути заглянула в дверь обеденного зала, велела Ашактисе и своим юным прислужникам никуда не выходить, захлопнула дверь и стремительно, будто скользя, спустилась на второй этаж. Лестничный пролет оканчивался небольшой площадкой, где лестница поворачивала к коридору нижнего этажа. Невольники, собравшиеся у ступеней, возбужденно переговаривались и указывали куда-то вдаль, но, заметив благую наместницу, тут же умолкли.

– С дороги! – велела Форнида и прошествовала мимо них.

По всему коридору рассыпались лакомства, серебряный поднос валялся на полу, а мальчуган по имени Барла, опрокинутый на спину, беспомощно размахивал руками, пытаясь высвободиться из пасти огромного охотничьего пса. Еще два подростка стояли рядом, безуспешно стараясь криками отогнать чудовище. Один из них сжимал в руке цепной поводок с разорванным ошейником, второй всхлипывал:

– Ой, он загрызет бедняжку, загрызет!

Форнида, моментально оценив происходящее, решительно подошла к псу и схватила его за загривок, но шерсть выскользнула у нее из пальцев. Благая владычица наклонилась и подняла пса за передние лапы. Пес не разжал сомкнутых у горла челюстей, поэтому вместе с ним от пола оторвалось и тело мальчика, безвольно запрокинувшего голову. Форнида, крепко держа зверя за лапы, тихо сказала что-то низким, уверенным голосом и несколько раз локтем ткнула пса в висок. Челюсти разжались. Мальчик повалился на пол, и его тут же оттащили в сторону.

– Поводок! – Форнида, щелкнув пальцами, вытянула руку, и один из слуг вложил ей в руку поводок.

Благая владычица обвязала цепью шею пса, безмолвно передала юному псарю другой конец поводка, выпрямилась и обвела взором присутствующих:

– Ребенок не искалечен?

– Нет, эста-сайет, хвала Крэну, – ответил подросток с бесчувственным телом на руках. – Серьезных повреждений нет, только…

– Уложите его в постель, – велела она и повернулась к псарю. – Что произошло?

– Эста-сайет, я, как обычно, выгуливал его на поводке, но пес будто взбесился, когда вашего прислужника увидел. Они же во двор не выходят, собаки их не знают. Я попытался его удержать, но ошейник разорвался и…

– Почему ошейник разорвался? Кто за этим должен следить?

Подросток смущенно потупился. Форнида с размаху хлестнула его по щеке:

– Почему я должна собственноручно оттаскивать проклятого пса от моего любимого прислужника? Что ж, придется тебя выпороть. – Она обернулась к рабам. – А вы что стоите? Уберите здесь все и займитесь своим делом.

В конце коридора появились Зуно и старший псарь в кожаной куртке и высоких сапогах.

– А ты где был? – спросила Форнида дворецкого.

– Эста-сайет, я сбегал на псарню, чтобы…

– Только пользы от этого никакой! – Благая владычица взяла Майю за руку и прошествовала к лестнице. – Если хочешь, завтра мы с тобой вместе на порку посмотрим. Мой новый раб – великий мастер порки.

Майя, потрясенная до глубины души, промолчала. Форнида обратила на нее светящийся восторгом взгляд.

– Хочешь меня выпороть? Правда? – Не дожидаясь ответа, она заглянула в обеденный зал и крикнула: – Ашактиса! Пришли ко мне детей. Мы спать идем.

– Так я и сама могу светильники зажечь, – вызвалась Майя.

– Нет, дети мне не для этого нужны, – вздохнула Форнида, обняв ее за плечи. – Они с нами спать будут.

С первыми лучами солнца проснулись скворцы, зашуршали в гнездах, высвистывая первые робкие трели. Мальчики сладко посапывали, безмятежно растянувшись на подушках, разбросанных по полу. Во сне дети, будто весенняя листва или галька в прозрачном ручье, переносятся в неведомую страну грез, куда взрослым путь закрыт. «И не добудишься их», – с завистью подумала Майя, вспомнив, как по утрам трясла и расталкивала Келси и Налу.

Форнида беспокойно шевельнулась и пробормотала во сне:

– Не распробуют, Ашактиса…

«Вот уж кому в страну грез хода нет», – решила Майя. Благая владычица спала урывками, постоянно просыпалась и будила Майю, дергала ее, будто телочку на привязи. Ночь прошла в разнообразных утехах, однако особого восхищения они не вызывали. Майе казалось, что Форнида пытается утолить голод сеном, цветами, камышом – всем, чем угодно, только не едой. Майя, хоть и не могла похвастаться богатым опытом любовных игр, весьма чутко ощущала, присутствует в них обоюдное согласие и удовольствие партнеров или нет. С Сенчо на это было бесполезно обращать внимание – верховного советника не заботило ничего, кроме собственного наслаждения, а вот Форнида напоминала птицу с перебитым крылом: она то взлетала через силу, то беспомощно опускалась на землю. Майя и сама чувствовала, что взаимного влечения между ними не возникло. Возможно, в этом повинны были тревога и беспокойство за подругу, но то, чего требовала Форнида, Майя дать не хотела и не могла, пусть в ее положении это и не сулило ничего хорошего.

Форнида повернулась во сне, обняла Майю, испуганно вздрогнула, ощутив под рукой ее тело, и, раскрыв глаза, недоуменно уставилась на девушку. Майя поцеловала ее и погладила по плечу.

– Уже утро? – спросила Форнида.

– Светает.

– О Крэн и Аэрта! Ты выспалась?

Майя с досадой покачала головой:

– Выспишься тут…

– Да, правду говорят, я никому спать не даю, – улыбнулась Форнида. – Ненавижу сон, только время зря терять.

Она встала с постели и, переступив через безмятежно спящих детей, подошла к окну и распахнула ставни. Солнечные лучи осветили пламя ее волос и бледную кожу.

– Светает… – Она зябко поежилась. – Холодно.

Майя, решив, что сейчас самое время доказать свое желание и умение, призывно раскинула руки:

– Поцелуй меня, Фолда…

Благая владычица задула светильник, улеглась рядом с Майей и обхватила ее лицо ладонями.

– Когда я тебя увидела на озере, ты мне очень понравилась. Красивее девушки во всей империи не найдешь.

Майя промолчала, ожидая, что еще скажет Форнида.

– Послушай, дитя мое, когда в человеке привлекает только внешность, а любви к нему не испытываешь, то удовольствие получаешь лишь в том случае, если обоим нравится одно и то же. Ты красива, будто кувшинка в пруду, но мои постельные утехи тебе не по нраву, верно?

Майя снова ничего не ответила.

– Пощекотать любой может, даже ребенок, но от тебя я ждала большего, – продолжила Форнида. – Увы, похоже, к моим усладам ты равнодушна… нет, пожалуй, ты находишь их омерзительными. Нет, не возражай, я же вижу. – Она больно ущипнула Майин сосок. – Я надеялась, Сенчо тебя развратил… Да ты и сама думала, что он тебя развратил, не отпирайся. Только этого не случилось. Я сама развратна и очень хорошо это понимаю. В тебе нет ни капли жестокости. Уж не знаю почему, но так уж вышло, что ты осталась… порядочной, – с отвращением произнесла она. – Так всю жизнь и проведешь порядочной, пока в один прекрасный день не превратишься в тупую корову. Если доживешь, конечно.

– Я очень старалась, Фолда, – промолвила Майя.

– Да, я знаю. Но я говорю о естественных наклонностях… у тебя их просто нет.

– Ну, для такого… – Майя осеклась и признала: – Нет.

– Обычно я избавляюсь от тех, кто мне не подходит, – помолчав, сказала Форнида.

Майя похолодела:

– Как?

– Видишь ли, я не люблю, когда о благой владычице слухи распускают. Ни к чему это. Вдобавок так даже веселее. Конечно, человека всегда можно в Зерай отправить, но иногда требуются более действенные меры.

Майя вцепилась в Форниду и зарыдала:

– Ох, эста-сайет, простите меня! Я не хотела…

– Молчи, детей разбудишь! – велела благая владычица. – Я с тобой ничего не сделаю. Вдобавок ты Кембри понадобилась, и я знаю зачем. Мне понятен его замысел, и я с ним согласна. Байуб-Оталь очень опасен, но раз уж ты ему приглянулась, может быть, у тебя и получится.

– Ах, Фолда, спасибо! Простите, что я…

– По-твоему, это богохульство? – неожиданно спросила Форнида, до боли впиваясь ногтями в запястья Майи.

– Нет, нет! Я не говорила…

– Зато подумала, что осквернила благую владычицу? Верно ведь?

Майя не стала отпираться; она действительно так считала – с того самого мига, как поняла, что не доставляет наслаждения благой владычице. Тикки заворочался во сне, и Форнида отвернулась. Тут Майю неожиданно осенило, каким образом можно спасти Оккулу от пыток.

– Фолда, умоляю, не гневайтесь. Я знаю, кто вам нужен! У меня есть подруга, она вам понравится, вот увидите. Вы просто созданы друг для друга…

– Майя, ну какая же ты глупенькая! Даже я не могу без причины отобрать у кого-то приглянувшуюся мне невольницу. Вдобавок мои утехи должны оставаться в тайне, ведь благая владычица безупречна.

– Да, я понимаю, – торопливо закивала Майя. – Но как раз эта рабыня принадлежит вам, эста-сайет. Она сейчас в храме Крэна – моя подруга Оккула. Она Сенчо не убивала, честное слово. И про заговор ничего не знает, иначе бы мне сказала.

– Та самая чернокожая невольница, которая Сенчо на праздник сопровождала?

– Да, эста-сайет. Вот увидите, она как раз то, что вам нужно!

– Правда? Откуда ты знаешь?

– Ну, мы же вместе у Сенчо были, я очень хорошо знаю, что ей нравится.

– Понятно… – задумчиво произнесла Форнида. – Значит, по-твоему, она в его убийстве не замешана?

– Нет, конечно, эста-сайет.

– Ах, какая жалость! – неожиданно воскликнула Форнида. – Ну да ладно, Сенчо и так зажился, толку от него не было. Может, я сама его убила? – Она снова рассмеялась. – А зря… Что ж, сейчас придумаем, что делать. Пожалуй, следует отправить весточку верховному жрецу, объяснить, что я тебя возвращаю Кембри, и потребовать, чтобы мне прислали твою Оккулу. После завтрака Ашактиса тебя в храм отведет и вернется домой с Оккулой. Только запомни, Майя, если хоть слово о прошлой ночи промолвишь, висеть тебе вниз головой у дороги. Понятно? А теперь пора купаться. Надеюсь, дильгайская невольница воду уже согрела, иначе выпорю ее вместе с псарем.

42

Ночная вылазка

Луна заливала город призрачным серебристым сиянием. Пробило полночь; Майя проснулась час назад в каморке под самой крышей храма, откуда видны были плоские крыши домов в нижнем городе, Караванный рынок, темная громада Павлиньих ворот и крепостные стены. Справа, на Леопардовом холме, вздымались к ночному небу стройные башни дворца Баронов; странно было думать, что в этом далеком и неприступном замке совсем недавно Майя танцевала сенгуэлу.

Навесы крыш отбрасывали четкие косые тени, лунный свет озарял каменные бассейны и бадьи водоносов, цветы в кадках и бухты канатов; кое-где во дворах виднелись соломенные тюфяки. Луна над горой Крэндор затмила своим ярким сиянием звездные россыпи Леспы. Где-то завыла собака; откуда-то донеслись звуки музыки; один за другим гасли редкие огоньки в домах, пока не осталось всего два или три освещенных окна: кто-то сидел у постели больного или любовники предавались утехам в неверном свете тусклой свечи. Майя напряженно ждала, когда же распахнутся створки фонарей на часовых башнях, отмечая прошедший час. Город словно вымер; опустели Харджиз, Аистиный холм и улица Каменщиков, только вдали, на Караванном рынке, медленно, будто сонные осенние мухи, двигались какие-то темные тени – носильщики или метельщики. «Когда же за мной придут?» – подумала она.

Плечо болело и ныло; она боялась даже представить, как выглядит. Утром Кембри и верховный жрец призвали ее к себе, подробно объяснили, что ей делать, и пообещали, что сильно ее не изувечат. Храмовой страже велели избить Майю так, чтобы создалось впечатление, будто ее пытали. Охранники ретиво взялись за дело. Конечно, подлинные пытки были бы гораздо хуже, но Майя, которую никогда в жизни не били по-настоящему, испытала огромное потрясение – не столько от боли, сколько от страха. Под глазом у нее темнел синяк, разбитая губа вспухла и кровоточила, на правом плече вздулся кровавый пузырь ожога, а бедра и ягодицы покрылись багровыми отметинами. Благая владычица прислала испачканный, разорванный наряд, в котором Байуб-Оталь видел Майю на празднике у озера Крюк; волосы и все тело Майи покрывал слой грязи, на чумазых щеках виднелись дорожки слез.

Как Майя и предполагала, верховный жрец, весьма разочарованный тем, что пытать ему теперь некого, не позволил ей увидеться с подругой. По дороге из особняка Форниды Майя попросила Ашактису позаботиться об Оккуле и, по возможности, помочь ей.

– Ну, если она благой владычице понравится… – рассеянно кивнула Ашактиса, и Майя решила не настаивать.

Сейчас она оперлась на подоконник и глядела на спящий город, остро ощущая свое одиночество, тяготившее больше, чем боль, грязь и неведомая грядущая опасность. Впервые с тех самых пор, как работорговцы увезли Майю из Пуры, она не знала, на кого положиться. В замысле Кембри она была беспомощной пешкой; так небрежно бросают на стол игральные кости – проигрыш не имел значения, маршал равнодушно пожмет плечами и начнет другую игру, а выигрыш… Кембри пожнет плоды Майиного успеха, а ей самой достанется свобода. Однако достанется ли? Можно ли положиться на маршальское обещание? Тут уж ничего не поделаешь – сбежать она не могла, да и не знала как и куда, ведь ни денег, ни знакомых у нее не было, а о городах и провинциях империи Майя не имела ни малейшего представления. Что ж, придется примириться со своей участью и надеяться на успех. Может быть, ей повезет… Ах, если бы только рядом с ней был верный друг или подруга!

Городские огни погасли. Собачий вой не смолкал. Слева на часовой башне приоткрылись створки, вспыхнул башенный фонарь, отмечая час ночи; такой же фонарь загорелся и на западной башне. За дверью послышались шаги, защелка откинулась, каморку осветило мерцание свечи. На пороге возник Сендиль:

– Ты готова?

Майя разрыдалась и бросилась к нему на шею.

– Ах, мне так страшно! – всхлипнула она. – Я уже всех богов молила, чтобы меня выпустили. Никогда бы не…

– Ш-ш-ш, успокойся! Не расстраивайся ты так. И боги тут ни при чем, от них помощи не дождешься.

– Ох, мне боязно, потому что в одиночку у меня ничего не выйдет. Вот если бы хоть кто-нибудь помог…

Он отстранился и сурово взглянул на нее; в глазах юноши мелькнуло разочарование и недоверие.

– Люди как звери, друг друга загрызть готовы. Кто сильнее, тот остальных и запугивает. Вот и ты веди себя как дикий зверь. Тебе главное – выжить, уцелеть, как крыса в придорожной канаве. Придется тебе самой за себя постоять, от других помощи не жди.

Майя кивнула, находя странное утешение в горьких словах Сендиля; она понемногу начала осознавать, что выбора у нее нет, из беды нужно выбираться самостоятельно.

– Пойми, нам с тобой нельзя отчаиваться, – прошептал Сендиль, лаская ее. – Слезы и стоны не про нас, только богачи могут себе позволить такую роскошь. Знаешь, на чем Тамарриковые ворота построены? На слезах, вот на чем! На слезах простого люда, тех, кого до нитки обобрали и голодом уморили. Так что слезы дорого стоят, понятно тебе? – Он презрительно сплюнул. – Между прочим, это не я придумал.

– А кто?

– Какой-то хмельной поэт, только он уж помер, а прежде за Неннонирой увивался, – пояснил юноша. – Майя, нам пора. Мне тебя велено проводить до самого дома этого… как его? Байуб-Оталя.

– Ой, я так рада, что тебя со мной послали! Даже полегчало немного…

Он угрюмо кивнул и вышел из каморки. Майя последовала за ним. В коридоре и на лестнице было темно, унылый мрак разгоняло только дрожащее пламя свечи; вокруг тревожно метались тени. У стены пискнул какой-то зверек, что-то зашуршало; из-под босой ноги Майи порскнул таракан.

У подножья лестницы, неподалеку от двери, сидел жрец. При виде Майи он поднял фонарь, осветил ее с головы до ног, удовлетворенно кивнул и отодвинул тяжелый засов, чуть приоткрыв дверь. Беглецы выскользнули на освещенный луной двор и молча вышли на пустынный Харджиз.

– Надо же, даже нищих не видать, – еле слышно пробормотала Майя.

– Им здесь ночевать запрещено, – сказал Сендиль. – Тут богатые купцы живут, не хотят, чтобы у ворот калеки да попрошайки собирались. Знаешь, узников, которых через Харджиз по утрам на работу ведут, заставляют кандальные цепи в руках нести, чтобы не звенели.

Они дошли до Невольничьего рынка, и Майя вспомнила, с каким смущением в день своего прибытия в Беклу отвела глаза от резного фриза помоста, где продавали рабынь. С Халькурнила беглецы свернули в узкие улочки рядом с западной часовой башней.

– Помнишь, ты сказала, что боишься в одиночку действовать? – произнес Сендиль. – На самом деле в одиночку легче всего. Никто тебя не подведет и не предаст, понимаешь? Может, все еще и образуется.

Майя закивала, сглатывая слезы.

– Ну, почти пришли. Сейчас только за угол свернем… – вздохнул Сендиль и вдруг схватил Майю за руку. – Ночная стража! Не дергайся!

Навстречу им неторопливо шествовали два стражника в легких доспехах, без щитов, но с мечами на перевязях. Один нес зажженный фонарь, но пламени было почти не видно в ярком свете луны.

– Вы чего это ночью по городу шастаете? – грозно спросил охранник.

– Я – храмовый прислужник, меня верховный жрец послал по важному делу, – ответил Сендиль. – Вот мое разрешение.

Он вытащил из кармана небольшой деревянный прямоугольник с какой-то надписью и изображением леопарда. Стражник повертел деревяшку в руках и недоуменно сощурился:

– Я таких прежде не видал.

– Ну так оставь себе, у меня еще есть. Они для этого и предназначены. А не веришь – в храм снеси, там все объяснят.

Стражник с подозрением посмотрел на Сендиля:

– А что это за девушка с тобой? Тоже храмовая прислужница?

– Мне велено ее проводить, куда требуется.

Охранники переглянулись.

– Из храма? Что, жрецы развлекаются? Чего это она такая помятая? – спросил второй солдат.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Сендиль. – Мое дело – поручение выполнить, а если вы нас задержите, то придется вам с жрецами объясняться.

Первый стражник засунул деревяшку в карман и недовольно пробурчал:

– Не наглей! Ладно, ступайте уж.

За углом, в тени западной часовой башни, Сендиль указал на ряд невысоких каменных домов напротив:

– Вон там, в третьем отсюда. Только тебе его разбудить надо… – Он удивленно присвистнул. – Ого! Там свет за ставнями горит, видишь? Похоже, не спят еще. Или лампу забыли погасить. Тебе ничего не говорили?

– Нет, – ответила Майя.

– Пойдем глянем, что ли? Тихонечко.

Они осторожно подкрались к дому. По комнате первого этажа кто-то ходил. Сендиль дернул Майю за руку и указал на щелку в ставне. Майя пригляделась: по комнате прошел Байуб-Оталь.

Сендиль отвел Майю на противоположную сторону улицы, обнял и поцеловал краешек распухших губ.

– Удачи тебе! И не забудь, что я тебе сказал. Не позволяй этим мерзавцам верх над собой взять. Ну ладно, авось свидимся еще.

– Ох, Сендиль! – воскликнула Майя, умоляюще глядя на него. – Пойдем со мной, а? Что тебе в храме делать? Я ему объясню, что…

– Не глупи! Стражникам у ворот объяснили, кого пропускать, а кого нет.

Он повернулся и торопливо ушел прочь.

Оставшись одна, Майя вздохнула, решительно подбежала к дому и постучала в ставень. Из комнаты донесся шорох. Майя снова постучала, на этот раз сильнее.

– Кто там? – спросил Байуб-Оталь.

– Мой повелитель, это я, Майя. Умоляю, сжальтесь надо мной!

Ставень распахнулся.

– Что ты здесь делаешь?

– Ах, впустите меня, мой повелитель! Скорее, прошу вас!

Байуб-Оталь провел ее в комнату, закрыл ставни и запер их на засов. Майя обессиленно опустилась на пол. Байуб-Оталь поднял ее и усадил на скамью у стола.

– Тебя же в храм отправили на допрос… – начал Байуб-Оталь и тут наконец заметил синяк под Майиным глазом и ее распухшие губы. – О боги! Кто тебя так?

– Мой повелитель, сейчас не время для объяснений. Прошу вас, помогите мне, вы же обещали! Помните? Вы обещали мне помочь сбежать из Беклы…

– Ничего не понимаю… – растерянно произнес Байуб-Оталь. – Почему ты здесь?

– Я из храма сбежала, мой повелитель… Час назад.

– Из храма? Как тебе это удалось?

– Ну, охранник… – Майя смущенно потупилась. – Он получил, что хотел, и меня выпустил.

– Понятно, – поморщился Байуб-Оталь. – А тебя уже хватились?

– Не знаю… Пока нет, наверное. Как узнают, тревогу на весь город поднимут. Ох, спасите меня, мой повелитель!

– А откуда тебе известно, где я живу?

– Сенчо знал, мой повелитель, а я подслушала… Вы мне поможете, правда? Если меня поймают, то…

– Помогу, помогу, – ответил Байуб-Оталь. – Хорошо, что ты меня застала. Час назад меня предупредили, чтобы я немедленно уезжал из столицы: завтра меня хотят задержать и обвинить в причастности к убийству верховного советника.

«Похоже, Кембри все ловко подстроил, – подумала Майя. – Байуб-Оталь сам спешит из города убраться, меня подробно ни о чем расспрашивать не будет».

– Видишь, я как раз вещи собираю, – пояснил Байуб-Оталь. – Надо уходить не мешкая, пока тебя не хватились.

– А можно мне умыться, мой повелитель?

– Да, конечно. Тебя не искалечили?

– Нет, только плечо болит.

– Покажи.

Майя, оттянув воротник платья, показала ожог на плече.

– О Шаккарн! – воскликнул Байуб-Оталь. – Какие мерзавцы! Проклятый город! Ну ничего, в один прекрасный день… Что ты им рассказала?

– А мне нечего было рассказывать, мой повелитель. Я же и так ничего не знаю, а про убийство верховного советника и подавно.

– Вот и я ничего не знаю, – вздохнул он. – А жаль. Я бы с удовольствием к нему руку приложил. Наверное, поэтому меня и подозревают. – Он подошел к приоткрытой двери и тихонько окликнул: – Пеллан!

Не услышав ответа, он вышел в коридор и через миг вернулся с прислужником – сгорбленный старик принес ведро воды и полотенце.

– Вода не очень горячая, очаг уже час как потух. Умойся, только побыстрее. Нам уходить пора, – сказал Байуб-Оталь. – И вот чистый лоскут, плечо перевяжи.

Майя взяла у него лоскут и вдруг испуганно заметила, что слуга глядит на нее с каким-то суеверным ужасом и что-то бормочет, поднеся к лицу руку, сложенную в жесте отвращения зла.

– Анда-Нокомис, что это? – запинаясь, проговорил он на уртайском наречии (Майя разобрала только некоторые слова). – Кто эта девушка?

– Прекрати, Пеллан, – резко ответил Байуб-Оталь. – Нам сейчас не до этого. Я знаю, что тебя тревожит, но не пугайся. Унеси вещи на кухню. Майя, поторапливайся! Как умоешься, оставь все здесь и выходи. Накидка для тебя найдется, а вот обуви нет, пойдешь босиком.

– Я быстро, мой повелитель, – ответила Майя.

Байуб-Оталь и Пеллан вышли. Майя разделась и быстро омыла свои синяки и царапины, расплескивая чуть теплую воду по каменному полу, а потом, сжав зубы от отвращения, надела грязную нижнюю сорочку и перепачканное платье, на котором чудом сохранились четыре топазовые пуговки. «Ох, вот если бы в чистое одеться, как бы было хорошо!» – подумала она.

По коридору она вышла на кухню с кирпичным полом, где Байуб-Оталь строго отчитывал старого прислужника, который с недовольным видом слушал хозяина. Байуб-Оталь протянул Майе темный плащ с шелковой подкладкой – похоже, свой собственный, – а сам завернулся в накидку из грубой серой ткани. Пеллан задул свечи, и все трое вышли во двор. У ворот Байуб-Оталь велел Майе подождать. Старый слуга бесшумно открыл защелку, выглянул за калитку, потом кивнул, мол, выходите.

Минут через пять, пройдя по Халькурнилу и никого не встретив, беглецы вышли на крутой спуск к Лилейным воротам. Из приоткрытой двери караульной лился тусклый свет. Стражник, сняв шлем и прислонив копье к стене, сидел на скамье в тени арки ворот. Заметив путников, он вскочил, схватил копье и наставил на них.

Байуб-Оталь распахнул накидку и развел руки в стороны, показывая, что меч и кинжал висят в ножнах на поясе, а другого оружия нет.

– Я еду в Урту, мне нужно выйти пораньше, – объяснил он стражнику. – Меня сопровождают слуги. Будьте добры, откройте ворота.

– До рассвета никого пускать не велено, – ответил юноша. – Часа три придется подождать.

Кембри предупредил Майю, что стражники их не выпустят, пока она не произнесет условленную фразу: мол, ее жажда замучила, не дадут ли ей воды напиться. Как только Майя вымолвила эти слова, солдат ушел в караулку, принес кружку дешевого вина и привел заспанного тризата, который начал оживленно беседовать с Байуб-Оталем. Майя, догадываясь, что тризат тоже получил тайные указания, нетерпеливо дожидалась окончания разговора. Байуб-Оталь не стал мелочиться и поспешно заплатил тризату требуемые деньги, после чего с калитки у главных ворот сняли засов и выпустили путников.

За воротами начинался мощеный тракт в Дарай-Палтеш, залитый сиянием заходящей луны. Майя невольно поежилась, ощутив под ногой булыжники, – за месяцы, проведенные у верховного советника, она отвыкла ходить босиком. Байуб-Оталь предложил ей опереться на его руку. Пеллан угрюмо следовал за ними, на запад. Калитка Лилейных ворот захлопнулась.

43

Путь на север

Сначала путники шли по тракту в Дарай-Палтеш, а потом свернули на проселок, ведущий в северную часть Урты. Рытвины и канавы в грунте заложили булыжниками, а заболоченные участки застлали бревнами. Дорога углубилась в чащу леса; густые кроны деревьев смыкались над головами. Луна зашла, и в темноте Байуб-Оталь и Пеллан шли осторожно, вытащив из ножен мечи, однако никого не встретили. Через час справа над лесом загорелась тонкая полоска зари.

Пройдя лиги полторы, Байуб-Оталь остановился у развилки, скинул с плеча котомку и улыбнулся Майе:

– Устала?

– Нет, что вы, мой повелитель! – рассмеялась она. – Я с вами куда угодно дойду.

– Прости, что раньше не предложил тебе поесть. Ты проголодалась?

– Нет, благодарю вас, мой повелитель, – ответила Майя (жрецы в храме накормили ее обильным ужином).

– Что ж, пожалуй, ты права, – вздохнул Байуб-Оталь, решив, что Майя отказывается из желания уйти подальше от Беклы. – Нас обоих наверняка уже хватились. По дороге идти не стоит – там нас заметят.

– Что же делать, мой повелитель? Куда мы теперь?

– Сначала нужно дождаться вестей, а там посмотрим. Может быть, я пойду в Кендрон-Урту, но тебя я туда не возьму.

– Почему, мой повелитель?

– А это уже не твоя забота, – холодно ответил Байуб-Оталь, сворачивая на узкую тропу. – Сейчас надо добраться до Урты окольными путями. Вот переберемся через Ольмен, будет легче. Мой отец не покорится приказам Леопардов, нас не выдаст.

– Далеко идти, мой повелитель?

– Лиг пятнадцать, а то и все двадцать. Если повезет, к Ольмену выйдем послезавтра. Ты сможешь по пять лиг в день проходить?

– Да, мой повелитель. Только хорошо бы мне обувку какую справить и одежду чистую.

– Сегодня вечером все устроим.

Майя совершенно не понимала этого загадочного человека: он с риском для жизни спас самую красивую рабыню Беклы и теперь равнодушно отказывается взять ее с собой?! Что все это означает? И как добыть сведения, которых ждет маршал?

Заря разгоралась широкой оранжевой полосой. В лесу защебетали птицы. Багровый восточный край небосвода сначала заалел, а потом солнечный свет залил его ярким золотом. Северный край высокого голубого купола небес покрывала сизая дымка, предвещая жаркий, безоблачный день.

Вдали, у подножья высокого холма, виднелась роща павловний, усыпанных нежными сиреневыми соцветиями. Из деревьев с протяжным криком вылетел золотисто-лиловый кайнат, предвестник лета. Чуть дальше бледно желтела купа цветущих мимоз, а у обочины росли нежные триллиумы. Майя сорвала трехлепестковый цветок и заткнула его за ухо. Наступлению лета радовались тысячи живых существ; вот и Майя встречала его с восторгом, не задумываясь о завтрашнем дне, – она счастлива, молода и красива, избежала пыток и ужасов темницы. К чему печалиться? Все обойдется, все уладится, ведь так было и прежде.

Только поведение Пеллана тревожило Майю: старик смотрел на нее с опаской и, заметив ее взгляд, тут же отводил глаза, но продолжал искоса поглядывать на нее. Он ни разу не обращался к ней прямо и все время держался чуть поодаль. Однажды, вскоре после того, как они свернули на запад, Майя попросила у него воды. Старый слуга отстегнул с пояса флягу и молча передал Байуб-Оталю.

«Наверное, думает, что я его хозяина околдовала, – решила Майя. – Или завидует – но чему?» Нет, вряд ли преданный слуга питал к ней подобные чувства, однако настраивать против себя его не стоило. Впрочем, в его поведении сквозила не враждебность, а безмерное изумление. Майе оставалось только надеяться, что со временем он к ней привыкнет.

Только сейчас она поняла, как нелегко Байуб-Оталю жить со своим увечьем. Раньше она видела его только на пиршествах и сейчас, заметив, как ловко он управляется с перевязью, котомкой или завязками сандалий, прониклась к нему уважением. Вдобавок даже под напускной суровостью Пеллана скрывалась глубокая привязанность к хозяину.

Если Пеллан и впрямь был не рабом, а вольным человеком – об этом говорила его манера вести себя, – то вряд ли служил бы хозяину, к которому не испытывал почтения. С Байуб-Оталем он обращался со странной фамильярностью; они вдвоем будто играли в непонятную, но захватывающую игру – Байуб-Оталь притворялся изнеженным господином, а Пеллан изображал ворчливого слугу.

– Ах, Пеллан, как прелестны эти лиловые цветы! – томно восклицал Байуб-Оталь.

– Скоро завянут.

– Но сейчас от красоты дух захватывает!

– Ну, если вам больше делать нечего, пусть захватывает.

Байуб-Оталь разочарованно вздыхал, Пеллан небрежно сплевывал, и оба умолкали.

Майя также поняла, почему Кембри так хотелось внедрить соглядатая к Байуб-Оталю. Здесь, в глуши, слежку легко было заметить. Они двигались к неведомой цели, стараясь не встречаться даже с редкими путниками. Заметив человека на дороге, Байуб-Оталь сходил с тропы и уводил всех в чащу. Однажды им навстречу попались два коробейника. Байуб-Оталь сел на обочину и завернулся в плащ, а Пеллан с Майей зашагали дальше, словно бы они не вместе.

Майя очень гордилась собой: ни Неннонира, ни Дифна не смогли бы пройти за день пять лиг. Она шла споро, вровень с мужчинами, и не уставала – так волы, застоявшиеся после долгой зимы, вспоминают, как ходить в упряжке. Несколько раз она предлагала Байуб-Оталю понести его котомку, но он отказывался.

Часа за два до полудня солнце начало припекать. Под плотной тканью платья пот стекал по спине, струился меж грудей. Байуб-Оталь свернул к ручью в чаще, и Майя, подбежав к воде, опустилась на колени, напилась и омыла прохладной водой руки, ноги и лицо.

– Давайте здесь остановимся, – предложил Байуб-Оталь, указывая на заросли тиса чуть ниже по течению. – Пеллан, как ты думаешь, там безопасно?

– Нет, – буркнул старик.

– Мой повелитель, я нисколечко не устала, – сказала Майя.

– Я ничуть в этом не сомневаюсь, но жару лучше переждать, – возразил Байуб-Оталь. – А в чем опасность, Пеллан?

– Нас с собаками могут искать.

– И что же?

– Лучше пойти вверх по течению, а не вниз. Вниз легче, они решат, что мы так и сделали.

Байуб-Оталь тут же шагнул в ручей и побрел вверх по течению. Примерно час они шли по мелководью и заводям, пробирались под ветвями, нависшими над водой, и карабкались по небольшим перекатам. Байуб-Оталю с его увечьем было нелегко, но Пеллан знал, когда предложить хозяину помощь, а когда оставить его в покое.

Наконец они вышли на опушку густого бора. Среди деревьев Байуб-Оталь вышел на берег и уселся на траву.

– Все, привал. Отдохнем, поедим и жару переждем, – заявил он.

Они пообедали хлебом, сыром, смоквами и сморщенными яблоками урожая прошлого года. Майя отошла от мужчин, сняла перепачканное платье, завернулась в накидку и уснула, не задумываясь о диких зверях в чаще; больше всего радовало то, что нынешние спутники над ней во сне не надругаются.

Проснулась она на закате, под заливистое пение семды, надела заскорузлое от пота платье, застегнула топазовые пуговки и вернулась к остальным. Байуб-Оталь залез на дерево и всматривался в окрестности. Пеллан сидел на пеньке и бечевкой привязывал подметку башмака. Майя взяла одну из котомок и закинула на плечо.

– Не стоит, – предупредил ее Байуб-Оталь. – Тебе ноги поберечь надо. Если собьешь, трудно придется.

Она неохотно вернула ему котомку, и путники двинулись на север, вдоль края леса. За деревьями догорал закат. Майя боялась ночевать в глухом лесу. Она только хотела спросить Байуб-Оталя, что он собирается делать дальше, но тут вдали показался пастух с двумя собаками и отарой овец.

– Попросимся к нему переночевать, – сказал Байуб-Оталь. – Вряд ли он нас выдаст.

Пастух дружелюбно ответил, что ему надо спросить позволения хозяина, и пригласил путников следовать за ним. Их увидели издалека. У ворот сельской усадьбы, окруженной крепким забором, собрались человек десять, поглазеть на странников. Байуб-Оталь учтиво поздоровался с ними и прошел во двор. Майя и Пеллан остались его дожидаться.

Пеллан не стал первым заговаривать с незнакомцами, а Майе пришлось играть роль скромной служанки. Девушки улыбнулись ей, она ответила робкой улыбкой и, опустив глаза, уселась рядом с Пелланом на поленницу во дворе.

Чуть погодя к ним вышел хозяин усадьбы, сорокапятилетний здоровяк. Похоже, они с Байуб-Оталем уже обо всем договорились. Пеллан и Майя встали, но хозяин не удостоил их вниманием, а подозвал одного из работников – пастуха или лесника (очевидно, строевой лес был здесь одним из источников дохода) – и велел ему устроить на ночлег господских слуг. Байуб-Оталь подозвал Майю к себе и незаметно передал ей сотню мельдов – купить одежду и обувь. Шесть девушек, Майиных ровесниц, тихонько переговариваясь, повели Майю ужинать.

Обитатели усадьбы полагали, что живут в глуши, хотя и находились всего в шести лигах от Беклы, и весьма обрадовались нежданным гостям, да еще и столичным жителям – сами девушки там ни разу не бывали. Ужин – похлебку, водянистое пиво, хлеб и сыр – подавала добродушная глуховатая старуха, которую все называли сайет. Девушки, щебеча, как синички, забросали Майю вопросами и с готовностью принимали на веру все ее ответы. Откуда у нее синяк под глазом? Какой-то грубиян ее на рынке толкнул смеха ради, только ее ухажер его поколотил. Почему у нее одежда такая изорванная? От долгого пути? Нет, это наряд Майе знатная бекланская госпожа подарила, хозяйская приятельница, поэтому леопарды на кармашках вышиты. Майя решила его в дорогу надеть, да просчиталась – ткань плотная, в дороге вся измазалась, надо бы сменить. А почему они идут не прямо в Урту? Хозяин захотел навестить родственников где-то на западе – нет, Майя не знает, где именно, она там ни разу не была, поэтому они и свернули.

– А ты рабыня? – внезапно осмелев, спросила одна из девушек.

Остальные смущенно захихикали.

– Нет, мне вольную дали, – с улыбкой ответила Майя.

На нее градом посыпались новые вопросы, перемежаемые удивленными восклицаниями:

– Но ты же совсем молоденькая!

– Ты в невольничьем питомнике родилась?

– А давно тебя освободили?

– Ты выкуп за себя платила?

– Ты на рабыню не похожа!

Майя решила отшутиться:

– А как, по-вашему, рабы выглядят?

К ее удивлению, девушки помрачнели и умолкли.

– Ой, мы не в обиду тебя спросили! – чуть погодя воскликнула одна из девушек. – Особенно если ты в неволе жила. Просто тут неподалеку невольничий питомник есть, там детей в рабство выращивают. Их так жалко! Мне отец сказывал, что питомником владеет какой-то знатный Леопард из Беклы.

– Верно, – заметила ее подруга постарше. – Леопарды питомники и завели, потому что им рабов не хватало, хотя они людей из деревень в рабство забирают. Матушка моя говорит, что раньше невольничьих питомников не было.

– Нет, я не в питомнике родилась, – ответила Майя.

– А как ты… – начала какая-то девушка.

– А ты слышала про знатного барона из Леопардов, которого на весеннем празднике убили? – вмешалась другая. – Говорят, злодеев так и не нашли.

– Ну, про это я вам много чего могу рассказать, – заметила Майя, обрадовавшись возможности отвлечь внимание от себя. – Когда это случилось, я как раз в парке у озера была.

Все удивленно заахали. Майя подробно описала праздник у озера Крюк, убийство Сенчо и загадочное исчезновение злоумышленников, утаив, разумеется, что сама была наложницей верховного советника.

– Интересно, кто же это все подстроил? – спросила девушка постарше.

– Уж не ты ли, Гехта?! – пошутила черноглазая курносая девчушка и, обернувшись к Майе, пояснила: – Это я ее понарошку дразню. Наша Гехта – настоящий Леопард. Ей дай волю, она б собственноручно верховного советника спасла.

– Эй, лентяйки! – с притворной угрозой проворчала глухая старуха, махнув половником. – Долго еще собираетесь лавки просиживать? Добавки хотите? Если нет, то пора убирать со стола.

Все наелись до отвала. Майя удовлетворенно вздохнула и с завистью подумала, что и сама не прочь бы остаться здесь, в усадьбе, среди веселых подруг, но потом вспомнила, что в деревне надо рано вставать, ухаживать за скотиной, доить коров и с утра до вечера ходить замарашкой.

Она отвела в сторону девушку постарше и спросила, нет ли у них лишней одежды на продажу. Гехта и старуха подыскали Майе чистую нижнюю сорочку, холщовое верхнее платье и пару сандалий, но денег с нее не взяли.

– Да ты что?! – воскликнула Гехта, отталкивая протянутую монету. – Как можно с гостя деньги брать? Кто знает, глядишь, в один прекрасный день и ты нам поможешь. Вот, кстати… – Она с опаской оглянулась на старуху и понизила голос: – Хочешь, по двору пройдемся?

Они вышли к воротам, где в железной кадке горел огонь. Ночной сторож возился у своей лачуги рядом с овчарней.

– Бриндо, мы перед сном прогуляемся, – сказала ему Гехта. – Скоро вернемся, не беспокойся.

Старик что-то проворчал, но с улыбкой отодвинул засов и выпустил девушек за ворота, на широкий луг.

– Вам разрешают ночью выходить? – удивленно спросила Майя.

– Ну, вроде как не положено, но Бриндо позволяет. Нас здесь в строгости не держат. Поля до самого леса тянутся, бояться некого.

Над вершинами деревьев светила луна, в небе бесшумно сновали летучие мыши. В воздухе пахло сосновой смолой.

– Хорошо-то как, покойно… – вздохнула Гехта. – Словно бы и нет никакой беды, правда?

Майя недоуменно поглядела на нее:

– А что, есть?

– Вот об этом я тебя и хотела спросить, – пояснила Гехта. – Ты же в Бекле жила, с хозяином своим. Вот мне и любопытно, может, ты чего слыхала от баронов и важных господ, ну, на всяких там пирах и торжествах?

– Про что?

– Понимаешь… – Гехта остановилась и посмотрела в лицо Майи. – У отца моего усадьба чуть поменьше, лигах в семи отсюда. Он ее мне завещал, как я замуж выйду. Братьев у меня нет, вот меня сюда и послали выучиться – как лесом торговать, как хозяйство вести. Но дело не в этом. Я узнать хотела, не случится ли какой беды…

– Какой беды? Войны?

– Ш-ш-ш! Не кричи ты так! – зашептала Гехта, испуганно оглядываясь. – Когда к нам коробейники или лесоторговцы заглядывают, то говорят, что бароны в окраинных землях недовольны. Ну, знаешь, хельдрилы, или как там их называют. Так вот, они хотят от Леопардов избавиться, потому верховного советника и убили – он к ним соглядатаев подослал, все про них выведал. А еще говорят, что бароны на востоке с королем Карнатом договорились, чтобы он на Беклу войной пошел, – вроде как с ним будет лучше, чем с Леопардами.

– Я слыхала, что Леопарды оброк берут с крестьян, а купцам и торговцам послабление дают, – кивнула Майя.

Глаза Гехты наполнились слезами.

– Если король Карнат переправится через Вальдерру и на Беклу войной пойдет, то в аккурат через нашу усадьбу. Потому надо мной и посмеиваются, Леопардом называют – боюсь я, вдруг что случится. Если и правда война начнется, мне надо домой возвращаться, к родителям. Только надежные вести до нас редко доходят, все больше слухи. Вот я и решила, что раз ты в столице жила, в самóм верхнем городе, может, чего и знаешь…

– Ох, похоже, ты больше меня знаешь, – ответила Майя. – Ну, про Леопардов. Они, конечно, из-за убийства перепугались.

– Да, Леопарды крестьян не жалуют, – сказала Гехта. – Но война страшнее. Когда владычица Форнида со своим войском из Палтеша в Беклу выступила, мне всего девять лет было. Тогда солдаты у нас все забрали… – Она всхлипнула. – Ой, как жить, если снова такое начнется? Что делать?!

– Да не тревожься ты так, – успокоила ее Майя. – Я маршалу Кембри за ужином прислуживала, слышала, что он говорил. Если король Карнат захочет через Вальдерру переправиться, бекланское войско его остановит. А про хельдрилов вечно слухи ходят, мол, они мятеж замышляют, да только это одни разговоры.

– Может, ты и права, – вздохнула Гехта. – Все равно страшно… Хоть я и понимаю, что от меня толку мало, но, если война начнется, мне лучше с родителями быть, спокойнее. – Она помолчала и добавила: – Спасибо, Майя. Раз ты не волнуешься, то и мне не стоит. А сейчас нам пора возвращаться, а то Бриндо заругает.

Майя улеглась спать на свободной кровати в девичьей спальне, но среди ночи проснулась, разбуженная какой-то возней в дальнем углу, – похоже, к одной из девушек пришел ухажер. Майя перевернулась на другой бок и заметила, что Гехта смотрит на нее с соседней кровати, приложив палец к губам.

– Мы никому не скажем, правда? – прошептала она.

Майя помотала головой и снова уснула.

На рассвете девушки отправились доить коров и кормить птицу, а после завтрака тепло попрощались с Майей.

– К нам редко такие гости заглядывают, – пожаловалась черноглазая девчушка и поцеловала Майю в щеку. – Одно удовольствие! Жалко, что ненадолго.

Майя согласно кивнула.

44

Ленкрит

– Я погляжу, ты и одеждой, и обувью разжилась, – заметил Байуб-Оталь, когда они вышли на луг.

– Да, мой повелитель.

– Много заплатила?

– Нет, мой повелитель, с меня денег не взяли. Вот, заберите.

– Оставь себе, пригодится. А радушно нас приняли, правда, Пеллан? Добрые люди, щедрые.

– Да уж, расщедрились и себя не обидели.

– Да что ты такое говоришь?!

– А как же иначе? Вон, одни пуговки на ее платье стóят, что твоя корова.

Майя запоздало сообразила, что старый слуга прав, хотя ни сама она, ни Гехта со старухой об этом не задумывались. Эх, зря она пуговки не оторвала!

– А тебя самого вчера как принимали, Пеллан? – спросил Байуб-Оталь.

– Одному я чуть взбучку не задал! – с неожиданным запалом воскликнул старик. – Только сдержался, не хотел вас с хозяином тревожить.

– Что, тебя субанским лягушатником обозвали?

Пеллан презрительно фыркнул.

– Ничего, тебе не привыкать, – вздохнул Байуб-Оталь. – Глядишь, вскоре все и переменится. А провизией запасся?

– Есть немного, – пробурчал Пеллан, вздергивая котомку на плече.

– А ты, Майя?

– Ох нет, мой повелитель, – смущенно ответила Майя: о еде в дорогу она и не подумала.

– Ладно, у меня тоже съестное найдется, – сказал Байуб-Оталь. – На сегодня хватит.

Они шли по узкой тропке на север. Вокруг не было ни души – ни деревень, ни поселений, ни одиноких хижин. Дорога вела в гору. Вокруг простирались каменистые песчаные пустоши, покрытые редкой порослью жесткой травы и какого-то кустарника, похожего на полынь, с сиреневыми цветами, над которыми кружила мошкара. Майя брела, прикрыв глаза от солнца, и сосала гладкий камешек – вода у них кончилась еще утром. Внезапно она сообразила, что подъем в гору закончился; тропка почти незаметно бежала под уклон. Вдали раскинулась зеленая равнина, покрытая темными пятнами селений, а лигах в трех под сизой дымкой виднелись извилистые очертания речного берега.

Байуб-Оталь утер испарину со лба и махнул рукой:

– Это Ольмен. Если повезет, завтра переберемся на другой берег и окажемся в Урте.

– Нам сегодня еще далеко идти, мой повелитель?

– Нет, вот сойдем с горы и подыщем, где заночевать, – в деревнях останавливаться не стоит, по равнине соглядатаи шныряют. Мы еще на бекланской территории, за нашу поимку наверняка награду посулили. Лучше пойдем вон туда, в дубраву.

Каменистый склон зарос густым дубовым лесом; среди камней торчали метелки длиннолистого накая и вечнозеленый тальник. Кое-где путникам пришлось обходить высокие, обрывистые утесы.

В конце второго дня пути Майя подустала, вдобавок ее томила неясная тревога и мучили угрызения совести. Она привыкла повиноваться знатным господам, а тайное поручение маршала делало ее врагом субанцев. Если они узнают правду, то наверняка убьют Майю. Она бы с радостью во всем призналась, объяснила бы, что ее заставили, но пугала мысль о том, что ее бросят на произвол судьбы в дикой глуши.

Майя устало брела, погрузившись в невеселые размышления, и не сразу услышала, как ее окликнул Байуб-Оталь, который спустился к подножью утеса и уселся на камнях вместе с Пелланом.

– Вот, видишь расщелину? – спросил Байуб-Оталь, когда Майя подошла к ним. – Там пещера, можно устроиться на ночлег. Нарубим веток для постелей, а в ручье воды наберем. Как по-твоему, подойдет?

– Мой повелитель, по-моему – как по-вашему, вы же знаете, – улыбнулась Майя.

– Пора тебе научиться принимать решения самостоятельно, – заметил Байуб-Оталь.

Майя с трудом сдержала досаду – он же сам ей объявил, что делать; к чему притворяться, будто у нее есть выбор?

Узкая расщелина почти не пропускала света, поэтому в толще скалы было сумрачно, но просторно. Пещера длиной в тридцать шагов позволяла всем троим укрыться внутри. Байуб-Оталь взял фляги и пошел за водой, а Майя с Пелланом начали срезать ветви олеандра и тальника для подстилок.

Чуть позже, утолив голод и жажду, Майя отправилась к ручью умываться.

– Может, не стоит костер разводить? – спросил Байуб-Оталь Пеллана, когда она вернулась. – Огонь издалека заметят.

– Да и дрова быстро прогорят, толку от них никакого, – согласно кивнул старик.

– Сторожить будем по очереди, – продолжил Байуб-Оталь. – Ты первым, Пеллан, а потом меня разбудишь. Тебе, Майя, придется перед самым рассветом караулить. Ты не бойся – дикие звери сюда не проберутся, а если услышишь что – нас разбудишь.

Майя улеглась и крепко заснула. Байуб-Оталь разбудил ее перед заходом луны. У Майи, отвыкшей спать на твердом полу, затекло все тело. Байуб-Оталь взял себе самое неудобное время для караула – посреди ночи – и дал Майе выспаться. Она снова ощутила свое ничтожество и с досадой подумала, что он, человек, который ее отверг, обращается с ней чересчур учтиво.

Она завернулась в накидку и немного посидела у входа в пещеру, прислушиваясь к ночным шорохам и шелесту листвы. Перед самым рассветом с востока прилетел холодный ветер, и Майя продрогла до костей. Чуть погодя она решила, что мерзнуть на ветру бессмысленно – все равно в темноте ничего не разглядишь, – и вернулась в пещеру, на свою подстилку из ветвей у самого входа. Майя улеглась на живот, подперла голову ладонями и зябко поежилась.

В глубине пещеры тихонько посапывал Пеллан, что-то неразборчиво бормоча во сне. Майя с улыбкой подумала, что во сне он куда как разговорчивее. Ее все еще тревожило странное отношение Пеллана: суровый, невозмутимый старик по-прежнему глядел на Майю с каким-то суеверным, беспричинным страхом, так что Байуб-Оталю то и дело приходилось его одергивать. Майя вообще не могла припомнить, чтобы ее боялись, – разве что Нала, да и то редко.

Немного согревшись, она опустила голову на сложенные руки и задышала глубоко и ровно. Перед ее глазами проносились чарующие картины будущего: вот она вернулась в Беклу, стала шерной – богатой, знаменитой и желанной; они с Оккулой живут в прекрасном особняке, ими все восхищаются и ищут с ними встреч; вон она просыпается, служанка готовит ей воду для омовения, приносит наряд… А встреча с Майей стоит пятьсот мельдов… нет, тысячу! И кровать у нее широкая, с пышной периной и шелковыми простынями… приятная, как вода в озере, в ней нежишься, как под водопадом, ах! – и так сладко пахнет мятой… волны колышутся, глубина манит…

От удара она вздрогнула всем телом – во сне ей пригрезился взрыв, от которого солнце обрушилось с неба, а само небо раскололось и упало в озеро. Майя беспомощно попыталась собрать осколки и очнулась, но тут второй удар отбросил ее на каменный пол пещеры.

В серых сумерках над Майей высился чей-то силуэт. Сначала она решила, что это Пеллан, но потом с ужасом сообразила, что перед ней незнакомец. Она поспешно вскочила, путаясь в накидке, а он схватил ее за руку и повернул лицом к себе.

Темноволосый сорокалетний бородач, с виду воин или егерь, держался с уверенностью человека, привыкшего повелевать. На разбойника он был не похож, но глаза его смотрели жестко и беспощадно; видно было, что он привык полагаться на свою власть и могущество, хотя при необходимости не чуждается и грубой силы. На перевязи поверх стеганого кожаного камзола висел меч в ножнах, голову прикрывал шлем из вываренной кожи. Левой рукой бородач держал Майю за плечо, а правой наставил на нее острие кинжала.

От страха Майя утратила дар речи и только сейчас заметила, что вместе с незнакомцем в пещеру вошли еще двое: один занес нож над Пелланом, а второй с обнаженным мечом охранял вход.

– Что вы здесь делаете? Кто вы такие? – произнес бородач, странно выговаривая слова.

Его тон вполне соответствовал грозному виду, что еще больше напугало Майю: она вспомнила сказки старой Дригги о лесных демонах, которые умели принимать человеческий облик, но их всегда что-то выдавало – то руки, то уши, то голос.

Майя отшатнулась и едва не упала, однако незнакомец держал ее крепко.

– Отвечай немедленно, кто вы такие? – потребовал он и встряхнул Майю за плечи, не отводя от нее взгляда.

Пеллан проснулся, и юноша тут же поднес нож к его горлу:

– Мой господин, это субанец!

Бородач, не ослабляя хватки, хотел было ответить, но тут из темноты прозвучал голос Байуб-Оталя:

– Ленкрит! А ты здесь как оказался?

Незнакомец выпустил Майю, и она беспомощно привалилась к стене. Байуб-Оталь, закутавшись в накидку, переступил через Пеллана и подошел ко входу в пещеру:

– Ленкрит, присаживайся! И убери ты свой кинжал, не пугай девушку.

– Анда-Нокомис! – ошеломленно произнес бородач и внезапно расхохотался, напугав Майю еще больше. – О Шаккарн, это же Анда-Нокомис! А мы вам чуть горло не перерезали! Вот уж точно война бы началась. Эй, Фел, оставь в покое старика… Как его там? Беллан… Теллан? – Он вложил кинжал в ножны и обнял Байуб-Оталя.

– Пеллан, – напомнил Байуб-Оталь. – А кто с тобой – только эти двое или ты весь отряд привел?

– Нет, мы втроем на разведку вышли. Познакомься, это Фел, а это Тескон – их отцы у меня землю арендуют. Тескон, поди сюда, поздоровайся с Анда-Нокомисом.

Молодые люди с улыбками подошли к Байуб-Оталю, почтительно приложили ладони ко лбу и протянули ему свои кинжалы рукоятью вперед. Пеллан, который за все это время не произнес ни слова, встал за спиной хозяина, скрестив руки на груди.

– А что это за девушка?

Байуб-Оталь, будто опомнившись, подошел к Майе и подвел ее к валуну у входа в пещеру.

– Ленкрит, ты ее до смерти напугал! Она вся дрожит, бедняжка. Майя, что случилось? Ты не слышала, как они подкрались?

– Простите, мой повелитель, я заснула…

– Ага, вы все тут дрыхли, как жабы в канаве. Ох, Анда-Нокомис, повезло вам, что с вами девушка была, иначе бы мы сразу всем горло перерезали. Откуда она взялась? Зачем она вам?

– Ленкрит, ты память потерял или глаза дома оставил? – улыбнулся Байуб-Оталь. – Ну, спутники твои слишком молоды, им простительно, но ты-то… Посмотри на нее.

Ленкрит внимательно оглядел Майю и, переменившись в лице, негромко произнес:

– О боги… Анда-Нокомис, как же я раньше не заметил! Хотя, конечно, в сумерках нам не до того было, да и ей личико чуток подпортили… Невероятно! Сестра твоя, что ли? Так ведь нет у тебя…

– Нет, мы не родственники, – ответил Байуб-Оталь. – Ее зовут Майя, она родом из Тонильды. Странно, правда? В Бекле она была наложницей верховного советника…

Ленкрит шумно выдохнул:

– Это она его убила? А ты ее спас?

– Нет, она никого не убивала, но ее на допрос к жрецам отправили, а она ухитрилась из храма сбежать. Вот мы все вместе из Беклы и ушли.

– Хвала Шаккарну, что я тебя не убил! – Ленкрит поклонился Майе и поцеловал ей руки, а потом, заметив ее недоумение, повернулся к Байуб-Оталю. – Ей не сказали?

– Нет пока, – кивнул Байуб-Оталь. – И не скажут, пока я не велю. Слушайте, у вас еда найдется? За завтраком поговорим. Майя, познакомься, это господин Ленкрит-Доль, бан северной Субы. Мы с ним старые приятели. Если честно, я не знаю, каким ветром его сюда занесло, но он нам сейчас все объяснит.

Все уселись на поляне у входа в пещеру и позавтракали сыром, сухарями и сушеными тендрионами. Майя еще не оправилась от испуга, ей кусок не шел в горло. Из разговоров она ничего не поняла, кроме того, что опасность миновала и что ее жизни ничего не угрожает.

– Анда-Нокомис, ты был в Бекле, когда Сенчо убили? – спросил Ленкрит.

– Да, меня пригласили на праздник в парке у озера, – кивнул Байуб-Оталь. – Она тоже там была, хозяину прислуживала.

– А, поэтому ее и задержали! Ну и досталось же бедняжке! Хорошо хоть тебя самого не схватили.

– Собирались, но меня вовремя предупредили. Я подкупил тризата у ворот, и мы до рассвета ушли из города. А у тебя какие новости, Ленкрит?

Ленкрит утер губы тыльной стороной ладони и швырнул краюху хлеба Фелу, который спрятал ее в котомку.

– Карнат сейчас в Субе, во главе шеститысячной армии. Субанцы тоже к войне готовятся.

– Вот поэтому я в Бекле и остался, чтобы подозрений не вызывать, – пояснил Байуб-Оталь и приподнял левой рукой увечную правую. – Ну, в моем случае это лучше, чем на войсковые ученья к Карнату явиться.

– Не скромничай, Анда-Нокомис! Карнат во всеуслышание признал тебя законным баном Субы. Мы все ждем твоего возвращения.

– Значит, тебя Карнат сюда послал?

– Да, ему нужно было узнать, что на этом берегу Вальдерры происходит, вот мы и вызвались. Нам приказали, во-первых, разведать путь для войска от Вальдерры к Бекле, а во-вторых, выяснить, как дела в Хальконе. Знаешь, мы далеко на восток забрались, по ту сторону торгового пути из Беклы в Гельт. Вот этой дорогой Карнат и пойдет, если захочет, конечно, – сначала на восток, до Гельтского тракта, а потом прямиком в Беклу, чтобы не тащиться через северные пустоши, по которым вы шли. Леопарды с востока нападения не ждут.

Байуб-Оталь одобрительно кивнул.

– Так что сейчас мы назад путь держим, – продолжал Ленкрит. – Со вчерашнего вечера лиг семь прошли – ночами приходится идти, чтобы на глаза никому не попадаться. А на эту пещеру мы дней пять назад наткнулись, когда на восток путь держали. Вот, хотели здесь день переждать, а тут вы. Вообще-то, вам повезло, потому что в Бекле у нас со встречными разговор короткий: ткнул кинжалом, и все дела. Ведь любому понятно, что мы из Субы.

– А что в Хальконе? – спросил Байуб-Оталь.

Ленкрит вытащил из-под плаща деревянную трубку с дырочками сбоку, грубо раскрашенную синим и красным. Майя, узнав тонильданскую пастушью дудочку, ахнула от неожиданности.

– Знакомая штука? – спросил Ленкрит, обернувшись к ней.

Майя согласно закивала и испуганно подумала: «Со встречными разговор короткий… Неужели они пастушка убили?»

– Не бойся, Майя, мы ее не силой отобрали, – пояснил Ленкрит. – Мне ее мальчишка подарил, подпасок. Он коз гнал через Тонильданскую пустошь. Мы все больше с подростками разговаривали – говорили, что мы, мол, купцы, о новостях расспрашивали. А этот подпасок смышленый попался, рассказал, что его отец в Пуру на рынок ездил, а там все только и говорят что о Хальконе и Сантиль-ке-Эркетлисе. Я так обрадовался, что пять мельдов ему вручил, – он таких денег в жизни не видывал, вот мне дудочку и подарил. Так что, Анда-Нокомис, вести хорошие. Похоже, Сантиль вот-вот мятеж поднимет, отомстить за этого, как его… За Энка-Мардета. По слухам, Сантиль-ке-Эркетлис оставил поместье и вместе со всеми слугами ушел в Хальконские горы, там армию собирает.

– А Леопарды туда войско не отправили? – спросил Байуб-Оталь.

– Нет, подпасок ничего такого не говорил, зато сказал еще, что вроде бы как на юге тоже беспорядки начались. Ты не знаешь, кто там Леопардами недоволен?

– Наверное, Эллерот, сын саркидского бана, – больше некому.

– Вот и я так подумал. Слушай, Анда-Нокомис, представь себе, что Карнат проведет свою шеститысячную армию и три тысячи субанских воинов прямо к Бекле…

– И что тогда?

– А то, что за это Суба получит независимость и ты будешь править страной! Ты, полноправный наследник своего отца и сын красавицы-субанки…

– А что об этом думает Карнат?

– После победы Карнату Суба ни к чему. Что с нас взять – одни лягушки, утки да камыши. Королю нужен выход на восточный берег Жергена, вот и все. В общем, тебе надо самому с ним поговорить, Анда-Нокомис.

– Как до Субы доберемся, я с ним обязательно встречусь. Он сейчас в Мельвда-Райне?

– Да, – кивнул Ленкрит. – Он человек честный и обязательный. А субанцы за тебя горой стоят, за сына Нокомисы, которого проклятая Форнида наследства лишила.

– Что ж, – вздохнул Байуб-Оталь, вставая. – Вам, наверное, отоспаться надо? Вы же всю ночь шли.

– Мы здесь день переждем, а ночью в Урту проберемся, там полегче будет, но по всему восточному берегу Вальдерры бекланцы сторожевые посты расставили, от Раллура до самых гор на севере.

– А где бекланское войско? – спросил Байуб-Оталь.

– В Раллуре. Переправу построили – там, где Ольмен в Вальдерру впадает, – чтобы на юг быстро выдвинуться в случае чего. Впрочем, похоже, они думают, что этого не потребуется – вниз по течению сторожевых постов почти нет, – видно, решили, что мы в верховьях будем переправляться.

Они с Байуб-Оталем обменялись многозначительными улыбками, но из разговора Майя ничего не поняла.

– Когда мы сюда отправились, мои люди бекланский патруль на себя отвлекли, – чуть погодя заметил Ленкрит. – Шум подняли, притворились, что сейчас набег устроят. Понимаешь, за всеми бродами следят, поэтому возвратиться незамеченными будет трудновато. Боюсь, стычки не избежать.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – кивнул Байуб-Оталь. – А сейчас ложись-ка ты спать, у твоих спутников уже глаза закрываются.

45

Переправа через Вальдерру

Безделье Майю не утомляло: после тягот двух прошедших дней приятно было нежиться на солнышке – так когда-то она пасла коз и овец в тонильданской глуши. Солнце медленно двигалось по небу, тихонько шелестела листва, а Майя лежала и глядела на облака, неторопливо плывущие в высоте. Потом наступил вечер.

В дорогу отправились через два часа после захода солнца. Ленкрит сказал, что до Ольмена две лиги пути, но вышло гораздо дольше. По лесу двигались напрямик, а на равнине Ленкрит начал петлять и, заслышав собачий лай, уводил всех с тропы в поля.

Майю тревожила безжалостность новых спутников – они держались сторожко и при малейшем признаке опасности готовы были к решительным действиям, вплоть до убийства. Как-то раз пришлось прятаться от гуртовщиков, что бродили по окрестностям в поисках отбившейся от стада коровы; прикажи Ленкрит – и его спутники немедленно прирезали бы встречных. Майя задумалась, сколько людей они убили с того самого дня, как вышли из Субы.

Поздней ночью путники наконец добрались до берега Ольмена – река, локтей тридцать в ширину, вилась по равнине. Один из субанцев привязал бечевку к рукояти кинжала и проверил глубину у берега – пять локтей.

– Надо же, как поднялась, – вздохнул Ленкрит. – Еще недавно до пояса было. Жаль, другой брод искать некогда, придется вплавь перебираться.

– Течение медленное, посредине реки глубже не будет, – заметил Байуб-Оталь. – Пешком перейдем.

– А дно надежное, не илистое? Как бы не затянуло, – с опаской сказал Тескон.

Майе наскучило слушать бесконечные обсуждения; ее мнения никто не спрашивал, заранее считая его бесполезным. В темноте она отошла чуть выше по течению, сняла одежду, аккуратно обернула платье вокруг сандалий, уложила узелок на голову, за полминуты переплыла реку, выбралась на противоположный берег и встала напротив субанцев.

– Мой повелитель! – окликнула она.

Мужчины схватились за оружие и ошеломленно уставились на Майю.

– Майя?! Как ты там оказалась? – негромко спросил Байуб-Оталь.

– Переплыла, мой повелитель. Давайте я ваши пожитки перенесу?

Не дожидаясь ответа, она подплыла к своим спутникам. Отчаянные смельчаки, покраснев, смущенно отводили глаза.

– Ленкрит, дай ей свою котомку, – велел Байуб-Оталь.

Субанец молча вручил свои вещи Майе; она, не замочив, перенесла их через реку и вернулась за котомкой Фела. Когда все пожитки и оружие оказались на противоположном берегу, Майя предложила субанцам перенести и их одежду, но те отказались раздеваться и, в чем были, забрели в воду.

Выбравшись на берег, все долго отжимали промокшие одеяния. Майя надела платье и молчала.

– Тебе не стыдно вот так, голой… перед мужчинами? – чуть погодя с запинкой осведомился Ленкрит. – Тебя нагота не смущает?

– Так ради дела же, мой повелитель.

– Ради какого дела?

– Я ж вам помочь хотела, – ответила Майя, раздосадованная тем, что ее даже не поблагодарили. – Подумаешь, голышом! В Бекле никто бы и глазом не моргнул.

– Правда? – презрительно заметил Ленкрит.

– Ничего, мы бекланцев научим, как себя вести, – буркнул Фел.

– Оставьте ее в покое, – вмешался Байуб-Оталь. – Она же нам и впрямь помогла.

– Да, помогла, только все равно нехорошо это… – упрямо возразил юноша.

– Встань! – воскликнул Байуб-Оталь. – Забыл, с кем разговариваешь? Кто я такой?!

– Анда-Нокомис, – смущенно ответил Фел. – Простите, мой повелитель, я…

– Ладно, пошли, – бросил Байуб-Оталь. – Мы теперь в Урте, до рассвета где-нибудь обсохнем. – Он коснулся Майиной руки. – Спасибо. Мы тебе очень благодарны. Просто субанцы на многое смотрят иначе.

«Ну и дураки они, твои субанцы», – хмуро подумала Майя и направилась вслед за Байуб-Оталем.

Две ночи спустя насквозь промокшая Майя растянулась в болоте рядом со своими пятью спутниками. Поодаль, шагах в трехстах, между деревьями на берегу Вальдерры, поблескивал огонек костра, слышны были голоса, треск хвороста и звяканье котелка или оружия.

– Не поймешь, сколько их там, – шепнул Байуб-Оталь. – Может, в другом месте попробовать?

– Бесполезно, – ответил Ленкрит. – У каждой переправы караулы выставлены. Здесь человек десять, не больше. Придется здесь перебираться, как думаешь, Тескон?

– Подкрадемся незаметно, перебьем их, и дело с концом, – ответил юноша. – Это тонильданцы, они воевать не умеют.

– Вдобавок они с этой стороны нападения не ждут, – добавил Фел, сжимая рукоять кинжала. – Им же за переправой следить велено.

– Если еще куда пойдем, только время потеряем, Анда-Нокомис, – сказал Ленкрит. – Светает уже, ночь на исходе. Тебе надо побыстрее в Мельвду попасть, а то Карнат без нас в поход выступит, да и мне давно пора к своим вернуться. Нет, прохлаждаться некогда. Надоело мне все это.

«А мне как надоело!» – подумала Майя. Она никогда прежде так не уставала. За два дня после переправы через Ольмен они прошли всего лиг семь, но в дороге Майя измучилась, несмотря на все заботы Байуб-Оталя. На ногах вздулись кровавые пузыри, началось расстройство желудка. Даже ночевка на постоялом дворе не принесла желанного отдыха: спать пришлось вповалку на кухне, разделенной перегородкой, за которой держали скотину. Еду готовили на прогорклом жире, а в уборной было так грязно, что Майя не смогла ею воспользоваться. Она ненадолго забылась сном на соломенном тюфяке, но проснулась, с ног до головы искусанная клопами, и, едва не рыдая от отчаяния, выскользнула во двор, где до рассвета провалялась на прохладной траве, под звездными россыпями Леспы.

В сумерках путники вышли на лесистый восточный берег Вальдерры, к тому самому броду, через который переправлялся Ленкрит на пути из Субы, однако вскоре выяснилось, что караул усилили, и у костров собрались два или три десятка бекланских солдат. Путники пробрались лигу на север по лесной глуши, но у следующего брода их ждал такой же усиленный караул.

Далеко за полночь они вышли к третьему броду. Майе, усталой и продрогшей до костей, было все равно, что теперь произойдет.

Весь день она взволнованно размышляла, как бы сбежать. Без посторонней помощи было не обойтись. Кембри предупредил ее, что бекланские осведомители в Урте обязательно с ней свяжутся, но этого пока не случилось. На постоялом дворе Майя едва не обратилась к хозяину, но вовремя сообразила, что большего глупца даже в уртайской глуши не сыскать, и неизвестно, чем все это для нее закончится. Она уныло плелась за субанцами, не веря, что ей доведется пересечь Вальдерру. Нет, этого с Майей не случится, Леспа ее убережет, иначе с того берега в Беклу не вернуться.

Увы, ничего не поделаешь… Впрочем, если субанцы нападут на стражу, в суматохе можно сбежать, попросить убежища в какой-нибудь деревне – вряд ли Байуб-Оталь бросится в погоню за Майей, ему сейчас важнее попасть в Субу. А потом все как-нибудь устроится, главное – не оказаться за рекой.

Тем временем субанцы о чем-то заспорили.

– Анда-Нокомис, нас и так мало! – горячо зашептал Ленкрит. – Зачем кого-то с девушкой оставлять?

– Затем, что, если наша вылазка закончится неудачей, Майю надо защитить и помочь ей сбежать от преследователей. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы ее схватили и отправили в Беклу.

– Тогда сам и оставайся, – резко заметил Ленкрит. – Все равно пользы от тебя…

– Не смей со мной так разговаривать! – оборвал его Байуб-Оталь. – Моему слуге я приказываю, а не ты. Пеллан, останься с Майей и дождись нашего возвращения.

– Хорошо, мой господин.

Спутники Ленкрита недовольно заворчали.

– Будь по-твоему, Анда-Нокомис. – Ленкрит, пожав плечами, выхватил меч из ножен. – Вперед!

Четверо субанцев бесшумно скрылись в зарослях. Майя хотела было броситься прочь, но Пеллан придержал ее за руку – мол, не бойся. Может, закричать, предупредить караульных? Нет, тогда Пеллан ее убьет. Делать нечего, лучше покориться судьбе, а там – будь что будет. Майя задрожала, и Пеллан обхватил ее за плечи:

– Не пугайся, деточка. Долго ждать не придется.

Она закрыла глаза и, прикусив губу, испуганно съежилась, как воришка, укрывшийся от погони в придорожной канаве. В тишине удары сердца гулко отдавались в ушах. «О Леспа, спаси и сохрани!» – взмолилась Майя.

Внезапно с берега донеслись выкрики, ругань, звон металла, яростные вопли и тревожные восклицания; голос Ленкрита перекрывал шум и гам. В отсветах костров метались черные тени. Что-то с громким плеском свалилось в воду, кто-то дико взревел – и вопль тут же оборвался.

– Оставь их, Анда-Нокомис! – крикнул Ленкрит. – Пеллан, беги сюда, скорее!

Старик вскочил и, потянув Майю за собой, бросился через кусты. Она споткнулась; что-то ударило ей в щиколотку. От боли потемнело в глазах. Майя вскрикнула и упала на колени. Пеллан обхватил ее и помог подняться. Она, всхлипывая и задыхаясь, похромала за ним.

– Пеллан, не останавливайся! Иди прямо в реку! – заорал Ленкрит.

Шум схватки не умолкал.

Пеллан с Майей, продравшись через густой кустарник, вышли к берегу, где горели два костра у хлипкого шалаша, наскоро сложенного из веток. За шалашом бурлила и пенилась река, шириной в сотню локтей. Путники обычно обходили стороной этот брод, пересечь который можно было только летом. Раньше переправу помечали толстые бревна, стоймя вбитые в речное дно, но их смыло зимним паводком, а те, что не унесло течением, сломали или вытащили бекланцы. Ближний берег круто обрывался к воде, а противоположный терялся в болоте, среди высокой травы и кочек, поросших кустами и деревьями.

Впрочем, в темноте и суматохе Майя всего этого не заметила, вдобавок от страха и боли у нее мутилось в глазах. Не прошла она и десяти шагов к берегу, как ей предстало зрелище куда страшнее.

На пропитанной кровью земле распростерлись трое: один в кожаном шлеме и в куртке, обшитой железными пластинами, на которой виднелись полумесяцы – нашивки, обозначавшие чин тризата; а двое, еще совсем молоденькие, – в рубахах и подштанниках; похоже, их застали спящими в шалаше. Один лежал ничком у костра, широко раскрыв невидящие глаза и сжимая грудь окровавленными руками.

Субанцы уже вошли в реку: слышен был плеск воды и крики. Пеллан, выпустив Майину руку, решительно двинулся вперед, но Майя, отведя глаза от трупов, застыла в нерешительности.

– Не останавливайся! – велел Пеллан. – Стражники вот-вот вернутся.

Внезапно откуда-то поблизости раздался слабый стон и негромкое бормотание:

– Матушка! Ох, матушка!

Майя огляделась – у второго костра лежал паренек чуть постарше самой Майи, растянувшись на животе.

– Матушка! – с тонильданским выговором пробормотал он.

Майя, опустившись на колени рядом с юношей, схватила его за плечи и попыталась перевернуть на спину, но он вскрикнул и, дернувшись, зарылся лицом в песок, насквозь пропитанный кровью. Пахло бойней. Майя склонилась и прошептала на ухо раненому:

– Я из Тонильды. Как тебя зовут?

– Спе… Спельтон, – чуть слышно пролепетал он.

– Спельтон, ты откуда?

– Мм… Мирза… – не размыкая губ, из последних сил выдохнул юноша.

Майю схватили за руку и подняли с колен.

– Быстрее, а то нас всех убьют! – сдавленным, странно искаженным голосом велел Байуб-Оталь.

Вода ручьями стекала с его одежды; клинок, зажатый в зубах, поблескивал в отсветах костра. Майя, вцепившись в Байуб-Оталя, по крутому склону спустилась к реке. Вода омыла ступни, поднялась до щиколоток, потом до колен. Бурное течение сбивало с ног, сандалии скользили по каменистому дну, свет костров остался позади. Путники забрели поглубже: вот торчит обломок столба, камни под ногами шатаются и покачиваются, шумный поток вихрится у пояса, толкает под колени, хочет уволочь за собой.

– Фела унесло! – крикнул из темноты Ленкрит. – Не останавливайтесь!

Еще шажок, за ним другой. Куда идти? Где остальные? В кромешной тьме ничего не видно, только мчится и бурлит река. Не останавливаться! Майя всем телом подалась вперед; вода захлестнула плечи.

– Майя! – окликнул Байуб-Оталь.

– Помогите! – завопила она. – Помогите!

Байуб-Оталь возник рядом, сжал ей руку, толкнул вперед. Майя с неимоверным усилием переставляла ноги в грохочущей, холодной, темной воде.

– Еще чуть-чуть! – подбодрил Байуб-Оталь.

Майя оступилась и взвизгнула, но он подхватил ее, и под напором течения она всем телом прижалась к нему. Байуб-Оталь, широко расставив ноги, устоял и помог ей выпрямиться. Еще шаг – и Майя, выбравшись на мелководье, медленно побрела к берегу. Байуб-Оталь обогнал ее, просунул ее пальцы в свою перевязь.

– Держись! – велел он и сам ухватился за пояс Ленкрита.

Чуть погодя они остановились по колено в воде, среди высокой болотной травы, под нависшими ветвями деревьев. Отсюда была видна бурлящая река и костры на обрывистом берегу, где метались тени и звучали гневные выклики.

Из болота чуть поодаль вышел Пеллан.

– Где Тескон? – спросил его Ленкрит.

– В ногу ранен, – ответил Пеллан, указав за спину.

– Тяжело?

– Не знаю.

Окровавленная рука Пеллана была рассечена до локтя; он тяжело дышал, на подбородке блестела слюна, бородатое лицо словно бы висело в сумрачном воздухе, плыло и колыхалось… Все плыло и колыхалось перед глазами Майи. О великий Крэн, спаси и сохрани! Ее окружили высоченные – выше самых высоких деревьев – воины, их губы шевелились, но она не слышала ни звука. Голова закружилась, в глазах потемнело, и Майя упала в обморок.

Пеллан и Ленкрит подхватили ее на руки, по топкой тропе проволокли через болото и уложили на кочку. В предрассветных сумерках вдали виднелись субанские хижины на сваях. Несколько деревенских жителей, заметив беглецов, направились к ним.

46

Суба

Майя пришла в себя, с трудом втягивая в ноздри тяжелый, влажный воздух, пахнущий тиной, стоячей водой и прелыми листьями. Она лежала на какой-то мягкой подстилке, согретой теплом ее тела; от ушибленной лодыжки волнами раскатывалась ноющая, дергающая боль. Сквозь закрытые веки сочился розовый свет, – похоже, наступил новый день. Майя вспомнила брод и сообразила, что спутники, должно быть, на руках вынесли ее на берег и теперь она в Субе, за Вальдеррой. Ее будто ледяной водой окатило: что же дальше будет? Предполагал ли Кембри, что ее уведут в Субу, или же понадеялся на караулы у переправ?

Майя остро ощутила свою беспомощность – так она не отчаивалась даже в Пуре, когда Оккула объяснила ей, что она попала в неволю. Как жить в Субе? Что это за место такое? И как к Майе отнесутся местные жители? Защитит ли ее Байуб-Оталь? А что, если она встретится с королем Карнатом – смертельным врагом Беклы?

Майя, не зная ответа ни на один из этих вопросов, решила не открывать глаз и не двигаться – наверняка ее не тронут, пока она не придет в себя. Она лежала, напряженно прислушиваясь к шорохам. Вот по закрытым векам скользнули какие-то тени; кто-то – двое – встали на колени или присели на корточки рядом с ней; кто-то приподнял ей запястье и пощупал пульс – Майя безвольно уронила руку.

– Анда-Нокомис, а откуда у нее ожог на плече? – спросил незнакомый голос с субанским выговором.

– Это ее в Бекле жрецы допрашивали, – ответил Байуб-Оталь.

– Похоже, опасности нет, – объявил незнакомец. – Пульс четкий, дыхание ровное, ранений нет, вот только лодыжка ушиблена… А сходство и впрямь невероятное. Удивительная красавица. Тяжело ей в пути было?

– Шла вровень с нами. Молодец, ни разу не жаловалась.

– А Фел утонул, бедняга?

– Да.

Собеседники помолчали.

– Ее надо в постель уложить, Анда-Нокомис. Похоже, она переутомилась и вдобавок напугана.

– Она наверняка уже долго в страхе живет, – заметил Байуб-Оталь.

– И ни разу в этом не призналась?

– Нет.

– Ничего страшного, Анда-Нокомис, – участливо сказал незнакомец. – Завтра она придет в себя.

Майю успокоило услышанное: глубокий звучный голос, судя по всему, принадлежал какому-то доброму старику, знакомому Байуб-Оталя; к тому же пока никуда идти не придется, а можно будет понежиться в постели. Что ж, пожалуй, дольше притворяться бессмысленно.

Майя тихонько застонала, глубоко вздохнула, открыла глаза и огляделась. Она лежала на краю длинного, почти треугольного островка густой жесткой травы, с обеих сторон окруженного деревьями; за ее головой, от острого угла треугольника, между деревьями вилась тропка, бегущая к хижинам на сваях шагах в трехстах впереди. У хижин столпились чумазые жители – мужчины, женщины и дети. Все глядели на Майю молча и без удивления, будто стадо коров на лугу. Чуть поодаль Ленкрит и Пеллан беседовали с тремя невысокими, смуглыми и широколицыми субанцами, одетыми в одинаковые грубые халаты из какой-то сероватой кожи.

Байуб-Оталь сидел на корточках рядом с Майей; близ него опустился на колени седовласый морщинистый старец с загорелым лицом и глубоко посаженными глазами. Шею старика обвивал кожаный шнурок с костяным амулетом в виде зубастой рыбины – именно ее и заметила Майя, как только раскрыла глаза. Тяжелый запах стоячей воды пропитывал все вокруг, но болотной тиной тянуло именно от старца, приветливо глядевшего на Майю. Остатки страха испарились под пристальным взглядом старика, чем-то неуловимо знакомого Майе. В проницательных глазах светилось сочувствие и сострадание к неизбежным тяготам жизни и чужим бедам. Она невольно поежилась и посмотрела на Байуб-Оталя.

– Не бойся, Майя, – с усталой улыбкой произнес он. – Мы в Субе, отсюда тебя в Беклу силой не уведут.

На глаза Майе навернулись невольные слезы. Она села – теплая трава мягко подалась под ее телом – и зарыдала взахлеб. Мокрые волосы разметались по плечам, слезы ручьями потекли по щекам, закапали с носа и подбородка. Байуб-Оталь обнял ее за плечи, свернул свою накидку и заставил Майю снова прилечь.

– Пусть поплачет, Анда-Нокомис, – сказал старец. – Ей полезно. Раньше ведь она не плакала, верно?

– Верно, – кивнул Байуб-Оталь.

Из деревни по тропке пришел Тескон, что-то сказал Ленкриту.

– Мой господин, пойдемте, нам ужин приготовили.

– А с Майей что делать? – спросил Ленкрит.

– За ней женщины присмотрят.

– Анда-Нокомис, она идти сможет? Или лучше мы ее отнесем?

Старик помог Майе подняться. Двигаться совершенно не хотелось, однако она покорно оперлась на его руку и побрела по жесткой траве к хижинам, не обращая внимания на удивленные взгляды жителей деревни. Утоптанная земля; дымок очага; любопытные лица в окошках; тощие куры копошатся во дворах; развешанные для просушки сети; детский плач; какие-то лохмотья на веревке. Старец провел Майю по короткой лесенке в сумрачную хижину. Под ногами гулко скрипнули половицы. Какая-то старуха что-то пробормотала про еду – Майя с трудом разбирала слова. Старуха закивала, опустилась на колени у настила в углу, откинула грязное покрывало, взбила тощие подушки. Майя улыбнулась, утерла нос, улеглась и закрыла глаза. Чуть погодя она попросила напиться, жадно проглотила мутную, пахнущую тиной воду и крепко уснула. Ее не разбудили даже восторженные крики жителей, которым Ленкрит объяснил, что ночью Вальдерру пересек не кто иной, как Анда-Нокомис, законный и полноправный бан Субы.

Немного погодя четверо субанцев, отужинав, тоже отправились на покой.

Майя проснулась ближе к вечеру, чувствуя себя отдохнувшей. Правда, по-прежнему ныла щиколотка и страшно болела голова. Душная хижина пропахла тиной; тяжелый, влажный запах забивал рот и ноздри, лип к коже. Майя не двигалась. На камышовой крыше что-то зашуршало, – похоже, там копошился какой-то зверек. Майя повернула голову на звук, боясь, как бы на нее ничего не свалилось, и заметила у окна Байуб-Оталя.

– Тебе получше? – спросил он с улыбкой, услышав шорох за спиной.

Майя кивнула и неловко улыбнулась, хотя на сердце у нее было тяжело. Она села, потирая уставшие глаза.

– Тебя знобит? – встревожился Байуб-Оталь. – Как ты себя чувствуешь?

– Все в порядке, мой повелитель, только голова болит и лодыжка ноет.

– Ты, наверное, проголодалась. Сейчас ужин принесут. А в Субе часто поначалу голова болит, от болотных испарений. Ничего, к этому быстро привыкаешь.

– Мне бы умыться, мой повелитель, сразу полегчает.

– Субанцы привыкли во дворе мыться, – ответил он, усаживаясь на шаткий табурет у окна. – Я сейчас позову хозяйку, она тебе покажет, где умывальня.

– Погодите, мой повелитель, я сначала поем.

– Ну, как хочешь, – улыбнулся он. – Как хочешь, Майя. Ты теперь вольна поступать как пожелаешь. Ты больше не рабыня.

Он окликнул кого-то из окна. Вскоре в хижину вошла старуха с горшком и глиняной плошкой, беззубо улыбнулась Майе, что-то прошамкала Байуб-Оталю и спустилась по лесенке.

– Сейчас тебе поесть принесут – хлеб и рыбу, – объяснил он. – Здесь, кроме рыбы, есть нечего, одна рыбная похлебка – акроу. – Байуб-Оталь перелил содержимое горшка в плошку. – Вот, она и есть. Вкусная.

Майя осторожно взяла плошку, наполненную золотистым супом с редкими пятнышками жира на поверхности и белыми кусочками рыбы, и непонимающе уставилась на нее.

– Здесь ложек нет, – усмехнулся Байуб-Оталь. – Пей через край, а рыбу руками ешь. И осторожно, там кости.

Майя поднесла плошку к губам и сделала глоток горячего супа. Жир обволок ей губы и небо.

Вернулась старуха, принесла вино, черный хлеб и тарелку жареной рыбы.

– Тебе помочь кости вытащить? – предложил Байуб-Оталь. – А то с непривычки тяжело, тут особая хитрость есть. У меня хорошо получается. – Он рассмеялся, ловко надрезал рыбину, запеченную до хрустящей корочки, распластал ее ножом, одним движением удалил хвост, хребет и голову и вышвырнул кости за окно. – И это тоже руками едят – так гораздо вкуснее, честное слово.

Майе было не до смеха – голова раскалывалась от духоты.

– А все субанцы такие бедные? – спросила она.

– Нет, они не бедные, просто у них денег нет.

Она съела рыбу и хлеб, облизнула жирные пальцы и вытерла их о замызганное покрывало, потом пригубила дешевого вина, закусила сушеными смоквами, и ей снова захотелось спать. Головная боль чуть поутихла.

– Ох, бедняжка, – вздохнул Байуб-Оталь. – Мы когда из Беклы вышли?

– Шесть дней уж как, мой повелитель, – ответила Майя.

– Не называй меня так. Хочешь, зови Анда-Нокомис, меня все так зовут. И правда, шесть дней прошло. Такая дорога кого угодно с ног свалит. Ты молодец, не всякой это под силу. Теперь тебе денек лучше отдохнуть. Ты не бойся, я тебя среди друзей оставлю.

– Вы меня оставите? – испуганно переспросила она.

Он встал с табурета и подошел к окну.

– Видишь ли, нам с Ленкритом надо побыстрее добраться до Мельвда-Райна, – нерешительно произнес Байуб-Оталь. – Сын его нас уже там дожидается, войско из Верхней Субы привел. И неизвестно, что задумал Карнат. Одно дело – с соплеменниками договариваться, а совсем другое – с союзниками. Всегда может возникнуть какое-нибудь недоразумение. Нельзя допустить, чтобы король в нас разуверился.

Из слов Байуб-Оталя Майя поняла только то, что он собрался уйти без нее. Тут, будто бы вспомнив, с кем он разговаривает, Байуб-Оталь подошел к ней и уселся рядом с настилом.

– Послушай, я тебе сейчас все объясню, – начал он. – Войско Карната, короля Терекенальта, стоит лагерем лигах в пятнадцати отсюда, близ города Мельвда-Райн. Мы, то есть субанцы, вступили с ним в союз. Мы с Ленкритом – правители Субы, и нам необходимо немедленно отправиться в Мельвду – по воде. Понимаешь, в Субе дорог нет, все перемещаются вплавь. Если мы выйдем сейчас, не мешкая, то завтра к полудню прибудем на место. Отсюда, из восточных топей, прямой путь вниз по реке Нордеш. А ты к нам чуть позже присоединишься.

– Я, мой повелитель… то есть Анда-Нокомис… Зачем?

– Видишь ли… – Он замялся. – Нет, я сейчас тебе объяснять не стану, тебе потом все расскажут.

– А почему мне с вами сейчас нельзя, Анда-Нокомис?

– Майя, ты слишком измучена, тебе надо отдохнуть и выспаться, а завтра после обеда отправишься в путь. Здесь Тескон останется, вот он тебя и поведет. Я тебе и спутницу нашел – надежную и смышленую.

– Ой, так нас только трое будет?

– Гм, и впрямь хорошо бы с вами кого-то постарше послать. – Он на миг задумался, а потом воскликнул: – Ну конечно! У-Нассенда в Мельвду собрался, вот с ним вы и пойдете. Лучше не придумаешь.

– У-Нассенда? – переспросила Майя.

– Старик, которого ты утром встретила. Он знахарь. С ним вас никто не тронет – его все в Субе знают, ему все дороги открыты.

– Он жрец? – Для Майи, как и для всех жителей империи, знахарство было сродни религии или волшебству.

– Помнится, он как-то упоминал, что был жрецом, но сейчас он просто знахарь, лечит всех, кто к нему обращается, бесплатно. Никому не отказывает. У нас здесь особые хвори – болотная лихорадка, озноб и прочее. Хорошие лекари в Субу редко заглядывают: денег здесь не заработаешь, да и местность странная. Нассенда – единственный, кто во всем разбирается, за это его и уважают, всюду принимают с почтением.

– А он в этой деревне живет?

– У него своего пристанища нет, он все время в дороге. Нам повезло, что вчера вечером он здесь оказался.

Майя никак не могла разделить радостного настроения Байуб-Оталя. Ее охватило отчаяние, – право же, лучше было в Вальдерре утонуть, как Фел. Она привыкла надеяться на лучшее, но какая тут надежда? Майе пришло на ум давнее предупреждение Оккулы: «Ох, банзи, держись подальше от Субы, не то кровавым поносом изойдешь». С Субой бекланцы связывали все расстройства желудка и кишечника. А вдруг она уже заразилась – поэтому и головная боль, и общее недомогание? От болотной лихорадки самый здоровый человек в одночасье помирает. Неужели Майя не уберегла от заразы свое крепкое, прекрасное тело? Она вспомнила, как Сенчо ласкал ее на прохладной благоуханной веранде, защищенной сетками от вездесущей мошкары… «Лягушки на болоте, как субанцы в Субе» – присловье, известное всей империи. Вот узнает Кембри, что Майю переправили в Субу, и сразу решит, что она погибла.

Байуб-Оталь осторожно коснулся Майиной руки, встал и решительно направился к выходу.

– Не бойся, мы ненадолго расстаемся, – сказал он на прощание. – И кстати, я пришлю к тебе девушку, ее Лума зовут.

Майя снова задремала. Во сне ноющая лодыжка превратилась в тяжелый камень, привязанный к ноге; Майе нужно было подняться по бесконечной лестнице на площадку, где под сенью платанов стояла Неннонира, далекая и неприступная.

Постепенно сон рассеялся. Майя утерла испарину со лба. Под крышей жужжали мухи, сквозь щелку пробивался алый луч заката. Откуда-то доносилось заунывное гудение, словно бы ветер завывал сквозь ставни. Майя приподнялась и огляделась: на полу у входа сидела девушка, скрестив ноги и разглядывая что-то внизу. Заунывное гудение – скорее, тихое мычание – исходило от нее; незамысловатый мотив, пять или шесть повторяющихся нот, будто птичья песенка. Девушка напевала ее бессознательно, точно дышала или моргала. Указательным пальцем она так же бессознательно выводила какой-то узор на половице. На тонком запястье болтался уродливый деревянный браслет, грубо раскрашенный синим и зеленым; босые ступни были заляпаны грязью, волосы заплетены в косу, перевязанную обрывком кожаного ремешка.

Майя решила, что это та самая Лума, о которой говорил Байуб-Оталь, и задумалась, как бы расположить ее к себе. Задобрить ее подарками Майя не могла, но не желала выглядеть ни заносчивой, ни совсем уж невежественной, хотя совершенно ничего не знала о субанских обычаях. Вдобавок ее терзала мысль о смертельной заразе – наверняка Луме известно, как уберечься от болезни. Вот бы это выпытать, а там, глядишь, и сбежать удастся… Отчаяние с новой силой нахлынуло на Майю; она совершенно не представляла, как устроить побег. Ладно, сейчас об этом думать не стоит.

– Тебя Лума зовут? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно приветливее.

Девушка неохотно оторвалась от созерцания узоров в пыли, подняла голову, моргнула, улыбнулась и закивала. На вид ей было лет семнадцать; глаза темные, с тяжелыми веками; нос широкий, а губы пухлые – в общем, не дурнушка, на дильгайку похожа, только кожа землистая, и в углу рта заеда.

– Лума, – кивнула девушка, облизнув губы.

– Прошу тебя, расскажи мне, как у вас жить принято, – попросила ее Майя. – Я в Субе первый раз, у меня на родине все иначе.

Девушка с улыбкой развела руки в стороны и произнесла:

– Шагре.

– Анда-Нокомис сказал, что ты со мной в Мельвда-Райн пойдешь. Ты там была?

Лума снова кивнула.

– Правда? – обрадовалась Майя. – Ну и как там?

– Шагре, – ответила девушка.

Майя недоуменно уставилась на нее.

– Хочешь есть? – спросила Лума, выговаривая слова на субанский манер.

– Что? Ой нет, спасибо, я недавно ела, – ответила Майя.

Девушка приняла ее ответ за согласие и направилась к выходу.

– Погоди, – окликнула ее Майя.

Лума остановилась и испуганно поглядела на нее, почесывая подмышку.

– Я умыться хочу, – сказала Майя, однако, встретив недоуменный взгляд, жестами изобразила, как плещет воду на лицо и шею.

– А, мыться! – сообразила Лума и рассмеялась, довольная тем, что поняла Майю. – Ты сейчас хочешь?

– Да. Покажи мне, пожалуйста, где у вас умывальня, – попросила Майя, указывая во двор.

Лума кивнула, почтительно поднесла ладонь ко лбу и пропустила Майю к лесенке. Дул легкий ветерок, лениво шевелилась солома на стрехе, колыхалась высокая бурая трава на лужайке за хижинами. За девушками увязалась стайка детворы – кто голышом, кто в лохмотьях. Лума обернулась и хлопнула в ладоши, распугивая их, как цыплят.

Сгущались сумерки. К вечеру жизнь в деревне обычно замирает, жители прекращают свои труды и собираются у очагов, но здесь все было вялым и каким-то замедленным, будто под водой или во сне. Люди выглядели безучастными, не слышно было ни оживленных разговоров, ни взрывов смеха, даже птицы не пели, только откуда-то с болот изредка доносился протяжный резкий крик выпи или ябиру.

Майя несколько раз заводила беседу, но Лума разговорчивостью не отличалась. Девушки шли в молчании.

– А сколько человек живет у вас в деревне? – наконец спросила Майя.

Лума улыбнулась и кивнула.

– Сколько? – Майя обвела рукой хижины.

– А как ты думаешь?

– Не знаю… Триста?

– Шагре, шагре, – одобрительно закивала Лума.

– Пятьсот?

– Шагре.

Тропинка вилась между мелкими озерцами и болотцами. К запаху тины примешивались пряные и сладкие ароматы, – похоже, неподалеку росли болотные кувшинки и ластовень. Кое-где тропа была выложена расколотыми надвое бревнами – в таких местах Лума выходила вперед, и под ее босыми ногами древесина уходила под воду. Со всех сторон звучало несмолкаемое лягушачье кваканье.

Наконец, пробравшись сквозь высокие, в человеческий рост, заросли камыша и осоки, девушки вышли к тихой заводи локтей пятьдесят в ширину. В пологом берегу, поросшем густой травой, виднелись крохотные бухточки, несколько шагов в длину и локтя три глубиной. В них плескались обнаженные до пояса девушки. Одна, заметив Лиму, приветливо помахала ей.

Даже в тонильданской глуши у Майи было свое полотенце, а Морка делала мыло из жира и золы, однако в Субе о такой роскоши, похоже, не слыхали.

– Хорошее место, – с улыбкой пояснила Лума. – Мало других…

Майя с трудом понимала, что именно хочет сказать ее спутница.

– Не бойся, мужчины сюда не приходят, – продолжила Лума. – У них свое место есть. – Она стянула свое одеяние из странной серой кожи, вошла в залив и стала черпать воду ладонями, поливая грудь и плечи.

Майя отошла чуть подальше, поглядела на темную заводь – водорослей не видно, до дна локтей десять – и окунула в воду пальцы. Вода была приятной, прохладной, чуть теплее, чем в озере Серрелинда в это время года. Майя разделась, опустилась на колени и поглядела на свое отражение, любуясь собой. Зеркала у нее не было с тех самых пор, как ее увезли от Форниды, но в неподвижной воде видно было, что синяк под глазом почти сошел, а разбитая губа зажила. Майя с гордостью посмотрела на свои груди и улыбнулась, вспомнив, как позавидовала ей Мериса на празднестве дождей. «Ну, раз красота моя не пропала, я и в Субе выживу, – подумала Майя, нырнув в заводь. – Ох, хорошо-то как в воде, лучше, чем дома!»

Она ушла под воду, проплыла в зеленую глубину и вынырнула на поверхность, залитую алыми лучами заходящего солнца. Знакомый плеск воды плотным коконом окутал Майю, защищал ее от неведомой беды, как когда-то в озере Серрелинда. Майя проплыла к центру заводи, перевернулась на спину и поглядела на облака, розовеющие в вечернем небе.

Неожиданно в тишине раздались встревоженные крики: Лума с подругами собрались на берегу и испуганными восклицаниями подзывали Майю к себе. В их нестройных воплях Майя ничего не могла разобрать, но ясно было, что девушки просят ее вернуться, – наверняка у них на это была какая-то неизвестная, но важная причина. Майя не хотела их расстраивать и с сожалением поплыла к берегу. Тут что-то кольнуло ее под колено – будто острый шип зацепил или комар укусил, – потом снова, у самой щиколотки, и еще раз, у бедра. Она только собралась вылезти на берег, как девушки схватили ее за руки и вытащили на траву, возбужденно переговариваясь:

– Почему ты ее не предупредила?

– Так откуда мне знать…

– Она не из местных…

– Надо же так сглупить…

– Лума, веди ее в деревню! Скорее!

Майя, сидя на траве, внезапно заметила у щиколотки, под самой косточкой, блестящую коричневую полоску в три пальца длиной, чуть толще крысиного хвоста. Полоска лениво шевельнулась, и Майя с ужасом сообразила, что к ее ноге присосалось какое-то странное создание. Ее замутило, и она собралась было оторвать мерзкую штуку, но Лума схватила ее за руку:

– Нет, сайет, не трогать!

– Пусти меня! – Майя попыталась вырваться и тут поняла, что еще несколько гадов впились ей в ноги и руки.

Ее чуть не стошнило. Почему ей не позволяют отцепить с тела эту мерзость? Может, субанцы относятся к ним с суеверным ужасом? Или это священные животные и любой чужеземец должен напоить их своей кровью? Майя завопила и задергалась – теперь ее держали четыре девушки.

Старуха с потемневшими от времени зубами подошла к ним и попыталась что-то объяснить. Майя прислушалась, переводя дух.

– Сайет, это акребы, они в глубоких заводях живут. Не надо было туда заплывать. На мелководье, у берега, опасности нет. А если их оторвать, то челюсти в коже застревают, потом вырезать приходится. Их надо горящим прутиком прижигать, тогда сами отпадают.

Рассудительное объяснение и уверенный голос женщины несколько успокоили Майю, вдобавок ясно было, что ее не считают дурочкой. Она сглотнула слезы:

– Значит, надо с ними в деревню возвращаться?

– Ничего страшного, их немного, – кивнула старуха. – Могло быть штук сорок, они, как мухи, на человека накидываются, с ног до головы облепляют.

– Откуда же мне знать, что она простых вещей не понимает! – негодующе вскричала Лума. – Даже дети малые и те на глубину не суются, акреб боятся.

Майя решила во что бы то ни стало вернуть уважение своих новых знакомых, – судя по всему, ее уже считали либо совсем бестолочью, либо спесивой госпожой, которая носа себе утереть не умеет. Видно, придется ей поближе познакомиться с Субой – загадочным краем, в котором привычная вода таит неведомую угрозу. А что еще скрывает эта страна болот и озер? Всем известно, что здесь даже воздух полон скверны, а ведь Майя им дышит. Вдруг здесь ядовита почва? А огонь? Не совсем понятно, как заразить пламя, но, может быть, костры изрыгают отравленный дым?

От пиявок Майю избавили с обещанной легкостью. Старуха, увидев первую же жаровню с тлеющими углями, заглянула в хижину, где семья сидела за ужином, и объяснила, в чем дело. Муж сочувственно покивал, что-то пробормотал и вышел. Майя снова разделась догола, старуха подпалила прутик и умело сняла присосавшихся к телу пиявок. Майя начала одеваться, но хозяйка жестом остановила ее и протянула глиняную плошку.

– Что это? – смущенно спросила Майя.

Все рассмеялись.

– Откуда она такая взялась? – удивилась хозяйка.

– Из Беклы.

– Ну, если там таких красавиц много, глядишь, и нам польза будет, – улыбнулась хозяйка и обратилась к Майе: – Значит, у вас акреб нет, в Бекле вашей?

– Нет, не встречались, – так же с улыбкой ответила Майя. – Может, вы с нами поделитесь?

Женщины расхохотались, и Майя, почувствовав дружелюбное отношение, еще раз полюбопытствовала, что в плошке.

– Мазь от укусов, чтобы ранку очистить, – пояснила Лума.

Старуха окунула палец в резко пахнущее снадобье и замялась, поднеся его к телу Майи.

– Шагре? – неуверенно спросила она.

– Шагре, – кивнула Майя.

Через минуту она уже оделась и тепло поблагодарила хозяев хижины за радушный прием, жалея про себя, что им нечего подарить. Впрочем, подарков они не ожидали. Все остались довольны, что помогли беспомощной чужестранке, по неведению попавшей в беду.

Еще одна старуха встретила Майю у хижины и, почтительно приложив ладонь ко лбу, сказала, что Анда-Нокомис и Ленкрит отправились в Мельвда-Райн.

– Он благословил вас, сайет, и велел напомнить, что с вами завтра пойдет У-Нассенда.

– Спасибо, – рассеянно поблагодарила Майя, совершенно не жалея, что не успела попрощаться с Байуб-Оталем.

Сейчас ее больше занимало другое – как выжить в незнакомом крае, где не было ни одного богатого или знатного господина, который соблазнился бы Майиными прелестями и стал бы ее защитником. Что ж, пока таковой не отыщется, надо бы сообразить, как уберечься от тысячи болотных хворей и недугов.

Майя повернулась к Луме и резко взяла ее за плечи.

– Послушай, – начала она, сурово глядя в глаза субанке, – разведи огонь, отыщи самый большой котел, наполни его водой и вскипяти. Понятно?

С большим трудом ей удалось убедить Луму выполнить поручение – как выяснилось, в деревне все шло по заведенному распорядку: сейчас было не время работать, разводить огонь или кипятить воду. А зачем сайет горячая вода? Сайет же только что искупалась! Только когда Майя пригрозила нажаловаться У-Нассенде и самому Анда-Нокомису в Мельвде, Лума неохотно позвала старуху, и они вдвоем, неодобрительно ворча, разожгли огонь и вскипятили несколько ведер воды. Майя велела притащить кипяток в хижину. Хотя половину горячей воды пролили, поднимая ее по лесенке, для Майиных нужд остатков хватило.

Она ополоснулась с головы до ног, тщательно вымыла голову, выстирала одежду и для верности окатила водой сандалии, потом натянула на себя влажное платье и почувствовала себя гораздо лучше. Теперь надо было разобраться с ужином. Старуха с Лумой сидели у огня и тихонько переговаривались. Майя догадывалась, что девушка ее невзлюбила, но выбирать не приходилось.

– Лума, принеси мне поесть, пожалуйста, – попросила Майя.

– Шагре, – буркнула субанка и направилась к выходу.

– Погоди, – остановила ее Майя. – Принеси мне три яйца вкрутую… – Она подняла три пальца. – И пять тендрионов в кожуре. Понятно?

– Сайет, так ведь нет яиц, потому что… – начала Лума.

Майя поспешно пресекла возражения:

– Куры есть, а яиц нет? Вчера хозяин яичницу на ужин ел. Отваришь мне три яйца. Шагре?

– Шагре, сайет.

Майя решила, что даже в Субе невозможно отравить яйца в скорлупе и неочищенные фрукты. Конечно, не самый сытный ужин, но все лучше, чем расстройство желудка.

Она ужинала в тусклом свете чадящей масляной лампы, когда услыхала, как кто-то поднимается по лесенке в хижину.

– Лума? – окликнула Майя.

Чуть погодя послышался мужской голос:

– Можно войти?

Майя поднесла лампу ко входу, увидела на ступеньке Нассенду и протянула ему руку, помогая подняться. В хижине оказалось, что выглядит он как обычный бекланец, в чистом, хотя и потрепанном одеянии. Запах тины исчез. Заскорузлая ладонь тоже была чисто вымыта.

Майя робко взглянула на лекаря, не зная, как к нему обращаться. Несмотря на невысокий рост и коренастость, Нассенда держал себя с особым достоинством, отчего Майя почувствовала себя совсем девчонкой. Ясно было, что пришел он не за тем, чего обычно желали от Майи мужчины, но ее это не разочаровало, хотя она и мечтала обрести покровительство влиятельного господина.

– Ох, а почему ты в мокром сидишь? – спросил Нассенда, глядя на нее из-под кустистых бровей. – Ты в реку упала?

– Нет, У-Нассенда, – рассмеялась Майя. – Просто я одежду постирала, а сухой у меня нет.

– Надо бы тебе в сухое переодеться, – укоризненно сказал он. – Здесь в мокром лучше не ходить – сама не заметишь, как простудишься. Ничего, сейчас Луму попросим…

Он окликнул субанку, но ни ее, ни старухи поблизости не оказалось.

– Не тревожьтесь, У-Нассенда, – промолвила Майя. – Я стирку затеяла, чтобы заразу не подцепить. Все скоро само высохнет.

– Тебя зараза пугает? – без обиняков спросил лекарь.

Такая прямота успокоила Майю, – похоже, с Нассендой можно было говорить честно, не боясь оскорбить или задеть неосторожным словом.

– Да, – откровенно призналась она.

– Я слыхал, что тебя водили купаться. Разумеется, про пиявок ты не знала. Испугалась? Поэтому заразы боишься?

– И поэтому тоже, – кивнула она.

– Что ж, это понятно. Можно мне на укусы посмотреть? Вреда от них не будет, если пиявок правильно сняли, но проверить не помешает. – Он улыбнулся. – Видишь ли, я здесь вроде лекаря. Ну, других здесь нет.

– Да, мне Байуб-Оталь, то есть Анда-Нокомис, говорил.

– Погоди, я Луму позову.

– Зачем, У-Нассенда? – лукаво спросила Майя. – Мне с вами не страшно.

Ей стало смешно: неожиданно она почувствовала, что с лекарем можно не притворяться, быть самой собой. Он ничего от нее не хотел, не собирался ни осуждать, ни оценивать. Внезапно Майя прониклась доверием к старику; она уже и не помнила, когда в последний раз кому-то доверяла – разве что Оккуле. Она с облегчением перевела дух и радостно воскликнула:

– Ах, я так благодарна вам, что вы ко мне заглянули. Ой, платье мокрое, мне самой его не снять… Вы мне не поможете?

Она рассмеялась, не представляя, почему он решил, что ей будет спокойнее в присутствии другой девушки. Ей даже не пришло в голову, что, возможно, спокойнее было бы ему самому.

Нассенда не стал настаивать и ловко помог Майе снять мокрое платье и сорочку.

– Тебя нагота не смущает, верно?

– Меня У-Ленкрит уже спрашивал… – с досадой вздохнула Майя и неожиданно рассказала лекарю о переправе через Ольмен. – И даже спасибо не сказали.

– Что ж, похоже, это они достоинство свое уронили, не ты.

– Уронили свое достоинство? Странно это как-то…

– Возможно, – улыбнулся Нассенда, глядя на обнаженную Майю. – Ладно, давай-ка укусы проверим. Сколько пиявок было?

– Ну, я три заметила – у щиколотки, под коленкой и вот здесь, на бедре. Может, еще где-то…

– А между ног? В срамных местах? Позволь, я проверю… Можно к тебе прикоснуться?

– Можно, конечно. Я-то не кусаюсь, – с улыбкой ответила Майя, укладываясь на настил.

– Кусаешься? Как акреба?

– Нет, как собака благой владычицы, – усмехнулась Майя и рассказала ему о происшествии со злобным псом Форниды, который легко мог прокусить человеческую руку.

– Так, пиявок нигде больше нет, – наконец объявил лекарь. – Однако хорошо бы завтра еще раз проверить, при дневном свете. У меня глаза старые, а при свете лампы видно плохо. Нет, мокрое не надевай, а ложись-ка спать, Майя с озера Серрелинда. Кстати, я за тем и пришел, чтобы ты выспалась хорошенько. Хочешь, я сонный отвар приготовлю, поможет тебе успокоиться. Выпьешь?

– Да, У-Нассенда, я сделаю все, что прикажете. – Майя подтянула к себе ветхое покрывало и взбила подушку.

– Тебе удобно?

– Да, очень. Я от усталости не сразу заметила. А чем тюфяк набит?

– Сухой осокой и камышом – гораздо лучше соломы, правда?

Он подтянул рукав: предплечье обвивал кожаный ремешок с кармашками, в каждом из которых виднелся крошечный бронзовый флакон с крышкой. Майя изумленно уставилась на лекаря. Он усмехнулся, снял ремешок и протянул ей:

– Вот, погляди.

– Ой, как красиво! Я такого никогда раньше не видала! – ахнула она, восхищенно разглядывая замысловатую вещицу.

– Я его сам сделал. Очень удобная штука.

– Вам бы их надо в Бекле продавать, быстро разбогатеете.

– Может, и разбогатею, – рассмеялся лекарь. – Расскажи мне про Беклу. Это ты в столице выучилась красоты своей не стесняться?

Майя объяснила ему, как попала в неволю, рассказала про Оккулу, Лаллока, Теревинфию и верховного советника. Если бы Нассенда расспрашивал ее настойчивее, она бы даже призналась, что Кембри нарочно подослал ее к Байуб-Оталю, но лекарь сидел на трехногом шатком табурете и внимательно слушал, не говоря ни слова, только изредка поправляя чадящий фитиль лампы.

– Ты еще не устала от приключений? – наконец спросил он. – Должно быть, утомительно это в таком юном возрасте.

– Ох, У-Нассенда, я устала бояться! – вздохнула Майя. – Очень устала. Вокруг столько опасностей, так страшно…

– Ну, сейчас тебе ничего не угрожает.

– Верно, только я не знаю, что будет дальше. Потому и боюсь.

– Что ж, завтра вечером я тебе все объясню. А сейчас уже поздно, тебе спать пора.

Он поднялся с табурета, взял глиняную плошку, вылил в нее содержимое одного из бронзовых флаконов и смешал с водой из кувшина.

– Это сушеные листья бамии и чуть-чуть тессика. Не волнуйся, утром проснешься.

Майя послушно выпила горький зернистый отвар.

– Тебе у верховного советника нравилось? – спросил Нассенда.

Если бы этот вопрос задал Ленкрит или Байуб-Оталь, Майя бы привычно ответила: «Я невольница, мне выбирать не приходилось», но лекарь заслуживал честного объяснения еще и потому, что спрашивал не свысока. Похоже, он понимал, что кое-что у верховного советника Майе нравилось.

– Нас редко гулять выпускали, – начала Майя и, осмелев, добавила: – Зато какие там были наряды! И лакомства! Я раньше и не думала, что такое бывает… А верхний город, ой, вы не представляете… Ох, простите, я не…

– И тебе нравилось его ублажать? – ничуть не обидевшись, осведомился Нассенда.

– Так мне же Оккула все разъяснила – работа такая, ничего не поделаешь. Сама я большого удовольствия не получала, ну, в смысле плотских услад… Зато мне нравилось, что он богатый и знатный, мог себе позволить все, что захочет, а больше всего ему хотелось меня. Он, конечно, был мерзкий и противный. Все знали, что он злодей. Если бы я ему не по нраву пришлась, он бы от меня избавился. Только он ведь не избавился, понимаете, У-Нассенда? Вот это мне и нравилось.

– А ты всегда на озере Серрелинда жила? До Беклы?

– Да, всю жизнь.

– Ты точно знаешь?

– Да, конечно… – Майя недоуменно наморщила лоб, а потом рассмеялась. – Ага, вот почему мне в Бекле так понравилось – я же раньше ничего не видела, кроме своей деревни!

– И отец твой умер, когда ты совсем маленькой была?

– Нет, мне девять лет было. Я его хорошо помню. Он меня очень любил, а как помер, так матушка и обозлилась.

– Он тебе родной был? В этом никто не сомневался? Может, сплетни какие ходили?

Как ни странно, Майя не оскорбилась – ей нравилась открытая манера лекаря.

– Нет, никогда, – сонно ответила она и хихикнула: – Ну, меня же при этом не было…

Он рассмеялся и пожал плечами:

– У тебя глаза закрываются.

– Ага, – кивнула Майя. – Спасибо вам, У-Нассенда. У меня на душе полегчало. С вами я не заболею, правда?

– Конечно, я же Анда-Нокомису обещал за тобой присматривать. Ты девушка крепкая, здоровая, хворь тебе не грозит. Про Субу всякие ужасы рассказывают, но на самом деле здесь не так уж и плохо. Позвать Луму? Пусть рядом с тобой поспит, ей велено тебе прислуживать.

– Да, пожалуйста, – пробормотала Майя.

Пока субанка втаскивала наверх тюфяк и одеяло, Майя заснула так крепко, что даже не услышала, как Лума в темноте споткнулась о ее сандалии.

47

В Лакрайте

После полудня тяжелый влажный воздух неподвижно застыл над темной водой, под нависшими ветвями деревьев, между высокими камышами. В вязкой тишине раздавался только негромкий плеск весел – прямоугольная плоскодонка медленно пробиралась по мелководью, через плети водорослей, иногда заплывая на глубину. По звуку, с которым весло погружалось в воду, можно было судить о глубине протоки. Майя решила, что это очень похоже на бой барабанов жуа: у бортиков удары глухие, а ближе к центру – гулкие. Интересно, что сказал бы об этом Фордиль? Непрерывный плеск складывался в странную мелодию. Может быть, Майя с Фордилем вместе придумали бы какой-нибудь танец про то, что случилось на бесконечных пустынных болотах. Должны же у субанцев быть какие-то сказки и легенды? Нет, глупости все это! Да и с Фордилем она больше никогда не увидится…

Майя то и дело утирала разгоряченное, вспотевшее лицо влажным лоскутом, но вода в протоке была теплой. От пота все тело чесалось, хотелось искупаться. Майя чувствовала себя замарашкой. Ох, как бы посмеялись сейчас в Бекле, увидев любимую наложницу верховного советника чумазой, нечесаной, с грязными, обломанными ногтями и заросшими подмышками. «О великий Крэн! – в отчаянии думала Майя. – Как же я в таком виде в этой самой Мельвде появлюсь? А вдруг там еще и король будет… Нет, нищенку в лохмотьях к нему вряд ли допустят…»

Утром У-Нассенда, Тескон, Майя и Лума отплыли из деревни на лодке-кайлете. Субанцы легко управлялись с неуклюжим суденышком – прежде Майя таких не видела. Тескон объяснил ей, что у жителей болот есть несколько разновидностей лодок. Для рыбалки использовали плоты или юркие плетеные челны-дорды, обтянутые кожей, в которых при необходимости можно было перевозить утварь на небольшие расстояния; для длительных путешествий по болотам и топям между деревнями лучше всего подходили плоскодонные кайлеты, пятнадцать локтей длиной и с осадкой в ладонь, не больше, – в них можно было даже ночевать. Юркий кайлет легко пробирался между камышами и осокой, а через трясину или по кочкам его можно было протащить.

Деревня, в которой ночевала Майя, стояла на узком мысу, отделявшем Вальдерру от бескрайних западных болот, через которые им сейчас и пришлось плыть. Впрочем, Майя так и не поняла, по каким приметам ее спутники определяли дорогу. Они петляли по унылым топям, проплывали мимо деревьев, с которых свисали длинные бороды мха и цепкие плети лиан; переправлялись через илистые мелководья, где лодка замедляла ход, а днище скребло о камни; пересекали озера и пруды, пробиваясь через непроходимые заросли камышей; скользили по узким речным протокам в затопленных рощицах, откуда испуганно выпархивали стаи длинноклювых куликов. Майя попробовала предложить свою помощь, но по чрезмерно вежливым отказам субанцев поняла, что ей лучше не вмешиваться, – все равно толку от нее, что от портняжки в кузнице.

К тревоге о неведомом будущем теперь добавились сожаления несколько иного рода. Во-первых, Майе очень недоставало роскоши и удобств, к которым она успела привыкнуть в особняке верховного советника. Если раньше она воспринимала побег из Беклы как увлекательное приключение, по завершении которого маршал осыплет ее щедрыми дарами, то сейчас стало ясно, что из Майиной жизни навсегда исчезли вкусные яства и лакомства, мягкие перины, прелестные наряды и драгоценные украшения, предупредительные слуги, восторженные поклонники и восхищенные зрители… А хуже всего то, что ее разлучили с Оккулой! «О Канза-Мерада, покарай эти проклятые болота и вонючих лягушатников!» – шепотом взмолилась Майя.

А во-вторых – и это ощущение было проще и глубже, – ей нужен был мужчина. После того как она отдалась Таррину, Майя редко когда проводила день без постельных утех. Однажды она заявила Оккуле, что похотливые козлы в верхнем городе без этого жить не могут, и рассердилась на подругу, когда та строго отчитала ее: «Банзи, по-твоему, мужчины похотливые, а женщины – нет? Просто женщины иначе к этому относятся. Мужчины хвастаются и обсуждают свои победы, а мы молчим, все в себе держим. А ты, глупенькая, пустым словам веришь. Мужчины бахвалятся своей удалью и храбростью, любят гордо заявлять, что при необходимости могут обойтись и без еды, и без сна, и без постельных утех. Так ведь и мы можем без всего этого обойтись, только не похваляемся во всеуслышание. Ты когда-нибудь слыхала, чтобы женщина хвастливо рассказывала, что без чего-то обходится? Те, кому бастанья недостает, не гордятся, а плачутся. Ничего, придет время, и ты поймешь, что я тебе правду сказала».

Похоже, пришло то время. Майя с отчаянной тоской желала – нет, не какого-то определенного мужчину, не Кембри с его жадной неутомимостью, не Эльвер-ка-Вирриона с его учтивым обхождением, не Сенчо с его безудержным сладострастием – обычного удовлетворения плоти. Ей постоянно хотелось вновь ощутить плотские утехи (так голодающего не отпускают мысли о еде), а воспоминания о перенесенных в пути тяготах – переправа через реку, ушибленная лодыжка, пиявки – только усиливали желание. Ей вспомнились слова Сенчо о том, что выпоротые невольницы становятся покладистее… «Ох, мне бы сейчас хоть какого мужчину, пусть даже самого завалящего!» – подумала Майя.

Она растянулась на корме и, решив отвлечься от унылых размышлений, попыталась осмыслить свое странное приключение и оценить новых знакомых. Особенно занимал ее Нассенда – и не потому, что он, как Зуно или Саргет, не пылал к ней страстью. Вообще-то, Майя не обижалась, когда мужчины не проявляли к ней интереса. Ее неприязнь к Байуб-Оталю вспыхнула из-за того, что он прямо отверг ее предложение и с презрением отозвался о развратном образе жизни верховного советника. Нассенда очень понравился Майе, она сразу прониклась к нему необычайным доверием и очень хотела произвести на него благоприятное впечатление – и оттого, что лекарь пришел ее проведать, и оттого, что в нем чувствовалось какое-то непонятное достоинство и мудрость. С ним Майя ощущала себя в безопасности, ей хотелось поближе познакомиться с ним, побеседовать, рассказать о себе, расспросить хорошенько и внимательно выслушать ответы – иначе говоря, подружиться. Он не кичился своей мудростью и не выказывал Майе снисходительного пренебрежения; с ним она ощущала себя личностью, а не просто дорогостоящей красавицей-рабыней. Нет, она не собиралась разделить с ним ложе – ах, это бы только все испортило! – и не надеялась, что он поможет ей сбежать из Субы, однако недавний разговор с Нассендой воодушевил Майю, и теперь она с надеждой смотрела в будущее. Не будь среди ее спутников лекаря, она наверняка совершила бы какой-нибудь опрометчивый поступок.

Ее размышления прервал возглас Тескона:

– Хвала Шаккарну, добрались! У-Нассенда, вот Темный проход.

Они уже долго плыли по затопленной роще, между исполинскими деревьями, длинные толстые корни которых, сплетенные в узлы под водой, могли пропороть днище кайлета не хуже скал или валунов. Тескон дважды ловко плеснул веслом, и лодка, скользнув под низко нависшими ветвями, выплыла на открытое пространство. Майя с удивлением заметила медленное течение за бортом – до этого их путь лежал по стоячим водам. До противоположного берега – еще одной стены деревьев и камышей – было локтей пятьдесят. Тескон, умело работая веслом, повернул кайлет направо, в лениво струящийся поток, и перед Майиными глазами возник длинный канал, извилистый, как тропинка в лесу.

– Это Нордеш, – объяснил Тескон. – Теперь нам прямиком до самой Мельвды.

Майя с улыбкой кивнула. Кайлет неторопливо поплыл по течению. Тескон облегченно вздохнул и уселся позади Лумы, которая чуть слышно тянула все тот же заунывный мотив. «Ну и весельчаки! – усмехнулась про себя Майя. – Интересно, а где мы заночуем?» Она вгляделась в зеленый сумрак, заметила огромную черную черепаху, застывшую на низкой толстой ветви над самой водой, и лениво представила, как эти существа спариваются. Доставляет ли им это удовольствие?

Весь день кайлет плыл по Нордешу со скоростью пешехода. Влажный воздух, гнетущее однообразие пейзажа, темные густые кроны, сомкнутые над головами путников, погрузили Майю в странную отрешенность. Субанцы, как птицы на болоте, не замечали царящего вокруг уныния. Похоже, скука была им неведома, но для Майи ничто в Субе не представляло интереса, и она особо не торопилась перебраться с одного болота на другое. Лума, будто ленивый зверек, сидела, опустив голову, изредка кивала или бормотала «шагре», когда к ней обращались. «Уж лучше спать, чем так вот сидеть», – с досадой решила Майя.

В сумерках лодка подошла к широкой излучине, где у правого берега протоки стоял еще один кайлет, чуть меньше того, в котором плыли путники. Двое парней, дремавшие в лодке, вскочили, услышав оклик Тескона.

– У-Нассенда? – спросил один.

Лекарь поздоровался, и юноши поспешно отвязали свой кайлет от пристани и схватили весла.

– Мы из Лакрайта, – объяснил один, почтительно приложив ладонь ко лбу. – Старейшина нас вам навстречу послал.

Тескон уверенно направил к ним лодку.

– У вас У-Мекрон в старейшинах? – спросил Нассенда.

Юноша кивнул.

– Я в Лакрайте вот уж года два не был, – продолжил лекарь.

– Два года два месяца и три дня, – с улыбкой уточнил юноша. – Вы меня не помните, наверное.

Старик наморщил лоб и с притворным недоумением вгляделся в юношу:

– Ах, это ты! Как тебя там – Ломоть, Кусок?

– Крох, – напомнил парень.

– Верно, Крох. Я тебе прививку делал, помнишь? Руку оцарапал. Как оно, сработало?

– Да, У-Нассенда. Вы как уехали, мне три дня плохо было. Все боялись, что вы меня отравили…

– Я и отравил.

– Матушка сильно осерчала, убить вас грозилась. А потом мне полегчало, и с тех пор лихорадки не было.

– Так я и думал, – кивнул лекарь. – Хорошо, что мое лечение тебе подошло. Оно ведь не на всех действует.

– Значит, у меня теперь никогда лихорадки не будет?

– Ну, этого я обещать не могу. Вот года через три я тебе снова прививку сделаю, тогда хворь долго не пристанет.

В сгущающихся сумерках путники последовали за кайлетом Кроха по узкому каналу среди топей.

– Значит, Анда-Нокомис к вам заглядывал? – спросил Тескон. – Это он вас о нашем приезде предупредил?

– Они с У-Ленкритом вчера ночью приезжали. Уж не знаю, как в темноте до нас добрались. У-Мекрон с ними встречался, а на рассвете они уехали. – Осторожно обогнув широкую илистую отмель, поросшую осокой, юноша добавил: – А завтра мы с вами в Мельвду отправимся – и еще кое-кто из наших.

– А не рановато тебе? – поинтересовался Нассенда.

– Мы все готовы встать на защиту Субы, – вмешался второй юноша. – Анда-Нокомис пообещал наградить каждого, кто с ним в бой пойдет. – Он счастливо рассмеялся. – Нет, мы своего не упустим!

Лодки выплыли из затененной деревьями протоки. Впереди показалась деревня – на взгляд Майи, точно такая же, из которой они вышли утром. У берега покачивались лодки, сушились сети и высилась хлипкая сторожевая башня. Сплетенные из ивняка щиты огораживали два рыбных садка. Узкая тропка вела от берега в саму деревню, на пологий пригорок в пятистах шагах от воды.

Нассенда велел Кроху устроить девушек на ночлег, а сам пошел поздороваться с Мекроном. Майя с Лумой отправились по тропе вслед за юношей. Деревня была большая и – по субанским понятиям – зажиточная; ее обитатели были одеты чище и выглядели лучше, а дети весело сновали между хижинами. Какая-то малышка лет девяти, осмелев, подбежала к Майе и с улыбкой спросила:

– Ты кто?

Майя улыбнулась и промолчала, оставив объясняться Луму.

Хижина, в которой девушек устроили на ночлег, тоже была просторнее и чище, вдобавок ее окурили какой-то ароматной травой, и в комнате приятно пахло свежестью. В хижину вела новая прочная лесенка, а пол устилали камыши. Пожилая женщина, сидевшая у окна, что-то спросила у Кроха и дружелюбно поздоровалась с девушками. Похоже, ради гостей она принарядилась – вместо бесформенного балахона на ней было выцветшее платье из синей шерсти, чуть великоватое, но явно сшитое не в Субе. Она держала себя с уверенностью, свидетельствующей о ее влиятельном положении. Впрочем, Майе было не до разговоров – она устала и хотела поскорее умыться, поесть и поспать.

– Милая моя, – начала хозяйка, взяв Майю за руки, – Анда-Нокомис нас предупредил, и мы с нетерпением вас ждали… – Внезапно она ахнула и изумленно уставилась на Майю. – Ох, Анда-Нокомис говорил, но я не представляла себе… ведь шестнадцать лет прошло…

– Простите, сайет, – перебил ее Тескон, который поднялся в хижину вслед за девушками. – У-Нассенда попросил меня объяснить, что Майе еще ничего не рассказали. Он сам с ней чуть позже поговорит…

– Да, конечно, – ответила хозяйка, по-прежнему с удивлением глядя на Майю. – Мы очень рады вашему приезду. – Она с улыбкой кивнула Луме, которая почтительно поднесла ладонь ко лбу. – Вам сейчас принесут горячей воды, умоетесь с дороги…

«Даже не верится!» – ошеломленно подумала Майя.

– А потом накормят ужином, – продолжила хозяйка. – Меня зовут Пиньянида, я – жена У-Мекрона. Надеюсь, ваше путешествие было не очень утомительным.

Хотя Пиньянида и выговаривала слова на субанский манер, ясно было, что какое-то время она прожила в одном из имперских городов. Майя понимала ее гораздо лучше, чем Луму, но с трудом представляла, как поддерживать почтительный разговор с важной госпожой, и с нетерпением ждала, когда же принесут горячую воду. Впрочем, Пиньянида, не сводившая с Майи изумленного взора, не особо прислушивалась к словам гостьи и вскоре пожелала девушкам спокойной ночи.

Час спустя к Майе вернулось привычное благодушие – впервые после побега из Беклы она была всем довольна, даже ушибленная лодыжка больше не болела. Майя вымылась с мылом, причесалась и почистила зубы размочаленным прутиком. Расторопная служанка Пиньяниды принесла ужин – рыбу, яйца, фрукты и кувшин вина. К Майиному удивлению, вино оказалось великолепным – йельдашейское, хорошего урожая (Сенчо бы оценил). Она поблагодарила служанку, наполнила кубок и подошла к окну, глядя в ночь. На дворе горели костры, в хижинах светились окна. В прохладном, пахнущем тиной воздухе раздавалось лягушачье кваканье. Откуда-то из камышей выпорхнула длинноногая цапля, запрокинув голову на тонкой гибкой шее, и полетела, медленно взмахивая крыльями. «Лети, лети к Серрелинде! – напутствовала ее Майя. – Скажи Келси, что сестра в беду попала, ей помощь нужна!» Ах, если бы сейчас на тропинке показалась босоногая сестренка!

Тут на тропинку вышел Нассенда со спутником – глубоким стариком, опиравшимся на посох. Майя окликнула лекаря.

Тот прервал разговор, поглядел на нее и махнул рукой:

– Мы к тебе сейчас зайдем.

– Лума, помоги У-Нассенде подняться, – велела Майя.

– Шагре.

Старики вошли в хижину. Нассенда что-то сказал Луме, и она поспешно удалилась. Лекарь окинул Майю взглядом и одобрительно закивал:

– Что ж, ты будто и не проплыла семь лиг по Нордешу – тебя словно из верхнего города в паланкине принесли.

Майя смущенно поклонилась и откинула с плеча локон:

– Благодарю вас, У-Нассенда, слышать вашу похвалу вдвойне приятно.

– Ты в верхнем городе бывал, Мекрон? – спросил лекарь своего спутника. – Похоже, чудесное это место, если там такие девушки по улицам ходят.

– Нет, я прежде в Бекле не бывал, – ответил старик, – а теперь и вовсе ни к чему, раз я своими глазами эту красавицу увидел.

– Ох, и что же это мы трещим, как две старые сороки, – улыбнулся Нассенда. – Познакомьтесь лучше: это У-Мекрон, старейшина Лакрайта, а это Майя с озера Серрелинда.

Майя снова поклонилась и приложила ладонь ко лбу:

– Спасибо за прекрасное вино, У-Мекрон.

– Я рад, что тебе понравилось. Мне король Карнат его прислал в подарок, но среди нас особых ценителей нет. А ты в Бекле наверняка и получше пробовала.

– Нет, мой господин, – улыбнулась Майя, предложила гостям присесть и, ополоснув два кубка, налила вина.

Старейшина расспросил Майю о побеге из Беклы и о переправе через Вальдерру, сочувственно осведомился, не трудно ли ей в туманной и болотистой Субе. Майя старалась отвечать обстоятельно и неторопливо, с достоинством.

– Так ты и правда родом из Тонильды? – наконец спросил он. – С озера Серрелинда? Это недалеко от Теттита, верно? И ты там всю жизнь прожила?

– Почти все мои шестнадцать лет, У-Мекрон, – ответила Майя.

– Значит, тебе шестнадцать исполнилось… – задумчиво произнес старейшина и пригубил вина. – Сам я Нокомису не видел, а вот жена моя ее знала, говорит, сходство необыкновенное. Я очень рад, что мы с тобой встретились. А сейчас мне пора – надо поговорить с ребятами, которые с вами завтра в Мельвду пойдут. Для меня большая честь с тобой познакомиться, Майя с озера Серрелинда. – Он подошел к ней и взял ее за руки. – Мы еще увидимся. Спасибо тебе, ты добрые вести нам принесла.

– Спокойной ночи, У-Мекрон, – учтиво ответила Майя и подумала: «Знал бы ты, как я в Бекле жила, по-другому бы заговорил».

Мекрон вышел из хижины.

Нассенда взял один из светильников и переставил его поближе к постели Майи.

– Приляг, отдохни, – сказал лекарь. – День сегодня был трудный, ты устала.

Майя повиновалась.

– Одиноко тебе без мужчины? – неожиданно спросил Нассенда.

Она хотела было рассердиться, но вопрос прозвучал без издевки, очень буднично, поэтому Майя просто ответила:

– Да.

– Что ж, это вполне естественно, – заметил лекарь. – Ты здесь одна, места незнакомые, ночь на дворе, темно и страшно. Хочется человеческого тепла.

– Ох, У-Нассенда, я про это даже не думала… Мне… понимаете, мне бастанье нравится.

– О великий Шаккарн! И что в этом плохого? – улыбнулся он. – Бастанье всем нравится, иначе мы бы на свет не родились, правда?

– Ну да, конечно… Вот только, У-Нассенда… – Майя замялась.

– Что только? – Лекарь присел на краешек постели.

Майя погрузилась в размышления, сообразив, что Нассенда уходить не торопится.

– Вот я думаю, – неуверенно начала она, – что в Бекле со мной обращались… ну, как с охотничьей собакой или там с соколом, ради развлечения. Приятно, конечно, когда тобой все восхищаются и обладать хотят. Все лучше, чем полы мыть или посуду. Только некоторые меня презирают за то, что я – рабыня, наложница. Но я же не сама такую участь выбрала, просто так получилось. И вот это меня больше всего бесит, У-Нассенда. Мне должно это нравиться, потому что мне вроде как удовольствие доставили, а если я это признаю, то ко мне относятся с презрением, вот как Ленкрит, когда я нагишом в реку сиганула.

– Послушай, я тебя нисколько не презираю, – ответил лекарь. – Наоборот, я восхищаюсь твоей жизнерадостностью и умением всегда сохранять бодрость духа. А Ленкрит… Вот кстати, хорошо, что ты о нем заговорила. Помнишь, что он сказал, когда в первый раз тебя увидел?

– Ох, я тогда очень испугалась… Байуб-Оталь спросил тогда, не потерял ли Ленкрит память, и велел ему на меня хорошенько посмотреть. Ну, Ленкрит поглядел и удивился, как же он раньше не заметил, а потом что-то про сумерки.

– И больше ничего?

– Ну, я больше ничего не помню… Ой нет, он еще спросил Байуб-Оталя, не сестра ли я ему.

– Но вы же с ним совсем не похожи, верно?

– Если б я на него была похожа, Сенчо бы за меня пятнадцать тысяч мельдов не выложил, – рассмеялась Майя.

– А ты своей ценой гордишься?

Майя кивнула.

– И правильно делаешь, – заметил Нассенда. – А помнишь, что Байуб-Оталь Ленкриту ответил?

– Он ему велел замолчать… Нет, я больше ничего не помню, мне страшно было и вообще… когда к горлу нож приставят, не до того, чтобы разговоры запоминать.

– А что тебе про Байуб-Оталя известно? Кто его родители, где он рос…

– Он мне про все рассказал – что мать его была танцовщицей, что ее в Урту продали, а король или там верховный барон в нее влюбился и отвез в Субу, чтобы его жена любовницу не убила. А еще рассказал про пожар и… Ох, У-Нассенда, что с вами?

По морщинистым щекам старика катились слезы.

– Майя, ты совсем еще ребенок… Юности страдания неведомы. Понимаешь, все это не так давно случилось. Нокомиса была прекрасна, как лунный свет над водой. А танцевала как! Кто видел, на всю жизнь запомнил. В Субе ее все боготворили, даже те, кто никогда не встречал. А как она умерла, так вся удача из Субы и вытекла, как песок из часов. Вот ты Нокомису не видала…

– Нет, конечно! Я ведь тогда еще даже не родилась!

– А по-моему, ты родилась точно тогда, когда она умерла, – в десятую ночь месяца саллек, верно?

– Откуда вы знаете? – удивленно воскликнула Майя. – И что в этом такого?

Нассенда допил вино и поставил кубок на стол:

– Помнишь, я вчера спросил, родной ли тебе отец? Если родной, то, значит, свершилась воля богов, верно?

– А при чем тут боги? Ох, У-Нассенда, я ничегошеньки не понимаю!

– И Сенчо за тебя пятнадцать тысяч мельдов заплатил, – вздохнул старик. – Ровно столько, сколько Нор-Заван, барон южной Субы, заплатил родителям Астары, которую потом прозвали Нокомисой.

Как ни странно, Майю только сейчас осенило, к чему клонит лекарь, – так часто не понимаешь или не желаешь понимать сон, смысл которого очевиден для всех остальных.

– У-Нассенда, по-вашему, я похожа на Нокомису?

– Тем, кто ее хорошо помнит, – помолчав, начал он, осторожно подбирая слова, – вот как я, – такое сходство кажется невероятным.

– А почему это не все замечают? Ведь ни Тескон, ни Лума не…

– Они слишком молоды. Нокомиса погибла шестнадцать лет назад. Вдобавок Суба – это не Бекла. Дорог здесь нет, одни болота, люди редко куда уезжают. Да, слава Нокомисы гремела по всему краю, но видели ее немногие. Вот и в деревушке, откуда мы утром вышли, никто ее не видел. Пиньянида, жена Мекрона, хорошо ее знала. Как она тебя встретила?

– Ох, она очень удивилась и потом как в тумане была, сама не своя.

– А Мекрон… Ты не задумывалась, почему они тебя к себе на ужин не пригласили?

– Нет, – призналась Майя.

– Анда-Нокомис их предупредил. Понимаешь, у них есть слуги, которые Нокомису помнят… Вот ему и не хотелось, чтобы поползли слухи о колдовстве или еще о чем…

– А почему Байуб-Оталь мне об этом ни словом не обмолвился?! Ни в Бекле, ни еще где! – сердито воскликнула Майя. – Почему? Ни сам Байуб-Оталь, ни Эвд-Экахлон! О Крэн и Аэрта! Я же Эвд-Экахлона ублажала…

– По-моему, Эвд-Экахлон Нокомису ни разу не видел. Мальчиков в Урте воспитывают в строгости, на пиры не приглашают. Когда Нокомиса из Кендрон-Урты в Субу тайком уехала, ему лет девять было. А Байуб-Оталь… вот о нем я и хотел с тобой поговорить. Что ты о нем думаешь?

Она отвела глаза и промолчала.

– Майя, не бойся, скажи мне честно.

– Если честно, то ничего я о нем не думаю, – буркнула она.

– Я догадываюсь почему, – вздохнул лекарь и взял ее за руку. – Но мне хочется от тебя это услышать.

– Непонятный он какой-то, – сказала Майя. – Странный, и все тут. От постельных утех наотрез отказался, а сам ни на шаг от меня не отходил, только всякие гадости говорил – презрительно так, брезгливо, что, мол, как это… а, что наложницей быть… унизительно, вот как! – Внезапно она разрыдалась, и слова перемежались всхлипами. – Будто я сама в этом виновата! А еще он попрекал меня, что я рабыня Сенчо и что лиголи брать нельзя и все такое… Можно подумать, больше никто лиголей не берет! Поэтому я и стеснялась сказать, что мне бастанье нравится. А он всегда вроде как с издевкой со мной разговаривал, а потом сам же мне и приказал сенгуэлу танцевать на пиршестве во дворце Баронов – строго так. А я же невольница… ну, пришлось танцевать. Только всем очень понравилось, и я хотела его отблагодарить, так ему и сказала, что готова его ублажить, потому что… А он… он… – Тут Майя зарылась лицом в подушку и замолотила кулаками по тюфяку, задыхаясь от воспоминаний о своем унижении.

– Да, натура у тебя горячая, сердце доброе… – вздохнул Нассенда. – Конечно, тебе все это – сплошное разочарование и обида. И Анда-Нокомис тоже хорош! Очень глупо себя повел. Но ты же теперь понимаешь, что у него были на то причины?

Тут Майя испуганно подумала, что он вот-вот спросит, почему после всего этого она бросилась за помощью к Байуб-Оталю.

– У Анда-Нокомиса разочарований и обид хватает, – продолжил Нассенда. – Красавица-мать – прославленная на всю империю танцовщица, отец – верховный барон Урты. Потом мать погибла, ее убили, а его, десятилетнего мальчика, на всю жизнь изувечили, так что отважным воином ему стать было не суждено. Однако отец публично объявил его своим законным наследником и завещал власть над Субой. У Анда-Нокомиса уже тогда были все задатки справедливого правителя, он осваивал государственную премудрость, изучал родной край и надеялся не посрамить честь отца и память матери. Вот только Форнида без всякого на то права отдала провинцию королю Карнату, а сама устроила переворот в Бекле.

– И при чем тут я? – всхлипнула Майя.

– Что ж, несчастного калеку нет смысла убивать, – невозмутимо продолжил Нассенда. – Не стоит портить отношения с его престарелым отцом, да и в Урте Леопардам неспокойно. Так что пусть лучше увечный наследник болтается без дела между Уртой и Беклой, глядишь, сопьется с горя, вот тогда его можно будет выставить на посмешище, мол, поглядите на правителя Субы, вон он, в канаве валяется!

– А мне-то какое дело, У-Нассенда?

– Только он, назло врагам, в загул не пускается, притворяется бездельником, а сам тем временем начинает тайные переговоры с королем Карнатом. И тут в один прекрасный день боги посылают ему знак. Он встречает девушку, как две капли воды похожую на его прославленную мать. И девушка эта в невольницах у самого отъявленного распутника во всей империи. За деньги ей велят ублажать любого, кто этого пожелает. Разумеется, Байуб-Оталю это… противно, скажем так. После всего, что ему пришлось пережить, он ведет себя осторожно, чужих людей опасается, но с этой девушкой ему хочется познакомиться поближе – он робко и неуверенно заговаривает с ней, но не может объяснить своих намерений, а потому его понимают не совсем так, как он того бы желал. Девушка мечтает накопить денег и выкупить себе вольную, но Байуб-Оталю хочется большего. Что делать? Подойти к девушке и заявить: «Знаешь, ты очень похожа на мою мать»? Что бы ты на это ответила?

Майя невольно расхохоталась.

– Более того, невероятное сходство заставляет Байуб-Оталя предположить, что девушка – его родственница. Он еще больше укрепляется во мнении, что ее надо увезти из Беклы и вернуть ей свободу. – Нассенда встал, разлил остатки вина по кубкам, снова уселся у стола и выпил. – Ох, от разговоров жажда замучила!

– У-Нассенда, по-вашему выходит, что Байуб-Оталь меня любит? – нерешительно спросила Майя.

– Нет, я этого не говорил. Такое тебе может сказать только он сам.

– Но вы же должны знать, питает ли он ко мне какие-то чувства! Может, он вам обмолвился?

– Нет, ничего подобного он не рассказывал. Понимаешь, Майя, он человек скрытный и замкнутый, на то есть причины.

– Тогда откуда вы все это знаете?

– Во-первых, кое-что он мне сам рассказал, а во-вторых, я хорошо знаком с ним и с субанскими нравами. И не забывай, что я старик, прожил долгую жизнь и многие вещи знаю просто потому, что испытал это на себе.

Майя задумалась, потом недоуменно поглядела на него.

– Я не о любви сейчас говорю, – продолжил он. – Как сложатся ваши отношения, мне неизвестно, и посоветовать я ничего не могу. Я просто хотел объяснить тебе, почему тебя привели в Субу и чем вызвано странное поведение Анда-Нокомиса.

– Ох, я все равно ничего не понимаю…

– Да я и сам ничего не понимаю, когда на тебя смотрю.

– А куда мы завтра отправимся? – чуть помолчав, спросила Майя.

– В Мельвда-Райн. На языке субанцев «райн» означает «место встречи».

– А зачем нам туда?

– Там сейчас король Карнат со своей терекенальтской армией. Анда-Нокомис обещал ему, что вместе с Ленкритом возглавит трехтысячное субанское войско.

– И что будет дальше?

– Не знаю, – вздохнул лекарь. – Наверное, армия переправится через Вальдерру и нападет на бекланцев.

– Но почему вам со мной надо в Мельвда-Райн идти?

– Я лекарь, мне положено. А твою роль я только что объяснил. Видишь ли, Анда-Нокомис считает, что субанцы воспрянут духом, если увидят тебя в Мельвде.

– Решат, что я – возрожденная Нокомиса?

– Может быть… Они люди простые, подумают, что тут без колдовства не обошлось. Ну или без волшбы, не знаю.

– Ой, меня тоже на войну пошлют?

– Нет, что ты! Тебя, как волшебный талисман на удачу, оставят в Мельвде.

Майя ничего не ответила, но сердце у нее забилось от восхищения и страха.

– Король Карнат и Анда-Нокомис договорились, что если терекенальтцы с помощью субанцев завоюют Беклу, то власть над Субой перейдет к Анда-Нокомису, – добавил Нассенда. – Впрочем, меня это уже не касается.

– А что вас касается, У-Нассенда?

– После боя всегда остаются раненые, и это – моя забота.

– Ох, это как тогда, на берегу… – Майя застонала и закрыла лицо руками.

– На каком берегу? Когда вы через Вальдерру переправлялись?

– Да, – всхлипнула Майя. – Там один солдат был, совсем молоденький, из Тонильды. Ленкрит его убил! А он матушку звал, жалобно так! И столько крови было! Ах, это ужасно, ужасно! – Она снова зарыдала.

Нассенда ласково погладил ей щеку:

– Я тоже не люблю войну и насилие, но тут уж ничего не поделаешь. Ложись-ка ты спать, Серрелинда. Все будет хорошо, вот увидишь. Сделать тебе сонного питья?

– Да, пожалуйста, – сказала Майя и чуть погодя спросила: – У-Нассенда, а из чего здесь одежду шьют? Очень странная ткань…

– А, это выделанная кожа рыбы эприт. Довольно удобная, только привыкнуть надо.

– Так вот почему она тиной пахнет!

– Верно, – рассмеялся он. – Когда я в Субе, я всегда одеваюсь, как все вокруг, чтобы простые люди меня не сторонились. В конце концов, я сам субанец. Но для тебя, как видишь, я переоделся и даже искупался. Вот, возьми питье. Я сейчас Луму позову, а ты пока успокойся.

– Если вы говорите, что все будет хорошо, У-Нассенда, то я вам верю.

48

Золотистые кувшинки

Течение медленно несло кайлет по Нордешу. Первые утренние лучи еще не пробились сквозь густые кроны и не разогнали туман над болотами. Над головой, в прохладном зеленом сумраке, между ветвями кое-где проглядывало небо с легкими облачками. Слева по мелководью бродили длинноногие ибисы, то и дело вонзая загнутые багряные клювы в топкий ил.

За кайлетом плыли два челна поменьше – в них сидели Крох с приятелем и еще пять юношей из Лакрайта, вооруженные гарпунами и легкими деревянными щитами. Доспехов ни у кого не было – слишком дорогие, хотя железо из Гельта здесь можно было купить. Майя вспомнила, что, по слухам, Кембри безуспешно пытался запретить гельтским купцам торговать с Терекенальтом.

Над водой метались голубые и зеленые стрекозы; несколько раз то с одной, то с другой стороны раздавался легкий дробный плеск, будто в реку сыпался град. Майя с любопытством завертела головой, но заметить источник звука не смогла. Нассенда с улыбкой посмотрел на нее, коснулся ее руки и молча указал вперед, туда, где вилась в камышах узкая протока. Через миг неподвижная гладь зарябила; мелкие серебристые рыбешки, подскочив на локоть в воздух, с плеском снова скрылись под водой.

– В Субе их называют маргеты, – пояснил лекарь. – У вас на Серрелинде такие есть?

– Нет, У-Нассенда. Какая прелесть!

– Они обычно на закате скачут и на рассвете тоже.

– Ах да, Байуб-Оталь про них однажды рассказывал.

– Знаешь, когда я жил вдали от Субы, мне очень недоставало этого плеска. Для меня это звук уединения, неторопливого путешествия по тихим рекам и каналам, звук возвращения домой, к ужину.

– Вы жили вдали от Субы? Где? В Бекле?

– Нет, на острове Квизо посреди Тельтеарны. Это на севере, за Гельтскими горами.

– А как вы там оказались, У-Нассенда?

– Учился лекарскому искусству у мудрой знахарки. На Квизо живут жрицы Шардика, от них я много узнал – в основном от тугинды, конечно.

Нассенда поведал Майе о своих странствиях по Субе, а она рассказала ему о жизни на берегах озера Серрелинда; о вчерашнем разговоре никто не упоминал. Потом Майя улеглась на корму и задремала под тихий плеск весел и пронзительные, хриплые крики болотных птиц.

Под действием снадобья Нассенды Майя крепко проспала всю ночь, а утром проснулась отдохнувшей. Они быстро позавтракали, попрощались с Мекроном и Пиньянидой и отправились в путь, так что Майе совсем не оставалось времени осмыслить услышанное от лекаря. Она так и не решила, как отнестись к его рассказу. Радоваться или огорчаться своему невероятному сходству с легендарной Нокомисой? Сочувствовать Байуб-Оталю? Вдобавок теперь она больше не рабыня, а свободная женщина. Но свободная ли? Байуб-Оталь в каких-то своих целях решил объявить ее знатной госпожой, чуть ли не владычицей. Майя представила, как Оккула, узнав об этом, решительно заявляет: «Ну, не знаю, банзи, может, тебе и понравится быть владычицей лягушек на болоте. Лично мне куда лучше, как Неннонире, шестьсот мельдов за ночь получать». Так что, похоже, из Субы Майе так просто не выбраться – ее свобода весьма относительна.

Дело было еще и в том, что Майя не привыкла рассуждать и обдумывать свои поступки; она целиком полагалась на свои чувства и желания. Она прониклась глубоким уважением к Нассенде и последовала бы любому его совету, но лекарь ничего объяснять не стал, а потому она не знала, что и думать. Никогда прежде Майе не предоставляли выбора, да и теперь выбирать ей не приходилось. Во всем полагаясь на случай, она поступала так, как подсказывали ей врожденная сметливость и простодушное хитроумие, бессознательно (в отличие от своей чернокожей подруги) считая, что так и следует жить.

Вдобавок в ней, как принято среди простого люда, сильна была неприязнь к снисходительному пренебрежению окружающих, к любому намеку на то, что кто-то полагает себя лучше ее самой. «Да что они о себе возомнили?!» – негодовала Майя по поводу и без повода. Ее задевало даже поведение бедняжки Мильвасены, не говоря уже о Байуб-Отале. Вот и сейчас к Майиному недоумению примешивалась горькая досада и разочарование, – оказывается, она нужна этим субанцам только из-за своего сходства с какой-то Нокомисой, которая шестнадцать лет как померла! «Подумаешь, прославленная танцовщица! – мысленно возмущалась Майя. – Я – это я, а вовсе не она!»

Кайлеты неторопливо плыли вниз по течению. К полудню русло Нордеша расширилось, и река впала в огромное темное озеро под открытым небом. На противоположном берегу из озера вытекали четыре протока, один скрывался в чаще, остальные вели к болотистым низинам и лугам, где в высокой траве паслись стада.

– До Мельвды недалеко, – сказал Нассенда.

Майя подошла к лекарю и уселась рядом. Впереди виднелись частоколы, сараи, загоны для скота и заборы, между которыми вились широкие зеленые тропки.

– Ну как, нравится тебе? – спросил Нассенда.

– Да уж все лучше, чем деревня на болоте.

– Мы сейчас в Нижней Субе. Болот и топей здесь меньше, чем на севере. Мельвду городом не назовешь, из камня и кирпича здесь не строят, но в Субе ее считают столицей. Здесь скот разводят, овец и коров, а дважды в год большие ярмарки устраивают, потому и называют ее Мельвда-Райн. На самом деле это не город, а большой крестьянский поселок, здесь живут те, кто землю возделывает и с нее кормится. Ну, еще гуртовщики, лесорубы, колесных дел мастера…

– И король Карнат сюда приехал?

– Да, он здесь уже с неделю. В окрестностях его армия лагерем стоит – катрийцы, терекенальтцы. Субанское войско тоже здесь собирается, люди отовсюду приходят. Анда-Нокомис говорит, здесь сейчас девять тысяч человек.

– А как же их всех прокормить?

– В том-то и дело, – вздохнул Нассенда. – Задерживаться им здесь ни к чему. Армию надо в поход отправлять, иначе припасов не хватит. Даже присловье такое есть: «Снег от солнца тает, а войско – от голода». Правда, еще говорят, что не от голода, а от хворей. Ну, это уже моя забота.

– И когда они в поход выступать собрались?

– Ох, это только Карнату и Анда-Нокомису ведомо. Мое дело – раненых субанцев лечить.

Лодки подплыли к заливным лугам; берега густо поросли жерухой, усыпанной белыми цветками, на мелководье золотились кувшинки и розовели пышные соцветия трилистника. Пастухи окликали парней в кайлетах, Крох и его приятели радостно махали в ответ и спрашивали, отчего бы ребятам не бросить стадо и не пойти воевать за Субу. В отдалении, на пригорке, стояли ряды длинных одноэтажных построек, похожих на большие амбары, крытые разноцветной черепицей. Замысловатые черепичные узоры кое-где складывались в целые картины: на одной крыше – зеленое поле с белыми, черными и рыжими коровами, на другой – златовласая красавица Леспа среди облаков в ночном небе, усыпанном звездами.

Строения тянулись до самого горизонта; кое-где между ними зеленели сады, рощицы ив и развесистые зоаны, там и сям поблескивали озерца и пруды. Из кузницы на берегу доносился частый стук молотов по наковальне, из горна летели снопы искр: кузнецы сноровисто ковали мечи.

Лавок Майя не приметила; во дворе лесопилки у ограды высились стопки досок и горой лежали свежесрубленные бревна, помеченные какими-то красными символами и клеймами в знак принадлежности продавцам или покупателям. Чуть поодаль стоял храм Шаккарна с алой крышей, на которой красовалось изображение кудлатого божества с золотыми рогами. Майя приветственно подняла руку и взмолилась про себя: «О круторогий Шаккарн, спаси и сохрани!»

За постройками снова начинались поля и пастбища, где наскоро разбили лагерь. Среди шалашей и шатких навесов, покрытых коровьими и козлиными шкурами, дымились костры, у которых сидели или лежали мужчины. Пахло примятой травой, гарью, нечистотами и сгнившим мусором. У берега голышом плескались юноши. Лума поспешно отвернулась и улеглась на дно кайлета. Майя решила последовать ее примеру, хотя вид нагого тела ее нисколько не смущал.

– Вот мы и добрались, – наконец объявил Нассенда, помогая ей подняться. – Сейчас встретишься с Анда-Нокомисом и королем.

– С королем? – в ужасе вскричала Майя. – Почему вы меня не предупредили?!

– Может, он тоже на причал придет. Анда-Нокомис ему про тебя рассказал, так что Карнату наверняка любопытно взглянуть. Тескон, погоди! Останови-ка лодку. Майе надо привести себя в порядок.

– Ох, У-Нассенда, как же я себя в порядок приведу? – У Майи слезы навернулись на глаза.

Тескон повернул кайлет и завел его в прибрежные камыши. На поверхности воды покачивались заросли золотистых кувшинок.

– Как же мне с королем встречаться? В таком виде?! – всхлипнула Майя. – У меня ни обуви, ни украшений нет! Ох, в страшном сне такое не привидится! А платье? Это же лохмотья!

– Так сними их, и дело с концом, – улыбнулся Нассенда.

Майя было обрадовалась, но тут же поняла, что он шутит.

– Бекланцы бы тебя оценили, – добавил лекарь, – а в Субе, боюсь, не поймут. Что ж, ничего не поделаешь. Лума, помоги Майе, пожалуйста.

– Шагре, – буркнула субанка, совершенно не понимая, к чему вся эта суета и суматоха.

Сообразив, что помощи ждать неоткуда, Майя торопливо умылась, пальцами расчесала спутанные кудри и уселась на нос лодки, пытаясь придумать, как принарядить грубое холщовое платье, полученное от Гехты. Внезапно она вспомнила, что утром служанка принесла им с Лумой прощальные подарки от Пиньяниды – палтешские льняные сорочки с вышивкой. За завтраком, обычно молчаливая, Лума рассыпалась в благодарностях, а Майя расцеловала добросердечную старуху, хотя особого удовольствия от подарка не испытала и надела его в дорогу. Сейчас, стянув с себя холстину, она внимательно оглядела сорочку. Чистое льняное полотно еще не успело пропитаться пóтом, а отделка была очень искусной – подол и вырез горловины украшало изображение летящих журавлей, вышитых красными и синими нитками. Чуть тесноватая сорочка подчеркивала пышную грудь Майи и едва прикрывала колени. На голых руках, к счастью, не было ни синяков, ни царапин, а багровую отметину на лодыжке все равно ничем не скроешь.

– Лума, нарви мне кувшинок, пожалуйста. И побольше, – попросила Майя.

Она сплела длинные гибкие стебли цветов в гирлянду и сделала из нее венок, браслеты и ожерелье. Наконец Майя встала, качнулась из стороны в сторону, проверяя, прочно ли держатся цветы, и осторожно подошла к Нассенде и Тескону, которые, из вежливости отвернувшись, дожидались ее на корме.

– Вот, У-Нассенда, взгляните, что у меня получилось. Сойдет?

Лекарь молча оглядел ее с головы до ног.

– Молодым и красивым никакие правила не писаны, – немного погодя произнес он. – Это как в сказке, все равно что летать или превращаться в невидимку. Настоящее волшебство!

– Тескон, как тебе? – обеспокоенно спросила Майя.

– Очень красиво, – изумленно выдохнул он, не сводя с нее глаз, вывел лодку из камышей и медленно погреб к постройкам чуть дальше от лагеря.

За излучиной, между двумя рощицами, в пятистах шагах впереди, на берегу виднелся деревянный причал у двора, застланного срезанным камышом. С трех сторон двор огораживали длинные деревянные сараи, как те, что Майя заметила раньше, только богаче украшенные, – стены ярко расписаны изображениями неведомых птиц и зверей, крыши устланы синей черепицей с золотыми звездами. Все постройки были мастерски сложены из грубо обтесанных бревен – что-что, а плотничать в Субе умели.

У причала покачивались лодки, но не было никого, кроме чужеземных солдат в шлемах и с копьями и нескольких субанцев, чинивших перевернутое суденышко на берегу. Какой-то мальчишка, случайно взглянув на реку, заметил кайлеты и криком предупредил остальных. Все вскочили и уставились на прибывших. Мальчишка пробежал через двор и скрылся в какой-то двери.

– Майя, встань на носу лодки, – велел Нассенда. – А ты, Лума, подойди ко мне. – Он подхватил весло и уселся рядом с Тесконом. – Майя, не бойся, кайлет не накренится.

Во двор вышли несколько солдат и Байуб-Оталь, с мечом на перевязи у правого бедра и в короткой синей накидке поверх доспехов. Он приветственно воздел руку, и солдаты разразились громкими восклицаниями. Через миг двойные двери в дальнем конце двора распахнулись, и на пороге возник высокий широкоплечий исполин в сопровождении свиты: командиров в военной форме и нескольких женщин в роскошных платьях. Богатство нарядов не уступало одеяниям бекланцев, хотя покрой и отделка заметно отличались от привычных Майе. Впрочем, от волнения она не сразу это поняла. Исполин поднес руку к глазам, всмотрелся в лодку, что-то сказал спутникам, неторопливо помахал рукой – то ли Нассенде, то ли самой Майе – и широкими шагами направился к причалу. Похоже, это и был король Карнат. Из-за дверей во двор высыпали люди, разразились восхищенными восклицаниями, приветствуя долгожданных гостей.

При виде толпы Майя бессознательно ощутила безудержный восторг – так бабочка под лучами весеннего солнца пробуждается от зимней спячки. Майя всегда действовала по наитию – и когда примеряла чудесное платье, принесенное работорговцами в хижину на берегу Серрелинды, и когда ублажала верховного советника на празднестве дождей, и когда танцевала сенгуэлу, изображая прекрасную Леспу. Вот и сейчас она, повинуясь неведомому внутреннему порыву, решила сыграть свою роль, хотя и не до конца понимала, что от нее требуется.

Она взошла на квадратный нос кайлета – эх, жаль, уголок вымазан грязью, но теперь поздно об этом волноваться – и застыла в величественной позе. Под босыми ногами тихо журчала река, подол льняной сорочки с вышитыми журавлями трепетал под легким ветерком, гладкие стебли кувшинок холодили лоб, руки и шею.

Впоследствии рассказ о прибытии Майи в Мельвду долгие годы передавался из уст в уста и в Субе, и в Терекенальте: как король со своими генералами вышел из Звездного дворца встречать красавицу, которая переправилась через Вальдерру с Ленкритом и Анда-Нокомисом. И хотя на встрече присутствовали всего человек пятьдесят, многие утверждали, что видели это своими глазами. Шло время, и рассказ обрастал удивительными подробностями.

– А какая она была? – допытывались юноши у седобородых стариков. – Расскажи, как все случилось.

– Ну, она была… такая… Понимаешь, не из тех, что увидишь где-нибудь на рынке или на ярмарке и думаешь: «Вот славная девушка, хорошо бы с ней познакомиться». Нет, она была совсем не такая. Она была… как бессмертная богиня, что с небес спустилась, чтобы в мире справедливость восстановить и все зло исправить.

– Красивая?

– Такая красавица, что словами не опишешь. Ее красоту в старости даже вспоминать больно. Помнится, от нее будто сияние исходило, свет какой-то неземной – ну, мне тогда так показалось. Конечно, тогда полдень был, солнце светило ярко, но все равно она его затмевала.

– А как она была одета?

– Очень просто, без украшений – да и не нужны ей были украшения, это все равно что розу или там золотую рыбку драгоценностями осыпать. Помню, руки и ноги у нее были голые, а по плечам золотистые кудри рассыпаны, так и сияют. Платье на ней белое, короткое, расшитое летящими птицами, а на голове венок из живых кувшинок, и на шее тоже, вроде как ожерелье. С кувшинок капли воды стекали ей на руки, мерцали на солнце, что твои самоцветы.

– И что, вот так просто и приехала – ни фанфар, ни флагов?

– Ну да. Странно, конечно, теперь такое слышать, но все равно это было очень торжественно. Понимаешь, от неожиданности – вот как проснешься, а за окном снег выпал. Или вот как в лесу на неведомого зверя или птицу натолкнешься, когда не думал и не гадал, что такие на свете бывают. Нет, это трудно описать. Вот и она такая была – живая, из плоти и крови. Смотришь на нее – и глаз не отвести, как от леопарда или от колибри. А еще в ней было что-то такое особенное, какая-то благодать и неуязвимость. Жаль, память у меня уже не та, я всех подробностей не помню, будто полузабытая мелодия – помнишь, что красивая, да только не споешь, хотя очень хочется ее еще раз услышать.

– А король что делал?

– Ну, стоял и ждал, пока лодка не причалит. Во все глаза на красавицу глядел. На нее все смотрели, конечно, но король Карнат настоящим великаном был, выше всех на целую голову. Потом к нему Анда-Нокомис подошел, У-Ленкрит, еще какие-то генералы… Целая толпа набежала, удивительно даже, как никого в воду не столкнули. Так вот, выступил король вперед, хотел помочь из лодки выбраться, а красавица с улыбкой поклонилась и почтительно ладонь ко лбу приложила. Тогда король – вот хотите верьте, хотите нет, – сам король тоже ладонь ко лбу приложил. Тут красавица засмущалась и покраснела, так и вспыхнула, а Карнат ей что-то сказал по-беклански, уж не знаю, что именно. Только он на бекланском наречии плохо говорил, поэтому Анда-Нокомис объяснил, что король считает за честь с ней познакомиться, – я рядом стоял, мне слышно было. А потом они все рассмеялись, потому что Анда-Нокомис хистольский тоже плохо знал. Долго ли, коротко ли, велел король позвать одного из своих бравых командиров, молодого красавца… как же его… катрийское имя у него было… А, Зан-Керель! Он у короля служил, по-чужеземному хорошо говорил, помогал пленников допрашивать и все такое. Вот, значит, вышла она из лодки, а следом за ней старый лекарь У-Нассенда. Анда-Нокомис его королю представил, а король говорит: «Как же, я про вас наслышан! Вы моим солдатам жизнь сохраните, верно?» И тут вдруг красавица вмешалась – хорошо, что я голос ее услыхал, он был такой напевный, медовый, она же родом откуда-то с востока. Так вот, она вмешалась и говорит: «Ах, ваше величество, У-Нассенда мне нужнее – он мою жизнь обещался оберегать». Ну, король ей что-то ответил, шутливо так, а потом и Зан-Керель подошел, и все ушли во дворец.

– Она прямо так с королем и заговорила?

– Ага. Я даже от удивления рот разинул – она с Карнатом будто на равных беседовала. Я только потом сообразил, отчего это. Понимаешь, вот, к примеру, прославленные охотники или там рыбаки лес и реку как свои пять пальцев знают, от этого им почет и уважение. Так что охотник в лесу и в лесных зверях лучше любого короля разбирается. Вот и приходится королю с егерем говорить как с равным, перешучиваться и советы выслушивать. И с этой красавицей было то же самое. Конечно, всем хотелось с ней поближе познакомиться, только чувствовалось, что она особенная. Такую красоту нельзя не уважать. Понятно, что субанцы ее отпускать от себя не хотели – она им удачу приносила. Вот и мне повезло в тот день, что я ее увидел.

– Дедушка, а потом что было?

– Ох, потом много всякого было, вот послушайте…

49

Выбор клинка

За ужином Майя, сидя между Зан-Керелем и Байуб-Оталем, изо всех сил старалась вести себя просто, но с достоинством. Время от времени король, сидевший по левую руку Зан-Кереля, наклонялся и заговаривал с ней. Майя отвечала ему тепло, но сдержанно, понимая, что заигрывать не стоит. Карнат не скрывал своего восхищения, но к этому Майя привыкла, однако догадывалась, что он не желает вызывать недовольства Байуб-Оталя, который помог ей сбежать из Беклы. Король слыл великим военачальником и полководцем, подданные его обожали и чуть ли не обожествляли. Он держал себя как истинный повелитель, ни на миг не забывая о своей власти и могуществе, хотя дружелюбно, с искренним радушием и теплотой обращался и к своим командирам, и к субанским союзникам. Майя решила, что ему не хочется, чтобы поползли слухи о его увлечении красавицей-тонильданкой, но если он того пожелает, то тайно пошлет за ней, как Кембри, – в конце концов, на то он и король. Она улыбалась, на вопросы отвечала прямо, без лукавства, с похвалой отозвалась о его войске и о Терекенальте, хотя почти ничего не знала об этом крае. Когда Карнат спросил ее о Бекле, Майя сказала, что там она была несчастлива и что очень рада своему избавлению и приезду в Субу.

И все же, несмотря на то что Майю осыпали всевозможными почестями и оказывали ей знаки внимания, больше всего ей хотелось сбежать из Субы. После торжественного прибытия в Звездный дворец несколько знатных субанок велели своим служанкам помочь Майе совершить омовение, накормили ее и предложили ей на выбор свои наряды, ахая и восхищаясь ее сходством с Нокомисой. Майя сдержанно поблагодарила их и в очередной раз заверила, что, насколько ей известно, она не родственница легендарной Субанской стрекозы.

Скромные наряды субанской знати не шли ни в какое сравнение с бекланскими. Майя выбрала самый подходящий – светло-серое платье с пышной юбкой, усыпанной золотыми звездами, – вымыла голову, заколола кудри красивыми гребнями и надела ожерелье из прозрачных тельтеарнских аквамаринов. Субанки заверили ее, что выглядит она чудесно, но на их мнение Майя полагаться не стала и горько пожалела о том, что зеркал в Мельвде не было.

Ее страшила мысль о жизни в Субе – так называемый дворец мало чем отличался от лачуги на озере Серрелинда. Чумазые слуги в обносках никого не удивляли; горячая вода для мытья была мутной и пахла тиной; тонкие полотенца мгновенно промокали. Когда Майе предложили выбрать платье, из распахнутой дверцы кладовой порскнули полчища жуков или тараканов, но знатные дамы не выказали ни малейшего испуга или удивления.

Впрочем, Майю несколько утешило отведенное ей жилище: никаких лесенок в нем не было. Крохотный уютный домик стоял на вершине невысокого холма, окруженный лужайками и цветущими кустарниками. За ним простирались поля, а далеко, у самого горизонта, виднелся лес. Деревянный стол, сундуки, табуреты и лавки были мастерски сколочены. В спальне стояла широкая кровать с мягким тюфяком, набитым осокой, – Майю поселили в лучшем доме для гостей, где обычно жили супружеские пары.

– Вам прислать вашу служанку? – почтительно осведомилась одна из субанок.

Майя вежливо поблагодарила и, заверив женщину, что не боится спать одна – ведь вокруг друзья, – попросила только, чтобы Лума утром принесла ей горячей воды для умывания и завтрак.

Она надеялась, что Нассенда снова заглянет к ней в гости, – ей хотелось поговорить и о многом расспросить лекаря, вдобавок она почти решила во всем ему признаться и попросить совета. Как и многие девушки, Майя не умела хранить секреты – ей необходимо было кому-то о них рассказать.

Днем король Карнат пригласил Байуб-Оталя, Ленкрита, Нассенду и Майю на обход лагеря, чтобы побеседовать с бойцами, их тризатами и командирами. И катрийские, и терекенальтские полки стояли на восточной окраине Мельвда-Райна, на лугах, разделенных через каждые триста шагов сточными каналами и канавами, через которые перекинули наскоро сколоченные бревенчатые мостки. Король шел первым и всякий раз учтиво подавал Майе руку, помогая пройти по шатким доскам. Хотя Майя и не разбиралась в войсковом деле, она заметила, как умело разбит лагерь. На лугу все было чисто и опрятно, мусор сжигали или зарывали в особые ямы, расположенные так, чтобы вонь и дым костров относило ветром в сторону от лагеря. Солдатские палатки и шатры, стоящие ровными рядами, днем проветривали, откидывая полог или снимая дощатые щиты.

Карнат знал в лицо и поименно сотни солдат, которые относились к нему не только с почтением, но и с любовью. Бойцы, к которым обращался король, отвечали уверенно и четко, не скрывая своей гордости и понимания того, что им выпала особая честь. Майе пришлись по душе их выправка и боевой настрой. По-беклански они не понимали, да и сама Майя не хотела нарушать правил приличия, заговаривая с ними первой, но изредка просила Зан-Кереля передать кому-то из солдат слово похвалы или задать какой-нибудь вопрос. Ей нравилось, что терекенальтцы видели в ней красивую девушку, а не призрак легендарной Нокомисы, о которой ничего не знали.

Субанская армия невыгодно отличалась от вымуштрованного терекенальтского войска, хотя ополченцы встретили Ленкрита и Байуб-Оталя восторженными криками, полными боевого задора. «Скоро ли в Беклу? – слышалось со всех сторон. – Покажем терекенальтцам, как надо воевать!» Субанский лагерь выглядел убого: повсюду валялись отбросы и мусор, хлипкие шалаши и шаткие навесы были построены кое-как, а сами ополченцы, чумазые и в лохмотьях, были вооружены чем попало – в основном топорами, вилами и прочими сельскими или охотничьими орудиями. Вдобавок большинство не слышали о воинской дисциплине, а многие даже не представляли, что и как делать. В общем, эту разношерстную толпу трудно было назвать войском, хотя на простые и ясные вопросы Карнату удалось получить от некоторых ополченцев четкие ответы. Нассенда сокрушенно качал головой и морщил нос от вони. Чуть погодя, когда Ленкрит с Байуб-Оталем задержались за беседой с очередной группой бойцов, лекарь отвел Карната в сторонку и серьезно начал ему что-то объяснять. Король выслушал Нассенду и согласно кивнул.

– Ваше величество, субанцы в бою себя покажут, – заявил Байуб-Оталь, подходя к ним. – Конечно, они необученные, не то что ваши солдаты, но врага не пощадят.

– Вы уже провели беседу с вашими командирами? – сурово осведомился Карнат.

– С теми, кто под моим началом, я поговорил сегодня утром, – ответил Байуб-Оталь. – А с командирами полков Ленкрита встречусь завтра.

– Я очень рад, что вы с нами, Анда-Нокомис, – сказал король. – И обрадуюсь еще больше, когда мы ваше наследство отвоюем. Надеюсь, увечье вам в бою не помешает. А то, что ваши люди за вас умереть готовы, мне хорошо известно.

– Не беспокойтесь, ваше величество, я и одной рукой добьюсь освобождения Субы.

Карнат рассмеялся, одобрительно хлопнул Байуб-Оталя по плечу и начал обсуждать план вывода войск из Мельвды. Майя, изумленная услышанным, замедлила шаг и дернула Нассенду за рукав:

– Он что, воевать собрался?

– Да.

– Но у него же рука искалечена!

– Нет, Майя, его не остановишь. Понимаешь, он – субанский бан, после победы станет законным правителем Субы. Если он не поведет войска в бой, веры ему не будет, а так его храбростью все восхищаются.

Появление Майи в лагере переполошило субанцев. Почти сразу же какой-то косматый сорокалетний мужчина, в рваной куртке и штанах из козьих шкур, разинув рот, ошеломленно уставился на Майю.

– О звездноокая Леспа! – воскликнул он и возбужденно начал объяснять что-то своим приятелям.

Вскоре Майю окружила толпа оборванных ополченцев. «В лагере Карната такого бы не случилось, – подумала Майя, – даже если бы они знали про Нокомису». На нее глядели с суеверным ужасом; отовсюду доносились изумленные перешептывания и бормотание: «Нокомиса! Нокомиса!» – но заговорить с ней боялись. Майя неловко поежилась под испуганными пристальными взглядами и взяла за руку Нассенду. Байуб-Оталь, обернувшись, тоже предложил ей руку.

– Они правда думают, что я Нокомиса? – прошептала Майя.

– Они не знают, что и думать, – ответил Байуб-Оталь. – Вот придут в себя и наверняка решат, что боги послали им доброе предзнаменование. Завтра я тебя представлю командирам.

– А командиры что подумают?

– Да то же, что и все мы. – Он пожал плечами. – Ты – доброе предзнаменование, вот и все. Когда мы освободим Субу, то…

Ополченцы обступили их со всех сторон, и Байуб-Оталь заговорил с ними. Майе изрядно надоели и непрерывное бормотание, и вонючий дым костров, и убожество лагеря. Она не стала продолжать разговор и обрадовалась, когда король объявил, что пора возвращаться в Звездный дворец.

Карната дожидались просители – военные, купцы и торговцы. Он выслушал одного, потом обернулся к Байуб-Оталю и попросил его через час устроить ужин, что весьма удивило субанцев, – они привыкли ужинать с наступлением сумерек, после захода солнца, до которого оставалось еще часа два, не меньше. Впрочем, королю никто перечить не стал, а его обращение с подданными было исполнено такого достоинства, что любые желания Карната беспрекословно исполняли. Майя едва успела вымыть заляпанные грязью ноги и прополоскать глаза и рот (на зубах хрустел песок), как к ней явился Зан-Керель и сообщил, что его величество приглашает юную сайет отужинать с ним. Поначалу Майя решила, что этот знак королевского внимания свидетельствует о личной заинтересованности Карната, но к тому моменту, как подали десерт и фрукты, поняла, что король, распознав, что она стала для субанцев символом удачи, обращается с ней соответственно – не как с женщиной, а как с воплощением доброго предзнаменования.

А вот Зан-Кереля Майя очаровала, и он не сводил с нее восхищенных глаз. За ужином он беседовал с ней по-беклански, рассказывал о военной службе, расспрашивал о переправе через Вальдерру и поражался невероятной храбрости своей новой знакомой. Майя не стала объяснять ему, что произошло на самом деле, и при первой возможности расспросила его о семье и родных. Выяснилось, что его покойная мать была бекланкой («Наверняка шерной», – решила Майя), которая вышла замуж за катрийского барона Зан-Бхаш-Краиля. Родители Зан-Кереля встретились в Дарай-Палтеше, там Зан-Керель родился и вырос, еще до того, как Карнат занял Субу. В Бекле юноша никогда не бывал. Отец его был в летах, и предполагалось, что вскоре Зан-Керель вернется домой, в родовое поместье на севере Катрии.

– Но пока я домой не тороплюсь, – признался он. – Мне нравится походная жизнь, особенно теперь, когда я в свите короля. А коз попасти я еще успею, да и жениться мне рановато, – с улыбкой заметил он.

– Да, это скучно, – сказала Майя и поспешно пояснила: – То есть скучно коз пасти.

– Вряд ли вы в Бекле коз пасли, – рассмеялся Зан-Керель.

– Ваша правда. Я танцовщица. Между прочим, однажды мне пришлось исполнять роль козла, точнее, Шаккарна. Вы видели сенгуэлу? Это танец такой, про Шаккарна и Леспу.

Зан-Керель с интересом выслушал Майин рассказ о выступлении и об исполнительском мастерстве Фордиля.

– Вы, должно быть, прославленная танцовщица, если вас во дворец Баронов пригласили?

– Ах нет, что вы, – смущенно сказала Майя. – Просто я была на пиршестве, меня попросили станцевать, и всем очень понравилось, вот и все. А вы самому королю прислуживаете. Наверное, вы очень доблестный воин.

– Нет, что вы, просто королю понадобился человек, который по-беклански хорошо говорит, вот и все…

Оба рассмеялись, весьма довольные собой и друг другом. Красивый и обаятельный юноша очень понравился Майе: он восхищался ею, ловил каждое ее слово и обходительно ухаживал за ней. Она воспрянула духом – такое поведение было ей знакомо и привычно, в отличие от странного смятения ополченцев. Что ж, сейчас она себя покажет. Ах, если бы они были в Бекле, а не в этом убогом крае!

– А потом будет музыка и танцы? – спросила она. – Поэтому король так рано всех ужинать пригласил?

– Увы, развлечений не будет, – вздохнул Зан-Керель. – Дело в том, что король… – Он покосился на Карната, который беседовал с кем-то из гостей. – После ужина король встречается со своими военачальниками. Не знаю уж зачем. Я надеялся, что все дела на сегодня закончены, но королям закон не писан, а Карнат непредсказуем. Однажды на белишбанской границе мы…

«Ах, какой он очаровательный, – мечтательно подумала Майя. – Красивее Эльвер-ка-Вирриона, любезный, обходительный… Нет, такую возможность я не упущу!»

– Послушайте, вы сегодня вечером заняты? – спросила она, медленно сдирая шкурку с виноградины.

– Не знаю… – протянул он. – Понимаете, встреча военачальников… мало ли.

Майя, не поднимая глаз, легонько коснулась коленом ноги юноши.

– А в чем дело? – встревоженно спросил он. – Вам нужна моя помощь?

– Видите ли, мне очень нужен новый кинжал… ну или острый нож. Только с хорошим клинком. Я свой потеряла на переправе, а у субанцев подходящих не нашлось.

– Я вам обязательно принесу несколько, на выбор. И ножны к ним. Вы где остановились?

– Ах, я вам так благодарна! Только, знаете что, вы никому не говорите, а то эти субанцы такие щепетильные…

– Нет, что вы!

– Так вот, приходите в…

Тут им пришлось прервать разговор, потому что к Майе обратились одновременно и Байуб-Оталь, и король. Зан-Керель начал переводить на бекланский рассказ короля о походе через Тельтеарну на север – в Шардра-Мейн, Медвежьи горы, – где он своими глазами видел величественных синих орлов, обитателей заснеженных вершин. Майя с улыбкой смотрела в глаза Зан-Кереля и представляла, как под его пламенным взором тают горные ледники.

После ужина Карнат откланялся, сославшись на необходимость срочно поговорить с терекенальтскими и субанскими военачальниками, но с улыбкой объявил гостям, что дела задержат его ненадолго.

Чуть погодя Майя извинилась перед знатными субанками и тоже удалилась, объяснив, что очень устала и хочет спать. В домике на пригорке горел светильник в бронзовой чаше – чтобы не случилось пожара, – и еще несколько незажженных ламп были расставлены по спальне. Майя зажгла все, жалея, что у нее нет ни прелестной ночной сорочки, ни соблазнительного одеяния – такого, какое она надевала для лапанского владыки Рандронота. Что ж, ничего не поделаешь: она останется в сером платье и к приходу Зан-Кереля притворится, что забыла переодеться после ужина. А вдруг он надолго задержится? «Нет, не страшно, – решила Майя. – Я ему нравлюсь, и он мне по нраву пришелся. Кто знает, какие обычаи у катрийцев?!»

Майя улеглась на постель. Время тянулось медленно. Сгустились сумерки, в темном небе ярко сиял месяц, вокруг светильников порхали мотыльки. Поначалу Майя терпеливо дожидалась Зан-Кереля, потом рассердилась, а затем и вовсе приуныла. Почему он с ней так обошелся? Ведь за ужином так ухаживал! Наверное, у него в Мельвде возлюбленная есть – как же не быть у такого красавца! А может, его король куда-то с поручением послал? Нет, тогда он отправил бы к ней посыльного, дал знать, что не придет. Поздно уже, пора и спать ложиться. Тьфу, проклятая Суба, бастаные лягушатники, бастаные болота! Канза-Мерада, покарай Карната и всех его…

Тут прозвучали чьи-то быстрые шаги и раздался тихий стук в дверь.

– Майя? – шепотом окликнул Зан-Керель.

Он и в самом деле принес ей несколько кинжалов на выбор – чуть погодя молодые люди отыскали именно тот, который лучше всего подходил к Майиным ножнам.

Майя, блаженно растянувшись на тюфяке, обняла Зан-Кереля и прижалась щекой к его плечу. Ее золотые кудри разметались по его широкой груди. На душу и тело Майи снизошел восхитительный покой и упоение – исчезла несчастная страдалица, которую таскали по топям и болотам; забылись тяготы странствий, грязь и сырость, лохмотья и оборванные солдаты, Байуб-Оталь и Ленкрит. Все встало на свои места. Майя, довольная и счастливая, предавалась восхитительным грезам. Сейчас ей все было по плечу. О Шаккарн, как же он великолепен! Она даже не представляла себе, что такое возможно. С ним не сравнится ни Таррин, ни Сендиль – ох, да как их можно даже сравнявать! Она раздраженно оттолкнула нелепую мысль, будто госпожа, отчитывающая нерасторопную служанку: «Пошла прочь, дуреха!» То, что произошло, никакими словами не описать. Радость обволокла ее сияющим покровом; от счастья светилось тело. Сама Майя стала источником радости и наслаждения, центром вселенной, дарующим удовольствие. Вот он, человек, которого она любит и будет любить всю жизнь!

– Ты плачешь? – спросил он. – Все плечо мне слезами омыла… В чем дело?

– Я счастлива…

– Для тебя это важно?

– Нет… да… Мне это… Ах, если бы ты знал…

– Ты довольна?

– Ах, не в этом дело, поверь мне. Да, конечно я довольна, но… Ой, не хочу я об этом говорить! По тебе и без того все девчонки вздыхают.

Он ласково прижал ладонь к губам Майи:

– Неужели ты не понимаешь, что мне никто другой не нужен! Я такой красавицы никогда не видел. А сегодня на причале сам король тебя богиней назвал! И кувшинки эти… Знаешь, я о тебе весь день думал. Я тебя люблю, люблю и обожаю!

– А ты… – Она замялась. – Можно я тебе что-то скажу?

Он молча посмотрел на нее.

– Когда я была совсем девчонкой, – начала Майя, нетерпеливо смахнув подступившие к глазам слезы, – мой отчим меня отбастал, потому что я красавица. А потом моя матушка об этом узнала и меня возненавидела – за то, что я красавица. В Бекле за меня заплатили пятнадцать тысяч мельдов, потому что я – красавица. А после этого… Да ну его все! Вот и ты теперь говоришь, что любишь меня, потому что я красавица.

– Конечно красавица, – невозмутимо заметил он и улыбнулся, не обращая внимания на ее обиженное заявление. – Это все позади, в прошлом, и нас больше не касается. И люди эти тебя больше не тронут. Тебе понравилось бы, если бы я твоей красотой не восторгался? Выдумываешь ты все, любимая, напрасно только огорчаешься. Нет смысла спрашивать, любил бы я тебя, если бы ты не была красавицей, – с тем же успехом можно спросить, любил бы я тебя, если бы ты была кем-то еще.

Она рассмеялась – с Зан-Керелем было легко и просто; так на рассвете просыпаешься отдохнувшим после крепкого сна и первые лучи солнца развеивают туманную дымку над озером.

Чуть позже, успокоенная ласками Зан-Кереля, Майя прошептала:

– Вот, забирай мое достоинство, мне оно больше не понадобится.

– Твое достоинство? Ты о чем? – недоуменно переспросил он.

– Ой, это я пошутила, – объяснила она. – Есть у меня подруга в Бекле, очень храбрая девушка, так вот, она мне однажды сказала, что с мужчинами надо держать себя с достоинством. Только, по-моему, без него гораздо лучше. – Она села и лукаво взглянула на него из-под водопада золотых кудрей. – Возлюбленный мой господин! Я исполню любое ваше повеление! Да пропади оно пропадом, достоинство это! – воскликнула она и небрежно махнула рукой, будто отбрасывая что-то невидимое.

– Майя, умоляю, не забывай меня! Даже не верится, что я здесь, с тобой. Я тебя люблю и всегда буду любить. Я хочу на тебе жениться. Клянусь, я тебя никогда не забуду! А ты меня не забудешь?

– Да как же мне тебя забыть? Мы с тобой и завтра увидимся, и послезавтра, и каждый день… Разве такое забудешь? Да я…

– Понимаешь, меня… – понурившись, начал он.

– Что? В чем дело? – испуганно спросила Майя.

– Меня здесь не будет.

– Ой, король тебя куда-то с поручением посылает?

– Нет, мне не следовало к тебе приходить. Теперь неприятностей не оберешься.

Майя, простая тонильданская девушка, по-своему истолковала эти слова важного господина:

– Неприятностей не оберешься? Негоже важным особам за простолюдинкой увиваться? Раз так, то уходи отсюда побыстрее! Убирайся!

– Майя, прошу тебя, не сердись. Я вовсе не из-за этого тревожусь. Если бы ты знала…

– Что? То ты говоришь, что меня любишь и жить без меня не можешь, то…

– Ты меня неправильно поняла!

– Неужели? Я все очень хорошо поняла. Ты сказал…

– Погоди, я тебе сейчас все объясню. Только это секрет, понимаешь? Никому о нем рассказывать не велено. Завтра здесь никого не будет, не только меня. В этом-то все и дело.

– Как никого?

– Помнишь, я тебе за ужином сказал, что Карнат непредсказуем? А сейчас он собрался разбить наголову войско Леопардов и захватить Беклу, понятно? Вечером он созвал к себе командиров и…

– Сегодня вечером? И ты там был, да?

– Да, да. Послушай, я тебе все расскажу, чтобы ты поняла, почему мне не следовало к тебе приходить. Во-первых, Леопарды не знают о субанском ополчении. Теперь силы Карната в два раза больше. А во-вторых, считается, что через Вальдерру невозможно переправиться ниже Раллура, но мы нашли там подходящий брод…

– А почему король решил, что Леопарды этого не знают?

– Когда Сенчо убили, пропали все сведения, добытые его осведомителями. Он же ничего не записывал, все в голове держал. Так что Дераккону и Кембри ничего не известно. Вдобавок вот уж месяц, как из Субы никого не выпускают. Так вот, брод этот находится в лиге ниже Раллура. Бекланцы охраняют все переправы выше по течению и мост через Ольмен, тот, что у Раллура, а ниже по реке у них всего триста тонильданцев в карауле стоят. Ну, с ними мы быстро разделаемся.

– А вы точно сможете там переправиться? – напряженно спросила Майя.

Зан-Керель уверенно кивнул, предвкушая решительную расправу над врагами и горя желанием убедить Майю в искренности своих чувств.

– Нам тайно доставили ортельгийские канаты. Сейчас из лагеря выступает отряд под командованием самого короля, к броду подойдем к полуночи. Карнат сам вызвался первый канат на другой берег протянуть, хотя там глубоко, даже с его ростом по шею будет. Как переправу наладим, тысячи бойцов за час через брод переберутся, поднимутся вверх по течению и разрушат ольменский мост, чтобы задержать бекланскую армию. А тем временем терекенальтские войска переберутся через Вальдерру, и завтра в полдень все наши бойцы будут на том берегу. Тонильданский караул ниже по течению будет уничтожен, и мы двинемся к Бекле. Леопарды, конечно, за нами в погоню отправятся, но это не страшно. Главное, что нам не придется с боем путь к столице прокладывать. Ловко придумано, да?

Майя хотела что-то ответить, но Зан-Керель, возбужденно сверкнув глазами, продолжил:

– Вот это настоящий полководец! За таким в огонь и воду любой пойдет! Теперь ты понимаешь, любимая, что я тебя не просто так оставляю, а ради великого дела. До сегодняшнего вечера об этом никто не знал. Мы ждали, пока субанское ополчение не соберется. А сегодня днем У-Нассенда предупредил короля, что в субанском лагере в любую минуту может вспыхнуть моровое поветрие, из-за грязи, и тогда хворь подкосит всю армию – и субанцев, и терекенальтцев, – как поле пшеницы в жатву. Вот король и решил сегодня ночью в поход выступать. Об этом бойцам уже объявляют, через час мы отправляемся в путь. Я должен был неотступно при Карнате находиться, но ради тебя, любимая, приказ нарушил, не побоялся королевский гнев на себя навлечь. Понимаешь теперь, как я тебя люблю?!

Майя растерянно молчала.

– Так что прости, любимая, но мне пора. Ничего не поделаешь. – Он соскочил с кровати и начал торопливо одеваться. – Пожелай мне удачи! Ох, а с кинжалами-то что делать? Ну ничего, оставь их себе.

– Но как же вы в темноте по болотам до реки доберетесь? – испуганно спросила Майя.

– Река здесь рядом, вон за тем лесом… – Он махнул рукой. – Ты не знала?

– Но ты же сказал, ниже по течению…

– Да, брод в лиге вниз по реке, туда тропка проложена. Мы там уже и караулы расставили. Ах, Майя, родная моя, я так тебя люблю! Я собирался десяток бекланцев убить, но ради тебя двадцать прикончу, вот увидишь!

– Ох, не уходи! Тебя самого убьют!

– Не уходи? – рассмеялся он. – Это что еще за разговоры, госпожа моя Майя? Я не могу свой долг нарушить.

– Ах, я люблю тебя, Зан-Керель! Не уходи, прошу тебя! Я без тебя умру!

– Я тебя тоже люблю. Майя, это только начало. Мы возьмем Беклу, там с тобой снова встретимся и свадьбу сыграем – если захочешь, конечно. Пойдешь за меня замуж?

– Да, да! Пойду! – всхлипнула Майя и бросилась к нему на грудь. – Я куда угодно за тобой пойду… Только вот война эта…

Тут вдалеке пронзительно заревел рожок. Зан-Керель вздрогнул и высвободился из ее объятий:

– О боги, меня король ждет! Ох и разгневается же он!

Он поправил пряжку на поясе и выбежал из домика. Звук торопливых шагов затих вдали. Майя прислушалась: из лагеря доносился шум и гомон тысяч людей, собиравшихся в поход.

50

Отчаяние

Майя оделась и вышла на порог, глядя на луга, залитые слабым светом заходящего месяца. У подножья пригорка в домах горели огоньки, но людей не было – наверняка вести о предстоящем походе уже разошлись по Мельвде и все жители ушли к лагерям, провожать войска.

Чуть поодаль, у Звездного дворца, тускло поблескивала река; во дворе у причала виднелись темные силуэты с факелами – кто шел, кто бежал, но все двигались в одном направлении. Туман над болотами скрывал лагеря, где спешно тушили костры; вот вспыхнул и тут же погас сноп искр – кто-то вывалил ведро горящих углей в реку. Не было слышно ни выкриков, ни разговоров, только отдаленный топот множества ног, – похоже, бойцам приказали соблюдать тишину.

При виде черных силуэтов на фоне языков пламени Майю охватил страх: подобное она уже где-то видела, но где? В садах у озера Крюк? Нет… Внезапно она вскрикнула, вспомнив, как пряталась с Пелланом в кустах, пока субанцы подкрадывались к тонильданскому караулу у переправы. Перед глазами с ужасающей четкостью возникло лицо убитого солдата у костра: невидящие глаза, скрюченные пальцы, сжимавшие страшную рану в груди… и паренек из Мирзата… Спельтон… он звал свою матушку. Пропитанная кровью земля, вонь мясницкой лавки… Майя этого никогда не забудет.

К горлу подступила тошнота, голова кружилась. Майя схватилась за притолоку, потом закрыла лицо руками, зарыдала и без сил опустилась на порог, думая о трехстах тонильданцах в карауле, о войске Карната в ночи. «С ними мы быстро разделаемся…» Парни из Теттита, из Пуры, из Мирзата…

Зан-Керель, ее возлюбленный… Как он молил ее выйти за него замуж! Ах, он – воплощение отваги и мужества, в свите самого короля… Уцелеет ли он в гуще битвы? Майя разрыдалась от отчаяния. Что толку от слабой женщины? Перед ее внутренним взором развернулись ужасающие картины войны: мир, охваченный страхом, разоренный, опустошенный, повсюду смерть и разруха, раны и увечья, рыдающие вдовы, матери и дети.

Она попыталась представить себе три сотни солдат, окровавленных, стонущих, умирающих… «С ними мы быстро разделаемся…» Знают ли женщины, как на самом деле выглядит война? Что происходит на поле боя, когда мужчины вступают в схватку, пронзают друг друга копьями и мечами?

Немного успокоившись, Майя встала и прислонилась к стене у входа, невольно повторяя вслух:

– Знают ли женщины… знают ли женщины…

Внезапно ей вспомнилась Гехта, девушка из уртайской усадьбы, – вот они идут с ней в сумерках по лугу, вокруг сосновой смолой пахнет… «Если король Карнат… на Беклу войной пойдет, то в аккурат через нашу усадьбу… Боюсь я, вдруг что случится… В аккурат через нашу усадьбу…»

Майя вскинула руки к небесам:

– О Леспа, услышь мою мольбу! Дай мне силы остановить кровопролитие! Я на все готова…

Вдали тускло поблескивала мерцающая лента реки. Во дворе Звездного дворца один за другим гасли факелы.

– О Леспа, когда я в озере Крюк плавала, мной все восхищались! Я все отдам, только бы спасти тонильданцев, спасти моего возлюбленного Зан-Кереля…

Сердце глухо стукнуло, богиня беззвучно промолвила: «Что ж…»

Майя рухнула на колени.

– О Леспа, только не это! – испуганно пролепетала она. – Я не смогу! Не сумею… это же верная смерть…

«Не можешь – не проси», – прозвучал холодный, безжалостный ответ.

Майя вернулась в спальню, выбрала самый острый и тонкий кинжал и, разрезав покрывало на длинные лоскуты, обмотала ноги от щиколотки до колена и руки от локтя до подмышек, потом привязала ножны к оставшемуся лоскуту и обвила его вокруг пояса.

Чуть погодя она погасила светильники, закрыла дверь и бегом бросилась в поля, к лесу на берегу Вальдерры.

51

Майя в одиночестве

Поначалу идти было нетрудно: глаза быстро привыкли к темноте, и Майя шла прямо, время от времени поглядывая на громаду леса, темневшую на фоне ночного неба. Путь то и дело пересекали ручьи и канавы без мостков, так что вскоре Майя перемазалась грязью с головы до ног. Дважды ей попадались стада – коровы с любопытством обступали ее, шумно сопели и брели следом до очередной канавы. Там и сям виднелись покосившиеся сараи и заброшенные хижины; в просветах между черными балками крыш тускло мерцали звезды.

Неизвестно, верно ли она держит путь или заплутала. Майя огляделась, пытаясь сообразить, куда идти дальше. В какую сторону бежит ручей? Вода текла медленно, почти незаметно. Ветра не было. Заходящий месяц по-прежнему светил в спину. Майя вздохнула: придется идти вперед, надеясь, что там – тот самый лес на берегу Вальдерры.

Обессилев от напряжения и усталости, Майя внезапно поняла, что вышла к опушке леса, и удивленно посмотрела по сторонам: ни канавы, ни ограды – как же так, а вдруг сюда скотина забредет? Край леса был ровным, деревья сплошной стеной высились в сумраке. Зан-Керель говорил, что до реки недалеко. Может быть, Майя сейчас выйдет на берег? Она прислушалась, не плеснет ли где поток, как на переправе. Нет, все тихо. Она решительно направилась в чащу и тут сообразила, отчего здесь не было ограждения: сам лес служил надежной преградой. Субанцы расчистили землю для пастбищ, а полосу первозданной чащи не тронули. Майя очутилась в глухом, почти непроходимом лесу, куда не пробивалось ни лучика света. Тонкие узловатые деревья стояли тесно, переплетя ветви, а все пространство между стволами густо заросло плющом и колючими кустами. Прохода не было нигде, куда идти – непонятно.

От отчаяния Майя разрыдалась – без всхлипов, без стонов, не из жалости к себе, а от осознания своей беспомощности: как бы сильно она ни желала добиться своего, путь вперед был закрыт.

Она без сил опустилась на землю, скорчилась и замерла, сдерживая рыдания. Вокруг таинственно шумел ночной лес, в ветвях копошились птицы. Внезапно неподалеку зашелестели кусты. Майя испуганно вздрогнула и затаила дыхание: совсем рядом сквозь чащу пробирался какой-то крупный зверь, под тяжелыми лапами потрескивал валежник. Вдруг, как по волшебству, звук оборвался, а потом возник снова – дальше и почему-то громче. Майя сообразила, что где-то впереди должен быть крутой склон холма, лощина или обрыв, куда спустился зверь, и поэтому его шаги звучат громче, отражаясь от узкой расщелины. Наверняка обрыв ведет к реке.

Майя вытащила из ножен кинжал и на четвереньках полезла в заросли, прорубая себе дорогу. Дело шло медленно. Она до крови исцарапала руки, но упрямо ползла вперед по пологому склону. Ей было страшно и жутко – в таком лесу наверняка росли ядовитый плющ, лианы и паслен, которые больно обжигали кожу неосторожных путников. В чаще стояла мертвенная тишина, которую нарушало только тяжелое дыхание Майи. Она часто останавливалась и прислушивалась, как загнанный зверь, – казалось, за спиной вот-вот раздастся топот Шаккарновых копыт по палой листве.

Откуда-то издалека, снизу, появилось серебристо-серое, призрачное сияние; перед глазами все плыло, будто сама земля уходила из-под ног. Майя догадывалась, что это обман зрения, но упрямо ползла вперед, ощупывая руками грунт перед собой и с трудом подтягивая исцарапанные колени.

Неожиданно ладонь увязла в илистой трясине. Майя огляделась: лес поредел, его сменила топь с мелкими озерцами. Над головой мелькнул клочок ночного неба. Она осторожно встала, с удивлением сообразив, что добралась до прибрежного болота, а серебристо-призрачное сияние исходило от самой реки, что текла справа.

Майя, по щиколотку увязая в иле, побрела между деревьями. Так же как и у брода, с этой стороны Вальдерры не было четко выраженного берега – только зыбкая топь, пронизанная сетью ручьев и протоков. Вода становилась все глубже, озерца сливались одно с другим, твердой земли почти не осталось.

Теперь вязкая трясина доходила Майе до колен. Брести дальше было нельзя – засосет, затянет в ил; плыть тоже опасно – коряги и корни, невидимые под водой, могут рассечь руку или ногу. Майя легла на воду и осторожно двинулась вперед, вытянув руки перед собой и не делая размашистых гребков.

Наконец она добралась до заросшего камышом островка и осторожно поползла по нему. Внезапно, словно выскочивший из засады враг, перед Майей возникла река – широкая и глубокая, величаво и беззвучно несущая стремительные темные воды в ночную мглу. Противоположного берега было не разглядеть. Вдруг в черном потоке мелькнуло что-то светлое, будто злорадная усмешка великана: «Вот я тебе покажу!» – мимо проплыла, покачиваясь на волнах, раздутая козья туша с выклеванными глазами на жуткой морде и тут же исчезла, будто и не было ее.

– О Леспа, владычица звезд и снов, спаси и сохрани! – взмолилась Майя и торопливо сняла одежду, оставив только сандалии и кинжал в ножнах на поясе.

Платье она бросила в реку, и его тут же подхватило и унесло течение. Майя в последний раз взглянула на затянутое облаками небо и прыгнула в Вальдерру.

52

В воде

Едва очутившись в реке, Майя решила, что ей грозит неминуемая смерть, – с таким течением она прежде не сталкивалась. Она любила и понимала воду, но Вальдерра застала ее врасплох, как если бы к очагу поднесли сухую лучинку, а она вспыхнула и пламя неожиданно охватило всю хижину. Перепуганная Майя попыталась выбраться на берег, но течение уволокло ее на стремнину, закружило, будто соломинку, и поставило стоймя. Майя замолотила руками по воде, стараясь удержаться на поверхности и хоть куда-нибудь отплыть, но ее швыряло, как песчинку в огромном мельничном лотке. При свете дня она никогда бы не решилась пересечь реку вплавь и вернулась бы в Мельвду, а теперь пути назад не было. Вальдерра бесновалась, будто скопище злобных демонов, жаждущих Майиной смерти, – сама Леспа была бессильна им противостоять.

Майя всегда ощущала свое родство с водой, считала ее своим добрым и отзывчивым другом. Ей с детства благоволили водяные духи – и когда она малышкой плескалась на мелководье, и когда в юности лениво покачивалась посреди широкого озера, залитого пламенем заката. Услышав безмолвное повеление Леспы, Майя интуитивно осознала, что вряд ли ей удастся переплыть Вальдерру в нижнем течении, – недаром на это не решился даже Карнат со своим войском.

Бурлящий водоворот сменился могучим необоримым потоком – река не оставляла попыток утопить Майю и с силой волокла ее в непроглядную мглу. Неожиданно к Майе вернулось мужество: в конце концов, она – не глупая коза, а Майя с озера Серрелинда! Она своего добьется, даже если Леспа ее оставила, предательская вода обманула, а демоны жаждут ее смерти. Поначалу она просто старалась держаться на плаву, но потом вспомнила, что и у самой широкой и глубокой реки есть берега. Противоположный берег – по левую руку. Майя перевернулась на живот и поплыла в том направлении.

Бороться с течением не хватало сил; грести левой рукой было трудно, будто подтягиваться по канату, а гребки правой немедленно сносили вниз, отворачивая Майю от берега.

Она истратила все силы, пробираясь через чащу и прибрежную трясину, и теперь, изнемогая от усталости, отдалась на милость потока. Ее несло вниз по течению, и Майя только изредка делала несколько гребков, словно боясь, что ее заметят коварные демоны. Вода заливала глаза, туманная мгла скрывала очертания берега.

Внезапно правое бедро обожгла боль, что-то разорвало кожу, вонзилось в ногу. Майя дернулась и, захлебнувшись, с головой ушла под воду, потом вынырнула, перевернулась на спину и огляделась. Во мраке мелькнула блестящая черная тень, окруженная серой пеной; чуть погодя возникла вторая, – похоже, Майю занесло на камни.

Едва она осознала грозящую ей опасность, из темной воды стремительно выдвинулась еще одна скала. Вокруг бурлила и бесновалась вода, грохоча об утесы, будто стадо быков.

Майя обеими руками обхватила торчащий камень и прижалась к нему, стараясь удержаться. Теперь ей не спастись: демоны заманили ее в ловушку, смерть близка, от нее не уйдешь. Гладкий, мокрый утес выскальзывал из рук, еще чуть-чуть – и она захлебнется и утонет. Раненое бедро перестало болеть, но вода становилась все холоднее и холоднее, – должно быть, Майя истекала кровью.

Течение бросало ее из стороны в сторону, пыталось разжать окоченевшие пальцы, но Майя держалась из последних сил. Внезапно в темноте мелькнул огонек – далеко-далеко… Впрочем, что такое «далеко», когда смерть глядит в глаза? Нет, Майе не привиделось – это не светильник, не факел, а свет костра где-то справа, ниже по течению. Ей даже послышались голоса. Она истошно завопила, потом прислушалась – нет ответа. Пламя ровно мерцало в ночи. Майя во что бы то ни стало должна туда добраться.

Она разжала руки, сильно оттолкнулась ногой и поплыла поперек течения, к огоньку. Рядом из воды торчал еще один изломанный, растрескавшийся камень. Майя подплыла к нему, попыталась уцепиться, но волна подняла ее и поволокла вперед.

Майя, словно в кошмарном сне, замолотила руками и ногами, стараясь удержаться на поверхности. Она захлебывалась и уходила под воду, выныривала и отплевывалась, задыхалась и хваталась за что попало. Ее раз за разом швыряло на камни, от глухих тяжелых ударов содрогалось все тело; нога с размаху задела невидимый валун, и Майя завопила от боли – наверняка пальцы сломала. А костер все еще далеко…

Она все чаще скрывалась под водой, неумолчный плеск смешивался с грохотом камней. Майя больше не помнила себя, у нее не было ни прошлого, ни будущего, она всю жизнь кружила в ревущей тьме, среди скал, в клыкастой пасти речного демона, который вот-вот разорвет ее на мелкие кусочки и проглотит без остатка…

Над водой раздался отчаянный вопль. Кто кричал – Майя или кто-то другой? Может быть, это стонут призраки жертв беспощадного потока? К чему противиться воле богов, зачем страдать, когда проще смириться и утонуть? Но Майя упрямо хватала ртом воздух и продолжала барахтаться между камнями. Внезапно костер оказался прямо перед ней – близко, очень близко, так, что видны даже горящие поленья. О Леспа, у костра, на берегу, шагах в ста от Майи, стояли люди!

Тут ее ударило головой о скалу, яркой искрой вспыхнула боль, а потом все померкло.

Поначалу она не ощутила ничего, кроме боли. Майе, окутанной толстым покровом боли с головы до ног, было все равно, жива она или мертва, на берегу или в реке, одна или с кем-то еще. Прерывистый жар стучал в правый висок, а потом растекался по всему телу; руки саднили, будто по ним прошлись теркой; рана в бедре ныла и пульсировала. Майя попробовала шевельнуть пальцами ног – и тут же и вскрикнула от острой боли.

Где-то поблизости, словно за толстой стеной, звучали голоса – знакомый тонильданский говор. Неужели она вернулась в Тонильду? Кто-то наклонился над ней, что-то сказал на ухо… Майя вспомнила реку, камни, костер… К губам ей поднесли палец, смоченный в какой-то резко пахнущей жидкости. Майя узнала запах джеббы – крепкого пшеничного зелья, излюбленного напитка тонильданских крестьян. Однажды Таррин угостил Майю джеббой и долго смеялся, глядя, как она отплевывается и кашляет.

Майя открыла глаза. Она, завернутая в чью-то накидку, лежала на грубой подстилке у костра – у того самого костра, который она видела с реки. Тугая повязка сдавливала бедро. Какой-то солдат поддерживал Майе голову, а четверо его соратников участливо смотрели на нее.

Она переплыла Вальдерру! Майя удовлетворенно вздохнула. Да, было больно, но теперь она среди друзей и стерпит любые муки. Она жива, она не утонула!

– Хвала Леспе! – чуть слышно прошептала Майя.

– Как ты себя чувствуешь, дочка? – спросил солдат, что поддерживал ей голову.

– Худо мне, – простонала она. – Ох как худо!

– Вот, хлебни, сразу полегчает. Боль как рукой снимет.

Майя понемногу приходила в себя. Где-то рядом шумела река. Пламя костра освещало две хижины и копья, прислоненные к их стенам, а дальше – сплошной мрак. На куртке бойца, что поддерживал голову Майи, виднелись нашивки тризата.

– Ну что, дочка, а теперь полежи, наберись сил, – сказал тризат.

– Это вы меня вытащили? – спросила Майя.

– Нет, это Джолен исхитрился, – ответил он. – Мы крик твой услыхали, к реке бросились, а он первым успел. Повезло тебе между камнями застрять, а то точно бы унесло.

– Спасибо вам, – пролепетала Майя, пытаясь улыбнуться солдату, на которого указал тризат. – Хорошо, что вы сами не покалечились.

Солдат с улыбкой покачал головой; из ссадины на лбу сочилась кровь.

– Ты как в реке очутилась? Верно, не случайно. Сбежала откуда-то? – хмуро осведомился тризат.

Только теперь Майя все вспомнила: Зан-Кереля, план ночного нападения, переправу терекенальтской армии, свое отчаяние… Она хотела встать, но не смогла удержаться на ногах. Тризат подхватил ее и снова уложил на подстилку.

– Да успокойся ты! Ничего страшного, не ты первая, не ты последняя, – вздохнул он, осекся и пристально взглянул на нее. – Послушай, ты сама в реку бросилась или тебя столкнул кто? Рассказывай, что случилось. Всю правду говори.

– Ты бы с ней полегче, – заметил один из солдат. – Бедняжка и так вон вся дрожит. Может, утром ее расспросишь?

– Послушайте, – воскликнула Майя, схватив тризата за руку, – мне срочно нужно в Раллур! Немедленно!

– Нет, в ночь я тебя не пущу и провожатых не дам, – ответил он. – И не проси. Поспи вот пока, а беды твои до утра подождут.

– Да не мои это беды, а ваши, – всхлипнула Майя. – Послушайте…

– У нее в голове помутилось, – сказал Джолен. – И неудивительно, после такого-то…

– Да послушайте же вы! – настаивала Майя, но мысли у нее путались, а нужных слов она подобрать не могла. – Я реку переплыла, из Субы… король Карнат…

– Дочка, успокойся. Выдумки твоим бедам не помогут…

– Ох, прошу вас, послушайте! Бекланской армии грозит опасность! Тонильданский караул к югу от Раллура…

– Откуда ты знаешь о тонильданском карауле к югу от Раллура? – резко спросил тризат.

Джолен подошел поближе и внимательно поглядел на нее.

– Погоди-ка… – сказал он тризату и обратился к Майе: – Ты из Тонильды?

– Да.

– А где ты там жила?

– Недалеко от Мирзата.

– Вот как… – задумчиво протянул он. – А знаешь там постоялый двор у пристани?

– Знаю, «Тихая гавань». Хозяйку Франли зовут, косоглазая такая.

– То-то я гляжу, лицо у тебя знакомое. По-моему, я тебя там видел. С кем ты была?

– С отчимом моим, Таррином.

– Все в порядке, тризат, – кивнул Джолен. – Таррин мне знаком, и девчонку эту я в Мирзате с ним видел.

– А как же ты здесь оказалась? – удивился тризат.

– Меня маршал Кембри послал… Три дня назад меня в Субу переправили… – Она еще крепче вцепилась ему в запястье. – Я правду говорю, честное слово. Я из Мельвды сбежала и реку переплыла…

– Знаешь, дочка, мы в лиге ниже Мельвды, здесь даже самому умелому пловцу не переплыть.

– Да поймите же, Карнат сегодня ночью через реку переправится вместе со своим войском! До Раллура далеко?

– С четверть лиги будет, – сказал один из солдат. – Ну или чуть побольше.

– Отведите меня в Раллур, к генералу. Я правду говорю, Карнат сегодня в ночь в обход вас пойдет.

– А как зовут этого твоего генерала? Ты должна знать, если тебя маршал Кембри послал…

– Сендекар из Икета.

Все ошеломленно уставились на Майю.

– Тризат, пожалуй, ее надо в Раллур проводить, – промолвил Джолен. – Потому как если она правду говорит, а мы замешкаемся, то потом…

Остальные согласно закивали.

– Только вот идти она не сможет, – нерешительно заметил тризат. – А Вальдерру здесь никто еще не переплывал, глупости все это.

– Тогда понесите меня! – воскликнула Майя.

Сама мысль о пути в Раллур была невыносима, но дело надо было довести до конца, иначе все страдания Майи были напрасны.

Тризат погрузился в размышления.

– Ну что ж, – наконец сказал он. – Носилки мы тебе соорудим, а с раной надо поосторожнее, ты и так много крови потеряла. Джолен, отправляйся-ка ты вперед, предупредишь генерала. – Он повернулся к Майе. – Не передумаешь? Сама напросилась, никто тебя не заставлял.

– Знаю, – кивнула Майя.

Через час в Раллуре генерал Сендекар выслушивал Майин рассказ о том, что король Карнат задумал переправиться через Вальдерру, зайти в обход бекланской армии и разрушить мост через Ольмен. Десять минут спустя Майя потеряла сознание на полуслове, но генерал уже все понял.

В ночь с пятнадцатого на шестнадцатый день месяца азит терекенальтские войска под командованием Карната с помощью двухтысячной армии субанских ополченцев подошли к броду ниже Мельвда-Райна. Здесь река была шире и не такой глубокой, а течение – не столь бурным. Карнат, человек исполинского роста и неимоверной силы, потащил первый канат через Вальдерру, опираясь о дно вилами, но течение дважды сносило его вниз, к западному берегу. Лишь с третьей попытки король пересек реку и обвязал канат вокруг толстого дерева на восточной стороне. После этого солдаты проложили еще несколько канатов и начали переправу.

В авангарде войска выступили четыре сотни терекенальтцев, двести катрийцев и столько же субанцев под командованием Анда-Нокомиса. За два часа они пересекли реку и скрытно направились вверх по течению, к югу от Раллура, чтобы разрушить мост через Ольмен, но столкнулись с двумя тонильданскими ротами. Завязалась ожесточенная битва. Сам король повел бойцов в атаку, однако тонильданцам удалось отстоять мост. Ночное сражение продолжалось, в схватку вступили бекланские войска под командованием Сендекара. На юге терекенальтская армия продолжала переправляться через Вальдерру в соответствии с приказом короля, и поначалу Карнат считал, что ему хватит сил разгромить бекланцев и разрушить мост, однако же вскоре сообразил, что внезапно напасть на противника не удалось, преимущество утрачено, а потому велел Ленкриту остановить переправу и отступить за Вальдерру. Бекланцы уверенно теснили врагов, и королю пришлось оставить занятые позиции у моста, но при этом бекланские войска понесли тяжелые потери. Отряд субанских ополченцев, возглавляемый Анда-Нокомисом, сражался в самой гуще схватки – впоследствии выяснилось, что они не вышли из окружения.

Итак, терекенальтские войска благополучно отступили за Вальдерру без существенных потерь, но среди пропавших без вести был катриец Зан-Керель – перед самым выходом из Мельвды Карнат строго отчитал его за самовольную отлучку, и потому юноша сражался с невероятной отвагой, стараясь искупить свою вину. На следующее утро один из раненых доложил королю, что видел, как в пылу сражения Зан-Керель оскользнулся и упал, но в темноте было невозможно разобрать, ранен он или убит.

Узнав, что противник отступает, Сендекар отдал приказ не преследовать беглецов, довольный тем, что победа досталась бекланцам сравнительно недорогой ценой. На рассвете король последним переправился на западный берег Вальдерры, и терекенальтцы перерубили канаты.

В своем докладе маршалу Кембри генерал Сендекар упомянул, что внезапная атака терекенальтской армии была отбита только благодаря подвигу тонильданской невольницы, Майи с озера Серрелинда, которая, узнав о замыслах противника, без всякой помощи сбежала из Мельвда-Райна, ночью бесстрашно переплыла Вальдерру и предупредила бекланское командование в Раллуре. Генерал Сендекар считал, что об отваге и доблести юной героини необходимо объявить во всеуслышание для поддержания боевого духа в войсках.

Часть III. Серрелинда

53

Сельпиррен покупает цветы

Кебинский торговец Сельпиррен редко приезжал в Беклу; точнее, он посетил столицу всего два раза в жизни – в детстве, с родителями, и потом – в правление Сенда-на-Сэя. Сельпиррен торговал кожей и мехами, однако не брезговал ни перламутровыми ракушками, ни яркими перьями, которые добывали ортельгийские охотники. С недавних пор дела у него шли великолепно: товары пользовались спросом, а подросший старший сын превратился в замечательного помощника. Четыре года назад Сельпиррен овдовел, но женился снова, на смышленой и расторопной женщине, которая заключала сделки не хуже любого мужчины.

Итак, впервые за долгие годы Сельпиррен препоручил дела жене и сыну, а сам отправился в Беклу, развеяться. Чтобы не нести лишних затрат, он решил остановиться у давнего знакомца, Н’Кесита, тоже купца из Кебина, который четыре года назад перебрался в столицу. Н’Кеситу повезло договориться с маршалом Кембри об оптовых поставках кожи в армию – не монополия, но все-таки, – и Сельпиррен регулярно снабжал приятеля товаром, не без выгоды для обеих сторон: бекланские цены были гораздо выше кебинских. В прошлом году Н’Кесит приехал в Кебин по делам и предложил старому другу самому привезти в столицу очередную партию кож.

Как обычно, одним караваном везли свои товары сразу несколько купцов: волы тянули телеги, надсмотрщики вели рабов, а путников сопровождал отряд стражников, для защиты от разбойников (дорогое, но необходимое удовольствие). Само путешествие Сельпиррену не понравилось – он любил удобства и вкусную еду, а придорожные таверны не предоставляли ни того ни другого. Одна из невольниц постоянно рыдала, и добросердечного купца это весьма угнетало.

Впрочем, едва караван вошел в Беклу, к Сельпиррену вернулось прекрасное расположение духа. Торговец восхищенно разглядывал стройные башни с резными балконами, Павлинью стену, окружавшую нижний город, и дворец Баронов на вершине Леопардового холма. За Синими воротами караван встретила шумная толчея нижнего города, и Сельпиррен окончательно приободрился. Ему захотелось размяться, и он не стал брать екжу, нанял носильщика для своих пожитков и пошел по улицам, не обращая внимания ни на прекрасные особняки, ни на Тамарриковые ворота, а с любопытством разглядывая товары, разложенные на прилавках, и наслаждаясь видом покупателей, торговавшихся с лавочниками. Н’Кесит радушно принял друга в своем доме у западной часовой башни и обстоятельно расспросил о семье и о кебинских знакомых. Отужинали они дома, а потом усталый, но довольный Сельпиррен погрузился в крепкий глубокий сон, который не тревожили звуки ночного города.

На следующий день приятели решили прогуляться по городу под ласковыми лучами солнца. Со всех сторон их окружала гомонящая толпа. Они неторопливо прошли по Харджизу к Аистиному холму и улице Каменщиков, а на мостике через Монжу остановились и, облокотившись о парапет, поглядели на сверкающую гладь речки, что огибала башню Сирот, за которой виднелся парк с плакучими ивами над водой.

– В мелекрил торговля удалась? – чуть погодя вежливо осведомился Сельпиррен – дружеское участие в его голосе смешивалось с любопытством опытного дельца.

– Как тебе сказать… – ответил Н’Кесит. – Вот уж три месяца прошло, а я запасы так и не распродал. Нехорошо, когда товар без движения лежит.

– Что ж, повезло нам с тобой, – заметил Сельпиррен. – Кожи не фрукты, в одночасье не испортятся, их всегда можно придержать.

– Да, конечно, – согласился Н’Кесит. – Обычно я не волнуюсь, если к весеннему празднику запасы не распродаю, но в этом году прямо не знаю, что и думать, – того и гляди ограбят, а может, и убьют.

– Ох, об этом даже в Кебине поговаривают… – Сельпиррен сокрушенно покачал головой. – Однако, похоже, беды удалось избежать?

– Сейчас поспокойнее стало, – подтвердил Н’Кесит. – А вот сразу после убийства верховного советника здесь такое творилось! Люди ценности прятали, родных в деревню отправляли – ну, кто мог себе позволить, конечно. Вроде как очередного переворота ждали.

– Ну, до этого ведь не дошло.

– Крэн уберег, хотя грабежей было предостаточно, – вздохнул Н’Кесит. – Поговаривали, что это Леопардами подстроено. А вскоре после убийства Сенчо против Беклы выступил Сантиль-ке-Эркетлис, и на его сторону встал Эллерот из Саркида. Мы боялись, что в городе собрались заговорщики-хельдрилы, хотят устроить мятеж, как восемь лет назад сторонники Форниды. Ох и перепугались же все! Войска к Вальдерре отправили, в городе солдат почти не осталось. Уж как я просил дать мне охрану для складов! Ни одного человека не прислали, представляешь? У меня товара на пятьдесят тысяч мельдов, а всей охраны – один дряхлый сторож. Ну, мы с Малендиком, слугой моим, почти неделю там ночевали, вооружились на всякий случай – меч и кинжал на двоих. Хвала богам, не ограбили. А склад забит наполовину, товар не продан. Ладно, пустое!

Они двинулись дальше по Харджизу, к подножью Аистиного холма, а потом подошли к храмовому кварталу и Тамарриковым воротам. Флейтиль с подмастерьями работал на лесах, завершая статую венценосной Аэрты, а внизу художник раскрашивал на пьедестале рельефные изображения семи благих деяний богини. Сельпиррен мимоходом задумался, сколько налогов, уплаченных в казну, пошло на сусальное золото накидки, на драгоценные камни, украшающие грудь богини, и на серебряные ленты в ее волосах. Трату государственных денег на подобные излишества купец считал расточительством, хотя это наверняка привлекало публику и поощряло торговлю.

– Говорят, в Хальконских горах под началом Сантиля две тысячи человек собрались, – заметил Н’Кесит.

– Пожалуй, вместе с людьми Эллерота столько наберется, – кивнул Сельпиррен. – Но Леопардам это не страшно. Ну, скрывается Сантиль в хальконской глуши, что-то там замышляет… Ему даже Теттит не взять.

– Верно, – согласился Н’Кесит. – Но мятежникам спуску давать нельзя, и Леопарды это хорошо понимают. Из-за этого Кембри даже не стал нападать на Карната в Субе. В Теттит войска отправили, для боевых действий у Вальдерры людей не хватает.

– Кстати, убийц Сенчо нашли? – спросил Сельпиррен.

– Как ни странно, нет. Дело в том, что в верхнем городе в тот вечер собрались сотни гостей, стражники у ворот проверяли их не так дотошно. Разумеется, сразу же после этого все тщательно обыскали, но злоумышленников так и не обнаружили.

– Правда, что его прирезали, когда он свою чернокожую невольницу в лодке бастал? – полюбопытствовал Сельпиррен.

– Чистая правда. Рабыню сразу же увели допрашивать в храм, и больше мы о ней не слышали. Может, вины ее не обнаружили и на всякий случай втихомолку от девчонки избавились. Ходили слухи, что она колдунья. В прошлом году за ней юные щеголи увивались, а как в храм ее забрали, так и пропала она, ни слуху ни духу. А злодеев так и не нашли.

– В Кебине после этого человек десять арестовали, – вздохнул Сельпиррен. – А в Тонильде и северной Йельде – и того больше. Обвиняют их в пособничестве заговорщикам и мятежным хельдрилам.

– Вот-вот, хватают простолюдинов, кто под руку попадется, а знатных мятежников не трогают – для этого войска нужны. Приведут бедняг в столицу, устроят публичную казнь ради устрашения хельдрилов, а потом, глядишь, и полки с Вальдерры подтянутся, разгонят заговорщиков в Хальконе.

Приятели поднялись на Аистиный холм и прошли через Караванный рынок, направляясь к «Зеленой роще» – прославленной столичной таверне, где Н’Кесит решил угостить друга обедом.

– Может, и к лучшему, что от Сенчо избавились, – с опаской произнес Сельпиррен. – Говорят, он ужасным злодеем был.

– Что правда, то правда… Хотя для нас, торговцев, его смерть стала тяжелым ударом. – Н’Кесит с ухмылкой покосился на друга. – Не буду отрицать, он вел себя так, как нам всем хочется, только мы стесняемся. Ты же сам вчера меня о бекланских шернах расспрашивал, говорил, что не прочь с кем-то встретиться.

– Верно, не прочь, – ответил Сельпиррен. – Начальник стражи в Кебине мне рассказывал, что среди них есть редкие красавицы, так вот они…

– Не забывай, что шерна – дорогое удовольствие, – напомнил ему Н’Кесит. – Да и разборчивые они, особенно те, что из верхнего города, – не всякого поклонника привечают. А Сенчо для этого невольниц покупал.

Сельпиррен погрузился в размышления. Девушки привлекали его своей красотой, как цветы или драгоценные украшения, о плотских усладах он задумывался мало – его вполне устраивало издали восхищаться красавицами.

– Значит, у тебя на складе прошлогодний товар залежался? – спросил он приятеля, желая сменить тему. – Может, его на военные нужды приобретут?

– А что толку, если со склада не забирают? Хорошо хоть задаток уже внесли… – Н’Кесит поморщился и пренебрежительно сплюнул в пыль. – Правда, я на большее надеялся. Понимаешь, маршал рассчитывал летнюю кампанию в Субе провести, кожа нужна была на доспехи и обмундирование, да только Карнат первым в наступление пошел, Кембри с Сендекаром чудом успели его атаку отбить и за Вальдерру отбросить. А все потому, что их одна девушка вовремя предупредила, Беклу спасла, да и нас всех тоже.

– Да, в Кебине только об этом и говорят, – кивнул Сельпиррен. – Тонильданка, да? Которая реку переплыла и в последнюю минуту принесла Сендекару весть о переправе терекенальтского войска, верно? Только вот непонятно мне, как эта девушка в Субе оказалась и как замыслы Карната выведала.

– А вот этого никто не знает, – ответил Н’Кесит. – Леопарды про это молчат. У меня знакомый есть, виноторговец, Саргет его зовут… Очень богатый человек, в верхнем городе живет. Так вот, он мне рассказывал, что на празднике у озера Крюк с Сенчо была чернокожая невольница – и вот эта самая девушка, тоже его рабыня. Их обеих увели в храм на допрос, но она исхитрилась сбежать и добралась до Субы.

– Сама, без всякой помощи? Не верю!

– Неизвестно, помог ей кто или нет, но в Субу она попала.

– Наверняка она как-то причастна к убийству, потому и бежала из империи. Может, она в Катрию собиралась или еще куда?

– Ну, поначалу все так и решили. А потом оказалось, что она каким-то образом узнала, где и когда Карнат намерился переправить войско через Вальдерру, под покровом ночи пробралась к берегу и переплыла реку – и вот это настоящее чудо. Вальдерру в том месте никому не переплыть – течение бурное, камни повсюду. Даже солдаты, которые девушку из воды вытащили, сперва решили, что она уртайка, утопиться хотела.

– И как же она реку переплыла?

– Так и переплыла. Успела предупредить Сендекара, поэтому Карнату и не удалось застать его врасплох. Иначе терекенальтские войска в три дня до Беклы бы добрались.

– Может, она сначала и правда хотела из империи сбежать, а потом узнала про замысел Карната и сообразила, что если бекланцев предупредить, то ее щедро наградят.

– И поэтому решила Вальдерру переплыть? Да на это ни за какие деньги никто не согласится! Я в Раллуре три года назад был, товар у уртайских гуртовщиков закупал, вот примерно в это же время, в середине лета. Там река – как кипящий котел, одни буруны.

– А может, терекенальтцы сами ее утопить решили, да только она чудом спаслась?

– Ох, думай что хочешь, только вслух не говори. В Бекле ее боготворят. Один дубильщик мне недавно заявил, что она – сама Леспа, явилась, чтобы империю спасти. Ну, наградили ее, конечно, как же не наградить. Попроси она хоть звезд с неба – и те бы достали.

– А она сама что рассказывает?

– Саргет говорит, она ни слова не промолвила о том, что с ней случилось. Похоже, так мы никогда и не узнаем, что на самом деле произошло.

– Увидеться бы с ней! – вздохнул Сельпиррен. – Вот в Кебине удивились бы…

– Навряд ли случай представится, – ответил Н’Кесит. – Был бы весенний праздник или чествование благой владычицы – тогда другое дело. А сейчас обитатели верхнего города сюда редко заглядывают.

– У нее, наверное, поклонник есть, из Леопардов?

– Нет, говорят, она всем отказывает, хотя от предложений отбою нет. Только она, похоже, замуж не торопится – ей в награду денег дали, особняк в верхнем городе да много еще чего. И солдаты, и командиры за нее горой стоят: еще бы, ведь если бы не она, им бы не поздоровилось, а Карнат бы Беклу захватил.

Следующие несколько дней Сельпиррен часто вспоминал о неведомой тонильданке, которая своим героическим поступком спасла империю. Интересно, какая она из себя? Неужели все, что о ней говорят, – правда? И вообще, что она за человек, какой у нее нрав, есть ли у нее друзья, любит ли она кого-нибудь? Что скрывается за личиной чудесной спасительницы? Почему ее считают воплощением Леспы?

«Вот если бы мы с ней встретились, что бы я ей сказал? – размышлял он как-то поутру, лежа в постели. – А что бы она мне ответила? В конце концов, мне всего сорок лет, еще не старый…»

Он попытался представить себе, как темной ночью тонильданка, от которой зависит судьба империи, борется с ревущей рекой. А если бы он был тем самым солдатом, что вытащил ее на берег, первым сообразил, что она говорит правду, и немедленно отправил ее к Сендекару? Пустые грезы! Сельпиррен вздохнул, выбрался из постели и начал одеваться. Назавтра предстояло возвращение домой.

«Надо бы Н’Кеситу подарок купить, – решил он. – Для хорошего друга ничего не жалко, он меня радушно принял. Эх, вот еще бы тонильданку увидеть! Кебинские знакомые наверняка станут расспрашивать…»

Днем они с Н’Кеситом отправились на склад, поглядеть на товар. Кожевенные склады стояли на холме в нижнем городе, к югу от башни Сель-Долад, вплотную примыкая к западной крепостной стене. В длинных каменных постройках, разделенных на просторные отсеки, держалась сумеречная прохлада; под сводами гулким эхом разносилось хлопанье дверей и визг лебедок, поднимающих ящики с товаром. Сельпиррен позавидовал приятелю: склады в Кебине намного уступали бекланским в прочности и надежности.

– Помещение я арендую, – объяснил Н’Кесит. – Дорого, конечно, но деваться некуда – преуспевающим торговцам приходится марку держать, иначе засмеют или скопидомом обзовут. Сам знаешь, не потратишься – денег не заработаешь.

– А кто хозяин?

– Прежде все это принадлежало верховному советнику – чуть ли не половина нижнего города. Наследников у Сенчо не было, поэтому его имущество отошло храму. Я жрецам предложил склады у них выкупить, да только ответа пока не получил. Так что сейчас аренду плачу благой владычице… уж не знаю, что там храму достается.

Тут подошли каптенармусы белишбанского и лапанского полков, с которыми Н’Кесит договорился о встрече, и началось оживленное обсуждение различных типов кожи, пригодных для сапог, шлемов и обивки щитов. Торговец повел каптенармусов по складу, показывая товары, и Сельпиррен учтиво откланялся, предупредив друга, что вернется домой к ужину.

В благодарность за гостеприимство и за помощь в торговых делах Сельпиррен решил подарить приятелю дорогую золотую вещицу и поэтому отправился к Шельдаду – улице, что вела на запад от Караванного рынка, где находился квартал ювелиров и золотых дел мастеров. При Сельпиррене была крупная сумма денег, но воров он не боялся – улицы хорошо охранялись, одет он был скромно, а покупка произойдет за запертыми дверями в лавке уважаемого торговца, которого Сельпиррену порекомендовали в Кебине.

Он шел по Шельдаду в поисках нужного переулка, как вдруг его внимание привлекла какая-то суматоха у входа на Караванный рынок. Сельпиррен испуганно огляделся – неужели начинается бунт? Или преступников ведут из тюрьмы на работу? (Надо сказать, что Сельпиррен не одобрял любопытства зевак; ему претили люди, провожающие узников издевательскими выкриками и оскорблениями.) Впрочем, шумная толпа вела себя не угрожающе, а восторженно, будто приветствуя возвращение героя или чествуя новобрачных. Мимо Сельпиррена побежали прохожие, радостно окликая друг друга. Он не выдержал и бросился следом.

– В чем дело? – задыхаясь, обратился он к какой-то старухе. – Что происходит, бабушка?

Она повернула к нему морщинистое лицо, беззубо улыбнулась и что-то невнятно прошамкала. «… Линда» – с трудом разобрал Сельпиррен и в совершенном недоумении протолкнулся в ворота рынка. Там, на усыпанной песком площадке, он заозирался по сторонам, но за головами людей ничего не увидел. Внезапно он сообразил, что стоит рядом с бронзовыми весами Флейтиля – теми самыми, на которых можно взвесить груженую воловью упряжку, – и мигом, не хуже уличного мальчишки, вскарабкался на постамент. Рыночный смотритель в зеленой форме грозно прикрикнул на него, но Сельпиррен оставил это без внимания и всмотрелся в толпу.

По рынку катила екжа, которую везли два солдата бекланского полка в алых мундирах с серебряными кантами и вышитыми на груди леопардами. Сама повозка больше походила на небесную колесницу, невесомо плывущую над землей, будто пузырек по воде. Дверцы, подножки и навес екжи, сделанные из золотой филиграни, напоминали кружевную паутину, сверкающую под осенним солнцем. Спицы колес, выкрашенные попеременно алым и синим, вращаясь, производили впечатление пурпурных дисков. Навес украшали длинные золотистые перья, то ли орлиные, то ли кайнатовые. Впрочем, Сельпиррен не стал их рассматривать – глаза его с настойчивостью стрелки компаса устремились к сидящей в екже девушке.

От ее прелести захватывало дух; Сельпиррен прежде не подозревал, что на свете существует такая красота, и глядел на девушку с изумленным восхищением ребенка, который впервые увидел алого колибри, разноцветные фонарики на ярмарке или лунный свет на воде. Внезапно торговец задрожал от восторга, сообразив, что перед ним – та самая тонильданка, спасительница Беклы!

Ее красота ослепляла, будто пламя костра, в котором тут же дотла сгорели все воспоминания о девушках, прежде виденных Сельпирреном. Он трясущимися пальцами вцепился в бронзовые весы. Чем ближе подъезжала повозка, тем больше торговцу виделось сияние, окружавшее тонильданку, будто облачко золотистой пыльцы, пронзенное яркими лучами солнца. Вся она казалась золотистой; таинственно мерцало золото волос, сверкали обнаженные плечи и руки; ступни в золотых сандалиях опирались на подножку, словно две бабочки с распростертыми крыльями, которые готовы в любой миг взлететь к небесам, кружа в замысловатом танце. Девушка сидела, чуть наклонившись вперед, небрежно держась за поручень изящными, тонкими пальцами; в ней чувствовалась затаенная быстрота и легкость, как будто переполнявшие ее жизненные силы вот-вот сорвут ее с места и она невесомой стрекозой стремительно пронесется над рынком.

Больше всего Сельпиррена поразило ее изящество. Слушая рассказы Н’Кесита, он представлял себе крепкую, сильную крестьянку или даже могучую воительницу, привыкшую к невзгодам и тяготам походной жизни. Девушка не была ни худенькой, ни хрупкой, но в ней сквозило мягкое, почти детское простодушие и какая-то невинная чувственность, лукавство уличного воришки, стащившего пирог с прилавка. Она, смущенно улыбаясь, глядела на толпу со странным, чуть ли не испуганным выражением, будто не знала, как ответить на такой восторженный прием. Вот она повернула голову, и Сельпиррен растрогался до глубины души, заметив блеск слез в огромных синих глазах.

«Тут кто хочешь расплачется», – подумал торговец. Екжа медленно ползла по рыночной площади. Вокруг толпились люди – носильщики, рабы, зеваки, нищие, попрошайки, уличные торговцы, прохожие и чужеземцы в ортельгийских, белишбанских и йельдашейских нарядах. Со всех сторон неслись восхищенные восклицания.

– Да благословят тебя боги, деточка! – выкрикнула коренастая рыночная торговка и приветственно замахала широкой натруженной ладонью.

Красавица ласково махнула ей в ответ и наклонилась к бекланскому тризату, который благоговейным жестом предлагал ей свой меч.

– Да здравствует Серрелинда! – закричали откуда-то с крыши.

– Серрелинда! Хвала Серрелинде! – раздалось со всех сторон.

Повозка замерла посреди толпы, как лодка, выброшенная волной на отмель.

– Проходите! Осторожнее! – с привычными улыбками просили солдаты в упряжке, утирая вспотевшие лбы. – Да пропустите же! Дайте дорогу нашей сайет! Нам ее домой надо доставить в целости и сохранности!

– Я ей свой дом отдам! – выкрикнул парень в кожаном фартуке, взмахнув ножкой стула, – похоже, подмастерье, выскочивший из плотницкой мастерской.

– И я тоже! – завопил рыжеволосый юноша, судя по ливрейной одежде – из прислуги Дераккона.

Под шквалом восторженных напутствий красавица улыбнулась, беспомощно развела руками и безмолвно покачала головой, умоляя людей расступиться. Только сейчас Сельпиррен заметил, что одета она в короткое платье белого шелка, присобранное на талии золотым поясом. У выреза было приколото единственное украшение – золотая брошь в форме леопарда с кувшинкой в лапах. Когда девушка ухватилась за поручень и, привстав, обратилась к солдатам-носильщикам, Сельпиррен заметил у самого ее колена длинный багровый шрам. Похоже, она и не пыталась его скрыть – так боец гордится следами ран, полученных в сражении с врагом. Сельпиррен смотрел на нее с тем же благоговением, с каким взирал на священные представления Флелы, и если бы мог подыскать слова, то заявил бы, что человечество, должно быть, не окончательно погрязло в пороках и беззаконии, если способно породить таких, как эта девушка.

Восторг и восхищение, охватившие Сельпиррена, требовали немедленного выхода. Соскочив с постамента, он стремглав перебежал через рыночную площадь на улицу Оружейников, ведущую к Павлиньим воротам, где у подножья холма сидела старая торговка цветами, окруженная кадками со своим товаром – пятнистыми лилиями на высоких стеблях, пышными розами и алыми плетями трепсиса, благоуханной планеллой, нежными гедоннами и роскошными желтыми, синими и белыми ирисами.

– Мне вот этих! И этих! И еще вон тех! – нетерпеливо вскричал Сельпиррен, вытаскивая цветы из кадок. – Скорее!

Екжа неуклонно катилась по рыночной площади к выходу.

– Погодите-ка! – растерянно промолвила старуха. – Я считать не успеваю – за лилии двадцать мельдов, за розы – пятнадцать, а планелла, значит, будет по…

Сельпиррен выхватил из-за пояса кошель с деньгами, сунул пять двадцатимельдовых монет в скрюченную ладонь старухи, сгреб мокрые благоуханные цветы в охапку и обернулся. Носильщики как раз подвезли екжу к подножью холма. Торговец ринулся вперед, схватился за оглоблю и взглянул красавице в лицо. Мир вокруг исчез, остался только Сельпиррен – и она.

– Сайет, окажите мне великую честь, – запинаясь, начал он, протягивая ей цветы. – Я знаю, их прелесть меркнет рядом с вашей красотой, но умоляю, примите их в дар. Я до конца жизни вас не забуду… – Он осекся и замер в нерешительности.

Синие глаза удивленно распахнулись, ресницы испуганно вздрогнули, а потом девушка с благодарной улыбкой приняла цветы у него из рук. Капли воды блестели на золотистой коже, платье промокло насквозь, но красавица словно бы этого не замечала. Она на миг отвернулась, положила огромный букет на сиденье, склонилась к Сельпиррену и, взяв его лицо в ладони, поцеловала в губы.

– Я вас тоже не забуду, – промолвила она.

Колесо екжи прокатилось по его ноге. К счастью, повозка была легкой, но торговец коротко вскрикнул – не столько от боли, сколько от неожиданности. Девушка повернула голову и приветливо помахала ему.

Сельпиррен больше никогда не встречался с Серрелиндой, но слово сдержал – он помнил о ней всю свою жизнь. Конечно же, Н’Кесит получил не самый роскошный подарок, но ведь сам знак внимания куда дороже. Вот на следующий год, может быть…

54

Безбедное житье

Солдаты-носильщики всегда отказывались брать с нее плату, но Майя чуть ли не насильно вручала им деньги – для нее, хозяйки роскошного особняка на северном берегу озера Крюк, теперь это было пустяковой суммой. Бекланский гарнизон предоставлял носильщиков всякий раз, когда Майя выходила в нижний город, – обычный возчик или слуга-невольник не смогли бы уберечь ее от неумеренных восторгов горожан. Впрочем, за Павлиньи ворота Майя выезжала редко – ее пугали бурные проявления народной любви. С почитателями она держала себя приветливо и кротко, как от нее и ожидалось, но возвращалась домой неимоверно усталой и с каким-то головокружительным чувством, будто ей, чудесным образом вознесенной на недосягаемую вершину, никогда уже не вернуться в родной и знакомый мир.

Почти месяц после переправы через Вальдерру Майя была прикована к постели – давали себя знать потеря крови и крайнее истощение сил – и даже не подозревала, что весть о ее подвиге разнеслась по всему войску и по всей империи. Рана в бедре болела так, что Майя боялась шевельнуться – малейшее движение причиняло мучительные страдания. Она цеплялась за жизнь лишь потому, что помнила слова Сендекара: кровопролитие удалось предотвратить, тонильданские караулы спасены. Командир тонильданского отряда, суровый воин, на цыпочках приблизился к постели Майи и бессвязно забормотал слова благодарности. Майя слушала его в забытьи, почти не понимая, что ей говорят. Глубокую рану на бедре скрепили скобами, которые Майя постоянно пыталась отодрать.

Как только ей стало легче, ее увезли из гарнизона в Раллуре и тайно, под покровом ночи доставили в Беклу. Генералу объяснили, что Майя еще слишком слаба и не выдержит торжественного приема, который непременно устроят ей жители столицы; вдобавок Сендекар, потомственный йельдашейский военный, не связанный тесными узами с режимом Леопардов, прекрасно понимал, что в верхнем городе у Майи есть враги.

Путь из Раллура занял пять дней. Прибыв в Беклу, Майя с радостным изумлением узнала, что жить она будет в роскошном особняке, а прислуживать ей будут Огма и старый Джарвиль, бывший привратник Сенчо. Хромоножка Огма, которая со страхом ожидала, что ее продадут на невольничьем рынке, тоже обрадовалась неожиданному повороту судьбы (на самом деле все это устроил Эльвер-ка-Виррион) и так заботливо ухаживала за своей новой хозяйкой, что Майя быстро пошла на поправку.

Как ни странно, Неннонира и Сессендриса, сайет Кембри, нисколько не завидовали неожиданному успеху Майи и по-прежнему относились к ней с искренним теплом и участием. В бытность невольницей верховного советника Майя считала (как, например, на пиршестве у Саргета), что Неннонира выказывает ей расположение лишь для того, чтобы завоевать внимание Леопардов, привечая их любимицу. То же самое она думала о Сессендрисе в день пиршества у Эльвер-ка-Вирриона, когда впервые повстречалась с Байуб-Оталем. Однако же события, произошедшие по возвращении Майи в Беклу, показали, что она была неправа – возможно, из-за излишней недоверчивости и подозрительности Оккулы.

Однажды теплым летним вечером, дней через десять после возвращения в столицу, Майя сидела у окна в гостиной, смотрела на журавлей, бродивших по берегу озера Крюк, и слушала киннариста, которого прислал Фордиль, – возможность платить за подобные развлечения доставляла ей огромное удовольствие. В дверях появилась Огма и объявила, что пожаловала нежданная гостья – Сессендриса. Поначалу Майя встретила ее настороженно, но через несколько минут поняла, что маршальская сайет пришла с добрыми намерениями. Они обсудили животрепещущие столичные новости – убийство Сенчо, Майину переправу через Вальдерру, пленение предателя Байуб-Оталя, – но Майя не стала ничего рассказывать ни о выпавших ей испытаниях, ни о побеге в Урту с субанцами, ни о схватке у брода. Закат догорал, в сгущающихся сумерках по небу протянулись бледно-розовые и лиловые полосы, отраженные в зеркальной глади озера. Огма принесла орехи серрардо и кувшин йельдашейского вина; Майя, сидя у окна, молчала, понимая, что Сессендриса сама объяснит причину своего неожиданного визита.

– Ах, Майя Серрелинда, спасительница Беклы, тонильданская героиня! – с улыбкой вздохнула Сессендриса, откидываясь на спинку резного кресла и поднося к губам кубок. – Какие еще подвиги ты собираешься совершить?

– Да мне как-то не до подвигов, – ответила Майя. – Все как будто во сне случилось. Рана на ноге заживает потихоньку…

– А кто тебя навещает? – спросила Сессендриса.

В невинном вопросе сквозила странная озабоченность, и Майя удивленно взглянула на гостью.

– У-Саргет заходил, – ответила она. – Он самым первым ко мне пришел, а потом Шенд-Ладор с приятелями были, и Неннонира… Только я устаю быстро, поэтому гостей редко принимаю. Вчера Эвд-Экахлон хотел навестить, но я ему отказала – сил не было.

– Маршал у тебя был?

– Нет.

– А благая владычица?

– Тоже нет…

Сессендриса удивленно вскинула бровь.

– Ну а что такого? Важные господа сами по гостям не ходят, – поспешно добавила Майя. – Если понадобится, они сами за мной пришлют, только я пока на ногах не стою, так что ничего странного тут нет.

– Может быть… – задумчиво промолвила Сессендриса. – Но ведь Дераккон тебя навестил, хотя вы с ним и не знакомы.

– Ой, правда! – смущенно воскликнула Майя и залилась румянцем. – Он мне адамантовое ожерелье подарил, вот, взгляните… Сказал, что пришел поблагодарить меня от имени города и всей империи и что… Ну, не важно, что он там сказал, но я его слов никогда не забуду. Красиво так говорил, прочувствованно… Конечно, он же верховный барон, ему положено. Верно, мы с ним прежде не встречались, но, по-моему, он настоящий повелитель.

Сессендриса пожала плечами и погрузилась в размышления.

– Между прочим, у меня могут быть неприятности из-за того, что я тебя навестила, – наконец сказала она. – Хорошая сайет никогда не подает виду, что ей известно. Давай и мы с тобой притворимся, что ничего не знаем. Вот, например, скажи мне, кто придумал, что тебе надо у Байуб-Оталя помощи просить, а потом ночью тайком сбежать в Урту?

– Помощи? У Байуб-Оталя? – ошеломленно пролепетала Майя.

– Ты думала, я не знаю? А кто начальника стражи у Лилейных ворот предупредил, чтобы вас среди ночи выпустили из города? Маршал сам меня послал. Ох, Майя, ты совсем еще ребенок. Ничего-то ты не понимаешь. Послушай, сейчас тобой восхищаются все жители империи, от Беклы до Палтеша. Все знают, какой подвиг ты совершила, ради тебя на все готовы, луну с неба достанут, если пожелаешь. Народ за тебя горой стоит. Я же тоже родом из простых, отец у меня пекарем был, в Саркиде. Я тебе благодарна до глубины души… А ты никогда не задумывалась, что есть в Бекле и те, кто тебе зла желает?

Майя совершенно ничего не понимала, но слова Сессендрисы ее задели.

– Мне про такое думать ни к чему, – обиженно заявила она.

– Да послушай же меня! – воскликнула Сессендриса, в отчаянии покусывая губы. – Вот представь себе, молоденькую девушку посылают на верную смерть, а она не только успешно выполняет невозможное поручение, но и спасает армию и страну. За это Леопарды осыпают ее всевозможными благами – и особняк дают, и деньги, и слуг, и охрану, – потому что прекрасно понимают, в чем ее заслуга. А еще потому, что, не сделай они этого, войска бы против них восстали. Эту девушку навещает сам верховный барон, самый знатный человек в Бекле. А те, кто все это задумал, к ней не приходят. Как думаешь, почему?

– Почему маршал ко мне не пришел? Так он же занят – и война, и мятежники в Хальконе, барон это, как его там… Сантиль… А еще…

– Майя, у меня времени почти не осталось – никто не знает, что я к тебе пошла, меня вот-вот хватятся, – перебила ее Сессендриса. – Напоследок я тебе еще один вопрос задам. Сколько лет властвует благая владычица?

– Ну, четыре года, кажется… – нерешительно протянула Майя.

– А как долго властвует Форнида?

– Ой, не знаю… Два раза по четыре года? А мне-то какая разница?

– Большая, – со вздохом ответила Сессендриса. – В будущий мелекрил ее второй срок подойдет к концу. Ей сейчас тридцать четыре или тридцать пять – возраст для благой владычицы совсем неподходящий. Недавно меня маршал в нижний город по делам послал, я услышала, как два носильщика между собой говорили, мол, Серрелинду надо благой владычицей выбрать – ей боги благоволят, глядишь, и нам перепадет.

– Ну какая из меня благая владычица? – рассмеялась Майя. – Все знают, что я наложница…

– А это не имеет значения. Благая владычица – не обязательно девственница. Простые люди тебя обожают, а среди Леопардов есть те, кто хочет от Кембри избавиться, его место занять. Вот они случаем и воспользуются. Пока ты невольницей была, врагов у тебя не было. А теперь появились. Так уж мир устроен. Запомни только, что я тебе не враг, потому и пришла тебя предупредить.

– Маршал Кембри мне зла не желает, – возразила Майя. – Он же сам мне свободу обещал и щедрые дары – вот и сдержал слово, верно?

– Еще бы ему слово не сдержать! Сендекар о твоем подвиге во всеуслышание объявил, войска на твою защиту встанут. Конечно, маршал к тебе лично с приязнью относится, но теперь ты – героиня, о тебе всем известно, поэтому благая владычица считает тебя своей соперницей, чувствует, что недолго ей осталось властвовать. А если Форнида кого возненавидит, то в сущую ведьму превращается. Она и Беклу дотла сожжет, и страну Карнату отдаст, лишь бы власть из своих рук не выпускать. Ей все равно…

– Нет, не может этого быть! – воскликнула Майя. – С чего бы благой владычице меня ненавидеть? Я ей зла не желаю, ее место занять не хочу…

– Ты – юная красавица и народная любимица. Раньше перед Форнидой преклонялись, а теперь – перед тобой. А ей это как нож в сердце. Если она узнает, что и Кембри тебе благоволит – а ему придется выказать тебе расположение, народ этого требует, – то Форниде удержу не будет. Как услышит она, что тебя хотят избрать благой владычицей…

– Ну, тогда я уеду… куда-нибудь подальше от Беклы.

– А вот этого делать не стоит – все решат, что ты что-то задумала. Помнишь, что с Энка-Мардетом случилось? Вот и тебе такая участь грозит. Нет, лучше оставайся в Бекле, но веди себя тихо и скромно, не слушай ничьих советов. Все, мне пора. Я и так у тебя задержалась. Спокойной ночи, красавица Майя! Да хранит тебя Леспа! Вели Огме и привратнику никому не говорить, что я приходила – кроме них, меня никто не видел.

После ухода Сессендрисы Огма внесла светильники, а Майя взяла рукоделие и попросила служанку посидеть с ней. Огма, которая никогда из Беклы не уезжала, старалась развеселить хозяйку разговорами о том о сем. Майя помогла ей вдеть нитку в игольное ушко – бедняжка была подслеповата – и задумалась над предупреждением Сессендрисы. Огма, завидев Майину рассеянность, решила, что хозяйка устала, и предложила ей ложиться спать. Заботливые слова служанки напомнили Майе о том, что давно ее мучило.

– Огма, а что с Оккулой случилось? Ты что-нибудь о ней слыхала?

Хромоножка замерла на пороге:

– Нет, госпожа Майя, я ничего про нее не знаю. Говорят, ее в храм увели, как верховного советника убили.

– А где она сейчас? У благой владычицы?

– Ох, что вы такое говорите?! – встревоженно воскликнула служанка. – Ежели она к благой владычице попала, то, считай, пропала.

Майя недоуменно уставилась на нее.

– Разве вы не знаете, госпожа? Благая владычица жалости не ведает…

– А почему же ей тогда поклоняются? – спросила Майя, подумав об Ашактисе.

– Это ее сородичи, палтешцы, ей поклоняются, да и то не все. А тех, кто ей не по нраву, она… Ну, говорят, пропадают они без вести.

Майя с огорчением сообразила, что только сейчас вспомнила о подруге – сказывались перенесенные тяготы. Ее мучила боль ран и опасения, что на теле останутся уродливые шрамы в тех местах, где камни рассекли плоть. Спала Майя плохо, ее постоянно преследовали кошмары: пламя в ночи, ревущая река, тонильданский паренек Спельтон, стонущий на залитой кровью земле. Измученный разум терзали жестокие изменчивые видения, обволакивали Майю невидимой прочной сетью: то перед глазами плясали языки пламени, нашептывали: «Шагре, шагре» – и не согревали; то вода превращалась в зыбкую лестницу, но не давала опоры; то Майя боролась с бурным течением, а из речных глубин всплывал призрак убитого солдата и, рыдая кровавыми слезами, покрывал ледяными поцелуями ее тело. Однажды в полнолуние, устав лежать без сна, она решила поплавать в озере Крюк – прыгнула в Монжу, доплыла до Сияющей заводи, а потом нагишом вернулась домой через парк, к неимоверному удивлению стражника из лапанского полка. (Наутро Майя отправила к нему Огму, вернуть накидку, и по столице поползли новые восторженные рассказы о Серрелинде.)

Впрочем, Майины заботы не сводились к одному беспокойству о здоровье. Больше всего ее тревожило отсутствие вестей о Зан-Кереле. Она постоянно вспоминала краткие часы, проведенные вместе с ним, трапезу за королевским столом, выбор кинжала и звук шагов, исчезающий в лунной ночи. Она безумно тосковала по Зан-Керелю. Где он? Что с ним? Уцелел ли он в битве? Наверняка Майя спасла ему жизнь! Для нее это значило больше, чем спасение всей империи, армии и тонильданского караула. Сендекар рассказал ей, что терекенальтские войска отступили без больших потерь. Король Карнат уцелел, наверняка и среди его приближенных никого не убили. Майя представляла, как ее возлюбленный помогает королю переправляться через Вальдерру, как перерубает канаты и допрашивает пленных бекланских солдат, как отвозит королевские приказы в Кериль-Катрию. Разумеется, за отвагу, проявленную в битве с врагом, король его щедро наградил, повысил в звании и все такое… (Майя не знала, какие награды полагаются в таких случаях и полагаются ли вообще.) Ее не покидала уверенность, что Зан-Керель все время помнит о своей любимой, так же как и она ни на миг не забывала о нем.

Однако Майя не понимала того, на что немедленно указали бы и Оккула, и Неннонира, если бы услыхали ее рассказ. Известие о ее подвиге разнеслось по всей империи; наверняка об этом знали в Субе, Катрии и Терекенальте, только называли это не подвигом, а предательством. Если Зан-Керель все еще находился в свите короля, то проклинал бы и Майю, и самого себя – и ни словом бы не обмолвился об их связи, потому что под угрозой оказалась бы его жизнь. И тем не менее, если бы кто-нибудь взял на себя труд объяснить все это Майе, она бы, конечно, расстроилась, но продолжала бы считать, что любовь Зан-Кереля по-прежнему непоколебима.

Итак, она беспрестанно думала о нем и любила его все больше. Почему так получилось? Как это возможно? Среди ее многочисленных и настойчивых поклонников были и знатные господа, и богачи, обожавшие ее и готовые осыпать щедрыми дарами, а с Зан-Керелем она провела всего часа четыре, не больше. В чем же дело? Ответ напрашивался один – Зан-Керель искренне ценил и уважал ее как женщину. Даже Эльвер-ка-Виррион, с его изысканными манерами, так себя не вел. С Зан-Керелем Майя была не рабыней, а загадочной красавицей с золотистыми кувшинками из субанской сказки. «Он хотел на мне жениться, – шептала она, плывя по глади озера, залитой лунным светом. – Он просил меня выйти за него замуж…»

Нет, дело было не только в его желании жениться на Майе – этого хотели многие. Любовь Зан-Кереля превратила убогую субанскую хижину в роскошный неприступный дворец, в заколдованный остров, где любовникам не страшны были ни бури, ни невзгоды. Эта любовь позволила Майе совершить чудо, придала сил, помогла спасти тысячи жизней. Как ни удивительно, но именно так и полагала Майя. Она таила в себе любовь, как крохотное семя, которое обязательно прорастет и превратится в могучее дерево с раскидистой кроной, как только упадет на благодатную почву. В отсутствие возлюбленного Майя страдала и томилась ожиданием.

Обещанное счастье было так близко, словно драгоценный камень в дорожной пыли, – наклонись, протяни руку, вот оно! Майя наслаждалась им всего несколько часов, а потом своим поступком отринула его, выбросила, словно швырнула одежду в бурную реку. «Майя, это только начало… в Бекле мы с тобой снова встретимся…» – вспомнила она обещание Зан-Кереля. А ведь можно было ничего не делать и терпеливо дожидаться обещанной встречи…

Почему же тогда она решилась на отчаянный поступок? Нет, не ради славы, роскоши и богатства – она бы все это отдала, лишь бы еще раз обнять Зан-Кереля, пусть даже и посреди субанской нищеты. Нет, она пошла на это из чисто женского сострадания – ради Гехты и ее родных, ради юного Спельтона у брода, ради тонильданского отряда в карауле близ Раллура. И ради самого Зан-Кереля – глупенький, собирался для нее двадцать бекланцев убить! Как будто ей это надо! Нет, она ему жизнь спасла – ну и всем остальным, конечно. Он, наверное, расстроился, из-за того что она их замыслы порушила, но Майя его быстро успокоит и в чувство приведет, дайте только срок – часок-другой, день или неделю, месяц или год… да всю оставшуюся жизнь. Только с Зан-Керелем она будет счастлива, с ним, с любимым, а не с расфуфыренным щеголем Эльвер-ка-Виррионом.

Когда Шенд-Ладор с друзьями пришли навестить Майю, она расспросила их о терекенальтских пленниках, захваченных в бою, однако ничего нового узнать не удалось. Сендекар еще в Раллуре рассказал ей, что в плен взяли человек семьдесят – субанцев, катрийцев и терекенальтцев. Среди них оказался и Байуб-Оталь, проклятый предатель. Всех пленников под охраной отправили в крепость Дарай-Палтеш, дожидаться маршальского приговора.

– За многих выкуп дадут, – объяснил Майе Шенд-Ладор. – А еще пленников можно обменять на тех бекланцев, кто к терекенальтцам в плен попал. Вот разберется маршал с Эркетлисом и за них возьмется.

– Но ведь Анда-Но… то есть Байуб-Оталь – сын верховного барона Урты. Неужели уртайцы за него не вступятся?

– Как же им за него вступиться? – рассмеялся Шенд-Ладор. – Он сговорился с врагом, пошел воевать против империи. Так что ему смерти не избежать – выведут на Караванный рынок и казнят на глазах у всего народа. Но сначала надо в Хальконе смутьянов истребить.

Имен остальных пленников не знал никто – ни Саргет, ни Неннонира. Дераккона Майя расспрашивать не осмелилась, а о своей любви к Зан-Керелю никому не рассказывала.

Пока Майя выздоравливала, основным источником новостей стала Огма: служанка дотошно расспрашивала коробейников, что приносили товары в особняк, и прислушивалась к разговорам на рынке в нижнем городе, куда ходила за свежими овощами и фруктами. Однажды она вернулась домой в невероятном возбуждении и, не выпуская из рук тяжелую корзину, торопливо прохромала к Майиному ложу у окна.

– Ох, госпожа, я вышла овощей купить, у нас брильоны кончились, и фасоль тоже, а еще фруктов я взяла побольше, чтоб было… Вы же мне деньги дали; хвала богам, безбедно живем, как при верховном советнике… Так вот, я торгуюсь, а тут глянь – приятельница моя подходит, мы с ней в лавках часто встречаемся, она замужем за тонильданцем, он откуда-то из-под Теттита, с востока, но они уже много лет в Бекле живут… И она мне говорит…

Майя встала, с нарочитой рассеянностью подошла к окну и задернула шторы – полуденное солнце припекало. Явное невнимание хозяйки подстегнуло рассказ Огмы.

– А знакомцы ее мужа, из Теттита, в Беклу часто приезжают, стекло покупать – он у нее стеклодув отменный, на всю империю славится. Вот они приехали и приятельнице моей рассказали, отчего барон Эркетлис на Беклу войной пошел.

– Когда это он на Беклу войной пошел? – удивилась Майя. – Он же в Хальконе скрывается? И войска у него нет.

– Ну да, ваша правда. Только вот знаете, из-за чего он бунтует?

Майя промолчала.

– А все потому, что есть на земле справедливость, – нравоучительно произнесла Огма. – От божьей кары никому не уйти. Злодей этот… ну, я вас с госпожой Оккулой не виню, вы же тоже невольницы, он вас заставлял… и всех нас заставлял, и госпожу Дифну…

– Да о чем ты?! – нетерпеливо спросила Майя.

– О госпоже Мильвасене, – прошептала Огма, загадочно округлив глаза.

– О Мильвасене?

– Верховный советник ее обманом в неволю взял, про это все знают. Хотел перед остальными похваляться, что у него знатная госпожа в рабынях, вот и уговорил маршала послать солдат, чтобы родню госпожи Мильвасены убили, а сам над ней задумал надругаться. Вы тогда с госпожой Оккулой уехали на пир к господину Эльвер-ка-Вирриону, а я же дома была, видела, как госпожу Мильвасену привезли. Тризат очень сокрушался, ну да ничего не поделаешь, раз приказано, надо исполнять. А Теревинфия мне строго-настрого наказала ни слова никому не говорить, пригрозила, что выпорет…

– Ну и при чем тут Мильвасена?

– Так вот верховный советник на себя тем смерть и накликал, – провозгласила Огма, воздев костлявый палец к потолку. – Моя приятельница с рынка все про это от мужниных друзей и вызнала. Госпожу Мильвасену сулили в жены барону Сантиль-ке-Эркетлису, а потому…

– О великий Крэн! – воскликнула Майя. – Не может быть! Мильвасена об этом ни разу не обмолвилась ни мне, ни Оккуле.

– Она же вообще неразговорчивая была, госпожа Майя, сами понимаете. Вот, значит, барон Эркетлис по всей Тонильде и Халькону объявил, что поэтому и пойдет войной на Беклу. Говорят, они свадьбу собирались играть, после мелекрила, только барона Энка-Мардета убили и всю семью его тоже, а дочь баронская пропала. А теперь барон Сантиль-ке-Эркетлис заявляет, что верховного советника по его приказу зарезали, вроде как из мести за убийство Энка-Мардета и за надругательство над госпожой Мильвасеной.

Майя присела у окна и задумалась.

– Вот я и говорю, госпожа Майя, что боги – они все сверху видят, ничего не пропускают…

– А где сейчас Мильвасена? – спросила Майя. – Я слыхала, что после убийства Сенчо Эльвер-ка-Виррион ее к себе забрал, хотя по закону ей положено было в храм. Благая владычица из-за этого гневалась.

– Так она и сейчас с господином Эльвер-ка-Виррионом, – сказала Огма. – Он ее никому не отдаст. Но это еще не все новости… – многозначительно заявила она.

– Рассказывай скорее, не томи, – велела Майя.

– А еще говорят, что благая владычица хотела госпожу Мильвасену обратно в Халькон отправить, так маршалу Кембри и сказала, мол, хватит с нас неприятностей, пошли девчонку домой, и дело с концом. Только госпожа Мильвасена заупрямилась и никуда ехать не захотела, а благая владычица сказала, что раз она храмовое имущество, то есть рабыня безвольная, то должна делать как велено. А господин Эльвер-ка-Виррион воспротивился и сказал, что ее в неволю обманом взяли, так что никакая она не рабыня. Тогда благая владычица осерчала и велела маршалу разобраться, только маршал сказал, что у него других дел много и что вообще барон Сантиль ее назад не примет, потому как порченая она… ну, вы и сами знаете. Так что, госпожа Майя, тут все…

– Значит, Мильвасена у Эльвер-ка-Вирриона живет?

– Ага, – кивнула Огма. – А господин Эльвер-ка-Виррион собирает войско, хочет в Халькон отправиться и разогнать мятежников. А госпожа Мильвасена говорит, что господин Эльвер-ка-Виррион ей очень помог и что она хочет в Бекле остаться.

Майя отправила Огму готовить ужин и погрузилась в размышления. Что же все это значит? Еще недавно она бы сгорала от ревности и обиды на Эльвер-ка-Вирриона. «Ты чудо как хороша… с тобой никто не сравнится…» Однако сейчас Майя не испытывала ни досады, ни разочарования. Эльвер-ка-Виррион ей не нужен. Пусть он однажды ею насладился – она тоже получила удовольствие, ну и что с того? Он был единственным сыном и наследником маршала Кембри, а она стала самой прославленной женщиной в империи, вот и все. Да, с ним приятно в постели, но ощущения чуда не возникает. Вот Мильвасена ему подходит, а Майе он и даром не нужен. Ей нужен только Зан-Керель, любимый, единственный!

Сейчас к ней пришло богатство, слава и успех, о чем Майя прежде даже не мечтала. И вот теперь ее предупредили, что у нее появились и враги… Но это еще как посмотреть. Да, она предала любимого, но ее предательство спасло тысячи жизней. И Байуб-Оталю она отомстила за оскорбление, только сейчас ей почему-то было его жалко. Ох, как все запутано!

Вот бы рассказать все Нассенде! Майе вспомнился старый лекарь, его добрый, проницательный взгляд из-под кустистых бровей, вонючее одеяние из рыбьей кожи… Он умел слушать, а советы давал такие умные, что сама она никогда бы до них не додумалась.

– Ох, поговорить бы с Нассендой, – вздохнула Майя. – Он бы мне все разъяснил, подсказал бы, что делать. Только теперь мне с ним больше не свидеться… А как же Зан-Керель?! Неужели я его тоже больше никогда не увижу?! – Она всхлипнула и разрыдалась.

Выплакавшись, Майя почувствовала себя лучше. В гости к ней пришла Неннонира, и девушки поужинали вместе, а потом Майя с гордостью показала ей свое новое, богато обставленное жилье.

Неннонира рассказала ей о предстоящем походе в Халькон.

– Из-за тебя в городе никого не останется, – лукаво улыбнулась она и с притворной укоризной покачала головой. – Город-то ты спасла, а вот шернам от тебя одни убытки: все поклонники помчатся копьями и мечами махать.

– Даже знатные господа из верхнего города? – удивилась Майя. – Кто же их заставит? Не прикажешь ведь…

– Понимаешь, Кембри их убедил, что священный долг каждого – сохранить безопасность империи. – Неннонира понизила голос, чтобы Огма не услышала. – По-моему, он чего-то опасается. Его недавно Гелателиса развлекала… Ты ее не знаешь? Очень милая девушка, тебе понравится. Так вот, она потом рассказывала, что он сам на себя не похож.

– Так маршал же собирался у Вальдерры военную кампанию начать? Неужто передумал?

– Похоже, что так, – ответила Неннонира. – Да, прежде он хотел первым напасть на Субу и разгромить Карната на его территории – летняя кампания, быстрая победа, полководцу честь и хвала. Только Сенчо убили, и все изменилось. В Хальконе вот-вот мятеж вспыхнет, так что Кембри войска нужны, чтобы бунта не допустить. У Вальдерры остался один Сендекар, ему только-только людей хватает, чтобы возможные нападения терекенальтцев отражать.

Майя рассказала ей о Мильвасене и о заявлении Сантиль-ке-Эркетлиса.

– Получается, Сенчо баронскую дочь похитил и тем самым себе приговор подписал? – хихикнула Неннонира. – Надо же… Впрочем, хорошо, что его убили. Хотя, знаешь, от Сантиля добра тоже не жди.

– А почему? У него же войска нет? – удивилась Майя.

– Он первым восстал против Леопардов. Это еще никому не удавалось. Расправиться с ним пока не могут, но и без внимания мятежников оставлять нельзя. Сантиль сейчас всех в свое войско принимает. Беглые к нему идут, а не в Зерай. И те, кто Леопардами недовольны, а таких немало. Эллерот, к примеру… За Эллеротом и другие к Сантилю присоединятся.

– А Эллерот – он кто? – спросила Майя. – Помню, уртайцы о нем как-то говорили.

– Сын и наследник саркидского бана, – объяснила Неннонира. – Я с ним встречалась два года назад, когда он в Беклу приезжал. Милый юноша, бойкий. Понимаешь, в Саркиде рабов не держат. Когда Леопарды к власти пришли, саркидский бан объявил, что у себя рабства не потерпит. Саркидцы род свой ведут от легендарного героя Депариота – он сам был рабом, а потом стал баном и всех невольников освободил. Ну, давным-давно это было, сотни лет назад, но в Саркиде до сих пор об этом помнят. Сенчо и Кембри решили саркидцев не трогать, договорились только не пускать в Беклу саркидскую крамолу про всеобщую свободу. А сейчас Эллерот со своим войском на подмогу Сантилю пришел. Спорим на адаманты твои… Кстати, откуда у тебя такие чудесные камни?! Даже у благой владычицы таких крупных нет. Чей подарок?

– Дераккона, – призналась Майя. – Он сам ко мне пришел, поблагодарил от всего сердца. Я даже расплакалась, если честно.

– Еще бы! Зато теперь ты знаешь, что есть один Леопард, которому от тебя ничего взамен не нужно, – усмехнулась Неннонира. – О чем это я? Да, так вот, спорим на твои адаманты, что больше всего маршала сейчас тревожат волнения в Хальконе. Похоже, он решил, что столицу оставлять небезопасно – убийц Сенчо так и не нашли, в провинциях смута назревает. Вот он и отправляет Эльвер-ка-Вирриона с разношерстным войском – там солдаты из лапанских, белишбанских и ортельгийских полков – подавить мятеж, поймать Сантиля и разделаться с ним без пощады. Леопардам сейчас главное – не допустить, чтобы бунт на другие провинции перекинулся.

– А чего же они Мильвасену к Сантилю не отправят? Заставили бы ее, все бы сразу и уладилось.

– Поздно теперь, – вздохнула Неннонира. – Хельдрилы живут по старым порядкам, оттого их так и прозвали. Сантиль ее в жены ни за что не возьмет, потому как она – девушка порченая. А взъярился он из-за того, что его честь задели: его невесту, баронскую дочь, Леопарды в рабство угнали, девственности лишили, вроде как его законное право попрали. И теперь его долг – отомстить за надругательство. По-моему, Сенчо не подозревал, что Мильвасену Сантилю в жены прочили, иначе бы на такое злодейство не пошел.

– А почему Форнида хочет, чтобы Мильвасену в Халькон отправили? Говорят, она с маршалом из-за этого разругалась.

– Ах, ты об этом… – Неннонира приложила палец к губам. – Я кое-что предполагаю, но умоляю, никому не говори, ладно?

Майя согласно закивала.

– А где служанка твоя? – Неннонира подозрительно оглядела гостиную.

– Огма? Наверное, на кухне спит.

– Не подслушает?

Майя замотала головой.

– По-моему, Форнида не знает, что ей дальше делать, – зашептала Неннонира. – Ее дважды благой владычицей избирали, такого никогда прежде не было. Как она второй раз благой владычицей стала, многим это не по нраву пришлось. Народ роптал, конечно, но с опаской, чтобы головы не потерять. Леопардов она уговорила, они ее поддержали. А в мелекрил новую благую владычицу должны избрать, только Форнида этого допустить не желает, вот и устраняет возможных соперниц. Мильвасена – баронская дочь, Кембри с Эльвер-ка-Виррионом ей благоволят, вот и решили от Форниды избавиться, не нужна она им больше, да и народ не согласится в третий раз ее избрать. Судя по всему, Кембри Мильвасену на место благой владычицы прочит. Но дело не только в этом. Майя, пойми, тебе грозит опасность! Ты теперь народная любимица, Форнида об этом хорошо знает и наверняка следит за тобой. Не хочу тебя пугать, но добра от нее не жди. Ни в коем случае не давай ей повода думать, что тебе власти хочется.

– Ага, Сессендриса меня уже предупреждала, – кивнула Майя.

– Сессендрисе можно доверять, – подтвердила Неннонира. – Она тебе не говорила, что в Тонильде еще одна волна арестов прошла? Хватают все больше простолюдинов, отправляют в Беклу. – Помолчав, она воскликнула: – Ох, проклятая Форнида, как я ее боюсь! Однажды я из ее когтей еле вырвалась… Да ты знаешь, наверное.

– Нет, – удивленно промолвила Майя. – Откуда мне знать?

– Я думала, может, Сендиль рассказывал, как его заклеймили и на пять лет в храм отдали. По правде говоря, он из-за меня в передрягу попал. А у меня выбора не было – если б я слово вымолвила, то меня бы убили.

– За что?

– Ох, все из-за Рандронота случилось. Ты встречалась с лапанским правителем? Он очень падок на молоденьких…

– Еще бы! – рассмеялась Майя. – Он как-то у Сенчо останавливался, выбрал меня для постельных утех. Ох и накинулся!

– Да, ты как раз в его вкусе. Между прочим, Леопарды ему не доверяют, только доказать ничего не могут. Он дружбу с Сенчо водил, чтобы власть в Лапане не потерять. Что теперь с ним станет – только Крэн и Аэрта ведают. Но речь не о нем… Я тебе хотела про Форниду и Сендиля рассказать. Случилось это два года назад, я тогда еще в нижнем городе жила. Был у меня любовник, из военных, да убили его в битве. Знатные господа на меня внимания не обращали, жилось трудно… Я даже хотела попросить Лаллока, чтобы он пристроил меня наложницей в богатый дом. Вот тогда мы с Сендилем и сошлись – он тоже из Палтеша, мы давно знали друг друга, восемь лет назад вместе с войском Форниды в Беклу пришли. Сендиль приказчиком в ювелирной лавке работал, а еще знакомил заезжих купцов с местными девушками, не бесплатно, конечно. Ну, стали жить вместе. Сендиль умел деньги зарабатывать и со мной честно обращался, никогда у меня ни мельда не брал. Понимаешь, он гордый. Мы в достатке жили, не богато, но и не голодали. С ним хорошо, с Сендилем, – умный он и честный, дурного не посоветует.

– Да, мне он тоже хороший совет дал, – кивнула Майя.

– Ну, однажды Рандронот приехал из Лапана к Форниде и Леопардам, по каким-то государственным делам, а вечером выпивал с приятелями в «Змеином гнезде» – он своим положением никогда не кичился, погулять любил – и встретился там с Сендилем. Разумеется, Сендиль обо мне упомянул, Рандроноту любопытно стало, да и я за такую возможность сразу ухватилась. Ну, ты знаешь, как оно бывает – иногда не складывается, а иногда искры летят. Лапанец остался доволен, голова у него кругом пошла… С этого момента жизнь у меня наладилась, а потом, как я постарше стала, он обо мне рассказал своим приятелям из верхнего города. Но дело не в этом. Он, как со мной познакомился, в такой восторг пришел, что решил подарить мне перстень. Я, конечно, отказывалась – слишком ценный подарок. Да и боялась, что Рандронот потом пожалеет и мне это дорого обойдется, только он настаивал, так что пришлось согласиться и перстень принять, хоть он и был совсем не женский: громадный такой серебряный дракон, а в разинутой пасти – рубин с ноготь величиной. «Если передумает, невелика беда: отдам назад, и дело с концом, – решила я. – Пусть знает, что шерны честные бывают. А если не передумает – тоже не страшно, через пару лет продам». Утром Рандронот ушел, довольный, как олень в гон, только что не подскакивал на ходу. А я перстень на стол положила, да и спать легла. Потом оказалось, что после полудня Сендиль домой заглянул и перстень этот увидел. Так ему проклятая вещица понравилась, что он меня будить не стал, перстень на палец надел и побежал в свою ювелирную лавку, хозяину показать. Я спала как убитая, ничего не слышала и, даже когда проснулась, о перстне и думать забыла. А Сендиль на Караванном рынке столкнулся с Ашактисой, Форнидовой прислужницей. Та перстень заметила и мигом кликнула рыночную стражу… Понимаешь, благая владычица сама этот перстень Рандроноту подарила. Сендилю тут же руки скрутили и к Форниде привели. Ну, она даже не стала его спрашивать, как перстень у него оказался, а призвала к себе Рандронота и потребовала объяснений. Понятное дело, лапанец не мог признаться, что подарок благой владычице какой-то шерне из нижнего города отдал, потому и соврал, что обронил, мол, на улице. Сендиль до смерти перепугался, начал объяснять, откуда у него перстень, меня в свидетели призвал, но Рандронот мне к тому времени огромные деньги посулил, лишь бы я ничего Форниде не сказала. Я, конечно, согласилась – а куда деваться? Только ты плохо обо мне не думай: если бы благая владычица захотела Сендиля казнить или на гельтские рудники сослать, я бы молчать не стала, а так решила, что, может, все и обойдется, его отпустят. В конце концов, Рандронот свой перстень получил… Но Форнида жестокая, как пантера, ей нравится над людьми издеваться. Она велела Сендиля немедленно заклеймить – во все глаза смотрела, как ему тавро ставят, а потом объявила, что он пять лет должен в храме отработать, хотя ни один судья так сурово бы его не наказал, ведь вины его никакой не было. Вот с тех пор я и стараюсь его вызволить – украдкой, исподтишка, чтобы Форнида не прознала. Ох, злодейка она, эта Форнида! Несдобровать тому, против кого она злобу затаит. Были у меня знакомые шерны, которых она невзлюбила, – пропали. Никто не знает, как и куда. Вот потому я тебя и прошу: будь осторожнее…

– Послушай, а где сейчас Оккула? – перебила ее Майя.

– Ее в храм увели, допрашивать, – ответила Неннонира. – Давно уже, несколько недель назад. А больше я о ней не слышала. Может, убили – тайком, без огласки. А может, жива она, в храмовой темнице…

– Нет, – вздохнула Майя. – Я точно знаю, что из храма ее к благой владычице отправили. Только не спрашивай, откуда мне это известно.

– Ох, храни ее Крэн и Аэрта! – воскликнула Неннонира.

Майя заплакала.

55

Где Оккула?

– Ничегошеньки я про нее не разузнала, – вздохнула Огма.

С тех пор как Неннонира ужинала у Майи, прошло три дня. Тревожась за судьбу подруги, Майя лишилась покоя и сна. Может быть, Оккула погибла, замученная пытками, прежде чем Ашактиса успела передать верховному жрецу повеление своей госпожи? Нет, скорее всего, ее отдали Форниде – но если Оккула не понравилась благой владычице, та могла отпустить ее… Отпустила же она Майю. А вдруг Форнида просто – как там она говорила? – «избавилась» от Оккулы?

Майя заставила себя успокоиться и здраво рассудила, что к благой владычице обращаться не следует, это слишком опасно. Именно об этом предупреждали и Сессендриса, и Неннонира. Вдобавок Форнида пригрозила повесить Майю, если та хоть словом обмолвится про увиденное в особняке. Майя содрогнулась, вспомнив беспощадный, холодный взгляд зеленых глаз и пламя рыжих волос… Пусть Майя и стала народной любимицей, тягаться с благой владычицей ей не под силу – не хватит ни умения, ни жестокости. Ее и без того уже не раз предупреждали о грозящей опасности, и она понимала, что лучше последовать доброму совету.

Среди Леопардов было много поклонников Оккулы; до убийства Сенчо она – не без помощи хитроумной Теревинфии – прославилась в верхнем городе, однако сейчас отношение к ней изменилось. Ни Саргет, ни Шенд-Ладор и его приятели в беседах с Майей ни разу не упомянули Оккулу, тем самым давая понять, что сейчас говорить о чернокожей невольнице неразумно и небезопасно. Майя помрачнела, вспомнив любимое присловье Оккулы: «Ежели прихворнешь или в беду попадешь – от поклонников помощи не жди, разбегутся, как крысы».

А если благая владычица узнает, что Майя об Оккуле выспрашивает, то наверняка разгневается – и тогда точно горя хлебнешь.

На следующее утро, не придумав ничего путного, Майя позвала к себе Огму и поделилась с ней своими тревогами, хотя и умолчала о своем близком знакомстве с Форнидой. Объяснив, что из храма Оккулу отвели к благой владычице, Майя призналась, что боится что-то разузнавать из опасения вызвать неудовольствие жрецов или самой Форниды.

– Может, ты что услышишь, на рынке или еще где? – спросила Майя. – Вдруг ты знакома с кем-то из служанок благой владычицы?

– Нет, госпожа Майя, не знакома, – ответила Огма. – Из дома верховного советника я выходила редко, и только в верхний город. Потому мне вам прислуживать нравится, вы меня…

– А ты знаешь, где Теревинфия?

– Так она сбежала, давно еще. Ей господин Эльвер-ка-Виррион помог, гору денег отвалил за то, что Мильвасену с ним отпустила. Как хозяина убили, так нас всех сразу в храм отправили, а сайет исчезла, и жрецы ее не нашли. Помнится, она говорила, что собирается куда-то на юг, в Белишбу – она же оттуда родом. Но точно никто не знает, где ее искать, – хитрая она, наша сайет, правда?

Майя рассеянно слушала путаные рассуждения служанки, а сама думала: «Сбежала, мерзавка, и лиголи наши унесла. Ох, как бы она сейчас мне пригодилась! Наверняка она знала кого-то из прислуги Форниды – или отыскала бы того, кто с ними знаком…» Она со вздохом поглядела на Огму: неопрятная, косоглазая, хромая, не особо смышленая – сотни таких простых женщин всю жизнь прислуживают тем, кто побогаче, довольствуясь лишь пищей и кровом. Нет, Огма не сможет втереться в доверие к слугам благой владычицы и разузнать что-нибудь об Оккуле. Майя представила беседу Огмы с Ашактисой и вспомнила сказку старой Дригги про то, как вол решил обмануть обезьяну и, невероятно гордый собой, невольно выдал ей все свои секреты.

– А чего это вы улыбаетесь, госпожа Майя? – обиженно спросила Огма – она все время опасалась насмешек над собой. – Я вроде ничего такого не сказала…

– Да я просто вспомнила, как однажды верховный советник велел Теревинфии… – начала Майя и поспешно выдумала какую-то забавную историю.

Простодушной служанке рассказ доставил немалое удовольствие – она ненавидела свою бывшую сайет.

– Огма, ты, когда на рынок пойдешь, поспрашивай там… ну, про убийство посплетничай, только никому не говори, что это я тебя попросила, понимаешь? – наконец сказала Майя. – Тебе ведь и самой хочется узнать, что с Оккулой случилось, правда? Прошу тебя, будь осторожна, чтобы тебя не заподозрили. Иначе нам обеим не поздоровится.

Похоже, это чересчур напугало Огму, потому что вот уже три дня подряд она возвращалась с рынка с теми же словами: «Ничегошеньки я про нее не разузнала». И все же Майю терзало ужасное подозрение, что от подруги просто-напросто избавились, имя ее упоминать запретили, а в Бекле от нее не осталось и следа.

– Ничегошеньки я про нее не разузнала, – угрюмо повторила служанка, будто говоря: «И узнавать ничего не буду, даже не проси».

«Да, – подумала Майя, – верно, Огма благой владычицы боится. Что ж, ничего не поделаешь, я и сама ее боюсь. Только вот затеи своей не брошу. Оккула, милая Оккула! Она меня от мерзавца Геншеда спасла, выучила всему. И к Сенчо не подпустила, когда того убивали, хотя сама от страха чуть с ума не сошла. А как она меня любила! Меня никто так не любил, только… Ой, как же мне хочется ей про Зан-Кереля рассказать! А если она жива, то слыхала ли обо мне? Не может быть, чтоб не слыхала. Отчего же тогда весточку не передала?» Майя снова приуныла, – похоже, подруги и впрямь не было в живых.

– Огма, попроси Джарвиля, чтобы солдат вызвал, – велела Майя. – После обеда, как жара спадет. Мне в храм нужно, с верховным жрецом повидаться.

Она с внезапной уверенностью решилась на этот отчаянный поступок, будто снова прыгала в бурные воды Вальдерры или разгребала навоз в хлеву – никуда не денешься, делать надо. Мелькнула мысль о том, к чему это может привести – стоит ли? – и тут же исчезла. Майя даже не подумала, что верховный жрец немедленно доложит обо всем Форниде.

Серрелинда приехала в храмовый квартал, где Бреро, один из солдат-носильщиков, почтительно помог ей выбраться из екжи, и по широким ступеням поднялась ко входу в храм. Толпа следовала за ней от самого Караванного рынка. Тамарриковые водяные часы пробили четыре пополудни, золотисто-лиловый кайнат уронил из клюва серебряный шар, который, скатившись по спиральному желобу, со звоном упал в чашу, что держала в руках мраморная коленопреклоненная девочка. Майя остановилась бы полюбоваться зрелищем, но Серрелинде требовалось держать себя с бóльшим достоинством. Не повернув головы, она прошла между двумя центральными колоннами. Привратник у бронзовых ворот встал и почтительно поклонился. Она одарила его милой улыбкой – судя по восхищенному взгляду юноши, евнухом он не был – и попросила провести ее к верховному жрецу.

Приняли ее немедленно. Храмовый служитель провел ее по лестнице в просторные прохладные покои в южном крыле храма, велел невольнику принести орехов серрардо, трильсы и йельдашейского вина, и развлекал ее беседой до прихода верховного жреца. Майя чинно отвечала на его учтивые вопросы, рассказывала о субанских топях, возмущалась дерзостью хальконских бунтовщиков, выражала уверенность в том, что Эльвер-ка-Виррион со своим войском обязательно подавит мятеж. Наконец дробно зашуршали бусины завесы у входа – Майя едва не подскочила, вспомнив о женских покоях в особняке верховного советника и о Теревинфии. В комнату вошел верховный жрец в сопровождении прислужника. Храмовый служитель с поклоном удалился, прислужник остался стоять у дверей, а верховный жрец направился к Майе.

После возвращения в Беклу Майя еще не встречалась ни с кем из представителей власти Леопардов, кроме Дераккона. В обращении верховного жреца не ощущалось враждебности, но чувствовалась некоторая напряженность, о которой предупреждала Неннонира. В прошлом году Майя была простой рабыней, наложницей и ни для кого угрозы не представляла. Кажется, совсем недавно ее привели в храм на допрос – чумазую, растрепанную, до смерти напуганную, – но теперь верховный жрец, рассыпаясь в любезностях, принимал прославленную героиню и пытался сообразить, зачем же она пришла. В самом начале разговора он упомянул, что жрецы не вмешиваются в дела империи, поскольку их священный долг – служить Крэну. Очевидно, он решил, что она пришла просить, чтобы ее избрали благой владычицей. «Надо же, совсем глупой меня считает», – досадливо подумала Майя.

– О премудрый наставник, – обратилась она к жрецу, именуя его церемониальным титулом, – у меня к вам совсем пустяковое дело. Вы, наверное, помните чернокожую невольницу, Оккулу, которую вместе со мной в храм привели, перед тем как меня в Субу отправили. Вам известно также, что мы обе были рабынями верховного советника. Здоровье мое сейчас идет на поправку, и мне бы хотелось увидеться с подругой. Может быть, она еще в храме? А если нет, то не знаете ли вы, где она?

– Что ж… – медленно, с запинкой начал жрец. – А как по-твоему… Не думаешь ли ты, что… Понимаешь, времена нынче лихие… и на этот вопрос… дело государственной важности, видишь ли, и маршал… то есть храм… Ты же знаешь, что твоя… гм, подруга причастна к убийству верховного советника, поэтому…

– Простите, премудрый наставник, – перебила его Майя. – Негоже мне вам возражать, но тут вы ошибаетесь, к злодеянию она непричастна. Поймите, меня очень тревожит ее судьба. Видите ли, я Оккуле многим обязана. Умоляю вас, скажите, жива она или умерла…

Верховный жрец отвел взгляд и тихонько застучал пальцами по столешнице.

– Премудрый наставник, если она умерла, то к чему от меня это скрывать? Ведь ничего не изменится… Одно ваше слово облегчит мои страдания, и я вам буду вечно благодарна.

Очевидно, жрец тоже пришел к такому выводу: прославленная красавица, народная любимица пришла просить у него одолжения – совершеннейший пустяк, всего-навсего вести об участи чернокожей невольницы. Пожалуй, стоит пойти на уступку – кто знает, какими влиятельными связями Серрелинда обзавелась в верхнем городе.

Он чуть заметно покачал головой, с улыбкой взглянул на Майю и веско произнес:

– Если бы я наверняка знал, что она умерла, то так бы и сказал. Надеюсь, это тебя утешит.

– Значит, она жива?

– Больше я тебе ничего сказать не могу.

– А где она? У… – Майя осеклась, сообразив, что о Форниде упоминать не стоит.

Верховный жрец снова улыбнулся и беспомощно развел руками – мол, не спрашивай.

Майя поспешно сменила тему разговора и чуть погодя собралась уходить. Верховный жрец пожелал ей удачи и велел храмовому служителю проводить Майю к выходу.

– О премудрый наставник, я хотела вас попросить еще об одном одолжении! – внезапно воскликнула она.

Верховный жрец остановился у самого порога.

– Здесь, в храме, есть один прислужник, его Сендиль зовут. Ну, его заклеймили и приговорили в храме срок отработать. Мне хотелось бы с ним повидаться, передать ему весточку от… от знакомых.

– Да, помнится, в храме несколько таких юношей есть, – снисходительно улыбнулся жрец и небрежно добавил: – Храмовый кастелян наверняка его знает, ты лучше с ним поговори.

Майя обиженно вспыхнула. По лестницам и коридорам служитель вывел ее во двор, где толпились просители, деловито сновали слуги и чинно шествовали жрецы. Она остановилась – якобы полюбоваться ласточками, порхающими над крышей, – и тут заметила, как из дверей напротив невольник выносит громадную корзину, наполненную щебенкой и каким-то строительным мусором. Неожиданно Майя поняла, что это и есть Сендиль. Посреди храмового великолепия перемазанный грязью невольник в обносках выглядел очень странно.

Майя учтиво поклонилась своему спутнику, торопливо прошла через двор и тронула Сендиля за плечо. Он вздрогнул и недоуменно, не узнавая, посмотрел на нее.

– Ах, Майя! – наконец вздохнул он. – Я, конечно, слыхал, что ты… – Сендиль осекся и покачал головой. Если бы не тяжелая корзина за спиной, он наверняка пожал бы плечами.

– Сендиль, послушай, я помочь тебе хочу…

– О великий Крэн, да не начинай ты…

– Нет, правда…

– Ну что вы все заладили, и Неннонира, и ты… Оставьте меня в покое! – воскликнул он, но уходить не торопился.

Майя замялась и нерешительно поглядела на него.

– Мне прохлаждаться некогда, – буркнул Сендиль. – Того и гляди накажут…

– Скажи, ты знаешь, где Оккула? В храме или нет?

– А мне-то какое дело?

– Ох, Сендиль, я тебе заплачу! И потом, мы же друзья…

Он невесело рассмеялся и хотел что-то ответить, но Майя поспешно добавила:

– Прошу тебя, скажи, жива она или померла!

– Не слыхал я, что померла.

– Значит, жива?! – Майя порывисто схватила его за руку.

– Ее прислужница благой владычицы увела… – выпалил он, безуспешно пытаясь вырваться. – Да пусти же ты!

– Когда? В тот день, когда меня сюда привели?

– Нет, на следующий день. Верховный жрец хотел…

В дверях появился угрюмый коренастый прислужник в холщовом переднике и, заметив Сендиля, отвесил ему оплеуху.

– Ты чего здесь ошиваешься? Знаешь же, что через двор мусор таскать не положено! Чтоб духу твоего здесь не было! Выпорю!

Майя испуганно вздрогнула – она еще не привыкла к своему положению знатной госпожи, – а Сендиль покорно, будто вол в упряжке, стерпел удар. Тут Майя вспомнила, что теперь она – не невольница, а прославленная героиня, и с вызовом посмотрела на слугу.

– Это я его сюда позвала, – заявила она. – Мне надо с ним поговорить.

Прислужник удивленно уставился на нее: повеления господ и жрецов были ему понятны, но вмешательство властной красавицы, увешанной адамантами, было вне его разумения.

– Сайет… – робко начал он.

– Ступай, – заявила Майя, повелительно воздев руку. – Я сама с ним разберусь. – Она обернулась к Сендилю. – Значит, она у благой владычицы?

– Ага, – кивнул он. – А если не там, то померла.

Храмовый прислужник, сопровождавший Майю к выходу, почтительно кашлянул и заметил:

– Сайет, если не возражаете…

– Вот тебе привет от Неннониры, – продолжила Майя, обращаясь к Сендилю. – Она тебя помнит и любит.

Она неторопливо вытащила из кошеля стомельдовую монету, вложила ее в ладонь Сендиля, а потом обняла его, расцеловала в грязные щеки и медленно направилась к воротам храма.

– Ох и довольна же я! – сказала она Бреро, усаживаясь в екжу. – Все и устроилось.

По пути из храма домой она встретила Сельпиррена. Когда торговец бросился к екже, Майя перепугалась, решив, что к ней подослали убийцу, однако быстро пришла в себя. Впрочем, своего страха она не забыла.

56

Тайное свидание

В темноте Майя прислушалась к ночным шорохам и, не обращая внимания на ноющую боль в бедре, задумалась о том, что делать дальше. Очевидно, верховному жрецу уже доложили о встрече с Сендилем, да и сто мельдов у бедняги наверняка отобрали.

Все эти сложности и неведомые угрозы ужасно раздражали Майю. Почему так тяжело получить ответ на простой и понятный вопрос? Ей всего-навсего хотелось узнать о судьбе любимой подруги, но вместо этого она навлекла себя подозрения жрецов. Небось, теперь раздумывают, зачем это тонильданке понадобилась чернокожая невольница. Вдобавок они хорошо помнили, что Майя провела ночь в особняке благой владычицы и сразу после этого Форнида послала за Оккулой. Майя не знала, какие отношения сложились у Форниды с верховным жрецом. Доверяют ли они друг другу? Объединились против маршала или враждуют между собой? Известно ли верховному жрецу об утехах Форниды? Расскажет ли он благой владычице, что Майя приходила справляться об Оккуле? А если расскажет, то что сделает Форнида? Ни на один вопрос ответа не было, и это пугало еще больше.

Гордость не позволяла Майе отказаться от поисков подруги. Как жить дальше, не зная, что случилось с Оккулой? Если она еще жива, то, возможно, нуждается в Майиной помощи. Но как узнать, где она и что с ней? Этого требовал и священный долг дружбы, и божественная справедливость.

Внезапно перед глазами Майи возник Зуно – вот он с поклоном встречает благую владычицу в дверях обеденного зала, вот глядит на рабыню, которую совсем недавно гнал по жаре две лиги из Накша в Беклу. А ведь Оккула помогла Зуно устроиться дворецким к благой владычице! Уж он-то точно знал о том, что Майя с Оккулой – задушевные подруги. «Он будет доволен и нас с тобой отблагодарит…» – вспомнились слова Оккулы. Надо же, все складывается как в сказках старой Дригги: Оккула вручила подруге ключ, предупредила, что однажды найдется дверь, которую он откроет, но не подозревала, что ключ отопрет двери ее темницы!

Майя, как и все жители Бекланской империи, бессознательно считала мир своего рода волшебным устройством, которое, как Тамарриковые ворота, работало по неизменным, вечным предписаниям и правилам, установленным волей богов. Некоторые из этих правил не требовали объяснений: если воронье собирается в стаи, жди беды; если женщина предается постельным утехам в полнолуние, то обязательно понесет. Однако зачастую простым смертным трудно узреть провидение в хитросплетении обстоятельств и запутанных связей мироздания; изредка, впрочем, боги снисходят к избранным и раскрывают им тайны своего промысла. Древние сказания скрывают в себе мудрость богов, потому их и передают из поколения в поколение. Ни одно деяние – доброе или злое – не совершается без причины. Как говаривала старая Дригга, боги любят подшучивать над теми смертными, которые беспечно не замечают ниспосланных свыше предзнаменований. Оккула неспроста помогла Зуно, ведь боги знали, что в один прекрасный день за этот поступок ей воздастся сторицей. Значит, Оккула жива и Майе суждено снова встретиться с подругой. Успокоенная этой мыслью, Майя крепко уснула. Утром, позавтракав и приняв ванну, она послала Джарвиля в нижний город к работорговцу Лаллоку с просьбой немедленно явиться к ней. Разумеется, Лаллок мог уехать по делам в Хёрл или в Кебин, но Майя пребывала в полной уверенности, что, в соответствии с божественным провидением, он немедленно к ней придет. Ее ожидания оправдались – тем же вечером увешанный драгоценностями работорговец в кричащем безвкусном наряде вошел в Майину гостиную.

Майя, в скромном сером метлане и алых сандалиях, приняла Лаллока со сдержанным достоинством, стараясь не выказывать ни снисхождения, ни превосходства. Вечер был теплым и ясным, поэтому она вывела гостя на веранду с видом на озеро. Огма принесла угощение – вино, медовые коврижки и преоны – липкие икетские сласти. Лаллок уплетал лакомства за обе щеки и, судя по всему, считал успех Майи своей заслугой. Он рассеянно осведомился о Майином здоровье, свысока похвалил обстановку дома и, наконец, спросил:

– Значит, ты на меня не в обиде? Ну, за то, что я тебя продал…

– Что вы, У-Лаллок, – ответила Майя. – Я вашей доброты никогда не забуду.

– Да, я с товаром всегда обращаюсь бережно, девушек своих не обижаю, – важно заметил Лаллок и довольно потер руки, унизанные кольцами. – Ведь никогда не знаешь, кем рабыня станет. Вот ты, к примеру, стала владычицей Беклы, а мы с тобой все равно добрые приятели, правда?

– Никакая я не владычица, – торопливо сказала Майя. – Умоляю вас, не называйте меня так! И не говорите никому. Ежели это до ушей Форниды дойдет, то нам обоим несдобровать.

– Да я пошутил, – отмахнулся Лаллок и развалился в кресле, засунув за щеку еще один преон. – Но все равно, ты теперь важная госпожа, на всю империю прославилась. Я же говорил, что…

– У-Лаллок, мне нужна хорошая невольница, – перебила его Майя. – Молодая, сильная и послушная, чтобы Огме помогала. И привратнику моему помощник нужен.

– Это не трудно устроить, сайет. У меня сейчас товара много, есть из кого выбирать. Я завтра приведу самых лучших, а там и цену обговорим.

Майя, решив, что ей и впрямь пора обзавестись слугами, принялась серьезно расспрашивать Лаллока.

– Что ж, У-Лаллок, меня это вполне устроит, – наконец сказала Майя. – Спасибо, что вы ко мне пришли. Я все обдумаю и завтра дам вам знать. – Она встала и подошла к перилам веранды. – Кстати, помнится, у вас юноша служил, тот, что в прошлом году нас из Хирдо привел. Как у него дела?

Она решила не говорить Лаллоку, что ей известно, где сейчас Зуно, – работорговцу незачем знать, что она была в гостях у Форниды. Лаллок пустился в пространные объяснения о том, как Зуно повезло – мол, он теперь дворецкий у благой владычицы, вроде как на государственной службе, а не на посылках, – и снова намекнул, что своим успехом Зуно всецело обязан ему самому. Майя терпеливо выслушала его разглагольствования.

– Жаль, конечно, что он от вас ушел, – заметила она чуть погодя и, собравшись с силами, произнесла: – Мне хотелось бы с ним встретиться, отблагодарить его за доброту.

– Увы, это весьма затруднительно, – вздохнул Лаллок. – Благая владычица очень строга…

– Вы же у нее по делам бываете, У-Лаллок? – с невинной улыбкой спросила Майя.

– Да, все больше по ночам…

«Разумеется, когда еще детей Форниде приводить, чтобы никто не заметил? – подумала Майя. – Сколько их было, бедняжек, за семь лет?»

– В таком случае вашему приходу никто не удивится, верно? – продолжила она. – А можно я с вами пойду, с Зуно встречусь? Украдкой, никто и знать не будет, что я к нему приходила. – Не давая ему ответить, она торопливо добавила: – У-Лаллок, мне надо отойти, я скоро вернусь, а вы меня здесь подождите. Вот, взгляните пока на эту резную шкатулку. Правда, красивая? Говорят, саркидской работы.

Майя вышла из гостиной, закрыла дверь и громко окликнула Огму. В шкатулке лежало восемьсот мельдов – хоть и многовато, но Майя хорошо помнила совет Оккулы: «На подкуп не скупись, банзи; в таком деле скаредность не жалуют». Вернувшись на веранду, она сказала:

– Прошу вас, У-Лаллок, примите шкатулку в дар. И давайте с вами завтра вечером встретимся, вон там, на берегу. Через час после заката. Не волнуйтесь, меня никто не узнает. А сейчас извините, но мне пора. – Не дожидаясь возражений Лаллока, она велела Огме: – Проводи У-Лаллока до ворот и попроси Джарвиля екжу нанять.

«О Крэн и Аэрта! – взмолилась Майя про себя. – Что я наделала?! Верховный жрец знает, что я с Сендилем разговаривала, а Лаллок наверняка расскажет, что я его подкупила, чтобы с Зуно встретиться. Ох, вот Форнида взъярится! Нет, все будет хорошо – ведь боги сами так пожелали. Недаром Зуно у благой владычицы служит. Гораздо хуже, если я божьей милостью не воспользуюсь».

Ночь выдалась безлунной. Озеро рябило под легким ветерком, волны лениво плескались о поросшие травой берега. Майя встревоженно расхаживала среди цветущих кустов. Ночную тишину нарушало только журчание реки в роще неподалеку. Лаллок задерживался. Почему его нет? Может быть, что-то случилось и он не смог прийти в назначенное время? Нет, он обязательно дал бы знать.

Ее беспокойства не развеяли даже яркие звезды в темном небе. Майю охватило гнетущее предчувствие. Вдали, за озером, мерцали огни в окнах домов – там жили знатные господа, жестокие и хитроумные. Внезапно Майя вспомнила, как в детстве, тяжело заболев, лежала на тюфяке в хлипкой лачуге, и от лихорадки чудилось, что стены дрожат и расплываются, превращаясь в оскаленные, злобные ухмылки. Зато Дераккон назвал ее героиней и сам надел ей на шею драгоценное адамантовое ожерелье – небось, оно стоит непомерных денег, столько ее родителям в жизнь не заработать! А знатные господа в свите верховного барона ей улыбались – ох, как они зловеще улыбались…

Ах, как ей сейчас нужен Зан-Керель! Только с ним она веселилась, как малый ребенок в ярмарочном балагане, только с ним радовалась жизни, только с ним была счастлива. Он понимал ее, как никто другой, оберегал и защищал от невзгод, любил всем сердцем и не стеснялся это показывать. Ах, если бы он сейчас был рядом! «О Леспа! – взмолилась Майя. – Если окажется, что Оккула жива и невредима, я завтра босиком в Субу уйду, отыщу его, где бы он ни был! И Нассенду тоже найду, поговорю с ним по душам, старый лекарь обязательно что-нибудь дельное посоветует…» Неужели и впрямь Майе придется до самой Вальдерры дойти, чтобы среди субанских болот отыскать того, кто ей всю правду скажет?

Совсем рядом кто-то кашлянул. Оглянувшись, Майя заметила силуэт работорговца.

– У-Лаллок?

– Что, заждалась? Не бойся, я свое обещание завсегда сдержу, – заявил он с наглой фамильярностью.

Майе совсем не понравилось такое обращение. Вот с каким отребьем приходится дружбу водить, и все для того, чтобы любимую подругу отыскать! Кто знает, сколько он таких тайных встреч устроил, на какую кривую дорожку ее толкнул, сколько денег на чужой беде заработал? А вдруг, пойдя с ним на сговор, Майя снова в кабалу попала? «Впредь буду умнее, – подумала она. – Сейчас бы голову на плечах сохранить, и то ладно».

Она не знала, где именно среди садов и парков верхнего города располагается особняк благой владычицы: в прошлый раз Майю привезли туда измученной и перепуганной, а когда увозили, было еще страшнее, поэтому она не присматривалась, где находится. К ее удивлению, цели своей они достигли меньше чем за четверть часа. Лаллок дошел до угла проулка и повернулся к Майе.

– Закутайся в накидку поплотнее и волосы прикрой. Ты – невольница, я привел тебя к Зуно, чтобы он оценил, подойдешь ли ты благой владычице, понятно?

Они двинулись по узкому проулку.

– Скажи, Геншед к тебе в Пуре лез? – внезапно спросил работорговец.

Майя вздрогнула: страшная ночь, нож Геншеда, спасительное появление Оккулы – все это случилось в другой, исчезнувшей жизни, к которой – хвала богам! – больше нет возврата. Впрочем, Лаллоку незачем об этом знать.

– Оккула говорит, он над тобой надругаться хотел, – не унимался дильгаец. – Она Зуно сказала, что раз она теперь любимица благой владычицы, то прикажет Геншеда убить.

– Ох, так она жива? У-Лаллок, скажите, она жива? Правда?

– Слушай, передай ей, что я Геншеда выгнал. Такой проступок я ему не прощу, это против правил – товар портить. А если его убьют, то в надсмотрщики ко мне никто не пойдет, побоятся. Ты ей так и скажи – не надо его убивать, его уже прогнали.

– Значит, Оккула жива?! – настойчиво повторила Майя, дергая его за рукав.

Тут они свернули под арку в дальнем конце проулка, за которой лежал дворик, освещенный чадящими факелами в железных скобах у дверей. Воняло гниющими отбросами, сандалии оскальзывались на булыжниках, хлюпала грязь, звенела посуда, из раскрытого окна валил пар, где-то в доме вскрикнула женщина – типичные задворки богатого особняка, ничего общего с роскошным фасадом.

– Запомни, ты неотесанная деревенщина, не понимаешь, что происходит, – предупредил Лаллок. – Закутайся в накидку, смотри под ноги и головы не поднимай.

Он подошел к одной из многочисленных дверей, выходящих во дворик, и постучал. Заскрипел ключ в замке, лязгнул засов.

– Скажи Зуно, что я по делу пришел, – велел кому-то Лаллок и провел Майю внутрь.

Они поднялись по лестнице в небольшую каморку с каменным полом, где пахло растительным маслом, зерном и холстиной. Издалека доносились приглушенные голоса слуг на кухне и в кладовой.

– У-Лаллок! Какая приятная неожиданность! – воскликнул Зуно, шагнув через порог. – Разве мы на сегодня о встрече уговорились? Или вам моя помощь нужна?

Майя, не выдержав, сбросила накидку и вскинула голову. Зуно нисколько не изменился – ливрея сидит как влитая, волосы аккуратно причесаны. Он непонимающе уставился на Майю, а потом изумленно ахнул.

– Я пришла с Оккулой повидаться, с подругой моей, – торопливо зашептала Майя. – Мне больше ничего не нужно. Прошу вас, помогите.

К Майиному удивлению, Зуно без малейших возражений заявил:

– Не забывай, это очень опасная затея, не только для вас с Оккулой, но и для меня. К счастью, благая владычица уехала на ужин к Дераккону, так что я тебя провожу. Пойдем скорее, у вас всего полчаса, не больше. Понятно?

Майя снова завернулась в накидку и последовала за Зуно. Они поднялись по лестнице, затем прошли длинным коридором и еще по одной лестнице. Неожиданно Майя сообразила, что оказалась в той самой галерее третьего этажа, где целовалась с благой владычицей. А вот и дверь опочивальни, в которой Майя проснулась, – именно отсюда Ашактиса увела ее купаться.

Роскошно обставленная комната совершенно не изменилась; тускло горели светильники; к пламени подлетел мотылек и, опалив крылья, беспомощно затрепетал на полу.

На кровати растянулась Оккула в длинном багряном халате, расшитом золотыми цветами. Закрытые веки отливали серебром, ногти были покрыты таким же серебристым лаком. Зуно негромко стукнул жезлом по изразцу пола. Оккула открыла глаза, села и огляделась.

– Банзи!

Майя бросилась на колени у кровати, обняла подругу и, прижавшись щекой к ее плечу, ощутила знакомую мягкость чуть зернистой кожи, пахнущей свежестью колотого угля. Оккула нежно сжимала подругу в объятиях, нашептывала какие-то ласковые слова. Зуно тихонько вышел и закрыл дверь за собой.

– Он… Ему можно доверять? – испуганно спросила Майя.

Оккула рассеянно кивнула, чуть отстранилась от подруги и оглядела ее с головы до ног, будто не веря своим глазам.

– Не волнуйся, он парень неплохой, банзи. Мы друг другу помогаем, – с улыбкой сказала она. – О Канза-Мерада, как же я счастлива, что мы наконец-то увиделись! Я тебе весточку посылала, давно уже… Ты получила?

Майя покачала головой.

– Вот мерзавцы! – воскликнула Оккула. – А ты все равно меня нашла. Снимай накидку, ложись рядышком, поудобнее. О боги, да у тебя шрам! Откуда? После Вальдерры?

– Ага.

– Расскажи, а? Я ничего не знаю. Как ты в Субу попала? Кембри отправил? А почему ты…

– Нет, любимая, давай не будем об этом, – перебила ее Майя. – У нас времени мало. Обо мне не беспокойся, у меня все хорошо. Я за тебя боюсь. Как ты здесь, Оккула? Я знаю только, что владычица к моей просьбе снизошла и тебя у жрецов вытребовала. Вот с тех самых пор мне и тревожно…

Оккула, разинув рот, уставилась на нее.

– Так это ты все устроила, банзи?! А эта гадина мне ни словечком не обмолвилась, надо же… И как это я сразу не догадалась! Ах, любимая… – взволнованно зашептала Оккула. – Но как тебе это удалось?

Майя рассказала ей о первой встрече с Форнидой на берегу озера в ночь убийства Сенчо и о ночи, проведенной с благой владычицей.

– Значит, тебе не понравилось? – спросила Оккула.

– Не-а, – вздохнула Майя. – Вовсе не понравилось. Она быстро почувствовала, что мне невмоготу.

– Оно и понятно… – Оккула запрокинула голову и расхохоталась. – И ты решила, что я смогу, да?

– Ну, вроде как у тебя лучше получается, – смущенно призналась Майя и хихикнула.

– Ох, правда твоя, банзи, у меня куда как лучше получается, – процедила Оккула сквозь зубы. – Сплошное удовольствие, иначе не скажешь. Одна забота – как бы палку не перегнуть, понимаешь? Разделалась бы с грязной работенкой, и дело с концом. Только дорого придется заплатить, да какая разница, если душа Зая этим упокоится? Но знаешь, банзи, я все равно своего добьюсь, из преисподней выйду, как Канза-Мерада, не сомневайся.

Майя недоуменно взглянула в темные, чуть покрасневшие глаза подруги.

– Ох, ты же и сама обо всем догадалась, верно? – добавила Оккула.

– Ой, значит, той ночью Сенчо… ты…

– Ну да.

– Ты с самого начала все это задумала? Еще в «Лилейном пруду»?

– Ах, банзи, «Лилейный пруд» здесь ни при чем. И вообще, тебе много знать необязательно, так безопаснее.

– Но ты же не думала, что нас с тобой Сенчо купит?

– И не думала, и не надеялась. Просто повезло, вот и все. Лаллок с хельдрилами не дружит, хотел Сенчо услужить, да и себя не обидеть. С другой стороны, все знали, что Сенчо любил необычными невольницами хвастаться, так что, может, и не случайно все устроилось.

– А с коробейником вы были знакомы? С Зиреком?

– Нет, конечно. Я все поняла, когда он условленный знак дал – сказал про кошку Келинну. Ну а как он сведения передал, все и завертелось.

– Какие сведения? Кому?

– Как – кому? Сантилю, конечно.

Майя задумалась; теперь ей много стало яснее.

– Значит, тогда у Павлиньих ворот я и правда видела Зирека с Мерисой.

Оккула кивнула.

– И где они сейчас?

– Не знаю, – мрачно произнесла Оккула. – Где бы ни были, все лучше, чем здесь. Только мне еще одно дело надо провернуть, банзи, прежде чем душа Зая упокоится. Поэтому я в лодке и осталась, хотя могла бы с ними сбежать. Нет, мне повеление богини надо исполнить. – Тут она вскочила и со смехом принялась сдергивать с Майи платье. – Встань-ка, красавица, дай я на тебя посмотрю. Ашактиса говорит, тебя в Вальдерре о скалы ободрало хуже некуда. – Она стянула с Майи сорочку. – Ох, все почти зажило, хвала Шаккарну. А что пара шрамов осталась, так это даже к лучшему – поклонникам будет что целовать. Молодец, банзи! Ну и что ты теперь делаешь? Помнишь, как мы у Сенчо мечтали – тысячу мельдов за ночь?

– Знаешь, Оккула, мне теперь даже и не хочется. Вдобавок денег у меня и так много.

– Глупости какие! Денег много не бывает – знаешь такое присловье? Надо прикопить на черный день…

– Понимаешь… – замялась Майя.

Ей очень хотелось попросить совета у подруги, рассказать о том, что произошло в Субе, о Зан-Кереле… Но времени почти не оставалось – вот-вот придет Зуно.

– Конечно же, тебе сейчас это не к спеху, – неожиданно заметила Оккула. – Ты же у нас героиня, город спасла и все такое. Может, тебе танцами заняться?

– А почему ты радуешься, что я город спасла? Ведь если бы Карнат в Беклу пришел…

– При чем тут Карнат? Нет, Беклу Сантиль возьмет – Сантиль, и никто другой.

– А какая тебе разница? Ты же не бекланка…

– Послушай, банзи, ты же знаешь, мне главное – чтоб платили хорошо. Карната я не знаю, и он про меня не ведает. Сантиль – другое дело. Я у него наилучший осведомитель. Вот он Беклу возьмет, и если я в живых останусь, то мне большущий кусок трильсы достанется! От Карната я такого не дождусь. – Она улыбнулась. – Ну или кошечку глиняную подарят… Ой, кстати, о кошечках. Банзи, сделай мне одолжение, а? Ты в нижнем городе бываешь?

– Да, изредка.

– Помнишь старуху в сластной лавке? Ну, тебя в тот день Эвд-Экахлон пригласил? Сходи к ней и скажи, пусть ноги уносит – и чем скорее, тем лучше. Так и передай, мол, Оккула велела. В Тонильде народ хватают без разбору… Только прошу тебя, банзи, не откладывай, завтра с утра и наведайся.

– Ох, я же из дома шагу ступить не могу – сразу толпа собирается. Может, Огму туда послать?

– Нет, Огме тайных дел поручать нельзя, у нее рот не закрывается. А старуху обязательно надо завтра предупредить, иначе поздно будет. Я сама случайно узнала – Форнида проболталась, что в Бекле заговорщиков арестовывать собираются. Так что не одна старуха, а очень многие пострадают, если останутся в городе.

– Я все сделаю, – пообещала Майя.

В дверь постучали. На пороге возник Зуно.

– Ах, любимая, – вздохнула Оккула. – Приходи еще, если сможешь. Ты мне – как глоток воды в пустыне. Только будь осторожна. Зуно даст тебе знать, правда?

– Конечно, – сказал Зуно. – А сейчас нам пора, пока благая владычица не вернулась.

Майя снова укуталась в накидку и спустилась в каморку, где Лаллок беседовал с какой-то старухой.

– Простите, У-Лаллок, но эта невольница вряд ли нам подойдет, – сказал Зуно.

– Что ж, некоторые своего счастья не понимают, – проворчала старуха, с тяжелым вздохом поднялась и, звеня ключами, отперла дверь во двор.

57

Преображение Мильвасены

Майя так обрадовалась встрече с Оккулой, что не заметила, как изменилась подруга, и поняла это только поздно ночью, когда лежала без сна на пышной перине в своей опочивальне, слушая тихий плеск озера и редкие крики ржанок у подножья Крэндора. Напряженная решимость Оккулы взволновала Майю больше, чем уклончивые ответы верховного жреца и предупреждения Сессендрисы и Неннониры. Она наконец осознала всю грозящую ей опасность: если страшно отважной Оккуле, то наверняка есть чего бояться. Майя вспомнила загадочную власть, которую подруга обрела над Сенчо в последние недели его жизни: как она чудесным образом успокаивала раздражительность верховного советника, как обволакивала его колдовским дурманом, лишая воли и шаг за шагом ведя на заклание. Теперь Майя догадывалась, какие душевные усилия были необходимы для того, чтобы подчинить себе жестокого Сенчо, не вызвав у него ни малейших подозрений; лишь сейчас сообразила, отчего как-то раз Оккула, будто киннарист, измученный неподдающейся музыкальной фразой, пришла в отчаяние, решив, будто ей не хватает сил, чтобы довести задуманное до конца.

Однако благая владычица – противник куда опаснее и хитроумнее Сенчо. Вдобавок Оккула замешана в заговоре хельдрилов, которые желают избавиться от власти Леопардов, а теперь и Майя к нему причастна. Генерал Сендекар обещал, что в Бекле ее ждет слава, почет и богатство, на зависть всем жителям империи, – все это она получила, а друзей успокоила тем, что будет жить незаметно и скромно, не привлекая к себе внимания важных особ. И вот теперь она согласилась исполнить просьбу задушевной подруги – только если об этом узнают, то Майю обвинят в пособничестве Сантиль-ке-Эркетлису!

Конечно, слово сдержать придется, но легко сказать «сходи»… Оккула ведь не подозревает, с каким восторгом встречают Майю в нижнем городе. О приходе Серрелинды в сластную лавку немедленно станет известно всем, а когда лавочница с сыном исчезнут из Беклы, то кое-кто не преминет сделать выводы. Как же быть? Наконец Майя заснула, твердо решив не подвести подругу.

На следующее утро ей пришла в голову простая и очевидная мысль – в нижний город надо отправиться пешком, переодевшись, чтобы никто не узнал. Летом многие женщины носили легкие кисейные покрывала, защищавшие лица от пыли, а стражникам у Павлиньих ворот можно объяснить, что Серрелинда устала от обожания толпы и хочет навестить подругу, не привлекая внимания.

После завтрака Майя начала собираться, но тут во дворе раздались голоса – чей-то слуга разговаривал с Джарвилем. Чуть погодя Огма, прихрамывая, торопливо пришла в Майину опочивальню и с порога объявила:

– Ах, к вам госпожа Мильвасена в гости пожаловала! Такая красавица, глаз не отвести. И веселая! А помните, как она у верховного советника вечно в слезах ходила?

– Ш-ш-ш, Огма! Услышит же, – строго напомнила ей Майя. – Она одна?

– Да, с прислужницей своей. Вы не поверите, до чего…

– Принеси ей угощения – вина и орехов – и передай, что я сейчас спущусь. Прислужницу на кухню отведи, а сама возвращайся, поможешь мне одеться.

«И зачем это она пришла?» – удивилась Майя. У Сенчо она никогда не ссорилась с Мильвасеной, старалась по мере сил ее утешить, хотя и не до конца понимала, какое огромное горе постигло бедняжку и как она страдала от позора. Майя и не надеялась снова встретиться с баронской дочерью – у них не было ничего общего. Вдобавок Мильвасена, пытаясь сохранить хоть крохи былого достоинства, всегда обращалась к тонильданской крестьянке свысока, с плохо скрытым превосходством. Кроме того, Майя была невольной свидетельницей ее унижений, о которых вспоминать не следовало. Так отчего же Мильвасена решила возобновить знакомство?

«Ну вот сейчас и узнаю», – подумала Майя, надела лучший наряд – темно-синее шелковое платье с шлейфом, украшенным гагатовыми бусинами, – обвила вокруг шеи адамантовое ожерелье и спустилась в гостиную.

Мильвасена сидела у окна в роскошном одеянии из тончайшей зеленой шерсти, богато расшитой серебряной нитью; темные волосы придерживала серебряная сетка; на груди сверкало изумрудное колье с рубиновой подвеской, а у плеча поблескивала золотая брошь в форме леопарда. Выразительные карие глаза, подведенные светло-зеленым, казались еще больше и темнее. Завидев Майю, Мильвасена радостно бросилась ей навстречу.

Майя, как и Огма, сразу же заметила невероятную перемену в Мильвасене – счастье, как и горе, неузнаваемо преображает черты любого. Глаза девушки сияли, в них светилось необыкновенное оживление. Майя поняла, что в неволе, с той самой ночи, когда в дом ворвались солдаты и убили всю семью Энка-Мардета, баронская дочь скрывала свои чувства под непроницаемой маской отрешенности, что требовало невероятных душевных сил. Майя наконец-то поняла, почему Мильвасену хотел взять в жены Сантиль-ке-Эркетлис. Что ж, с этой девушкой придется знакомиться заново.

Прежде чем выйти к нежданной гостье, Майя решила, что не потерпит снисходительного обращения. Впрочем, ее опасения были напрасны: да, Мильвасена держала себя с достоинством и уверенностью, подобающими баронской дочери, но к Майе питала самые теплые чувства.

Она с пылкой искренностью и дружеским расположением превозносила Майин героизм и благодарила ее за спасение города. Майя, после Раллура привыкшая к похвалам, никогда прежде не слышала таких проникновенных слов. А еще она с удивлением заметила, что, хотя поведение Мильвасены и не особенно изменилось, они теперь беседовали на равных, как одна знатная госпожа с другой. «Оккула была права, – насмешливо подумала Майя. – Все зависит от точки зрения. Мильвасена изменилась, да и я уже не прежняя».

Впрочем, ни драгоценности, ни роскошные наряды не лишили Майю природного любопытства и не изменили ее манер; светские правила приличия ее не волновали, сдержанному достоинству она по-прежнему предпочитала оживленную непосредственность и с интересом расспрашивала гостью о нарядах и украшениях, о прислуге и о пиршествах, устраиваемых в особняках знати. Мильвасена с улыбкой отвечала на все вопросы, и вскоре девушки отправились наверх, в опочивальню, полюбоваться Майиным новообретенным гардеробом.

Чуть погодя Мильвасена, присев на кровать, восхищенно расправила на коленях тончайшее сиреневое одеяние, расшитое бабочками.

– Тебе оно о Серрелинде напоминает, да? – спросила она, задумчиво глядя на озеро. – Ты скучаешь по Тонильде?

– Нет, не очень, – ответила Майя. – Житье там было скудное… Сама понимаешь, как сыр в масле не катались.

– Разумеется, – кивнула Мильвасена, глядя на Майю огромными глазами. – Но я имела в виду другое – все, что ты помнишь, там и осталось, правда? Вот по нему и скучаешь, а не из-за того, что вернуться хочешь. Прошлое – будто ступеньки: ты по ним прошла, а сама лестница никуда не исчезла. А у меня все исчезло, как будто и не было никогда.

Не зная, как ответить на это неожиданное замечание, Майя решила задать тот же вопрос Мильвасене.

– Ты из-за этого тоскуешь? Мне вот все равно, исчезла наша лачуга или стоит еще. Да и матушка моя тоже невелика потеря. Ох, конечно, тебе хуже пришлось… – Она присела рядом с Мильвасеной и взяла ее за руку. – Говорят, тебя хотели к Сантиль-ке-Эркетлису отправить, да ты воспротивилась. А еще я слыхала, что если бы ты в Халькон вернулась, то Сантиль бы от тебя… Ох, вот скажи честно, ты хотела за него замуж пойти? Ну если бы все иначе сложилось? Если бы…

– Да, – просто ответила Мильвасена. – Мой отец очень гордился тем, что такую завидную партию дочери подыскал: Сантиль-ке-Эркетлис еще молод, знатного рода, пользуется в Хальконе большим влиянием… Но теперь я решила поступить так же, как вы с Оккулой, – раз все изменилось, то и мне лучше измениться.

– Тебе-то чего меняться? – удивилась Майя. – Ты же снова среди знатных господ, как и прежде…

К кормушке на подоконнике подлетели два алых вьюрка, стали клевать пшено – Майя всегда с удовольствием кормила птиц, считая это роскошью, сравнимой с приглашением киннариста, – она слишком хорошо помнила те голодные дни, когда в доме еды не хватало и горсть зерна приходилось делить на четверых.

Мильвасена задумчиво поглядела на вьюрков и улыбнулась Майе.

– Знаешь, в ту ночь, когда этого… когда его убили, мои знакомые…

– Ага, помню, – кивнула Майя. – Брат с сестрой, я их в парке встретила, они с Эльвер-ка-Виррионом были.

– Сельд-Т’маа и его сестра, Веррайя. Наши семьи давно дружили. В ночь весеннего праздника они пришли меня навестить…

– Да, сначала Эльвер-ка-Виррион меня расспрашивал, позволит ли Теревинфия с тобой повидаться, так я ему объяснила, как все устроить.

– Она позволила. А пока я с ними беседовала, стало известно об убийстве. Представляешь, что началось? Теревинфия сразу в сад бросилась. А Т’маа предложил меня из Беклы тайком увезти, сказал, что подкупит стражу у Павлиньих ворот и мы с ним поедем на север Йельды, в поместье его отца.

– А почему ты не уехала? Не заладилось что-то?

– Я не согласилась, – ответила Мильвасена. – Точнее, я его поблагодарила и учтиво отклонила предложение.

– Да что ты!

– Понимаешь, мы с Эльвером к тому времени уже… сговорились. С тех самых пор, как мы с ним встретились на пиршестве у Саргета, когда ты танцевала… Ах, Майя, какой прекрасный танец! Я его никогда не забуду. Так вот, мы с Эльвером сразу поняли друг друга, а на следующий день после убийства он пришел и меня забрал, Теревинфии за это огромные деньги заплатил… Понимаешь, меня же в список выморочного имущества включили, должны были в храм передать, а Эльвер меня в маршальский особняк привел. Теревинфия, конечно, сразу с деньгами и сбежала, жрецы до сих пор ее найти не могут.

Обе девушки расхохотались.

– Ну и дела! – изумленно воскликнула Майя. – Кто бы мог подумать?! Значит, когда Т’маа предложил тебя увезти, ты уже точно знала, что никуда не поедешь?

– Ни минуты не сомневалась. Понимаешь, возвращаться мне некуда. Да и зачем? Нет, я бы не нищенствовала, просто в Хальконе к некоторым вещам относятся иначе, чем в Бекле. Ты в Хальконе была?

– Нет, – улыбнулась Майя. – Зато я в Субе была, считай, то же самое.

– Мои соотечественники теперь меня порченой считают. Меня бы не презирали, из уважения к памяти отца, но жалели бы, а это еще хуже. – Она гордо вскинула голову и топнула ногой.

Вьюрки испуганно вспорхнули с подоконника.

– А Эльвер меня не презирает и не жалеет, – сказала Мильвасена. – Он меня любит, и мне никто другой не нужен.

Вот уж чего Майя никак не ожидала от ветреника и гуляки Эльвера. Что ж, наверняка он и впрямь влюбился в знатную красавицу, попавшую в беду, и решил вызволить ее из неволи, избавить от унижений. Даже гнева жрецов не побоялся, надо же! Разумеется, сам Эльвер или его отец могли заплатить за Мильвасену тринадцать или четырнадцать тысяч мельдов, тем самым признав, что наложница – рабыня по закону.

– Ой, правда? Он тебя любит?! – воскликнула Майя. – Ах, я так за тебя рада.

– Знаешь, он вернул мне радость жизни, – призналась Мильвасена. – Ну разумеется, и положение в обществе. Я, конечно, рада этому, только все так странно…

– Странно? – переспросила Майя. – Ты же баронская дочь, тебе…

Мильвасена рассмеялась – тем самым смехом, что так удивил Майю на пиршестве Саргета во дворце Баронов.

– В Бекле все иначе, чем в Хальконе. Дочь хальконского барона – не то же самое, что жена Леопарда. Ты даже не представляешь, сколько всего мне предстоит узнать!

– А ты с маршалом часто видишься?

– Он мне очень помог, – ответила Мильвасена. – Знаешь, благая владычица велела Эльверу меня в Халькон отправить, а он отказался. Тогда она на Кембри накинулась, только маршал тоже воспротивился. – Она задумчиво повертела в руках ониксовую брошь в виде кролика – подарок одного из друзей Шенд-Ладора. – Он сказал, что я – счастливый талисман, мол, я империи удачу принесла.

– Он это Форниде сказал?

– Не знаю. – Мильвасена пожала плечами и неожиданно спросила: – А ты ее боишься?

– Еще как боюсь, – кивнула Майя. – Если честно, мне совсем не хочется, чтобы про меня ей такое сказали.

– Но ты же на самом деле империи удачу принесла, – напомнила Мильвасена. – Нет, Эльвер меня защитит… Только мне страшно. По-моему, зря Эльвер благую владычицу и верховного жреца разозлил. Да, конечно, он за мою честь вступился, но все равно… Он им так и сказал, что я рабыней никогда не была, а потому он ни мельда им не заплатит. А теперь его в Халькон отправляют, с бунтовщиками воевать…

– С Эркетлисом? Тебе поэтому страшно?

– Я Сантиля всего пару раз видела, и наедине мы с ним никогда не оставались – в Хальконе с этим строго. Он очень мил и обходителен, но совсем не такой, как Эльвер. Ах, лучше Эльвера никого на свете нет! Вот он смутьянов разгонит, прославится, вернется в Беклу – и тогда мне будет спокойно. А Форниде я ничуточки не доверяю. Знаешь, у нас всю еду особые люди пробуют, прежде чем на стол подают… – Внезапно Мильвасена встала, качнулась, закрыла лицо руками и, бросившись к окну, свесилась через подоконник. – Ох, меня тошнит!

Майя, напуганная упоминанием отравы, подбежала к подруге и обняла ее за плечи.

– Я сейчас лекаря позову! Огма! – закричала она.

– Нет, не надо лекаря, – остановила ее Мильвасена. – Все в порядке, не беспокойся. Мой лекарь говорит, что это хороший знак. – Она снова села на кровать. – Вот, мне уже полегчало. – Она утерла испарину со лба и, положив ладонь на живот, с улыбкой взглянула на Майю.

– Ох… ты от Эльвера понесла? – ошеломленно спросила Майя.

– Больше не от кого, – улыбнулась Мильвасена. – Можно я прилягу? Посиди со мной немного, а потом я домой поеду. – Она порывисто обняла Майю. – Домой! Я думала, у меня никогда больше дома не будет. Ах, я хорошей женой стану, вот увидишь!

Только сейчас Майя по-настоящему позавидовала Мильвасене – не из-за Эльвер-ка-Вирриона, а потому, что баронская дочь была со своим возлюбленным. «Ах, если бы нам с Зан-Керелем никогда не разлучаться!» – с тоской подумала Майя, но торопливо отогнала унылые мысли и, присев рядом с Мильвасеной, велела Огме принести холодной воды, полотенца и фруктовый сок.

– Ах, как я за тебя рада! – сказала она. – Кто бы мог подумать, что все так удачно сложится?!

58

Новая благая владычица?

Дераккон, маршал Кембри и его сын расхаживали по крепостной стене на западной стороне дворца Баронов – вдали от посторонних глаз и ушей. Слева, на двадцать лиг до Палтешских гор, расстилалась Бекланская равнина, освещенная алыми лучами заходящего солнца. В лощинах там и сям чернели деревеньки; в неподвижном воздухе над печными трубами застыли клубы дыма. Внизу, под крепостной стеной, шумел нижний город – разноголосый гомон превращался в монотонный гул, маревом дрожал под высоким небом, будто отраженный от глади далекого озера. Впереди вздымалась громада башни Сель-Долад – верхние балконы, словно чашечка цветка на тонком стебле, сверкали в свете заката. Караульные со своих постов салютовали верховному барону и маршалу, прикладывая сжатый кулак правой руки к сердцу.

– Мне все равно, – заявил Дераккон, переводя взгляд с маршала на массивные Лилейные ворота. – Я рад, что этого подонка убили. Такого злодея нельзя было допускать к власти. Вдобавок из-за него страдала репутация Леопардов.

– Мой повелитель, позвольте вам напомнить, что он превосходно справлялся со своими обязанностями, – заметил Кембри. – Трудное это дело – находить осведомителей, знать, куда отправлять лазутчиков, сопоставлять полученные сведения и оценивать их важность. Заменить его будет очень сложно. Вдобавок он никому не доверял, ничего не записывал, целиком полагался только на свою память. Многое мы до сих пор не можем восстановить.

– А какие вести из провинций? – раздраженно спросил Дераккон.

– Мне доложили, что король Карнат пересек Жерген и вернулся в Катрию – по слухам, в западном Терекенальте неспокойно, и он решил сам разобраться, что там происходит. Похоже, он там все лето проведет. В Субе остались его войска, но без Карната они не станут переправляться через Вальдерру. Нас это вполне устраивает. Сендекар останется у Вальдерры, несколько полков вернутся в Беклу, на случай беспорядков, а основные силы можно сосредоточить на подавлении смуты в Хальконе.

– Что еще за беспорядки? – угрюмо осведомился Дераккон. – Из-за чего?

– Меня тревожит положение в Урте, – неохотно промолвил маршал. – Казалось бы, после того как мы разгромили Карната, уртайцы могли бы и понять, с кем выгоднее дружбу водить, так нет же! Поговаривают, что они сочувствуют Карнату. Не завидую я Сендекару. Похоже, кампанию по вторжению в Субу придется отложить – на уртайцев в тылу сейчас полагаться не следует.

– А как же верховный барон Урты? Старик же всегда был нашим союзником?

– Вы правы, мой повелитель. Он открытого мятежа не допустит, однако меня больше тревожит другое – верховный барон и его сын, Эвд-Экахлон, направили нам прошение.

– Какое еще прошение? – уточнил Дераккон, недовольный тем, что прошение адресовали не ему лично.

– Нас просят оставить Байуб-Оталя в живых, а еще предлагают встретиться и обговорить условия его освобождения.

– Вполне разумное предложение, – заметил Дераккон. – Ведь Байуб-Оталь – сын барона, хоть и незаконный.

– Да знаю я, – с досадой отмахнулся маршал, отринув напускное почтение. – Совсем старик из ума выжил. Байуб-Оталь – изменник, его изловили на поле боя, с оружием в руках, так что его преступление доказано. За государственную измену полагается смертная казнь.

– Так почему же он до сих пор жив?

– Потому что я хочу добиться для нас выгоды, – ответил Кембри. – Я составил письмо, мой повелитель, которое вам осталось только подписать. В нем говорится, что до тех пор, пока Урта верна своей присяге в верности Бекланской империи, Байуб-Оталь останется в живых. Разумеется, на свободу мы его не выпустим – пусть посидит в темнице, в Дарай-Палтеше. До смерти старого барона Байуб-Оталь будет нам заложником, а когда к власти в Урте придет Эвд-Экахлон, то посмотрим, как все обернется.

Дераккон, Кембри и Эльвер-ка-Виррион поравнялись с башней Сель-Долад. К югу от башни тянулись длинные низкие постройки с плоскими крышами, прилегавшие к крепостной стене.

– Что это? – спросил Дераккон.

– Склады, – ответил Эльвер-ка-Виррион. – Их арендует у храма некий Н’Кесит, торговец кожей. Я у него вчера был с каптенармусом, снаряжение подбирал для похода в Халькон.

– С крыши легко влезть на крепостную стену и перебраться в верхний город, – заметил Дераккон.

– Знаю, – кивнул Кембри. – Это единственное уязвимое место в Бекле. Я поначалу хотел склады разрушить, но пожалел – построены они на совесть, других таких не найдешь. Мы с комендантом крепости об этом разговаривали и решили на всякий случай выставить здесь постоянный караул. Значит, с уртайцами и Байуб-Оталем мы разобрались.

Дераккон, как свойственно людям мечтательного склада, не любил задаваться вопросами практического толка, поэтому успокоился, как только услышал, что все решено за него.

– Кстати, о Хальконе, – чуть погодя обратился он к Эльвер-ка-Вирриону. – Ты сам возглавишь войско?

– Да, мой повелитель. Отряд уже готов к выходу.

– Вам нелегко придется, – заметил Дераккон. – Места там глухие, но бунтовщики их хорошо знают.

– Мой повелитель, у меня есть десяток надежных хальконцев, они обещают провести нас тайными тропами.

– Я рад, что ты уверен в своих силах, – добродушно сказал Дераккон.

Он не испытывал неприязни к отважному красавцу и завидовал кипучей энергии, молодости и жизнерадостности Эльвер-ка-Вирриона. Иногда, глядя, как юноша, вернувшись с охоты, вприпрыжку взбегает по главной лестнице дворца Баронов, Дераккон с грустью думал: «Эх, мне бы так сейчас!»

– В моем отряде – самые отважные бойцы империи, – заявил Эльвер-ка-Виррион. – С ними даже Избоины не страшны!

– Не смей так говорить! – оборвал его отец.

Дераккон поджал губы и отвел взгляд, словно не заметил промаха юноши.

– Мой повелитель, – чуть позже продолжил Эльвер-ка-Виррион, – я не сомневаюсь, что мы сможем обуздать хальконских смутьянов и отрежем Эркетлису пути к отступлению, так что в Икет или в Саркид сбежать ему не удастся. Так или иначе, но я намерен разбить его наголову, чтоб впредь неповадно было бунтовать.

– Весьма похвальные намерения, – с покровительственной улыбкой произнес Дераккон. – Но может быть, лучше отправить с вами опытного полководца?

– Мой сын прекрасно справится сам, – возразил Кембри.

Маршалу было важно, чтобы Эльвер-ка-Виррион без посторонней помощи одержал победу над мятежниками – только так он сможет стать народным любимцем. В Бекле Эльвер-ка-Вирриона любили, но подвигов за ним пока не числилось, а вот теперь представился случай прославиться.

– Когда вы выступаете в поход? – спросил Дераккон.

– Послезавтра, мой повелитель, – ответил Эльвер-ка-Виррион. – За трое суток до Теттита доберемся, там денек отдохнем и двинем в Халькон. А через два месяца ждите нас с победой, – с гордой улыбкой добавил он.

– Значит, вы вернетесь незадолго перед тем, как будут выбирать благую владычицу, – задумчиво сказал Кембри.

Дераккон промолчал.

– Мой повелитель, – продолжил маршал. – Выборы благой владычицы – дело непростое, вы же знаете. Необходимо, чтобы все разрешилось к всеобщему удовольствию.

Солнце зашло за горы, сгустились сумерки. В особняках загорались огоньки. Дераккон повернулся и зашагал по крепостной стене к дворцу Баронов, тонкие шпили которого щетинились на вершине Леопардового холма. Верховный барон помолчал, будто ожидая, что еще скажет ему маршал, а потом все-таки не выдержал:

– Кембри, скажите мне прямо, что у вас на уме?

– У меня, мой повелитель? Я пекусь лишь о том, чтобы все прошло как полагается. Вы же сами знаете, благую владычицу выбирает народ.

– Послушайте, ну что вы меня дураком выставляете?! – сердито воскликнул Дераккон. – Признавайтесь, вы хотите, чтобы Форниду в третий раз благой владычицей избрали или у вас другая на примете?

– А как вы думаете, мой повелитель, изберут Форниду в третий раз? – спросил Кембри.

– Нет, не изберут, – буркнул Дераккон. – Стара она уже для благой владычицы. Да и потом, когда ее второй раз избрали, недовольных хватало. Так что сейчас лучше не испытывать судьбу. Люди верят в божественное провидение, не хотят прогневать богов.

– Я совершенно с вами согласен, мой повелитель, – сказал маршал. – Так кто же будет следующей избранницей? Честно говоря, нужна девушка кроткая и послушная.

– Которой вы сможете помыкать? – язвительно осведомился Дераккон.

– Нет, что вы, мой повелитель! – возразил Кембри. – Я имел в виду, что нам нужна благая владычица, которая дурного против нас не замыслит. Разумеется, лучше, если ею станет красавица, как и положено спутнице бога. Вдобавок она должна быть известна и любима жителями и верхнего, и нижнего города.

– Вы имеете в виду тонильданку, которую прозвали Серрелиндой? – уточнил Дераккон.

– Возможно, – уклончиво заметил маршал.

– При встрече она произвела на меня приятное впечатление, – сказал верховный барон. – Типичная девушка из народа. Таким людям я и хотел помочь, когда пришел к власти.

Кембри промолчал.

– С другой стороны, мне за нее страшно, – признался Дераккон. – Вы же понимаете, что Форнида…

– В таком случае, мой повелитель, мы постараемся исполнить ваше пожелание, – торопливо произнес Кембри. – Вместо тонильданки можно предложить другую… – Он остановился и пристально посмотрел на Дераккона, хотя в темноте не мог разглядеть выражения его лица. – Знаете, что я подумал… Сенчо в Бекле не любили, а когда он приказал убить Энка-Мардета, то вообще возненавидели, особенно когда узнали, что верховный советник баронскую дочь в невольницы взял.

– А при чем здесь… – недоуменно начал Дераккон.

– Разумеется, народ проникся сочувствием к невинной жертве произвола, – невозмутимо продолжил Кембри. – Особенно после того, как мой сын заявил жрецам и Форниде, что готов встать на защиту бедняжки, которую незаконно объявили рабыней. Мильвасена – очень красивая девушка. Если ее изберут благой владычицей, то бунтовщики в Хальконе и мятежные хельдрилы успокоятся.

– А то, что она связана с вашим сыном…

– Как раз это народу очень понравится, – убежденно заявил маршал. – Прославленный юный герой вернется с победой и получит в жены благую владычицу. Как бы то ни было, у нас есть выбор. С точки зрения Леопардов, подойдет любая из девушек, однако мне кажется, что Мильвасена лучше.

– Пожалуй, вы правы, – пробормотал Дераккон.

Они молча подошли к лестнице с крепостной стены, в трехстах шагах от входа в западное крыло дворца Баронов. Кембри остановился и, оглянувшись по сторонам – не слышит ли кто, – шепотом спросил:

– Значит, вы с ней поговорите?

– С кем? Что вы имеете в виду? – удивился Дераккон.

– Мой повелитель, Форниду следует уведомить, что в третий раз ее благой владычицей не изберут. Вы же понимаете, из уважения к ее сану это полагается сделать верховному барону Беклы.

Наступившее молчание затянулось.

– У нее же нет законной власти, мой повелитель, – не выдержал Эльвер-ка-Виррион.

Заявление не внушило Дераккону уверенности.

– Увы, у нее своя власть, – мрачно промолвил он и с заметным усилием добавил, будто только что вспомнил о своем высоком положении: – Что ж, маршал, я обдумаю ваши слова и извещу вас о своих намерениях. А теперь ступайте.

Маршал с сыном поклонились и спустились по ступеням. Дераккон отвернулся и задумчиво поглядел в небо, где ярко мерцали звездные россыпи Леспы.

59

Узники

После ухода Мильвасены Майя отправилась в сластную лавку, передать старухе предупреждение Оккулы.

Все оказалось гораздо проще, чем предполагала Майя, хотя лавку пришлось долго искать. Возчик екжи, совершенно не представляя, кого везет, недовольно бурчал, волоча повозку по улочкам. Наконец у особняка неподалеку от башни Сирот, там, где когда-то жил Эвд-Экахлон, Майя вспомнила, где именно в тот день покупала трильсу.

Сластная лавка находилась в переулке, выходящем на Шельдад. Ярким летним днем она выглядела чуть иначе – места, куда возвращаешься после долгого отсутствия, часто кажутся незнакомыми. Майя остановила возчика, пересекла улочку и вошла в дверь.

Старуха сидела за прилавком, а ее сын возился в кладовой, где дородный, видный из себя мужчина, судя по всему – дворецкий из верхнего города, закупал сласти для пиршества. Через несколько минут лавочник подошел к Майе, но она, помотав головой, указала на старуху.

Важный дворецкий назвал адрес в верхнем городе, куда требовалось немедленно доставить покупки, еще раз сверился с длинным списком и, наконец, удалился, провожаемый улыбками и поклонами старухи и ее сына.

– Добрый вечер, хозяюшка, – негромко сказала Майя. – Да благословят тебя Келинна и Бакрида. В прошлый раз ты мне не велела больше приходить, поэтому я долго не задержусь. Оккула, чернокожая невольница, еще жива и шлет тебе поклон. Ее в день убийства верховного советника задержали. Она велела тебе побыстрее ноги уносить.

– Так я и думала, – ответила старуха. – Она не сказала куда?

Майя, помотав головой, вытащила десятимельдовую монетку.

– В Урту? – предположила она. – Продай мне чего-нибудь вкусненького, чтобы возчик ничего не заподозрил.

Чуть погодя екжа выехала на Шельдад, свернула влево, к Караванному рынку, и неожиданно остановилась. Люди, телеги и повозки теснились у лавок по обеим сторонам улицы, носильщики и возчики толкались и переругивались. Майин возница повернул екжу и утер лицо рукавом.

– Почему стоим? – спросила Майя. – Мне бы до дому побыстрее добраться.

– Придется подождать, сайет, – ответил возчик. – Там узников ведут.

По обеим сторонам улицы маршировали колонны солдат, отгоняя с пути прохожих. Со стороны Караванного рынка слышались гневные, озлобленные восклицания – резкие выкрики пронзали воздух, как гвозди, торчащие из дубинки.

– Ой, что происходит? – испуганно спросила Майя. – Да отвечай же!

– Не тревожьтесь, сайет, это ненадолго. Говорят, смутьянов из Тонильды привели, ну, тех, что хельдрилам помогают.

Из ворот рынка медленно и напряженно вышел тризат, следом за ним – десять охранников, построенных в две колонны. В руках у солдат были не копья, а кнуты; лбы покрывала испарина; на усталых, запыленных лицах застыло угрюмое, суровое выражение, как будто стражники целый день усмиряли мятежников или в шторм вели утлый челн к берегу. Солдаты зорко глядели по сторонам, то и дело указывая на что-то и предупреждая своих товарищей.

Пленники, поддерживая друг друга и с трудом переставляя ноги, брели по мостовой, как стадо скота, подгоняемое пастухами. Вид у них был чрезвычайно жалкий – даже солдаты после проигранного сражения выглядят лучше. Бедняги в лохмотьях, с мрачными, изможденными лицами, смотрели перед собой невидящими глазами, в которых светилось неприкрытое отчаяние и страх. Майя невольно содрогнулась, увидев среди узников женщин – немытых, нечесаных, покрытых синяками и ссадинами; похоже, им досталось больше всех. Какой-то высокий костлявый мужчина в обтрепанной одежде шел, гордо вскинув голову и напевая песенку, – впрочем, когда он приблизился, стало ясно, что он обезумел и не понимает, что происходит. Следом за ним хромали двое, поддерживая под локти еле живую женщину. Еще кто-то, прижав к груди скованные наручниками запястья и широко расставив локти, раскачивался на ходу из стороны в сторону, будто калека, пустившийся в пляс. Узников было человек пятьдесят, и каждый из них выглядел так ужасно, что напугал бы деревенских ребятишек.

Как только пленников вывели на Шельдад, толпа разразилась презрительными выкриками и издевательским смехом. Какой-то торговец через головы солдат ткнул поющего безумца длинным шестом, которым обычно закрывали ставни лавки. В узников полетели объедки, поленья, булыжники, прохудившиеся башмаки и даже дохлая крыса. Один из пленников споткнулся и упал; его тут же забросали гнилыми фруктами, но кто-то из солдат сжалился над несчастным, грубо поставил на ноги и оттащил в сторону. Тризат громко отдавал приказы, постоянно оглядываясь и подгоняя стражников.

Майя, съежившись в возке, ошеломленно взирала на кошмарное зрелище – ей было несвойственно упиваться чужими страданиями, и она не могла представить себе подобной жестокости. Наказание Мерисы не шло ни в какое сравнение с безудержной, дикой злобой бесновавшейся толпы – ведь Сенчо тщательно и привередливо направлял каждый удар, стараясь не изувечить невольницу, а получить как можно больше удовольствия от ее унижения; однако с пленниками обращались хуже, чем с бессловесной скотиной. В душе Майя сознавала, что они никогда не вернутся домой – они обречены на смерть.

Внезапно она ахнула и прижала ладони к щекам, не в силах даже закричать от ужаса: по мостовой, шатаясь, брел Таррин. На окровавленном лице безумным огнем горели широко раскрытые глаза; ноги в полуразвалившихся сандалиях заплетались. Он то и дело подносил руку к лицу, пытаясь защититься от летящего в него мусора. Вдруг он повернул голову и уставился на Майю с жалким, отчаянным выражением, будто кот на крыше горящего дома. У Майи все поплыло перед глазами.

Наконец вереницу пленников провели дальше; за ними с радостными криками бежала детвора. Толпа разошлась, екжа свернула к Караванному рынку, и тут возчик услышал сдавленные рыдания у себя за спиной.

– Не плачьте, сайет, – отечески произнес он, полуобернувшись. – Не принимайте близко к сердцу. Мне и самому это не по нраву, да только злодеи они все, преступники.

– А куда их ведут? – всхлипнула Майя, до боли сжав кулаки.

– На Шильт, в старую тюрьму, – ответил возчик.

– Где это?

– Шильт? В мясницком квартале, на полпути к башне Сель-Долад. Смурное место, нехорошее, особенно к ночи.

– Отвези меня туда.

– Что вы сказали, сайет? Куда вас отвезти?

– В тюрьму.

Возчик остановился и удивленно посмотрел на нее:

– Прямо сейчас?

– Да.

– Сайет, простите, но… – неуверенно произнес он.

– Вези немедленно или другую екжу мне найди, – велела Майя и протянула возчику десятимельдовую монету.

Он недоуменно пожал плечами, но деньги взял и вывез екжу на Шельдад.

Всю дорогу до тюрьмы отважная Серрелинда, народная любимица и героиня Беклы, захлебывалась отчаянными рыданиями, как испуганный ребенок, однако даже не подумала отказаться от своей затеи спасти бывшего любовника. Наоборот, к тому времени, как екжа, свернув с Шельдада, покатила вверх по холму к вонючим улочкам мясницкого квартала, Майю обуревала одна-единственная мысль – повидаться с Таррином и добиться его освобождения.

Под стенами тюрьмы – обшарпанного, но прочного здания, не так давно построенного Леопардами, – Майя расплатилась с возчиком и сказала привратнику, что желает увидеться с начальником тюрьмы. Привратник, старик с воспаленными, слезящимися глазами, не глядя на Майю, заявил, что это невозможно.

– Ступай прочь, деточка, – сказал он, почесываясь и дыша чесноком ей в лицо. – Его просить бесполезно. Знаешь, сколько сюда таких, как ты, приходят…

Майя решительно откинула покрывало:

– У меня нет времени! И ты от меня ни мельда не получишь! Я – Майя Серрелинда, из верхнего города. Немедленно проведи меня к начальнику тюрьмы, иначе я самому маршалу нажалуюсь.

Он ошеломленно уставился на нее:

– Серрелинда? Та, что реку переплыла?

– Да. И не смей расспрашивать, зачем я сюда пришла. Делай, что велено.

– Ну как же это… – забормотал он, не зная, что хуже – отказать Майе или прогневать начальника. – А может, вы все-таки скажете, сайет, что вам угодно?

– Мне нужно с узником повидаться.

– А, так бы сразу и сказали… Только начальник все равно занят, тут арестантов привели. Но я, конечно, вас провожу…

Он распахнул дверцу рядом с тюремными воротами, запертыми на засов, впустил Майю и быстро пошел через двор, размахивая дубинкой. Майя сообразила, что не следует терять достоинства, а потому неторопливо направилась следом, и привратнику пришлось дожидаться, пока она его нагонит.

Начальник тюрьмы, толстяк с каштановой бородой и серебряными серьгами в ушах, принял ее с неохотой.

– Не надо было вам сюда приходить, сайет…

В крохотной каморке он предложил Майе шаткий табурет у стола под окном, выходившим в пустой заброшенный дворик. На город опускалась вечерняя прохлада. Толстяк попытался закрыть окно, но не сразу нащупал задвижку, и Майя поняла, что он подслеповат. «Наверное, потому меня и не признал», – подумала она и важно заявила:

– Мы с вами не знакомы. Я – Майя Серрелинда, мне благоволит маршал Кембри Б’саи.

Начальник тюрьмы поспешно поклонился и оскалил зубы в улыбке.

– Маршал? Ах, сайет, да вас весь город обожает, да что там город – вся империя! Позвольте заверить вас, что и я к вам со всей душой… Чем обязан такой чести?

Поведение начальника тюрьмы явно свидетельствовало о его похотливости. Что ж, Майе это было на руку.

– Мой господин, мне нужно…

– Ах, сайет, с вашего позволения, зовите меня Пакада.

– У-Пакада, мне нужно поговорить с заключенным… из Тонильды.

– Ох, сайет… – огорченно протянул толстяк. – Ради такой красавицы, как вы, я на все готов, но вот этого не могу. Был бы обычный воришка или мошенник, тогда другое дело. К смутьянам и предателям никого не дозволено пускать, правило такое.

Майя подошла к нему и встала рядом. Начальник тюрьмы сладострастно засопел.

– У-Пакада, но ведь мы никому не расскажем, правда? – кокетливо спросила она, теребя шелковый платочек.

– Ох, сайет… – замялся он, но через несколько минут объявил, что к завтрему все устроит.

– Нет, У-Пакада, мне нужно с ним увидеться сегодня.

Каморка погрузилась в полумрак. Начальник тюрьмы подошел к двери, выглянул в коридор и кликнул прислугу. Неопрятная косматая старуха, мелко подрагивая головой, принесла и зажгла светильники. Пакада легонько коснулся Майиного запястья, чуть сжал толстые пальцы.

– Сайет, это очень опасно. Мне, конечно, не следует, но ради вас… Правду говорят, красота все двери открывает, – промурлыкал он слова известной песенки. – Как зовут узника?

– Таррин, из Мирзата, что в Тонильде.

– Это ваш знакомый? Повезло же… – Пакада осекся и гаденько хихикнул. – То есть повезло бы, если бы к нам в темницу не попал. Зато мне сегодня повезло. – Он направился к двери, но остановился и спросил: – Простите, сайет, но я обязан узнать… Вы, случаем, ему отраву передать не собираетесь?

– Отраву? – недоуменно переспросила Майя.

Он кивнул.

– Да вы что? Какую отраву? – негодующе воскликнула она.

– Видите ли, сайет, смутьяны и крамольники боятся пыток, поэтому часто просят друзей даровать им легкую смерть. А я должен следить, чтоб этого не случилось.

Майя и раньше слышала такие рассказы, но всегда считала их невероятными. Как лучше убедить начальника тюрьмы, что она ничего подобного делать не собирается? Она решила сказать чистую правду:

– У-Пакада, я обязательно добьюсь, чтобы моего знакомого освободили, и вам неприятностей причинять не желаю.

– Ох, что вы, сайет, какие неприятности? Наоборот, мне одно сплошное удовольствие, особенно если я смогу доставить удовольствие вам. Я сейчас приведу узника, а вы пока подождите здесь, только наберитесь терпения – тюрьма большая, заключенных много.

За окнами стемнело. Майя, оставшись в одиночестве, расхаживала по комнате, не зная, чем себя занять и как отвлечься от тревожных мыслей. Она вспоминала путешествие по Нордешу, кайлет, скользящий по воде, Луму, неподвижно сидящую на корме лодки… Майя распахнула ставни, высунулась из окна, сорвала веточку чахлого плюща. Почему начальник тюрьмы так долго не возвращается? А вдруг он ее предал? Отправил посыльного к верховному жрецу или еще к кому? Может, ей лучше уйти? Нет, если ее предали, то сбежать не удастся.

За спиной скрипнула дверь. Майя обернулась, но из-за яркого света ламп на столе не могла разглядеть, кто возник на пороге. Она снова села на табурет. Дверь захлопнулась, щелкнул замок. Перед Майей понуро стоял Таррин.

Она предполагала, что вблизи он будет выглядеть очень плохо, но едва не отшатнулась от жуткой вони давно немытого тела. Воспаленные глаза Таррина гноились, борода свалялась, сам он запаршивел, как больная скотина, что-то бормотал, трясся и заламывал руки, будто старый попрошайка.

– Таррин, – робко начала Майя, словно вмешиваясь в разговор каких-то невидимых существ. – Таррин, это я, Майя…

Он не ответил.

– Это я… – Она легонько коснулась его руки.

Таррин чуть приподнял веки и посмотрел на нее как будто издалека.

– А… Майя… Да, помню… – прошептал он и внезапно расплакался, точнее – заскулил, сгорбившись и мелко тряся головой.

– Ох, Таррин, бедняжка… Послушай! Да послушай же ты! Я тебе помогу, освобожу тебя. Но ты должен мне все рассказать. Присядь, давай поговорим.

Она тихонько потянула его за руку. Он испуганно пискнул – так тихо, что не напугал бы и птенца. Майя осторожно усадила его на скамью, чувствуя, как под обтрепанной рубахой проступают ребра и хребет. В этой самой рубахе Таррин попрощался с Майей в Мирзате.

– Таррин, не бойся. Я знаю, тебе страшно, я сама все это испытала. Послушай, у меня сейчас есть деньги и влиятельные друзья, я тебе помогу, спасу тебя. Скажи, в чем тебя обвиняют?

– Сенчо… – пробормотал он. – Сенчо нас обхитрил…

– Сенчо убили, давно уже, – негромко напомнила Майя и подумала, что Пакада наверняка подслушивает.

– Ага, – кивнул Таррин и жалобно посмотрел на нее. – Нас пытать будут. Как об этом подумаю, дурно становится. Просыпаюсь утром, вспоминаю, и жить не хочется. Знаешь, пока нас вели из Теттита, многие с ума сошли, только их все равно в темницу бросили. – Он закачался из стороны в сторону, почесывая завшивленную бороду.

– Да пойми ты, я теперь богата, прославилась на всю империю! Могу и маршала Кембри о милости просить, и самого Дераккона.

– Ага, слыхал я, – закивал он. – Как стали говорить, что Майя реку переплыла, я так и подумал, что ты это, больше некому. А хлеб весь заплесневел, – добавил он тем же тоном.

Жестокое обращение лишило Таррина способности связно мыслить; бодрствуя, он тщетно пытался забыть о грозящей ему участи. Майя содрогнулась, представив себе, какие кошмары ему чудятся, и едва не расплакалась, но сейчас нельзя было давать волю слезам.

– Ты мятежным хельдрилам в Тонильде помогал? – спросила она.

Таррин кивнул.

– Так вот откуда у тебя деньги взялись! – Майя ласково коснулась его руки. – И для Морки, и для меня…

– Я просто хотел… – прошептал он.

– Ты посыльным был? Сведения в Теттит и Энка-Мардету передавал?

– Деньги в дом приносил… – забормотал он. – Иначе где ж их заработаешь? Майя, убей меня, а? У тебя нож есть?

– Что ты, не говори так! Я тебя спасу, вот увидишь. – Превозмогая брезгливость, Майя поцеловала его в щеку. – А теперь слушай меня внимательно, это очень важно. Я попрошу помощи у моих знакомых, важных и знатных господ. Может, они захотят с тобой встретиться. Поэтому ты должен взять себя в руки. Сейчас я поговорю с начальником тюрьмы, заплачу ему, будет тебе и где помыться, и еда, и тюфяк удобный – это несложно устроить. Но поверь, Таррин, от тебя самого многое зависит. А я тебя из беды выручу – я, рыбка твоя золотая, помнишь?

– Помню, – вздохнул Таррин. – Но я же… когда тебя работорговцы увели, я даже искать не стал…

– Не время сейчас об этом вспоминать. Держи себя с достоинством, я сейчас начальника тюрьмы позову, скажу ему, что нам нужно. Не волнуйся, я все улажу.

У Майи при себе было триста мельдов – немного, но для начала хватит.

– У-Пакада! – крикнула она и громко постучала в дверь.

60

Метания

В эти дни даже Серрелинде было непросто встретиться с маршалом – Кембри был очень занят. Майя явилась к нему в особняк с утра пораньше, чем немало смутила дворецкого: в приемной было не прибрано, посетителей еще не принимали. Он объяснил, что маршал с сыном ушли во дворец Баронов, а потом собирались в нижний город, осмотреть войска в казармах перед выходом в Теттит. Да, госпожа Мильвасена уже встала. Может быть, сайет желает с ней поговорить?

Майе и в голову не приходило рассказывать Мильвасене о своих бедах. Дворецкий в алой ливрее почтительно замер в ожидании ответа. Майя задумалась – встречаться с Мильвасеной ей совсем не хотелось. Отчего бы это?

Мильвасена вела себя с Майей по-дружески, без стеснения говорила о себе, на равных делилась своими тревогами и ожиданиями. Если бы Майя рассказала ей о Таррине, Мильвасена наверняка бы посочувствовала и, может быть, замолвила бы за него словечко, однако при этом представляла бы себе простушку-крестьянку, соблазненную отчимом. Майю больше беспокоило не то, что скажет Мильвасена, а то, что она подумает, поэтому совета у баронской дочери просить не хотелось. Часто мы в глубине души не стыдимся, а, наоборот, гордимся своими поступками, потому что считаем их добрыми деяниями – и в своих глазах, и в глазах всепрощающих богов, – но все же нас смущает, что подумают о них другие со своей неизменной и неизменяемой точки зрения. «Ах, она не поймет…» – говоришь себе. «Значит, тебе стыдно?» – вопрошает внутренний голос. Нет, внутренний голос, не упрощай – или, по-твоему, солнечный луч нельзя разложить на радужное многоцветье? Или каких-то зверей следует считать нечистыми, потому что так утверждает одна из многочисленных религий? Да, каждый живет своими ценностями, которые не всегда совпадают с нашими.

Повинуясь внезапному порыву, Майя попросила удивленного дворецкого провести ее к маршальской сайет.

Сессендриса, в длинном белом фартуке, ловко месила тесто. Руки у нее были по локоть в муке.

– Ах, как хорошо, что ты зашла! – воскликнула Сессендриса. – А я вот хлеб пеку. Это мое любимое занятие, так что не удивляйся. Только прошу, никому об этом не рассказывай, иначе меня маршал повесит, – пошутила она.

При упоминании виселицы Майя разрыдалась – до сих пор она держала себя в руках лишь потому, что с детства была приучена покорно сносить тяготы нищенского существования, но сейчас не смогла удержать слез. Сессендриса, отослав служанку, усадила Майю за усыпанный мукой стол.

– Да, ужасно все это, – вздохнула она, выслушав сбивчивый Майин рассказ. – Жизнь – страшная штука, Майя Серрелинда. Неужели ты еще не поняла? И в неволе у Сенчо ничему не выучилась?

– Вот, учусь потихоньку, – всхлипнула Майя.

– Думаешь, ты сможешь что-то изменить?

– Но ведь его помилуют, если я попрошу, правда? Я же империю спасла и все такое…

– А почему ты за него просишь? Любишь его? – спросила Сессендриса.

– Нет, – немедленно ответила Майя.

– Понятно… ах, да ты в кого-то влюблена! Ладно, не в этом дело. Вот объясни мне, почему ты хочешь, чтобы его помиловали? Он же сам свою вину признал, а тебе даже и не подумал помочь, когда тебя в неволю угнали, хотя мог бы.

– Как же он мог?

– Да очень просто, вон как Мильвасене помогли – нажаловался бы хельдрилам, те бы запротестовали… Теперь вот что: допустим, его помилуют. Что ты с ним делать будешь?

– Ой, не знаю… Домой отправлю, наверное.

– А если он там снова во что-нибудь впутается? Ты же мне сама рассказывала, непутевый он и отчаянный, своего поведения не изменит. Не пойму я, зачем тебе это.

– Я от мук его хочу спасти, – призналась Майя.

– Ох, доброе у тебя сердце, Серрелинда. Знаешь, я тоже такая была. Только тебе наука не пошла впрок. Послушай, что я тебе скажу. Ты из грязи высоко поднялась, так же как и я… Ну, мне до тебя далеко, конечно, а вот тебя звездным дождем осыпало. И когда с человеком случается такое везение, то без перемен не обойтись. Прежней оставаться невозможно, надо стать другой. Ты на всю империю прославилась, в верхнем городе тебя к знати приравняли. Представляешь, что Леопарды подумают, если ты начнешь за мелкого проходимца заступаться, пощады для него просить? Наверняка решат, что тебе больше пристало навоз разгребать.

– А я в нижний город пойду, – упрямо заявила Майя. – Народ меня любит, я попрошу, чтобы…

– Знаешь, народу это еще больше не понравится. Да пойми ты, они не хотят верить в то, что ты – обычная простолюдинка. Ты – Майя Серрелинда из волшебной сказки, красавица, которая обманула Карната и переплыла широкую, бурную реку. Тебе нет равных! А ты какого-то прощелыгу защищаешь? Нет, это им не по нраву придется. Майя, да пойми же ты, в жизни тебе очень повезло, вот и живи в свое удовольствие. Смирись. – Сессендриса снова начала месить тесто. – Прости за горькую правду, но другой у меня нет.

Во дворце Баронов Майе пришлось дожидаться Кембри в приемной. Вокруг царила суматоха – командиры торопились по каким-то своим военным делам, – и Майя чувствовала себя здесь неуместно. Тонильданский капитан, тот самый, что приходил благодарить ее в Раллуре, завидев Майино смущение, извинился перед своими спутниками и вступил с ней в беседу, хотя разговорчивостью не отличался. Наконец юный бекланский посыльный подошел к Майе и пригласил ее пройти к маршалу.

В Бекланской империи карты – точнее, масштабные макеты – составляли по сообщениям лазутчиков и со слов местных жителей; эти карты раскладывали на больших столах, на полу или на земле, а для картографических обозначений пользовались глиняными фигурками, галькой, веточками и прочим подручным материалом. Сейчас Кембри с Эльвер-ка-Виррионом стояли у стола и сосредоточенно рассматривали схематичное изображение Халькона. Эльвер-ка-Виррион, в доспехе гельтской работы поверх пурпурного кожаного камзола, увидев Майю, улыбнулся и отвесил ей изысканный поклон.

– О, ты с нами в поход собралась? Поможешь нам разгромить Эркетлиса, а мы тебя сделаем королевой Тонильды и подарим корону из леопардовых клыков.

– В походе от меня одни хлопоты, – отшутилась Майя, почтительно приложив ладонь ко лбу. – А вот подарок вы мне можете сделать, недорого обойдется. – Она заметила, что маршал с улыбкой смотрит на нее, и поспешно добавила: – Мой повелитель, вы-то сразу поняли, что я с просьбой пришла, а не просто так.

С Кембри Майя не виделась с того самого дня, когда благая владычица увела ее с допроса в храме. Маршал устало отложил в сторону прутик, которым пользовался вместо указки, и приветливо взял Майю за руки. Она решила, что Неннонира ошиблась – Кембри вовсе не желал ей зла. Жалко, конечно, что он не смог навестить ее вместе с верховным бароном, но у него столько неотложных дел! (Майя весьма приблизительно представляла себе армейскую жизнь и военные кампании, простодушно полагая, что солдаты и командиры заняты с утра до ночи, а может, и круглые сутки.)

– Майя, прости, я не успел отблагодарить тебя за славный подвиг в Субе, – сказал Кембри. – Если помнишь, я всегда говорил, что ты свободу себе быстро добудешь. Так и случилось, верно?

Женское чутье подсказывало Майе, что в словах маршала нет ни тепла, ни искренности – ее успех отчего-то был ему не по нраву. Она помертвела, но раздумывать было некогда.

– Мой повелитель, если вы и впрямь мне благодарны, прошу вас, окажите небольшую услугу. Вчера в Беклу привели смутьянов, схваченных в Тонильде. Среди них есть…

По пути во дворец Баронов Майя успела придумать довольно убедительную историю о том, что Таррин, ее отчим, был единственным кормильцем семьи, прозябающей в тонильданской глуши. Вчера она с ним повидалась и узнала, что он долго искал ее, пытался вызволить из рабства, так что она многим ему обязана. Вдобавок она считала, что он неповинен в предательстве и государственной измене. Если ему сохранят жизнь, то Майя за него поручится и отправит домой, к родным, которые без него пропадут.

– А как же ты в неволю попала, если отчим так о тебе заботился? – удивился Эльвер-ка-Виррион, выслушав проникновенный рассказ Майи.

– Это все от бедности, мой повелитель, – ответила Майя. – Мы с голоду умирали, поэтому…

– Поэтому он решил стать посыльным мятежных хельдрилов, – вмешался Кембри. – Майя, может, ты и считаешь его невиновным, но нам хорошо известно, что все задержанные связаны с бунтовщиками.

Майя ничего не ответила.

– Помнишь, как ты мне рассказала о Мильвасене? – спросил маршал.

– Да, мой повелитель.

– А что я тебе говорил об искателях приключений, которым не следует забывать о своем уязвимом положении?

– Как же, хорошо помню, мой повелитель. Я и не забываю, просто как представлю, что моего отчима запытают и казнят…

– Запытают и казнят? – улыбнулся Эльвер-ка-Виррион. – Кто тебе это сказал?

– Ну, он мне сам и сказал, мой повелитель. Я вчера с ним в тюрьме встречалась, так он говорил, что его пытать будут…

– Глупости все это! – бросил Кембри. – Видно, стражники его запугали. – Он взял прутик и вернулся к карте.

– Ох, отец, не судите ее слишком строго, – сказал Эльвер-ка-Виррион. – Просто она не понимает, в чем дело. Послушай, Майя, я тебе все объясню. Видишь ли, люди – дорогой товар. Мы казним только совсем уж отъявленных злодеев или тех, кто никакой ценности не представляет. Так что пленников ждет неволя – разумеется, после того, как их допросят. Ты вполне сможешь выкупить своего отчима. Кстати, по-моему, списки уже составлены, в них подробно расписано, кого, кому и за сколько продадут.

– Вон, на столе лежат, – проворчал Кембри.

– Как это расписано? – спросила Майя.

– Строго говоря, узники принадлежат казне. Если кто-то из Леопардов пожелает, то извещает нас об этом и получает право на определенное количество рабов, с которыми поступает как хочет – продает, оставляет у себя или просто дарит. А, вот и список. Как твоего отчима зовут?

– Таррин из Мирзата.

– А, вот и он… – Эльвер-ка-Виррион вгляделся в свиток и со вздохом положил его на стол. – Гм, пожалуй, тебе лучше о нем забыть.

– Как это? – удивилась Майя. – Почему?

– Он среди тех, кого отобрала благая владычица. Ей полагается восемь невольников.

– Но… А может, она его мне продаст?

– Не знаю, – ответил Кембри. – На твоем месте я бы с ней не связывался. – Он подошел к двери и кликнул посыльного: – Бахрат, проводи Серрелинду и возвращайся.

Привратники распахнули массивные ворота, и солдаты-носильщики вкатили екжу Серрелинды во двор особняка благой владычицы. Лужайка поблескивала каплями росы под лучами утреннего солнца. Красноногие меммезы с ярким бело-зеленым оперением ворошили траву длинными алыми клювами и перепархивали с места на место; серо-зеленые мартышки с пронзительным визгом гонялись друг за другом в высоких кустах ларна, усыпанных пышными лиловыми соцветиями; над клумбами жужжали пчелы; по узкой тропке степенно прошел длиннохвостый павлин и скрылся за углом дома. Пахло лилиями и свежей листвой. Заливистые трели зябликов вторили еле слышному журчанию фонтана в глубине двора.

Майя отправила Бреро, одного из солдат-носильщиков, справиться, примет ли ее благая владычица, а сама решила прогуляться по саду. В тени цветущего вишневого дерева она остановилась и задумчиво поглядела на особняк – вон там, на балконе, у перил, увитых плющом, она обнимала благую владычицу… Внезапно откуда-то с верхнего этажа донесся истошный девичий крик – и тут же резко оборвался. «Наверное, какая-то разиня обожглась или уронила себе на ногу что-то тяжелое. Оккула так кричать не станет», – подумала Майя.

Она беспокойно затеребила адамантовое ожерелье, сорвала и пожевала травинку, погладила трещину на толстом стволе. На дорожке послышались шаги, и Майя обернулась.

Как ни странно, Бреро объявил, что благая владычица примет ее немедленно. Майя последовала за ним по лужайке, мимо кустов с мартышками, к каменной арке, близ которой стояла статуя неисповедимой Фрелла-Тильзе, указывающей на росток тамаррика. За дверью в арке простирался длинный зал, выложенный красной и белой плиткой; стройные витые колонны поддерживали сводчатый потолок. Повсюду стояли тяжелые кадки с благоухающими цветами.

У подножья лестницы в дальнем конце зала Майю встретил Зуно, безмолвно поклонился и жестом велел подняться. На лестничной площадке Майя поняла, что в этом самом коридоре Форнида голыми руками усмирила пса – на тщательно отполированном полу еще виднелись царапины.

Затем Зуно провел Майю на второй этаж, остановился у дверей опочивальни благой владычицы и постучал. Дверь отворила незнакомая палтешская прислужница.

Форнида, небрежно накинув бледно-зеленый халат, расшитый серебряными рыбами и волнами, сидела у богато инкрустированного столика из светлой древесины сестуаги, на котором были расставлены флаконы, горшочки и чаши со всевозможными кремами, притираниями и благовониями. Плечи и грудь благой владычицы, осыпанные золотистой пудрой, сверкали в лучах солнца. В одной руке она держала резной гребень – тот самый, которым причесывала Майю в купальне, – а свободной рукой легонько растирала по щекам бледно-розовые румяна. Майя почтительно поднесла ладонь ко лбу. Форнида взглянула на нее через плечо.

Те, кому свойственно вызывать в людях глубокие чувства – любовь, ненависть или страх, – часто приводят окружающих в священный трепет. Вот и сейчас Майя с содроганием глядела на благую владычицу: яркое пламя волос, холодные зеленые глаза, молочно-белая кожа, высокая грудь, необычайная грация и гибкость, сдержанная сила и невероятная жажда жизни, сквозящая в каждом движении…

Майю охватил страх – перед ней сидела не Фолда, не та, с кем Майя разделила трапезу и кого не сумела ублажить. Нет, то была сама владычица Форнида, перед которой трепетали отважные воины, могущественные правители и мудрые жрецы; даже всесильным богам приходилось с ней считаться. Однако же власть единственной дочери верховного барона Палтеша, благой владычицы и наместницы Аэрты проистекала не из титулов и чинов, а из некоего непостижимого, сверхъестественного источника, по сравнению с которым меркли любые умения и способности смертных; те, кого этот источник питал, не перед чем не останавливались. Сила и власть – семя, заложенное в Форниду при рождении, – теперь расцвели пышным цветом; из крошечного зернышка выросло могучее высокое дерево, и его раскидистая крона служила виселицей для любого, посмевшего задеть благую владычицу.

– Доброе утро, Майя, – промолвила Форнида. – Говорят, после возвращения в Беклу ты живешь в свое удовольствие.

Полураздетая благая владычица с таким достоинством совершала свой утренний туалет, что Майя, в шелковом наряде и с адамантовым ожерельем, почувствовала себя тщеславной выскочкой. Тон Форниды не оставлял сомнений в том, что дружеской беседы не состоится.

– Благодарю вас, эста-сайет, я всем довольна, – ответила Майя и хотела было осведомиться о здоровье благой владычицы, но из дальнего угла опочивальни послышалась какая-то возня.

Там, на скамье, сидела Ашактиса, а рядом с ней стоял смуглый юноша в кожаной безрукавке. Между ними, обнаженная до пояса, замерла на коленях темноволосая коренастая девушка. Ашактиса держала ее за руки, пригнув к скамье. Спину девушки покрывали кровавые полосы. Юноша замахнулся тонким, гибким прутом и хлестнул изо всех сил. Брызнула кровь. Девушка беспомощно запрокинула голову. Майя, увидев искаженное болью лицо, заткнутый кляпом рот и косящий глаз, тут же узнала Чийю, уртайскую невольницу, с которой они с Оккулой познакомились у Лаллока.

– Ох, эста-сайет, прошу вас, пощадите ее! – воскликнула Майя, падая на колени.

– В чем дело? – удивленно спросила Форнида, вглядываясь в зеркало и осторожно растирая румяна по скуле.

– Умоляю, эста-сайет, ради меня! Не наказывайте ее! Не знаю, чем уж она провинилась…

– Так и я не знаю, – равнодушно пожала плечами Форнида. – Какая-то судомойка, или кто она там…

– Эста-сайет, мы с ней знакомы, я потому вас и прошу!

– Вы знакомы? – с презрительным недоумением повторила благая владычица, будто услышав гнусную непристойность.

– Да, эста-сайет. Когда я рабыней была…

– Ах, когда ты рабыней была! Теперь понятно. – Форнида чуть повысила голос: – Ашактиса, Майя просит отпустить девчонку – якобы в бытность рабыней она с ней дружбу водила. Отправь ее на кухню, там ей самое место.

Майя поняла, что Ашактиса и Форнида наверняка прознали о ее знакомстве с Чийей – бедняжка, похоже, похвалялась этим на кухне, – и устроили порку нарочно, как только Форниде доложили, что Серрелинда хочет с ней увидеться.

Ашактиса грубо подняла уртайку с колен, набросила ей на плечи какие-то лохмотья и велела юноше вывести Чийю из опочивальни. Форнида молча взяла в руки костяную пилочку и занялась ногтями, потом встала и принялась рассматривать наряды в кладовой.

«Я – Серрелинда, – решительно подумала Майя. – Я Вальдерру переплыла, а потому…» Впрочем, в глубине души она сознавала, что все это впустую: если бы Форниде захотелось, чтобы бурную реку переплыли, она отправила бы туда кого-нибудь, да и не одного, а двоих; утонут – невелика беда, пошлет еще кого-нибудь.

– Эста-сайет, – наконец сказала Майя. – У меня к вам просьба… Позвольте мне рассказать вам о человеке по имени Таррин…

– По имени Таррин? – недовольно уточнила Форнида. – А не по имени Сендиль?

Майя чуть заметно вздрогнула и замялась. Благая владычица не сводила с нее пристального взгляда холодных зеленых глаз.

– Нет, эста-сайет, Таррин, – через силу выдавила Майя. – Его привели из Тонильды, арестовали вместе с тамошними смутьянами и бунтовщиками. Маршал мне сказал, что он – ваше имущество. Понимаете, это мой отчим… умоляю вас, позвольте мне его у вас купить. Вы окажете нам с матерью великую милость.

– А как прошла твоя встреча с верховным жрецом? – рассеянно осведомилась Форнида, разглядывая очередной наряд в кладовой.

– Хорошо, эста-сайет, – ответила Майя, не зная, что еще сказать.

– Быстро же ты ко мне явилась, – невозмутимо заметила благая владычица. – А тебе не пришло в голову, что справляться о подруге лучше не у верховного жреца, а у меня?

– Эста-сайет, я не хотела злоупотреблять нашим знакомством…

– Не хотела, значит? А теперь хочешь, ради этого, как его… Таррина?

– Простите мою дерзость, эста-сайет. Я очень боялась вас прогневать… Понимаете, он – мой отчим, я ему многим обязана, а маршал мне сказал, что только вы можете мне такую милость оказать.

Форнида подозвала Ашактису и стала одеваться. Майя молчала. Благая владычица, расправив юбки, уселась, и прислужница надела ей сандалии.

– Тебе известно, за что узников отдают в распоряжение благой владычицы? – промолвила Форнида, не глядя на Майю. – Может, твой приятель Сендиль тебе рассказал?

– Нет, эста-сайет, – испуганно прошептала Майя.

– В храм присылают только тех, кто совершил такие гнусные преступления, что даже рабство не послужит им достойным наказанием. Их приносят в жертву богам. Среди приведенных вчера пленников – восемь отъявленных злодеев: семеро мужчин и женщина. Имена их мне неизвестны, но, может быть, ты их знаешь. У тебя много знакомых среди людей подобного сорта, – изрекла благая владычица.

– Что вы, эста-сайет! Я никого больше не знаю. Просто маршал говорит, что Таррин принадлежит вам, вот я и решила…

Форнида недовольно поморщилась, велела Ашактисе принести другую пару сандалий, а потом погрузила тонкие пальцы в чашу для омовения.

– Зря ты со всяким отребьем дружбу водишь, Майя, – задумчиво сказала благая владычица. – Судомойки, сводники из нижнего города… Впрочем, это неудивительно, ведь отчим твой – смутьян и предатель.

Майя благоразумно промолчала, хотя ей очень хотелось напомнить Форниде, что недавно та сама искала с ней встречи.

– Ну если уж тебе так хочется купить этого… типа, – милостиво промолвила благая владычица. – Не забывай только, что ты его не у меня покупаешь, а у храма. А с Крэном не торгуются.

– Нет-нет, что вы, эста-сайет, я торговаться не собираюсь, положенную цену заплачу.

– Да? И какая же цена, по-твоему, ему положена?

– Не знаю, эста-сайет.

– Вот и я не знаю, потому что с такой дерзкой просьбой ко мне еще никто не обращался. Что ж, я подумаю. Часа через три приходи.

Майя, твердо решив не терять самообладания, не стала ни рыдать, ни просить немедленного ответа, а почтительно коснулась ладонью лба и вышла из опочивальни.

У подножья лестницы Майю встретил Зуно и проводил к дверям.

– Ты о чем ее просила? – еле слышно прошептал он.

Майя замялась.

– Не бойся, я тебя не выдам, – сказал Зуно.

– Моего отчима в Тонильде арестовали, приговорили к смертной казни… ну, жертвоприношение в храме. Вот я и пришла за него просить.

Зуно, торопливо оглядевшись, втолкнул Майю в небольшую каморку у самого входа.

– А она что ответила? – спросил он.

Майю поразила перемена в поведении молодого человека: он говорил с ней на равных, без высокомерия и снисходительности.

– Сказала, что подумает. Велела мне через три часа прийти.

– Знаешь, не стоит тебе приходить.

– Нет, я так не могу. Мне очень надо.

– Ты ради отчима так стараешься?

– Ну, не хочу, чтобы с ним так… Он этого не заслужил.

Зуно помолчал, задумчиво глядя в сад.

– А как она с тобой обращалась? – наконец спросил он.

– Худо. Я до жути перепугалась. И нет чтобы сразу ответ дать. Злая она, правда? Жестокая. Не пойму я ее. Я же никогда ей зла не желала…

– Майя, тебе надо кое-что уяснить. До твоего побега в Субу Форнида с Кембри приятельствовала, надеялась, что он ей поможет в третий раз благой владычицей стать. Мне Ашактиса ненароком обмолвилась, понимаешь? А маршал не только разрешил сыну Мильвасену из рабства вызволить, но и отказался в Халькон ее отправить. Форнида сразу сообразила, что он хочет, чтобы Мильвасену благой владычицей избрали. – Зуно напряженно прислушался и украдкой выглянул из каморки в коридор.

– Ну и что из этого? – встревоженно шепнула Майя, горя желанием поскорее убраться из особняка благой владычицы.

– Она тебя отпустила, чтобы Кембри потрафить. Думала, раз ты ему в Субе так нужна, то он согласится Мильвасену в Халькон послать или… ну, в общем, как-то иначе от нее избавиться. А тебя на верную смерть отправили, только ты вернулась, да еще и подвиг совершила… Так что теперь она точно знает, что в третий раз ей благой владычицей не бывать – маршал ее не поддержит, и народ не позволит. Похоже, она совсем отчаялась, хотя по ней и не скажешь. Вдобавок ей известно, кого на ее место прочат: Кембри хочет, чтобы Мильвасену избрали, но горожане наверняка тебя потребуют.

– Ох, меня уже об этом предупреждали, только я не очень верила, – кивнула Майя. – А вы мне все досконально объяснили.

Зуно молча устремил взгляд поверх ее головы, снова превратившись в невозмутимого высокомерного щеголя, который одним словом усмирил разбойников с большой дороги. Майя взяла его за руку и улыбнулась.

– А вы ее не боитесь, У-Зуно?

– Я? Если честно, мне претят ее выходки. Она возомнила, что любая девушка из верхнего города – ее соперница. Увы, я ничем тебе помочь не могу. – Он вздохнул. – Зря ты об одолжении пришла просить, ей это на руку. Она жестокие игры очень любит… Так что мой тебе совет – не поддавайся.

В коридор вошли два раба с метлами и ведрами воды.

– Да, сайет, я все исполню, – с поклоном пробормотал Зуно и распахнул дверь перед Майей.

61

Положенная цена

Майя неторопливо шла по лужайке к екже, думая о своем возлюбленном. Она улыбалась солдатам-носильщикам, дожидавшимся ее в тенечке под стеной, и в то же время с детской непосредственностью представляла, что Зан-Керель идет рядом, обнимает ее за талию, склоняется к ее уху, что-то ласково нашептывает… Ах, он такой отважный, добрый, милый, нежный и по-юношески порывистый – ему самому не помешал бы верный, рассудительный друг. Вот он с настойчивой горячностью убеждает ее, что не стоит бояться ни благой владычицы, ни ее мерзких выходок… Да-да, он так и говорит, «мерзких выходок». Он ее защитит, не допустит, чтобы его драгоценной Майе причинили зло. «А ничего, что я за Таррина вступилась?» – спрашивает она. Он усаживается рядом с ней в екжу, гладит шрам на Майином бедре, отвечает: «Нет, конечно! Ты всегда поступаешь правильно». – «Ну и что с ним делать, когда мы его освободим?» – «Отправим домой, куда же еще? А когда свадьбу сыграем…» – «Ах, Зан-Керель, ты на мне женишься?» – «Разумеется. Свадьбу откладывать нам ни к чему!» – «Ой, Зан-Керель…» – «Любимая, я тобой очень горжусь – ты благой владычицы не боишься!»

Приехав домой, Майя отказалась от приготовленного Огмой обеда и решила прогуляться у озера. Ей в голову пришла новая мысль, которая странным образом успокаивала и утешала: наказание Мерисы возбуждало Майю оттого, что она завидовала белишбанской невольнице, которая тогда была любимицей Сенчо. Да, завидовала – и безудержной отваге, и бесшабашной дерзости, и опыту в постельных утехах. Мериса ничего не боялась, с готовностью помогала разбойникам, заманивала неосторожных путников в ловушку… Так что порку она выдержала с честью, а потом еще и отомстила хозяину, перерезала ему горло. Да и сама Майя с тех пор очень изменилась – на празднестве дождей она была совсем ребенком. Но даже тогда ее расстроила бы и судьба пленников, и участь бедняжки Чийи. «В тебе нет ни капли жестокости…» – сказала ей Форнида. И правда, нет.

Очевидно, благой владычице доносили обо всем. Вполне возможно, что Сенчо или Теревинфия мимоходом упомянули о Майином отношении к наказанию белишбанки, поэтому после убийства верховного советника Форнида из чистого любопытства забрала Майю из храма, но быстро осознала ошибочность своих умозаключений. «Так всю жизнь и проведешь порядочной… Если доживешь, конечно», – заявила она.

– Да, Зан-Керель, я доживу! – воскликнула Майя. – Я тебя обязательно разыщу, мы еще встретимся, не сомневайся! – В своих мечтах она ни на миг не допускала, что возлюбленный о ней забыл.

Пришло время возвращаться в особняк благой владычицы. Майя побрела по берегу. Из камышей выплыла желтошеяя чомга с черным хохолком, за ней следовал выводок птенцов. «Вот однажды я переплыву Жерген, а на берегу меня будет ждать Зан-Керель…» – подумала Майя.

Ашактиса встретила Майю, обменялась с ней любезностями и провела на поляну за домом, где благая владычица упражнялась в стрельбе из лука. Аккуратно подстриженная лужайка, обрамленная с одной стороны шеренгой бригонов с пучками перистой серебристой листвы, простиралась до Павлиньей стены, у которой стояли мишени – чучела катрийских солдат.

Форнида, одетая в охотничий костюм – зеленый камзол и кожаные штаны, – мельком взглянула на Майю, поправила наручье на левом запястье, натянула тетиву и выстрелила. Стрела попала точно в цель. Форнида с тем же успехом выпустила еще шесть стрел, одну за другой, а потом, ловко опершись на лук, отцепила тетиву и положила оружие на раскладной столик.

– Ты пришла со мной поговорить?

– Нет, эста-сайет, мне больше нечего сказать, – произнесла Майя слова, подсказанные невидимым Зан-Керелем. – Я пришла выслушать ваше решение.

– Мое решение? А, о судьбе твоего брата?

– Простите, эста-сайет, не брата, а отчима.

– Ах да, припоминаю. Что ж, раз ты его знаешь, как по-твоему, сколько он стоит?

Майино сердце радостно забилось, – похоже, Форнида согласилась продать Таррина. Интересно, чего она потребует взамен?

– Не знаю, эста-сайет. Мне прежде не доводилось рабов покупать.

– Однако же его жизнь уже обещана Крэну, – задумчиво проговорила благая владычица. – Но мы попробуем удовлетворить твою просьбу, Майя.

– Ах, я вам буду премного благодарна, эста-сайет. И он тоже…

– Мы с верховным жрецом долго совещались и решили, что храм сможет отпустить пленника на свободу за пожертвование в десять тысяч мельдов, – заявила Форнида, отвернулась и стала рассматривать оперение стрелы.

«Так я и поверила, что ты с верховным жрецом совещалась», – подумала Майя.

Благая владычица играла с ней в кошки-мышки, наслаждаясь тем, как глупая мышка пытается улизнуть, когда ее подпускают чуть поближе к норке. Майя прекрасно понимала, что на невольничьем рынке цена Таррину – изможденному мужчине лет за сорок, без особых умений и навыков, – будет раз в пять меньше той, которую назвала благая владычица. Пятнадцатилетнюю красавицу Майю продали за пятнадцать тысяч мельдов, а за хромоногую уродину Огму можно было выручить всего восемьсот.

И все же игра Форниды была гораздо изощреннее и затейливее – легче легкого пообещать, а потом отказать просителю. Нет, благая владычица оценила и Майину врожденную доброту, и решимость спасти отчима, но, объявив Таррина храмовым имуществом, принадлежащим богу, тем самым оправдывала несуразную цену. Для того чтобы собрать эту сумму, Майе придется продать все свои украшения, драгоценности, столовое серебро и так далее. Вдобавок у нее был еще один способ заработать деньги, о чем Оккула обязательно бы ей напомнила, и Майя не собиралась от этого отказываться.

– Благодарю вас, эста-сайет. За десять тысяч я его у жрецов выкуплю.

– Вот и славно, – улыбнулась Форнида. – Только поторопись деньги внести, казнь назначена на завтрашнее утро.

Разумеется, благая владычица прекрасно понимала, что Майя, которую обожали все в городе, сможет получить требуемую сумму тем же путем, каким раздобыла бы деньги Неннонира, хотя на это и потребовалось бы немалое время. А собрать десять тысяч за сутки Майя была не в состоянии даже с помощью друзей.

На Павлиньей стене появился бродячий кот. Форнида неторопливо закрепила тетиву на луке и, не прицеливаясь, выпустила стрелу, пролетевшую под кошачьим брюхом. Кот испуганно подскочил и умчался прочь. Благая владычица отбросила лук и досадливо прищелкнула языком.

– Рука устала. Пожалуй, на сегодня хватит. Ашактиса, позови Оккулу в купальню и детей туда приведи, – велела Форнида прислужнице и, не прощаясь с Майей, направилась к особняку.

По тихим, залитым солнцем улочкам, вдоль которых красовались роскошные особняки в окружении цветущих садов, Майя вернулась домой. Огма тут же сообщила хозяйке, что в гостиной ее ожидает господин Эльвер-ка-Виррион.

Юноша, завидев Майю, бросился ей навстречу и порывисто схватил ее за руки.

– Ах, наконец-то ты пришла! – радостно воскликнул он. – Какой прелестный особняк тебе отписали! Надеюсь, тебе здесь нравится. А как твои боевые ранения, заживают? Эх, жаль, сам я не могу пока такими же похвастать, ты меня обогнала. Ты прекрасно выглядишь!

Он сменил воинские доспехи на щегольское одеяние, блеском и роскошью не уступающее золотисто-лиловому оперению кайната. Майя показала ему дом и сад, отвела к озеру, а потом они вернулись в гостиную, где Эльвер-ка-Виррион уселся у окна. Майя велела принести угощение. Ей стало любопытно, зачем он пришел, – прежде, до появления Мильвасены, она бы не сомневалась в причине его визита. Кстати, Мильвасена – еще одна соперница благой владычицы. Форнида наверняка замыслила недоброе и против дочери хальконского барона, но у Мильвасены, в отличие от Майи, были могущественные защитники. Майе стало не по себе.

– …Как ты думаешь? – спросил Эльвер-ка-Виррион.

– Ох, простите, мой повелитель, – смущенно краснея, ответила она. – Я замечталась и не расслышала, что вы сказали.

Он сочувственно поглядел на нее, на миг напомнив Майе старого Нассенду.

– Знаешь, ты мне всегда нравилась, – помолчав, произнес Эльвер-ка-Виррион. – Еще до того, как тебя Серрелиндой прозвали. Прошу, не сомневайся в моей дружбе. По-моему, тебе сейчас очень плохо. Тебя волнует судьба отчима? Ты хочешь его спасти, но боишься благой владычицы?

У Майи в глазах заблестели слезы.

– Не боюсь я благой владычицы! Не страшна она мне!

– Глупости, ее все боятся, даже Дераккон и мой отец.

Майя с запинкой начала рассказывать о том, что произошло после ее встречи с маршалом во дворце Баронов, остро ощущая свою беспомощность и подозревая, что благая владычица обвела ее вокруг пальца.

– Ты вернулась к ней за ответом?! – удивленно присвистнул Эльвер-ка-Виррион.

– Ну да.

– Ох, Майя, ты не представляешь, какой подвиг совершила. Во всей армии таких смельчаков не найдется. Она же тебя могла стрелой пронзить или в колодец сбросить!

– Похоже, она иначе решила развлечься, – с горечью заметила Майя и продолжила свой рассказ, упомянув и о том, как Таррин ее соблазнил. – Ну, мне теперь все равно, – вздохнула она. – Только не могу я допустить, чтобы его казнили. И Леопардам беды большой не будет, если его отпустят, – он так перепугался, что больше со смутьянами водиться не станет. Послушайте, а мой дом за десять тысяч мельдов сегодня никто не купит?

– Ты шутишь?

– Нет, мой повелитель.

– Знаешь, завтра мы в Халькон выступаем, а сегодня по обычаю я прощальное пиршество устраиваю, баррарз. Все мои приятели придут, включая Шенд-Ладора и военачальников, а еще Саргет и Рандронот, владыка Лапана. Ты с ним знакома?

– Еще как знакома! Сенчо посылал меня его ублажать.

– Вот и славно. Там будут Мильвасена, Отависа и Неннонира. Я нанял Фордиля, киннаристов и барабанщиков. Может быть, ты для нас станцуешь? В общем-то, я сразу хотел тебя пригласить, – сказал Эльвер-ка-Виррион, – но теперь мне пришла в голову великолепная мысль! По-моему, все получится. Не волнуйся, Майя, я тебе в этом деле помогу.

Она с недоуменной улыбкой поглядела на него.

– Давай-ка пройдемся по саду, – предложил Эльвер-ка-Виррион, допил вино и взял со стола шляпу с пышными перьями. – Объясню, что я придумал. Похоже, Форниду мы перехитрим.

62

Рассказ Таррина

В этот раз начальник тюрьмы, предупрежденный Огмой о приходе хозяйки, принял Майю с подобающими почестями. При свете дня уродливые тюремные бараки и пустынный двор за окном душной каморки Пакады выглядели ужасающе: нигде ни травинки, ни цветка, плющ под стеной засох, пения птиц не слыхать. Солнце заливало убогую пустошь ярким светом. В полуденном зное все словно вымерло. Майя решила, что так, должно быть, воспринимают мир глухие, – кажется, все на месте, только чего-то не хватает, и это сводит с ума.

Пакада бестактно спросил, знакома ли Майя с Лаллоком, и, не обращая внимания на внезапную холодность посетительницы, пустился в восторженный рассказ о своей дружбе с работорговцем. Майя не сразу поняла, что начальник тюрьмы считал Лаллока важной персоной и гордился знакомством с ним. Как выяснилось, работорговец часто приходил в тюрьму покупать живой товар.

– Да, сайет, влиятельные господа меня вниманием не обходят, – заявил Пакада. – Вот, к примеру, в прошлом году благая владычица навестила, великую честь оказала…

– А что ей от вас понадобилось? – недоуменно спросила Майя.

– Она узника выбирала для каких-то храмовых нужд, так мне сама и объяснила. Благая владычица с премногим тщанием к своим обязанностям относится. Видите ли, я не простой тюремщик. Даже У-Лаллок говорит, что я занимаю пост государственной важности, вот так-то.

Майя, горько усмехаясь про себя, слушала Пакаду с отрешенным видом – именно так прежде обращалась с ней Мильвасена. Через некоторое время начальник тюрьмы понял намек и откланялся. Майя села на скамью, положила руки на столешницу и, склонив голову, погрузилась в размышления. Чуть погодя дверь со скрипом распахнулась.

Таррин выглядел гораздо лучше – он умылся, причесал спутанную шевелюру, подстриг ногти и вычистил из-под них грязь; вместо завшивленных лохмотьев на нем была чистая, хотя и многократно чиненная одежда. На лице еще читался отпечаток перенесенных страданий, однако, когда он с неловкой улыбкой взглянул на Майю, в глазах уже светилась знакомая хитринка. Как только он понял – а соображал он быстрее бродячего пса, – что дурных вестей Майя не принесла, то к нему вернулось обычное легкомыслие: мол, ничего страшного не случилось, бывал я и в переделках похуже, вот и сейчас сухим из воды выберусь; всегда найдется девушка, которая поможет по доброте душевной.

Майя хорошо помнила рассуждения Оккулы о мужчинах, и ход мыслей Таррина сейчас стал для нее вполне очевидным. Разумеется, никаких теплых чувств к своему отчиму она больше не питала. В таком случае почему же она ради него поставила под угрозу свою жизнь? Да потому, что Таррин был ее неотъемлемой частью, как знакомая с детства домашняя утварь или мебель. «Нет, я сохраню эту старую скамеечку, моя матушка ее любила. Не выброшу, и не просите даже, она мне дорога как память».

– Таррин, завтра тебя освободят, – с улыбкой сказала Майя, усадив его за стол.

Она отчаянно надеялась, что боги внемлют ее мольбам, хотя особой уверенности у нее не было, но Таррину об этом знать было незачем: сейчас для него неопределенность хуже безнадежности.

Он порывисто сжал ее пальцы и ухмыльнулся:

– Я так и знал, что ты все уладишь! Ах, Майя, ты просто чудо. Я тебя всю жизнь буду вспоминать, рыбка моя золотая.

«Вот мерзавец, – мрачно подумала она. – Знал же, что меня в неволю угнали, а сам пальцем не шевельнул, чтобы меня вызволить. А теперь рыбкой называет, скотина!» Она одновременно и презирала, и жалела своего непутевого отчима.

Однако же сейчас не время было разбираться в смятенных чувствах.

– Таррин, когда тебя освободят, ты вернешься на Серрелинду? Или вы с матушкой хотите уехать из Тонильды?

Он смущенно потупился. Неожиданный вопрос застал его врасплох, но, скорее всего, Таррин намеревался бежать куда глаза глядят, забыв о семье.

– Ты к матушке вернешься? – настойчиво повторила Майя.

– Да-да, конечно. Негоже семье без кормильца…

– Понимаешь, тебя под залог выпускают. Если ты к мятежникам подашься, то тебя схватят, и тут уж помочь я ничем не смогу. Ясно тебе?

Разочарование, мелькнувшее в глазах Таррина, Майю нисколько не удивило: вот он всегда так – еще толком из когтей смерти не вырвался, а уже новых приключений ищет, хочет к хальконским бунтовщикам прибиться. И все же Майя не могла на него сердиться – было в нем что-то притягательное.

– Послушай, – сказала она, ласково погладив его по руке. – Хоть мы с тобой больше и не полюбовники, ты мне дорог, и я о тебе позабочусь. Знаешь, наверное, что я теперь на всю империю прославилась.

Он расхохотался и хлопнул себя по колену:

– Как же не знать! Майя реку переплыла, Майя Беклу спасла… Небось, в «Тихой гавани» теперь все языками чешут. Сам я там давненько не бывал, не слышал. Только зря ты это сделала, рыбка моя. Пришел бы Карнат…

– Молчи уж! – прикрикнула на него Майя. – Если бы не я, триста тонильданских парней головы бы сложили, да и другим бы не поздоровилось. И не выставляй себя бунтовщиком – мол, мы с хельдрилами против Леопардов… Сам знаешь, на легкий заработок позарился, только и всего. Хотя, конечно, за щедрость твою мы тебе благодарны, – неохотно признала она.

– Так первое дело – семью прокормить, – пробурчал он, потупившись.

– Вот и корми, а про смутьянов и думать забудь, – предостерегла Майя.

– Эх, не пойму я тебя, – сказал Таррин, пристально глядя на нее. – Морка ж тебя в рабство продала, а ты все о ней печешься.

– Она, верно, уж родила? – запоздало спросила Майя. – Мальчика?

– Нет, еще одну девчонку. А потом я в Теттит ушел, меня и арестовали, так что не знаю, как они там… Трудно, наверное. Келси и Нала…

– Ой, тут я и сама виновата. Знаешь, я тебе денег дам, только смотри у меня, не растрать по дороге, – вздохнула Майя. – Ну, продала она меня – не без причины, конечно, но гляди, как все повернулось. Может, оно и к лучшему. Нет, я на нее зла не держу – мать все-таки.

Таррин встал из-за стола и подошел к окну:

– Ох, Майя, пора тебе правду узнать…

– Какую еще правду?

– Не мать она тебе.

– Как это? – ошеломленно выдохнула Майя, решив, что у Таррина в голове помутилось от пережитых страданий.

Он промолчал.

– Да что ты такое говоришь? – не унималась она.

– Вот послушай… – Таррин снова уселся за стол. – Я тебе расскажу то, что Морка мне сказывала. Сколько лет твои… ну, родители, будем их так называть… Так вот, сколько лет они были женаты?

– Лет двадцать, а что?

– А то! Отец твой с Моркой поженились, а детей у них не было – и год, и два, и три. Крестьянину без детей плохо, сама знаешь, помощники нужны. Морка вся извелась, хотя муж ее не корил, да только все одно худо было. Винила она себя, на горькую долю жаловалась. Однажды ночью, как дожди начались, услышали они, как во дворе кто-то возится, ну и решили, что корова из хлева выбралась. Отец твой вышел посмотреть, что там да как, только лампу дождем залило, в кромешной тьме ничегошеньки не видать. И вдруг его кто-то за ногу ухватил – глянь, а это женщина в грязи увязла, промокла вся до нитки, рыдает и помощи просит. Ну, он ее схватил в охапку и в дом внес. Они с Моркой ее искупали, переодели в чистое и спать уложили. Она совсем молоденькой девчонкой оказалась, не старше тебя, и вдобавок на сносях – вот-вот разродится. Ну, Морка точно не знала, сколько ей было лет. Они с трудом понимали, что она лопочет, – она из Субы была, лягушатница. Вот, значит, она рожать собралась, не до расспросов стало, как вдруг она и говорит, мол, ее старшую сестру в Субе убили, по приказу жены верховного барона Урты, – дом подожгли, и сестра с ребенком сгорели. А сестра вроде была знаменитой танцовщицей, полюбовницей уртайского верховного барона, потому баронова жена и решила разлучницу извести. А младшенькая с мужем жила в восточной Урте, недалеко от Гельтского тракта – ну, про мужа она Морке ничего не рассказывала. Так вот, утром она пошла в соседнюю деревню, за солью или еще за чем, не знаю, возвращается, а ей навстречу соседи бегут, кричат, что мужа ее убили. Жена верховного барона подослала убийц не только к танцовщице этой субанской, но и к сестре ее, чтобы весь род начисто истребить… Ну, бедняжка перепугалась, конечно, – злодеи ее повсюду искали, а помощи просить ей было не у кого, она же субанка, невесть как в восточной Урте оказалась, ни друзей, ни родных. Вот она с перепугу и сбежала куда глаза глядят, все больше на восток. По тракту легко было до Беклы добраться, но она сообразила, что убийцы туда первым делом сунутся, а потому решила идти через Тонильданскую пустошь. Лиг восемь прошла, не меньше, представляешь? На сносях, в дождь, по грязи, ночью… Так она и брела, покуда без сил не свалилась, тут твой отец ее и нашел. Как у субанки схватки начались, Морка Дриггу позвала, и вдвоем они кое-как справились. Вот ты на свет и появилась…

– Я?

– Ну да. А субанка после родов так и не оправилась, кровью истекла…

По Майиным щекам покатились слезы.

– Отец твой – ну, вроде как приемный – рассказ субанки запомнил и решил, что говорить об этом не следует, чтобы злодеи за тобой не пришли. И Дригга то же посоветовала. Поэтому бедняжку похоронили на берегу озера, под ясенем…

– Под ясенем? Под моим любимым ясенем?!

– Да. А соседям сказали, что Морка обет Шаккарну дала – никому ни слова не говорить, если понесет, – вот он ее и ребеночком наградил. И Дригга подтвердила, что роды принимала, все честь по чести. Ну, все и поверили. Так что вырастили они тебя, как родную дочь, только рассказывать тебе ничего не стали, потому что дети все разбалтывают, секретов хранить не умеют. И злой жены уртайского барона опасались – не знали, что она вскоре померла, так в страхе и жили. Вот тебе и вся правда: не мать тебе Морка.

Рыдания сдавили Майе горло.

– Ах, вот почему Дригга обо мне так пеклась! – всхлипнула она.

Таррин молчал.

– Выходит, я – дочь сестры этой знаменитой Ноко… субанской танцовщицы?

– Да, так оно и выходит… Чего уж сейчас прошлое ворошить, давно это было. А Морке ты удачу принесла – все рожает и рожает, четверых уже наплодила, правда, одни девчонки.

Майя решительно встала – такие вести хотелось обдумать в одиночестве.

– Спасибо, что ты мне все это рассказал. Может, тебе еще что-то нужно? Ты мне скажи, не смущайся. А пока вот, возьми сто мельдов, пригодятся.

– Да благословит тебя Крэн, Майя! Я всю жизнь тебе буду благодарен!

– Я завтра с утра за тобой приду, тебя отсюда выпустят. Так что отоспись пока. – Она поцеловала его в щеку. – До свидания, Таррин.

Пакада ничуть не удивился, заметив слезы в глазах посетительницы, – в тюрьме это не редкость; к тому же Майя не сказала, что Таррина отпускают на свободу.

63

Баррарз

Что делать, когда узнаешь о себе нечто чрезвычайно поразительное и на первый взгляд совершенно невероятное, а поделиться этим не с кем? Одни оказываются наследниками престола; другим раскрывается несказанная мудрость; третьи ненароком совершают величайшие открытия, изменяющие судьбу человечества. Пророческие видения даруются простофилям, неведомые земли предстают перед отчаявшимися путниками, озарение настигает блуждающих в кромешной тьме. Подобные потрясения коренным образом изменяют личность, глубинную суть человека. О боже, за что? Почему это случилось со мной? Глаза застилает сверкающее марево, не позволяет оценить ни важности, ни масштаба происходящего – что это, муха на оконном стекле или далекая вершина? И прежде всего, о боже, кто я – несчастная жертва или счастливый избранник?

Майя сидела в саду и невидящими глазами смотрела на зеркальную гладь озера, изредка хлопая ладонью по скамье; потом вскочила, кругами заметалась по лужайке, подбежала к ограде, схватилась за прутья обеими руками и затрясла ее. Из окна во втором этаже Огма испуганно поглядела на расстроенную хозяйку, вздохнула и завистливо подумала: «Надо же, из-за кого это она так убивается?» Впрочем, простодушная служанка тут же решила, что после баррарза Майя сама расскажет, кто из поклонников ее обидел.

Майину душу обуревали смятенные чувства – восторг, страх и упоение; она трепетала, будто птенец, выпавший из гнезда. Снова и снова она представляла себе ночную грозу, измученную субанку, что тащилась по грязи неведомо куда, неся в себе новую жизнь – Майю! А вот и отец – нет, не отец, отчим! – возникает из темноты с обессилевшей женщиной на руках; Морка изумленно глядит на него; все обеспокоенно хлопочут вокруг незнакомки, а она бредит, обливаясь пóтом; вот Дригга разводит огонь в очаге, греет воду, успокаивает бедняжку. Ах, а ведь на берегу, под ясенем… В его густой кроне Майя находила приют, забывала о невзгодах и нищенском существовании, с его ветвей ныряла в прохладную воду озера. Где же могила? Вокруг нет ни холмика – нет, приемные родители не захотели бы привлекать внимания соседей… Может быть, вон там?

Мысли путались. Майя снова зарыдала.

Ее отец – вовсе ей не отец. А Келси, Нала и малютка Лиррита… ах, Лирриту Майя любила больше всего! Оказывается, они ей не сестры. И Морка… что ж, теперь ее поведение легко объяснить. Нет, о них надо позаботиться. Майя пошлет им денег и за Таррином приглядит, один из солдат его в Тонильду проведет.

Значит, Майя – субанка? Лягушатница? Во всяком случае, наполовину – ведь ее настоящий отец, наверное, не из Субы, иначе бы они в восточной Урте не жили. Скорее всего, он уртаец. Интересно, где эта деревня? Найти бы ее… Вряд ли за шестнадцать с половиной лет о жутком убийстве забыли, ведь еще живы те, кто помнит ее родителей.

Нокомиса! Неужели Майя – дочь сестры прославленной субанской танцовщицы?! Что ж, это многое объясняет. А Байуб-Оталь – ее двоюродный брат?! Майя сначала оцепенела, а потом задрожала: ох, страшно и думать, что могло бы случиться, если бы…

– Нет, это уж чересчур! – воскликнула она, будто заявляя богам, что с нее хватит, уселась на траву, задумчиво сорвала ромашку и стала жевать стебелек.

Немного погодя Огма позвала ее обедать.

Майя ела с аппетитом. Теперь она точно знала, что делать, – все ее сомнения и страхи исчезли бесследно. После обеда она велела Джарвилю никого не принимать, улеглась в постель и крепко заснула, будто невольник, скинувший с плеч тяжелую ношу.

Проснулась она от стука горшков на кухне – Огма разливала по кувшинам парное молоко. Рядом с кроватью стояла кружка, прикрытая кисейным лоскутом. День клонился к закату. В прохладном воздухе с писком метались стрижи; на улице переговаривались прохожие; в саду сладко пахла планелла. Майе почудилось, что боги раскрыли ей тайну – мир покоится не на великих подвигах и грандиозных свершениях, а на бесчисленных мимолетных поступках, на повседневных делах, на обыденных действиях; так в сказке старой Дригги стая невесомых мотыльков перенесла заблудившуюся красавицу через ледяной кряж.

Майя выпила молоко, сладко потянулась, вдохнула аромат планеллы, полюбовалась ониксовым кроликом и прислушалась к журчанию воды в купальне. «Я здорова, сыта, живу в тепле и уюте, – подумала она. – И могу за себя постоять». Зяблик в саду затянул свою задорную песенку: «Ничего не бойся, ничего не бойся, не бойся…» – другой он не знал. Майя рассмеялась. Что ж, она всем покажет…

Она встала с постели и надела платье вишневого шелка с лифом, расшитым бусинами горного хрусталя, – городские власти одарили ее нарядами из выморочного имущества Сенчо. В этом одеянии она с успехом танцевала сенгуэлу – оно не подведет и в этот раз. Майя расчесала кудри, воткнула за ухо веточку планеллы и обвила шею адамантовым ожерельем. На этом ее приготовления закончились – шестнадцатилетней красавице ни к чему Форнидовы притирания.

Шафранный закат отражался в озерной глади, заливая все вокруг розоватым сиянием. Над водой носились летучие мыши. У входа Майю дожидались солдаты, готовые отнести ее в маршальский особняк. Майя вручила им две десятимельдовых монеты и велела выпить за ее здоровье.

– Вечер тихий, по Трепсисовой улице я и сама пройду.

Солдаты ошеломленно уставились на нее – в верхнем городе пешком ходили только невольницы. Впрочем, Серрелинде закон не писан – мало ли что ей в голову взбредет; а если искупаться вздумает (разумеется, та история была им прекрасно известна), то никто перечить не станет.

– А когда за вами прийти, сайет? – спросил Бреро.

– Не нужно за мной приходить, – ответила Майя. – Я вам завтра утром скажу, откуда меня забирать.

Бреро хохотнул и торопливо прикрыл рот рукой, – похоже, сегодня вечером кому-то повезет.

Над улицей, как пчелы над цветущей клумбой, кружили благоуханные ароматы лета, сменяя друг друга – пахло то розами, то озерной водой и планеллой, то дымком очага и росой, то свежескошенной травой и пиленым деревом. Майя Серрелинда плыла к маршальскому особняку в облаке запахов, как красавица среди волшебных мотыльков. Она спасет Таррина от благой владычицы, а потом разберется с Байуб-Оталем и всеми остальными. О Шаккарн, подумать только, наследник Субы – Майин двоюродный брат. Вообще-то, она давно уже относилась к нему иначе. «Чем лучше людей узнаешь, тем лучше их понимаешь, – лениво размышляла она. – Вот как Мильвасену…»

Ах, Зан-Керель, скажи, я – красавица? Ты мной восхищаешься? А что твои катрийские приятели обо мне подумают, когда увидят? «Прекраснее тебя никого на свете нет, – прошептал невидимый Зан-Керель. – Я всегда с тобой, я тебя никогда не брошу». Майя сорвала веточку золотистой клерии с куста, обвившего садовую ограду. «Возьми, любимая. Ты прекрасна, как эти цветы; жаль, других под рукой нет, мы же на войне…» Ах, спасибо, возлюбленный мой! Я тебя обожаю! А помнишь, как мы кинжал выбирали и ты сказал…

За спиной послышалось шлепанье босых ног возчика.

– Майя, ты что здесь делаешь?! – раздался девичий голос из екжи.

Неннонира, в полупрозрачной лазурной накидке, выглянула из возка. На руке, сжимавшей поручень, блеснуло золотое кольцо с огромным драгоценным камнем. Пять резных гребней, усыпанных багровыми гранатами, удерживали замысловатую высокую прическу.

– Иду к Эльверу на празднество, – улыбнулась Майя.

– Пешком? Ты с ума сошла! Где твои носильщики?

– Я их отпустила выпить за мое здоровье.

– Зачем?

– Прогуляться захотела.

– Нет, так дело не пойдет! – Неннонира укоризненно покачала головой. – Майя, я тебе по-дружески советую, не гуляй в одиночку по верхнему городу – особенно вечерами и в адамантах. Тебе о репутации надо заботиться, а то все подумают, что ты – простая смертная. Давай я тебя подвезу.

Майя послушно уселась в екжу рядом с Неннонирой, благоухающей кеприсом, – от пряного запаха кружилась голова. Майя совсем забыла о духах, но решила, что на пиршестве цветов будет предостаточно и можно обойтись жасминовым венком.

– Между прочим, я за тобой заехала, а Огма сказала, что ты уже ушла, вот я следом и отправилась, – объяснила Неннонира. – Кстати, пора бы приличной прислужницей обзавестись. Не обижайся, но тебе нужна девушка посообразительнее. Теревинфия прекрасно бы справилась…

– Вот только ее мне не хватало!

– Гадина она?

– Еще какая! Ее все невольники ненавидели, вечно она все вынюхивала да высматривала. С ней надо было осторожно, как с водой за бортом лодки, – лишь бы не заливало. Нет, я б ее на порог не пустила. Как вспомню ее издевательства, аж в дрожь бросает! Ну, ты понимаешь…

– Я-то понимаю, только от твоей хромоножки толку никакого нет. Что она умеет? На рынке торговаться? Повариха она хоть куда, это верно. Но в верхнем городе тебе нужна совсем другая прислужница – из тех, что вынюхивают да высматривают. Я же тебя совсем недавно предупреждала: ты внезапно прославилась, к тебе теперь многие подольститься хотят, а многие зла желают. Поэтому надо такую служанку найти, чтобы понимала, что к чему. Я вот до сих пор жалею, что сама раньше такой не обзавелась.

– Ладно, я что-нибудь придумаю, – с затаенной обидой ответила Майя, хотя и понимала справедливость дружеского замечания Неннониры.

– Вот кстати, – продолжила шерна, оглядев Майю с головы до ног. – Теревинфия в таком виде тебя на баррарз не пустила бы. Это тебе Огма присоветовала так одеться?

– Нет, я сама решила… А что такого? Я в этом платье к Саргету на пиршество ходила, во дворец Баронов, а…

– Да, я помню, – улыбнулась Неннонира. – Но для баррарза оно не подходит.

– Слушай, а что такое этот ваш баррарз? Эльвер сказал, что…

Неннонира изумленно хлопнула кулаком по ладони:

– Тебе Огма не объяснила? Вот видишь…

– Ой, не сердись, лучше сама расскажи. Первый раз – не последний.

– Не последний? – переспросила Неннонира. – Ох, Майя, страшно мне за тебя. В нашем деле один раз оступишься – и конец.

– И на баррарзе оступаться нельзя?

– На баррарзе все можно, – рассмеялась Неннонира. – Ты прекрасно выглядишь, не сомневайся. Я не хотела тебя задеть. Такой красавице, как ты, что ни надень – все к лицу. А правда, что ты короля Карната встречала в сорочке и кувшинках?

– Откуда ты знаешь? – ошеломленно спросила Майя. – Я же ни одной живой душе не рассказывала!

– Земля слухами полнится, – заметила Неннонира. – Так вот, баррарз… Ох, Крэн, спаси и сохрани, сколько я их перевидала! Есть в Бекле такой обычай – перед тем как армия выступает в поход, для высших воинских чинов и для тризатов устраивают пиршество – точнее, шумную пирушку: песни орут, напиваются в дым, смелостью друг перед другом похваляются… Ну и бастают всех подряд, как же без этого. Деньгами сорят направо и налево, щедрые лиголи раздают. Между прочим, я на баррарзе невинность потеряла – Кембри с Хан-Глатом устроили пирушку в Дарай-Палтеше, перед самым выходом армии Форниды в Беклу.

– И какой же наряд для баррарза подходит?

– Видела маркитанток – ну, тех, что за войском идут? Разумеется, в верхнем городе – не как на ярмарке, но все равно людей повеселить надо. Я вот подготовилась… – Неннонира распахнула лазурную накидку, под которой оказалось бледно-зеленое платье тончайшего шелка, настолько прозрачное, что под ним просматривалась белоснежная кожа. Грудь прикрывали выпуклые серебряные щитки, изображающие шаловливых пухлых младенцев с отверстиями в паху – сквозь эти прорези Неннонира продела соски. Под платьем талию обхватывал серебряный пояс с пряжкой в виде обнаженной нимфы, ноги которой были раскинуты над пупком шерны.

– Хитро придумано, правда? – спросила Неннонира.

– И что, все приглашенные так наряжаются? – спросила Майя, погладив сверкающую серебряную пряжку.

– Нет, конечно. Просто я подумала, что эти украшения очень подходят для баррарза. Я их в Икете купила, два года назад. Ох, разболталась я о всяких пустяках, советы дурацкие даю, а ведь совсем забыла, о чем поговорить хотела. Слушай, тут случай представился Сендиля из храма вызволить… только без твоей помощи не обойтись. Сделаешь мне одолжение? А я твоей доброты не забуду…

– Ой, как это?

Неннонира рассеянно поглядела на заросли душистых тиргий, над которыми дрожащим облачком повисли мотыльки.

– Помнится, ты мне рассказывала, что провела ночь с Рандронотом… – наконец произнесла она.

– Ага, – кивнула Майя. – А что?

– И чем все закончилось?

– Ох, даже и не знаю, как ответить. Он говорил, что от меня в восторге, но мужчины всегда такое говорят, если их ублажить, правда? Им же все равно, хорошо тебе или нет. Ну, я сделала как велено – деваться ж некуда…

– Не знаю, что уж ты там с ним делала, только он от тебя без ума, – вздохнула Неннонира. – Он, конечно, молоденьких любит, об этом все знают. Я для него стара уже, ему все больше четырнадцатилетних подавай… Так вот, он теперь всем рассказывает, что лучше тебя на целом свете никого нет.

– Очень мило с его стороны, – улыбнулась Майя. – Правда, я ничего такого особенного и не делала.

– Вот и я о том же. А что тебе запомнилось?

– Что запомнилось… – Майя сосредоточенно наморщила лоб. – Знаешь, он очень восхищался моим нарядом и украшениями, все спрашивал, знаю ли я, сколько все это стоит – мол, семь тысяч мельдов, не меньше. Ну я ему и ответила, что тело под этими безделушками стоит в два раза больше. Он как услыхал, так и распалился донельзя.

– Я так и предполагала, – призналась Неннонира. – Он, когда мне рассказывал, какая ты волшебница, примерно это и имел в виду. Похоже, его роскошь возбуждает, только, по-моему, сам он этого не осознает. Почему-то для него богатство с бастаньем связано. Покажи ему молоденькую девчонку на деревенской ярмарке – пройдет мимо и даже не взглянет. А если Лаллок ту же самую девчонку в парчу завернет и украшениями обвешает, так Рандронот не устоит. Странно, правда? Из-за этого Сендиль в беду попал, понимаешь? Перстень этот проклятый… Не хотела я его брать, отказывалась, да и не женское это кольцо было, только дороже его у Рандронота с собой ничего не было, вот он мне его и навязал – для него это в удовольствие. Между прочим, он очень щедр на подарки и никогда об этом не жалеет. Вот и за молчание мое в два раза больше заплатил, чем требовалось, хотя я и не просила…

– А что там с Сендилем? – напомнила Майя.

– Погоди, сейчас все объясню. Если тебе моя задумка не по нраву придется, так и скажи. Знаешь, Рандронот каждое лето в Беклу приезжает, из провинции оброк Леопардам привозит. Вот и сейчас явился, с отрядом солдат. Говорят, они в «Змеином гнезде» уже все выпили, теперь в «Зеленую рощу» перебрались. А он ко мне по старой памяти заглянул, да только ты у него с языка не сходила.

Майя промолчала.

– Так вот, он заявил, что никто ему не нужен, только прелестная, недоступная красавица Серрелинда, – продолжила Неннонира. – Ну а раз ты не шерна, то он попросил меня замолвить за него словечко.

– Мог бы и сам прийти, – фыркнула Майя.

– Он и пришел, только привратник твой сказал, что ты никого не принимаешь, денег не взял, да еще и посоветовал Рандроноту в озере охолонуть.

– Ой, а я спала… – вздохнула Майя. – И слугам велела никого не пускать.

– А Рандронот решил, что ты его видеть не желаешь.

– Вообще-то, он прав – мне сейчас ни с кем встречаться не хочется.

– У тебя возлюбленный появился? – сообразила Неннонира. – Только вы сейчас в разлуке?

– Ох, да не знаю я… Просто пока шерной становиться не хочу.

– Что ж, разумно. Тебе ж на жизнь не надо зарабатывать… Так вот, я Рандронота спросила, что он готов сделать, если я ему с тобой свидание устрою. Он, конечно, заявил, что Жерген досуха выпьет, до Зерая задом наперед дойдет и еще кучу всяких глупостей. Тогда я ему и напомнила о Сендиле – мол, сможет ли он его из храма вызволить. Вот он и пообещал…

– Как это ему удастся?

– У него в Лапане много клейменых работников, как везде в провинциях. Рандронот сказал, что договорится с храмовыми жрецами, заплатит им пару сотен мельдов, Сендиля на кого-нибудь и обменяют – им же не важно, кто именно в храме спину гнет. Ну, поживет Сендиль в Лапане, а потом Рандронот его отпустит. Он свое слово сдержит, я знаю, если, конечно, тебя заполучит…

Тут екжа въехала во двор маршальского особняка. В ожидании ужина гости любовались закатом на веранде. Завидев Майю, Шенд-Ладор с приятелями (среди них был и бородач, с которого Майя стянула штаны на весеннем празднике у озера Крюк) с радостными возгласами окружили возок.

– Неннонира, давай попозже об этом поговорим, – шепнула Майя. – Я тебе помогу, только сначала мне подумать надо.

Шерна кивнула и с заячьей легкостью выпрыгнула из повозки прямо в объятия бородача, расцеловав его в обе щеки и позволив отнести себя на веранду.

Майя чинно прошествовала к гостям. Эльвер-ка-Виррион выступил вперед и поклонился, а Мильвасена – к облегчению Майи, одетая в скромный, но изящный наряд – тепло обняла ее и подвела к запотевшим глиняным сосудам с вином.

– Эльвер мне рассказал о твоей задумке, – сказала хальконка. – Я от всего сердца желаю тебе удачи. А ты все хорошеешь и хорошеешь, – видно, геройство тебе на пользу пошло.

Майя осведомилась о самочувствии Мильвасены.

– Все великолепно, – ответила она. – По утрам тошнит, спина ноет, но лекарь говорит, что это хороший признак: чем тебе хуже, тем мальчику лучше.

– У тебя будет сын?

– Эльвер раз в три дня приносит жертвы Аэрте, – объяснила Мильвасена. – А сегодня поклялся отдать ей свой меч, всю хальконскую добычу и пленников. Я возражать не стала, хотя, конечно, не хочется, чтобы Сантиля храмовым рабом сделали – он человек очень порядочный, его в Хальконе обожают. Не надо его унижать.

– А его правда в плен возьмут? – спросила Майя.

– Эльвер говорит, что за два месяца бунтовщиков разгонят.

Только сейчас Майя осознала, что гости относятся к ней совершенно иначе, чем прежде: из бесправной невольницы Сенчо она превратилась в спасительницу империи. Неннонира, с кубком вина в руках, оживленно болтала с офицерами; чуть поодаль Дифна серьезно беседовала с Фордилем и Саргетом – похоже, говорили о музыке, потому что Фордиль то и дело кивал, отбивая ритм на столешнице. Наряд Отависы как нельзя лучше подходил для баррарза: широкие полупрозрачные шальвары, на манер традиционных дильгайских, только соблазнительнее, и два золотых обруча на шее. Красавица заплела волосы в толстые косы и закрепила их у талии так, что они прикрывали обнаженную грудь. Майя заметила миловидную черноглазую шерну, которую на празднестве дождей отчитывал распорядитель, еще нескольких знакомых. Жены и невесты – женщины знатного происхождения – держались особняком. На веранде собралось около сотни человек, но к Майе никто подойти не решался; гости взирали на нее издалека, с благоговейным изумлением, лишь изредка перешептываясь: «Поглядите, вот Серрелинда… Да-да, она самая, в красном платье…»

Впрочем, чуть погодя Рандронот решительно направился к Майе с Мильвасеной. Похоже, его ничуть не смущала ее слава. Он с одобрением оглядел ее с головы до ног, едва сдерживая возбуждение, будто мальчишка с корзинкой клубники.

– Ах, Майя, надеюсь, ты не забыла нашей встречи у верховного советника! – воскликнул он, устремив на нее горящий желанием взор.

Она с улыбкой посмотрела на лапанского правителя, не зная, что ему ответить – вспоминать о Сенчо при Мильвасене не стоило.

– Меня потрясла его смерть, – продолжил Рандронот, не дожидаясь ответа. – Мы в Лапане поначалу даже не поверили…

Потом лапанец извинился перед Мильвасеной, объяснив, что ему необходимо поговорить с Майей наедине. Они отошли в сторонку, подальше от гостей.

– Серрелинда! Я никогда в жизни никого так не… – начал он, но тут к ним приблизился Эльвер-ка-Виррион и взял Майю за локоть.

– Простите, но мне придется вас разлучить, – шутливо сказал маршальский сын. – Надеюсь, это ненадолго. Дело в том, что мои ортельгийские воины жаждут познакомиться с Майей, а мне, как устроителю баррарза, следует поддерживать их боевой дух…

Рандронот разочарованно вздохнул. Эльвер-ка-Виррион повел Майю по веранде. Дворецкий объявил, что ужинать подано, и гости отправились в особняк.

Баррарз проходил не в пиршественной зале, где состоялось празднество дождей, а в просторном помещении с каменным полом на первом этаже, – похоже, маршал, хорошо зная, что происходит во время шумной солдатской пирушки, опасался за свое имущество. В зале не было ни статуй, ни резных светильников, ни роскошных канделябров. Повсюду расставили прочные столы, лавки и ложа, обтянутые толстым зеленым сукном. Несмотря на скромность обстановки, угощение было щедрым. Столы ломились от закусок – окорока, хлеб, фрукты, орехи, сыры, вареные яйца, огурцы и соленья, – а из кухни тянуло аппетитными запахами жареного мяса. Вдоль стен выстроились огромные глиняные сосуды с различными винами. Зал украсили гирляндами и букетами ярких, благоуханных цветов. Музыканты, устроившись на невысоком помосте у входа, встречали гостей негромкой протяжной мелодией. Майя с удивлением узнала старинный тонильданский напев «Остров поцелуев» – она не слышала его с тех самых пор, как ее угнали в неволю.

– А правда, что ортельгийцы хотят со мной познакомиться? – спросила она Эльвер-ка-Вирриона, надевая жасминовый венок. – Я даже не знала, что в Бекле ортельгийский полк есть.

– Нет, ортельгийцы в имперской армии не служат… – Эльвер-ка-Виррион заботливо поправил венок на золотистых кудрях Майи. – Бель-ка-Тразет, верховный барон Ортельги, хочет, чтобы мы ему помогли дильгайцев усмирить, поэтому прислал мне в помощь пятьсот воинов под началом Та-Коминиона, сына одного из ортельгийских баронов. Вообще-то, ортельгийцы не хотели нам своих солдат посылать, но Бель-ка-Тразет их уговорил. Та-Коминион, конечно, молод еще, но горяч, так и рвется в Халькон.

Эльвер-ка-Виррион снова взял Майю под руку и повел ее мимо длинных столов, где распорядители рассаживали гостей.

– Ортельгийцы обрадовались, когда узнали, что Серрелинда с ними ужинать будет. Мне это на руку. И о тебе я тоже не забываю… – Он склонился и поцеловал Майю в плечо. – Та-Коминион – юноша увлекающийся, отец его богат. С ними приехал и Гед-ла-Дан, ортельгийский барон, который свое состояние заработал на эшкарце и зильтатах – их ныряльщики со дна Тельтеарны достают. Так что ортельгийцы немало денег дадут, чтобы с тобой ночь провести.

– Благодарю вас, мой повелитель, за вашу доброту.

– Ты волнуешься? – рассмеялся Эльвер-ка-Виррион.

– Нет, – с улыбкой ответила Майя, но внезапно вздрогнула и отвернулась.

В тридцати шагах от нее сидел мужчина с изуродованным лицом, которого она мельком видела в парке у озера Крюк, в ночь убийства верховного советника, – Бель-ка-Тразет, верховный барон Ортельги, как объяснила тогда Оккула. Майя заставила себя посмотреть в его сторону. При свете ламп страшные шрамы выглядели еще ужаснее: левый глаз свисал из глазницы на щеку, полускрытый длинным мясистым бугром, что тянулся от переносицы до самой шеи. Барон повернулся и, с усилием шевеля обезображенными губами, сказал что-то своим собеседникам.

– Ой, Эльвер, а он… ох, прям мороз по коже… Вдруг ему захочется…

– Не бойся, тебе ничего не грозит. Бель-ка-Тразет – человек гордый. Говорят, он никогда за женщинами не ухаживает, жалости и снисхождения не выносит. Вот скажи, тебе противно корову доить?

– Нет, что вы!

– Потому что ты к этому привычная, правда? А вот многим девушкам противно. Так и здесь. На самом деле он интересный собеседник, хотя и угрюмый, зато честный и прямой. Между прочим, лучший охотник в империи.

Эльвер-ка-Виррион подвел Майю к ортельгийцам и заговорил с Бель-ка-Тразетом. Приятели барона с восхищением уставились на Майю. Верховный барон поклонился ей, пожал ей руки, и она, превозмогая отвращение, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

– Я счастлив познакомиться с вами, сайет, – глухо произнес барон резким, скрежещущим голосом. – Все в Ортельге знают, как вы империю спасли. Если вам еще не надоело об этом рассказывать, мы с друзьями с удовольствием вас выслушаем.

Его приятели согласно закивали. Тот, что постарше, Гед-ла-Дан, Майе не понравился: типичный ортельгиец, смуглый и коренастый, больше похож на гуртовщика или мясника, чем на знатного господина. Впрочем, держал он себя с мрачным достоинством, а одет был богато, в складчатый пурпурный вельтрон; набыченную шею обвивали пять ожерелий из сверкающего зильтата и пенапы. Рядом с ним светловолосый Та-Коминион – высокий, нескладный юноша лет восемнадцати – выглядел совсем мальчишкой, зато глаза у него горели, с губ не сходила улыбка, а манеры были приветливыми и располагающими; он словно бы говорил: «Я рад новым друзьям». Он поглядел на Майю с такой теплотой, что предстоящий ужин перестал казаться испытанием. В Майином воображении Зан-Керель одобрительно пробормотал, что, сложись все иначе, он и сам бы не прочь обзавестись таким другом и боевым соратником. «Наверное, он хороший командир, – решила Майя. – Понятно, почему его к Эльверу на помощь послали».

Смуглая темноволосая девушка, сидящая вместе с ортельгийцами – то ли шерна, то ли чья-то жена или невеста, – с каким-то испуганным изумлением смотрела на гостей. «Должно быть, не привыкла на людях бывать», – решила Майя (ей не пришло в голову, что девушка оробела в присутствии знаменитой Серрелинды) и ласково улыбнулась. Смуглянка смущенно отвела глаза.

Эльвер-ка-Виррион откланялся и оставил Майю развлекать ортельгийцев.

– Кто это с вами? – спросила она Та-Коминиона.

– А, это наша многомудрая Бериальтида, – заявил он с улыбкой. – Если попросишь, она тебе все о Ступенях расскажет.

– Не стану я о Ступенях рассказывать, – пробормотала девушка.

– О каких ступенях? – удивилась Майя.

– Бериальтида выросла на острове Квизо, но жрицей стать не захотела, вернулась в Ортельгу. А теперь вот за нами увязалась, решила помочь в Хальконе порядок навести.

– Ну, ты скоро великой путешественницей станешь, совсем как я, – дружелюбно улыбнулась ей Майя.

Бериальтида насупилась и ничего не ответила. Майя удивилась: неужели ортельгийка ей завидовала или приревновала к Та-Коминиону? Нет, в девушке чувствовалась рассеянная задумчивость и отстраненность, будто мысли ее блуждали где-то далеко. Судя по всему, она была богата – стесненная в средствах женщина вряд ли могла позволить себе дорогое платье синего шелка и изящные сандалии. С Та-Коминионом Бериальтида говорила на равных, не как рабыня или прислужница. Непохоже, что она – шерна; шернам такая холодность не пристала. Может быть, все ортельгийские шерны так себя ведут? Наверняка в Ортельге к женщинам относятся так же, как в Субе, и Бериальтида – та же Лума, только хорошенькая. «Ох, я же сама субанка! – вздохнула Майя про себя. – О великий Шаккарн, подумать только, я – субанка!»

Наконец все уселись за столы. Пока невольники обносили гостей угощением, Майя завела разговор с Бель-ка-Тразетом и сразу поняла, что Эльвер-ка-Виррион был прав, говоря, что барон – интересный собеседник. Должно быть, когда-то он был жизнерадостным юношей, горел отвагой, гордился своими подвигами. Эльвер-ка-Виррион упомянул, что барон – искусный охотник. Наверное, его задрал дикий зверь, и из-за увечья Бель-ка-Тразет озлобился на весь мир, но не желал давать ни малейшего повода для жалости или сочувствия. Его сдержанные манеры были безупречны, каждое слово и жест исполнены необычайного достоинства и уверенности в себе. Ортельгийцы относились к барону с трепетным, почти суеверным страхом и глубоким почтением. Его словно преследовали неведомые демоны, заставляя обдумывать любой поступок, чтобы никто не смог заявить: «Вот, поглядите, как Тразет сочувствия ищет, уродство свое выставляет…» или: «Ох, каково-то этой красавице-шерне с таким страхолюдиной…» Помнится, Эльвер-ка-Виррион говорил, что барон превратил свой остров в неприступную крепость – нет, похоже, он сам от всех огородился прочной крепостной стеной.

Сперва Майю смущало странно неподвижное лицо барона, но вскоре, захваченная беседой, она забыла о жутких шрамах. Бель-ка-Тразет, в отличие от многих мужчин, не робел перед ее красотой – очевидно, она его не возбуждала, – но держался учтиво и слушал Майю внимательно, что ей льстило. Вдобавок он и сам быстро убедился, что его собеседница хоть и не знатного рода, но весьма смышленая и сообразительная, поэтому разговаривал с ней свободно и на самые разные темы. Они обсудили Терекенальт и Катрию, поговорили о короле Карнате (Бель-ка-Тразет упомянул, что они с королем вместе охотились на леопардов), обменялись впечатлениями о Субе. Майины замечания барон выслушивал с тем же интересом, что и мнения своих спутников. Майя поведала ему о Мирзате, об озере Серрелинда и даже о своей жизни у Сенчо. Бель-ка-Тразет восхитился ее стойкостью и храбростью. Похоже, он, как и Нассенда, по своим меркам оценивал окружающих, независимо от их богатства, власти или знатности. Однако, в отличие от Нассенды, сочувствовать он не умел: наверное, прославленный охотник считал, что люди сродни диким зверям – быстрых и ловких смельчаков он уважал, а ленивые и нерасторопные трусы его не интересовали.

Гед-ла-Дан, время от времени вмешиваясь в разговор, расхваливал Майю на все лады и с плохо скрытой завистью расспрашивал о жизни в Бекле, хотя из его презрительных замечаний следовало, что он не одобряет ни бездумных развлечений, ни девушек, которые отдаются тому, кто больше заплатит. Впрочем, уроки Оккулы и Неннониры пошли впрок: Майя с ласковой снисходительностью отвечала невеже, чем заслужила одобрительную улыбку Та-Коминиона. Сам юноша говорил мало, однако не сводил с Майи восхищенных глаз, а она отчаянно заигрывала с обоими ортельгийцами, хотя ей и было жаль Бериальтиду. По мнению Майи, в их компании недоставало третьей девушки, но, по-видимому, Бель-ка-Тразета не волновали традиции пиршеств, где каждому знатному гостю полагалась прелестная спутница; а может быть, Эльвер-ка-Виррион перестарался и решил, что Майе лучше обойтись без соперниц.

Тем временем баррарз шел своим чередом; мужчины уже захмелели, шум голосов усилился. Неннонира с какой-то шерной расхаживали по пиршественному залу между длинных столов, будто цапли по берегу озера, то и дело останавливаясь и заговаривая с гостями.

Ужин подходил к концу. Майя отправилась за сластями, разложенными на столе в центре зала. Внезапно со всех сторон зазвучали громкие, восторженные крики: десять юношей в мундирах с эмблемой белишбанского полка – волчьей головой – вскочили со своих мест и решительно зашагали навстречу Майе. Не зная, что за этим последует, она торопливо отошла в сторону.

Молодые люди отодвинули стол к стене и бесцеремонно согнали с мест гостей, оказавшихся на их пути, а потом выстроились в шеренгу, сцепили руки друг с другом и замерли в ожидании знака старшего – высокого юноши, на обнаженной груди которого красовалась татуировка в виде двух сине-алых леопардов. «Ему бы искупаться не помешало», – подумала Майя, недовольно морща нос. Белишбанцы начали раскачиваться и ритмично выкрикивать какие-то слова, сопровождая возгласы одинаковыми жестами.

К Майе подошла Неннонира – она уже давно сбросила накидку и гордо выставляла напоказ серебряные украшения под полупрозрачным одеянием. Майя недоуменно приподняла бровь и кивнула на шеренгу юношей.

– А, это белишбанский обычай, – усмехнулась Неннонира. – Стрека, боевой танец. В старину воины его перед битвой исполняли, для устрашения врагов. Без него баррарз не баррарз.

Татуированный юноша начал выкрикивать какие-то заклинания на неизвестном Майе языке:

– Ки-йа, ки-йа, ки-йа! Уай ки-йа, уай ки-йя!

– А хи-ха! – ответили его соратники, делая шаг в сторону.

– Бана, бана, бана! Хи-по лана, хи-по лана!

– Ба, уай-ма!

Они принюхивались, широко раздувая ноздри, скалили зубы и мотали головами, топали и вертелись, кривили лица в жутких гримасах, хлопали в ладоши и потрясали воображаемыми копьями.

Ритм зловещего танца все убыстрялся. Воины сверкали выпученными глазами, горбились и пригибались к полу, рыча и злобно фыркая; потом поворачивались, вытянув вперед руки, и притворно бросались на противника. Время от времени татуированный юноша умолкал, и все воины дружно завывали, будто стая обезумевших волков из преисподней.

Размеренный, решительный топот, громкие хлопки в ладоши и отрывистые, звонкие шлепки по бедрам, высунутые языки на искривленных яростью физиономиях – невероятное представление зачаровывало и возбуждало зрителей, так что вскоре в зале раздались боевые кличи, одобрительные выкрики и стук кинжалов и кубков по столешницам. Белишбанцы, не прекращая приплясывать, притопывать, завывать и улюлюкать, гуськом двинулись вдоль столов, шутливо нападали на мужчин и похищали их спутниц. В конце концов у самой двери на веранду татуированный юноша воскликнул: «Уилла-уа, уилла-уа, уилла-уа!» – схватил в охапку Отавису, которая случайно оказалось поблизости, и швырнул ее своим соратникам. Два воина поймали ее, а остальные сомкнули строй вокруг них и, кружась в стремительном хороводе, унесли из зала.

Майя, затаив дыхание, следила за необычным танцем – ей очень хотелось если не присоединиться к белишбанцам, то хотя бы выучиться у них.

– Ох, какая прелесть! – воскликнула она, возбужденно обернувшись к Та-Коминиону. – Я такого в жизни не видела! А ты?

– Видел однажды, в Хёрле. Только мне лет девять было.

– Ой, а ты так умеешь?

– Нет, – улыбнулся он. – На самом деле этому долго учиться надо, только у белишбанцев все равно лучше получается, у них пустыня в крови. В прошлом они уходили в Ведьмины пески, врагов пугать, – там звук на многие лиги разносится.

– А каких врагов?

– Да каких попало… – Та-Коминион обнял ее за плечи. – Хорошо, что они с нами в поход выступают. Эркетлису худо придется. Мой повелитель, как вам белишбанцы? – спросил он у Бель-ка-Тразета. – Так и рвутся в бой, правда?

– Посоветуй Эльверу погнать на смутьянов стадо волов – больше толку будет, – проворчал верховный барон Ортельги, с отвращением отодвинув миску абрикосов в сладком вине.

– Мой повелитель, зря вы так. Они смелые и отчаянные…

– Хочется верить, – ответил Бель-ка-Тразет. – Кстати, ты помнишь, что случилось под Клендерзардом?

– Да, мой повелитель. Дильгайцы думали, что нас разгромили, только мы их вокруг пальца обвели.

– А ты помнишь, как я запретил твоему отцу идти на них в атаку?

Та-Коминион расхохотался во весь голос и, повернувшись к Майе, объяснил:

– Мой отец нас в лесу выстроил, мы только приготовились на дильгайцев напасть, как верховный барон из чащи выходит и кричит: «Не сметь!» Отец ему отвечает: «Мой повелитель, нас за трусов примут», а Бель-ка-Тразет все одно: «Не сметь!»

Гед-ла-Дан заулыбался во весь рот, – похоже, эта история была известна всем ортельгийцам.

– А потом что случилось? – вежливо спросила Майя.

– Ну, дильгайцы в лес ворвались, только после яркого света растерялись – они же к равнинам привыкли, им простор нужен, а в чаще сумрачно, деревья и подлесок мешают. Ну, мы их всех и изрубили. А отец мой… ох, я на всю жизнь запомню… «Не сметь!» – Он, смеясь, наклонился через стол и налил вина в Майин кубок.

– Ты смотри, в Хальконе мой приказ не забывай, пригодится, – прохрипел Бель-ка-Тразет глухим, скрипучим голосом – точно камни заскрежетали под копытом вола. – Я ведь дал тебе возможность с честью отказаться от похода, верно?

– Да, мой повелитель. Но я отказываться не намерен.

– Нам нужна поддержка Бекланской империи, поэтому мы и согласились отправить пятьсот бойцов на битву с Эркетлисом, – продолжил верховный барон. – Так что, Та-Коминион, набирайся опыта, иначе от тебя в Ортельге толку не будет.

– Благодарю вас за совет, мой повелитель, – с улыбкой ответил Та-Коминион; похоже, он привык к суровым наставлениям Бель-ка-Тразета.

Барон до боли сжал запястье юноши.

– Ты хороший командир, и солдаты тебе доверяют, но ты очень молод. Вам главное – живыми вернуться, а бросаться на врага сломя голову – последнее дело. Помни Клендерзардский лес. А если тебе в одиночку придется отряд выводить…

– Откуда, мой повелитель?

– Если тебе придется в одиночку отряд выводить, – с нажимом повторил Бель-ка-Тразет, – пробирайтесь через Лапан. Да, это в обход, но безопаснее, чем через Тонильду. В Тонильде Леопардов ненавидят.

Та-Коминион не успел ответить, как в зале поднялась суматоха: вернулись белишбанцы с Отависой на плечах, – очевидно, она завоевала их расположение, и теперь воины хотели похвастаться перед гостями своей добычей.

– Отдайте ее немедленно! – завопил Шенд-Ладор, с притворной злобой потрясая кулаком.

– Ни за что! – ответил татуированный воин. – Она с нами воевать будет, вот только пройдет белишбанский обряд посвящения в командиры!

Со всех сторон раздались одобрительные восклицания.

– А что за обряд? – спросил кто-то из гостей.

– Несите подстилку, – распорядился татуированный воин.

– Подстилку! – заорали его товарищи. – Отправим Отавису к Леспе.

Шенд-Ладор с друзьями негодующе запротестовали и приготовились ввязаться в драку.

– Прекратите! – воскликнула Отависа, качая головой. – Я сама с ними разберусь. Мне ничего не страшно. А какая награда мне полагается? – спросила она одного из белишбанцев.

– Какая еще награда?

– За то, что в белишбанскую армию вступаю!

– За это? Пятьсот мельдов.

– Великолепно! – Отависа вынула серьги из ушей, сняла ожерелье и вручила их ближайшему юноше. – Вот, подержи пока. А вы не забудьте – с вас пятьсот мельдов!

Несмотря на возражения Леопардов, невольников отправили на поиски подстилки. Наконец откуда-то из опочивальни принесли вышитое покрывало и расстелили на полу. Отависа улеглась на покрывало, вытянувшись во весь рост, и сложила руки на груди.

Восемь белишбанских солдат взялись за края покрывала, по четыре с каждой стороны.

– Ее же покалечат! – встревоженно сказала Майя Та-Коминиону. – Попроси Эльвера, пусть прекратит это безумие!

– Она сама вызвалась, – ответил он. – Должно быть, знает, что делает. Пятьсот мельдов точно заработает, а то и больше.

Белишбанцы снова затянули какой-то ритмичный, бодрый напев, и внезапно Отависа взлетела на десять локтей к потолку – затрепетали тонкие прозрачные шальвары, коса выскользнула из-за пояса, обнажив пышную грудь, – и снова упала на туго натянутое покрывало под одобрительные крики гостей.

– Выше! – велел один из белишбанцев. – Поддайте жару!

На этот раз Отавису подкинули так высоко, что она на миг скрылась в полумраке под сводчатым потолком. Когда ее снова поймали в покрывало, со всех сторон послышались восхищенные возгласы.

– Хватит! – крикнул Эльвер-ка-Виррион, перекрывая гомон.

– Нет, не хватит! По закону положено три раза, – возразил татуированный белишбанец, повелительным жестом вытянув руку. – Ну, вперед!

– Осторожнее, придурки! Там же балки! – внезапно заорал Эльвер-ка-Виррион, но поздно – Отависа, не успевшая подготовиться к броску, уже летела ввысь.

На высоте примерно пятнадцати локтей сводчатый потолок поддерживали толстые поперечные перекладины, и сейчас шерна невесомым бельчонком порскнула к одной из них. Услышав вопль Эльвер-ка-Вирриона, она заметила опасность, уцепилась за балку, повисла, чуть раскачиваясь, и спрыгнула на покрывало, потом шагнула к татуированному белишбанцу и демонстративно провела по его щекам перемазанными пылью ладонями.

Восторженные крики гостей не смолкали целую минуту. Эльвер-ка-Виррион подошел к Отависе, обнял ее и расцеловал.

– Довольны? И где ее лиголь? – громко спросил он у белишбанцев. – Она честно заработала, раскошеливайтесь! По сорок мельдов с каждого.

– Да уж, на славу постаралась! – заявил один из воинов, шлепнул четыре десятимельдовых монетки на стол, вытащил из-за пояса кинжал и, повернув его рукоятью к Отависе, опустился на колени у ног красавицы. – Подари мне прядь волос, сайет! Я ее у сердца спрячу…

– Тоже мне, выдумал! Так она лысой останется, – возразил татуированный белишбанец и тоже преклонил колена.

Отависа с улыбкой велела юношам подняться, вернула кинжал хозяину, приказала рабу принести чашу теплой воды и ополоснула испачканные руки. Белишбанцы один за другим выкладывали деньги на стол.

– Пропала твоя красавица, Шенд-Ладор, – заметил Эльвер-ка-Виррион. – Белишбанцы ее ни за что не отпустят.

Шерна укоризненно покачала головой, поманила к себе Шенд-Ладора и, послав воздушный поцелуй гостям, выбежала из зала.

– Похоже, красотка знает, чего хочет, – одобрительно усмехнулся Та-Коминион.

Гед-ла-Дан поглядел на Майю, клубочком свернувшуюся на ложе, крякнул и опустошил свой кубок.

– И я знаю, – заявил он и схватил Майю за лодыжку. – Послушай, детка, сколько ты…

Тут к ним подошел Эльвер-ка-Виррион, обмахивая раскрасневшееся лицо ярким веером.

– Простите, мой повелитель, – с поклоном сказал он Бель-ка-Тразету, – но мне придется увести от вас Майю. Она обещала для нас станцевать.

Майя обрадованно вскочила, извинилась перед ортельгийцами и подошла к помосту, где, скрестив ноги, сидел Фордиль. Музыканты готовили к представлению инструменты – леки, жуа и киннары. Фордиль с добродушной улыбкой поднялся ей навстречу, и Майя подумала, как хорошо быть танцовщицей, с утра до ночи служить богам, изображая движениями своего тела божественные ритмы – дуновение ветра и бег рек, колыхание языков пламени и величественный полет облаков. Ах, с каким удовольствием она стала бы служительницей Леспы! Может быть, Нокомиса сейчас прервала свой нескончаемый танец среди звезд и благосклонно взирает на свою племянницу?

– Нет, сенгуэлу я танцевать не буду, У-Фордиль, – сказала Майя, целуя морщинистые смуглые руки старого музыканта. – Этим олухам надо что-нибудь попроще, они в танцах не разбираются.

– Зато разбираются в красавицах, – улыбнулся он. – Помнишь, когда я к тебе играть приходил, ты тонильданский танец для меня исполнила? Ты еще говорила, что сама его придумала. Я музыку к нему подобрал, он несложный.

– Ах да, старая Дригга, соседка наша, любила сказки рассказывать, вот я и вспомнила про Тиву.

– Танец твой наверняка всем понравится. Барабаны традиционный тонильданский ритм зададут, я на киннаре подберу мотив попроще – все будут довольны.

Еще в прошлом году, во время мелекрила, Майя с помощью Оккулы придумала простенький танец, а после возвращения из Субы приукрасила его. Старая Дригга любила рассказывать сказку о рыбачке Тиве, которая поймала в сети громадную рыбину, но смилостивилась и отпустила ее на свободу – и что из этого вышло. Майя, решив, что нехитрый рассказ будет всем понятен, улыбнулась Фордилю и вышла в центр зала, где рабы торопливо сдвигали столы в сторону, освобождая место для танца.

Майя дождалась фриссора – знака, поданного Эльвер-ка-Виррионом, – и, подобрав с пола вышитое покрывало, на котором качали Отавису, встала на одно из лож посреди зала. Покрывало оказалось тяжеловатым, но вполне подходящим; освещение Майю тоже устраивало. Она кивнула Фордилю, и барабаны-жуа негромко зарокотали, изображая плеск волн на озере. Киннарист тихонько заиграл «Остров поцелуев».

Майя, вглядываясь в даль, поднесла ладонь ко лбу, а другой обхватила рукоять воображаемого весла. После смерти отца-рыбака Тива, девушка из Мирзата, отвергла всех женихов и решила промышлять самостоятельно. Вот она, покачиваясь в утлой лодчонке, забросила сети в озеро, втащила улов, выбросила мелкую рыбешку за борт, добычу покрупнее отложила в сторону, убрала с глаз непослушные пряди, взлохмаченные порывами ветра.

Поначалу зрители, возбужденные предыдущим представлением, оживленно перешептывались и не обращали на Майю внимания, но когда глухой рокот барабанов-жуа усилился – лодка Тивы заплыла на глубину, – шум постепенно утих. Вот Тива бросила якоря с кормы и с носа, закинула снасть… Зрители завороженно уставились на Майю.

Внезапно линь задергался, натянулся упругой струной – крупная рыба заглотила наживку (тут барабанщик превзошел себя), – и Тива начала водить добычу. Вот рядом с лодкой мелькнул крутой бок в серебристой чешуе…

Один из захмелевших приятелей Шенд-Ладора, к изрядной досаде Майи, решил исполнить роль волшебной рыбины, хотя не отличался ни грацией, ни ловкостью. Однако ничего не поделаешь – пришлось гоняться за ним по залу, лавируя между гостями, пока он не укрылся за большим подводным камнем (под столом). Там Майя сквозь зубы велела ему не паясничать и позволить себя изловить, после чего пристыженный гуляка покорно изобразил обессилевшую рыбину; Тива обволокла его сетью-покрывалом и затащила в лодку.

После этого чудесная рыба обратилась к девушке с мольбой сохранить ей жизнь. Тива разжалобилась и вместе со своей добычей нырнула на дно озера, в волшебный дворец, где ее ждала обещанная награда. Беспомощные трепыхания рыбины Майя изобразила резкими движениями руки и намекнула на неразборчивую, шипящую речь удивительного создания, склонив голову к столешнице и наморщив лоб, будто прислушиваясь.

Плещущий, чистый перезвон струн киннары обозначил прыжок в воду; медленное погружение в зеленую глубину и путь на дно озера Майя показала с мастерством замечательного пловца. Вот в таинственном сумраке подводного царства Тива вслед за волшебной рыбой пробирается между водорослей и скал – скамеек, лож и столов. Майя напряженно ожидала, что какой-нибудь подвыпивший гость вот-вот ее облапит и испортит представление, но все зачарованно притихли и внимательно следили за ней. Глухо рокотал барабан-жуа, быстрая дробь леков пронеслась стайкой серебристых рыбешек.

Майя, не желая утомлять воображение гостей, просто и безыскусно изобразила церемонию вручения дара – камня, исцеляющего все недуги, – возвращение со дна озера и путь к берегу. Фордиль, догадавшись, что танцовщице нужна помощь, выступил вперед и приложил сложенные руки ко рту: глашатай объявлял жителям королевства тревожные вести – король смертельно болен. Тива объяснила, что может исцелить короля, глашатай ей не верил, она настаивала, и вот ее уже ведут во дворец.

Дальше никакая изобретательность помочь не могла – роль короля исполнять было некому. Впрочем, это не имело значения. Майя бережно сжала в ладонях волшебный камень и медленно двинулась из круга, очерченного светом ламп, в сумрачный угол зала, надеясь, что зрители смогут представить себе королевскую опочивальню. Барабаны-жуа выбили робкий, прерывистый стук сердца умирающего короля, затем ритм выровнялся, зазвучал ровно и размеренно. Из темноты раздалось радостное восклицание Тивы, ему вторили крики музыкантов. Майя, увенчанная цветочной короной, снова вышла в центр зала, закружилась в веселом танце, а потом опустилась на колени у озерного берега и склонила голову, благодаря чудесную рыбу за спасение короля.

Когда музыка стихла, Эльвер-ка-Виррион отвел Майю к ложу на помосте. Гости восторженно хлопали в ладоши и тянули руки, стараясь коснуться Серрелинды – на удачу. Внезапно Майя вздрогнула, вспомнив о Таррине, томящемся в темнице. Цель пока не достигнута, все еще впереди. «Прости меня, Зан-Керель! – беззвучно взмолилась Майя. – О великий Шаккарн, вдохни в них страсть, пусть воспылают ко мне неутолимым желанием!»

Та-Коминион вызвался проводить Майю к музыкантам – ей нужно было передать лиголь Фордилю – и изумленно округлил глаза, увидев, как она вручает старику четыреста мельдов. Впрочем, Майя была так благодарна прославленному музыканту, что с радостью заплатила бы и больше.

Внезапно ей в голову пришла счастливая мысль.

– У-Фордиль, а вы видели, как танцевала Нокомиса?

– Только однажды, лет тридцать назад, – ответил он. – Мой учитель взял меня с собой в Кендрон-Урту, мы там десять дней провели.

– А какая она была?

– Ох, словами это не передашь! Я с тех пор каждый день ее танец вспоминаю, помогает забыть о житейских неурядицах.

Майя с Та-Коминионом вернулись к своему столу.

– Очень странный старик, – улыбнулся ортельгиец. – С виду – нищий, однако своим бренчанием неплохо зарабатывает… Наверняка кубышку на черный день припрятал.

Неннонира оставила бы это без внимания, но Майя возмущенно воскликнула:

– Фордиль – великий музыкант, мой повелитель. Он богам служит, а вы такое говорите!

– Ах вот в чем дело! – шутливо заметил Та-Коминион. – А ты тоже богам служишь?

– Нет, конечно. Вот если бы я во Флеле танцевала… – мечтательно вздохнула Майя. – Нет, я только надеюсь, что танцы мои богам любезны…

– Каким богам? – промолвила Бериальтида, с презрительной жалостью глядя на нее темными, широко распахнутыми глазами.

– Ну ты и спросила! – не сдержалась Майя. – Сама не знаешь, что ли?

– Ваших богов не существует! – изрекла Бериальтида. – И поклоняться им бесполезно. А ваша благая владычица…

– Бериальтида! – сурово проскрежетал Бель-ка-Тразет.

Ортельгийка, будто не слыша предупреждения в голосе барона, продолжала вещать нараспев:

– Истинно говорю вам, со Ступеней Квизо снисходит божественное откровение, там исцеляют страждущих, насыщают голодных, утешают плачущих и даруют благодать смиренным. Но в Бекле сие откровение осквернили алчностью и развратом. Благая владычица сношается с бронзовым истуканом…

Звенящий голос Бериальтиды разнесся по залу, и гости стали изумленно оборачиваться к помосту.

– Прекрати! – велел Бель-ка-Тразет.

– …и владыка Шардик вернется к своим верным слугам, – возвестила Бериальтида, – в ту благую ночь, о которой молятся перед сном дети, а карающая длань его сметет языческие идолы и разрушит Тамарриковые ворота, и король-жрец вновь пройдет по улицам Беклы. И через владыку Шардика и его избранные сосуды дано будет божественное откровение…

– Та-Коминион, ты ее сюда привел, ты и уводи! – грозно прохрипел Бель-ка-Тразет. – Если тебе дорога ее жизнь, немедленно уходите!

Та-Коминион восторженно глядел на Бериальтиду, внимая каждому ее слову. Майя, совершенно не понимая, о чем вещает ортельгийка, решила, что пророческая страсть придает смуглой, темноволосой девушке зловещую, трагическую красоту. Может, поэтому Бериальтида и устроила это представление? Однако же повелительный голос верховного барона разбудил бы и спящего.

– Мой повелитель, она же правду говорит… – забормотал Та-Коминион.

– Сейчас не время для правды! – прошипел Бель-ка-Тразет и встал из-за стола, зловещим демоном нависая над юношей. – Если ты немедленно не…

Эльвер-ка-Виррион торопливо направился к столу ортельгийцев, и Майя облегченно вздохнула – такого страха она натерпелась, только когда переплывала Вальдерру.

– Майя, по-моему, пришла пора для нашей затеи, – сказал он, не обращая внимания на происходящее. – Иначе гости слишком захмелеют… ну и найдут себе занятие по душе, ты же понимаешь.

– Конечно, мой повелитель. Я готова.

Та-Коминион продолжал объясняться с разгневанным Бель-ка-Тразетом. Майя встала, разгладила складки вишневого платья и хотела сойти с помоста, но Гед-ла-Дан схватил ее за руку:

– Куда это ты собралась, детка?

– Сейчас увидите, мой повелитель, – с милой улыбкой ответила Майя.

– Никуда ты не пойдешь, – осклабился он. – Я человек богатый, тебе…

– Что ж, Гед-ла-Дан, – вмешался Эльвер-ка-Виррион, – если вам Серрелинда так нравится, то, может быть, вам повезет. Погодите немного, вам все станет ясно. А пока прошу меня извинить, нам пора…

Он взял Майю за руку и вывел ее в центр зала, не обращая внимания на раздраженное фырканье Гед-ла-Дана.

Баррарз превратился в шумную пирушку. Воины палтешского полка, окружив Неннониру и черноглазую шерну, нестройно затянули скабрезную песенку:

Знатная красавица,

Девица из Дарая

Всем солдатам нравится…

Какой-то изрядно захмелевший гуляка попытался облапить Майю, однако Эльвер-ка-Виррион бесцеремонно оттолкнул его и поспешно увел ее прочь. Неподалеку Шенд-Ладор с приятелями с интересом наблюдали, как один из гостей на спор опустошает кубок вина, стоя на голове.

Эльвер-ка-Виррион вскочил на стол, ногой смахнул посуду и, выхватив у распорядителя жезл, постучал им по столешнице. Дождавшись, пока стихнет гомон, он выкрикнул:

– Эй, слушайте! Мне только что сообщили невероятную новость! Великолепную! О, такой неожиданности вы и представить не могли! Вас это очень обрадует!

– Мы и так рады! – заорал Шенд-Ладор.

– Рады, рады! – вразнобой повторили гости.

– Нет уж, послушайте! – велел Эльвер-ка-Виррион, снова стукнув жезлом по столу. – Да, для Сантиль-ке-Эркетлиса у нас найдется много неприятных неожиданностей. А это – приятная неожиданность. Для всех вас!

Гости заинтересованно уставились на него.

– В этом году мы уже одержали победу – в Раллуре, над Карнатом. Он в Вальдерре ноги замочил и в Субу сбежал, обсохнуть.

Все захохотали.

– А кому мы обязаны этой победой? Известно кому – Сендекару!

– Как это – Сендекару? – выкрикнул кто-то из дальнего конца зала. – Он Вальдерру не переплывал!

– Это Майина победа! – воскликнула Отависа.

– Верно, Майина победа! – согласился Эльвер-ка-Виррион. – Жаль, конечно, что Сендекара сегодня нет на баррарзе, зато с нами Майя, а у нее есть то, чего у Сендекара нет и быть не может!

Отовсюду послышались взрывы смеха.

– Любопытно, что же у нее есть? – шутливо осведомился один из гостей.

Кто-то громко мяукнул.

– Как вы знаете, война денег стоит, – продолжил Эльвер-ка-Виррион. – За все надо платить – и за стрелы, и за копья, и за щиты. Тут никакого оброка не хватит.

– Так вы же денежки Сенчо к рукам прибрали! – напомнил Та-Коминион.

– Денежки прибрали, а его пузо треснуло, всю страну дерьмом залило – отсюда до самого Халькона. Вот теперь расчищать приходится. Да послушайте же вы, наконец! Наша Серрелинда долго оправлялась от боевых ранений, но сегодня она с нами! И пришла она для того, чтобы еще раз помочь Бекле. Майя, поди сюда! – Он призывно протянул к ней руку. – Вот, поглядите – красивейшая и храбрейшая девушка империи!

Майя вспрыгнула на стол, освещенный яркими лампами.

– Серрелинда не шерна, хотя многим этого очень хотелось бы. Однако шерной ей быть незачем, совет Леопардов положил ей великолепное содержание, которое она заслужила своим подвигом – спасением империи.

Гости одобрительно загомонили. Майя стояла перед ними, такая близкая и желанная, что со всех сторон послышались восхищенные вздохи.

– Что ж, все вы думали, что утехи Серрелинды вам так же недоступны, как утехи самой Леспы! – воскликнул Эльвер-ка-Виррион, перекрывая шум. – Но Майя еще раз решила доказать свою любовь к родине.

В зале воцарилось изумленное молчание; на невольника, звякнувшего посудой, укоризненно шикнули, и распорядитель вывел его из зала.

– Нет, не думайте, совет Леопардов денег для нас не жалеет, и войско отправляется в поход, снаряженное как полагается. Но, как вам хорошо известно, война – предприятие непредсказуемое, и деньги в запасе иметь не помешает, на крайний случай. Поэтому Майя и сочла нужным так поступить. Мы здесь все – люди военные, поэтому я скажу вам без обиняков: сегодня кому-то из вас необычайно повезет. Майя пообещала провести ночь – восхитительную ночь! – с тем, кто предложит за нее самую крупную сумму. Иначе говоря, сегодня – в первый и последний раз – вам выпадет случай отведать любовные утехи Майи Серрелинды. Напоминаю, она – не шерна, становиться шерной не намерена и ни одного мельда из вырученных денег себе не возьмет.

По залу прокатился восторженный гул.

– Ну что, смельчаки, кто первый цену назовет?! – воскликнул Эльвер-ка-Виррион.

Майя втайне считала затею Эльвер-ка-Вирриона безнадежным предприятием, и только желание спасти Таррина заставило ее на это согласиться. Она не сомневалась в своей красоте, привыкла, что ею все восхищаются: так знаменитым атлетам и борцам приходится смириться с заслуженной славой и признать, что достижения возвышают их над толпой – ведь, по мнению простого люда, они ради этого и живут. При необходимости Майя без стеснения упоминала об этом в разговоре с подругами – с Мильвасеной или с Неннонирой – и благосклонно принимала подношения восторженных обожателей. Однако же ей было известно, что мужчины не любят выставлять свои желания напоказ и делают это только в кругу друзей. Ее бы ничуть не смутило, если бы Эльвер-ка-Виррион сам предложил кому-нибудь услуги Майи, но необходимая ей сумма была слишком велика, а вдобавок негоже маршальскому сыну подыскивать поклонников для Серрелинды. Тем не менее он согласился устроить нечто вроде шутливых торгов на шумной пирушке. Майя была ему очень благодарна, хотя и не ожидала, что на баррарзе кто-то осмелится во всеуслышание заявить о своем желании обладать Серрелиндой, да еще и назвать сумму лиголя.

Как оказалось, Майя недооценила и свою привлекательность, и сладострастие гостей. Едва Эльвер-ка-Виррион задал вопрос, как Та-Коминион выскочил из-за стола с криком:

– Тысяча мельдов!

Ремесленник или мастеровой зарабатывал такую сумму за четыре месяца; юноша вряд ли располагал такими деньгами, поэтому гости встретили его предложение насмешливыми выкриками.

– Мы хоть и на баррарзе, – предупредил Эльвер-ка-Виррион, – но торгуемся всерьез. Победителю необходимо выплатить заявленные деньги сразу же, в звонкой монете или в драгоценностях.

– Вот я и говорю – тысяча мельдов! И слово мое верное, – воскликнул Та-Коминион.

Рабы начали гасить светильники и уносить лампы со столов, – похоже, Эльвер-ка-Виррион решил, что в полумраке гости осмелеют.

– Две тысячи мельдов! – хрипло выкрикнул Гед-ла-Дан.

Майя вздрогнула, с отвращением представив, что ей придется провести ночь в обществе неотесанного ортельгийца, который хватал ее за ноги и называл «деткой». «О великий Крэн, лучше уж с Сенчо! – безмолвно взмолилась она. – Хозяин купаться любил, себя в чистоте держал… О владыка Шаккарн, спаси и сохрани!»

Смех и восклицания стихли – гости сообразили, что перед ними разворачивается захватывающее зрелище; так зеваки с любопытством глазеют на спорщиков и обмениваются мнениями, но умолкают, едва завязывается настоящая драка. Заявление Гед-ла-Дана возымело надлежащий эффект; мало кому из присутствующих было по силам заплатить такую сумму, но это будоражило еще больше – с незапамятных времен чернь обожает глядеть, как толстосумы соревнуются друг с другом в погоне за наживой, стараясь обойти и принизить соперников.

Неннонира, закусив губу, восхищенно обернулась к своему спутнику. У стола замер широкоплечий йельдашейский тризат, не сводя с Майи восторженного взгляда и рассеянно похлопывая ладонью по столешнице.

– Три тысячи мельдов! – крикнул Та-Коминион.

– Заткнись, щенок! – рявкнул Гед-ла-Дан.

Со стороны помоста, где сидели ортельгийцы, донесся какой-то шум, но в полумраке было не разглядеть, что там происходит. На пол со звоном упала чаша.

– Клянусь Ступенями… – воскликнул Та-Коминион.

– Молчать! – проскрежетал Бель-ка-Тразет и за руку вытащил юношу из-за стола на освещенный участок зала.

Хорошенькая темноволосая шерна в ярко-желтом одеянии испуганно ойкнула, увидев обезображенное лицо верховного барона Ортельги, и отбежала в сторону. Бель-ка-Тразет спокойно уселся на ложе и усадил рядом Та-Коминиона.

– Простите, господин Эльвер-ка-Виррион, – невозмутимо произнес барон. – Позвольте подтвердить, что названная моим спутником сумма – три тысячи мельдов. Прошу вас, продолжайте.

– Три тысячи мельдов! – повторил Эльвер-ка-Виррион. – Три тысячи мельдов за ночь с первой красавицей империи! Что-то вы притихли, друзья мои. Или у вас кровь не горяча?

– Тут у любого кровь в жилах застынет! – выкликнул кто-то из гостей.

Белишбанцы оживленно перешептывались на родном наречии, которого не понимал никто из гостей, но Майя выучилась ему у Мерисы.

– …и бросим жребий.

– Только чтоб потом без обид.

– Ну что, Йердо? По двести с носа?

Татуированный воин шагнул вперед, поглядел на Эльвер-ка-Вирриона и объявил:

– Четыре тысячи мельдов!

Гости возмущенно загалдели.

– Мы с приятелями делаем заявку в складчину, – пояснил белишбанец. – А потом бросим жребий, кому из нас повезет.

До Майи наконец-то дошло, что торги превратились в своего рода состязание, как и предполагал Эльвер-ка-Виррион. Белишбанцы надеялись, что по возвращении в Хёрл один из них сможет похвастать, что изведал утехи Серрелинды – самой желанной красавицы в империи. Никто, кроме нее, не вызывал у мужчин такого обожания. Майя залилась смущенным румянцем, к глазам подступили слезы. Неожиданно ей вспомнились кипящие белой пеной водопады у озера, алые цветы трепсиса и кувшинки на воде.

«Не слепи мне глаза, не то я тебя своим сиянием ослеплю… Ах, зачем, зачем я на свет рождена? Молю, ответь мне, великий Крэн! Иштар, ишталь а-стир…»

– Майя, скажи им что-нибудь! – шепнул ей Эльвер-ка-Виррион. – Они совсем голову потеряют.

Она призывно раскинула руки, оглядела раскрасневшиеся, возбужденные лица и, не в силах вымолвить ни слова, вытащила веточку жасмина из венка и бросила ее белишбанцам. Гости, завидев ее смущение и дорожки слез на щеках, разразились восторженными восклицаниями и стали совещаться между собой – бекланцы и палтешцы, тонильданцы и лапанцы, уртайцы и йельдашейцы.

– Нечего ей с белишбанцами водиться! – выкрикнул седовласый воин в рубахе, украшенной золотым шитьем с изображением источника. – Давай лучше к нам, в Кебин! Четыре с половиной тысячи мельдов!

– Четыре тысячи шестьсот! – перебил его белишбанец.

– Четыре тысячи семьсот!

Майя наклонилась за кубком, протянутым кем-то из гостей, и внезапно заметила Рандронота. Правитель Лапана в одиночестве сидел на краешке ложа, подперев голову рукой, и не сводил с Майи пристального взгляда. Невольник, обносивший гостей вином, дважды предлагал ему кубок, но Рандронот его будто не замечал. Отсутствие спутницы еще больше подчеркивало напряженную сосредоточенность, с которой он следил за Майей.

– Пять тысяч мельдов, – не шевельнувшись, негромко произнес он.

Едва услышав его слова, Майя поняла, что он мечтал о ней все это время, с той самой ночи у Сенчо. Случись эта встреча сейчас, когда Майя поднаторела в искусстве постельных утех, она бы сразу поняла, в чем дело: лапанский правитель был одержим всепоглощающей страстью обладать женщиной с определенной внешностью – она интересовала его не как личность, а как предмет. Майя догадалась, что ее внешность абсолютно совпадала с обликом, созданным воображением Рандронота, а потому его преследовали воспоминания о проведенной с ней ночи. Никакие иные утехи не могли сравниться с красавицей, рожденной его мечтами и чудесным образом нашедшей воплощение в Майе. Известие о ее подвиге, должно быть, еще больше распалило Рандронота; ведь он наверняка решил, что теперь-то ему больше никогда не удастся ее отбастать, как вдруг на баррарзе ему, как охотнику, от которого ускользнула добыча, снова представился случай ее заполучить. А уж за ценой он не постоит.

«Мужчина, охваченный неутолимым желанием, – мечта сводника, – подумала Майя. – Он на все готов».

Однако найдется ли у него достойный соперник? Продолжатся ли торги? До нужной Майе суммы было еще далеко, но заявление Рандронота изменило настроение присутствующих. Затихли смешки и оживленная перебранка, веселье исчезло, будто вода, вытекшая из разбитой каменной чаши фонтана. Для провинциальных солдат происходящее было невообразимым; да, они слышали разговоры о разнузданных нравах верхнего города и о роскоши Леопардов, а теперь убедились в этом сами. Чем же все закончится?

– Пять тысяч мельдов, – медленно, весомо произнес Эльвер-ка-Виррион. – Конечно же, наша Майя стоит гораздо больше! Она бесценна, как Тамарриковые ворота, но признаюсь, в глазах простых смертных это огромная сумма. Итак, следующие заявки принимаются с шагом не в сотню, а в тысячу мельдов – так принято на бекланских торгах, когда цена товара достигает определенного уровня. Кто предложит…

В углу зала с грохотом перевернулась скамья, кто-то возмущенно вскрикнул.

– С дороги! – прорычал Гед-ла-Дан.

Он выступил вперед, отсалютовал Майе кубком вина, жадно опустошил его и утер рот рукой.

– Шесть тысяч мельдов, – хлестко заявил он, с вызовом глядя на Рандронота.

Правитель Лапана даже головы не повернул. Он сидел, положив руки на колени, и рассеянно постукивал ногой в такт еле слышному перезвону киннары. За внешним спокойствием скрывалась мрачная бездна, таящая в себе угрозу, неведомую бесхитростным белишбанцам и юному Та-Коминиону. К удовлетворению своей страсти Рандронот относился весьма серьезно.

Он с полнейшим равнодушием встретил гневный выпад Гед-ла-Дана и долго молчал. Гости, затаив дыхание, ждали, что произойдет дальше. Майя нисколько не сомневалась, что Рандронот намерен предложить бóльшую сумму и, охваченный водоворотом страсти, попросту растягивает удовольствие – так забывают обо всем, наслаждаясь музыкой или погружаясь в молитву, – а слова ортельгийца его только раззадорили.

Эльвер-ка-Виррион вопросительно поглядел на него. В зале воцарилась мертвая тишина.

– Семь тысяч мельдов, – бесстрастно промолвил Рандронот, будто швырнув камешек в пруд, и принялся рассматривать свои ногти.

Эльвер-ка-Виррион повернулся к Майе и стремительным движением распустил завязки ее платья у ворота. Вишневый шелк с шелестом соскользнул до талии, а потом упал к ногам. На Майе остались лишь полупрозрачная кисейная сорочка, адамантовое ожерелье и серебряные сандалии.

Неннонира или Оккула наверняка бы изобразили смущение или повели себя вызывающе, чтобы распалить воображение гостей, но Майя словно бы и не заметила, что раздета. Она, даже не взглянув на Эльвер-ка-Вирриона, чуть заметно пожала плечами и улыбнулась, будто радуясь, что стряхнула стеснявший ее наряд, как деревья по осени отрясают листву, являя взорам чарующую наготу ветвей.

Ее спокойствие было простым и естественным; однако плотское желание не менее естественно, и при виде полуобнаженной Майи две сотни мужчин, забыв о своих спутницах, возбужденно, словно дикие звери, встревоженные далеким громом, рванулись вперед. Загрохотали, переворачиваясь, скамьи и столы – необузданная орда сметала все на своем пути. Майя с невозмутимой улыбкой взирала на толчею. Гости, будто малые дети, вставали на цыпочки, вытягивали шеи и взбирались на что попало, лишь бы получше рассмотреть красавицу.

На лице Рандронота не дрогнул ни один мускул; казалось, лапанского правителя не занимала ее нагота, поскольку он слишком хорошо помнил Майин облик и ни с кем не желал разделять созерцание. Нет, ею он будет наслаждаться в одиночестве. Такой целеустремленности можно было только посочувствовать – Рандронот был готов отдать последний мельд, лишь бы заполучить Майю, – однако сила его страсти пугала. Кембри, Сенчо, Эльвер всего-навсего удовлетворяли свою похоть, но лапанский правитель не останавливался ни перед чем. Что же будет, когда он добьется своего?

Майя затрепетала от страха, но тут же вспомнила Таррина, рыдающего в крохотной душной каморке Пакады, и жестокий, презрительный взгляд благой владычицы – и поспешно отвела глаза, снова превратившись в недосягаемую и такую желанную Серрелинду.

– Берегись! – внезапно выкрикнула Неннонира.

Шерна стояла совсем рядом с Майей и первой заметила опасность. Гед-ла-Дан раздраженно утер испарину со лба, злобно оскалился, выхватил нож у раба, убиравшего грязную посуду со столов, и, расталкивая гостей, подобрался к Майе. Он вцепился ей в лодыжку и грубо дернул. Майя едва не упала, но Эльвер-ка-Виррион успел придержать ее за плечи. Ортельгиец уставился на нее горящим взглядом и снова протянул руку, но потом обернулся и сделал шаг к Рандроноту.

– Восемь тысяч мельдов! Восемь тысяч! – прохрипел Гед-ла-Дан. – Будь ты проклят!

Эльвер-ка-Виррион жезлом стукнул ортельгийца по толстой шее. Пенаповое ожерелье разорвалось, крупные розовые бусины леденцами раскатились по каменному полу. Гед-ла-Дан замахнулся на обидчика. Поднялась суматоха – женщины истошно визжали, мужчины сыпали оскорблениями. Белишбанцы с трудом удерживали своего татуированного товарища, который порывался заколоть Гед-ла-Дана.

– Проклятые ортельгийцы! Вас бы в Тельтеарне утопить! – выкрикнул кто-то.

Майя, дрожа от страха, прильнула к Эльвер-ка-Вирриону. Гед-ла-Дан замер перед Рандронотом, который не двинулся с места, снисходительно глядя на ортельгийца. Бель-ка-Тразет подошел к соотечественнику, что-то шепнул ему на ухо и невозмутимо отобрал у него нож, будто ветку в чаще сломал.

– Позвольте мне… – обратился верховный барон к Эльвер-ка-Вирриону, с видимым усилием сдерживая свои чувства – изуродованное лицо перекосила страшная гримаса. Он помолчал и продолжил: – Примите мои искренние извинения за оскорбительное поведение нашего соотечественника. Я, как, впрочем, и все присутствующие, чрезвычайно возмущен таким поступком. Прошу вас, давайте забудем об этом досадном происшествии и продолжим торги.

Его выдержка, самообладание и настойчивое стремление соблюсти правила приличия так резко отличались от развязной бесцеремонности Гед-ла-Дана, что гости, забыв о недавнем возмущении, прониклись глубоким уважением к верховному барону – его поведение заслуживало всяческих похвал. Неимоверный гордец, он все же нашел в себе силы поступить, как полагается воспитанному человеку, хотя ему и претило во всеуслышание извиняться за чужую оплошность.

Неннонира, донельзя соблазнительная в весьма откровенном наряде и украшениях, с притворной застенчивостью выступила вперед, а потом бросилась на шею верховному барону и поцеловала обезображенные шрамами губы.

– Ах, мой повелитель, – вздохнула она. – Разумеется, все мы понимаем, в какое нелепое положение вы поставлены. Позвольте вас заверить, что никто из присутствующих обиды не держит.

«Как она ловко все провернула, – подумала Майя. – Девушку, которая сама бросилась в объятия Бель-ка-Тразета, запомнят надолго».

– Майя, как ты? – спросила Неннонира. – Можно продолжать? Мы не против, если ты согласна.

Конечно же, хитроумная шерна не упустила случая понежиться в лучах Майиной славы. Впрочем, Майя не обижалась, а, наоборот, была благодарна Неннонире – та не выказывала ни малейшей зависти, держала себя по-дружески и не скупилась на мудрый совет.

– Да, все хорошо, – кивнула Майя.

Эльвер-ка-Виррион поцеловал ее в щеку и обратился к Бель-ка-Тразету:

– А о деньгах, предложенных вашим соотечественником, тоже лучше забыть?

– Нет, почему же, – ответил верховный барон. – Даю слово чести, что в случае выигрыша объявленная сумма будет уплачена.

– Что ж, в таком случае… – Эльвер-ка-Виррион взглянул на Рандронота. – Последняя ставка – восемь тысяч мельдов. Слово за вами.

Правитель Лапана согласно кивнул, но ничего не сказал. Майя огорченно вздохнула: очевидно, огромная сумма напугала даже Рандронота, и неудивительно – на его месте любой бы отказался. О Леспа, неужели Майе придется провести ночь с Гед-ла-Даном или с Бель-ка-Тразетом?! Майя закусила губу, сдерживая накатившую дурноту. Рот наполнился слюной. Майя притворилась, что пьет вино, и незаметно сплюнула в пустой кубок. «О великий Шаккарн, спаси меня! Я не смогу…» – беззвучно умоляла она.

– Вам нужно время на раздумья? – осведомился Эльвер-ка-Виррион у Рандронота. – Может быть, объявим перерыв?

Рандронот лениво встал с ложа. На миг Майе почудилось, что он выйдет из зала, но лапанский правитель помолчал, растягивая удовольствие, и наконец ответил:

– Нет, благодарю вас. Пусть все остальные задумаются, какую возможность упустили.

Эльвер-ка-Виррион вопросительно взглянул на него.

– Девять тысяч мельдов, – небрежно проронил Рандронот.

По залу прокатилась волна изумленных вздохов. Майя торопливо коснулась руки Эльвер-ка-Вирриона и зашептала:

– Прошу вас, не продолжайте! Я больше не выдержу. А недостающая тысяча у меня найдется.

– Ну, если ты так решила… – неуверенно вымолвил Эльвер-ка-Виррион.

– Да, мой повелитель! Сил моих больше нет…

Эльвер-ка-Виррион кивнул и с улыбкой обернулся к гостям, но никаких объявлений делать не пришлось – все поняли, что подошли к концу торги, о которых долго потом вспоминали в Бекле. Вокруг лапанского правителя собралась восторженная толпа. Знакомые с завистливым восхищением поздравляли Рандронота, словно жалея, что сами не решились на такой отчаянный поступок.

Однако лапанцу были не нужны лесть и хвала – он хотел лишь обладать несравненным телом Майи, которое обошлось ему в девять тысяч мельдов и которым Сендиль без всяких денег насладился на пыльном чердаке в храме Крэна. Рандронот приветственно воздел руку и помахал гостям, потом взобрался на стол, где стояли Майя с Эльвер-ка-Виррионом, и закутал ее в накидку, услужливо поданную невольником.

– Простите, – учтиво остановил его Эльвер-ка-Виррион. – Как вы намерены расплачиваться?

– Завтра на рассвете ей вручат всю сумму звонкой монетой, – надменно ответил Рандронот. – Куда вам доставить деньги, сайет?

– Ко мне домой, мой повелитель, – выдохнула Майя, чувствуя себя невесомой, как облачко.

Все получилось как задумано: Форнида посрамлена, Таррин спасен. Теперь осталось только провести ночь с Рандронотом – ох, как хорошо, что не с Гед-ла-Даном! – а для удовлетворения его желания потребуется всего лишь покорная податливость. Майя улыбнулась и ласково поцеловала лапанца в щеку.

– Давайте прямо сейчас туда и отправимся, мой повелитель. Ах, я так рада, что вы выиграли!

Рандронот, словно обезумев, не мог насытиться Майей; даже утолив свой любовный пыл – и раз, и два, и три, – лапанец не оставлял ее в покое: касался руками, губами, языком, обнимал и ласкал, как если бы вожделение было всего лишь первым шагом в удовлетворении иных, сокровенных желаний. «Неужели он думает, что купил – меня?» – недоумевала Майя. Не испытывая к поклоннику никаких чувств, она всего лишь потворствовала ему, будто капризному ребенку, не потому, что пыталась его обмануть, а оттого, что больше ничего предложить не могла: сердце ее было отдано другому. Впрочем, Рандронот этого не замечал, как не замечают пасмурного неба, и жадно довольствовался предложенными ему крохами. Когда она ненадолго задремала, ей приснилось, что в опочивальне безмолвно стоит Зан-Керель. Майя испуганно вскрикнула и проснулась. Рандронот рассмеялся, обнял ее за плечи и принялся целовать ей грудь, не замечая удрученного настроения своей спутницы. Что ж, может, оно и к лучшему…

За всю ночь Майя только однажды испытала трепет страсти, и то в самом начале, хотя Рандронот был искусным и настойчивым любовником. После этого она, вспомнив уроки Оккулы, целиком положилась на притворство, покорно исполняя все, что от нее требовалось. Она думала о чудесном спасении Таррина и жалела Рандронота, который тщетно, как бьющийся о стекло мотылек, пытался завладеть ее сердцем.

64

Наутро

Майя поспала еще часок и на рассвете проснулась. Рандронот подошел к столику, задумчиво притушил фитиль лампы, потом вернулся к кровати, опустился на колени в изножье и нежно поцеловал Майину ступню.

– Что вы в такую рань… – сонно пробормотала Майя.

– Я счастлив, – ответил он.

«Когда лучше к Форниде прийти? – подумала Майя. – Она сказала, с утра. Ну, явлюсь пораньше, а не пустит – подожду под дверью».

– Жаль, что у меня сил больше не осталось… – разочарованно вздохнул Рандронот. – А ведь мог когда-то.

– Да ладно, в сорок один вы еще мужчина хоть куда, – заверила его Майя. – Всю ночь мне доказывал, глупенький. Нам же и так хорошо было. Вернитесь в постель… – Она разгладила смятые простыни, еще хранившие тепло его тела. – У меня к вам есть просьба… Не для себя прошу, для подруги.

– Что за подруга?

– Неннонира. Вы с ней знакомы. Вы же вчера с ней обо мне разговаривали.

– Она тебе рассказала? – недовольно произнес он. – Вот так, обмолвишься шерне, и сразу весь город знает.

– Не сердитесь! – воскликнула Майя. – Она же вам помочь хотела, вот и рассказала о ваших страданиях, а я придумала торги на баррарзе устроить, чтобы вы меня заполучили, – торопливо объяснила она, догадываясь, что он поверит каждому слову. – Между прочим, деньги не для меня.

Рандронот улегся в постель и удивленно уставился на Майю.

– Чистая правда, – кивнула она. – Деньги для Леопардов… или для войска, или там на храмовые нужды, не знаю. Но мне из этих денег ни мельда не достанется.

– Да, Эльвер говорил, но я ему не поверил.

– Вот и зря. Единственное, что я прошу – не для себя, для Неннониры, – забрать Сендиля из храма, увезти его в Лапан и отпустить на волю.

– Сендиля? – переспросил он. – А почему тебя его участь так волнует?

– Ох, легко вам говорить! – не выдержала Майя. – Сразу видно, что вы горя не знали, не представляете, каково в неволе жить – в нищете, в бесправии. А Сендиль и не виноват ни в чем, вы же знаете. Если бы не перстень, что вы Неннонире подарили, ничего бы и не случилось. Сендиль – наш верный друг, мы с Неннонирой помочь ему хотим, только и всего. Неужели не понятно?

– Как ты хороша, когда сердишься! – воскликнул Рандронот. – Я от тебя без ума. Даю тебе слово, что заберу Сендиля из храма и через три месяца вольную дам. Прости меня, ладно? И обними покрепче. Нет, не шевелись… о боги! Ах!

– Знаешь, я сегодня в Лапан возвращаюсь, – прошептал Рандронот. – Не хочешь со мной поехать? Я тебе…

– Нет, не могу, – вздохнула Майя. – И не просите.

– Как же я без тебя жить буду? Ты самая желанная женщина на свете…

– Легко вам говорить, – улыбнулась Майя. – Можно подумать, других у вас не было! И не отнекивайтесь…

– С тобой никто не сравнится, – заверил он. – Ничего, найдется повод в Беклу снова приехать. Только обещай ночь со мной провести, как Сендиль вольную получит, хорошо?

Майя растроганно поглядела на него. Она до сих пор не могла привыкнуть к мысли, что ее красота восхищает людей (вот как Сельпиррена на Караванном рынке). Рандронот не лгал, говоря, что не может жить без нее, – и Майя, считая, что завлекла его с корыстной целью, жалела его и полагала, что с ним надо как-то расплатиться. В конце концов, она ввела его в огромный расход.

– Ну…

– Обещаешь? – Он порывисто сжал ей пальцы.

В юности легко давать обещания, сдержать которые нужно в далеком будущем. Майя, обрадованная тем, что добилась освобождения Таррина и выполнила просьбу Неннониры, понимала, что всецело обязана этим Рандроноту, и решила ему не отказывать.

– Да, конечно. Только прошу вас, не проболтайтесь. Одно дело – торги на баррарзе, но если прознают, что вы снова ко мне прийти собираетесь, то слухи всякие поползут…. Неправильно это…

– Это тебя скомпрометирует? – улыбнулся он.

– Навроде того, – ответила она. – Не хочу, чтобы болтали всякое. Так что лучше никому не говорите… – Она вздрогнула и прислушалась. – Что там за шум?

В дверь громко постучали, Джарвиль что-то спросил, ему ответил глухой мужской голос. Рандронот невозмутимо кивнул:

– Это деньги принесли. Я вчера вечером распорядился.

– Правда? – изумленно воскликнула Майя. – Девять тысяч мельдов? Звонкой монетой? Ах, как я вам благодарна! – Она горячо расцеловала его, вскочила с кровати и завернулась в халат. – Пойду взгляну! Ой, нет, это не потому, что я вам не верю… – торопливо добавила она, сверкнув глазами. – Просто… ох, я так рада!

– Ты же сказала, что это не для тебя деньги? В чем дело? – недоуменно спросил он.

– Я вам все объясню, если вы расскажете, откуда у вас столько денег, – ответила она, целуя его еще раз. – Подумать только, девять тысяч мельдов!

– А вот об этом тебе лучше не знать, – помолчав, вздохнул Рандронот. – Помни только, что я тебя люблю и жить без тебя не могу. Что ж, пойдем посмотрим… А после завтрака мне пора. Майя, ты не представляешь, что ты мне подарила…

«Ничего я тебе не подарила», – рассеянно подумала Майя. Он искал удовольствия – и удовольствие получил, однако она никаких усилий не приложила. Странно, что он уверен, будто бы приобрел то, чего ему не дали… Майя вспомнила сказку старой Дригги: два путника шли по дороге, один утверждал, что им встретился призрак, а второй ничего не видел.

Этим утром сад благой владычицы был таким же свежим и благоуханным, как и вчера. На газоне садовник кормил павлина зерном, а в кустах ларна, усыпанных сиреневыми соцветиями, громко щелкали садовые ножницы.

Майя направилась к двери у каменной арки. Перед нишей со статуей Фрелла-Тильзе она остановилась – неисповедимому божеству не возносили молитвы – и, умоляюще раскрыв ладони, молча склонила голову. Майя стояла так долго, что Бреро, ее солдату-носильщику, прискучило ждать, и он отвернулся, разглядывая белку на дереве.

Наконец Майя постучала. Дверь открыл Зуно, вопросительно взглянул на Бреро с тяжелым ларцом в руках и по коридору, выложенному красными и белыми плитками, повел Майю к лестнице. Очевидно, благой владычице уже доложили о событиях прошлой ночи, и прихода Майи ожидали.

– Она в храм собралась, – предупредил Зуно Майю. – И задерживаться не намерена.

Дверь в опочивальню была открыта. Майя остановилась у порога. Форнида озабоченно расхаживала по комнате, потом остановилась перед зеркалом, оглядела свое пурпурное одеяние, расшитое золотой нитью, взяла гребень, досадливо отложила его, подошла к окну и замерла в задумчивости. В пламенно-рыжих волосах, уложенных в замысловатую высокую прическу, сверкал священный венец Аэрты с огромным изумрудом, который когда-то принадлежал отцу Оккулы. Ашактисы в опочивальне не было.

Майя негромко кашлянула и почтительно поднесла ладонь ко лбу. Форнида резко обернулась, недоуменно поглядела на Майю, а потом с приветливой улыбкой подошла к ней и взяла за руку горячими, липкими от пота пальцами.

– Ах, как я рада тебя видеть! – воскликнула благая владычица, облизнув пересохшие, растрескавшиеся губы. – Хорошо, что ты пораньше пришла. Меня в храме ждут, времени совсем не осталось. Но для тебя я всегда найду минутку-другую. Сегодня прекрасное утро!

Майя оторопела – совершенно не ожидала такого радушного приема; перемена настроения Форниды смущала и сбивала с толку. Любую другую женщину Майя бы смело поставила на место, но уверенность благой владычицы в своей власти завораживала; Форнида могла указать на луну и воскликнуть: «Глядите, солнце взошло!» – и все вокруг признали бы, что у них в глазах помутилось и что в небе действительно сияет солнце. На миг Майе почудилось, что вчерашняя встреча на стрельбище ей приснилась, но потом она сообразила, что благая владычица развлекается – Форниде доставляло удовольствие намеренно смущать людей и наслаждаться их растерянностью.

– Эста-сайет, не смею вас задерживать, раз вы торопитесь, – решительно начала Майя. – Я принесла…

– Что ты, Майя, никакой спешки нет, – заявила Форнида, заботливо усаживая Майю в глубокое резное кресло. – И потом, с тобой так интересно! Скажи, а правда, что ты вчера была на баррарзе у Эльвер-ка-Вирриона?

«А то ты не знаешь!» – подумала Майя и учтиво ответила:

– Да, эста-сайет.

– Весело было, да? Еще бы, столько военных со всех концов империи! А ты танцевала? Говорят, ты хорошо танцуешь…

– Да, эста-сайет, Эльвер-ка-Виррион меня попросил.

– А какой танец ты исполняла?

«Она время тянет, хочет, чтобы я не выдержала и начала за Таррина просить, про деньги рассказала…» – решила Майя.

– Тонильданский, очень простой, эста-сайет. Про озеро Серрелинда, – объяснила она.

– Ах, какая прелесть! А ортельгийский барон… как его? Ох, запамятовала. Ему танец понравился?

– Верховный барон Бель-ка-Тразет? – уточнила Майя, догадавшись, что Форнида имела в виду Гед-ла-Дана. – По-моему, понравился, хотя он на похвалу скуп.

– И Рандроноту понравился?

– Конечно, эста-сайет.

– Да уж, конечно, – повторила Форнида. – Впрочем, Сенчо всегда говорил, что Рандроноту легко угодить. Он ведь невзыскательный, верно?

– Да, эста-сайет, – ответила Майя и замолчала.

Зеленые глаза Форниды злобно сверкнули.

Только сейчас Майя сообразила, что благая владычица опаснее Вальдерры – неизвестно, выплывешь ли.

– Что ж, ты наверняка пришла поговорить о судьбе своего отчима, – внезапно сказала Форнида.

– Да, эста-сайет. Я принесла деньги – десять тысяч мельдов, как вы велели. Мой носильщик внизу дожидается. Его позвать?

Благая владычица окинула Майю сочувственным взором и встала.

– Нет, не стоит. Я сама все улажу, – промолвила она, вышла в коридор и что-то сказала Зуно.

От страха у Майи перехватило дыхание, сердце забилось чаще. Внезапно она заподозрила, что Форнида собирается сыграть над ней злую шутку – откажется освободить Таррина под предлогом, что денег мало, или притворится, что велит его освободить, а сама убьет Майю прямо в особняке… Майя испуганно бросилась к окну: может быть, как-то спуститься по стене и удрать?

Тут в опочивальню вошел Бреро – крепкий и коренастый, с вечной улыбкой, внушающий доверие. У Майи мысли путались от ужаса, и она не сразу сообразила, что Форниде не сойдет с рук убийство солдата бекланского полка, и уж тем более благая владычица не решится обмануть Майю в его присутствии. Хоть Бреро и не знал, зачем Майя пришла к Форниде, но был свидетелем их встречи.

– Умоляю, не отходи от меня ни на шаг, – бросившись к нему, торопливо зашептала Майя. – Что бы ни случилось!

– Как прикажете, сайет, – обиженно ответил он, решив, что его упрекают в каком-то проступке. – Я вас в коридоре дожидался, потому что не дело мужчине в опочивальню благой владычицы входить… Ну, то есть… – Он неловко замялся и продолжил: – Сайет, я, вообще-то, за вами пришел – благая владычица вас к себе призывает.

Майя перевела дух и вышла из опочивальни.

Форнида сидела за столиком у окна, выходящего в сад. Зуно, опустившись на колени, пересчитывал деньги в ларце. Едва Майя вошла, он поднялся, согласно кивнул и опустил крышку.

Благая владычица взяла палочку сургуча, растопила ее в пламени свечи, уронила алую каплю на лист пергамента, лизнула печать и приложила к записке. Четкий оттиск изображал Аэрту, склоненную над спящим Крэном.

– Вот, возьми, – с милостивой улыбкой проронила Форнида, помахав листом, чтобы сургуч остыл. – Ох, в храме меня уже заждались, да и тебе наверняка не терпится отсюда уйти, так что…

Она величаво, с гибкой грацией встала из-за стола. На мгновение Майе показалось, что Форнида возвышается над ней, словно величавое, исполненное мощи дерево с раскидистой кроной. Благая владычица коснулась Майиной щеки сухими губами и быстрым шагом направилась к лестнице.

Майя сжала в пальцах прохладный гладкий лист пергамента – отчего-то скользкий, будто смазанный жиром. Она не умела прочесть на нем ни единого слова и глядела на него, как на волшебный талисман. Неужели этот невзрачный клочок чудесным образом спасет Таррину жизнь?

Как только шаги благой владычицы затихли, Майя обратилась к Зуно:

– А это правда приказ об освобождении Таррина? В нем все верно? Никакого подвоха нет?

Зуно взял пергамент и неторопливо прочел несколько строк.

– Как зовут начальника тюрьмы? – спросил он.

– Пакада.

– Все в полном порядке, – ответил Зуно. – Письмо адресовано ему, имя заключенного – Таррин, печать благой владычицы… Осталось только доставить записку по назначению.

– Ох, даже не верится! Я думала, она… Ах, я так рада! Благодарю вас, У-Зуно! Прошу вас, передайте от меня привет Оккуле, – торопливо проговорила Майя и бросилась к выходу, сжимая пергамент в кулаке.

У Павлиньих ворот она отпустила Бреро и его товарища, прикрыла лицо накидкой и наняла екжу. К счастью, этим утром улицы нижнего города были пустынны – все жители отправились к Синим воротам провожать отряд Эльвер-ка-Вирриона в Халькон, – но Майя не хотела лишний раз привлекать к себе внимание.

Что делать после того, как Таррина выпустят на свободу? Вот он выйдет из ворот тюрьмы, а что дальше? Поселить его в своем доме Майе не позволяли приличия. Если снять ему комнату в «Зеленой роще» или в «Змеином гнезде», то он наверняка сбежит. Поразмыслив, Майя решила обратиться к Лаллоку с просьбой несколько дней приглядеть за Таррином – от работорговца улизнуть не просто.

Разумеется, о семье она позаботится – даже о Морке! И Таррина заставит работать. Если каждый месяц посылать деньги – найти в Мирзате надежного человека, который бы их передавал и за Таррином присматривал, чтобы вел себя как полагается. Да, все это легко устроить. Ну конечно же, надо связаться с отцом Спельтона, паренька, которого на переправе убили. Перед возвращением в Беклу Майя заняла у Сендекара денег и отправила посыльного в Мирзат – сообщить родителям о смерти сына. В ответ отец юноши (писчий в городской управе, уважаемый человек) прислал трогательное письмо – Сендекар его Майе прочел.

Бойни и мясные лавки в Шильте были закрыты, но дорогу перегородило стадо волов, и екже пришлось остановиться. Майя вся извелась от нетерпения. Наконец, завидев тюремные ворота, она вручила возчику десять мельдов и попросила подождать.

– К начальнику тюрьмы? – забормотал привратник. – Никак невозможно, сайет, сегодня казнь назначена, все заняты…

– Слышала я уже все это, – с улыбкой сказала Майя, протягивая старику пятимельдовую монетку. – Отведи меня к У-Пакаде, скажи, что у меня безотлагательное дело.

Она сидела в крохотной душной комнатке, не волнуясь и ничего не боясь, довольная, словно завершила долгое путешествие или закончила жатву, и задумчиво вертела в руках лист пергамента, разглядывая четкую печать на алом сургуче. «Помогли мне Крэн с Аэртой! – размышляла Майя. – Может, и благая владычица не так уж и плоха… Девять тысяч мельдов! Наверняка в Бекле ни одна шерна столько за ночь не получала…»

Когда Пакада появился на пороге, Майя хотела броситься к нему, но вовремя вспомнила, что Серрелинда должна вести себя с достоинством. Начальник тюрьмы стоял в дверях, удрученно поджав губы, и без улыбки глядел на Майю. На нем была старая кожаная куртка, холщовые штаны и дырявый вязаный колпак. На одной руке кровоточила длинная царапина, к которой Пакада то и дело прикладывал грязный лоскут.

– Сайет, прошу вас… Поймите, я сейчас не могу…

Она повелительно воздела ладонь и с церемонным поклоном протянула ему пергамент:

– Вот, читайте, У-Пакада!

Начальник тюрьмы поднес листок к свету, изумленно вгляделся в печать, медленно скользнул глазами по строкам – похоже, читал он не лучше Майи – и потупился, отложив пергамент на стол.

– Ну же, У-Пакада! – нетерпеливо воскликнула Майя. – Там же ясно сказано! Меня екжа ждет.

– Сайет… – запинаясь, произнес начальник тюрьмы. – Дело в том, что… Он умер.

– Как это – умер? – вскричала Майя. – Вы о чем?

– Он сегодня утром повесился.

– Не может быть! Вы что, денег хотите? Немедленно отведите меня к нему! – Майя бросилась к Пакаде, замолотила кулаками по его груди. – Неправда! Он ведь не умер, да?!

– Простите, сайет… – пробормотал Пакада. – Я вас сейчас к нему провожу…

Майя в совершеннейшем смятении последовала за начальником тюрьмы по узкому коридору. Пакада подвел ее к тяжелой, окованной железом двери и отомкнул замок. Изнутри пахнуло тяжелым духом. В полумраке Майя разглядела длинный проход и зарешеченные дверцы по обеим его сторонам.

– У-Пакада, там эта уртайка… – обратился надзиратель к начальнику тюрьмы.

– Не сейчас, я занят, – отмахнулся Пакада. – Тартилю доложи.

В самом конце прохода несколько дверей были распахнуты; старый сторож лениво подметал пол, но, завидев Пакаду, почтительно отошел к стене.

– Всех увели? – спросил начальник тюрьмы.

– Да, У-Пакада, давно уже. Я вот прибираюсь… А тому, кто на вас набросился, сломали…

– Ступай прочь, – велел ему Пакада.

Старик замешкался.

– Ну, чего ты ждешь? Найди себе другое занятие, – проворчал начальник тюрьмы и ткнул пальцем в одну из дверей. – Он здесь еще?

– Да, У-Пакада. У нас времени не было…

– Вот и славно. Ступай уже!

На пороге Пакада повернулся к Майе:

– Сайет, может, не стоит вам глядеть. Жуткое зрелище. Мы утром узников в храм отправляли, а его вот только из петли вынули и на тюфяк уложили.

Майя ничего не ответила – ее мутило, во рту пересохло – и шагнула в камеру вслед за начальником тюрьмы.

Тело Таррина, в чистой, чиненой одежде, лежало на узкой койке в дальнем углу комнаты. На искривленной, распухшей шее кольцом алел широкий рубец, в ссадинах темнела запекшаяся кровь. Изо рта высовывался прикушенный язык, глаза выпучились. По бледному восковому лицу ползали мухи. Одна рука свесилась с койки, костяшки пальцев касались пола. Майя отвернулась, прижала ладонь ко рту и застонала, заметив обрывок веревки, привязанный к пруту оконной решетки; потом упала на колени, схватила окоченевшую руку и попыталась поднять ее, но рука не гнулась.

Майя всхлипнула и погладила обезображенную шею и голое плечо. Тело, холодное и гладкое, как пергамент, застыло, словно ветка на морозе. Майя зарыдала в голос, слезы покатились по щекам. Какой бесславный конец! Она вспомнила ласковые прикосновения Таррина, веселый смех… Он звал ее золотой рыбкой! От горя она, не помня себя, растянулась на грязном полу и прижалась щекой к недвижной груди, будто пытаясь вдохнуть жизнь в бездыханное тело.

Пакада бережно поднял ее на ноги и хотел было утереть ей слезы грязным лоскутом, но Майя отшатнулась и уставилась на него заплаканными, покрасневшими глазами.

– Это ты его убил! Тебя за это повесят! – выкрикнула она.

Начальник тюрьмы шагнул к ней.

– Не подходи! – предупредила Майя. – Меня ты не убьешь – все видели, как я сюда приехала.

– Сайет, клянусь, не убивал я его! И надсмотрщики мои не убивали. Он сам повесился.

– Почему? Он же знал, что его утром освободят! Я ему вчера сказала. Не мог он сам повеситься!

– Сайет, не дело здесь об этом говорить, – с запинкой произнес начальник тюрьмы. – Пойдемте со мной, я вам все объясню…

– Что ты мне объяснишь? Не нужны мне твои объяснения! Я добьюсь, чтоб тебя самого казнили, вот увидишь!

Пакада напыжился, выпятил грудь и с тяжеловесной важностью произнес:

– Сайет, прошу прощения, но мне с вами необходимо переговорить. Возможно, вам это неприятно, но выбора у вас нет – ворота заперты, и вас я отсюда не выпущу, пока вы меня не выслушаете. Торопиться нам некуда – если хотите, оставайтесь пока здесь, успокойтесь, а потом приходите ко мне.

– Хорошо, – согласилась Майя. – Я пойду с вами. Только сначала… Пришлите кого-нибудь, пусть ему глаза закроют и подготовят к погребальному костру, как полагается. Я за все заплачу.

– Да, сайет, все будет исполнено. – Пакада вышел, кликнул надзирателя и негромко отдал какие-то распоряжения.

Майя молча последовала за ним по длинному коридору. Откуда-то донесся истошный крик. Она испуганно вздрогнула. Начальник тюрьмы взял ее за руку и повел к обитым железом дверям.

В душной каморке на Майю снова накатило отчаяние, и она беззвучно расплакалась.

– У-Пакада, когда я позавчера пришла в тюрьму, вы меня спросили, не принесла ли я отравы, и объяснили, что вам положено следить за тем, чтобы преступники не наложили на себя руки.

Он угрюмо кивнул, поджав губы, словно размышляя, что ей сказать.

– У Таррина не было причин лишать себя жизни. Значит, его кто-то заставил. Почему? И откуда он раздобыл веревку? – спросила Майя.

Он промолчал.

– У-Пакада, я вас на всю Беклу ославлю! – не выдержала Майя. – Вам не поздоровится. – Она схватила пергамент со стола. – Вот, благая владычица его помиловала! Узник находился под вашим присмотром…

От страха толстяк задрожал так сильно, что зазвенели серебряные серьги в ушах.

– Сайет…

– Что?

– Сайет, я вам скажу… только поймите, что мне грозит опасность. Если я вам скажу и об этом узнают, то меня точно повесят.

– А, так это вы его убили?! – вскричала Майя.

– Нет, что вы, сайет! Не убивал я его, честное слово! Я вам все расскажу, без утайки, положусь на вашу доброту, только прошу вас, не гневайтесь!

– Прекратите! – Майя топнула ногой. – Рассказывайте немедленно.

Пакада запер дверь на засов, подошел к окну, опасливо выглянул во двор, прикрыл ставни и уселся рядом с Майей.

– Сайет, вы знаете прислужницу благой владычицы? – зашептал он ей на ухо. – Ту, что из Палтеша с ней приехала?

– Ашактиса? Пожилая смуглянка, разговаривает на палтешский манер?

– Ш-ш-ш! Сайет, говорите потише, чтобы никто не услышал.

– И при чем тут Ашактиса? – неохотно понизив голос, спросила Майя.

– Понимаете, на рассвете мы к казни готовились, жрецы пришли, мы тут… Ну, вам это знать ни к чему… Как вдруг Элиндир, привратник наш, отзывает меня в сторонку, показывает записку с печатью благой владычицы и говорит, что ее прислужница пришла, срочно встречи требует, но за ворота проходить отказывается.

Он многозначительно умолк. Майя ничего не сказала.

– Я к воротам вышел, – продолжил Пакада, – а она стоит, завернутая в накидку с головы до ног, только глаза блестят, да по говору ясно, что из Палтеша. Она велела мне привратника отослать и предупредила, чтобы о приходе ее я никому не рассказывал. Потом вручила мне еще одно послание от благой владычицы, а в нем говорится, что прислужницу надо незаметно провести в камеру к Таррину. Вот я ее и отвел, сайет. Таррин спал еще. Ну, я его разбудил, а он улыбнулся и говорит: «Что, Майя пришла?» Прислужница меня прочь отправила, я ее у входа дожидался. Минут через пять она вышла и обе записки у меня отобрала. Потом я ее снова до ворот проводил, а она и говорит, грозно так: «Ежели благая владычица узнает, что ты хоть одной живой душе проболтался, висеть тебе вниз головой у дороги!» А уж после этого мы Таррина в петле нашли. Сайет, за семь лет, как я начальником тюрьмы поставлен, ни один преступник себя жизни не лишил, клянусь!

Майя молчала.

– Сайет, я вам всю правду сказал. Пощадите меня, нет моей вины! Ежели благая владычица…

– Не бойтесь, У-Пакада, я никому ничего говорить не стану, – рассеянно ответила Майя и встала. – Мне пора. Проводите меня до ворот.

– Сайет, поймите, все равно ведь вы его спасли, – вздохнул Пакада. – Если б его храмовым жрецам отдали, было бы гораздо хуже. А об остальном лучше молчать.

Возчик не дождался Майи. Она закуталась в накидку и, не замечая ничего и никого вокруг, пешком отправилась по зловонным улочкам Шильта к Шельдаду, где наняла другую екжу и вернулась домой, в верхний город.

65

Над бездной

Клинок был прочным – не согнется, не сломается, если ударит в кость, – и острым. Майя позаимствовала его у Бреро, объяснив, что кинжал нужен ей всего на час, и заткнула его за пояс, прикрыв накидкой.

Шкатулку с адамантовым ожерельем Майя зарыла в саду, жалея, что не успела подарить украшение Оккуле или Неннонире, но сейчас было не до этого.

Из дому она вышла пешком и в одиночку, чтобы ее солдат-носильщиков не обвинили в соучастии, отправилась по пустынным ухоженным улицам верхнего города к своей цели. Под лучами утреннего солнца сверкала гладь озера, темной зеленью наливались тени на горе Крэндор.

«Родилась я в нищете, – угрюмо думала Майя, – потом меня в рабство продали, а умру я богатой домовладелицей. Чему быть, того не миновать».

К особняку благой владычицы она прошла не через сад, а через боковую калитку. Привратник благодарно принял у Майи пять мельдов и, услышав, что прославленная Серрелинда пришла к Зуно, немедленно впустил ее в дом.

Медленно, как во сне, она пересекла двор и направилась к каменной веранде – через этот вход привела ее когда-то Ашактиса. По пути ей никто не встретился, но Майя этому не удивилась, решив, что боги избрали ее для свершения правого дела и устранили все препятствия.

Она взошла по широким ступеням к массивной резной двери, чуть помедлила, взялась за тяжелый бронзовый молоток в форме леопарда и решительно постучала. Ей понравился гулкий, звучный стук – именно так объявляют о возмездии богов.

Дверь отворил не Зуно, а сутулый старик в холщовом переднике, с метлой и щетками в руках – слуга, который убирал в прихожей.

– Благая владычица не… – начал он.

– Кто тебе позволил двери открывать? – холодно оборвала его Майя.

Бедняга испуганно съежился и, запинаясь, начал объяснять:

– Сайет, понимаете, еще не время для визитов, а эста-сайет с раннего утра в храме, так что мы никого не ожидаем, поэтому привратник…

«…улизнул в таверну, пропустить стаканчик-другой, – подумала Майя. – Похоже, боги мне благоволят».

– Ничего страшного, – заявила она, вручая старику два мельда. – У меня срочное дело к дворецкому благой владычицы. Нет, не стоит меня провожать, я знаю, где он.

Она прошла мимо длинного ряда нефритовых колонн, над которыми с потолка свисала громадная фигура змееглавого бога Кенетрона, парящего на могучих орлиных крыльях и окруженного языками пламени. Ему поклонялись в Лапане, а не в Бекле, поэтому Майя решила, что это наследие какой-то давней благой владычицы, урожденной лапанки. Может быть, он – покровитель особняка? Кенетрон безжалостно карал злоумышленников, поэтому Майя приблизилась к нему с опаской. Нет, даже Кенетрон сочтет месть Майи справедливой и осудит немыслимое злодеяние. Она с вызовом взглянула в мерцающие глаза бога и решительно направилась к подножью лестницы.

Больше всего Майя боялась наткнуться на псарей с гончими, но вокруг все было тихо. Она преодолела два лестничных пролета, пересекла коридор, толкнула дверь опочивальни благой владычицы и вошла без стука.

В опочивальне Оккула, растянувшись на кровати, играла с белым котенком. Завидев Майю, чернокожая невольница вздрогнула, а котенок испуганно убежал прочь.

– Банзи, что ты здесь делаешь?

– Где она? – спросила Майя.

– Ты с ума спятила? Кто тебя впустил? Объясни мне, зачем ты пришла?

– Где она? – сурово повторила Майя.

– Форнида? – Оккула подбежала к подруге, схватила ее за плечи, увидела кинжал в ножнах на поясе и попыталась его отнять.

Майя отшатнулась и укусила ее за руку. Девушки сцепились и с четверть минуты молча дрались.

– Банзи, отдай мне бастаный кинжал и убирайся поскорее! – переведя дух, велела Оккула. – Форнида вот-вот вернется, и если тебя с оружием застанет, то загубит, не сомневайся.

– Я ее первая убью! – воскликнула Майя.

– О великий Крэн! – вздохнула Оккула. – С чего из тебя дурь прет? Кто тебя пустил? Кто знает, что ты пришла?

– Какая разница? Я ее убью, и пусть дальше творят что хотят.

Оккула закрыла лицо руками и застонала:

– О Канза-Мерада! Как тебя уговорить, дурочка? Пойдем со мной, а?

Майя упрямо замотала головой.

– Хоть расскажи, что стряслось? – взмолилась Оккула. – Ох, ты понимаешь, что… Банзи, любимая моя, прошу тебя, объясни, в чем дело.

В конце концов Майя рассказала обо всем – как она заработала деньги для спасения Таррина, как утром отправилась к Пакаде, как узнала, что в тюрьму тайком приходила Ашактиса. С трудом сдерживая рыдания, Майя упрямо сжала кулаки и заявила:

– Боги меня избрали своим орудием мести, иначе бы я сюда не прошла.

– Банзи, любимая, ты все выдумала, – ласково сказала Оккула, пожимая руку подруги. – Не тебе суждено ее убить, а мне. Убила же я Сенчо. Это меня боги избрали орудием возмездия, и божественный гнев непременно настигнет злодеев. Я их всех убью, а сама останусь жива, не сомневайся. Только это все непросто устроить. Понимаешь, я знаю, что делаю, а ты мчишься, не разбирая дороги, будто рада голову сложить. Не волнуйся, с госпожой Фолдой я разделаюсь и проклятую Ашактису не забуду. У меня уже почти все готово. Так что не ломай свою жизнь ради Таррина. Ему уже все равно, а Форнида повинна не только в его смерти. У нее руки по локоть в крови, ей любое злодеяние в радость – и убийство, и предательство, и обман…

– Обман! – вскричала Майя. – Я и забыла совсем! Десять тысяч мельдов она у меня выманила!

– Ну и пусть, банзи. Тебе этих денег лучше не касаться, не сомневайся. Лучше скажи мне честно, ты готова умереть в страшных мучениях ради десяти тысяч мельдов и человека, которому уже ничего не поможет?

Майя растерянно молчала. Рассказав подруге о своих бедах, она немного успокоилась и теперь лучше представляла мрачные последствия убийства благой владычицы – чем страдать под пытками, лучше сразу на себя руки наложить… Однако Таррина это не воскресит, а девять тысяч мельдов, полученные от Рандронота, она никогда своими не считала. Конечно, смерть Таррина ее огорчила, но больше всего ранило осознание того, что Форнида обвела ее вокруг пальца. Майина решимость потихоньку исчезала.

– Любимая, раздумывать некогда, – напомнила ей Оккула. – Форнида вот-вот из храма вернется, шкодливая, как коза без привязи. Ох, как я ненавижу эти ее выходки! Если она тебя застанет… Банзи, отдай-ка мне свой кинжал, а я Зуно попрошу тебя украдкой вывести. Ты кинжал у носильщика своего взяла? Не бойся, я верну.

Майя отцепила ножны с пояса. Оккула приоткрыла дверь и вдруг с ужасом отпрянула:

– Ох, вернулась! О великий Крэн, спаси и сохрани! По коридору идет… – Она лихорадочно оглядела опочивальню. – Залезай в сундук, быстрее! И сиди тихо, не дыши.

Майя торопливо забралась в резной сундук и клубочком свернулась на дне. Оккула едва успела опустить крышку, как в покои вошла благая владычица.

Форнида, возбужденно переводя дух, озиралась по сторонам. На полураскрытых губах блестела слюна, глаза лихорадочно сверкали, щеки разрумянились, пальцы мелко дрожали. Оккула сделала шаг ей навстречу.

– Начинай! – выдохнула благая владычица и застыла столбом.

Оккула заперла дверь на ключ, повернулась к Форниде и презрительным тоном, будто обращаясь к провинившейся рабыне, заявила:

– Ты вся в грязи, дрянь! И руки в крови… Фу, мерзость!

– Вылижи меня, – прошептала Форнида, вытягивая руки перед собой. – Вылижи…

Оккула повиновалась.

Майя боялась опустить неплотно закрытую крышку – благая владычица стояла всего в нескольких шагах от сундука, но, похоже, ничего не замечала. Дождавшись, пока Оккула выполнит ее приказ, Форнида опустилась на колени и провела влажными руками по лицу. Из уголка ее рта вытекла струйка слюны.

– Ну и как ты в храме развлекалась? – с издевкой спросила Оккула.

– Ах, двоих я сама допрашивала – они так кричали, так кричали… – Форнида обхватила Оккулу за талию. – Ну давай же, скорее!

Оккула смачно плюнула ей в лицо, стянула с головы Форниды венец Аэрты, неторопливо подошла к зеркалу и сама надела драгоценное украшение. Вернувшись к благой владычице, чернокожая невольница растрепала ее замысловатую прическу – огненные пряди в беспорядке рассыпались по плечам, – а потом задрала подол роскошного пурпурного одеяния и грубо стянула его с Форниды.

Благая владычица, искривив губы в жуткой гримасе, застыла на коленях посреди опочивальни. Оккула достала из комода грубую холщовую рубаху – такие обычно носили рабыни-судомойки, – половую тряпку и скребок.

– Ах, сорочку, сорочку забыла! – простонала Форнида.

Оккула подошла к Форниде, схватила край вышитой шелковой сорочки, разорвала ее надвое и отбросила в угол, потом швырнула на пол холщовую рубаху, тряпку и скребок и, усевшись за стол, спиной к благой владычице, принялась полировать ногти.

Форнида дрожащими руками торопливо надела на себя грубую холстину, такую грязную и вонючую, что Майя в сундуке поспешно зажала нос – в нижнем городе от нищих пахло лучше. Благая владычица притащила из дальнего угла спальни глиняную кадку с водой и на четвереньках принялась мыть пол.

Через минуту Оккула лениво встала, сладко потянулась, зевнула и направилась к двери, но посреди комнаты остановилась, задумчиво посмотрела на Форниду и пнула ее ногой в живот.

– Паршивая тварь! Ты что это здесь делаешь?

– Сайет, мне велели полы вымыть, – прошептала Форнида, не поднимая глаз. – Прошу прощения, госпожа…

– Полы вымыть?! Ах ты дрянь! – воскликнула Оккула и снова пнула ее. – Да ты сама хуже свиньи! Кто так полы моет, а? Только грязь развезла, сволочь!

Она прошлепала босыми ногами по воде, вытерла ступню о щеку Форниды, уперла пятку ей под подбородок и грубо оттолкнула. Благая владычица распростерлась в мерзкой жиже и затрепетала от возбуждения.

– Сайет, простите, я не хотела вас обидеть… сейчас все уберу… не бейте меня, не бейте!

– Ах ты мерзавка! Как ты смеешь со мной таким тоном разговаривать! – заорала Оккула, опрокинула кадку и топнула ногой, окатив благую владычицу помоями. – Я тебя предупреждала, скотина! – Она схватила Форниду за волосы и заткнула ей рот грязной тряпкой, потом задрала свою юбку, подтерлась ладонью и отхлестала благую владычицу по щекам.

Форнида перекатилась на спину и судорожно забилась в экстазе. Оккула вытащила кляп у нее изо рта и оставила в покое. Немного погодя корчи благой владычицы поутихли, и она поползла по грязному полу, хватая Оккулу за лодыжки.

– Еще! Еще! – умоляюще шептала она. – Ты чудо, Оккула! Так больше никто не умеет! Я тебя обожаю!

– Ты меня обожаешь, шлюха?! Старая корова! – выкрикнула Оккула и запрыгнула на спину Форниде. – Я тебе покажу, как в грязи валяться и еще просить! Кого вчера у помойки мусорщик бастал? Думаешь, я не видела, как ты на карачках вендой подмахивала? Тебя нельзя к приличным людям выпускать, паршивка! Я тебя на цепь посажу, в собачьей будке, чтоб дерьмом закидали!

– Ах, сайет!

– Молчать, свинья! – Оккула задрала холщовую рубаху и изо всех сил отшлепала Форниду по голому заду.

Благая владычица завизжала от боли.

– Перевернись на спину, потаскуха! На спину, кому говорят! Дай мне на тебя посмотреть. Нет, не так! Сколько тебя можно учить?! – Оккула снова отвесила Форниде пинков и плюнула ей в лицо. – Ляжки толстые раздвинь, не то выпорю!

Форнида повиновалась, и Оккула резким движением всунула рукоять скребка между расставленных ног.

– Ай! – взвизгнула благая владычица. – Оккула, больно же! Осторожнее!

– Больно тебе, мерзавка? – Чернокожая невольница опустилась на колени и укусила Форниду за грудь. – А так? Будешь дерзить, я тебе терку между ног засуну, всю дерзость из тебя выскребу! Ах ты вонючка неблагодарная! Я б тебя за десять мельдов продала, только покупатели брезгуют. Ты и не человек даже, горшок поганый!

Оккула присела на корточки над лицом Форниды и помочилась ей в рот. Благая владычица застонала от наслаждения, захлебываясь горячей струей.

– А теперь подотри, сука! Да не тряпкой, языком! Вылижи меня дочиста! – велела Оккула.

Форнида, утратив остатки самообладания и забыв обо всем на свете, зажмурилась и всем телом содрогнулась от похотливого возбуждения. Наконец, удовлетворив свою извращенную страсть, она утихла и, тяжело дыша, блаженно растянулась на полу.

– Ну что, хватит? – спросила Оккула.

Благая владычица открыла глаза, нащупала скребок и отшвырнула его в сторону.

– Ах да, хватит! – простонала она. – Какое неимоверное удовольствие! Только в следующий раз будь осторожнее…

– Если я буду осторожничать, тебе не понравится, ты же знаешь, – невозмутимо ответила Оккула, окуная полотенце в чашу чистой воды и утирая лицо Форниды.

– Знаю, – вздохнула благая владычица. – И откуда тебе все известно! О великий Крэн, как же мне было хорошо! Как жаль, что ты со мной в храм не пошла…

– Давай эту тряпку с тебя снимем, – предложила Оккула, закусив губу.

– Не смей ее в стирку отдавать, – торопливо сказала Форнида. – Это же та самая, в которой…

– Не бойся, не отдам. Тебе искупаться нужно. Ашактиса уже ванну приготовила. Ну все, ступай, я тут приберу и приду. Ты всем довольна?

– Ах, моя черная дикарка! – прошептала Форнида, прильнув к Оккуле. – Какое счастье, что ты у меня есть! Никто во всей империи не осмелится так с благой владычицей обращаться… А эта твоя дурочка Майя – такое разочарование! Подумать только, полгода у Сенчо провела, а так ничему и не научилась! Ничего, зато я над ней знатно подшутила… я тебе потом все расскажу, посмеемся. Я так рада, что у жрецов тебя забрала! Тебе же это по нраву, правда?

– Да, Фолда, ты и не представляешь, как мне это по нраву, – улыбнулась Оккула.

– Ах, я тебя обожаю – дикое, отвратительное, злобное создание! Ты настоящая ведьма!

Оккула посмотрела ей в глаза и кивнула.

– Ох, жаль, я не видела, как ты уртайца заставила невидимый кинжал себе в сердце вонзить! – воскликнула Форнида.

– Мне тоже жаль.

– Ты меня пугаешь! Ты великолепна! Ты знаешь, что такое настоящая жестокость! – Благая владычица сладострастно передернулась, потом утомленно потянулась. – Ах, я так устала! Сейчас искупаюсь – и спать. День сегодня удался.

Она встала, закуталась в поданный Оккулой халат и выбежала из опочивальни. Оккула задумчиво поглядела ей вслед, вернулась и, открыв сундук, помогла Майе выбраться; потом обессиленно оперлась на крышку, утерла покрытый испариной лоб, тяжело сглотнула и поднесла палец к дрожащим губам.

– Ступай скорее, банзи, – чуть слышно прошептала она. – Не останавливайся. Кинжал мне оставь. Зуно у лестницы стоит, он тебя черным ходом выведет. Все, иди уже.

Майя, потрясенная до глубины души, выскочила из опочивальни. Зуно проводил ее до самых ворот. На задворках, в узком проулке она, дрожа как в лихорадке, без сил опустилась на булыжники, и ее стошнило. Перед мысленным взором сверкающими кометами над зияющей жуткой бездной метались безумные воспоминания, намерения и поступки – и Рандронота, и Форниды, и самой Майи. Какой-то старик сжалился над бедняжкой, даже не признав в ней Серрелинду, помог подняться, вывел на улицу и усадил в екжу.

66

И снова над бездной

– …Поверьте, мне очень жаль. Разумеется, на вашем положении среди бекланской знати это не отразится. Мы вам бесконечно благодарны, – сказал Дераккон, глядя на сад благой владычицы за окнами приемной, и до боли вжал ногти в ладонь.

Форнида молчала. Верховный барон, собравшись с духом, повернулся к ней. Судя по всему, благая владычица ждала продолжения, а говорить Дераккону было больше нечего. Он повторял одно и то же на разные лады, в неизменно учтивых выражениях, вполне приличествующих благородному господину, но не верховному барону, а Форнида терпеливо внимала ему с таким снисходительным и самоуверенным видом, что Дераккон сбивался с мысли и начинал все заново.

– Эста-сайет, империя вам многим обязана и не забудет ваших заслуг. Вы прекрасно понимаете, что невозможно… то есть народ не примет… по традиции благая владычица должна быть… гм… определенные возрастные ограничения требуют… – Он замялся и смущенно продолжил: – Вы же знаете, благая владычица – это всего-навсего почетный титул на ограниченный срок, а вот правительница Палтеша – ваше право по рождению. Вам ни в коем случае не следует считать, что вас обделили властью.

Форнида, по-прежнему не говоря ни слова, смотрела на Дераккона немигающим взглядом прозрачных зеленых глаз.

– Вот и все, что я хотел вам сказать, эста-сайет… – Он смущенно рассмеялся и добавил: – Как все-таки сложно быть верховным бароном… Благодарю вас, что вы меня выслушали. Если от меня потребуется помощь…

– Вы намерены меня сместить, – произнесла благая владычица ровным голосом – то ли спросила, то ли пояснила смысл тирады Дераккона.

– Видите ли, эста-сайет, дело не в том, что вас сместят… – Тут ему пришла в голову спасительная мысль. – Может быть, маршал и верховный совет объяснят вам подробнее…

– Может быть, верховный совет объяснит вам подробнее? Вы же знаете, что они о вас думают, – рассмеялась Форнида и серьезно заметила: – Кстати, Дераккон… надеюсь, вы не возражаете, если я буду звать вас Поджигателем? Мы давно знакомы, да и все вас так называют – правда, за глаза. Так вот, не забывайте, что я – благая владычица, наместница Аэрты, избранница богов. Это мне дано провозгласить, что случится с вами – с вами и с теми нашими приятелями-заговорщиками, которые еще живы. Как вам известно, от Сенчо мы избавились.

– С заговорщиками? Эста-сайет, но ведь к вам это слово тоже относится!

– Ах, значит, вы явились ко мне ради словесных игрищ? – холодно осведомилась благая владычица. – Что ж, это неудивительно – на большее вы не способны. Не отпирайтесь, я за восемь лет вас изучила. Ну, раз уж вы пришли, позвольте мне объяснить вам, что произойдет дальше и какая роль в этом отведена вам. В конце года вы отречетесь от титула верховного барона и…

– Прошу меня извинить, эста-сайет… – Дераккон коротко поклонился. – Мне пора. Вы, по-видимому, очень расстроены. Обдумайте мои слова и дайте мне знать, а пока…

Форнида подступила к нему и с вызовом поглядела в лицо. Дераккон с трудом сдержал желание предупредительно поднять руку.

– Если к моим словам не прислушаются, то за последствия я не отвечаю, – прошипела благая владычица.

– Эста-сайет, власть в империи принадлежит мне, – надменно заявил Дераккон. – Прошу прощения, что приходится вам об этом напоминать.

– Вам, конечно, известно, что верховный совет вами разочарован. – Она резко отвернулась и подошла к столу на противоположном конце покоев. – И недовольство Леопардов вполне объяснимо: в империи смута, а верховного барона считают законченным глупцом и никакого уважения к нему не испытывают.

– Эста-сайет, подобные разговоры ни к чему хорошему для вас не приведут, – вздохнул Дераккон. – Не вынуждайте меня принимать меры, которые не принесут пользы ни вам, ни народу.

– Народу? – язвительно переспросила Форнида, злобно сверкнув глазами. – Ах да, вы же постоянно о народе печетесь, о черни, о судьбах империи!

В ее голосе звучала такая угроза, что Дераккон испуганно отступил.

– Не смешите меня! – воскликнула благая владычица. – Народ – все, до последнего нищего, – проклинают и честят вас на все лады. Вам нужны доказательства? По-вашему, вы без охраны можете посетить любую провинцию? А про нижний город и говорить нечего! Попробуйте ночью в одиночку прогуляться от дворца Баронов хотя бы до Лиственной башни… Поверьте, домой вы не вернетесь!

– Замолчите, эста-сайет! – приказал Дераккон, до глубины души задетый ее словами. – Простые люди не питают неприязни ко мне лично, однако не желают, чтобы вы оставались благой владычицей, и я вам это докажу.

– Ну разумеется, все обожают верховного барона и его семейство! Вы приказываете мне молчать? Надо же, какое своевременное повеление! – усмехнулась она. – Я как раз хотела вам показать одно любопытное письмо, так что с удовольствием помолчу, пока вы насладитесь его содержанием. – Форнида открыла ящик стола, достала лист пергамента и протянула Дераккону. – Вот, ознакомьтесь. Конечно, это всего лишь копия, но маршал с удовольствием предъявит вам оригинал.

– Что это, эста-сайет? – удивился Дераккон. – Я не намерен…

– Вы читайте, читайте, – сказала благая владычица, усаживаясь в кресло у окна.

Дераккон хотел было отложить пергамент, но внезапно заметил в нем имя своего младшего сына.

«…к моему глубочайшему сожалению, верховному барону следует доложить, что поведение его сына вызывает многочисленные нарекания. Его поступки несовместимы со званием командира и оскорбляют честь и достоинство воина. Он…»

На этом месте страница оканчивалась. Дераккон украдкой взглянул на Форниду и торопливо перевернул лист.

«…уже дважды допускал подобные промахи. С прискорбием сообщаю, что в интересах соблюдения войсковой дисциплины, поддержания боевого духа и ради безопасности его соратников я считаю необходимым снять его с поста и, повысив в звании, перевести в крепость Дарай-Палтеш…»

Хотя личной печати и подписи на копии не было, Дераккон узнал слог Сендекара и с содроганием вспомнил, как полтора года назад Кембри объявил о переводе юноши в Дарай-Палтеш и заверил, что он заслужил это почетное назначение, проявив себя в битве.

Кто еще знал постыдную правду? Неужели об этом известно повсеместно? К глазам Дераккона подступили слезы – он обожал своего застенчивого, робкого мальчика и гордился им. Он сжал пергамент дрожащими пальцами и посмотрел на благую владычицу, которая ранила его в самое сердце и теперь наслаждалась доставленными мучениями.

– Эста-сайет, откуда у вас это письмо? Оно не имеет к вам никакого отношения…

– Так оставьте его себе, – равнодушно промолвила она. – Мне оно ни к чему, а вот вам…

Он положил письмо на подоконник и направился к выходу.

– А вы не хотите прочесть послание вашей жены к Спельта-Нарду? – остановила его Форнида.

– К Спельта-Нарду? А кто это? – недоуменно спросил Дераккон.

– Один из рабов Эльвер-ка-Вирриона, егерь. По слухам, он пользуется большим успехом у женщин. Странно, конечно, что он читать умеет, хотя, если вдуматься…

Дераккон торопливо вышел из покоев благой владычицы. У порога его встретила палтешская прислужница, почтительно поднесла ладонь ко лбу и что-то негромко произнесла.

– Что вы сказали? – ошеломленно переспросил он.

– Вы уже уходите, мой повелитель? Погодите, я дам знать вашей охране.

– Да-да, спасибо, – рассеянно ответил верховный барон, забыв, что отпустил охранников, поскольку Форнида пригласила его на ужин.

Следующие полчаса Дераккон просидел в одиночестве, в пустынной приемной благой владычицы, дожидаясь возвращения своего почетного эскорта, за которым пришлось отправить посыльного.

67

Ужин у Мильвасены

Лето было в разгаре. На озере Крюк зацвели розовые кувшинки; крошечные соцветия меледы золотистым ковром устлали берега. Журавлиные стаи – вестники весны – уже отправились на север, уступив свои владения цаплям и ибисам. Изумрудно-зеленые стрекозы сновали над залитыми солнцем садами; у подножья Крэндора на лугах паслись волы, мотали головами, отгоняя назойливую мошкару и слепней. В полуденном зное умолкали птичьи голоса, слышались только задорная песенка зяблика и трели дамазинов в зоановой роще. С меликоновых деревьев – в народе их зовут «лживыми красотками» – осыпались яркие лепестки, открывая завязи золотистых ягод, с виду соблазнительных, но несъедобных.

Обитатели верхнего города разъезжались по делам – кто направлялся в свои поместья, кто в тонильданские леса, кто на шелковые рынки в Икет-Йельдашей или к гельтским рудокопам. Пока шерны развлекали многочисленных поклонников, жены богачей навещали приятельниц, лакомились изысканными яствами, нежились в прохладных купальнях под умелыми руками искусных невольниц, разминавших дородные тела, грезили о чужих мужьях и заводили тайных любовников, – впрочем, слуги были хорошо осведомлены обо всех хозяйских изменах. Берега реки Монжу обнажились. Во дворец Баронов на Леопардовом холме посыльные ежедневно доставляли сообщения о положении дел в мятежных провинциях.

В нижний город, через Синие и Лилейные ворота, вздымая клубы пыли, караванщики приводили невольников и пригоняли скот; отряды новобранцев под командой закаленных в боях тризатов выступали в мятежные провинции, откуда возвращались обозы с ранеными; Флейтиль с подмастерьями завершал работу над статуей Аэрты в храмовом квартале; калеки и нищие, почесываясь, сидели в тени; мальчишки-оборванцы таскали фрукты с лотков уличных разносчиков; у Тамарриковых ворот толпились паломники с жертвенными подношениями богам. Лаллок приказал Мегдону, назначенному приказчиком вместо Зуно, отобрать самых красивых невольниц и подготовить их для продажи в верхний город. Оккула не оставляла попыток разузнать, что стало с Геншедом, который, по слухам, сбежал в Терекенальт. Новые хозяева подновили сластную лавку исчезнувшей старухи; золотых и ювелирных дел мастера бойко принимали заказы, а на улице Оружейников кипела работа. Путешественники из дальних стран не подозревали, что за выставленным напоказ имперским достатком и благосостоянием кроется смута, неурядицы и назревающая междоусобная война.

Майя недостатка в поклонниках не испытывала и по-прежнему всем отказывала, хотя с каждым днем это становилось все труднее. Слухи о торгах на баррарзе докатились до провинций. Большинство знатных гостей столицы удовлетворялись тем, что видели прославленную Серрелинду, но встречались и те, кто упрямо надеялся на удачу – негоже такой красавице жить отшельницей.

В особняк Майи у озера приходили бесчисленные воздыхатели. Девять тысяч мельдов никто не предлагал, но многие вручали Огме и Джарвилю записки с обещанием щедрого вознаграждения за один-единственный час со спасительницей империи. Какой-то молодой белишбанец, удрученный тем, что его настойчивые просьбы раз за разом встречали отказ, пронзил себя мечом у ворот особняка – к счастью, не до смерти. Майю засыпали подарками; на письма она не отвечала, принимала цветы и безделушки, но, помня советы Мильвасены, не притрагивалась ни к сластям, ни к прочим лакомствам, ела только то, что готовила для нее Огма, и строго-настрого наказала слугам денег ни у кого не брать. От пылких проявлений народной любви все чаще приходилось защищаться, и по Майиной просьбе к ней приставили еще одного солдата.

Майя стала принимать приглашения на пиры и вечеринки, которые устраивали знаменитые шерны – Неннонира, Отависа, Дифна и другие, – но всякий раз просила предупредить гостей, что спутника на вечер выбирать не намерена.

Разумеется, большинство знатных юношей из верхнего города вместе с Эльвер-ка-Виррионом отправились воевать в Халькон. Майя подружилась с Саргетом, на пиршестве у которого в прошлом году танцевала сенгуэлу. Виноторговец, большой ценитель искусства, разделял Майину любовь к музыке и часто приглашал ее на ужины, где Фордиль не только развлекал гостей своим исполнением, но и объяснял сложное построение той или иной мелодии. На этих вечерах Майя не танцевала, потому что обычно там были и танцовщицы Флелы, и она прекрасно понимала разницу между природной склонностью к танцу и мастерством, отточенным долгими годами упражнений.

И все же Майю неустанно преследовали воспоминания о Зан-Кереле – она считала его своим возлюбленным и не собиралась о нем забывать. На память ей все чаще приходили слова Оккулы о работе и удовольствии. «Что-то слишком много одного и совсем мало другого», – удрученно думала она в те редкие мгновения, когда поддавалась унынию. Сердце свое она отдала только двум мужчинам – и в первый раз совсем девчонкой. Любовь к Таррину не заслуживала восторженных воспоминаний – Майя понимала, что быстро бы в нем разочаровалась; вдобавок девушке свойственно питать теплые чувства к первому мужчине в ее жизни. Именно поэтому она так горевала о его смерти и просыпалась в слезах, когда ей снились выпученные глаза и алый рубец на искривленной шее несчастного Таррина. Разумеется, она и не мечтала выйти за него замуж.

Однако чаще всего она рыдала, думая о кратких часах, проведенных с Зан-Керелем. У нее вошло в привычку вспоминать мельчайшие подробности их встречи – так дряхлые старики, сидя у очага, рассеянно перебирают памятные безделушки; вот Майя в шутку выстукивает ритм танца на груди любимого, вот она роняет кинжал, а Зан-Керель его подбирает… А еще у него шрам на руке – ах, она так и не спросила откуда! Делала она все это почти бессознательно, хотя и понимала неразумность своего поведения. Зачем она о нем думает? Она – прославленная героиня, а между Бекланской империей и Катрией идет война. Зан-Керель наверняка и думать забыл о Майе. Вдобавок вряд ли они когда-нибудь встретятся. А может, его убили?! Она теперь знаменитая Серрелинда, ей все доступно… Можно выйти замуж за богатого и знатного бекланца и всю оставшуюся жизнь горя не знать.

И все же Майя была уверена, что Зан-Керель жив; для нее, как и для любого другого суеверного жителя полуцивилизованной империи, предчувствие ничем не отличалось от знания. Точно так же она была уверена, что Зан-Керель о ней тоже помнит, – ведь если она знала, что чувствует сама, то знала и что чувствует он. «Я не враг ни Катрии, ни Терекенальту. Я лягушатница субанская», – повторяла она про себя, не догадываясь, что субанцы воспринимали как личное оскорбление захват провинции королем Карнатом. Когда Таррин раскрыл секрет ее рождения, она поначалу возмутилась, потом оторопела, а еще позже привыкла и решила, что субанская кровь придает ей необычности и выгодно выделяет среди бекланцев, которые к тому же никогда не были в далекой Субе. Как и любой, кто обнаруживает родство со знаменитостью, Майя гордилась тем, что она племянница легендарной Нокомисы. Нет, она не тонильданка и не бекланка, а значит – не враг Катрии.

Итак, Майя пребывала в твердом убеждении, что им с Зан-Керелем суждено встретиться, хотя неясно, где и когда. Не выдержав неизвестности, однажды в жаркий полдень, когда над городскими стенами колыхалось зыбкое марево зноя, а жители искали укрытия в тени, Майя, как многие до нее, отправилась в храм – просить совета у храмового прорицателя.

Ее проводили к приветливому молодому жрецу, к которому она сразу прониклась доверием. Он попросил рассказать о том, что ее тревожит, – без утайки и ничего не скрывая, но этого Майя сделать была не в силах.

– Есть человек, с которым мы снова должны встретиться, – заявила она. – Я знаю, что нам это суждено, но не знаю, где и когда.

– Это мужчина или женщина?

– Ну… мужчина.

– А где он?

– Не знаю, – пожала плечами Майя. – Далеко.

– И в городе ваши пути не пересекутся?

Вопрос отчего-то встревожил Майю, но ответ на него был один.

– Нет, не пересекутся.

– А он вас станет искать?

– Он стал бы, но не может. Я знаю, что он обо мне не забыл.

– Сайет, мольбы, обращенные к богам, должны быть предельно откровенными. Вы любите этого человека? Кто он?

– Я не могу вам больше ничего сказать, – ответила Майя. – Вот деньги. Я буду вам очень благодарна, если вы сможете мне помочь.

Он согласно кивнул и принялся задавать ей обычные вопросы прорицателей – осведомился о ее возрасте, о дне первого женского недомогания и о дне утраты невинности; потом вручил ей горсть ярко окрашенных палочек – красных, синих и зеленых – и велел бросить их в чашу с песком; затем положил перед ней кусок растрескавшейся древесной коры и спросил, что Майе видится в переплетении линий. После этого прорицатель молча встал и удалился в нишу неподалеку.

– Бог снизошел к вашей мольбе, сайет, – объявил он Майе чуть погодя. – Для того чтобы встретиться с этим человеком, вам нужно самой его отыскать. Вы рассказали мне немного, поэтому ответ оракула краток: «Случай решает все».

– Случай решает все? – недоуменно переспросила Майя.

– Всего хорошего, сайет, – с поклоном сказал жрец. – Увы, другого ответа не будет.

Вернувшись домой, Майя приняла прохладную ванну и задумалась над загадочными словами, с досадой отметив, что за таким советом не обязательно обращаться к богам. Вечером ей предстояло отправиться в маршальский особняк на ужин с Мильвасеной, которая подчеркнула, что других гостей не будет. Разумеется, Майе было любопытно, о чем Мильвасена хочет с ней поговорить.

Случай решает все… Кто угодно может дать такой совет; лекари часто велят оставаться в постели «пока не станет лучше», а судейские (Майя слышала, как о них отзываются те, кто имеет с ними дело) заявляют: «Разбирательство ни к чему не приведет, лучше его не начинать» – и за эти пустые слова получают законную плату. Впрочем, очевидные истины, изрекаемые мудрецами, наталкивают на здравые мысли.

«…Нужно самой его отыскать…» Но как? «Случай решает все…» А где его взять, этот случай?

«Ах, возлюбленный мой Зан-Керель! – беззвучно взмолилась Майя. – Подскажи мне, что делать?»

Воображаемый Зан-Керель ничего не ответил, только улыбнулся тепло и ласково, как в Мельвде, когда он клялся Майе в своей вечной любви.

Майя рассеянно надела простое светло-серое платье и бусы из золотисто-коричневых зильтатов, добываемых со дна Тельтеарны, – подарок какого-то поклонника, деньги которого теперь звенели в карманах ортельгийских торговцев, может быть даже Ген-ла-Дана.

Мильвасена встретила гостью радушно, без холодности и отстраненности, которая прежде так задевала Майю. За прошедшие месяцы девушки сблизились; оказалось, что они странным образом полагаются друг на друга. Мильвасена, баронская дочь, всю жизнь провела в захолустье и сейчас, в столице, без родных и близких, в окружении бекланских слуг, просила совета у Майи, не боясь уронить собственное достоинство. В свою очередь, Майя рада была подруге, которую, в отличие от шерн, не занимали поклонники, бастанье и способы разбогатеть. С дружелюбными, приветливыми Неннонирой и Отависой было приятно проводить время, но, как ни странно, о многом с ними говорить не хотелось. Неннонира, хоть и восхищалась Майиным успехом, нисколько ей не завидовала и ради нее готова была на все – ссудила бы деньгами, встала бы на защиту, но рассказать ей о Зан-Кереле Майя не могла.

Мильвасена – совсем другое дело. Майя пока не говорила ей о своем возлюбленном, но догадывалась, что Мильвасена отнесется к ее рассказу с пониманием и сочувствием. Обе девушки сохранили свою первозданную душевную чистоту, не замаранную никакими испытаниями и невзгодами. Несмотря на все беды, перенесенные Мильвасеной, она оставалась верна себе и питала глубокую, искреннюю любовь к Эльвер-ка-Вирриону; Мильвасена не думала ни об унижениях, ни о возвышении – она была спутницей Эльвер-ка-Вирриона, будущей матерью его ребенка, и Майя разделяла эти чувства.

На Мильвасене было свободное темно-синее платье йельдашейского шелка, на котором золотой нитью было вышито изображение Аэрты – точная копия статуи, которую Майя в прошлом году видела на празднестве дождей в коридоре маршальского особняка. Мильвасена с гордой улыбкой выпятила округлившийся живот.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Майя.

– Прекрасно, – ответила Мильвасена и провела Майю в прохладные покои на верхнем этаже, уставленные цветами.

Сначала Майя расспросила подругу о вестях из Халькона.

– Три дня назад Эльвер письмо прислал, – радостно объявила Мильвасена. – Пишет, что они углубились в Халькон лиг на десять, высылают отряды на разведку, ищут войско Сантиля. Места там глухие… Об этом я его предупреждала, – рассмеялась она. – На обозы с провизией нападают…

– Ну и чем все это кончится? – спросила Майя.

– По-моему, ничем. Я Эльверу говорила, что в хальконских горах Сантилю легко укрыться, да и местные жители его поддерживают. Эльверу свое войско непросто будет прокормить. В общем, ничего они не добьются и к концу лета домой отправятся. Зато о своих приключениях целый год рассказывать будут.

С наступлением сумерек рабы внесли светильники и удалились. Девушки остались вдвоем. Мильвасена взяла пяльцы и занялась вышиванием, но потом снова заговорила о войне, на этот раз не скрывая своей тревоги.

– Я при слугах не хотела упоминать, но мне очень страшно, – призналась она. – Эльвер говорит, что местные очень враждебно настроены, хоть он и объявил во всеуслышание, что никого не тронет, кроме бунтовщиков. Между прочим, я ему сказала, что так и будет. Понимаешь, моего отца очень любили, а как узнали, что со мной случилось, так и вовсе на Леопардов обозлились.

– Ну, оно и неудивительно, – кивнула Майя.

– Эльвер говорит, бунтовщики в чаще прячутся, из леса войско градом стрел осыпают, мосты ломают, караульных убивают – и все украдкой. И где врага искать – непонятно.

– А он Кембри об этом рассказывал? – спросила Майя.

– Не знаю… – вздохнула Мильвасена и поднесла к свету два мотка желтых ниток разного оттенка. – Какой больше к зеленому подойдет? Темно, не могу разглядеть, – пожаловалась она.

– Вот этот. – Майя показала на один из мотков.

– А маршал мне сегодня утром говорил не о Хальконе, а об Урте.

– А что случилось в Урте? Неужели уртайцы бунтовать вздумали? – удивилась Майя.

– Кембри боится, что там тоже смута зреет. Уртайцы давно просят, чтобы Байуб-Оталя помиловали и на свободу отпустили. Кембри его в Дарай-Палтеш отправил, в крепостную темницу. Пока Байуб-Оталь у Леопардов в плену, отец его, уртайский верховный барон, бунта в провинции не допустит. По-моему, Кембри тайком со старым бароном договорился, что выпустит Байуб-Оталя, когда все успокоится и о Субе забудут. – Она налила Майе вина и продолжила: – Только уртайцы ждать не хотят, они Леопардов ненавидят, крамольничают. Вот Кембри и тревожится. И в Белишбе тоже неспокойно. Белишбанский правитель прислал маршалу письмо, просит сделать послабление на поставку рабов – мол, хельдрилам не по нраву торговля живым товаром. По-моему, это все из-за того, что в Халькон войска отправили. Ох, зря Леопарды на Сантиля ополчились. Оставили бы его в покое, Эльвер бы вернулся… Не нравится мне все это! – вздохнула Мильвасена и замолчала.

Издалека донесся крик стражника на Павлиньей стене. По темному саду с тихим шорохом носились летучие мыши.

– Знаешь, я совсем не об этом поговорить хотела, – наконец сказала Мильвасена. – Нам с тобой сейчас о другом подумать надо.

– О чем? – испуганно спросила Майя.

– Помнишь, я тебе как-то говорила, что Форниды боюсь?

– Ага, потому что тебя Эльвер из храма забрал, – кивнула Майя. – И потому что благой владычице осмелился перечить.

– А сейчас все еще хуже стало. Дераккон предупредил Форниду, что в третий раз благой владычицей ее не изберут.

– Ну и что? Так ведь положено, – недоуменно протянула Майя.

– Да, но Форниде это не по нраву, – напомнила Мильвасена. – Вдобавок пошли пересуды, кого теперь вместо нее избирать.

– Ой, и правда! – воскликнула Майя. – Сессендриса мне об этом говорила, давно уже.

– И что она тебе сказала?

– Что в нижнем городе хотят меня благой владычицей поставить. Я ей ответила, что глупости все это, а она и говорит, что Леопарды меня поддержат, чтобы народу потрафить.

– А Кембри хочет, чтобы меня избрали, – вздохнула Мильвасена.

– Ох, Неннонира так и думала, что Кембри с Эльвером что-то подобное замыслили, только я ей не поверила. А ты хочешь стать благой владычицей? Потому что я ни за что не соглашусь – не надо оно мне.

– Вот и я не хочу, – призналась Мильвасена. – Понимаешь, раньше благой владычице было легче, власти у нее никакой не было. Но за восемь лет Форнида все переменила, и теперь, считай, благая владычица Беклой правит.

– Как по мне, так пусть лучше тебя благой владычицей изберут, – улыбнулась Майя.

– Да пойми же ты, что бы там Дераккон Форниде ни говорил, она его не послушает. Она же хитрая и жестокая, с титулом благой владычицы не расстанется, что-нибудь придумает. Поэтому нам с тобой грозит опасность – особенно тебе, меня Кембри защитит. Ох, Майя, боюсь, она на любое злодейство пойдет, ни перед чем не остановится, лишь бы от тебя избавиться!

Майя разрыдалась и рассказала Мильвасене о том, что случилось с Таррином. Мильвасена отложила пяльцы, внимательно выслушала подругу и вздохнула:

– Мне Эльвер про торги на баррарзе все объяснил, а вот остального я не знала. Какая же она подлая!

– А как по-твоему, что Ашактиса Таррину сказала?

– Ну, наверное, что ты не придешь, что ты его бросила, вот он и отчаялся. А веревку она с собой принесла.

– А если нам обоим во всеуслышание объявить, что мы не хотим на место благой владычицы? – с надеждой спросила Майя.

– Ничего не выйдет – сначала ведь нужно, чтобы стало известно, кого именно благой владычицей собираются избрать. Так что нам остается только ждать и вести себя с великой осторожностью. – Она замялась и неожиданно выпалила: – Майя, давай ты сегодня у меня переночуешь?

– Что же мне теперь так всю жизнь в маршальском особняке взаперти сидеть? – улыбнулась Майя.

– Ну хотя бы сегодня, – взмолилась Мильвасена. – Мне так страшно… А ты меня утешишь, помнишь, как тогда, у Сенчо?

Майя согласилась и отослала Бреро домой, предупредить Огму.

На следующее утро Локрида, бекланская прислужница Мильвасены, внесла в опочивальню поднос с завтраком – фрукты, молоко, свежий хлеб и масло.

– Вы слышали новости, сайет? – спросила она.

– Из Халькона? – встревоженно уточнила Мильвасена. – Что случилось?

– Нет, не из Халькона, сайет. Говорят, благая владычица ночью уехала из Беклы в Палтеш, сказала, что хочет на родине пожить. Маршалу только сейчас об этом сообщили. Она велела своему дворецкому, Зуно, никому об этом не говорить.

– А ты откуда знаешь?

– Сайет, слуги много чего слышат, – улыбнулась Локрида. – Сама я сплетничать не люблю, но решила, что вам про это лучше сразу сказать.

68

Майя начинает поиски

Слух об отъезде Форниды в Палтеш мгновенно разнесся по Бекле; и богачи в верхнем городе, и бедняки в нижнем городе оживленно обсуждали ошеломительную новость. Ясно было, что это событие наверняка скажется на жизни каждого жителя столицы. Благая владычица слыла женщиной решительной, дерзкой и отчаянной, а вдобавок – полной сил (к примеру, она сутками обходилась без сна) и способной на неожиданные поступки. Она была грозным противником, не терпела возражений и обладала невероятной силой духа, с честью выходя из любых испытаний, – об этом знали Кембри, Дераккон, верховный жрец, правители провинций и все остальные жители империи, даже малые дети.

Резонно было предположить, что Форнида уехала в Палтеш не потому, что соскучилась по родине. Очевидно, благая владычица преследовала какую-то цель, о которой простому народу оставалось только гадать; для них Форнида всегда была таинственной личностью, неустрашимым сияющим божеством, что вполне объясняло ее жестокость – ведь боги добрыми не бывают. Вдобавок общеизвестно, что героям и смельчакам всегда прощают их злодеяния. Однако же все соглашались с тем, что Форниду не следует избирать благой владычицей на третий срок – это равносильно богохульству. «Вряд ли ей хочется навлечь на себя гнев богов, – рассуждали бекланцы в нижнем городе, – а значит, она решила либо вернуться в Дарай и править Палтешем, либо занять какую-нибудь почетную должность – например, стать хранительницей священных статуй и фресок с изображениями богов». Разумеется, все хорошо помнили, как восемь лет назад она привела в Беклу войско, но считали, что подобного не повторится.

Ни Дераккон, ни Кембри такого мнения не разделяли. Они, как и остальные, даже не подозревали, что Форнида собирается уехать из Беклы, поэтому ее поступок их очень встревожил. Ясно было, что она что-то замышляет. Обитатели нижнего города не догадывались о злобном хитроумии и невероятной жестокости Форниды, а Кембри, прекрасно зная о пылком нраве благой владычицы, однажды сказал Дераккону: «Она в своей гордыне весь мир разрушит, себя не пощадит, лишь бы с врагами расправиться».

Дераккон, терзаясь мыслями о тайнах, известных Форниде, с трепетом ожидал, чем все это закончится. Он не мог заставить ее вернуться – благая владычица подчинялась воле богов, а не смертным правителям. Вдобавок, получив такой приказ, она ослушается из чистого упрямства. Что ж, вдруг это и к лучшему? Может, так безопаснее… Впрочем, безопасность – понятие относительное, когда речь идет о Форниде.

Майя, однако же, не обременяла себя подобными размышлениями. Узнав об отъезде Форниды, она с облегчением вздохнула, только сейчас осознав, какого страха натерпелась. Прежде ей было боязно обзаводиться новыми друзьями, устраивать пирушки, гулять по верхнему городу и наслаждаться славой, но теперь все изменилось. Для начала Майя позвала в гости тридцать человек – больше ее особняк не вмещал, да еще и слуг пришлось нанять. Среди приглашенных было несколько воинов, вернувшихся из Халькона в Беклу залечивать раны, но о своих боевых подвигах они рассказывали скупо и неохотно. По совету Неннониры и Отависы Майя стала приглашать к себе влиятельных поклонников и, хотя искусством беседы не блистала, слушать умела, а сочувствие и жизнерадостность, вкупе с красотой, делали ее приятной собеседницей. Таким образом она многое узнала о положении дел в провинциях и наконец-то поняла слова Кембри о том, что красавица может вызнать все, что пожелает. Кое-что из услышанного Майей помогло бы маршалу, но с ним она не встречалась с того дня, как пришла во дворец Баронов просить помилования Таррину, и больше не считала себя его осведомительницей, решив, что выполнила его поручение, переплыв Вальдерру. Вдобавок пересказывать подслушанное ей претило, да и подспудно она чувствовала, что Кембри потерял к ней интерес. Впрочем, это ее нисколько не волновало, как и то, что он хотел сделать благой владычицей не ее, а Мильвасену.

Итак, Майя безмятежно развлекалась, покупала роскошные одеяния, спала до полудня, устраивала званые обеды и ужины, приглашала в гости Саргета, гельтского торговца железом Бордена и прочих именитых Леопардов и наслаждалась упоительными звуками Фордилевой киннары – волшебные напевы разгоняли тоску и уныние. Каждое утро она просыпалась со счастливой мыслью, что все будет хорошо, а потом вспоминала о прахе Таррина, развеянном по ветру… Куда его унесло? На запад, к Субе, к Терекенальту – туда, где в неведомой дали ждал ее Зан-Керель… Ах, ее, Майю Серрелинду, спасительницу империи, подло обманула благая владычица, лишила ее того, что принадлежало ей по праву. И хотя Майя все невзгоды стерпела и славы добилась, в простом человеческом счастье ей отказано – не дано ей разделить ложе с любимым…

– Ах, Зан-Керель!

– Вы меня звали, сайет? – спросила Огма, входя в купальню, где Майя, полускрытая клубами ароматного пара, нежилась в благоуханной воде – нагая, как невеста, и одинокая, как вдовица.

– Нет, я задремала, вот мне и пригрезилось чудное, – ответила Майя, утирая мокрое лицо полотенцем. – Слушай, я хочу сегодня на рынок за шелком сходить, предупреди Бреро. Торговец откуда-то с юга товары привез, Отависа говорит, надо случаем воспользоваться.

– Что-то вы сами случаем не пользуетесь, сайет, – заявила Огма.

В воображении колченогой служанки, ошеломленной Рандронотом и его девятью тысячами мельдов («Верно, припрятала», – думала она), Майю осаждала целая толпа сладострастных правителей, советников, богатых торговцев и знатных поклонников, щедро награждавших верную прислужницу Серрелинды. Однако же Огма, не раз видевшая, как растрепанная и раскрасневшаяся Майя возвращалась в женские покои от Сенчо, недоумевала, отчего госпожа стала такой привередливой и не прельщается ни лиголями («Втрое больше сулят, чем любой бекланской шерне!»), ни возможностью выйти замуж за богатого и знатного господина. Что ж, объяснение напрашивалось само собой…

– Сайет?

– Да, Огма? – Майя встала из бассейна, отбросила за спину мокрые пряди и завернулась в полотенце. – В чем дело?

– А теперь вас благой владычицей выберут?

Майя изумленно посмотрела на нее.

– Ох, сайет, – испуганно пролепетала Огма. – Ну, на рынке все говорят… А еще вы…

– Пошла вон! – заорала Майя, отшвырнув полотенце. – Прочь ступай, кому говорят! Еще раз такое скажешь, я тебя в Зерай отправлю, поняла? В Зерай!

Огма неуклюже заковыляла к дверям купальни, а Майя бросилась на ложе и зарыдала, колотя кулаками по подушкам и ругаясь не хуже Оккулы.

«Случай решает все! – раздался в ушах голос Зан-Кереля. – Кто придумал в золотых кувшинках перед королем предстать? Да-да, я все помню, ничего не забыл. Майя, случай решает все!»

Чуть погодя Майя утерла слезы, оделась и задумчиво спустилась позавтракать в саду. Через полчаса, позабыв о торговце шелком, она улеглась в гамак, свесила ногу в росистую траву и погрузилась в размышления. Внезапно в сад вбежала Неннонира, шурша шелками и благоухая изысканными ароматами, кинулась к Майе, как гончая к любимому хозяину, стиснула ее в объятиях и осыпала горячими поцелуями. Майя с трудом высвободилась и спросила, что произошло.

Неннонира поднялась с колен и со счастливой улыбкой взглянула на подругу.

– Ты волшебница! – выдохнула шерна, утирая слезы. – Колдунья! Как тебе удалось…

– Как обычно, в постели, – шутливо ответила Майя, сгорая от нетерпения узнать, что случилось.

Неннонира схватила ее за руки и раскачала гамак:

– Ах, я тебе так благодарна! У меня слов нет!

Майя недоуменно наморщила лоб.

– Ты что, не знаешь? – спросила Неннонира.

– Не-а, – помотала головой Майя. – Чего это ты козой скачешь?

– Сендиль вернулся! Его освободили! Рандронот его на волю отпустил! А благая владычица в Палтеш сбежала, так что бояться нам теперь нечего! Кстати, ее отъезд – не твоих рук дело?

Майя выбралась из гамака:

– Сендиль на свободе? Ох, как я рада! Молодец Рандронот, сдержал слово. Похоже, он человек неплохой… Ну, рассказывай скорее! Когда Сендиль вернулся? Он сразу к тебе пришел или как?

– Нет, это я к нему ходила – его же в верхний город не пустят. Вчера утром он до Беклы добрался – три дня из Лапана шел, в обносках и с двумя мельдами в кармане. А на рынке случайно услышал, как кто-то сказал: «Глядите, вон служанка Серрелинды овощи покупает», ну, он к ней и подошел, два мельда вручил и попросил мне весточку передать. Поэтому я так и удивилась, что ты ничего не знаешь.

– А уж я-то как удивилась! – вздохнула Майя. – Ну а потом что?

– Как Огма мне новость сообщила, я на Караванный рынок бросилась. Там у весов мы с Сендилем и встретились… Ох, мы сутки из постели не вылезали! Я уже все устроила – жилье ему нашла у башни Сирот, денег дала приодеться. Он сейчас работу ищет… – Неннонира вздохнула. – В общем, надеюсь, все обойдется.

– Ну, на твои деньги вы безбедно заживете! – подбодрила ее Майя.

– Сендиль гордый, я же тебе говорила, – напомнила Неннонира. – За это я его и люблю. Если сам не заработает, ни у кого денег не возьмет. Знаешь, он точно подсчитал, сколько я на него сейчас потратила, и заявил, что вернет мне все до последнего мельда. Только я боюсь, как бы он не свернул на кривую дорожку, ведь клейменому в Бекле хорошую работу найти трудно.

Колченогая служанка вышла в сад, принялась убирать со стола.

– Огма, – обратилась к ней Майя, – вот Неннонира сказывает, что ты вчера ее приятеля на рынке встретила.

– Ага, он первый со мной заговорил, – недоуменно кивнула Огма.

– И почему ты мне не рассказала? Решила, что мне это неинтересно?

– Ну, сайет, я же и не знала, что вы с ним знакомы, – возмущенно заворчала служанка. – Вы не подумайте, я ничего дурного не замыслила. Он ведь такой… ну… чтобы не сказать оборванец… Я и не сообразила, что приятель ваш. – Заметив холодный взгляд Неннониры, Огма огорченно потупилась. – Простите, сайет, я не хотела…

– Ничего страшного, – ответила Майя, погладив ее по плечу. – Ты не знала, что мы с ним знакомы. Я не сержусь, и ты на меня не обижайся. Пустое все это. Кстати, Неннонира с нами отобедает… Там У-Саргет голубей прислал, может, ты нам их подашь? Вкуснее тебя голубей никто не готовит.

Огма смущенно улыбнулась и, раскрасневшись от похвалы, отправилась на кухню.

– Вообще-то, она права, – заметила Неннонира. – Про Сендиля она ничего не знала, но могла бы и сообразить. А тебе пора обзавестись прислужницей посмышленее, вот как Теревинфия или Сессендриса. Подыщи себе кого-нибудь. Денег у тебя хватает, да и пользы от этого больше.

– Нет, мне и с Огмой хорошо, – возразила Майя. – Она со мной у Сенчо жила, знает, как мне угодить.

– А я и не предлагаю, чтобы ты Огму продала, – объяснила Неннонира. – Тебе нужна настоящая сайет…

– Ну, я подумаю, честное слово. И за Сендиля не беспокойся, я чем-нибудь помогу.

По правде говоря, шестнадцатилетней Майе вовсе не хотелось обзаводиться смышленой прислужницей, которая указывала бы ей, что делать; ее вполне устраивала колченогая туповатая Огма.

Целых два дня Майя напряженно размышляла и наконец, не без трепета, решила привести свою задумку в исполнение.

– Бреро, нужно отыскать в нижнем городе одного человека и привести его сюда, только чтобы никто не заметил, – попросила она.

Солдат недоуменно почесал в затылке.

– Я тебе сейчас все объясню, – поспешно добавила Майя. – Зовут его Сендиль, лет ему около двадцати… – Она описала его, как помнила, и добавила: – Он живет неподалеку от башни Сирот. А еще он клейменый – два скрещенных копья.

– Клейменый, сайет?

– Да, но его на свободу отпустили, у него и бирка есть. Ты не думай, он не преступник.

– Понимаете, сайет, клейменого в верхний город так просто не пустят, – объяснил Бреро. – Стражники у Павлиньих ворот начнут расспрашивать, куда он идет и зачем.

– Ох, что же делать? – вздохнула Майя. – Мне обязательно нужно с ним увидеться – и украдкой. Поручение у меня такое.

– Понятно, сайет.

Бреро ничуть не удивился, услышав о поручении, – в конце концов, Вальдерру она тоже не по своей воле переплыла.

– Ну, для начала просто найди его, только обо мне не упоминай, – велела Майя. – Передай ему вот эту шкатулку с деньгами, скажи, что это задаток. Дело сложное, деньги заплатят хорошие, так что если ему интересно, то как-нибудь устроим встречу.

– Сайет, он денег не берет, – сказал Бреро. – Но обсудить дело согласен.

Сендиля он отыскал в тот же день, и не в сомнительных заведениях на западной окраине Беклы, между Халькурнилом и башней Сель-Долад, а в благопристойном и сравнительно тихом квартале на берегах реки Монжу, между Шельдадом и Харджизом.

– Он очень удивился? – спросила Майя.

– Нет, но держался настороженно, сайет, – ответил Бреро. – Сначала заставил меня поклясться, что тут благая владычица не замешана. Он ее очень боится.

– Ее все боятся, – вздохнула Майя.

– Ну да, сайет, только все равно непонятно – все же знают, что она в Палтеш уехала. И потом, ему-то какое дело?

– На то есть причины… – уклончиво ответила Майя. – А дальше что?

– Я вот что подумал, сайет, – начал Бреро, – ежели вам угодно, то можно все устроить. Завтра на закате я с ним встречусь, найму екжу и дождусь вас, где скажете, – например, на мосту через Монжу в Шельдаде. Вы туда подъедете в другой екже, только накидку не забудьте и закутайтесь поплотнее, чтоб вас не признали. А как подъедете, пересядете в екжу к молодому человеку – ему и выходить не надо будет. Ну и дальше будете кататься по Шельдаду или еще где, пока не наговоритесь вдоволь. Вашу екжу я у моста оставлю, вы вернетесь, в нее сядете и поедете домой. По-моему, так гораздо лучше, ведь в доме всегда есть кому подглядывать да подслушивать.

– Бреро, да тебе давно в тризаты пора! – восхищенно воскликнула Майя.

– Ох, спасибо, сайет, только мне пока не хочется, у вас служить куда лучше. Так что не хлопочите за меня, а то чин дадут, да и отправят в Халькон или к Вальдерре.

– О великий Крэн! – ахнул Сендиль. – Это ты?!

– А ты кого ждал? – со смехом спросила Майя, сбросив накидку.

Сендиль очень изменился. В сумерках, в неверном свете фонарей и факелов у входа в лавки вдоль Шельдада, Майя с трудом признала бывшего храмового раба. Рядом с ней сидел подтянутый бойкий юноша с аккуратной черной бородкой, одетый в новехонький вельтрон и кожаные штаны. Прежде все в нем – лицо, походка, жесты, голос – выражало горькое отчаяние; своим видом он символизировал тяготы неволи, как священник символизирует возвышенное или клоун – абсурдное. А теперь все это исчезло, и Майе стало ясно, почему Неннонира влюбилась в Сендиля.

– Я даже и представить не мог, что с тобой встречусь, – признался он. – Теперь понятно, почему такие предосторожности. Слушай, я тебе так благодарен… Неннонира мне все рассказала, да и сам Рандронот обмолвился, когда бирку мне вручал. А еще он мне письмо для тебя передал, я его хотел с Неннонирой тебе отправить, да забыл. Оно у меня дома осталось.

– Я к тебе Бреро пришлю, он заберет.

Он рассыпался в благодарностях, выражая свои чувства с такой пылкой искренностью, что Майя растрогалась. Еще в храме, в день весеннего праздника, она ощутила какое-то сродство с юношей, – судя по всему, он, как и Майя, родился в бедной семье и умел радоваться черствой корке. Майя была довольна, что смогла ему помочь, вдобавок она поняла, что Сендиль – человек надежный и сохранит доверенный ему секрет.

– … Я что хочешь для тебя сделаю, – тем временем говорил он.

Майя наклонилась к нему и поцеловала в щеку.

– Вот об этом я и хотела тебя попросить. Понимаешь, дело очень непростое. Я не хочу, чтобы ты считал себя моим должником. Если возьмешься выполнить мое поручение, я щедро заплачу. Только помни, это очень опасно. Кроме тебя, мне некому довериться. А если ты откажешься, так тому и быть.

– Ладно, говори, что за беда у тебя приключилась, – произнес Сендиль.

Внезапно на подножку екжи запрыгнула уличная цветочница – девочка с усталым, осунувшимся лицом.

– Сайет, купите розочку! У меня и лилии есть, и лиловые шпажники – вот, поглядите! Дешево отдам, не пожалеете!

Она поднесла корзинку цветов к задернутым занавескам, и сладкие ароматы заполнили возок.

– Спасибо, я розу возьму, – сказала Майя, вручив девочке пятимельдовую монетку. – Доброй тебе ночи.

– Ох, благослови вас Крэн, сайет… – затянула цветочница, но возчик грозно прикрикнул на нее и согнал с подножки.

Майя понюхала розу и задумчиво поднесла ее к губам.

– Понимаешь, я… я влюбилась в катрийца. Он в войске Карната служит…

Сендиль серьезно поглядел на нее – не рассмеялся, не пошутил, не охнул. Похоже, он ей поверил.

– А где он сейчас? – помолчав, спросил он.

– Не знаю. В этом-то все и дело.

Майя медленно, запинаясь, рассказала ему всю правду: как в Мельвда-Райне ее с почестями встретил король Карнат, как после ужина Зан-Керель пришел к ней… Тут Майя разрыдалась и, всхлипывая, заговорила о любви, клятвах и обещаниях. Сендиль молчал, не пытаясь ее утешить или ободрить, и выслушал сбивчивый рассказ до конца – о том, как Зан-Керель обмолвился о замысле Карната, как войско отправилось к реке, а Майя решилась на отчаянный поступок.

Чуть погодя она утерла слезы и успокоилась.

– Знаешь, я одного не понимаю… – сказал Сендиль. – Если ты его так любишь, ради чего ты жизнью рисковала?

– И ты еще спрашиваешь?! – изумленно воскликнула Майя. – Ради того, чтобы всех спасти, кровопролития не допустить! Ох, если бы ты видел, как это страшно, когда убивают… Вот послушай…

Она рассказала ему о ночной переправе через брод, об убийстве караульных, об умирающем Спельтоне; не забыла упомянуть и о Гехте – девушке из захолустной усадьбы, и о трехстах тонильданцах у брода неподалеку от Раллура.

– Если бы не я, то триста моих земляков погибли бы, как несчастный Спельтон, и кто знает, сколько еще полегло бы в бою. Неужели не понятно?

– Понятно, конечно, – ответил Сендиль, – и я горжусь твоим подвигом, как все в Бекле. Дело в другом – что обо всем этом подумает твой катриец?

– Как это?

– Сама посуди – о тебе в Терекенальте все знают. А Зан-Керелю, если он еще жив, известно то, чего не знает никто, – как ты о замысле Карната проведала. Надеюсь, ему хватило ума об этом не разболтать.

Майя до сих пор жила исключительно своими мечтами и воспоминаниями о возлюбленном, ни с кем о нем не говорила и никогда прежде не задумывалась, как Зан-Керель воспринял известие о том, что бекланское войско в Раллуре предупредили о нападении Карната. Как малый ребенок, которого упрекают в провинности, совершенной по незнанию, без злого умысла, Майя тотчас же попыталась оправдаться, не в силах отогнать смутные подозрения, что последствия ее поступка гораздо серьезнее, чем она полагала.

– Он на меня не рассердится… – неуверенно заявила она. – Ну, если я с ним поговорю, объясню ему, почему… вроде как о своих чувствах расскажу, все по справедливости…

– Думаешь, не рассердится?

– Я бы его остановила, только у нас времени не было… Как труба заиграла, так он с места сорвался и убежал… Ох, мне так плохо было! Я представила, что он в бой пойдет и его… – Майя захлебнулась рыданиями.

– И он бы тебя послушал?

– Он же меня любит! Мы бы вдвоем сбежали… в Катрию, в поместье его отца…

– Да? Майя, он же в свите короля! Куда бы он сбежал?!

– А тебе завидно, да? – обиженно спросила она, упрямо не желая признавать очевидного. – Ты ревнуешь?

– Дело не в том, ревную я или нет. Ты уверена, что он тебя не разлюбил? Потому что на его месте я б тебя в клочки разорвал.

– Я сейчас объясню, в чем дело, У-Сендиль, – надменно промолвила Майя, тщетно пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство. – Меня интересует только одно: узнать, где сейчас Зан-Керель. Раз он сражается на стороне короля Карната, то его считают врагом Беклы, поэтому расспрашивать о нем надо осторожно. Если ты его отыщешь, я тебе заплачу четыре тысячи мельдов. А что уж там Зан-Керель думает, тебя не касается. Ну, ты берешься его отыскать или нет?

– Четыре тысячи мельдов! – ошеломленно присвистнул Сендиль.

Екжа проехала до самого конца Шельдада и остановилась у западной часовой башни, где широкая улица разделялась на узкие проулки, ведущие в бедняцкие кварталы.

– Куда дальше прикажете? – спросил возчик.

– Поворачивай и езжай назад, – велела Майя, вручив ему пятнадцать мельдов. – И не беги, мы не спешим.

Возчик равнодушно пожал плечами, спрятал деньги и растолкал гуляк на мостовой у таверны. Из дверей донесся обрывок веселой песенки:

…И Карната обманула,

Из-под носа улизнула!

Наша Серрелинда,

Храбрее не сыскать…

– Этой я еще не слыхала, – захихикала Майя.

– И я в первый раз слышу. А как новую песню сочиняют, тебе не говорят?

– Ох, видел бы ты этих сочинителей! – рассмеялась Майя, забыв об обиде.

– Ты на меня не сердись, ладно? – сказал Сендиль. – Я ради тебя на все готов, ну и деньги не помешают, конечно. Целых четыре тысячи! Ты серьезно? С этими деньгами я свое дело начать смогу…

– Ты подумай, все-таки опасное это занятие – о враге-катрийце справки наводить. Ты в Урту как доберешься?

– Скажу, что работу ищу. Слушай, а деньги…

– Две тысячи – задаток, остальное потом. Вот, держи.

– А ты не боишься, что я возьму деньги и сбегу?

– Нет, я тебе верю.

– Я уж и забыл, как это, когда тебе верят… – вздохнул Сендиль и, помолчав, добавил: – Ну и ревную я тебя к катрийцу этому…

– Тебя Неннонира любит, – напомнила Майя.

– Любит, как же! – сердито буркнул он. – Слова не сказала про перстень этот бастаный! А ведь могла спасти…

– Да пойми ты, она сделала все, что могла. Если бы благая владычица тебя на рудники сослала или казнить велела, тогда б Неннонира все рассказала, а так… Она же тебя вызволила…

– Не она, а ты!

– Все равно, она тебя любит, Сендиль. Она теперь богатая шерна, не бросай ее.

– Ладно, сам разберусь. Только я ей о нашем с тобой уговоре не скажу, объясню, что в Бекле мне работы не найти, попытаю счастья в провинциях.

– Ты лучше скажи ей, что в Урту пойдешь. Мне Неннониру обманывать не хочется, она мне всегда помогает.

– Я сначала в Дарай отправлюсь, матушку навещу, денег ей дам. Ох и расстроится же она, что сын клейменый вернулся, – горько промолвил Сендиль.

– А ты ей растолкуй, что не виноват, она и поверит.

– Ага, а потом ей всем соседям объяснять придется. Ну, хоть деньгам обрадуется, и то хорошо. Ладно, я мешкать не стану, месяца через два в Беклу вернусь. Говоришь, Зан-Керель в Дарае вырос? Для начала я там и поспрашиваю, не слыхал ли кто о нем – мол, друга детства ищу. А уж потом в Урту отправлюсь или через Жерген махну. Может, в Субу и не понадобится идти.

– А как ты мне дашь знать, когда вернешься?

– Твою хромоножку на рынке подстерегу, передам ей весточку.

– Ох, мы снова к мосту вернулись. Удачи тебе, Сендиль. Да, не забудь мне письмо от Рандронота прислать.

69

Нежданный гость

Письмо Рандронота, скрепленное лапанской печатью с изображением Кенетрона, было коротким и очень простым, так что Майя смогла – следует признать, не без труда – разобрать его сама.

Возлюбленная моя, красавица Майя!

Я все время думаю о тебе и мечтаю о новой встрече. Я шлю тебе подарок. Прими моего посыльного – он мой хороший друг и надежный человек – и выслушай его. Он тебе расскажет… – (Тут Майя, утомившись складывать буквы в слова, раздраженно подумала, что если ей все расскажут, то писать про это ни к чему.) – Сендиль получил вольную.

Вечно преданный тебе,

Рандронот

Майя равнодушно отложила письмо; о ночи с Рандронотом она вспоминала с болью и горечью – не из-за самого лапанского правителя, а из-за того, что случилось наутро. Ей хотелось обо всем этом забыть. Никаких чувств к Рандроноту она не питала, а вот его пылкая страсть смущала и тревожила. Как большинство красавиц, Майя любила, когда ею беззаветно восхищаются, но поведение Рандронота переходило все мыслимые и немыслимые границы. Отчаянная влюбленность могла толкнуть лапанца на отчаянный поступок («Совсем голову потерял», – думала Майя). Разумеется, подарок следовало принять с благодарностью, хотя Майя и намеревалась отвергнуть притязания Рандронота. А вдруг это такой невероятно щедрый дар, что отказ будет невозможен?

Внезапно ей пришла в голову замечательная мысль: если Сендиль отыщет Зан-Кереля и Зан-Керель согласится с ней встретиться – Майя упрямо не желала верить, что он ее разлюбил, – то ей понадобятся деньги. Много денег.

А денег-то и не было: две тысячи мельдов Майя отдала Сендилю, а потом еще две тысячи надо как-то найти; тысячу мельдов, как и девять тысяч, полученных от Рандронота, прибрала к рукам подлая Форнида. Если снова встретиться с лапанским правителем, то поползут слухи, что она его любовница. Значит, чтобы пополнить кубышку, придется принять еще нескольких поклонников… Ах, как же не хотелось, чтобы другие прикасались к той сияющей чаше, которую Майя разделила с Зан-Керелем! Увы, иного выхода нет. Вдобавок Майя делает это ради того, чтобы снова увидеться с возлюбленным, – ведь понадобится немало денег, чтобы тайком к нему уехать. Куда ехать, она пока не знала, но надеялась, что Леспа укажет ей путь.

Однажды перед ужином, когда на город опустилась приятная прохлада, Огма вошла к Майе в опочивальню и заявила, что к ней пришел гость.

– От правителя Рандронота, сайет, – с многозначительной улыбкой произнесла она, протягивая лист пергамента с печатью правителя Лапана. – Вот, просил вам показать.

Майя причесалась, надела новое платье, неторопливо спустилась на первый этаж, отдала какие-то распоряжения Джарвилю и только потом вышла в гостиную.

Нежданный гость почтительно поднялся и шагнул навстречу хозяйке. Ровесник Майи, он был высок и строен, с черными волосами до плеч и такими темными глазами, что радужки почти сливались со зрачками. В алом вельтроне и желтых шелковых шальварах он выглядел щеголем; на поясе у него висел кожаный кошель с тисненым изображением Кенетрона.

– Добрый вечер, сайет, – с учтивым поклоном произнес он. – Я – Секрон, посланник владыки Рандронота. Он просит вас принять этот скромный дар и уделить мне немного вашего драгоценного времени.

Он скованно и неловко, с каким-то странным напряжением протянул Майе подарок. Пальцы юноши едва заметно подрагивали. Из вежливости Майя улыбнулась и пригласила его сесть.

Подарок оказался прямоугольной шкатулкой в виде крохотного ларчика, в три пальца длиной и в два пальца высотой. За навесными дверцами, запертыми на золотой крючок, скрывались три малюсеньких выдвижных ящичка, покрытые темным лаком с золотыми блестками. На белоснежных костяных боках и крышке шкатулки красовались двенадцать миниатюрных резных изображений речных и озерных рыб, причем их породу можно было определить не только по форме, но и по цвету глаз, чешуи, жабр и плавников. По углам шкатулку скрепляли восемь серебряных трилистников, а дверцы держались на крошечных петлях.

Майя никогда не видела ничего подобного – искусство неведомого мастера привело ее в восторг, какой, должно быть, испытывали викторианцы при виде первых фотографий. Она завороженно разглядывала шкатулку, потом осторожно открыла крохотные дверцы, вытащила ящички, ошеломленно коснулась резьбы – не верилось, что изображения вырезаны прямо на кости, а не наклеены поверх нее. Изящная безделушка совершенно очаровала Майю.

Рандронот очень расчетливо выбрал подарок: от такого чуда не отказался бы любой, обладающий мало-мальским чувством прекрасного. Шкатулка обладала волшебной притягательностью; вещицу хотелось заполучить не из уважения к дарителю и не потому, что она дорого стоила («Не меньше двух тысяч», – подумала Майя), а оттого, что вещица была редкой, прелестной и совершенно бесполезной роскошью, про которую хотелось сказать: «Мое!»

Рандронот прекрасно понимал, что драгоценные украшения или роскошные наряды Майя бы не приняла, но устоять перед этой восхитительной, непонятно для чего предназначенной безделицей смогла бы, пожалуй, только Оккула. Что хранить в крошечной шкатулке – булавки, кольца, мотки шелка? Майя, трепеща от восхищения, рассматривала изящную вещицу, и все доводы, по которым подарок следовало отвергнуть, исчезали, будто по волшебству. Шкатулка была совершенна до чрезвычайности.

– Ах, как мило! – пролепетала Майя, закрыла дверцы шкатулки и нехотя опустила ее на стол. – Передайте владыке Рандроноту, что я ему очень благодарна и подарком довольна.

– Тогда и он будет доволен. – Молодой человек наконец-то позволил себе улыбнуться, но заметно было, что мысли его заняты чем-то другим.

– Какая искусная работа! – продолжила Майя. – Я такой никогда прежде не видела. Вы не знаете, откуда она?

– Прошу прощения, сайет, но мне это неизвестно. Вещица старинная, семья барона владела ею долгие годы. Кажется, прадед нашего правителя привез ее откуда-то с юга… – Внезапно он осекся, встал и подошел к Майе. – Сайет, позвольте… точнее, мой повелитель просил меня переговорить с вами наедине.

– А разве мы не наедине? – недоуменно спросила Майя.

– Прошу вас, давайте выйдем в сад…

Почтительная холодность и сдержанность посланника раздражали Майю, вдобавок особого интереса к ней он не проявлял, а она к этому не привыкла, поэтому ей хотелось поскорее от него избавиться, но, приняв такой дорогой подарок, выдворять гостя неприлично.

– Я велю, чтобы нам на веранду вина принесли.

– Лучше прогуляемся по берегу озера, сайет.

Майя уставилась на него, как на строптивого невольника. Он невозмутимо поглядел на нее, и зрачки его в сумерках расширились, как у кота; непроницаемые темные глаза словно говорили: «Я не из вежливости вас прошу, а потому, что дело чрезвычайной важности».

Майя упрямо решила показать ему, кто здесь хозяин, позвала Огму, потребовала принести свою накидку, кувшин вина и два кубка. Молодой человек с натянутой улыбкой пригубил вино и опустил кубок на стол, после чего они с Майей вышли в сад и по тропинке, вьющейся между кустов и клумб, направились к озеру.

Юноша не торопился начинать разговор, и Майя разозлилась еще больше.

– Что ж, здесь нас никто не услышит, – не выдержала она. – Разве что сова.

– Сайет, мой повелитель просил напомнить вам, что в этом году оканчивается срок правления благой владычицы.

Майя испуганно вздрогнула, вспомнив недавний разговор с Мильвасеной. К предупреждению подруги Майя отнеслась легкомысленно, не задумываясь о грозящей опасности, а уж от посланника Рандронота и вовсе не ожидала упоминания об избрании благой владычицы.

– И что с того? – резко спросила она.

– Новую благую владычицу выбирает народ.

– Но ведь… – Майя отвернулась и сорвала увядший цветок с куста гвоздики. – Все равно ведь совет Леопардов решает, кому быть благой владычицей.

– Видите ли, сайет, Леопарды во мнениях расходятся, а народ единодушен в своем желании. Вот об этом мой повелитель и просил вам напомнить.

У Майи задрожали колени, к горлу подкатила тошнота. Неподалеку, в зарослях ивняка, стояла мраморная скамья, и Майя, обессиленно опустившись на нее, ухватилась за прохладный подлокотник. Молодой человек присел рядом и негромко произнес:

– Форнида наверняка попытается сохранить титул благой владычицы, но народ этого не допустит – она и без того слишком долго испытывает терпение богов.

Майя безмолвно уставилась на темную воду озера.

– Маршал, разумеется, желает видеть на месте благой владычицы знатную госпожу, пользующуюся повсеместным уважением. Во всеуслышание он пока ничего не объявлял, но все догадываются, что он предложит Мильвасену, дочь убитого хальконского барона Энка-Мардета, спутницу Эльвер-ка-Вирриона, надеясь, что ее избрание поможет примирить Халькон с Беклой и польстит мятежным хельдрилам. Вдобавок если маршальский сын вернется из Халькона с победой, то жители столицы с готовностью изберут Мильвасену благой владычицей.

– Она в тягости, – заметила Майя, желая подчеркнуть, что Мильвасене будет не до торжественных церемоний.

– Вот именно, сайет, – кивнул Секрон. – Спутнице бога это не подобает. Однако же дело в том, что хотя Мильвасене и сочувствуют, но обожают и чествуют не ее, а другую – ту, которая переплыла Вальдерру и спасла империю.

– У-Секрон, я не желаю об этом говорить! – воскликнула Майя. – Прошу вас, уходите и передайте вашему повелителю, что я не собираюсь…

– Сайет, умоляю, одумайтесь… Всем известно, что вы переправились через Вальдерру не ради славы, а чтобы остановить кровопролитие.

– Ну и что? При чем тут это?

– Во всей империи вы – единственная женщина, которую единодушно признают благой владычицей. Если вы откажетесь, то найдется десяток желающих стать благой владычицей, народ взбунтуется, и все закончится тысячами смертей. А если изберут вас, то все будут жить в мире и согласии, потому что именно вам благоволят боги.

Подобных обвинений Майя никак не ожидала; перед глазами у нее замелькали призрачные, туманные силуэты, угрожающе скользя в сумраке среди деревьев у озера; темный сад, мотыльки, кружащие над кустами планеллы, Майин особняк с освещенными окнами (Огма уже зажгла лампы) – все дрожало и расплывалось. От ужаса она ахнула и, кутаясь в накидку, боязливо огляделась.

Секрон, не понимая причин ее испуга, вскочил со скамьи и заозирался.

– Вы кого-то заметили, сайет? Где?

– Нет, не тревожьтесь, здесь никого, кроме нас, нет. Я не хочу быть благой владычицей. Мне и так хорошо.

– Сайет, но ведь такова воля богов! Вспомните, многие из тех, кого боги делали своими избранниками, поначалу не верили божественным предначертаниям и настаивали, что они самые обычные люди, потому что в своем смирении полагали, будто они простые смертные. Вспомните, как Депариот, сирота и раб…

– Ох, да замолчите вы! Оставьте меня в покое! – Майя встала и торопливо направилась к берегу. – У-Секрон, уходите! Вернитесь в дом и подождите меня там. Мне надо подумать.

Над озером загорались звезды; неверный свет уходящего дня угасал на западе, над дворцом Баронов. Майя повернулась спиной к набегающим на берег волнам и поглядела на сад. На севере, над самым горизонтом, колыхалось туманное сияние, как будто перед восходом луны. Майя рассеянно скользнула взглядом по странному мареву, но, погруженная в свои мысли, не придала ему никакого значения.

Она запоздало сообразила, что так и не выслушала Секрона до конца. На ее месте Оккула не утратила бы самообладания, узнала бы, чего хочет Рандронот, и дала бы ответ его посланнику или же, с улыбкой подумала Майя, велела бы ему убираться в свой бастаный Лапан. Она собралась с духом и решила вернуться к Секрону.

Смочив ладони в озере, она приложила их к пылающим щекам и неторопливо направилась к особняку.

– Простите мою несдержанность, У-Секрон, – заявила она. – Вы наверняка понимаете, что ваше известие меня взбудоражило. Нет, не уговаривайте меня, я все обдумала. Лучше расскажите, что еще хотел передать мне ваш повелитель.

– Сайет, поклянитесь, что никому не обмолвитесь о нашем разговоре, – попросил он.

– Обещаю, что никому ни слова не скажу, вот вам и вся клятва. А вы прямо здесь и говорите, я больше никуда не пойду. – Она налила себе вина и села в кресло.

Секрон задумался и наконец негромко произнес:

– Сайет, все жители Лапана хотят, чтобы вы стали благой владычицей. Мой повелитель считает, что бекланцы тоже этого желают, так что никаких неприятностей мы не ожидаем. Однако же все дело в том, что маршал Кембри надеется, что благой владычицей изберут Мильвасену. Его поддерживают многие в совете Леопардов, а когда Эльвер-ка-Виррион вернется из Халькона с победой, то…

– Продолжайте, – велела Майя.

– Мой повелитель настаивает, чтобы мы подготовились к возвращению Эльвер-ка-Вирриона, и заручился поддержкой генерала Сендекара, который за вас пойдет в огонь и в воду. Мы возлагаем на него большие надежды, потому что за Сендекаром стоит войско.

Он умолк. Майя, изо всех сил скрывая волнение, уставилась на него. Неужели Сендекар – невозмутимый, закаленный в боях воин – тоже в нее влюбился? Этого еще не хватало!

– Прошу вас, продолжайте, – холодно сказала она.

– Сайет, я назову вам имена семи важных особ, членов совета Леопардов и высших военных чинов, давних друзей моего повелителя, которые смогут поддержать нас в нашем начинании. Я прошу вас… завести знакомство с этими людьми, пригласить их на пиршество или что-нибудь в этом роде – не всех вместе, а по отдельности, чтобы не вызвать подозрений у маршала Кембри. О замысле моего повелителя упоминать не стоит. А когда придет время, вам дадут знать, что происходит и что делать дальше.

– И все это из-за того, что Рандронот в меня влюбился?! – не сдержавшись, воскликнула Майя. – Потому что такого…

– Нет, что вы, сайет, – снисходительно улыбнулся Секрон, сочтя ее возмущение наивным заблуждением молодости.

«О великий Крэн, ну почему Рандронот не прислал кого-нибудь постарше!» – раздраженно подумала Майя.

– Мой повелитель считает, что, когда вас изберут благой владычицей, у ваших ног будет вся империя – к немалой выгоде ваших друзей.

– Знаете что, передайте вашему…

– Кстати, сайет, мой повелитель прекрасно понимает, что для того, чтобы развлекать таких почетных гостей, необходимы деньги, поэтому он послал вам…

– Какие деньги?

– Сорок тысяч мельдов. Разумеется, если вам понадобится больше, то это легко устроить.

– Сорок тысяч мельдов? Вы шутите?

– Сайет, деньги при мне, – ответил он, коснувшись кошеля на поясе.

– О великий Шаккарн! – ахнула Майя, пораженная огромной суммой.

Судя по всему, сорок тысяч мельдов были лишь малой частью затрат Рандронота; похоже, владыка Лапана бросил все доступные ему средства на достижение своей цели. Как провинциальные правители расплачиваются с бекланскими властями, Майя не знала. Очевидно, Рандронот, понимая, что задолжал Леопардам и не сможет внести необходимую сумму, решил заделаться бунтовщиком и добиться свержения Кембри.

Ну, может, до бунта и не дойдет. Поддержать Майю, а не Мильвасену – это еще не бунт. Оказывается, от благой владычицы многое зависит. Глупости, до этого еще далеко, мало ли что может случиться. А вот сорок тысяч мельдов… Майе нужно было раздобыть всего тысяч восемь или девять, какую-то часть послать в Тонильду, Морке и ее дочерям (после смерти Таррина Майя часто об этом задумывалась). В конце концов, ей, выросшей в нищете, не хотелось отказываться от предложенной неимоверной суммы. А через месяц… «Вот через месяц и посмотрим», – решила Майя.

– А вашему повелителю надо отчет давать? – спросила она.

– Нет, сайет, ничего подобного не потребуется, – улыбнулся Секрон. – О расходах подобного рода обычно не отчитываются…

Сорок тысяч мельдов! Как только Сендиль отыщет Зан-Кереля, Майя стрелой помчится к возлюбленному, да еще и с приданым не хуже, чем у баронской дочери. А как только они из империи уедут…

– Понятно, – вздохнула она. – Что ж, пойдемте, У-Секрон, у меня в подполе схрон есть. Называйте имена, а владыке Рандроноту передайте, что я ему помогу.

70

Комета и весы

Два дня спустя, после ужина, Майя встретилась с посыльным, чтобы отправить деньги в Тонильду – значительную сумму, Морка такой в жизни не видела. Майя посоветовалась с Саргетом (впрочем, не упоминая о Таррине), и виноторговец познакомил ее с одним из своих поставщиков, который регулярно отвозил партии вина в Теттит-Тонильду, за двадцать лиг от Беклы. Путь занимал три-четыре дня – груженые подводы двигались медленнее пеших путников, – но Саргет попросил своего поставщика задержаться на день в Хирдо, чтобы съездить к озеру Серрелинда. Разумеется, Майя должна была оплатить дорожные расходы.

Морка, как и сама Майя, умела разбирать простые слова – ее покойный муж озаботился, чтобы жена и приемная дочь усвоили мудреную науку чтения. Майя решила приложить к деньгам послание для Морки и наняла писчего. Понимая, что о печальной участи Таррина уже известно, Майя сообщила только, что умер он быстро и без мучений. Потом добавила, что зла на Морку не держит, передала привет Келси, Нале, Лиррите и новорожденной малышке и призналась, что Таррин раскрыл ей тайну ее рождения.

Деньги и письмо она отдала знакомому Саргета, еще раз объяснила, как добраться до хижины Морки и заручилась обещанием, что он потом расскажет ей, как поживают ее названые сестры. Неожиданно в гостиную вбежала перепуганная Огма и, не обращая внимания на гостя, схватила Майю за руки и запричитала:

– Ой, сайет, там такое! Ох, вы бы видели! О великий Крэн, спаси и сохрани! Да что же с нами теперь будет…

– Да в чем дело? – раздраженно спросила Майя. – Чего ты так всполошилась? Успокойся немедленно.

– Там в небе такое… – всхлипнула Огма.

– Где? – ошеломленно спросила Майя. – Ты что несешь?

Огма упала на колени к ногам хозяйки:

– Ох, сайет, не сердитесь! Я не виновата, просто на крышу вышла, белье с веревки снять, а там… Все на улицы выбежали…

Похоже, и вправду что-то стряслось, решила Майя. Неужели народ взбунтовался? Или из Халькона дурные вести пришли? Она прислушалась, но ничего особенного не услышала и, пожав плечами, обернулась к гостю и попросила его подняться вместе с ней на крышу.

Вот уже два дня стояла пасмурная погода, необычная для середины лета; на севере и на западе горизонт затянули тучи. Сегодняшняя ночь выдалась ясной, и Майя, взглянув на небо, с криком отпрянула и вцепилась в парапет.

Северный небосклон заливало яркое сияние – ярче любой звезды, но какое-то расплывчатое, туманное, мерцающим маревом затягивая окружающее пространство; вниз от сияющего шара отходила тонкая дымчатая полоса, чуть наклоненная влево, как будто над далекими Гельтскими горами занесли обнаженный меч.

Майя, забыв о госте, встревоженно глядела в небо. Ее охватил непонятный страх; чуть погодя она попыталась умоляюще воздеть руки, будто человек, застигнутый катастрофой, но колени у нее подкосились, и она обессиленно поникла, прислонившись к парапету.

На крыши домов нижнего города высыпали люди; до Майиного особняка долетали неразборчивые выкрики, стоны и восклицания, молитвы и обрывки каких-то гимнов, сливаясь в какофонию невнятных звуков, будто где-то вдали проносилось испуганное стадо, – но странная хвостатая звезда величественно сияла в небесах, как знамение богов.

– Сайет, вам страшно, – негромко сказал знакомый Саргета. – Мне тоже страшно. Это недобрый знак. Леспа недовольна… Не тревожьтесь, сама по себе звезда вреда не принесет. Незачем стоять и с ужасом глядеть в небеса – это ничего не изменит.

Майя слушала его, не понимая смысла слов. От загадочного света никуда не деться, негде спрятаться – хоть в Зерай убеги, все равно он будет сиять с небес.

– Сайет, послушайте, я человек простой, а вы – знатная госпожа из верхнего города. Раз уж настали такие времена… есть вещи, которые… Понимаете, у меня две дочери, обе старше вас, замужем уже. Но перед Леспой мы все равны, мужчины и женщины… Позвольте дать вам совет?

Майя рассеянно кивнула.

– Вы Вальдерру переплыли, для жителей нижнего города вы – героиня. А трудные времена надо встретить достойно, с честью. Может, вы подадите пример…

Майя легко поддавалась на уговоры и, как уже известно, принимала решения, не задумываясь.

– Еще как подам! – воскликнула она. – Благодарю вас, вашим дочерям впору вами гордиться! Огма, принеси мою накидку! Ту, что с вышитыми звездами! Я пойду в нижний город.

Легко выглядеть храбрым, если ты прослыл смельчаком, и все ждут от тебя подвигов. Третьего солдата-носильщика поблизости не оказалось, но Майю это не смутило. Через полчаса Серрелинда, разряженная в пух и прах, в золоченой екже въехала через Павлиньи ворота в нижний город.

Даже в сумерках Майю узнали почти сразу. На улице Оружейников из толпы выскочил коренастый человек – похоже, кузнец – и подбежал к екже.

– Серрелинда! Это Серрелинда! – крикнул он своим приятелям. – Ты что, в дорогу собралась? Сбежать решила?

– Сбежать? Это еще зачем? – ответила Майя.

Человек десять, окружив екжу, вразнобой закричали:

– Звезда…

– Дурное предзнаменование…

– Что теперь будет?

– А куда ты едешь?

– Боги прогневались…

– Нас покарают!

– Ох, к несчастью все это!

– А вот и не к несчастью! – воскликнула Майя, потрясая кулаком. – А вовсе и наоборот, это счастливая примета! Вот я и собралась всем сказать, что бояться нечего! Это не дурное, а доброе предзнаменование.

– А ты откуда знаешь? – спросил кузнец. – Можно подумать, простой девчушке…

– Пусть даже и красавице, – вмешался кто-то.

– Мне Леспа во сне привиделась и все объяснила! – выкрикнула Майя во весь голос.

– Во сне? – переспросил рыжий здоровяк в грубой холщовой рубахе. – Глупости все это!

Майя невольно поежилась, вспомнив рубище благой владычицы, но собралась с духом и возразила:

– Значит, когда мне в вещем сне Леспа про задумку Карната рассказала, это тоже глупости были? А кто мне через Вальдерру помог переправиться? Не гневи богиню! Эта звезда – меч Беклы, призванный уничтожить врагов империи!

– Правда, сайет? – спросил кузнец.

– Чистая правда, – убежденно ответила Майя. – Что же вы такие бестолковые?! Никакой управы на вас нет! Леспа посылает вам благое знамение, а вы тут рты пораззевали, испугались, про несчастья толкуете!

Красота Майи – явный знак благоволения богов – вкупе с ее радостной уверенностью в своей правоте убедили жителей больше, чем слова Серрелинды.

– Я ей верю! – завопил какой-то старик. – Оно и понятно, кому еще богиня знак даст? Серрелинде, конечно! Боги ей завсегда милость являли! Чистая правда это, звезда – благое знамение!

К этому времени вокруг екжи собралась толпа. Бреро с товарищем неловко переминались.

– А куда вы поедете, сайет? – спросил кузнец. – На рынок? Там лучше всего народу объявить!

– Да, Балтис, на рынок!

Все расхохотались.

– Она даже знает, как его зовут! – удивленно протянул кто-то.

Майе и в этот раз повезло: по всей империи кузнецов обычно звали Балтисами.

Люди расступились, давая ей дорогу, и солдаты покатили екжу с холма к Караванному рынку. На усыпанной песком площади собрался народ – не меньше тысячи человек: рабы, лавочники, шерны, нищие, торговцы, купцы и ремесленники с женами. Все встревоженно глядели на север, озабоченно переговаривались, восклицали, спорили и возбужденно размахивали руками. Кое-кто из лавочников решил не упускать возможности и бойко торговал с лотков.

– Сайет, вас к весам подвезти? – спросил Бреро.

Поначалу Майя просто хотела приехать в нижний город, походить среди людей и успокоить их. Как обычно, она поддалась внезапному порыву и теперь понятия не имела, что делать дальше. На улице Оружейников она сказала первое, что пришло ей в голову, а сейчас оказалось, что от нее ждут речи. А что говорить?

С постамента бронзовых весов Флейтиля часто выступали и государственные деятели, и глашатаи, и просто те, кому было что сказать. Кузнецы и оружейники, услышав вопрос Бреро, сразу решили, что лучше и не придумаешь.

– Вези ее к весам, прямо на помост! – провозгласил Балтис. – Ей даже спешиться не придется!

К одному концу постамента вел длинный покатый настил, по которому солдаты втащили екжу к самим весам. Внезапно Майя вознеслась на семь локтей над морем людей, усеянным горящими факелами. К ней обратились встревоженные лица – мужские и женские, юные и старые.

Впрочем, сейчас их объединял не только страх. Перед ними стояла Серрелинда – народная героиня, девушка, переплывшая бурный поток и за полчаса собравшая девять тысяч мельдов на нужды армии. Наверняка сейчас она объявит что-то важное. Толпа замерла в ожидании.

Майя расстроенно оглядела собравшихся. Если бы ее попросили станцевать или просто восхищались бы ее красотой, все было бы гораздо легче. Однако сейчас… О великий Крэн, это какой-то кошмарный сон! От нее ждали речи! Она беспомощно огляделась и снова заметила в ночном небе комету, неподвижно и безмолвно повисшую над темными крышами и башней Сирот. Вот этой хвостатой звезды все и боятся! Майя ее тоже боялась, но не так, как остальные. Невежественных людей охватил страх перед грозным вестником несчастья; для Майи комета была божественным знамением, посланием ее покровительницы Леспы. Богиня благоволила Майе и в сиянии звезды являла свое грозное величие звездной владычицы снов.

Майя выбралась из екжи, встала лицом к комете и воздела руки, произнося безмолвную молитву: «О Леспа, ты, что даруешь сны и возвещаешь истину, ты, что следишь за размеренным движением звезд, времен года и женских недомоганий! По твоей воле, о владычица, я покинула тонильданскую глушь и оказалась в Бекле. Я всегда тебя почитала и теперь смиренно молю: даруй мне силы!»

Потом она снова обернулась к толпе на площади и шагнула к самому краю постамента, вспоминая наставления Оккулы: «У красавицы перед всеми остальными есть огромное преимущество – ее красота».

– Люди добрые! – вскричала Майя. – Я пришла сказать, что Леспа, как недавно в Субе, явилась мне во сне и послала меня к вам, объяснить про звезду.

Во рту у нее пересохло. Все напряженно утихли, ожидая продолжения, но Майя не могла подыскать слов.

– А что она объяснить велела? – спросил кто-то.

Майя обрадовалась вопросу:

– Звезда – это благое, а не дурное знамение. Бояться ее не надо, вот что Леспа сказать велела.

– Расскажи нам свой сон! – выкрикнули из толпы.

– Не позволено мне сон пересказывать, – вздохнула Майя, огорченно разведя руками. – Если вы мне не верите, то ничего не поделаешь. Но я пришла по велению Леспы, объяснить вам, что она не прогневалась, а, наоборот, милость свою выказывает. Поэтому я кометы не боюсь, и вам ее не стоит опасаться.

Отовсюду раздались протестующие восклицания – людям свойственно ожидать худшего, даже когда их заверяют в благополучном исходе; можно подумать, им доставляет удовольствие чувствовать себя несчастными и обездоленными.

– Она правду говорит! – завопил Балтис. – Она не обманет!

– Ну это ты жирному Сенчо скажи, – издевательски захохотал кто-то. – Ты на синеглазку сисястую засмотрелся, вот уши и развесил.

Майя поняла, что убедить ей больше никого не удастся; вся ее затея пошла наперекосяк. Что ж, она сделала все, что могла, теперь надо бы уйти так, чтобы не выставить себя на посмешище.

У ног Майи шумели взволнованные люди, мужчины переругивались и размахивали кулаками. В дальнем конце рыночной площади, со стороны Аистиного холма появились две шеренги солдат – в неверном свете факелов трудно было разглядеть, кого они сопровождают. Вот отряд вошел на рынок; тризат криками разгонял толпу, освобождая путь.

Что случилось? Новости из Халькона? Может быть, поймали Сантиль-ке-Эркетлиса или кого-то из его ближайших соратников? А вдруг вернулась Форнида?! Майя вздрогнула, вспомнив бродячего кота на Павлиньей стене. Что, если благая владычица решит подстрелить Майю у всех на виду?

Отряд неумолимо приближался. Солдаты несли факелы и копья. Люди разбегались в разные стороны. Нет, это не вести из Халькона – ликующих голосов не слыхать. И не благая владычица – она без прислужниц никуда не выходит. К центру рыночной площади приблизился верховный жрец в пышных храмовых одеждах; за ним мрачно следовал Кембри.

Солдаты выстроились в ста шагах от весов. Все на площади затихли. На Майю больше никто не смотрел.

Маршал медленно и целеустремленно направился к весам. Не доходя нескольких шагов до постамента, Кембри остановился и взглянул на Майю.

Маршал Кембри-Б’саи, в отличие от своего сына, особой любовью бекланцев не пользовался; скорее, его побаивались, хотя считали защитником Беклы и уважали за силу, решительность и выдающиеся способности полководца. Угрюмый великан и красавица казались воплощениями двух богов, каждый из которых обладал своей, присущей только ему властью. Считаться приходилось и с маршалом, и с Серрелиндой.

Обожание толпы окружало Майю невидимым ореолом; похоже, Кембри это почувствовал. В позе его сквозила угроза, однако он молчал, желая, чтобы Майя заговорила первой. Майя безмолвно взирала на него, освещенная призрачным сиянием кометы.

– Ты что здесь делаешь? – наконец негромко спросил маршал.

– С людьми говорю.

– О чем?

– О звезде.

– Зачем?

– Мой повелитель, все перепугались и не знали, что делать, вот я и решила их успокоить.

– Почему?

– Потому что мне не страшно, мой повелитель. Я знаю, что это доброе, а не дурное предзнаменование.

– По-твоему, ты лучше жрецов в знамениях разбираешься?

– Нет, мой повелитель, – неуверенно промолвила Майя. – Я хотела как лучше, не из злого умысла.

Все столпились у весов и напряженно вслушивались в беседу Серрелинды с маршалом. Кембри помолчал, не обращая внимания на окруживших его людей, потом решительно направился к помосту и взошел на постамент.

Майя прекрасно понимала, что Кембри весьма недоволен ее поведением и только присутствие возбужденных жителей столицы мешает ему вытолкать ее взашей или во всеуслышание отчитать. В ней взыграло крестьянское упрямство. Маршала она боялась точно так же, как землепашец страшится хозяина имения. До нее наконец-то дошло, что храмовые прорицатели сочтут невероятной дерзостью историю о Леспе и чудесном сновидении, однако же она по-прежнему полагала, что в своем желании успокоить жителей города не сделала ничего недозволенного. Менять своего мнения она не собиралась, а деваться с постамента было некуда.

Кембри подошел к краю постамента, обернулся к толпе и звучным, глубоким голосом произнес:

– Мы с верховным жрецом и прорицателями совершили богослужение в храме Крэна, моля бога объяснить значение кометы. Сейчас мы отправляемся в верхний город на встречу с советом Леопардов. Завтра утром глашатаи объявят вам волю богов. – Он многозначительно помолчал и продолжил: – К толкованию воли богов следует подходить неспешно, как к выбору жены или к ковке меча. Этим и заняты сейчас правители города и храмовые жрецы. А вам, добропорядочным горожанам, пора вернуться к своим обычным делам.

Он спустился по помосту к жрецу, и вся процессия направилась к улице Оружейников.

– Что это было, а? – спросил один из горожан.

– Я сюда не спорить пришла и жрецам перечить не собираюсь, – заявила Майя. – Я просто хотела рассказать про повеление богини, вот и все. Никакой выгоды для себя я не желаю…

– Ага, лишь бы перед всеми поважничать! – выкрикнул кто-то.

– Вот дурак! – заорал Балтис. – Закрой свой рот поганый, мерзавец!

Оружейники угрожающе надвинулись на бедолагу, который испуганно съежился.

– Все, мне домой пора! – сказала Майя. – Спасибо вам всем, что меня выслушали. Эй, Балтис, лови!

С этими словами она спрыгнула с помоста прямо в объятия ошеломленного кузнеца, который еле успел ее поймать. Майя, пребольно ударившись лбом о скулу Балтиса, обхватила его за шею и расцеловала в обе щеки.

– Ох, деточка, да что же ты так! – воскликнул кузнец. – Покалечишься же!

– Спасибо вам за все! Спокойной ночи! – Майя благодарно помахала горожанам и уселась в возок.

Толпа разразилась восторженными криками, а десяток юношей проводили екжу по улице Оружейников.

Приехав домой, Майя разрыдалась – от обиды и от перенесенного унижения. Она, превозмогая страх, хотела успокоить народ и никаких речей произносить не собиралась. Кто же знал, что Кембри с верховным жрецом как раз тогда из храма выйдут? В общем, все ее добрые намерения пошли прахом.

Приняв ванну, Майя забралась в постель, велела Огме принести ей сладкого питья, добавив туда немного джеббы, с наслаждением выпила и крепко заснула, ни о чем не беспокоясь.

Как выяснилось наутро, поводов для беспокойства хватало.

71

Встреча с маршалом

На следующее утро маршал Кембри Б’саи, пешком и без охраны, явился к Майе в особняк и, застав в гостях Неннониру и Отавису, бесцеремонно велел им уйти. От угощения он отказался и, едва Огма вышла из гостиной, раздраженно захлопнул дверь.

– А теперь объясни-ка мне, для чего ты вчера на весы взобралась, – потребовал Кембри.

Майя, запинаясь, начала сбивчивый рассказ; впрочем, кое-что она решила утаить от маршала и не упомянула ни о Саргете, ни о его поставщике, ни о поездке к озеру Серрелинда, а объяснила только, что она, глубоко встревоженная испугом жителей нижнего города, решила их успокоить, потому что сама кометы не боялась.

– Конечно, поначалу было жутко, мой повелитель, но потом я подумала, что раз все меня знают, может, я смогу им храбрости придать…

– Понятно. А зачем ты во всеуслышание объявила, что тебе видение было? Что Леспа тебе явилась?

– Так это ведь правда, мой повелитель, – сказала она, понимая, что отпираться бесполезно.

– И что за видение?

– Мой повелитель, мне Леспа приснилась, ну, вроде как она по лесу идет, только не днем, а ночью, а потом в небеса указала и говорит, мол, не бойся, это не дурной знак, а добрый. Вот и весь сон.

– И когда тебе это приснилось?

– Позавчера, мой повелитель.

– А когда звезду увидела, то все равно жутко было?

– Да, мой повелитель, только потом я сон вспомнила, и страх исчез.

– А если ты решила, что сон твой – вещий, отчего же в храм не пошла, жрецам не рассказала?

– Ой, я и не сообразила, мой повелитель.

– Значит, тебе и в Субе вещий сон привиделся, про замысел Карната? Почему ты про это ни мне, ни Сендекару не обмолвилась? Я вообще не припомню, чтобы ты рассказывала, как тебе удалось королевскую задумку вызнать, – ты прежде об этом говорить не хотела, а я и не спрашивал, из уважения. А теперь ты простолюдинам объявляешь, что тебе Леспа в снах является? Ты пророчицей решила стать?

– Нет, что вы, мой повелитель! Я ничего такого и не думала, просто оружейники начали надо мной насмехаться, ну я им и ответила… И на весы я не нарочно забралась… Я хотела в нижний город отправиться, вроде как показать всем, что бояться нечего. Мой повелитель, я же без злого умысла, по-хорошему… А что такого?

– Что такого?! – гневно переспросил маршал.

– Мой повелитель, прошу вас, не гневайтесь! Я же ни в чем не виновата. В Субу вы меня сами отправили, с Байуб-Оталем, я там едва не померла, но сделала все, как вы велели, и даже больше. И я ни на кого зла не держу, вот честное слово! Неужели нельзя оставить меня в покое?!

– Мне очень хочется тебе верить. – Кембри поднялся из роскошного резного кресла, подаренного Серрелинде благодарными жителями Теттита, и начал расхаживать по гостиной. – На баррарзе право на ночь с тобой купили за девять тысяч мельдов – якобы на нужды армии.

– Только я себе ни мельда не взяла, мой повелитель!

– А куда же деньги подевались? Я точно знаю, что в военную казну они не попали.

– Это потому, что благая владычица их себе забрала. Разве Эльвер-ка-Виррион вам не сказал?

– И зачем ты Форниде деньги отдала?

Майя напомнила, как пришла во дворец Баронов просить за Таррина, как Кембри отправил ее к благой владычице, как Эльвер-ка-Виррион придумал устроить торги… Потом, едва сдерживая слезы, она поведала об участи Таррина и, помня слово, данное Пакаде, не стала говорить о посещении тюрьмы Ашактисой.

– Понятно, – равнодушно протянул маршал и погрузился в размышления, не испытывая ни малейшего сочувствия ни к Таррину, ни к Майе. – Что ж, это многое объясняет. Только мне все равно непонятно, зачем ты вчера отправилась в нижний город и произнесла речь.

– Мой повелитель, я же уже говорила, никакого зла я не замышляла. Не понимаю я, отчего вы так осерчали!

– Вот я тебе сейчас и объясню. Через несколько месяцев придет пора выбирать новую благую владычицу. Верховный барон, совет Леопардов и все военачальники хотят, чтобы избрали Мильвасену, – и я с ними полностью согласен.

– Мой повелитель, так ведь и я того же хочу.

– По давней традиции благую владычицу избирает народ, – невозмутимо продолжил Кембри. – А если бы жителей Беклы завтра спросили, кого они хотят избрать? Что бы они ответили, как ты думаешь?

Майя потупилась.

– Вдобавок эта красавица ходит по нижнему городу и рассказывает всем, что Леспа явилась к ней в вещем сне и сообщила о планах Карната, а потом, в обход жрецов и прорицателей, объясняет, зачем и для чего в небе возникла комета. Вот и скажи теперь, что мне предпринять?

– Ах, мой повелитель, простите, я не подумала… И все не так было, совсем не так. Честное слово, я не хочу быть благой владычицей!

– Правда? Странно все это, Майя. Ночь после баррарза ты провела с Рандронотом…

– Мой повелитель, я же вам объяснила, как оно вышло.

– Нет, я понимаю, шерной тебе становиться ни к чему, содержание тебе положено достаточное. Больше всего меня удивляет то, что после возвращения из Субы ты не завела себе любовника. Кстати, не один я этому удивляюсь.

«Потому что про Зан-Кереля никто не знает, вот почему…» – подумала Майя, твердо решив ничего не объяснять.

– Мой повелитель, по-моему, есть у меня любовник или нет – мое личное дело и больше никого не касается.

– А вот тут ты не права. Это оставалось бы твоим личным делом, не будь ты героиней и спасительницей Беклы. Поэтому ответь мне честно: Рандронот – твой любовник?

– Нет, что вы, мой повелитель! Никакой он мне не любовник. Я с ним всего дважды была – первый раз в прошлом году, когда меня верховный советник к нему послал, а второй – вот после баррарза, потому что он торги выиграл.

– Однако же недавно тебя навестил лапанский вельможа, некий Секрон, – заявил маршал, снова усаживаясь в кресло.

Майя, залившись румянцем, выдала себя с головой – на это Кембри и рассчитывал. Впрочем, Рандронот предполагал, что маршал об этом узнает, и потому послал Майе подарок.

– Да, мой повелитель, он мне подарок принес от владыки Рандронота. Вот, взгляните сами.

Кембри тщательно осмотрел резную шкатулку, открыл дверцы, проверил ящички.

– Забавная вещица, – сказал он. – И очень дорогая. Наложницам такие подарки не делают.

– Мой повелитель, мне подарки присылают даже те, кого я в жизни не видела! Весь дом ими заставлен, девать некуда!

– А письмо он тебе тоже прислал?

– Да, мой повелитель, только мне каждый день по десятку посланий приходит, я их и не читаю даже, выбрасываю. Лапанский владыка вообразил, что в меня влюбился, но мне он вовсе не по нраву.

Кембри молчал так долго, что Майя решила, будто ей удалось выйти сухой из воды. Впрочем, она тут же вспомнила о зарытых в подполе сокровищах. Вдруг маршал прикажет дом сверху донизу обыскать? Нет, их надо перепрятать где-нибудь понадежнее – и чем скорее, тем лучше.

Наконец Кембри встал, шагнул к Майе и опустил тяжелую руку ей на плечо:

– Надеюсь, ты хорошо помнишь день, когда мы с тобой беседовали об искателях приключений. Народ превозносит лишь тех, кто добился успеха, а о неудачниках забывает. Скажу тебе честно, я сохранил тебе жизнь по двум причинам…

Майя испуганно ахнула и задрожала.

– Возьми себя в руки, – хмуро сказал Кембри. – Так вот, я сохранил тебе жизнь по двум причинам. Первая – личного характера. Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо. В Субе ты великолепно справилась с моим поручением, и я благодарен тебе, как и все жители империи. Но вообрази, что в Бекле есть и такие люди, которые тебя ненавидят и желают тебе смерти. Ты представляешь для них серьезную угрозу именно потому, что горожане тебя обожают и считают избранницей богов. Народ взбунтуется, если тебя убьют, так что о смерти пока речи нет… – Он заметил ошеломленный взгляд Майи и поспешно добавил: – Я о Форниде говорю.

Майя онемела от ужаса: о жизни и смерти Кембри упоминал с тем же равнодушием, с каким обсуждал бы дорожные работы или провинциальные подати.

– Ты, Майя, стала народной любимицей, и вреда в этом нет. Однако же есть бесчестные люди, которые хотят этим воспользоваться в своих целях. Признайся, ради чего ты вчера к весам приехала? Чтобы свое влияние среди народа упрочить?

– Нет, мой повелитель, – решительно заявила Майя. – Вовсе не ради этого.

– Мне очень не хочется, чтобы между нами снова возникли недоразумения. Я верю, что ты не намерена занять место благой владычицы. По-моему, ты к власти не стремишься… – Он пожал плечами. – А вот для некоторых – к примеру, для Форниды – власть значит больше, чем деньги, здоровье, друзья и покой. И твоя чернокожая подруга тоже из таких. Я до сих пор уверен, что к убийству Сенчо она каким-то образом причастна. В отличие от тебя… – Он с натянутой улыбкой взглянул на Майю. – Понимаешь, люди, которые к власти равнодушны, жаждут обычной, спокойной жизни. Так что мой тебе совет – подыщи себе знатного, богатого мужа и живи в свое удовольствие, не вызывая ни у кого ни малейших подозрений. Ты же знаешь, тебя любой в жены возьмет.

Майя не нашлась что ответить; продолжать разговор не имело смысла.

– Я прислушаюсь к вашему совету, мой повелитель, – пролепетала она.

Десять минут спустя Майя, проводив маршала до ворот особняка, спустилась в подпол и торопливо перепрятала деньги.

72

Тайная встреча с друзьями

Майя гуляла по лугу с Гехтой.

– И почему ты замуж не идешь? – спросила Гехта. – Вон у тебя какие поклонники богатые да знатные.

Майя вытащила из резной шкатулки лист пергамента с большой печатью.

– Вот, приказ об освобождении. Когда я его предъявлю, мы с Зан-Керелем поженимся.

– Да, но путь лежит в аккурат через отцовскую усадьбу.

Потом Майя с возлюбленным куда-то побежали – Зан-Керель в офицерском мундире, с погонами на плечах и кинжалом за поясом.

– А Форниду я убью, – сказал он. – Майя, я тебя никогда не разлюблю! В Бекле мы снова встретимся и свадьбу сыграем – если захочешь, конечно.

– Ах, Зан-Керель, не уходи! Постой! Тебя убьют!

– Да что вы такое говорите! Сайет! Госпожа Майя!

Образ Зан-Кереля задрожал и расплылся, как утренний туман над Крэндором.

– Госпожа Майя, что с вами?!

Бурные воды Вальдерры бросали ее из стороны в сторону, как щепку.

– Ох, сайет, да проснитесь же! И не добудишься вас!

Майя раскрыла глаза. У постели стояла Огма.

– Сайет, простите, я уж вас звала-звала, трясла-трясла, а вы все не просыпаетесь! Там служанка пришла, говорит, у нее для вас есть вести важные, секретные.

Майя, сощурившись от яркого света, сладко потянулась и зевнула.

– Что за служанка?

– Не знаю, сайет. Я все проверила, как вы велели, – ножа у нее нет.

– А кто ее прислал?

– Сказала, из особняка благой владычицы. Ее Чийя зовут.

– Чийя? Смуглая, крепко сбитая? Глазом косит и слова на уртайский манер выговаривает?

– Да, сайет. Вроде как дело срочное, а ждать она не может, ей возвращаться надо. Ну я и решила вас разбудить.

– Пришли ее ко мне.

Чийя, в оборванном холщовом платье, нерешительно вошла в просторную опочивальню, залитую ярким солнечным светом, и испуганно огляделась. Из бойкой, здоровой крестьянки, которая еще недавно запихнула огрызок яблока Майе за шиворот, она превратилась в запуганную истощенную девчушку, чумазую, с сальными остриженными патлами. Она остановилась у порога, потупилась и почтительно поднесла ладонь ко лбу.

– Ох, Чийя! – Майя подскочила к ней и схватила за руки. – Да что ты такое делаешь!

– Сайет, я…

– И не называй меня сайет, выдумаешь тоже! Садись. Завтракать будешь?

Чийя кивнула. Майя велела Огме принести еды на двоих.

Уртайка жадно умяла яичницу, полковриги хлеба с маслом, фрукты и мед, запивая все молоком.

– Да не торопись ты! – сказала Майя, усевшись рядом с ней у окна. – Не бойся, я тебя в обиду не дам. Ну, то есть если ты не сбежала…

– Нет, я не сбежала. Я весточку принесла.

– От благой владычицы? – испуганно спросила Майя. – Она вернулась?

– Нет, она в Палтеше. А весточка от Зуно.

– Ну, тогда с вестями можно и подождать. Расскажи, что с тобой случилось?

Печальная участь Чийи растрогала бы самое жестокое сердце. После того как Майю с Оккулой продали Сенчо, уртайку отправили на Невольничий рынок вместе с десятком других рабынь, пригодных для домашней работы, – некрасивых, но крепких и здоровых. В торгах Чийя ничего не понимала и не знала, за какую сумму ее продали. Купил ее дворецкий благой владычицы и отправил на кухню. Сразу после этого с Чийей случился еще один приступ неведомой болезни, от которой она едва не умерла. В особняк благой владычицы ее призвали один-единственный раз – чтобы выпороть розгами перед Майей. Жила она впроголодь, работала от рассвета до заката, а со двора ее не выпускали. Однажды посыльный из северной Урты передал ей письмо от родных. Чийя, не зная грамоты, попросила кухарку его прочесть, но та разорвала его на мелкие клочки.

О подвиге Майи было известно всем бекланцам, даже рабам. Чийя похвасталась, что знакома с Майей, а благая владычица, узнав об этом, приказала выпороть бедняжку. Чийя едва не обезумела от боли и даже не догадывалась, что Майя за нее заступилась.

– Значит, тебя Зуно ко мне прислал? – спросила Майя, донельзя возмущенная услышанным.

– Да, сайет… то есть Майя. Он пришел на кухню и велел, чтобы меня к тебе отправили.

– Вот и славно, – вздохнула Майя, попросила Огму приготовить для Чийи ванну и послала Джарвиля за писчим.

Час спустя Чийя, одетая в Майино платье попроще, вышла в гостиную.

– Садись, я тебе сейчас два письма прочитаю, – заявила Майя, расцеловав уртайку в обе щеки. – Слушай.

«Дворецкому благой владычицы. Сообщаю вам, что я покупаю вашу невольницу, Чийю из Урты, за две тысячи мельдов. Надеюсь, цена вас устраивает. Деньги вам передаст посыльный в обмен на вашу расписку, а Чийю я отправила с поручением в северную Урту. Майя Серрелинда».

– А вот и второе письмо, – продолжила Майя. – «Сурдаду, старейшине…» А как твоя деревня называется? «… Чийя, которую вы прошлым летом продали в Беклу в счет подати, была моей невольницей, но за хорошее поведение я ее освободила и позволила вернуться домой. Прошу ваших заверений, что ее больше не включат в партию рабов. Майя Серрелинда».

Обрадованная Чийя даже не заметила, как Майя отправила Джарвиля с письмом в особняк благой владычицы, и пришла в себя только тогда, когда Бреро предложил проводить ее до Караванного рынка и договориться с хозяином каравана, отправляющегося в северо-восточную Урту, Гельт и Ортельгу. Тут Майя сообразила, что так и не знает, с какой весточкой Зуно прислал к ней Чийю.

– Ну, что Зуно велел мне передать? – смеясь, спросила Майя.

– Что твоя подруга просит тебя прийти.

– Моя подруга? Какая еще подруга?

– Подруга – он по имени ее не назвал.

Майя догадалась, что об Оккуле знали только самые доверенные слуги благой владычицы. Даже Кембри считал, что чернокожая невольница погибла.

– А, понятно. А еще что?

– Твоя подруга хочет сегодня ночью с тобой встретиться и просит, чтобы ты с Мильвасеной пришла. Зуно сказал, что это очень важно. Только прийти надо тайком, с черного хода.

На радостях Чийя разрыдалась. Майя вручила ей деньги на дорогу и отправила с Бреро на Караванный рынок, а потом, послав Огму к Мильвасене с приглашением на ужин, погрузилась в размышления. Она не подозревала, что Оккула осталась в Бекле. Зачем? И для чего ей понадобилось встретиться с Майей и Мильвасеной? Наверное, случилось что-то из ряда вон выходящее.

Ночь выдалась безлунной и темной, несмотря на то что на севере ярко сияла комета. Бреро довел Майю с Мильвасеной до дворика в мрачном проулке на задворках особняка благой владычицы, где девушек встретил Зуно. Майя дала Бреро десятимельдовую монетку и велела вернуться через два часа. Зуно открыл дверь своим ключом, и все трое поднялись на третий этаж, в обеденный зал, украшенный резными панелями.

Туда пришла Оккула в оранжевом метлане, очень похожем на тот, который Майя впервые увидела на ней в Теттите. Оккула расцеловала подругу и оглядела ее с головы до ног.

– Ты все хорошеешь, банзи, – улыбнулась она.

Сама Оккула осунулась и подурнела, черная кожа утратила блеск и подернулась каким-то серым налетом. Зуно принес угощение – вино, фрукты и орехи серрардо, – взял на руки белого кота и уселся рядом с Оккулой.

– Доверьтесь мне, сайет, – сказал он Мильвасене. – Мы с Оккулой заодно и поклялись во всем друг другу помогать.

– Ох, мы тут чисто обезьяны в клетке, – пожаловалась Оккула и залпом осушила кубок вина. – Плохо мне целыми днями взаперти сидеть. Да еще и заняться нечем…

– А почему она вас в Палтеш не увезла? – спросила Майя.

– Не знаю, – вздохнула Оккула. – Видно, побоялась. С ней только Ашактиса поехала, Форнида без нее никуда. Уж не знаю, какое зло они вдвоем задумали. Мы с Ашактисой не сдружились, она меня со свету готова сжить, только пальцем меня не тронет, пока я Форниду ублажаю. А может, Форнида не захотела отвлекаться – поверь мне, она что-то худое замышляет, деваться-то ей некуда. Так что она на все готова, кого хочешь убьет, лишь бы своего добиться. Поэтому я вас и позвала – предупредить.

– Ох, я ее очень боюсь, – призналась Мильвасена. – А что она задумала?

– А это одному Крэну известно, – ответила Оккула. – Послушайте, мне столько вам надо рассказать, что и не знаю, с чего начать. Мильвасена, тебе там сидеть не в тягость? Может, приляжешь? Живот-то уже вон какой огромный!

Мильвасена с улыбкой покачала головой.

– Ну, как хочешь, рожать-то тебе, – ухмыльнулась Оккула. – Мне оно ни к чему. От младенцев только рев и пеленки вонючие. Ох, ладно, не об этом речь. Мильвасена, скажи, какие вести из Халькона? Только не повторяй мне, что глашатаи объявляют, это я и так знаю. Всю правду говори.

– От Кембри объяснений не дождешься, – кивнула Мильвасена. – Но Эльвер мне письма часто присылает, а еще я разговоры солдат подслушиваю. – Помолчав, она спросила: – Оккула, а ты на чьей стороне?

– А ты на чьей? – осведомилась Оккула. – Понятное дело, ты хочешь, чтоб Эльвер домой вернулся… А с Сантилем как же?

– Ну, раньше я надеялась, что Леопарды с Сантилем договорятся, – ответила Мильвасена. – Думала, раз войско в Халькон отправили, бунтовщики испугаются и все будет как прежде.

– А теперь что?

– Ой, ты не знаешь, что ли?

– Не знаю, конечно, – раздраженно проворчала Оккула. – Нас тут заперли, как коров в хлеву. Что случилось? Сантиля разгромили?

– Да где там! Эльвер в Йельдашей отступает. Недавно письмо мне прислал… – Мильвасена вытащила из кармана обтрепанный клочок бумаги и прочла вслух: – «Мы блуждаем по лесам в поисках мятежников… Противник сжигает усадьбы, угоняет скот, нападает на обозы с провиантом. Войско голодает. В этой глуши помощи ждать неоткуда. Похоже, придется отступать в Икет… Прошу тебя, не говори об этом моему отцу». Вот они, мужчины! Им лишь бы воевать да друг перед другом бахвалиться. Я Эльвера предупреждала, что все так и будет. Места в Хальконе глухие, я-то знаю, а он там не был никогда. Ох, лишь бы им живыми оттуда выбраться!

– Как по-твоему, Беклу захватят? – внезапно спросила Оккула.

– Кто? – ошеломленно спросили Зуно с Майей.

– Сантиль? – уточнила Мильвасена. – Нет, ему не до того. Вот уведет Эльвер свое войско из Халькона, все бунтовщики по домам разойдутся – страда же начинается, работники нужны.

– Ну это вряд ли, – возразила Оккула. – В Урте и в Белишбе смута поднялась, белишбанские рабы восстали, Сендекару пришлось войска из Субы на юг послать. А это Карнату только на руку.

– Ни Кембри, ни Леопарды об этом не упоминают. – Мильвасена озабоченно наморщила лоб. – Похоже, они считают, что Беклу захватить невозможно.

– Мне это без разницы, – заявила Оккула. – Меня другое тревожит. Понимаете, рано или поздно Форнида в Беклу вернется и при первой возможности встанет на сторону победителей. Она кого угодно уговорит, даже Сантиля, скажет ему, что ни в чем не виновата, что это все Леопарды проклятые, да еще и помощь предложит. Она хитрая, как стая лис. По-моему, она как раз и замышляет Беклу захватить. – Оккула вскочила и, сжав кулаки, заметалась по обеденному залу. – Для чего она в Палтеш сбежала? Чтобы от Кембри улизнуть? Нет, ради того, чтобы палтешцев против Беклы настроить, вот зачем. Маршал ее удавить готов… Да чего уж там, даже Дераккон ей смерти желает. Но я им не позволю – я своими руками ее прикончу, не сомневайтесь.

Она замерла у окна, глядя на туманную комету над Гельтскими горами. Настроение подруги напомнило Майе темный поток, бесшумно струящийся меж крутых берегов, – глубокий и опасный.

– А почему ты ее раньше не убила? – спросила Майя. – Ну, вроде как она увлеклась и случайно померла…

Зуно укоризненно покачал головой.

– Нет, банзи, – ответила Оккула. – Тогда бы меня в ее смерти сразу обвинили – еще бы, та самая невольница, которая к убийству Сенчо причастна! Даже разбираться не стали бы, подвесили бы за ноги, и дело с концом. Вдобавок я ей должна объяснить, кто я такая. Так что не сомневайся, ее смерть несчастным случаем не назовут. А в нужный момент я все устрою. Поэтому мне важно знать все, что происходит.

– Знаешь, Кембри ее тоже боится, – вмешалась Мильвасена. – Он мне рассказывал, что восемь лет назад, когда они власть в Бекле захватили, то решили, что Форнида им будет полезна – ну, народ ее тогда любил. А уж потом она разошлась, и теперь совладать с ней невозможно.

– Она всеми силами хочет у власти удержаться, – заметил Зуно. – А если не сможет, то пропади все пропадом.

– Ох, хватит уже об этой свинье разговаривать! Не до нее. Слушай, банзи, что там с Чийей?

Майя объяснила, что отправила уртайку в родную деревню.

– Я так и думала, – кивнула Оккула. – Потому и попросила Зуно ее к тебе послать. Значит, в северную Урту? Это хорошо. Может, и пригодится еще.

– Почему? – недоуменно спросила Майя.

– Да так, о северных уртайцах разные слухи ходят, – с таинственным видом изрекла Оккула. – Вдобавок Чийя им о Форниде все расскажет, а они… Ладно, сейчас не это главное. Скажи, что ты на Караванном рынке устроила? На весы взобралась, про комету всем объясняла, про Леспу…

– Про комету? Ой, да я просто успокоить народ хотела, все же перепугались! А на весы меня оружейники загнали…

– Ох, вы с Огмой обе дурочки, сил нет никаких! Почему она тебя не остановила? Тебя же предупреждали – не высовывайся, сиди тихо! Зачем тебя в нижний город понесло? Ты ведь и не сообразила, что Кембри решит, будто ты на место благой владычицы метишь.

– Да не хочу я быть благой владычицей! – с досадой воскликнула Майя. – Я Кембри так и сказала, когда он вчера ко мне явился.

– Ты не забывай, банзи, что Кембри – убийца и заговорщик, ничем не лучше Сенчо и Форниды. Это он восстание Леопардов затеял. Он сразу решил Мильвасену благой владычицей сделать, поэтому и позволил Эльверу ее у Сенчо забрать, хотя и знал, что из-за этого Форнида взъярится. Если бы Сендекар про твой подвиг всем войскам не объявил, Кембри бы тебя давно уже убил.

– Ага, он мне вчера так и объяснил, – уныло кивнула Майя.

– Ох, как хорошо нам у Сенчо жилось! – ухмыльнулась Оккула. – А теперь ввязались мы в опасное дело, того и гляди не выпутаемся. Скоро такое бесчинство начнется, какого тысячу лет не видели. Тебе не страшно?

– Еще как страшно! – вздохнула Майя, но о сорока тысячах мельдов рассказывать не стала.

– Леопарды сами виноваты, – сказала Оккула. – Это они место благой владычицы осквернили, против воли богов пошли. Пусть и не мои это боги, но хулить их не стоит. Благую владычицу избирали божественным повелением, а не людским произволом, вроде как в искупление несовершенства смертных. Власть правителей, генералов и советников – это одно, а благую владычицу простой народ выбирал, по-честному, как боги положили. Так издавна было заведено, только Форнида, Кембри и Сенчо от этого отреклись, а безмозглый Дераккон с ними согласился. Боги их всех покарают, не сомневайтесь.

– Хорошо тебе, – обратилась Мильвасена к Зуно. – Бояться нечего…

– Это как поглядеть, сайет, – ответил он. – По своей воле от благой владычицы я уйти не могу, да и некуда мне деваться. Так что выбора у меня нет.

– По правде говоря, Мильвасена, тебе больше всех нас повезло, – заметила Оккула. – Кембри с Эльвером тебя защитят, а если Беклу захватят, то тебя уж точно спасут. Врагов у тебя нет, разве что Сантиль, да и то вряд ли. А вот Майя… Ох, банзи, страшно мне за тебя. Надо что-то делать. Может, Кембри и не станет тебя трогать, а вот как Форнида вернется, тебе несдобровать. И бежать тебе некуда – в Субе, Катрии или Терекенальте тебя на куски разорвут. Может, тебе в святилище податься, к жрицам на Квизо? Нет, ты там и недели не выдержишь. По-моему, у тебя есть всего два выхода, и ты сама прекрасно знаешь, какой выбрать.

Майе, напуганной разговорами о смертях и восстаниях, захотелось найти утешение в объятиях подруги.

– Какие выходы? – спросила она. – Говори уже, не томи, Теревинфия за дверью не подслушивает.

Оккула села рядом с Майей и взяла ее за руку:

– Ну, во-первых, можно положиться на волю богов и стать благой владычицей. Если до конца года доживешь, то народ тебя изберет, не сомневайся. Но по-моему, Форнида с Кембри от тебя избавятся гораздо быстрее.

– А второй выход? – пролепетала Майя.

– А второй выход – выйти замуж за знатного господина, уехать подальше, в провинцию, и жить там себе припеваючи. Заговорщица из тебя никудышная, ты слишком порядочная, банзи. Тебе защитник нужен. Короче говоря, придется выбирать – полагаться на защиту божественную или на людскую. Я тебя очень люблю, банзи, и надеюсь, что ты выберешь верно.

В обеденном зале воцарилось молчание. Казалось, все четверо, окруженные водами невидимого потопа, укрылись на самом верху башни, которая вот-вот рухнет под натиском грозной стихии. Углубленный квадрат пола, выложенный серой сланцевой плиткой в середине зала, обитого золотистыми панелями, представился Майе бездонным колодцем, куда вот-вот скинут ее бездыханное тело. Она торопливо отставила свой кубок и подбежала к окну.

В северном небе, над горами, неподвижно висела комета – знамение Леспы. Но что именно оно означает? Почему Леспа его послала? Хвостатая звезда – предвестник опасности, вездесущей и неизбежной.

«О Леспа, помоги! – безмолвно взмолилась Майя. – Мне так страшно!»

Только сейчас, выслушав Оккулу, она наконец-то в полной мере уяснила опасность, о которой неоднократно предупреждали и Сессендриса, и Неннонира, и Мильвасена, и даже Кембри. Неужели она, та самая девушка, что утешала умирающего Спельтона, что не побоялась ночью переплыть Вальдерру, до сих пор не в состоянии отличить вымысел от действительности?

Неожиданное осознание ущербности своего восприятия – неспособность увидеть правду, распознать обман, вовремя заметить угрозу – даже умудренными жизнью людьми ощущается как чрезвычайное потрясение, а человека наивного и простодушного и вовсе приводит в ступор, заставляет забыть обо всем на свете.

Все молчали. Майя замерла, обеими руками опираясь на подоконник. Напрасно она мечтала о том, как найдет Зан-Кереля, как они поженятся и уедут жить в Катрию! Все ее самые сокровенные грезы разрушились под безжалостным натиском действительности; неприступная крепость, которую Майя воздвигла внутри себя, оказалась воздушным замком – прекрасным, но ненадежным. Ее не защитит любовь к Зан-Керелю, все это – самообман, зыбкие воспоминания, пустые слова, бесплодные надежды. Если Майе нужна защита, то искать ее надо не в любви. Слова Оккулы заставили Майю задуматься, насколько дорога ей эта любовь. Готова ли Майя пойти на смерть – не ради счастливой и беспечной жизни с Зан-Керелем, а ради призрачной возможности его отыскать?

«Нет, надо дождаться Сендиля, – решила она. – Может быть, он что-то разузнал. Но есть ли у меня время?»

Внезапно ее осенило, что означает небесное знамение – не для всех жителей Беклы, а только для Майи, потому что Леспа, как всегда в легендах и сказках, вложила в свое предзнаменование множество скрытых смыслов. Нет, Майя вдруг поняла, что она сама и есть звезда, озаряющая нежным сиянием небеса над городом. Пока комета сверкает на небосклоне, Майе ничто не грозит – ее защищает богиня. А когда звезда исчезнет, то придется исчезнуть и Майе, если к тому времени она ничего не узнает о судьбе любимого – но тогда ей будет все равно, смерть или постылое замужество. Звезда в небесах – знак, сколько времени даровала Майе богиня.

Майя удовлетворенно вздохнула; теперь нужно было как-то успокоиться, забыть о тревогах, пусть даже ненадолго. «Как странно, – подумала она. – Вот так слушаешь всякие сказки о великих подвигах и о приключениях и даже не подозреваешь, как герои страдали, пока на себе всего этого не испытаешь…»

Она подошла к Оккуле, порывисто обняла ее и поцеловала крепко и нежно.

– Я все поняла, – сказала она подруге. – Не тревожься, я не погибну. Я твердо знаю, что мы все уцелеем.

– Мне бы такую уверенность, – проворчала Оккула.

– Ох, не сердись! Лучше расскажи нам сказку, ты же умеешь. Помнишь, что ты у Лаллока рассказывала?

– Как же не помнить? Про Леспу я вам сказывала.

– Вот теперь дальше расскажи, как Леспа богиней стала – ну, как в сенгуэле, про Шаккарна и все такое.

Мильвасена с улыбкой кивнула. Зуно снова наполнил кубки вином. Оккула уселась на подушки и начала рассказ.

73

Вознесение Леспы

– После того как кузнец наш, Балтис, миловался с Леспой в святилище Шаккарна – ну, вы помните, за день до осеннего праздника, когда она алтарный покров штопала, – стали они полюбовниками и друг без друга жить не могли, ночи напролет мечтали, как бы украдкой встретиться. Потому как, хоть и утолили они свою страсть, отец Леспы по-прежнему считал, что Балтис – жених незавидный: сам простой подмастерье в кузне, да и вся родня бедная. А Леспа такой красавицей уродилась, что путники с дороги сходили, лишь бы увидеть, как она с подругами по воду идет. Нет, отец мечтал Леспу выдать за богатого и знатного господина, а то и вовсе за барона – иногда мимо деревни роскошные барки проплывали, раза три или четыре в год, по Жергену или по Вальдерре… Мне сказывали, что Леспа в нижней Субе родилась, но вы, наверное, возразите, что она родом из Халькона или Тонильды.

– Нет, из Субы! – торопливо заметила Майя. – Откуда ж ей еще быть!

– Ах, из Субы? – Оккула удивленно приподняла бровь. – Ну, ты у нас путешественница, тебе лучше знать. В Субе много всяких чудес…

– И лягушек! – Майя сбросила сандалии и, вытянув ноги перед собой, пошевелила пальцами.

– Что, перепонок не видно? Вот и у Леспы их не было, – продолжила Оккула. – А ступни у нее были такой красоты, что парни ее следы на траве целовали. Но мы сейчас не об этом. Так вот, Леспа с Балтисом украдкой встречалась: иногда она в лес ходила, хворост собирать, а то Балтис возвращается откуда-нибудь, ну там стойло чинил или засовы новые ставил, а как мимо Леспиного дома пройдет, спрячется за поленницей и свистнет зябликом – тут Леспа и вспомнит, что надо в огород сбегать, вроде как морковки нарвать или там скотину накормить. Ну, всем понятно, особенно женщинам, да и некоторым мужчинам тоже, что любовные утехи второпях – ни шатко ни валко и вообще маловато будет, как сказала гончая мопсу, когда тот попытался на нее вскочить… Леспа наша была девушкой смышленой и сообразительной, поэтому ухитрялась иногда с Балтисом ночь проводить, да так, чтобы никто ничего и не заподозрил. Ну и отцу своему внушала, чтобы не сильно мечтал о богатом и знатном зяте. Уж если так не посчастливилось, что девушкой уродилась…

– А мне посчастливилось, – улыбнулась Мильвасена.

– Ну это кому как. Тебе лучше с младенцем в животе, чем с брюхом, как у Сенчо, – съязвила Оккула. – Пузо, оно все одно нарастает, с какого конца в него ни пихай. Но ради тебя, Мильвасена, так и быть, скажу иначе: раз посчастливилось девушкой уродиться, гостей привечать придется, а уж как их привечать – дело другое. Отец Леспы, конечно, мог ее силой заставить, только почему-то этого не делал. Видно, у Леспы с малых лет нрав был своеобычный, за это ей сотни лет все и поклоняются.

Ну, Балтиса она любила, как обычно первого мужчину любят, пылко и безудержно, да только бессмертные боги – хоть их по-всякому величают, они везде одни и те же – другую участь влюбленным предрешили. Балтис был парень хоть куда, сам богам верно служил, ведь кузнецы, как известно, от богов свое ремесло получили, простым смертным такую науку самим не придумать, так же как и музыку не измыслить. Пока же Балтис с Леспой божественной милостью наслаждались. Сами знаете, любовные утехи – как огород, чем чаще вспахивать да поливать, тем лучше урожай. В общем, в свое удовольствие они жили.

А потом война началась. Не знаю, кто с кем воевал и ради чего, да и не важно это. Для женщин любая война – горе. Лежишь себе в одинокой постели, оплакиваешь тех, кто воевать ушел… Хорошо, если всю жизнь слезы лить не придется. Мильвасена, да не кисни ты! Эльвер же над всеми командир, вернется он, не сомневайся. Так вот, война долго шла, тамошнему барону солдат не хватало, и старейшины согласились от каждой деревни нескольких парней в войско послать. Долго ли, коротко ли, и в Леспину деревню явились бароновы слуги, созвали всех молодых людей – охотников, кузнецов, рыбаков, пахарей, всех подряд – и смотр им устроили, чтобы подходящих выбрать. Уж как матери, жены и подруги сердечные ни убивались, да все без толку – повеление барона надо выполнять.

Не знаю, скольких парней из Леспиной деревни в солдаты забрали, но Балтис среди них первым был, – вестимо, кузнец, плечи широченные, в руках сила так и играет. Собрал бедняга котомку, на пояс меч повесил – самолично его выковал, хороший клинок, из лучшего гельтского железа, что на плуги шло, – да и отправился воевать. Леспа за ним целую лигу бежала, слезами обливалась, все глаза выплакала.

Вот осталась Леспа одна-одинешенька, и так ей было уныло, что словами не описать, и не потому даже, что Балтиса рядом не было, а потому, что никакой радости не осталось, даже за морковкой в огород не сбегаешь. Ну, чего скрывать, изголодалась Леспа по сладким утехам… – Оккула повысила голос. – Сами знаете, тут как попробуешь, так потом без них жить невмоготу. – Она прикусила палец и задумалась. – Парни, конечно, за Леспой по-прежнему увивались, только в подметки Балтису не годились, да и сама она держала себя в строгости, чтобы слухи не поползли, что, мол, ей с голодухи и корка хлеба караваем покажется. А еще надеялась она, что Балтис ее не забыл и любит всем сердцем. Она… Банзи, а ты чего носом хлюпаешь?! Никак плачешь? Что я такого сказала?

– Ничего, – всхлипнула Майя, утирая слезы. – Давай рассказывай дальше.

– Так вот, Леспа в деревню приходила, на постоялом дворе путников расспрашивала, только про Балтиса вестей не было, да и какие о нем вести – тысячи солдат на войну ушли, где уж тут обо всех знать. Так прошла зима, весна наступила, а Леспа, бедняжка, все страдала в одиночестве, но себя блюла и ухажеров всех до единого отвергала, не грубо, но решительно. По правде говоря, Леспа в жизни никому грубого слова не сказала, но с некоторыми приходилось строго обращаться. Нашлись, конечно, недовольные, стали говорить, что, мол, подозрительно это и что заносится она сверх меры, ну и всякое такое прочее. Вот Леспа и пригорюнилась, а тут и весна пришла, кайнаты поют, ручьи журчат, цветочки по берегам золотятся…

Однажды, когда дикая вишня зацвела, а деревья – и зоаны, и душистые тополя, и не знаю что там еще – покрылись свежей листвой, послала матушка Леспу в лес, хворосту набрать и пару поленьев в дом принести. И вот идет она ясным весенним утром по росистой траве, ромашки да незабудки ногой приминает, а сама все о Балтисе думает, горюет и печалится, не до хвороста ей. Села она у ручья, набрала корзинку жерухи, а потом растянулась на берегу и слушает, как птички поют да лягушки по листам кувшинок скачут. Наконец устыдилась Леспа своей лени, перелезла через плетень и пошла в чащу, да только невмоготу ей было вязанку собрать и домой на горбу тащить – весна на дворе, все цветет и зеленеет, а мысли безрадостные тоску нагоняют. В лесу тихо да покойно, солнышко припекает, вот Леспа о хворосте и забыла.

Чуть погодя набрела она на лесное озерцо – темное, как обычно в чаще, но чистое, сквозь него ручеек звонкий бежит, ни ила тебе, ни палой листвы, а дно мелкой галькой усыпано. Леспа воду ногой попробовала – приятно, озеро неглубокое, на солнышке прогрелось – и решила искупаться. Сарафан быстренько скинула и в воду – бултых! И так ей стало хорошо, так покойно на сердце… Ну, оно так всегда бывает, когда плаваешь, – вода все невзгоды уносит. И стала Леспа в озере плескаться, беззаботная, как воробышек в пыли.

А день выдался славный – такой, что боги решили с небес спуститься. Оно и понятно, ведь они наш мир создали не просто так, а для своих услад. Говорят, кое-где это до сих пор заметно, так что, может, и сейчас боги землю навещают, не знаю. Как бы то ни было, тем самым весенним утром Шаккарн – ну, вы помните, он стародавний бог, куда древнее Крэна и Аэрты, защитник простых людей, – так вот, Шаккарн спустился на землю, поскакать по весенним лугам.

Не знаю, ведомо вам или нет, но сказывают, что боги принимают то обличье, которое выражает их божественную сущность, точнее, ту часть их божественной сущности, которую они решили явить. Дело в том, что боги и богини – будто ломоть хлеба: куда его макнешь – в вино, в подливу, в мед или в молоко, да куда угодно, – такой вкус он в себя и вберет, а хлеб от этого только лучше станет. А еще сказывают, что даже боги не выбирают, какое обличье им принять; есть высшая сила, которая наделяет их подходящими чертами – в зависимости от того, кому и когда они являются, какие милости несут и тому подобное. Богиня может стать стрекозой или лунным лучом, а бог – змеем, леопардом или дряхлым путником. Но всякий раз, как такое случается, кто-то из смертных ощущает присутствие божества, а остальные ничего не замечают и высмеивают того, кто утверждает, что встретил бога, а иногда даже и измываются так, что до убийства дело доходит. Тут уж ничего не поделаешь, не все в мире совершенно.

Так вот, божественный Шаккарн гулял себе по лесу в обличье волшебного козла: сам белоснежный, шерсть длинная, глаже шелка, глаза сверкают алым огнем, копытца бронзой отливают, а рога золотые лирой изогнуты. Сами знаете, козы часто от стада отбиваются, и, если б Шаккарна кто издалека заметил, бога в нем не признал бы – подумаешь, козел и козел. Но тот, кому ниспослано божественное откровение, сразу бы ощутил присутствие бога.

Бродил Шаккарн по лесам и лугам и вдруг услыхал плеск воды и звонкий девичий голосок – Леспа песенку напевала. Стало ему любопытно, он подошел поближе и украдкой выглянул из-за кустов. А как увидел Леспу, так сердце у него и взыграло. Не выдержал он, даром что бог, и потихонечку к берегу направился, вроде как травку щипал.

При виде чудесного создания Леспа восхищенно ахнула и задрожала от восторга – такой неземной красоты она в жизни не видывала. Козел тем временем к самой воде подошел, якобы напиться, и держался сторожко, робко… Ну, это Леспа так решила. Больше всего она боялась чудесную скотину напугать, поэтому медленно двинулась к нему навстречу, руку протянула и шелковистой шерстки коснулась, а козел стоял как стоит, не убегает. Вот она и начала его крутые бока гладить да за ушами чесать, а потом выбралась на берег, обняла его за шею и к морде щекой прильнула.

Богиню Леспу не зря величают владычицей сокровенных грез – она, единственная из всех богов, способна открыть нам правду о самих себе, и для каждого смертного эта правда своя. Ее откровение – как милостыня: кто-то не заметит, а кто-то, может, и подберет, но цены не знает. А некоторые вообще его отвергают, не хотят признавать; затыкают уши, не желают правду о себе слышать. Так вот, Леспа стала владычицей сокровенных грез именно потому, что еще простой смертной эту правду в себе распознала и смиренно ее приняла.

Вот сидит она на берегу, обнимая волшебного козла, да и чувствует, как в нем желание загорелось – и не просто желание, а дикая, неукротимая похоть, безудержная, как молния; одним словом, животное начало. И тут Леспа поняла, что и в ней самой, в глубине ее естества это животное начало присутствует и никуда от него не денешься.

Леспа, конечно, сперва оторопела. Не забывайте, она все еще была простой смертной, к богам непривычной, поэтому откровение приняла с ужасом и со стыдом. Еще бы! Оказывается, в ней есть не только человеческая, но и звериная сущность, движимая низменными, животными желаниями. Все это открылось ей ярко, будто во сне, – сами знаете, на сон управы нет, всякое может привидеться. Леспа испуганно ахнула, вскочила и отбежала подальше, да только от правды не скроешься. А козел с места не двинулся, хотя и видно было, что очень ему хочется.

Некоторые утверждают, что именно поэтому Леспа поняла, кто перед ней, и с готовностью отдалась Шаккарну; а другие говорят, что она просто смиренно подчинилась низменным желаниям. По-моему, она поступила бессознательно, не рассуждая и не раздумывая, поддалась велению своего сердца, как птицы поднимаются на крыло во время осеннего перелета. Нет, не так – птицы не выбирают, отправляться им на зимние гнездовья или нет, а Леспа… Леспа ведь могла и воспротивиться воле богов, сбежать куда глаза глядят – и от Шаккарна, и от самой себя. Многие так и поступают, и это сразу заметно. Так что божественная сущность Леспы в том и проявилась, что сначала она испугалась и устыдилась своего животного начала, а потом нашла в себе смелость его принять.

И вот она медленно вернулась на берег, подошла к Шаккарну, пылко обняла его, и они приступили к делу. Я вам вот что скажу – ни стыда, ни приличий боги не ведают, какие бы добродетели ни приписывали им смертные. Так что величия и благородства в Шаккарне ровно столько же, сколько в грозе или в наводнении. Что дальше было, я рассказывать не стану, хотя многие любят всякие непристойности городить. В «Лилейном пруду» у нас были покои, расписанные изображениями Леспы с козлом, так посетители за отдельную плату туда приходили. А ведь истина – она не всем открывается, многие к ней глухи и слепы. Все дело в том, что любой рассказ надо самому прочувствовать, понять, что часто одинаково верны две прямо противоположные вещи. Наша красавица и скромница Леспа совершила то, что многие назовут гадким и гнусным, хотя для нее самой в этом заключалась божественная истина и бесценный дар, отказываться от которого она не собиралась ни за что на свете. Смелость – вот что движет миром! – вскричала Оккула, наполнив кубок вином, и стукнула по столу кувшином так, что подскочили ножи. – А трусы пусть себе киснут в невежестве!

Так вот, некоторые говорят, что с того дня Леспа стала каждый день в лес уходить, встречалась у озера с Шаккарном, там их соседи и выследили; а другие сказывают, что все случилось в тот же день. Как оно там на самом деле было, сейчас уже никто точно не знает. В общем, пошла какая-то старуха в лес хворост собирать, да и услыхала из-за кустов сладкие девичьи стоны и страстный шепот. Ну, порядочный человек – он что сделает? Отвернется и дальше по своим делам пойдет, чтобы не мешать никому…

– Мы никому не скажем, правда? – задумчиво пробормотала Майя.

– Что, банзи?

– Да так, вспомнилось.

– А, ну ладно. Так вот, значит, эта старая карга пирога от коровьей лепешки не отличала, где уж ей было бога в козле признать! Завидно ей стало, что кому-то удовольствие выпало, вот она и решила на всю деревню негодницу ославить. Подкралась она поближе и зырк! А там… Ох и завизжала она! На всю округу вопли разнеслись, от Кебина до Зерая слышно было. Другая бы на ее месте пришла бы к Леспиной матушке, предупредить и посоветовать, так ведь нет же – заковыляла в деревню, разохалась там на все лады. Все из домов повыскакивали, мол, что случилось, где пожар. «Ах, там такое! – завопила старая сплетница. – Ох, глаза б мои не глядели! Эта Леспа-недотрога, что целый год к себе никого не подпускала, – на самом деле тварь распоследняя! Теперь понятно почему! Ох, да кабы вы видели…» – «Да что такое случилось?» – «Как – что?! Ох, мерзость какая! В лесу козел ее бастает – здоровенный вонючий козел! Я своими глазами видела, вот не сойти мне с этого места!» – «На костер ее, ведьму! Она порчу на деревню наводит! С бесами сношается!» – «А хуже всего, что ей это в радость!»

Тут все деревенские похватали дубинки, колы да вилы и в лес отправились, а по пути все придумывали, как бы с мерзавкой расправиться. Вот вбежали они в чащу, к тому самому озеру, где Леспа с Шаккарном миловались – ну или не миловались, не знаю. Сельчане-то шум подняли, но Шаккарн – бог, смертные ему – что мошкара, ради них он останавливаться не собирался. А красавица Леспа доверилась своему возлюбленному и убегать не стала, хоть и боязно было поначалу. Вдобавок сердце у нее не дрогнуло, ведь она знала о божественной сущности Шаккарна.

Так вот, деревенские любовников окружили и давай на Леспу орать, кулаками махать, а на козла внимания не обращают, мол, козел – он козел и есть. Леспа стоит перед ними в чем мать родила, только никто даже и не подумал дать ей одеться. А потом какой-то умник в нее камень швырнул, прямо в плечо попал. Леспа вскрикнула, рану рукой зажала, а кровь оттуда так и хлещет.

Тут Шаккарн Леспу собой заслонил и на толпу уставился горящими глазами. Один из сельчан, портной, ткнул в красавицу шестом – и вдруг все заверещали, потому что каждый на себе удар ощутил. Ну, они перепугались и с воплями убежали, а в чаще одна Леспа осталась со своим круторогим богом.

И вдруг Леспа почувствовала, что стала легче воздуха и взмыла над деревьями вместе с Шаккарном, не чувствуя ни холода, ни боли. Нагота утратила смысл – не назовешь же нагой ласточку или стрекозу. А Шаккарн принял свое истинное обличье, только описать его я не могу, и никто из смертных не может, потому что нашим глазам узреть его не дано, но преображенная Леспа, обретя свою божественную сущность, без страха глядела на ослепительный лик своего любовника. Весь долгий летний день – с рассвета до полудня, с полудня до росных сумерек – возносились они в небеса, а когда закатилось солнце, Леспа вошла в звездный дворец и стала вершить свои божественные дела. Да-да, а вы думали, у богов дел нет? Есть, и превеликое множество, и творят их боги безостановочно, вот как музыканты или там зодчие и ваятели.

Понимаете, Леспа достигла того, к чему стремятся все женщины, – познала себя до самого конца, без утайки, и приняла все свои достоинства и недостатки. И каждую ночь она дает возможность пройти этот путь тем, у кого хватит на это терпения и смелости, – посылает вещие сны, наводит морок и дурманит голову… О владычица сокровенных грез! Хотите, я расскажу вам, какая она на самом деле? У меня на родине… ах, у меня на родине…

– Ага, вот и ты расплакалась! – вздохнула Майя.

– Да помолчи ты! – вскричала Оккула. – У меня на родине, в Серебряном Теджеке, площадь перед храмом Канза-Мерады вымощена золотыми и зелеными плитками – твердыми, как камень. Однажды я ждала там Зая, отца своего, и вдруг увидела у ног стебелек крапивы, тоненький, как ниточка, – расколов плитку, он пробился сквозь мостовую, потому что богине так было угодно. Ну и я его не тронула…

Все замолчали.

– Ты сама как стебелек, – сказала Майя.

– Ох, молчи уж. Лучше своими делами займись, а с собой я уж как-нибудь разберусь, – проворчала Оккула. – Знаешь, загадки Леспы так просто не разгадать. Она никогда не скажет, что делать, а просто напомнит, где ты сейчас.

За окном вспыхнули огни на часовой башне в нижнем городе.

– Что ж, пора и расходиться, – опомнилась Оккула. – Сейчас узнаем, вернулся ваш провожатый или нет еще.

74

Эвд-Экахлон задает вопрос…

Из ночи в ночь комета заливала туманным сиянием небо на севере, но ничего ужасающего и необычного не происходило, поэтому бекланцы постепенно успокоились. Жрецы изрекали расплывчатые объяснения о благоволении богов и о том, что ничего дурного звезда не предвещает. Однажды паломники дождались появления верховного жреца у входа в храм, обступили его плотным кольцом, и ему пришлось снизойти до разговора с простолюдинами.

– Представьте себе, как испугались люди много тысяч лет назад, – важно начал он, – когда в небесах впервые появилась луна. Наверняка они содрогались в своем невежестве и ожидали всевозможных несчастий. И даже теперь, когда нам доступны особые приспособления и искусство точных вычислений… – он обвел рукой храмовый квартал и указал на Тамарриковые ворота, – многое остается скрытым от нашего взгляда. К примеру, мы можем предсказать фазы луны, но не знаем, чем они вызваны, хотя, как известно, луна – благое, а не дурное знамение.

– О премудрый наставник, значит звезда останется с нами навсегда? – спросил один из паломников.

– Увы, сие нам неведомо, – ответил верховный жрец. – И ответа на твой вопрос у меня нет. Однако следует помнить, что не всякое знамение предвещает перемены или несчастье.

– Значит, Серрелинда правду говорила?

– Я не слышал ее речей и ответить на твой вопрос не могу, – снисходительно улыбнулся верховный жрец. – Храмовые звездочеты проводят долгие годы, изучая всевозможные явления в небесных сферах. Против Серрелинды я ничего не имею…

– Попробуй только! – пробормотали в толпе.

– Да, она оказала городу неоценимую услугу, но роль жрецов заключается в другом. – Он широко раскинул руки и повысил голос: – Мы вознесем молитвы Крэну и Аэрте о благополучии всех честных бекланцев, и боги не обделят своими милостями нас всех.

Он резко обернулся, колыхнув складками церемониального одеяния с алой полосой на подоле, и чинно взошел по широким ступеням под своды храма.

Тем временем Майя, твердо решив выучиться читать и писать, со свитком в руках лежала в гамаке под сенью раскидистой яблони и по слогам разбирала слова. Свиток – героическую поэму о подвигах Депариота – ссудил ей Саргет. На заре цивилизации – а значит, и в Бекланской империи – было принято читать вслух. Майин звонкий, нежный голосок разносился по саду, смешиваясь с плеском озерных волн и прерывистыми трелями дамазина.

– В бла-го…сло-вен-ный… благословенный лес глухой… стрем-люсь из-му… Да что за слово такое?…из-му-чен-ной… А, измученной душой! Там, в диком су-мрач… Сумрачном, что ли?… краю о-ста-вил я любовь свою…

Майя хорошо знала сказание о Депариоте и таинственной красавице по имени Среброцвет, которая спасла ему жизнь в дремучем Синелесье и, растаяв в воздухе, исчезла навсегда.

И Майя задумчиво повторила:

В благословенный лес глухой

Стремлюсь измученной душой.

Там, в диком сумрачном краю,

Оставил я любовь свою…

Синелесьем называли древний бор в северной Катрии, далеко за пределами империи, там, где Жерген сливался с водами Тельтеарны. Майя отложила свиток и погрузилась в размышления. Можно ли тайком добраться до Катрии? Далеко ли до Жергена? Как через него незаметно перебраться? До Дарай-Палтеша – дней пять пути, а до Жергена и того больше.

«Ох, если бы вернуть ту ночь, когда Зан-Керель кинжалы мне принес… – уныло подумала Майя. – Нам так было хорошо вдвоем… там, в диком сумрачном краю…»

– Майя! Ты где? – внезапно окликнул ее мужской голос.

Она поднялась из гамака. По садовой тропинке от дома шел какой-то смутно знакомый мужчина. Майя сообразила, что говорил он на уртайский манер, и вгляделась в нежданного гостя – неужели… «Нет, не Анда-Нокомис», – разочарованно вздохнула она.

К гамаку приблизился Эвд-Экахлон.

Майя всегда считала тридцатипятилетнего наследника Урты человеком в возрасте, чтобы не сказать пожилым, вроде Кембри, Сендекара или Саргета, хотя он и водил дружбу с Эльвер-ка-Виррионом и молодыми Леопардами. Нрава он был флегматичного, держался с некоторой робостью, так что Оккула однажды презрительно обозвала его «тупым уртайским козлом», но Майя хорошо помнила проведенную с ним ночь – ох, всего-то в прошлый мелекрил, а кажется, будто давным-давно! – и неприязни к Эвд-Экахлону не испытывала, наоборот, гордилась тем, что доставила ему удовольствие.

За прошедший год наследник уртайского престола постарел; в бороде серебрилась седина, а широкие плечи будто бы поникли под невидимым грузом. Эвд-Экахлон широко улыбнулся и тепло поздоровался с Майей. Она обрадовалась его приходу и пригласила отобедать. Он тут же согласился.

За обедом разговор зашел о Вальдерре и о Майином подвиге.

– Знаешь, уртайцы за тебя горой стоят, – заявил он. – Ты нас от Карната спасла…

Майя от всей души поблагодарила его и, памятуя о смутьянах, что пытались настроить население провинции против Беклы, поспешила заговорить о другом. Эвд-Экахлон с удивлением отметил, что убийц Сенчо до сих пор не обнаружили, справился об Оккуле и огорчился, услышав от Майи, что о судьбе подруги ей ничего не известно.

– Ох, бедняжка! – удрученно вздохнул он. – Наверное, от нее сразу же избавились, а жаль. Очень уж она была заметная. Знаешь, даже я испугался, когда она Ка-Ротона одурманила. Впрочем, он сам виноват, не надо было нарываться.

После обеда Майя похвасталась подарком Рандронота; резную шкатулку она очень любила и не упускала случая ее показать, хотя и не объясняла, откуда взялась безделушка. Эвд-Экахлон повертел вещицу в руках и пробормотал что-то невразумительное, – похоже, искусная работа неизвестного мастера оставила его равнодушным. Майя, напротив, хоть и выросла в нищете, тонко чувствовала прекрасное, – например, когда она впервые увидела выступление Флелы на празднестве дождей в особняке маршала, то сразу оценила искусство танцовщиц.

– Мой отец очень болен, – неожиданно заявил Эвд-Экахлон, не выпуская шкатулки из рук.

– Верховный барон? Ой, жалость-то какая! А лекари что говорят?

– Старый он уже, – сказал уртаец и закрыл крошечные дверцы на крючок. – Недолго ему осталось. Ну, в Урте об этом все знают.

– Ах, вы же его так любите – и вы, и Байуб-Оталь! А вы еще и наследник… Трудно вам, да? – участливо спросила Майя и внезапно добавила: – А зачем вы в Беклу приехали? Вас отец послал с Кембри встретиться?

– Да, и ради этого тоже. – Эвд-Экахлон поставил шкатулку на столик и уселся в кресло. – Уртой править непросто…

– Может, вам другую провинцию подыскать? – улыбнулась Майя.

Он недоуменно наморщил лоб и сосредоточенно уставился на нее, будто всерьез задумавшись о предложении.

– Ой, да я пошутила, – торопливо заметила Майя, вспомнив, что уртайский наследник живостью ума не отличается. – Нет, правда, я вам очень сочувствую. Тяжелое дело – провинцией управлять. Вот я бы ни за что за это не взялась…

– Правда? – озабоченно осведомился Эвд-Экахлон.

– Ну конечно! – воскликнула Майя. – Да мне и не предложат, так что беспокоиться не о чем. Ох, а скажите, Анда-Нокомиса… то есть Байуб-Оталя выпустят? Вы из-за него ко мне пришли? Может, я чем помогу? Ну, если отец ваш при смерти и…

– Отчасти из-за этого… – начал уртаец и замялся. – Да, я приехал к Кембри. В Урте смута зреет, Леопардами недовольны, так что на поддержку моих соотечественников большой надежды нет. А все из-за того, что Кембри с Форнидой Субу под власть Карната отдали. Мой сводный брат попытался ее вернуть, а в обмен обещал помочь Карнату захватить Беклу…

«Да знаю я все это!» – досадливо подумала Майя.

– И если бы не ты, так бы оно и вышло, – продолжил Эвд-Экахлон. – А что с Уртой стало бы, неизвестно.

Огма приковыляла в обеденный зал убрать со стола, а Майя с уртайским наследником вышли в сад и неспешно направились к озеру.

– Уртайцы, как и все в империи, хотят жить в мире и согласии, – сказал Эвд-Экахлон. – Понимаешь, Субу Карнату лет восемь назад отдали, судьба ее жителей моих соплеменников не волнует, им бы стада пасти да поля пахать. Вот только отцу горько думать, что сын его любимый в плену томится. Байуб-Оталя в крепости Дарай-Палтеш держат. Я Кембри давно прошу пленников выпустить, ради отца, а он боится, что Урта на сторону Карната переметнется, перестанет бекланцев поддерживать.

– Вы хотите, чтобы я Кембри уговорила?

– Нет, что ты, Майя, я не за этим пришел. – Эвд-Экахлон смущенно потупился. – Знаешь, уртайцы тебя обожают.

– Ой, правда? А почему? Я же думала, что раз из-за меня Байуб-Оталя в плен взяли…

– Ты же кровопролитие остановила, не позволила Карнату Урту захватить! – пылко возразил он. – Помнишь, сама говорила, что именно ради этого Вальдерру переплыла?

– Верно, говорила. И на Анда-Нокомиса зла не держу. Ах, хоть бы его отпустили поскорее! Пора уже обо всем забыть, дело прошлое.

У берега Майя подошла к той самой мраморной скамье, где недавно сидела с Секроном, посланником Рандронота.

– Понимаешь, я никогда не был женат, – задумчиво произнес Эвд-Экахлон, глядя на озеро. – Мне Форниду в жены прочили… Ну, давно это было, тогда еще Леопарды к власти не пришли. Я очень ее любил, представляешь? Кефиальтар, отец ее, мечтал, что мы с ней поженимся, да только она этого не хотела, сбежала в отцовской барке за семьдесят лиг по Жергену, в Квизо. Ты, наверное, слыхала…

– Ах да, конечно. Меня тогда еще на свете не было. Ой, по-моему, вам очень повезло, что вы Форниду в жены не взяли. Брр, подумать страшно!

– Твоя правда, – усмехнулся он. – Ох, она меня на посмешище выставила, и с тех пор жениться мне расхотелось. Отца это очень огорчает – я ведь наследник, мне жена нужна.

Майя сочувственно кивнула, размышляя, как бы побыстрее отделаться от гостя – она обещала Мильвасене прийти на ужин. «Ах, только бы он приставать не начал, – подумала она. – Вспомнит еще, как я его просила в Беклу поскорее возвращаться, будто меня кто за язык тянул! Надо бы пригласить его на обед послезавтра, а сейчас распрощаться, и дело с концом».

– Увы, правитель из меня не самый лучший, не умею я народ вдохновлять, – продолжал тем временем Эвд-Экахлон. – Меня, конечно, уважают, но не так, как Карната или Байуб-Оталя. А вот если мы с тобой договоримся и ты…

– Ой, простите, я отвлеклась! – воскликнула Майя, прервав размышления. – Что вы сказали?

Он повернулся к ней и взял ее за руку:

– Отец мой будет счастлив. Все знают, что у тебя в Бекле много врагов. В Урте я тебя защищу. Вдобавок бекланцы поймут, что на нас можно положиться.

– Вы о чем? – ошарашенно спросила Майя.

– Кембри я уже все объяснил. К тому же он согласен освободить Байуб-Оталя и считает, что наш союз послужит упрочению связей между Уртой и Беклой. Ты станешь…

– Вы меня замуж зовете, что ли?! – ахнула Майя.

– Да, – важно кивнул Эвд-Экахлон. – Я прошу тебя стать моей женой, ради моих соотечественников. Отец мой выбор одобрил, поэтому я в Беклу и приехал.

Майя, застонав, сползла с мраморной скамьи на траву и закрыла лицо ладонями.

– О боги!

– В чем дело? – ласково спросил он. – Прости, я не умею изъясняться красиво, как Эльвер-ка-Виррион. Я хельдрил, привык жить по старинке, не знаю, как у вас в Бекле принято…

– Нет, дело не в этом, – пролепетала Майя. – Ох, ну как вам объяснить? Я же невольницей у Сенчо была, все знают…

– Ну, это все в прошлом. Теперь ты – знаменитая красавица, народная героиня Майя Серрелинда! Тебе страшно? Не бойся, в Урте тебя обожают. Знаешь, на пути в Беклу я встретился с одним из зажиточных землевладельцев, у него имение на юго-западе провинции. Его дочка, Гехта, с тобой познакомилась, когда ты с Байуб-Оталем в Субу сбежала. Так вот, он мне сказал, что ты их спасла, потому что, если бы терекенальтское войско через их имение прошло, им бы не поздоровилось. Он ради тебя на все готов…

Майя, не помня себя, встала.

– Простите, мой повелитель, – еле слышно промолвила она. – Мне нужно подумать…

– Да о чем тут думать? Станешь женой верховного барона Урты…

– Ах, мой повелитель, это слишком высокая честь… Я недостойна… Понимаете…

– По-твоему, я слишком стар?

– Что вы такое говорите, мой повелитель! Вы же наследник уртайского престола…

– Да, верно. Майя, с твоей помощью все переменится! Боги тебе благоволят…

Она поспешно собралась с мыслями – разговор надо было прекращать, и поскорее, иначе Эвд-Экахлон еще долго не остановится.

– Мой повелитель, ваше предложение так неожиданно… Мне надо побыть одной, все обдумать, понимаете?

– И что же мне сказать Кембри?

– Кембри?! – разгневанно воскликнула она, утратив самообладание. – При чем тут Кембри? Это же вы меня замуж зовете, а не он!

– Да-да, конечно, – добродушно закивал Эвд-Экахлон. – Так когда же мы снова увидимся?

– Я дам вам знать. Где вы остановились? Там же, у башни Сирот?

– Нет, но сегодня утром я туда заглянул. Помнишь, какой чудесный день мы там с тобой провели?

Майя кивнула.

– Маршал любезно пригласил меня пожить у него в особняке, – пояснил Эвд-Экахлон.

– А, понятно, – вздохнула она и расцеловала его в обе щеки. – До свидания. Я дам вам знать.

Наследник уртайского престола церемонно поднес ладонь ко лбу. Майя изумленно уставилась на него, а он повернулся и зашагал к дому.

Майя встревоженно заметалась по лужайке.

75

…И получает ответ

Сон не шел. Тишина, вязкая и тягучая, как варенье, обволокла Майю. Ярко светила луна; вдалеке, на Павлиньей стене, глухо перекрикивались караульные. В темном небе захлопали лебяжьи крылья, где-то на озере крякала утка. «Что делать? – удрученно размышляла Майя. – Как же теперь быть?»

За ужином она ничего не рассказала Мильвасене: подруга ей и посочувствует, и сохранит все в тайне, но наверняка даст очевидный совет – забыть о Зан-Кереле и выйти замуж за Эвд-Экахлона. То же самое посоветовала бы и Оккула. Майя невольно поежилась, представив восторженные восклицания подруги: «Банзи, замуж за верховного барона Урты? С ума сойти!» Да уж, трудно вообразить, что шестнадцатилетняя простушка из тонильданской глуши станет женой уртайского правителя. Вдобавок жениться Эвд-Экахлон собрался вовсе не из-за ее красоты… Майя вспомнила, как жаловалась Зан-Керелю, что в ней ничего, кроме красоты, не замечают, а он шутливо спросил: «Тебе бы понравилось, если бы я твоей красотой не восхищался?» Какая была чудесная ночь тогда, в Мельвда-Райне… По щекам Майи покатились слезы. О Зан-Керель, храбрый, честный, обожаемый, источник бесконечной радости! Вот она, настоящая любовь! Верно говорила старая Дригга, настоящую любовь узнают сразу, она ударяет, как молния. Как же быть?! О Леспа, что же делать?

Да, Кембри ловко все устроил, он хорошо знает, как властью пользоваться. Надо признать, что к Майе он отнесся по-доброму – и об опасности предупредил, и Эвд-Экахлона на мысль о женитьбе навел. Сам уртаец никогда бы до такого не додумался… Для Кембри это очень выгодно, с какой стороны ни посмотри; вдобавок, по его замыслу, Майе должно польстить, что ее сочли достойной парой для верховного барона, а бедняге Эвд-Экахлону обзавидуются все в империи. Более того, таким образом Кембри избавится от Серрелинды, главной соперницы Мильвасены в борьбе за престол благой владычицы, а для Леопардов женитьба Эвд-Экахлона на Майе укрепит союз между Уртой и Беклой и даже, возможно, приведет впоследствии к воссоединению Урты с Субой – мало ли, вдруг Карнат погибнет в сражении, терекенальтцы ослабеют и тогда… Жители Кендрон-Урты не забыли Нокомису, а Кембри, хотя и не знал о родственных связях Майи с Байуб-Оталем, был прекрасно осведомлен о невероятном сходстве юной тонильданки с легендарной субанской танцовщицей. К слову сказать, родственные связи в данном случае свадьбе не помеха; Эвд-Экахлон – всего лишь сводный брат Байуб-Оталя, они от разных матерей, а Майина мать – сестра Нокомисы… В общем, такое родство еще больше обрадовало бы уртайцев.

Если же Майя откажется от предложения уртайского наследника, то Кембри и весь совет Леопардов решат, что, несмотря на предупреждения и угрозы, она намерена стать благой владычицей и полностью полагается на поддержку народа. Увы, убедить их, что она к этому не стремится, Майя не могла.

И вот теперь, пока лунные лучи бесшумно скользили по каменным плитам пола, она беспокойно ворочалась на мягкой постели. Сердце терзали смутные сомнения: нет, не в любви Зан-Кереля, а в том, удастся ли ее сохранить. Страх смерти – не умозрительное понятие, а нечто физически ощутимое, осязаемое – искажает наше восприятие; перед лицом этого страха все то, что прежде казалось невыносимым, становится приемлемым, а то, что раньше раздражало, теперь странным образом привлекает. Майя ясно представляла, что с ней случится, если она откажется выйти замуж за Эвд-Экахлона.

Ах, если бы хоть что-то узнать о Зан-Кереле! Где он? Жив ли? Если бы она знала, жив ли он, то и ответ появился бы сам собой. Неизвестность угнетала.

– Ну и как? – Страх смерти пристроился на корточках в тени подоконника, длинными руками обхватил костлявые колени. – Сколько времени ты с этим катрийским мальчишкой провела? Два, три часа? Майя, я не желаю тебе зла. Пойми, нет смысла отказываться от завидной участи жены верховного барона Урты ради смехотворной, бесплодной надежды, что ты сможешь отыскать чужеземца, с которым едва знакома. Может, его и в живых давно нет. Я думал, ты умнее. Увы, не в моих силах тебя защитить…

– Да не лежит у меня душа за уртайского барона замуж идти! – взмолилась Майя, обращаясь к жуткому призраку. – И Урта мне ни к чему! И зачем мне муж, который красоты не замечает? Он же о любви ни словечка не сказал! Мол, договоримся… Наш союз… Не нужен мне такой союз! И какая разница, три часа или три дня? А мой возлюбленный Зан-Керель… Я его нисколечко не забыла, каждую черточку его помню, и голос его, и ласки. Мы с ним друг друга понимали. И я знаю, каково с ним жить: с ним мне не придется все время притворяться…

– А вдруг Форнида вернется? – продолжил Страх смерти и уселся поудобнее, сухо щелкнув костями. – Ты о ней не забыла? Ну, допустим, Кембри расчувствуется и тебя пощадит, а вот Форнида… Ух, как она обрадуется, когда услышит, что ты Эвд-Экахлону отказала и решила ее место занять! Да-да, именно это она и подумает. Не хочется тебя лишний раз пугать среди ночи, но я же для твоей пользы стараюсь. Помнишь виселицы у дороги? А помнишь, как Форнида из храма вернулась – руки по локоть в крови? А тебя защитить некому. Комета кометой, но погляди: сегодня она потускнела, а завтра и вовсе пропадет…

– Ой, да хватит уже! – беззвучно воскликнула Майя. – Ладно, ладно, я согласна! Я им завтра так и скажу. Ах, возлюбленный мой Зан-Керель! Как бы мне узнать, где ты! Ах, если бы ты меня спас… Но мне смерть грозит, а ради одних воспоминаний я умирать не желаю.

Впрочем, даже страх не мешал Майе осознать всю важность принимаемого решения. Страх вынудил ее понять, что она готова любой ценой отыскать Зан-Кереля, – но только в том случае, если это практически исполнимо. Умирать ради бесплодных надежд она не желала. Да, ей придется отступить, отказаться от любимого, смириться с жестокой необходимостью. Она словно бы спускалась с блистающих, залитых сиянием высот в сумеречный, безрадостный мир, который ей претил, но иного выхода не было. Долгие месяцы, с той самой незабываемой ночи в Мельвда-Райне, Майя жила надеждой, а теперь пришло время от нее отказаться.

Горькая утрата была невосполнима. Будь Майя посмышленее и лет на пять старше, ей бы польстила возможность стать знатной уртайской госпожой, способной мудрым советом влиять на покладистого мужа, однако ей, шестнадцатилетней наивной простушке, подобные устремления были неведомы.

Заснула она только на рассвете, когда под кровлей уже щебетали скворцы; Майе приснился бурный поток, караульные и Сендекар – но смысла сна она так и не постигла. Ее мучила совесть; Майя сгорала от стыда, совершенно не догадываясь, что это делает ей честь.

Верный Бреро, чувствуя неладное, торопливо поднялся на веранду. У Майи было три способа передать свой ответ. (Она удрученно припомнила, что в империи знатных особ не казнили, а предлагали им наложить на себя руки с помощью веревки, клинка или яда.) Итак, либо она отправит к Эвд-Экахлону посыльного с письменным уведомлением о своем согласии, либо сама пойдет в маршальский особняк и сообщит о своем решении, либо пригласит уртайца в гости и даст ему ответ за трапезой. Писать Майя пока не научилась, приглашать писчего в данном случае не следовало, встречаться с Кембри ей не хотелось, поэтому она, решив позвать Эвд-Экахлона на обед, велела Огме пойти на рынок. Майя чувствовала себя как преступник перед казнью – ей хотелось оттянуть неизбежное. Бреро молча стоял перед ней. Она, уставившись под ноги, побарабанила пальцами по колену.

– Бреро, мне нужно… – начала она и осеклась.

– Да, сайет?

«Стоит заговорить – и юности конец придет, – мрачно подумала Майя. – Прошлое как ножом отрежет». Увы, откладывать было нельзя. Разумеется, Кембри, узнав о ее согласии, тут же объявит по всей империи о предстоящей свадьбе Эвд-Экахлона и Серрелинды.

Майя отвернулась. Губы у нее дрожали, в глазах помутилось. Бреро взял ее за руку и подвел к скамье.

– Тяжелые времена настали, – вздохнул он.

Она недоуменно поглядела на озабоченное лицо Бреро, не понимая, что он имеет в виду.

– Ох, сайет, по слухам, Сантиль-ке-Эркетлис наголову разбил Эльвер-ка-Вирриона где-то в Йельде. Так что бекланское войско отступает в Лапан. Не знаете, правду говорят?

– Не знаю, – равнодушно ответила Майя. – Но если что услышу, обязательно тебе скажу.

– Сайет, простите, что не в свое дело вмешиваюсь, но позвольте вас предупредить. Мы с приятелями давно уже беды ждем, и сейчас, похоже, она на пороге. Мы всякое слышим, не только то, что глашатаи говорят. Наши раненые товарищи из Халькона возвращаются, многое рассказывают. Вот я и хотел попросить, чтобы вы за меня словечко замолвили, позволили мне при вас остаться. Нет, храбрости мне хватает, но я войны навидался по самое не могу…

– Не тревожься, Бреро, я тебя никуда не отпущу, – печально улыбнулась Майя. – А сейчас сходи в маршальский особняк, спроси там господина Эвд-Экахлона и передай ему, что к полудню я жду его на обед.

У ворот появилась Огма с корзинкой в руках.

– Ну что же ты так долго?! – упрекнула служанку Майя. – Да, конечно, ты самое лучшее выбирала – вон и брильоны чудесные, и форель, – но к нам сегодня господин Эвд-Экахлон в гости придет, а кормить-то его и нечем! Становись к плите, не мешкай!

– Так я бы быстрее обернулась, – обиженно проворчала Огма, – только всю дорогу ко мне приставали с расспросами да с просьбами, еле отделалась. Бедной рабыне ждать помощи неоткуда, сами знаете, госпожа Майя… – заныла она. – Нас в золоченых екжах по городу не возят…

– Ш-ш-ш, успокойся, все обошлось, – торопливо сказала Майя, с трудом сдерживая раздражение. – Кто к тебе приставал? Ты только скажи, и я велю злодея наказать. Ты объяснила, кто ты такая и у кого в услужении?

– А чего объяснять, когда он и так знает! Потому он ко мне и прицепился как клещ, караульные у Павлиньих ворот еле отогнали.

«Этого еще не хватало! – подумала Майя. – И кто бы это мог быть? Посыльный от Рандронота? Какой-нибудь олух из захолустья решил к Серрелинде заявиться? Ох, хоть бы поскорее все закончилось!»

– И откуда он знает, что ты у меня в услужении?

– Как же ему не знать? Поэтому он и не отставал, все просил, чтобы я его в верхний город провела, говорил, мол, у него к Серрелинде срочное дело. Ну я ему и ответила, что у Серрелинды сегодня важный обед и никаких других дел нет, а клейменого в верхний город водить я не собираюсь, вот еще, выдумал! Я хотела вам про него сказать, госпожа Майя, вы же мне говорили, чтобы про такое…

– Клейменый? – ахнула Майя.

– Ну да, как его… Сендиль! Он…

– Он вернулся?!

– Вернулся или нет, мне неведомо, но вот как на духу, Сендиль это был…

– Огма, отнеси корзинку на кухню и возвращайся ко мне. Я сейчас записку караульным напишу, а ты вернешься в нижний город, найдешь Сендиля и приведешь его сюда. Немедленно! Ясно тебе? Нет, некогда мне с тобой пререкаться, делай что велено.

Схватив кисть и чернила, Майя неуверенной рукой вывела на листе пергамента: «Я, Майя Серрелинда, прашу прапустить ко мне Сендиля из Дарая…»

Сендиль с Майей сидели на крыше.

– Ох, почему ты так быстро вернулся?! Ты, верно, до Урты и не дошел…

– Я только в Дарае был.

Пока разобиженная Огма по велению хозяйки искала Сендиля, Бреро вернулся из маршальского особняка с посланием от Эвд-Экахлона: наследник уртайского престола обещал прийти, но заранее просил извинить его за опоздание – совет Леопардов во дворце Баронов мог затянуться.

В ожидании гостя Майя увела Сендиля на крышу – единственное место в доме, где им никто не мешал. Вдобавок Огме строго наказали никого не впускать, под предлогом, что хозяйка ненадолго отлучилась.

– И что? Неужто ты так ничего и не узнал?! – огорченно воскликнула Майя. – Я же тебе столько денег дала!

– Да мне и ходить никуда не пришлось, – хмуро ответил он. – Я все в Дарае выяснил.

– Ох, значит, Зан-Керель погиб? – встревожилась Майя. – Ты это точно знаешь?

– Не погиб он, его в плен взяли и в крепость заточили. Там всех пленников держат – терекенальтцев, катрийцев, субанцев, ну, тех, кого под Раллуром разгромили. И Байуб-Оталь тоже там. Зан-Керель твой отважно сражался, пока не оскользнулся. Тут его и повязали, а как заметили офицерские нашивки, так и решили, что за него можно хороший выкуп получить.

– И как ты все это разузнал?

– Объяснил матушке, зачем в Дарай пришел… Кстати, за деньги она тебе очень благодарна. Так вот, она мне сказала, что катрийских пленников в крепости держат, вот я и придумал со стражниками поговорить, прежде чем в Урту отправляться. Мне повезло, я встретился с сыном Дераккона. Он парень порядочный, добросердечный, хотя в армии ему, конечно, не место – робкий очень. Ну, объяснил я ему, что мы с Зан-Керелем друзья сыздетства, он мне и посочувствовал.

– Значит, как все успокоится, их выпустят? А если я сыну Дераккона письмо напишу и предложу выкуп?

– От этого толку не будет, – проворчал Сендиль.

– А почему?

– Плохие у меня вести, Майя, – вздохнул он и взял ее за руку. – Форнида в Дарае.

– Ну и что?

– А то, что в Палтеше ее слово – закон. Без ее повеления никто и пальцем не шевельнет. Вдобавок поговаривают, что начальник крепости, Хан-Глат, любовником ее стал.

– Любовником?

– Ну, точно этого никто не знает, но Хан-Глат – единственный, кто против Кембри не побоится выступить. На это Форнида и рассчитывала. Теперь на ее стороне все палтешцы и гарнизон крепости, так что пленников она никуда не отпустит. А еще говорят, что она с белишбанскими беглыми рабами договаривается.

Майя недоуменно помотала головой.

– Ты же лучше меня знаешь, на что Форнида способна, – напомнил Сендиль. – По-моему, она ни перед чем не остановится, а хитрости и жестокости у нее на сотню человек хватит. Может, она хочет Кембри с Деракконом запугать, чтобы они позволили ей благой владычицей остаться. А если не выйдет из этого ничего, то она Карнату пообещает и Палтеш, и всю империю, а потом с его войском на Беклу двинется.

– Да что ты заладил? Подумаешь, Палтеш, империя! – воскликнула Майя. – Пленники тут при чем?!

– Так ведь в них все и дело! Там и Байуб-Оталь, и катрийцы, и терекенальтцы – человек семьдесят, не меньше. Среди них – приближенные Карната. Форнида своей выгоды не упустит, она ему и пленников предложит, и себя, и Палтеш…

– Наплевать мне на Форниду, и на Хан-Глата, и на всех прочих! – вскричала Майя, подбегая к перилам и глядя на нижний город. – Раз Зан-Керель жив, я его освобожу, чего бы это мне ни стоило!

– Майя, выходи за меня замуж… – Сендиль встал и подошел к ней. – Я тебя давно люблю, с того самого дня, как в храме тебя встретил. Прошу тебя, подумай. Мы с тобой оба люди простые, сбежим в Халькон, там нас не тронут. Может, поначалу трудно будет, но я все сделаю, чтобы…

Она торопливо приложила ладонь к его губам:

– Прости, Сендиль. Ты очень хороший, но сердце мое другому отдано, так уж боги велели. И потом, Неннонира тебя очень любит. Ох, погляди, Эвд-Экахлон пришел… Нет, не высовывайся, он же тебя заметит! Так вот, за него я замуж тоже не пойду. Ты посиди пока здесь, Огма тебя тихонько из дома выведет. – Она обняла его и крепко поцеловала. – Спасибо тебе, я твоей помощи никогда не забуду. Теперь я знаю, что делать. Вот, держи… – Она протянула ему деревянную шкатулку.

– А это что? – огорченно спросил он.

– Две тысячи мельдов, за работу, – напомнила Майя.

Эвд-Экахлон улыбнулся Майе и тепло пожал ей руки, но держался рассеянно и отстраненно, даже не похвалил ее наряд – в общем, мало походил на человека, с трепетом ожидающего ответа возлюбленной на предложение руки и сердца. Майя, хотя и понимала, что ничем его не порадует, с трудом сдержала раздражение. «Мог бы и поволноваться ради приличия, – с досадой подумала она. – Сендиль вон чуть не расплакался, бедолага, а от этого слез не дождешься».

Наследник уртайского престола торопливо осушил предложенный ему кубок. Майя с шутливой укоризной покачала головой и потянулась к кувшину.

– А джебба у тебя найдется? – спросил Эвд-Экахлон.

– Да, конечно, – удивленно сказала Майя. – Сейчас Огма принесет.

Он залпом выпил джеббы, перевел дух и уселся в кресло.

– Тяжелый день выдался? – спросила Майя.

– Ох, хуже не придумаешь, – признался Эвд-Экахлон. – Только никому не говори, ладно?

– Что, дурные вести? – небрежно осведомилась она.

Он пристыженно отвел взгляд и бросил горсть орехов утке, которая забрела в сад с берега.

– Скажи, вы с Эльвер-ка-Виррионом дружны? – наконец спросил он.

– Он меня всегда привечал, так что, считай, дружны, – пожала плечами Майя.

– А если бы его трусом назвали, что бы ты сказала?

– Ох, мне оно без разницы. Мужчины всегда храбростью друг перед другом похваляются, про смелость и отвагу в бою говорят… Эльвер в обхождении приятен, и сердце у него доброе, а все остальное меня не волнует. При чем тут трусость?

– Видишь ли, похоже, он себя позором покрыл… Увы, волноваться есть о чем.

Майе захотелось его стукнуть, да побольнее.

– Мой повелитель, ежели вам больше говорить не о чем, то не тяните, рассказывайте, в чем дело.

– В Йельде совсем плохи дела, – продолжил Эвд-Экахлон, не замечая ее раздражения. – Все так худо, что говорить об этом запретили. Эльвер-ка-Виррион решил отступить из Халькона в Икет-Йельдашей, за провиантом и снаряжением. Они с Кембри думали, что Эркетлис останется в Хальконе, да только… – Он тяжело вздохнул и умолк.

– Что? – вежливо спросила Майя, совершенно не понимая, зачем он ей это рассказывает.

– А то, что Сантиль-ке-Эркетлис проявил себя искусным военачальником, – объяснил уртайский наследник. – Его войска за два дня по глухомани прошли двадцать лиг и перекрыли Теттит-Икетский тракт, так что Эльвер-ка-Вирриону пришлось вступить с ними в битву.

– Так Эльвер же этого с самого начала хотел!

– Он-то хотел, да только солдаты его боевой дух в лесах подрастеряли, и Сантиль-ке-Эркетлис Эльвера наголову разгромил. А Гел-Этлин, командир, который эти вести принес, говорит, что поражение Эльвер потерпел из-за собственной трусости. Гел-Этлин от возмущения всю правду сегодня на совете доложил, даже Кембри не побоялся.

– Ну и что он там рассказал?

– Оказывается, Эльвер-ка-Виррион – никудышный военачальник, а вдобавок дал приказ отступать, хотя его командиры рвались в бой. Гел-Этлин поклялся, что рассказал чистую правду, а потом заявил, что скрывать такой позор не намерен, даже если за это его на Караванном рынке казнят.

– Ну и что Кембри? – ошеломленно спросила Майя.

– А ничего. Выслушал все невозмутимо, будто ему о состоянии дорог докладывали, и велел Рандроноту лапанские полки на помощь Эльверу отправить. Похоже, недолго Эльверу командовать осталось: еще немного – и его солдаты взбунтуются.

– А Рандроноту-то какое дело?

– Понимаешь, после проигранного сражения Эльвер-ка-Виррион решил не в Теттит идти, а в Беклу вернуться, поэтому его войско сейчас через восточный Лапан движется. А Сантиль-ке-Эркетлис объявил во всеуслышание, от Икета до Хёрла, что собирается двинуть свою армию на Беклу и свергнуть проклятых рабовладельцев – это он Леопардов так называет.

Огма вышла в сад, сказала, что обед подан, и Майя с Эвд-Экахлоном направились к дому.

– В общем, вся империя против Леопардов взбунтовалась, – продолжил Эвд-Экахлон за столом. – Из Халькона Эркетлис грозит, в Белишбе рабы мятеж затевают, Форнида Палтеш захватила, а в западной Урте Ленкрит смуту разводит. – Он ловко разделал ножом форель и скинул рыбьи кости на блюдо, подставленное Огмой. – Между нами говоря, похоже, Дераккон с Кембри долго у власти не продержатся. Владыки провинций в эти свары вмешиваться не хотят, выжидают, чья возьмет. Если Эркетлиса не усмирят, то… – Он пожал плечами.

«А может, оно и к лучшему, – подумала Майя. – Если это – то самое бесчинство, которого тысячу лет не видели, то, может, я под шумок в Дарай проберусь, приду в крепость, встречусь с сыном Дераккона… Сердце у него доброе, разжалобить его легко… Ах, если бы Оккула со мной была, она б знала, что делать. Вдобавок в Дарае Форнида, вот Оккуле и случай будет с ней расправиться. Хотя если положиться на помощь Оккулы, то придется и мне ввязаться в ее опасную затею, но ради Зан-Кереля я даже на это согласна».

Майя, погрузившись в размышления, не услышала вопроса Эвд-Экахлона.

– …как ты думаешь? – спросил уртаец.

– Ох, простите, мой повелитель, я прослушала. Не гневайтесь, прошу вас. Меня ваши известия очень встревожили.

К невыразимому раздражению Майи, Эвд-Экахлон не стал ее ни успокаивать, ни заверять, что ее волнения напрасны, хотя на его месте любой другой поступил бы именно так.

– Все зависит от того, получит ли Кембри помощь из провинций, – невозмутимо продолжал уртаец. – Он созвал в Беклу всех правителей, чтобы они снова подтвердили свою верность Леопардам и Дераккону, и потребовал собирать войска. Вот я и спрашиваю, можно ли на Тонильду рассчитывать? Ты же оттуда родом, должна знать.

– Мой повелитель, я в этом ничего не понимаю.

– От Палтеша помощи не дождешься, там теперь Форнида заправляет. Бель-ка-Тразет уже на пути из Ортельги, а еще говорят, из Субы кто-то прийти собрался.

– Из Субы? Как это? Суба же под властью Карната! Неужели он отправил посланника в Беклу на переговоры?

– Ну, об этом мне известно не больше твоего, – ответил Эвд-Экахлон.

Огма сменила тарелки на столе и внесла запеченный окорок и блюдо с брильонами и луком-шалотом в пряном соусе.

– Кембри сказал, что субанский посланник – человек не знатного рода и не правитель, а какой-то знахарь. Его в Субе все уважают, поэтому, когда он собрался в Беклу к Дераккону, Карнат не стал противиться.

– Знахарь? – ошарашенно переспросила Майя. – А как его зовут?

– Так сразу не припомню… А, Нассенда! Говорят, субанцы… А в чем дело? Ты с ним знакома?

– Да! – обрадованно воскликнула Майя и осеклась. – Ну, тогда, в Субе, я заболела, а он меня вылечил.

– И что, он и впрямь такой замечательный и необыкновенный?

– Он удивительный! Ах, вот бы снова с ним повидаться!

– Что ж, это нетрудно. Как только объявят о нашей свадьбе, мы устроим пиршество, потому что с тобой захотят встретиться владыки всех провинций и прочие важные особы. Надо предупредить Кембри…

– Погодите, – вздохнула Майя. – Огма, оставь нас одних и дверь поплотнее прикрой. Так что вы сказали, мой повелитель?

– Что надо предупредить Кембри…

– Нет, до этого.

– Как только объявят о нашей свадьбе…

– Прошу прощения, мой повелитель, но этого не случится. Вы на мое согласие рассчитывали, а зря. Хоть вы и оказали мне великую честь, я не могу принять ваше предложение.

– Что? – изумленно протянул Эвд-Экахлон.

– Мой повелитель, я не выйду за вас замуж.

– Ты шутишь? Ты отвергаешь меня, наследника уртайского престола?!

– Мой повелитель, прошу вас, не настаивайте. И не спрашивайте меня почему. Я все обдумала, но вашей женой стать не смогу.

– Майя… Гм, милая Майя! Ты невероятно красива и храбрости тебе не занимать, но ты слишком молода и наивна, тебе жизненного опыта не хватает. Может быть, тебе стоит с кем-то посоветоваться?

– Простите, мой повелитель, но я не желаю ни с кем это обсуждать.

– Да-да, разумеется. Однако же ты не осознаешь всей выгоды моего предложения.

– Мой повелитель, мне оно ни к чему. Ой, у вас окорок простынет. Вы попробуйте, очень вкусно… Не выбрасывать же!

– Речь не об окороке, а о твоем будущем. Не хочу тебя пугать, но ты совершаешь роковую ошибку…

– От испуга замуж не выходят, мой повелитель.

– Ну что ты, я совсем не это имел в виду! Ты еще совсем ребенок, всех тонкостей не понимаешь. Наша свадьба очень важна для нас обоих. И вообще, в Бекле принято заключать браки по велению родителей, поэтому…

– Я сирота, мой повелитель, поэтому вольна поступать как вздумается.

– Что ж, Кембри тебе прикажет выйти за меня замуж.

– От этого счастья не прибавится ни мне, ни вам, мой повелитель, – ответила Майя, глядя ему в глаза.

Он рассеянно повертел в руках столовые ножи. Майя встала из-за стола, подала сыр и фрукты и принесла из кухни поднос со сладостями, которыми обычно оканчивалась трапеза.

– Ответь мне честно, ты намерена стать благой владычицей? – спросил Эвд-Экахлон.

– Нет, мой повелитель, – твердо заявила она.

– Послушай, если ты не уедешь из города, народ все равно тебя благой владычицей изберет, хочешь ты этого или нет. Об этом ты подумала?

– Мой повелитель, вы мне уже сказали, что я молода и наивна и что жизненного опыта мне не хватает. Я бы вам ответила как полагается, но так уж и быть, из уважения сдержусь. Да, я об этом думала, и не ваше дело, что я решила. Обещаю вам одно – благой владычицей я ни за что не стану.

– Но ты же лишаешь себя будущего! Я о твоем благополучии беспокоюсь…

Майе надоели бестактные и грубые замечания человека, который годился ей в отцы, однако она не смела дерзить, а умоляюще сжала руки и воскликнула:

– Прошу вас, мой повелитель, прекратите! Мне дурно…

– Что ж, если ты так решила… Пойми, времена настали неспокойные. Ты не представляешь, что тебе грозит, если ты… Я думал, тебе по нраву придется со мной управлять Уртой – тебя бы все обожали, мы бы жили в мире и согласии. Я предложил тебе, девушке из народа, вознестись на вершину власти, а ты отказываешься! Нет, не понимаю я тебя… – Он вздохнул. – А теперь меня опять засмеют!

– Кто вас засмеет, мой повелитель?

– Кембри со своими Леопардами…

– Ах, значит, это Кембри все придумал?

– Ну, он мне намекнул, что ты для меня подходящая невеста, и я с ним согласился – ведь это всем выгодно…

– Понятно… Что ж, простите, но у меня, наивной юной дурочки, есть для вас, мой многомудрый повелитель, один полезный совет – когда вы в следующий раз решите жениться, выбирайте невесту самостоятельно. А когда придете делать предложение, не забудьте сказать ей о своей пылкой любви.

– Не понимаю, отчего ты так сердишься…

– Вы слишком многого не понимаете, мой повелитель.

– Майя, не гневи меня! – воскликнул он и резко поднялся с кресла.

– Я прогневила вас? О Леспа и Шаккарн! Да что вы, мой повелитель! Просто у меня голова разболелась, пойду-ка я прилягу. Прошу вас, не прерывайте трапезу.

76

Советы Нассенды

Летом в покоях верхнего этажа дворца Баронов рядом с Брамбовой башней – в тех самых покоях, где Кембри и Сенчо убеждали Дераккона в необходимости убийства Энка-Мардета, – было душно, однако именно там вот уже полчаса сидели десять человек. Город накрыла тяжелая пелена зноя. Дераккон, в церемониальном одеянии верховного правителя, обливался пóтом и сидел, прикрыв ладонью левый глаз – веко нервно подергивалось. Маршал только что закончил свою речь и торопливо записывал что-то угольком на доске.

Владык провинций и посланников рассадили не по ранжиру, а где придется. Правители Кебина, Тонильды и Белишбы сидели на ложе, где некогда возлежал Сенчо. Бель-ка-Тразет, обхватив руками колени, замер на подоконнике («Словно злой дух в ожидании жертвы», – подумал Дераккон). Гел-Этлин в мундире бекланского полка расположился за столом рядом с Доннередом, саркидским посланником (владыка Саркида, как и владыка Урты, наследовал престол независимо от желаний бекланских властей). Эвд-Экахлон с озабоченным видом стоял у входа. Разумеется, ни в Палтеш, ни в Йельду, где власть захватил Сантиль-ке-Эркетлис, Кембри приглашений не посылал, а вот посланник из Гельта на встречу не явился, хотя его и ждали.

Все присутствующие время от времени обращали взоры к десятому приглашенному – морщинистому старцу с живыми, глубоко запавшими глазами, выдубленной солнцем и ветром кожей и копной седых волос. Нассенда, прославленный субанский целитель, невысокий и коренастый, казался Дераккону каким-то подземным духом, но, в отличие от Бель-ка-Тразета, не злым, а добрым. Все, что говорилось на встрече, он слушал внимательно, но отстраненно, а сам произнес лишь несколько слов в самом начале, когда Дераккон попросил его поклясться неисповедимой Фрелла-Тильзе в том, что он пришел с миром и не сообщит Карнату никаких сведений о военных действиях и намерениях бекланцев. Маршал счел возможным удовлетворить просьбу Нассенды и разрешил ему присутствовать на встрече провинциальных владык.

– Капитан Гел-Этлин, вы подробно доложили нам о трудностях хальконской кампании, – произнес Дераккон, дождавшись кивка Кембри. – А ваш рассказ о сражении с Эркетлисом на Теттит-Икетском тракте… Нет, я не подвергаю его сомнению, – торопливо добавил он, заметив, что Гел-Этлин собирается возразить. – Надеюсь, что все ваши сведения о поведении Эльвер-ка-Вирриона подтвердятся.

– Мой повелитель, войско…

– Да, конечно. Немного позже маршал сообщит нам свое мнение о смене войскового командования. Но прежде мы хотели бы услышать, что вы думаете о намерениях Эркетлиса и о настроениях в стане его соратников.

– Мой повелитель, по-моему, намерения Эркетлиса изменились после того, как он разгромил наше войско. Он человек проницательный, своего случая не упустит. Если сначала он просто хотел защитить Халькон, то теперь мыслит шире, особенно учитывая настроения в провинциях. Вдобавок к нему примкнул Эллерот, сын саркидского бана, со своими пятьюстами добровольцами, и Эркетлис поддерживает его мятежные устремления.

– Что ж, Эллерота уже объявили изменником, – заметил Дераккон. – Виселицы ему не миновать. Вы не возражаете, Доннеред?

– На этот счет я не получил от бана никаких указаний, мой повелитель, – ответил саркидский посланник.

– После нашего отступления из Халькона Эркетлис понял, что ему представился удобный случай нанести неожиданный удар по основным силам противника, поэтому он убедил своих бойцов, что лучше всего перекрыть Икетский тракт, и поднял войско на марш-бросок. Они двое суток без сна и отдыха шли, а потом в бой вступили. Мы бы их разбили наголову, мой повелитель, если бы не… – вскричал Гел-Этлин.

– Да, мы знаем, – проворчал Кембри. – Лучше скажите, что там сейчас происходит.

– Эркетлис захватил Икет-Йельдашей и объявил, что намерен завоевать Беклу, – объяснил Гел-Этлин. – Он надеется на поддержку населения, потому что выступает за повсеместную отмену рабства, – правда, это не касается солдат, захваченных в плен. Вкратце его заявление сводится к следующему: во-первых, хельдрилы давно жалуются на то, что крестьяне стонут под гнетом непомерных податей, а купцам сделано несправедливое попущение; во-вторых, работорговцы незаконно похищают жителей деревень, потому что власти требуют все большего и большего числа невольников, вдобавок беглые рабы разбойничают и держат в страхе местное население. А еще…

– Понятно, – прервал его Кембри. – Это нам тоже известно. Расскажите подробнее, что делает Эркетлис.

– Икетские работорговцы просят у нас защиты, – ответил Гел-Этлин. – Эркетлис освободил всех йельдашейских рабов и призвал их в свое войско. А после битвы на Теттит-Икетском тракте Эллерот со своим отрядом ушел в Тонильду, сжег невольничий питомник в Ортиде и увел оттуда всех рабов, – говорят, его бойцы на руках детей несли, чтобы убедить местных жителей в своих добрых намерениях. Так что теперь под началом Эркетлиса огромное, хоть и необученное, войско, которое он намерен повести на Беклу.

– А что с отрядом Эльвер-ка-Вирриона? – спросил Дераккон.

– Мой повелитель, он выступил на запад, в Лапан, чтобы перекрыть путь из Икета в Беклу.

– От Рандронота пополнение пришло?

– Пока нет, мой повелитель.

– Должно быть, на подходе, – задумчиво произнес Дераккон. – Однако даже этих сил может не хватить. Впрочем, о дальнейших действиях нам сейчас расскажет маршал.

– Для начала позвольте мне заверить вас, что командование войском в Лапане я возьму на себя, как только закончу дела в столице, – заявил Кембри. – Однако нам срочно нужен человек, который не знает поражений и умеет действовать быстро и безжалостно. Думаю, все согласятся, что такой среди нас имеется. Господин Бель-ка-Тразет, прошу вас немедленно отправиться в Лапан и принять командование войском.

Все посмотрели на верховного барона Ортельги. Выражение его изуродованного лица не изменилось. Он встал и неторопливо расправил складки вельтрона.

– Мой повелитель, вы оказали мне огромную честь, – просипел Бель-ка-Тразет. – Однако же позвольте отклонить ваше предложение. Я не могу его принять по двум причинам. Во-первых, ортельгийцы уже отправили вам на помощь отряд под командованием Та-Коминиона, и мои люди сражаются достойно. А во-вторых, разрешите напомнить вам о Дильгае. Наверняка Эркетлис уже связался с дильгайцами. Ортельга, в силу своего расположения, защищает империю от вторжения дильгайских войск. Если меня не будет в Ортельге, то дильгайцы обязательно переправятся через Тельтеарну и вторгнутся на бекланскую территорию.

– В ваше отсутствие с этим справится Гед-ла-Дан, – сказал Дераккон.

– Мой повелитель, не забывайте, ортельгийцы хранят верность империи в основном из-за меня. Я был верен Сенда-на-Сэю, а потом принес клятву верности Леопардам и нарушать ее не собираюсь. По-моему, наш с вами союз больше всего отвечает интересам Ортельги. К сожалению, среди ортельгийцев есть те, кто живет прошлым. Они ждут возвращения владыки Шардика, бога в обличье медведя, и следуют древним верованиям. Ортельгийцы – простой народ. Если я надолго покину родину, вам же будет хуже.

– Что ж, возможно, вы правы, – задумчиво произнес маршал. – Похоже, придется искать вам замену… Мой повелитель, – обратился он к Дераккону, – нам стоит обсудить это наедине и завтра объявить о назначении нового военачальника. – Не дожидаясь ответа верховного барона, он продолжил: – Давайте подведем итог: Кебин посылает нам пятьсот человек, Тонильда – полторы тысячи, Урта – две тысячи. Из Лапана выдвинулось двухтысячное войско. А что скажет Белишба? – Кембри, сурово сдвинув брови, взглянул на белишбанского правителя. – Ваша провинция огромна, занимает всю территорию к западу от Жергена. Сколько людей вы пошлете?

– Мой повелитель, – хмуро ответил белишбанец, – прошу прощения, но в Белишбе смута. Я к вам еле добрался, теперь вот не знаю, как вернусь.

– Я вас не об этом спрашиваю, – резко заметил маршал. – Вы придете нам на подмогу?

– Прошу вас, выслушайте меня, мой повелитель, – сказал владыка Белишбы, сложив руки на груди с видом человека, который не собирается менять своего мнения. – Во-первых, к западу от Жергена хельдрилы пользуются огромным влиянием и поддержкой населения. Вдобавок мелкие землевладельцы прислушиваются к заявлениям короля Карната, – к сожалению, сказывается близость Терекенальта, хотя у нас выставлены заставы и на Ведьмином перешейке, и вдоль Жергена. Вот уже год, как я пытаюсь избавить провинцию от разбойных нападений беглых рабов. Генерал Сендекар оказал нам неоценимую помощь, без его поддержки мы бы не справились, но сейчас невозможно заставить мужчин покинуть свои семьи – все боятся оставить родных и хозяйство без защиты. Честно говоря, винить их я не могу. В столице не представляют, как тяжело сейчас в провинции. Жители белишбанских деревень круглые сутки несут караул, охраняя свои дома, а землепашцы уходят в поля с оружием в руках. Но теперь, когда Сантиль-ке-Эркетлис во всеуслышание объявил, что он обещает уменьшить размер податей с крестьянских хозяйств и отменить рабство… Вы же помните, Белишба живет земледелием, мы на самом краю Ведьминых песков. Я получил ваше приглашение и явился на встречу из чувства долга, – в конце концов, это вы меня назначили правителем Белишбы. Однако же, рискуя навлечь на себя ваш гнев, я должен заявить, что мы не пошлем людей в Лапан.

Кембри стукнул кулаком по столу:

– Что вы имеете в виду? Что пошлете горстку – или не пошлете вообще никого? Подумайте, прежде чем отвечать.

– Простите, мой повелитель, но мой долг – заботиться о благе провинции. Свой ответ я обдумал – увы, на помощь Бекле я не могу отправить ни одного человека.

Кембри выхватил из-за пояса кинжал, в два шага пересек комнату и приставил клинок к горлу белишбанца:

– Ни одного человека?

Правители Кебина и Тонильды ошеломленно отпрянули. Гел-Этлин и Бель-ка-Тразет не шевельнулись, а Эвд-Экахлон испуганно схватил Доннереда за руку.

– Ни одного человека?! – грозно повторил Кембри.

Владыка Белишбы медленно снял с шеи тяжелую цепь с подвеской – символом власти над провинцией – и повесил ее на кончик кинжала.

– Я этого ожидал, – отрешенно произнес он. – У меня в кармане письмо жене.

Все замерли, ожидая, что вот-вот брызнет фонтан крови. Нассенда поднялся со стула и неспешно подошел к Кембри и белишбанцу с видом заботливого отца, который разнимает драку расшалившихся сыновей. Он отвел клинок в сторону, положил цепь на колени белишбанского владыки и, глядя на Кембри, негромко сказал:

– Мой повелитель, будьте добры, велите слугам принести вина, а еще лучше – воды. Мне хотелось бы кое-что добавить к словам владыки Белишбы, прежде чем вы примете решение, только горло пересохло. Здесь слишком жарко, вы не находите?

Теперь старый лекарь стоял между белишбанцем и маршалом, который нехотя отступил на шаг, не сводя горящего взгляда с субанца. Нассенда продолжал почтительно смотреть на Кембри снизу вверх. Маршал опустил руку ему на плечо, собираясь оттолкнуть, но субанец этого как будто не заметил. Преклонный возраст служил ему не только защитой, но и странным образом наделял безграничной властью – если бы Кембри обрушил свой гнев на Нассенду или на правителя Белишбы, то запятнал бы свою честь.

– Что ж, мы вас выслушаем, – буркнул маршал, вкладывая кинжал в ножны на поясе.

– Благодарю вас, мой повелитель, – ответил Нассенда.

Кембри кивнул Гел-Этлину, который подозвал слугу и велел принести вина, орехов серрардо и трильсы. Нассенда, подтащив свой стул к ложу, принялся негромко обсуждать с белишбанским владыкой проходимость реки Жерген в верхнем течении, на границе с Саркидом.

– Я всегда хотел побывать в Саркиде, – вздохнул субанец, – только все времени не хватает. Доннеред, как вы думаете, сколько времени займет путь от Субы до Саркида, если отправиться туда по реке? Пять-шесть дней?

К беседе присоединились остальные, живо обмениваясь мнениями о состоянии судоходства в империи.

– Понимаете, меня это очень занимает, – пояснил Нассенда Кембри. – В Субе только так и путешествуют. Даже странно, что у меня до сих пор суставы не воспалились, – наверное, мы, лягушатники, к сырости привычны.

Кембри из вежливости улыбнулся и сам протянул субанцу кубок вина. Старик медленно осушил его, дождался перерыва в разговоре, извинился и отошел к Бель-ка-Тразету, – похоже, он хорошо знал ортельгийца. Когда страх и напряжение развеялись, Нассенда уселся на свой стул и взглянул на Кембри.

– Ну, рассказывайте, – проворчал маршал.

– Мой повелитель, – начал старик, будто подыскивая слова, отчего его размеренная речь приобрела неожиданную весомость, – я хочу объяснить кое-что о положении в Белишбе. Мы с вами по-разному смотрим на вещи: вы – глазами воина, торговец рассматривает их со своей точки зрения, а крестьянин – со своей. В меру своих скромных сил я – целитель. Увы, нам мало что известно о недугах и способах их излечения, хотя, возможно, когда-нибудь это изменится. Так вот, с точки зрения целителя, империя больна… Полагаю, что все вы с этим согласны, даже если мы и разнимся в объяснении причин этой болезни. – Он сосредоточенно наморщил лоб. – Простите мне неловкое сравнение. Я не военачальник и не государственный деятель, поэтому исцелить империю мне не под силу – я и людей-то не всегда вылечить могу. Однако же не сочтите мои слова дерзостью. Представьте, что империя – это тело больного. Так вот, главный недуг кроется не в Хальконе, а именно в Белишбе.

Он умолк, ожидая, что его прервут, но все молчали. Кембри задумчиво кивнул.

– По-моему, вам всем известно, в чем именно причина этой хвори, – неторопливо продолжил Нассенда. – Боги насылают болезни и мор на тех людей, поступки которых противны божественному промыслу. Нет, что вы, господин маршал, я не вас имею в виду. – Он снова наполнил кубок, пригубил вина и смущенно кашлянул. – Я долго лечу людей и знаю, что они легче всего поддаются хворям тогда, когда пребывают в душевном отчаянии. Боги хотят, чтобы смертные испытывали простые человеческие радости, чтобы у них была работа, отдых, еда и питье, любовь и ненависть – в общем, все то, что мы обычно называем жизнью. К этому люди и стремятся, за это и борются – ну, бороться им приходится тогда, когда боги этого пожелают. Такая борьба – признак здоровья страны, она приводит к развитию и росту благополучия населения. Но когда борьба невозможна, когда люди вынуждены обходиться без жен и детей, без денег и без скотины, да много еще без чего – вот тогда приходит хворь и наступает помутнение рассудка. Иначе говоря, главная причина болезни – отчаяние и безнадежность… Человек готов на все, лишь бы избавиться от безнадежности, лишь бы избежать кары богов – безумия и недуга. Не знаю, известно ли вам, что рабы болеют чаще свободных людей… Боги насылают на них хворь оттого, что рабы живут не ради себя, а ради других… Речь идет не о рабынях для постельных утех – многим наложницам нравится это занятие, вдобавок у них есть возможность купить себе вольную. Обычный раб на это надеяться не может, и дело не только в отсутствии денег, – к примеру, субанские крестьяне тоже денег не зарабатывают, но не отчаиваются. Нет, раб отчаивается именно потому, что не свободен, не может завести семью, пойти в услужение к другому хозяину и все такое. И больше всего это заметно в Белишбе… Белишбанский владыка упомянул, что провинция живет земледелием, и это чистая правда. Вам наверняка известно, что именно в Белишбе находятся поместья богатых и знатных Леопардов, где поля возделывают рабы. Жители местных деревень страдают от тяжелого оброка, не успевают отправлять в столицу требуемое число невольников. Кроме того, в Белишбе расположены два невольничьих питомника, где детей готовят к рабству с самого рождения. А если люди не живут согласно воле богов, им грозит жестокая кара – болезнь или безумие. Во избежание божественного гнева они решаются на отчаянные поступки. Именно поэтому беглые рабы держат в страхе мирных жителей. Увы, Белишба – всего лишь самый заметный нарыв на теле больного; хворь уже проникла во все уголки империи.

Он задумчиво почесал в затылке, скорчив забавную гримасу. Как ни странно, никто не рассмеялся.

– Мне кажется, Эркетлис прекрасно понимает, что отмена рабства не приведет к большему достатку и благополучию, зато люди заживут счастливее, перестанут бояться за себя и за своих детей, да и разбойников станет поменьше. Вот этого он и добивается.

– По-моему, ему просто захотелось власти и славы, – заметил Дераккон. – Вот он и решил объявить об отмене рабства, чтобы заручиться поддержкой народа.

– Простите, мой повелитель, – сказал Нассенда. – Я вас оставлю на минутку. В моем возрасте малую нужду приходится справлять гораздо чаще.

Он тяжело поднялся со стула. Доннеред подал ему посох, а Эвд-Экахлон распахнул дверь. Чуть погодя субанский целитель вернулся в покои.

– Мой повелитель, я заранее прошу у вас прощения за то, в чем сейчас признаюсь. Я попросил о встрече с вами как посланник – но от себя лично. Эркетлису и Карнату известно о моих намерениях, но ни тот ни другой меня ни о чем не просили и никаких поручений не давали. На самом деле я – простой субанский лекарь, вот и все.

– Так чего вы хотите? – раздраженно осведомился Кембри. – Говорите, да побыстрее.

– Я всего лишь хочу остановить кровопролитие, – добродушно ответил Нассенда. – Как Майя, которая реку переплыла. Жаль, конечно, что я не такой красавец, как она. Зато я целитель и горжусь тем, что моя известность послужила мне пропуском. Вообще-то, я на это даже не надеялся. Так что, если пожелаете, я могу уйти.

– Погодите, вы ведь хотели что-то предложить! – напомнил Дераккон.

– Ах да! Понимаете, если вы сейчас начнете воевать с Эркетлисом в Йельде и Лапане, то Форнида поднимет своих палтешцев и вместе с Хан-Глатом двинется на Беклу. Сендекару остановить их будет не под силу, а белишбанцы вот-вот мятеж поднимут.

– Странно мне, что простой знахарь так хорошо осведомлен о делах империи, – язвительно заметил Кембри.

– И не один он, – отозвался Бель-ка-Тразет. – Вопрос в другом – как эти дела уладить.

– Так что же вы предлагаете? – спросил Дераккон у Нассенды.

– Раз вы спросили, мой повелитель, я вам отвечу, – сказал старик. – Пообещайте Эркетлису, что распустите невольничьи питомники и снизите требования на поставку рабов – постепенно, лет за шесть-семь; а еще уменьшите размер податей, взимаемых с крестьян и мелких землевладельцев. А потом предложите ему совместно уладить дела в Белишбе и разобраться с Форнидой.

– По-вашему, Эркетлис на это согласится? – недоверчиво усмехнулся Кембри.

– Я точно знаю, что согласится, – негромко ответил Нассенда. – О дальнейшей судьбе Субы я ничего сказать не могу, тут все от Карната зависит, но хотелось бы когда-нибудь и это решить.

Кембри подошел к субанцу и, обняв его за плечи, поднял со стула.

– Что ж, по-моему, всем ясно, что сегодня ответа вы не получите. Нам надо все это обсудить, так что вам пора удалиться. Из дворца вас проводят.

77

Вести о Форниде

– Ох, я так боялась, – вздохнула Майя. – Думала, ты меня дурочкой обзовешь и отругаешь.

– Конечно, глупо это все и очень опасно, – согласилась Оккула. – Только не мне тебя останавливать, я сама в лихое дело ввязалась. Ежели влюбилась ты в своего катрийца, тут уж ничего не поделаешь. Ну, катрийцы все одно лучше бекланцев. Главное, чтоб он тебя не разлюбил, а то всякое может быть, особенно после того, что ты учудила. Влюбляйся в кого угодно – в катрийца, в субанца, да хоть в дильгайца бастаного! Лишь бы неприятностей себе не нажила, вот что я тебе скажу. Все говорят, я хитрая и ловкая, из любой передряги живой выберусь. Что верно, то верно, а вот из-за Сенчо я чуть головой не поплатилась. Повезло мне, что ты меня вовремя спасла. А ты сейчас по уши увязла. Ты девушка смышленая, банзи, но с Форнидой тягаться тебе не по плечу. Как ты думаешь до Дарай-Палтеша добраться и своего катрийца у нее из-под носа увести, а? Она весь Палтеш под себя подмяла, а тебя до дрожи ненавидит.

Подруги сидели на крыше особняка благой владычицы. На город опустились сумерки, в нижнем городе, за Павлиньей стеной, загорались огоньки. Шельдад, что протянулся от Караванного рынка к западному кварталу, издалека казался яркой ровной чертой в ночи; улица Каменщиков, Харджиз и Халькурнил тоже светились в темноте длинными извилистыми нитями. В глубокой синеве ночного неба чернели силуэты пяти башен, а над ними беспристрастным судией сияла комета. Величественный каменный город внезапно представился Майе мусорной кучей, по которой сновали муравьи, не ведающие ни о краткости и незначительности своих бессмысленных жизней, ни о вездесущей бдительности всесильных богов. Все умрут, всех призовут к ответу – и Майю тоже. Ей придется давать отчет и за жизнь свою, и за любовь. Она порывисто обняла подругу.

– Ну что ты, банзи! – утешила ее Оккула. – Расстроила я тебя? Ничего, все уладится…

– Нет, не в этом дело, – вздохнула Майя. – Страшно, конечно, только все равно иначе нельзя.

– Банзи, ты хоть представляешь себе, что задумала? Боязно мне тебя одну отпускать. Пропадешь почем зря.

– Ох, вот об этом я тебя и хотела попросить, – призналась Майя. – Может, ты со мной в Палтеш пойдешь? Мы с тобой и с Форнидой разделаемся, и Зан-Кереля освободим.

Стая диких уток косяком пролетела над крышей и с кряканьем скрылась в ночной мгле.

– Да, хорошо бы нам с тобой в Палтеш пробраться, зеленые глаза Форниде выклевать и к завтраку домой вернуться, – мечтательно протянула Оккула. – Только ничего не выйдет, банзи. Я же рабыня, ты не забыла? Если я в Палтеш сбегу, то повеление Форниды нарушу, она дурное заподозрит, и веры мне больше не будет. Ох, Крэн и Аэрта, если б ты только знала! – воскликнула она. – Моя жизнь и так висит на волоске… А эти ее гнусные, омерзительные выходки… Ох, повезло, что мы с тобой живы остались! Между прочим, то, что ты видела, она делает потому, что ей нравится, – только это и ничего больше. Мужчины ей не нужны! И все разговоры о том, что она себя в невинности хранила для Крэна… Тьфу, да ей на все плевать! Знаешь, сколько невольниц она замучила? Как надоест ей кто, так и избавляется.

– Ага, она мне сама сказала, – кивнула Майя.

– А меня Ашактиса предупредила, запугать хотела – да только я виду не подала. Вот и мальчишек тоже больше нет.

– Я думала, она их с собой увезла.

– Нет, – вздохнула Оккула. – Вернется – новых себе заведет.

– Продала она их, что ли?

– Нет, не продала… Дети же разговаривают… а эти уже никогда ничего не скажут. Ох, такая жизнь кого угодно с ума сведет! Тварь эта Форнида, хуже ее на свете нет. Но я с ней разделаюсь, не сомневайся. Придет время, Канза-Мерада мне подскажет, что делать. Вот только, банзи, не в Палтеше это случится.

Девушки умолкли. По небу медленно плыли яркие летние звезды – Клипсил, Пильдинакис и созвездие Выдры, которое старая Дригга когда-то показывала малышке Майе. На часовых башнях вспыхнул свет, обозначая час. Под стеной прошел тризат с фонарем, сменил караульных и вернулся в сторожку.

– А почему бы тебе Неннониру с Сендилем в Палтеш не позвать? – спросила Оккула. – Ты, конечно, ей не сможешь заплатить столько, сколько она в Бекле заработает, но ты ведь расстаралась, Сендиля вызволила, поэтому она согласится несколько недель в Дарае провести. Они ведь оба из Палтеша…

– Да, хорошо бы, только не выйдет, – сказала Майя.

– Это еще почему?

– Понимаешь, Сендиль…

– Ох, этого еще не хватало! – сообразила Оккула. – Куда зард, туда и он, да все не в ту сторону?

– Ну, вроде бы… – потупилась Майя.

– Ой, вот так всегда! Понадеешься на парня, а он все испортит.

– Погоди, я тебе еще про Эвд-Экахлона не рассказала! – воскликнула Майя. – Из-за этого мне страшнее всего. Помнишь, ко мне Кембри в гости явился, Неннониру и Отавису выгнал, а потом заявил, что я должна срочно замуж выходить…

– Помню, конечно. И что с того? – встревоженно спросила Оккула.

– А позавчера Эвд-Экахлон заявился и сделал мне предложение – мол, после смерти отца он станет владыкой Урты и ему нужна жена.

– Ну и что ты ответила?

– Я его попросила дать мне время на раздумья, всю ночь без сна лежала и от испуга решила согласиться, а потом пришел Сендиль и сказал, что Зан-Кереля в плен взяли и держат в крепости Дарай.

– А потом что случилось?

– Я Эвд-Экахлону отказала.

– Банзи, да ты в своем уме? Эй, кто там? – Оккула обернулась к лестнице в противоположном конце крыши.

– Не бойся, свои, – невозмутимо ответил Зуно, направившись к подругам. – Я только что узнал кое-что очень важное для нас всех. Я был у Лаллока, когда к нему пришел гонец из Дарая с вестями от тамошних работорговцев. Форнида вышла замуж за Хан-Глата, они собрали армию – в основном палтешские полки, но к ним примкнул и отряд беглых рабов из Белишбы – и двинулись на Беклу. Сендекар попытался их остановить, но его разгромили. Форнида заявила, что, раз Эльвер-ка-Виррион оказался трусом, она сама Беклу от Эркетлиса защитит.

– Вот и славно! – обрадовалась Оккула. – Пусть возвращается, я готова. А ты, банзи, слушай меня внимательно. Жизнь твоя в опасности, и теперь тебе остается только на Квизо бежать, просить убежища у тамошних жриц. На полгода они тебя приютят. Вот только как туда добраться…

– А что стало с пленниками? – спросила Майя Зуно, не слушая подруги. – Гонец не сказывал про узников в крепости?

– Форнида с Хан-Глатом всех пленных терекенальтцев с собой увели, чтобы Карнат на их войско не напал. Младший сын Дераккона пытался их остановить, но они его тоже в плен взяли – лишний заложник им не помешает, а Дераккон сына очень любит, это все знают.

– Ох, если Зан-Керель к Форниде попал, я остаюсь в Бекле! – воскликнула Майя, отошла к краю крыши, умоляюще протянула руки к комете и зарыдала.

– Кто знает, может, Бель-ка-Тразет и прав, – сказал Кембри, – но насильно его не заставишь войском командовать.

– Странно, что он отказался, – заметил Эвд-Экахлон, скрывая обиду – ему-то этого не предложили. – Победа над Эркетлисом прославит его на всю империю.

– Разумеется, но только в том случае, если он Эркетлиса разгромит, – ответил Кембри. – Похоже, Бель-ка-Тразет в победе не уверен. Наверняка ему известно то, чего мы не знаем. Он клянется в верности Бекле, и я не сомневаюсь, что клятва его честна, да вот только верен он Бекле, не Леопардам. Ему и ортельгийцам все равно, кто правит Беклой. Он – верховный барон жалкого клочка земли посреди Тельтеарны и расставаться со своими владениями не намерен. А вот у нас положение шаткое… – Кембри обернулся к Дераккону.

Верховный барон Беклы, словно бездомный старик, застигнутый ночной бурей, отвел невидящий взгляд от окна, рассеянно кивнул и закрыл лицо руками. В складках серого одеяния блеснул медальон в форме леопарда на золотой цепи. За последние два дня Дераккон постарел на десять лет, узнав о том, что Форнида взяла в плен его сына и двинулась на Беклу. После встречи с Нассендой верховный барон забросил государственные дела; с провинциальными владыками говорил вежливо, но рассеянно, ответам их не внимал. Кембри тоже тревожился о судьбе сына, но, в отличие от Дераккона, был собран, целеустремлен, готов к решительным действиям и терпеть нытье верховного барона не собирался.

– Сейчас самое главное – разгромить Эркетлиса, и побыстрее, пока смутьяны весь юг против нас не подняли, – заявил он, стукнув кулаком по столу. – Поэтому я немедленно отправляюсь в Лапан, приму командование войсками. А в Беклу вернусь, как только с Эркетлисом будет покончено.

Дераккон снова кивнул.

– Возможно, некоторые… – обратился Кембри к Эвд-Экахлону, не уточняя, кого имеет в виду, – сочтут необходимым для защиты столицы от Форниды оставить в Бекле отряды, прибывающие из провинций. Вам я поручаю проследить, чтобы это пополнение было немедленно отправлено в Лапан. Действовать нужно уверенно и четко.

– Но ведь Форнида… – начал уртаец.

– Форниду и Хан-Глата следует задержать, чтобы дополнительные силы успели беспрепятственно добраться в Лапан. Мне необходимы эти четыре тысячи бойцов, ясно вам?

– А как же Бекла? – спросил Эвд-Экахлон.

– Я оставлю вам несколько полков, недели две против Форниды продержитесь.

– А потом что?

– Как Форнида в город войдет, вы отступите в крепость и будете ее оборонять. А я разгромлю Эркетлиса и вернусь. Форниде против меня не выстоять – она с упорством безумца рвется к власти и забывает, что численное преимущество на моей стороне.

– Маршал, а кто будет командовать обороной столицы? – спросил Дераккон, задумчиво водя пальцем по столу.

– Мой повелитель, если вы согласны с моим предложением, то возглавить бекланские полки следует вам. Ваше присутствие укрепит боевой дух солдат. Две недели вы продержитесь.

– Мне бы не хотелось… – замялся Дераккон.

– Мой повелитель, солдаты вас любят, вы придадите им храбрости…

Дераккон мрачно, как преступник на плахе, взглянул на Кембри:

– Поймите, маршал, я готов сразиться с врагами и умереть в бою, но сейчас, когда мой сын попал в плен к этой…

Кембри вскочил, с грохотом перевернув скамью, и угрожающе наклонился через стол; массивная фигура маршала заслонила свет.

– Ваш сын? Вы считаете, что только ваш сын в беде?! – заорал Кембри.

Эвд-Экахлон осторожно тронул его за плечо, напоминая о военачальниках в соседней комнате.

– Лучше бы моему сыну оказаться на месте вашего, – грозно прошептал маршал, отвернулся и широким шагом вышел из покоев.

Эвд-Экахлон последовал за ним через весь дворец Баронов, к северной веранде, откуда открывался вид на склон Леопардового холма.

– Между прочим, я совсем забыл спросить… Вы договорились с Майей? – небрежно осведомился Кембри.

Наследник уртайского престола отвел взгляд и промолчал. Маршал остановился и недоуменно вскинул густую бровь.

– Она мне отказала, – признался Эвд-Экахлон.

– Отказала? – нахмурился Кембри. – О боги! Это еще почему?

– Не знаю. Не хочет выходить за меня замуж, и все тут. Я рассердился. И вообще, это очень унизительно, хотя вы совершенно правы – наш брак пошел бы на пользу Урте.

– Девчонка сама себе худший враг, – вздохнул Кембри. – Жаль, конечно, она очень мила. Ну, теперь уже ничего не поделаешь. Сначала разберемся с Эркетлисом и Форнидой, а потом Майю придется убрать.

– Значит, Мильвасена станет благой владычицей?

– Разумеется, – кивнул Кембри. – Теперь это особенно важно. Если дочь хальконского барона станет, с нашего позволения, благой владычицей, то Эркетлис на Беклу напасть не сможет. А Мильвасена объявит его богохульником, и народ от него отвернется.

– А как же Майя?

– Смерти ей не миновать, – помолчав, изрек маршал. – Правда, если люди заподозрят, что дело нечисто, то взбунтуются. Нет, сейчас не время об этом думать…

– Послушайте, а если Форнида Беклу захватит, то Майю не пощадит, – припомнил Эвд-Экахлон.

– Что ж, тоже выход, – неохотно признал Кембри. – Ладно, поживем – увидим.

78

Ужин с Нассендой

Нассенда, освещенный золотистым сиянием лампы, сидел напротив Майи. Йельдашейское вино на столе сладко пахло медом. Майя накормила гостя ужином, от которого не отказался бы даже верховный барон, и с радостью отдала бы ему все свои драгоценности, особняк и даже саму себя. Огма расстаралась, и трапеза удалась на славу.

Майя целый час укладывала кудри в сложную прическу, оплетая локоны золотыми бусинами, потом надела благопристойное платье белого шелка с розовыми вставками и складчатой юбкой, белые кожаные туфельки, украшенные золотыми леопардами, и обвила шею адамантовым ожерельем, после чего, преисполнившись радостной уверенности, вышла к Нассенде. В его присутствии все ее тревоги испарились. Седовласый кряжистый лекарь напоминал Майе раскидистое древнее дерево, которому поклонялись поколения тонильданских крестьян; женщины подвешивали к ветвям тряпичных куколок, моля богов об избавлении от бесплодия, и пучки пряных трав и засушенных цветов – ради избавления от хвори; так и Нассенде можно было пожаловаться на невзгоды, и он бы не согнулся под их тяжестью.

«Я отказала Эвд-Экахлону, и теперь наверняка расстанусь с жизнью, – думала Майя. – Что ж, ну и пусть!» Молодые люди легко смиряются с мыслью о неминуемой смерти, потому что, в отличие от стариков, не отягощены ни воспоминаниями о прошлом, ни долгими размышлениями. Сейчас Майя хотела не только выразить глубокую благодарность Нассенде, но и предстать перед ним во всей красе: вот она какая на самом деле – Серрелинда, спасительница империи, народная любимица, героиня Беклы. Однако при виде субанца она снова твердо решила, что преодолеет все невзгоды, – в этом убеждало одно его присутствие.

– Как хорошо, что есть мастера, умеющие создать чудо, по красоте сравнимое с творением богов, прелестное, как птица или цветок! – заметил Нассенда, разглядывая подарок Рандронота – резную шкатулку, украшенную рыбами.

Он с наслаждением вертел безделушку в руках, подносил ее к свету и бережно касался тонкой резьбы. Майя обычно поступала так же – ей нравилась гладкость и строгая симметрия искусных украшений.

– У-Нассенда, вот мне любопытно, отчего резчик решил тут рыбок изобразить? – спросила она. – Может, его попросил тот, для кого шкатулку делали?

– Нет, наверное, это потому, что она сама из рыбы сделана.

– Как это – из рыбы? Вы шутите!

– Нет. Она из рыбьей кости.

– У-Нассенда, меня не обманешь. Я же у озера родилась, про рыбу все знаю. Рыбьи косточки – они махонькие. Если это – рыбья кость, то сама рыба размером с гостиную должна быть.

– Она таких размеров и была, если не больше. Сам я их не видел, но, говорят, такие великаны водятся за тысячи лиг отсюда, в громадных водоемах, в сравнении с которыми озеро Серрелинда – крошечный пруд. Вот посмотри, здесь вырезаны неизвестные нам рыбы, но ведь они наверняка существуют.

Кому другому Майя посоветовала бы охолонуть в озере, но Нассенда, похоже, не лгал и не шутил. Впрочем, ей было все равно, правда это или выдумки, – она получала огромное удовольствие от беседы со старым знахарем.

– Прекрасные вещицы выглядят еще красивее, когда знаешь, что они попали к нам из дальних краев. Потому и звезды в небе кажутся прекрасными – неизвестно, откуда они взялись, но глаз радуют.

– Но ведь и Бекла – прекрасный город, – сказала Майя.

– Да, конечно, однако теперь она больше похожа на озеро с зарослями кувшинок в застоявшейся воде – красивое, но смертоносное. Природную красоту люди испортили, превратили в обманчивую прелесть. – Он умолк и погрузился в размышления, потом добавил: – Да, конечно, субанцы невежественные и глупые, живут среди болот, в грязи и нищете, болеют часто, умирают рано – ну, раньше, чем остальные жители империи. Однако в Субе нет ни воров, ни мошенников, ни убийц. Суба – единственное место в империи… – Он вздохнул. – Да, я по-прежнему считаю ее частью империи… Так вот, в Субе путешествовать безопасно, оружия при себе не носят, стражников не нанимают, даже двери в домах не запирают. Я в Беклу пришел, чтобы кровопролитие остановить. Тебе это удалось, а у меня, боюсь, ничего не выйдет.

Майе хотелось поговорить с лекарем совсем не об этом.

– У-Нассенда, можно я раскрою вам тайну? Про это никто не знает.

Он вопросительно взглянул на нее, будто догадываясь, что она собирается рассказать.

– Понимаете, я субанка! – гордо заявила Майя. – А сестра моей матери – Нокомиса! Вот ведь как!

Потом она торопливо и сбивчиво пересказала слова Таррина об убийстве ее отца, бегстве матери и рождении Майи. Нассенда слушал молча, не перебивал, только растрогался так, что на глаза навернулись слезы. Поразмыслив над услышанным, старик наконец произнес:

– Знаешь, я скажу тебе кое-что, чему ты, наверное, не обрадуешься. Ты – первая красавица в империи, тобой все восхищаются и все тебя вожделеют. Но как бы там ни было, по-моему, счастливее всего ты будешь, если переедешь жить в Субу.

Майя посмотрела на залитое лунным светом небо, на гладь озера Крюк, на склоны Крэндора, теряющиеся в благоуханной ночи, потом обвела взором роскошную гостиную и вздохнула:

– А субанцы меня признают, У-Нассенда? Ну, после Мельвды…

– Вообще-то, да, хотя для этого придется приложить усилия. Легкой жизни я тебе не обещаю.

– Я знаю… – Майя бросилась к старику, прильнула к его коленям и разрыдалась. – Ох, Нассенда, мне так хочется спокойной жизни! Я устала все время бояться, никому не доверять… Против меня все что-то замышляют…

Он ласково погладил ее по голове и с удивительной прозорливостью спросил:

– Тебя замуж зовут?

Его проницательность приводила Майю в замешательство и в то же время успокаивала. Разговаривать с Нассендой было легко и просто – он все понимал, не пытался ее запутать или переубедить и никогда не лгал. Майя вспомнила сказку старой Дригги об искателе сокровищ, который своими речами заставлял людей говорить правду.

– Да, Эвд-Экахлон, наследник уртайского престола, – ответила Майя. – Он обещал мне, что после смерти его отца мы вместе станем Уртой править. А я ему отказала.

– Не хочешь объяснить почему?

Майя замялась.

– Если не хочешь, не говори, – успокоил ее Нассенда.

– Я расскажу… – всхлипнула она.

Слова полились сплошным потоком: Зан-Керель и его кинжалы, страстная ночь в Мельвде, пылкие клятвы и обещания, горячее желание Майи спасти возлюбленного и своих соотечественников от верной смерти; уныние и тоска, томительная неизвестность, одиночество, которое не скрашивали ни всеобщее ликование, ни повсеместная слава, ни восторженные поклонники; подозрения и угрозы Кембри; загадочные слова прорицателя в храме; смерть Таррина; Рандронот и его деньги; поиски Зан-Кереля и рассказ Сендиля…

– И пусть меня кто угодно жизни лишит – хоть Кембри, хоть Форнида проклятая, мне все равно! Никуда я не сбегу, не оставлю любимого на растерзание! Или я его спасу, или умру! – закончила Майя, захлебываясь рыданиями.

– Знаешь, я был неправ, – прочувствованно сказал Нассенда. – Помнишь, когда я говорил, что красота сильнее проявляется в вещах из дальних краев, а потом, что Беклу превратили в обманчивую прелесть? Так вот, я был неправ – не все испорчено.

Майя зарделась от похвалы, прозвучавшей в голосе старого лекаря, и почувствовала, что способна на любой подвиг. Похоже, Нассенда проникся уважением к ее искренности и верности – невероятная честь для Майи.

– Ну и что ты делать собираешься? – деловито спросил он, не ставя под сомнение ни ее любовь к Зан-Керелю, ни разумность ее безнадежного порыва, а сразу переходя к способам достижения цели.

– Не знаю, У-Нассенда, – всхлипнула Майя. – Ничего придумать не могу. Может быть, отправиться навстречу палтешскому войску и предложить выкуп за пленника?

– Ты же знаешь, на что Форнида способна, – рассудительно заметил лекарь. – Второй раз не стоит с ней сделки заключать.

– А как же тогда…

Он поцеловал ее в щеку, поднял и усадил в кресло.

– Сейчас все зависит от того, как пройдет сражение, – объяснил он. – Не знаю, что там Кембри задумал, но, скорее всего, он пошлет в бой бекланские полки, так что тебе лучше всего дождаться, чем все закончится.

– Но ведь прорицатель сказал, что мне нужно самой Зан-Кереля отыскать, а еще, что случай решает все…

– Видишь ли, истолковать это можно по-разному. Может быть, это значит, что тебе надо дождаться подходящего случая? Я понимаю, в молодости тяжело бездельем маяться, хочется что-то предпринять… Мне это ощущение хорошо знакомо. Однако сейчас тебе лучше всего выждать.

– А вдруг, пока я тут ждать буду, с ним что-то случится?!

– Не тревожься, ничего с ним не случится. Твой Зан-Керель – катрийский заложник, то есть Форнида держит его в плену, чтобы обезопасить себя и Палтеш от Карната. Заложников обычно не убивают, потому что это обозлит противника и с ним будет сложнее договориться. Так что наберись терпения и жди – Зан-Керель сам к тебе придет, а там уже положись на волю случая. Да, ждать тяжело, но сейчас ожидание – лучшее, что можно сделать для возлюбленного.

– Ша-а-агре, – с вымученной улыбкой протянула Майя.

– Шагре, – кивнул Нассенда.

– Ой, вот только я никак не пойму, что означает это слово! – пожаловалась она.

– Да все, что угодно, – рассмеялся он. – Да, нет, не знаю… Но раз уж ты субанка по рождению, пора тебе научиться его правильно произносить. Не ша-а-агре, а шагре.

– Ша-а-агре.

– Нет, не так. Шагре.

– Вот я и говорю – ша-а-агре.

– Верно, ты говоришь «ша-а-агре», а надо «шагре».

– У-Нассенда, а как по-субански будет «Я вас обожаю, вы самый лучший на свете»?

– Ни один субанец такого никогда не скажет, – улыбнулся он.

Майя целый час постигала премудрости субанского произношения и интонаций, по-детски смеялась над шутливым отчаянием Нассенды и придумывала нелепые фразы для перевода. Лекарь с готовностью принял условия игры, и они увлеченно развлекались, пока не пришла пора расставаться. Майины носильщики повезли Нассенду домой, а Майя, обнадеженная и успокоенная, отправилась спать.

79

Расставания

– Ох, Бреро, ничего у меня не вышло, – удрученно сказала Майя. – Я уж так просила, сделала все, что могла…

Она и вправду сделала все, что могла, даже к Эвд-Экахлону во дворец Баронов ходила, хлопотала за своих носильщиков. По поручению Кембри наследник уртайского престола следил за войсковыми сборами. Майя целый час дожидалась в приемной, а затем Эвд-Экахлон холодно объяснил ей, что на счету каждый солдат, а потому ее носильщикам велено немедленно явиться в полк.

– Увы, я не могу сделать исключение даже ради тебя, – с нажимом заявил уртаец.

Майя покраснела, но не стала спорить, а почтительно поднесла ладонь ко лбу и торопливо покинула покои.

И вот Бреро с товарищами зашли к ней попрощаться. Они уже были снаряжены для похода: мечи на левом боку, кинжалы на правом, гельтские нагрудники, кожаные шлемы и штаны. Щиты солдаты оставили на веранде и стояли в Майиной гостиной, неловко переминаясь с ноги на ногу и втайне надеясь на чудо: вдруг кто-то найдет нужные слова, Серрелинда смилостивится и разрешит им остаться. Не может быть, чтобы она, которой всегда и все удается, не нашла выхода! Они огорченно вспоминали, как бахвалились перед соратниками, что уж их-то, носильщиков самой Серрелинды, на войну не отправят.

– Прости, Бреро, я и к Эвд-Экахлону ходила, и к самому верховному барону пошла бы, если б пустили…

– Да, конечно, сайет.

– Вы же вернетесь, правда? Один бекланский солдат шестерых палтешцев стоит, они перед вами слабаки! Слушай, Бреро, если ты мне голову подлой Форниды принесешь, я тебе пять тысяч мельдов заплачу. А вы за неделю со всем управитесь, верно?

– Да, сайет, мы тоже на это надеемся, – вздохнул Бреро. – Только за неделю много чего может случиться. Вы не тревожьтесь, вас никто не тронет.

Майя порывисто вскочила, подбежала к солдатам, стала жать им руки и умоляюще заглядывать в глаза.

– Ох, Бреро, ну честное слово, я за вас хлопотала! Только я не всемогуща, власти у меня нет, одни враги…

– Ну что вы, сайет, – смущенно пробормотал Бреро. – Вы за нас всегда заступались, мы на вас не в обиде.

Его приятели согласно закивали.

– А помните, как на Караванном рынке торговец вас цветами засыпал, с ног до головы промочил?! – улыбнулся Бреро. – Я ему нарочно колесом ногу отдавил… Хорошее было времечко!

Майя не поскупилась, вручила каждому по двести пятьдесят мельдов – полугодовое солдатское жалованье – и раздала подарки-обереги, на удачу. Бреро получил ониксового быка размером с палец, второй носильщик – малахитовую фигурку Аэрты, а третий, лапанец, – серебряное изображение Кенетрона. Солдаты, обрадованные щедрым вознаграждением, от всей души поблагодарили Майю, – в конце концов, она и правда заботилась о их благополучии.

– Сайет, нам пора, – сказал Бреро. – Мы в полдень выступаем. Вы просили екжу подать?

– Да, – кивнула она. – Субанский знахарь сегодня с караваном уезжает на север, в Ортельгу или на Квизо, я его хотела до Караванного рынка довезти.

– Ох, сайет, так сегодня же караваны от Синих ворот уходят, потому что на Караванном рынке войско собирается. Я вам носильщиков нанял, во дворе дожидаются. Не чета нам, конечно, – ухмыльнулся он, – но до места вас доставят.

Майя попрощалась с солдатами и вышла на веранду, глядя, как медленно движется тень на диске бронзовых солнечных часов – подарке Бордена, гельтского торговца железом. Чудесное устройство производило впечатление даже на самых знатных гостей – солнечных часов в Бекле было мало, – но Майя понятия не имела, как с ним обращаться, и однажды насмешила вечно серьезного Саргета, спросив, можно ли узнать время по свету луны. Диск украшала витиеватая надпись. Майя с усилием разобрала выгравированные в бронзе слова:

Волей Фрелла-Тильзе тамаррик прорастает,

Волей Фрелла-Тильзе время пролетает.

Береги росток,

Урви часок…

Она произнесла их несколько раз подряд, но облегчения это не принесло. «Надо бы надпись переделать, – уныло подумала Майя. – Ожидание утомляет, боги повелевают, но будущее скрывают, вот как. Только этого никто, кроме меня, не поймет».

Новые носильщики оказались людьми пожилыми и изможденными; один прихрамывал, у второго левый глаз затянуло бельмом; оба немыты, нечесаны и в лохмотьях. Похоже, Кембри велел отправить в ополчение всех здоровых и крепких мужчин, за исключением тех ремесленников и мастеровых, кто работал на нужды армии, или тех, кто мог откупиться от воинской повинности. «Эх, надо было сразу этим озаботиться, – подумала Майя. – Глядишь, нашла бы кого поприличнее».

У Павлиньих ворот ее встретил Нассенда, в длинной накидке и прочных башмаках – путь ему предстоял дальний. Едва они выехали на улицу Оружейников, их сразу же окружила толпа. Впрочем, на Серрелинду никто не обращал внимания: люди хотели поскорее уйти из столицы, и улицу запрудили сотни человек с тележками, груженными нехитрыми пожитками. Лавки закрылись; отовсюду к Караванному рынку стекались бойцы – кто с оружием, кто без. Майя, увидев в толпе отряд тонильданцев под предводительством бекланского тризата, радостно помахала соотечественникам, но ее не заметили.

Сообразив, что к Синим воротам не пройти ни через Караванный рынок, ни по Аистиному холму, Майя велела недовольным носильщикам свернуть влево, пересечь мост через Монжу и выйти к Шельдаду.

Толчея на Шельдаде оказалась хуже, чем на улице Оружейников. Отовсюду раздавались отчаянные вопли и женский плач – жены провожали мужей на войну. Майя приказала спуститься к башне Сирот. Носильщики заворчали и заявили, что не знают дороги. Тут Майя заметила знакомого офицера, получившего ранение в Хальконе, который бывал на пиршествах у Саргета, и подбежала к нему, умоляя найти управу на ленивых возчиков. Офицер быстро приструнил непокорных слуг, и Майя, хорошо зная дорогу, объяснила им, как проехать с Шельдада к Харджизу.

– А меня однажды сюда послали Эвд-Экахлона ублажать, – сказала она Нассенде, указывая на один из домов.

– Ну, тебе этого больше делать не придется, – ответил лекарь. – По-моему, хорошо, что ты за уртайца замуж не вышла. Они все гордые, суровые и обид не прощают. Вот и Анда-Нокомис нравом в отца пошел – шутить не любит, никогда не смеется, вечно о чести и достоинстве разговоры ведет. Эвд-Экахлон надолго запомнит, что ты ему отказала, обиду затаит, хотя это твое право. Так что оставайся в Бекле, спасай своего Зан-Кереля – я знаю, ты сможешь, – а потом уезжайте отсюда поскорее. Дурное это место, злокозненное.

Они пересекли храмовый квартал, проехали мимо Тамарриковых ворот и, наконец, оказались у Синих ворот, где Майя со слезами на глазах распрощалась с Нассендой. Караванщик – надежный, проверенный человек, нанятый гильдией икетских торговцев, – почтительно проводил субанского целителя к телеге во главе обоза (там ему не придется глотать дорожную пыль) и сразу же двинул караван в путь: Эвд-Экахлон приказал всем караванщикам как можно скорее освободить дороги для войска.

Майя проехала мимо караулки, где охранники когда-то сжалились над бедными невольницами, изнемогавшими от жары после долгой дороги, а потом велела носильщикам свернуть на улицу Кожевников, а оттуда – на Караванный рынок. Возчики безропотно повиновались, – похоже, Майин знакомый их хорошенько припугнул.

Хоть городские рабы и регулярно поливали засыпанную песком площадь Караванного рынка, в воздухе висела тонкая пелена мерцающей пыли, почти скрывая снующих по рынку людей. Ополченцы строились в колонны, щурились, кашляли, чихали и закрывали рты и носы тряпицами. В их поведении сквозила растерянность – не оттого, что они не хотели воевать, а потому, что не понимали, чего от них ожидают. На полпути вдоль крытой галереи в северной оконечности рынка Майя сообразила, что ополченцы – простые крестьяне, которые никогда в жизни не покидали родных деревень; большой город их страшил. Некоторые перешучивались, стараясь подбодрить друг друга, но многие стояли, угрюмые и молчаливые, как скотина в хлеву, напуганные не только неизвестностью, но и суматохой, толчеей и непривычным окружением. Между шеренгами ополченцев бравым шагом расхаживали тризаты в мундирах бекланского полка, распределяя новичков в отряды копейщиков, мечников, лучников и так далее, независимо от того, умели они владеть оружием или нет. Один тризат велел пареньку с мечом следовать за ним, разлучив его с приятелем, который неловко сжимал копье. Испуганный юноша, расставаясь с единственным знакомым ему человеком, чуть не расплакался от страха. Поодаль командир выстроил человек сорок в шеренгу, наобум вызвал троих и, назначив их помощниками тризата, тут же объявил, что они будут командовать остальными. У всех выходов с рынка выставили караулы бекланских солдат, чтобы перепуганные новобранцы не сбежали.

Даже Майе было понятно, что от ополченцев толка в сражении не будет. А вот войска Сантиль-ке-Эркетлиса наверняка рвутся в бой, верят в своих командиров и знают, за что сражаются. «А эти вряд ли понимают, зачем их воевать погнали, – с жалостью подумала Майя. – Только и знают, что Леопардам оброк платить – зерном, скотом, лесом и людьми».

Екжа подъехала к «Зеленой роще» (таверну закрыли по приказу Эвд-Экахлона), и Майя заметила в крытой галерее Локриду, прислужницу Мильвасены, которая беспомощно отбивалась от двоих здоровяков. Впрочем, они приставали к ней не со зла, а от нечего делать. Один потянул Локриду за рукав, а второй со смехом пригнулся, уворачиваясь от оплеухи.

Майя остановила носильщиков и подошла к обидчикам.

– Вы знаете, кто я такая? – надменно спросила она.

Парни недоуменно переглянулись, расплывшись в глупых ухмылках, – юная, роскошно одетая красавица обращалась к ним свысока, держалась уверенно, но в речи ее звучал простонародный тонильданский выговор.

– Вы откуда такие взялись? – строго осведомилась Майя.

– Из Кебина, – ответил один. – А тебе какое дело?

Оба обидчика были безоружны – похоже, из ополчения. Майя окликнула проходившего мима тризата. Тот немедленно остановился и отсалютовал ей.

– Вы знаете, кто я?

– Да, сайет.

– Вот эти двое обижают мою служанку.

Тризат, не раздумывая, врезал одному из парней в живот, схватил второго за шкирку, повернул к себе и отхлестал по щекам.

– Я разберусь, сайет. Простите за неудобство, они новенькие, необученные.

Майя взяла Локриду за руку, отвела к екже и усадила в возок. Служанка рассыпалась в благодарностях.

– Ты зачем на рынок сегодня пришла? – спросила Майя. – Знаешь же, что тут делается!

– Ах, сайет, у Мильвасены целительное снадобье закончилось, а лекарь говорит, чтобы она его каждый день принимала. Вот я и пришла к травнику с утра пораньше, только его лавка закрыта, я достучаться не могла, ну и замешкалась.

– Ну и как, раздобыла снадобье? – спросила Майя.

– Да, сайет. Ах, я вам так благодарна за помощь! Мне бы поскорее домой добраться…

– А что случилось?

Локрида, понизив голос, доверительно обратилась к Майе:

– Эльвер-ка-Виррион вернулся.

– Когда? – ахнула Майя.

– Вчера утром, вместе с Шенд-Ладором и прислужником своим. Они из Лапана четыре дня шли, в Беклу через Красные ворота попали.

– Через Красные ворота? – изумилась Майя.

Красные ворота – низкая арка в южной городской стене, перекинутая через бурную речушку Даулису, – вели в крепость на вершине горы Крэндор. Русло реки перед Красными воротами расширили, но оставили в нем на глубине двух локтей узкую, извилистую скальную дорожку. Шенд-Ладор, сын коменданта крепости, хорошо знал этот тайный проход.

– Понимаете, господин Эльвер побоялся через весь город проходить, – пояснила Локрида. – Он послал слугу к Павлиньим воротам, доложить маршалу, что дожидается его у Белых Дев, ну, у водопадов, а потом уж в крепости Жерло открыли вход на лестницу и впустили их всех.

– Ну и как он? – сочувственно спросила Майя.

Локрида изумленно взглянула на нее, не зная, что сказать.

– Худо ему, хотя этого и следовало ожидать, – помолчав, ответила она.

– С чего бы это?

– Ох, сайет, не знаю, слыхали вы или нет, – начала Локрида, ошеломленная простодушием и неосведомленностью Серрелинды, – но господин Эльвер-ка-Виррион впал в немилость. Его обвиняют в неумелом проведении военной кампании в Хальконе и в чрезмерных потерях. Если это правда, то дело плохо, но хуже всего другое. Говорят, он струсил и сбежал, представляете? Он же войском командовал! В общем, подчиненные его сместили и отправили в Беклу. А с ним никто даже идти не захотел, один капитан Шенд-Ладор вызвался.

– А маршал гневается?

– Маршал его к себе не допускает, даже не попрощался, как в Лапан отбыл, войско возглавить, – ответила Локрида. – Собирается во всеуслышание объявить, что Эльвер-ка-Виррион больше ему не сын.

Майя вспомнила, как учтиво обращался Эльвер с ней, простой наложницей, как помог ей устроить торги…

– И какое они имеют право… – возмущенно начала она.

Екжа с трудом достигла восточной оконечности Караванного рынка, где у бронзовых весов собрался бекланский полк; стройные шеренги солдат, ряды сверкающих нагрудников и мундиры военачальников создавали ощущение порядка посреди неразберихи и толчеи. Майя заметила нескольких знакомых и среди них – Керит-а-Трайна, прославленного полководца и любимца солдат. Все замерли и выжидающе уставились на рыночные ворота, выходящие на улицу Оружейников. Оттуда появился верховный барон Дераккон в сопровождении свиты. Майе нужно было выехать как раз на улицу Оружейников, но она велела возчикам придержать екжу, пропуская процессию.

Поравнявшись с Майиным возком, Дераккон остановился. Майя похолодела: вдруг он ее отчитает? Но Дераккон улыбнулся и подошел к возку вплотную.

– Майя! – приветливо воскликнул он, будто Огма ввела его в Майину гостиную. – Как я рад тебя видеть! Ты пришла нас проводить?

Майя, зардевшись, вышла из возка, почтительно приложила ладонь ко лбу и готова была преклонить колени, однако Дераккон бережно взял ее за руку.

– Я отвозила У-Нассенду к Синим воротам, мой повелитель. Он на Квизо отправился, с тугиндой встречаться.

– Тебе очень повезло с друзьями, – вздохнул Дераккон. – Нассенда – великий мудрец и необыкновенный человек. Жаль, что мы… – Он замялся и торопливо спросил: – А ты свои адаманты сохранила?

– Конечно, мой повелитель! Да вы меня через полвека про них спросите, я вам то же самое отвечу.

– Ну, через полвека, наверное, у меня не получится, но я рад, что ты ими дорожишь. Ты их заслужила.

Дераккон, хоть и преисполненный отчаянной решимости, выглядел удрученным стариком. Майя прежде и не догадывалась, что знатные и могущественные господа горюют и печалятся, как простые люди.

– Удачи вам, мой повелитель! Да благоволят вам боги! Вы с Сантиль-ке-Эркетлисом воевать идете?

– Нет, с ним маршал Кембри сразится, – снисходительно улыбнулся Дераккон. – А мы против Форниды выступаем. Жаль, конечно…

Майя не обиделась – ей льстило внимание верховного барона.

– Ох, мой повелитель, я знаю, вам сейчас не до этого, но раз уж вы по доброте своей со мной заговорили, позвольте мне вас попросить об одолжении.

– О каком одолжении?

– Понимаете, мой повелитель, Форнида заложников взяла…

– И что с того? – хмуро осведомился Дераккон.

– Один из них – катриец по имени Зан-Керель. Когда я в Субе была, он мне… очень помог. Если бы вы его выручили…

– Мы всех заложников освободим, обещаю. Меня самого их судьба очень волнует.

Майя, с трудом сдерживая слезы, взглянула на него. Ей почудилось, что Дераккон разгадал ее секрет, но не счел изменницей, полюбившей врага империи. Похоже, и у верховного барона была какая-то тайна, значившая для него больше, чем власть и все титулы на свете.

– Что ж, Майя, нам пора. А катрийца по имени Зан-Керель я запомню. Знаешь, я тоже хотел попросить тебя об одолжении, – с улыбкой сказал он.

Майя оторопела: неужели Дераккон шутит? Что ему ответить?

– Ради вас я на все готова, мой повелитель.

– Боги тебе благоволят, это всем известно. Может быть, подаришь мне что-нибудь – на удачу?

О великий Крэн, верховный барон просит у нее подарок? Майя отправилась провожать Нассенду в скромном одеянии, без украшений – знахарь всегда одевался очень просто. Внезапно она вспомнила встречу с королем Карнатом и кувшинки.

– С превеликой радостью, мой повелитель.

Серрелинда выступила вперед, медленно вытащила кинжал из-за пояса верховного барона и отрезала прядь своих золотистых волос, потом вложила кинжал в ножны и, преклонив колени, поцеловала руку Дераккона, сомкнув его пальцы вокруг локона. Майя встала, поднесла ладонь ко лбу и вернулась в возок. Об этом случае еще долго ходили легенды.

Локрида, не зная, сколько продлится беседа верховного барона и Серрелинды, решила вернуться домой пешком. Майя сидела в возке, глядя, как бекланский полк строится в колонну и выходит с рынка.

Всю свою долгую жизнь – полвека и больше – она помнила, как провожала верховного барона Беклы на верную смерть. Она стала последней – точнее, предпоследней – женщиной, к которой были обращены слова Дераккона.

80

Рассказ Шенд-Ладора

– Такого позора я в жизни не испытывал, – заключил Шенд-Ладор.

На третий день после ухода Дераккона на запад и выступления ополченцев в Лапан жители столицы приуныли. Торговля шла плохо, с улиц нижнего города исчезли шумные толпы, развлечений не было, даже в гости ходить перестали. Майя навестила Неннониру и с огорчением узнала, что Сендиля забрали в ополчение.

Павлинью стену охраняли дряхлые сторожа – караульных солдат отправили сражаться с Форнидой. В крепость на горе Крэндор тянулись носильщики с грузом продовольствия. Город как будто замер, прислушиваясь и выжидая, а летняя жара только усиливала всеобщую тревогу.

– Не время сейчас для сражений, – заметил Джарвиль, старый привратник. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но ведь врагам тоже плохо, – ответила Майя бывшему солдату.

– Может, и так, сайет, но все равно ничего хорошего не выйдет. Сейчас не битвы воевать надо, а урожай собирать. Неправильно это.

«Да, неправильно, – подумала Майя. – Дурная примета, удачи не будет…» Впрочем, хвостатая звезда по-прежнему озаряла ночное небо, так что пока Майя в безопасности. Ах, только бы получить хоть какую-то весточку!

Майя обрадовалась приходу Шенд-Ладора и с удовольствием отложила поднадоевший свиток с поэмой о Депариоте – разбирать витиеватые строфы сказания удавалось с трудом.

Шенд-Ладор похудел и загорел, одет был небрежно, без должного тщания, но не утратил прежней непринужденности и бойкости в речах и в обращении – серьезность он сохранял только на похоронах. Похоже, он и в хальконском походе беспрестанно шутил и подтрунивал над соратниками, стремясь подбодрить солдат и внушить им уверенность в своих силах.

– Надеюсь, ты меня рада видеть не меньше, чем я тебя, – заявил он, усаживаясь в кресло. – Ну или почти так же рада – потому что я рад больше, и с этим не поспоришь.

– Спасибо, что навестил, – улыбнулась Майя.

– Ты сегодня плавать в озере не собираешься? Правда, оно пересохло, нырять мелковато будет.

– Я готова, если ты не против, – ответила Майя.

– Неужели тебе охота второй раз меня спасать? Одного раза хватило, спасибо тебе, иначе не сидеть бы мне сейчас с тобой, не пить йельдашейского вина.

Шенд-Ладор обладал счастливой способностью вести непринужденную беседу: он рассыпался в похвалах хозяйке, восхищался ее нарядом, с должным восторгом разглядывал шкатулку с рыбами, вручил Огме десять мельдов, рассказал скабрезную, но очень смешную историю (Майя расхохоталась во все горло и шутливо шлепнула его по руке). Некоторое время они говорили о пустяках, не касаясь главного, однако избежать разговора об этом было невозможно.

Шенд-Ладор принес в подарок ореховую трильсу. Только когда он поднялся и подошел к столу, Майя заметила, что он прихрамывает.

– Ты ранен? – спросила она.

– Да так, пустяки, – с усмешкой ответил он. – Слишком быстро бегал, вот и зацепило. Ничего, через неделю пройдет.

– Ох, ты раненый из Лапана с Эльвером в путь отправился?

– Ну, кто-то же должен был с ним пойти.

– Скажи, а что там произошло? Только честно. В городе всякое говорят, но я слухам не верю. Раз уж я тебе жизнь спасла, ты обязан мне все как на духу выложить, так что, прошу, ничего не скрывай.

– Ну, ежели просишь… – вздохнул он и снова сел в кресло. – Может, не стоит? Понимаешь…

– Рассказывай! Мне жаль Эльвера, он такой учтивый и обходительный, всегда любезно ко мне относился…

– Ох, лучше бы остался он в Бекле со своим обхождением, не пришлось бы хороших бойцов жалеть…

Майя промолчала.

– А все так хорошо начиналось! – вздохнул Шенд-Ладор. – Солдаты в бой рвались, а как пришли мы в Халькон, оказалось, что врага нигде не найти. Мы уж и разведчиков вперед высылали, только их тут же убивали. Там же глушь, одни леса непроходимые и горные реки – неширокие, но переправляться через них трудно, течение слишком бурное. Мы хотели открыто с врагом сразиться, а Эркетлис с нами в прятки играл. Эльвер в воинской науке ничего не смыслит, да и я тоже, но с нами были опытные полководцы, особенно один, Каппарах, – очень искусный военачальник, только Эльвер его и слушать не хотел. Вот однажды Каппарах мне и говорит: «Знаешь, в чем наша ошибка? Мы за Эркетлисом гоняемся по этой глухомани, как хозяин за расшалившимся щенком, а тому и весело. Надо было лагерем стать где-нибудь, пару деревень сжечь, жителей в плен взять и дождаться, пока Эркетлису совестно станет – он же гордый хельдрил, вассалы его убедили бы, что надо на битву подняться, выгнать захватчиков с родной земли и все такое. Тогда бы мы с ним сразились там, где нам удобно».

В общем, плутали мы по лесам, солдаты из сил выбились, подрастеряли веру в победу. А Эльвер их не подбадривал, личным примером не вдохновлял. И плана у него не было. Ну, я его с детства знаю, сразу понял, что он отчаялся.

И вот как-то ночью пришел к нам перебежчик, бекланец, которого пять лет назад хальконцы в плен взяли. Каппарах его сразу признал. Бекланец обещал нас провести туда, где Эркетлис схоронился, в двух лигах от нашего лагеря. «Давай я туда своих людей поведу, – предложил я Эльверу. – Мои бойцы готовы». А он на меня посмотрел и говорит: «Нет, это все надо обдумать. Завтра утром военачальников на совет соберем». И как я ему ни объяснял, что нельзя терять ни минуты, что перебежчика хватятся и Эркетлис опять ускользнет, Эльвер на своем стоял – мол, завтра, и все тут, – и дальше разговаривать не стал. Тут я и понял, что полководец он никудышный. Понимаешь, такой случай представился Эркетлиса захватить, а Эльвер растерялся и решил действовать осмотрительно. Зря, конечно, но с командиром не поспоришь. На следующий день мы в указанное место отправились, только Эркетлиса и след простыл.

Ну а что дальше было, ты слыхала. Потеряв человек двести, мы отступили к Теттит-Икетскому тракту. Тут Сантиль и решил дать нам бой – а мы совсем обессилели, еще бы, по глухомани столько дней кружить. Сантиль-ке-Эркетлис обошел нас с юга и перекрыл дорогу. Мы заметили их во втором часу пополудни. Когда до вражеских позиций оставалось примерно тысяча шагов, мы двинулись в наступление. Основные силы противник сосредоточил прямо посреди дороги – она шла под уклон, что давало им преимущество. Эркетлис подбадривал своих воинов, и они с громкими криками колотили по щитам, пытаясь нас запугать. Каппарах командовал правым флангом и, не дожидаясь приказа, бросился на врага. Я остался в центре, с Эльвером. Мы приблизились к Эркетлису на пятьсот шагов, и тут я заметил, что к нашему левому флангу подбирается отряд саркидских добровольцев под командованием Эллерота – они спрятались в стогах сена, дождались, пока мы пройдем мимо, и решили атаковать с тыла. Наши бойцы дрогнули, но удержали позиции. Тем временем Каппарах громил левый фланг противника, и солдаты Эллерота начали отступать. Эльвер остановил свой отряд и ничего не предпринимал. Я ему крикнул, чтобы он шел в атаку, но он ответил, что не хочет рисковать, потому что наш левый фланг разбит. Я выругался и объяснил ему в отборных выражениях, что надо наступать или послать в бой отряд Та-Коминиона, иначе мы потеряем преимущество. Ну, он повел людей в атаку, все бросились вперед, а шагах в ста от врага Эльвер снова остановился как вкопанный, а потом повернулся и побежал прочь. На глазах у всех, представляешь?! Тут мы сцепились с противником, завязалась битва, там меня и ранили… Но дело в том, что из-за позорного бегства Эльвера солдаты растерялись, никто не знал, что делать дальше. Каппарах пробился к нам на выручку, но поздно – мы утратили преимущество и волю к победе. Обе стороны понесли тяжелые потери, а сквозь заслон Эркетлиса нам прорваться не удалось. Второй раз идти в наступление не было смысла – бойцы выдохлись. Вдобавок позорное бегство Эльвера все видели, такое не скроешь. Мы отошли подальше и стали совещаться. Войско Эркетлиса с места не сдвинулось – наверное, тоже обессилели. Каппарах попытался уговорить остальных еще раз атаковать противника, но Эльвер никаких распоряжений не отдавал, а других военачальников не было. Тут среди тонильданских бойцов пошли разговоры, что, мол, до Теттита десять лиг и надо отходить… Ох, Майя, а дальше даже рассказывать стыдно. В общем, войско наше разбрелось кто куда. Такого позора я в жизни не испытывал.

– Ну, по-моему… – начала Майя.

– Мы разбили лагерь в поле, – будто не слыша, продолжал Шенд-Ладор. – Эркетлис оставил нас в покое – он своей цели добился, Икет захватил, а мы для него угрозы больше не представляли. А ведь мы его чуть не разгромили! Если бы не… – Он стукнул кулаком по колену. – На следующее утро все командиры собрались и приняли решение сместить Эльвера с поста полководца, иначе бы солдаты взбунтовались. Я вызвался отвести его в Беклу, с моей раной не повоюешь. Войско отступило в Лапан, Каппарах принял командование на себя… Ну, сейчас уже Кембри во главе армии встал… – Он задумчиво откусил трильсы, прожевал и подмигнул Майе. – Ладно, все равно говорят, что наша жизнь – сон Леспы. Она сейчас, наверное, с боку на бок ворочается в своей кровати. Ох, проснулась бы скорее – надоел мне уже этот ее сон.

– Ох, не говори так! – испуганно воскликнула Майя, суеверно полагая, что не стоит гневить богов, особенно Леспу. – Слушай, но ведь Рандронот обещал подкрепление прислать! Он еще не появился? Вы с Эльвером когда ушли?

– А вот это самое странное, – ответил Шенд-Ладор. – От Рандронота ни слуху ни духу, и про войско его никто не знает. К нему уже двоих гонцов отправили, да все без толку.

– Значит, все устроится? – спросила Майя. – Теперь Эркетлис Беклу не захватит, Кембри его армию разгонит.

– Не знаю, – вздохнул он. – Кембри – прекрасный полководец, но сейчас под его командованием не армия, а необученные ополченцы. А Рандроноту веры нет.

– Это еще почему?

– Он, как и остальные правители провинций, ждет, чем дело закончится. А в провинциях своих бед хватает. Хельдрилы повсюду смуту затевают, в провинциях теперь каждый солдат на счету. В бекланское ополчение послали всякое отребье, даже преступников из тюрем выпустили.

– Понятно теперь, почему они себя так ведут, – сообразила Майя. – Я их третьего дня на Караванном рынке видела, на солдат они не похожи, твоя правда.

– Ох, за мою правду мне голову снесут, – небрежно заметил Шенд-Ладор и подергал золотую эмблему Леопардов на груди. – Ну, пока крепко держится, не оторвешь. Не тревожься, Майя, все образуется. Ты станешь благой владычицей и…

– Нет! – вскричала Майя, топнув ногой. – Не собираюсь я становиться благой владычицей! И слышать об этом не хочу! Надоело!

– Ну, я просто повторил, что все говорят, – примирительно заметил Шенд-Ладор. – Во всяком случае, такую красавицу никто и пальцем не тронет. Ты же с Леопардами близкой дружбы не водила, их покровительством не пользовалась. И вообще, ты очень разумно себя вела.

– Знаешь, ты первый мне об этом говоришь. Все остальные считают, что мне пора замуж за кого-нибудь познатнее и побогаче, чтоб меня защищал.

– А вот Мильвасене не позавидуешь, – рассеянно продолжил он и сокрушенно покачал головой. – Если Эркетлис захватит Беклу… А тут еще Эльвер себя позором покрыл… Ох, даже если мы победим, неизвестно, что с ним будет. Наверное, отправят в Дильгай, каким-нибудь посланником.

– Кстати, как там Мильвасена? – спросила Майя.

– Не знаю, мы с ней не виделись. Боюсь, она сейчас раскаивается, что не послушала Форниду. Вернулась бы в Халькон…

– Да ну тебя! – рассердилась Майя. – Вам, мужчинам, только бы воевать и друг перед другом подвигами похваляться. Эльвер – хороший человек, добрый, обходительный…

– Послушай, дело ведь в другом, – ответил Шенд-Ладор. – Понимаешь, простой люд ему доверился, положился на него, а Эльвер всю жизнь в роскоши провел, горя не знал, а как только беда пришла – всех бросил, чтобы шкуру свою спасти. Вот представь, что кто-то твою колченогую служанку обижает – ты сбежишь или будешь ее защищать?

Майя упрямо молчала.

– Ох, мне Эльвера тоже жалко, – признался Шенд-Ладор. – Я ему так и сказал. Как теперь ему помочь? Он же себя погубил…

– А ты почаще с ним на людях показывайся. Глядишь, отношение к нему и переменится.

– Покажусь, конечно, – вздохнул он. – Сначала хорошо бы к обычной жизни вернуться. – Внезапно он вскочил и бросился на колени перед Майей. – Ах, красавица моя! Прелестница! Я тебя обожаю! Хватит уже о войне говорить, лучше отдайся мне – хоть на часок! – Он шутливо похлопал по карману. – А, у меня пятьдесят мельдов есть, значит денег я с тебя не возьму!

Она расхохоталась. Он поцеловал ее, лаская грудь, обтянутую шелковым корсажем. Майя отстранилась и серьезно поглядела на него.

– Да ну, – с напускной обидой протянул он. – Это хуже, чем в Хальконе: банка из-под варенья есть, а варенья нет…

– Варенья ни для кого нет, честное слово, – смеясь, ответила Майя.

– А как же Рандронот?

– Рандронот за варенье девять тысяч мельдов заплатил, только мне ни трага не досталось. А больше ему варенья не видать.

– Это ж для похода в Халькон? Небось, Рандронот лапанскую казну обворовал. Выброшенные деньги, скажу я тебе.

– Точно, выброшенные деньги, – вздохнула Майя. – Уж я-то знаю. Слушай, сделай доброе дело, навести Эльвера. Вот прямо сейчас. – Она взяла серебряную безделушку со стола. – Вот, передай ему от меня, в знак дружбы. Заодно и объяснишь ему, зачем пришел.

Он снова поцеловал ее, и Майя проводила его до ворот, где Джарвиль вернул ему меч и перевязь.

– Наша Серрелинда, храбрее не сыскать! – промурлыкал на прощание Шенд-Ладор. – Мои солдаты в Хальконе эту песню распевали. Кстати, ты заметила, что комета потихоньку тускнеет? Наверное, скоро исчезнет.

Майя взглянула на северный небосклон: свет звезды и впрямь стал слабее.

81

Рандронот

Майя испуганно раскрыла глаза: над кроватью склонилась Огма; тусклый свет лампы освещал знакомые уродливые черты.

– Что стряслось? – спросила Майя, приподнимаясь с подушек. – Пожар?

– Нет, госпожа, там…

– Война началась? – Майя поспешно встала с постели.

– Нет, госпожа, там владыка Рандронот…

– Что с Рандронотом? Где? Убили его, что ли?

– Нет, госпожа, он вас внизу дожидается.

– Огма, ты с ума сошла?! Он же в Лапане! Ночь на дворе. Иди ложись!

– Сайет… госпожа Майя… Я не виновата, – забормотала Огма. – Владыка Рандронот стучал-стучал… Джарвиль проснулся и увидел, кто это… И двое солдат с ним, а больше никого. Ну, владыка Рандронот сказал, что пришел по важному делу, вот Джарвиль меня разбудил и спрашивает, как быть, ну я и велела его впустить.

– Зачем?

– Это же владыка Рандронот! – удивленно воскликнула Огма. – Как же его не впустить?!

Ночная сорочка Огмы провоняла пóтом – мыться служанка не любила. Рассерженная Майя готова была отхлестать хромоножку по щекам (право хозяйки ей позволяло, однако она им никогда не пользовалась).

– Ступай и скажи ему, что я никого не принимаю. Пусть уходит.

– Госпожа Майя, он не уйдет. Простите, сайет, но он вроде как сам не свой.

– А зачем же ты тогда его пустила?! – вскричала Майя. – О великий Крэн, Огма, продам я тебя, честное слово, продам! И не ной! Ладно, предложи ему вина и скажи, что я скоро спущусь. Зажги мне лампы и ступай скорее!

«Вот только Рандронота мне не хватало, – встревоженно подумала она. – Откуда он взялся? Он же должен в Лапане воевать! А ведь Эвд-Экахлон наверняка не знает, что он здесь. Что ему нужно? Неужели он… – Майя мысленно выругалась не хуже Оккулы. – Вот мерзавец бастаный! Ему лишь бы в постель меня затащить… Ох, а Эвд-Экахлон в городе всем заправляет; как откроется, что Рандронот ко мне приходил, жди беды! Надо его побыстрее выгнать…»

Майя умылась, причесалась и надела платье – спешка спешкой, а выходить к Рандроноту заспанной и растрепанной («как свинячья венда в бурю», говаривала Оккула) она не собиралась. Успокоившись, она полюбовалась на себя в зеркало, обвила шею адамантовым ожерельем и приколола к плечу драгоценную эмблему Леопардов, подаренную городскими властями, после чего чинно прошествовала в гостиную.

Посредине комнаты, кутаясь в длинную накидку, стоял Рандронот – в доспехах, с мечом и кинжалом на перевязи. Кожаный шлем он положил на стол, небрежно сдвинув безделушки, и радостно распахнул объятия Майе:

– Любовь моя! Владычица моей души!

– Владыка Рандронот, что с вами? – холодно промолвила Майя. – Что вы себе позволяете? Немедленно покиньте мой дом!

– Успокойся, все в порядке. – Он расстегнул пряжку перевязи, швырнул меч на стол и уселся в кресло. – Ты к этому, конечно, не готова, любовь моя, но я тебе сейчас все объясню. Послушай…

– Не собираюсь я вас слушать. Вон из моего дома! Если вы немедленно не уйдете, я ночную стражу позову и не посмотрю, что вы правитель Лапана. Как вы смеете врываться ко мне посреди ночи?! Ваши объяснения подождут до утра – и надеюсь, первым делом вы мне объясните, почему вы не в Лапане. Благородные господа так не поступают!

– Майя, раз уж мы с тобой решили захватить Беклу, то полночи можно и без сна обойтись.

– Захватить Беклу? Да что вы такое говорите, мой повелитель?

– То и говорю, – рассмеялся он.

От отчаяния Майя чуть не разрыдалась. Ей хотелось вытолкать его взашей. Она отвернулась и взмолилась про себя: «О возлюбленный мой, помоги! Что мне делать?» – «Не спорь с ним, – ответил невидимый Зан-Керель. – Он пришел не за тем, о чем ты думаешь. Пусть сам тебе расскажет, зачем он здесь».

– Ах, мой повелитель, – вздохнула Майя, усаживаясь на табурет. – Я так разволновалась, что ничего не понимаю. Прошу вас, объясните, в чем дело.

– С самого начала?

– Да, с самого начала.

– Что ж, если ты решила разыгрывать простушку, так и быть, я тебе все подробно объясню. Помнишь баррарз? А нашу с тобой ночь ты не забыла?

Майя с обидой поджала губы.

– А помнишь, как ты мне обещала, что, если я освобожу Сендиля, ты проведешь со мной еще одну ночь?

– Мой повелитель, если вам это угодно, то давайте без лишних разговоров…

– Не торопись! Разумеется, мне угодно… Я о тебе постоянно думаю, но сейчас есть вещи поважнее. Так вот, а теперь вспомни, как к тебе граф Секрон приходил и что он тебе рассказывал. На всякий случай я повторю: все жители Лапана хотят избрать тебя благой владычицей. В этом начинании нас поддерживают несколько влиятельных Леопардов. Секрон передал тебе сорок тысяч мельдов… Сорок тысяч мельдов, – с нажимом повторил Рандронот. – Помнишь?

– Да, – прошептала Майя.

– И ты согласилась мне помочь, – напомнил он.

«О великий Крэн, вот он, день расплаты!» – с ужасом подумала она и залепетала:

– Я все деньги верну – вот прямо сейчас половину принесу… Только прошу вас…

Он повелительно воздел руку.

– И ублажать я вас готова! Когда угодно, хоть сейчас! Умоляю, не…

– Видишь ли, события развиваются с невероятной быстротой, так что раз уж подвернулся случай…

«Случай… Случай решает все… О Леспа, спаси и сохрани!»

– Короче говоря, власти Леопардов пришел конец. Сенчо убит, Дераккон – безвольный мечтатель, Кембри – оголтелый головорез, а сын его – трус. Форнида…

– Ох, вы с Сантилем заодно! – не выдержала Майя.

– С Эркетлисом? Да ни за что! Нет, я сам за себя – и за тебя, любимая! Не Кембри, а я спасу Беклу от Сантиль-ке-Эркетлиса.

– Но это же безумие, мой повелитель! Вас убьют, и меня тоже… Умоляю вас, не делайте этого, одумайтесь!

– Все продумано до мелочей. Послушай, Эркетлис наголову разбил войско Леопардов. Остатки армии – жалкие остатки – ни на что не способны. Я не намерен помогать Кембри. Дераккону велено задержать Форниду до возвращения Кембри, но маршал из Лапана не вернется. Столица осталась без защиты и без прикрытия, оборонять ее некому. Ее захватит тот, кто пришел первым, – не Сантиль и не Форнида, а я!

– Вы в Беклу войско привели?

– Да. К вечеру город будет моим. Когда Кембри приказал мне собрать лапанское ополчение, я повиновался, но сделал это не для того, чтобы помочь Эльвер-ка-Вирриону. Сейчас на Беклу движется четырехтысячный отряд под командованием Секрона – для наших целей вполне хватит.

– Но, мой повелитель…

– Остановить нас некому. Эвд-Экахлон со своей горсткой бойцов нам не страшен. К обеду Секрон войдет в город, и все будет кончено.

– Ну а я тут при чем? Не впутывайте меня…

– Видишь ли, город следует не только захватить, но и удержать. Ты на озере уток часто кормишь? Вспомни, что происходит, когда одна утка кусок побольше ухватит… Вот так и здесь. Без поддержки горожан не обойтись. – Он рассмеялся. – Разумеется, для нас лучше всего, если Кембри с Сантилем друг друга в клочья раздерут и от Дераккона с Форнидой ничего не останется, только надеяться на это бессмысленно, все гораздо сложнее. Один из них – или не один – против нас обязательно выступит, поэтому я сегодня к тебе и приехал. Понимаешь, бекланцы обрадуются, если у них появится новая благая владычица – Серрелинда, – и нас с тобой поддержат.

Майя упала на колени, умоляюще обхватила Рандронота за ноги.

– Мой повелитель, умоляю вас, не надо! Не принуждайте меня! Я не хочу быть благой владычицей!

Он ласково поднял ее и недоуменно заглянул ей в глаза:

– Любимая моя, ты же согласилась! И Секрону об этом сказала, и деньги взяла…

– Ой, ну я же не думала, что все так обернется. Я не хотела…

– Как бы то ни было, четыре тысячи солдат вот-вот войдут в Беклу. Ты не задумывалась, что случится, если они узнают о твоем отказе? – Он приподнял ей подбородок. – Майя, ты – важная часть моего плана. Мои люди мне верны, а вот бекланцы меня совсем не знают, зато тебя обожают.

– Все равно против воли вы меня не заставите! Не буду я благой владычицей, и все!

– Ты меня удивляешь… В чем дело? Струсила, как приятель твой, Эльвер-ка-Виррион?

– И вовсе я не струсила, хотя страшно мне до смерти. Не желаю я быть благой владычицей! И деньги я вам верну.

– Да? Ты их не растратила?

– Вот как на духу, я немного взяла, но бóльшая часть на месте. Я вам отдам, что есть, и потом верну остальное.

Рандронот сел в кресло, оперся локтями о колени и, склонив голову, задумался.

– Мой повелитель, я спать хочу, – сказала Майя. – Может, вам пора?

– Комета затухает, – задумчиво произнес он. – Ты видела? Верный знак, что власти Леопардов конец пришел.

– Ох, да уходите же вы поскорее!

– Нет, Майя, никуда я не уйду, – ответил он. – Секрону велено сюда с докладом явиться, как только войска город займут.

– Сюда? – ошеломленно прошептала она.

– Да. Так что я отсюда не уйду и тебя не выпущу. А как только город возьмем, соберем народ на Караванном рынке и во всеуслышание провозгласим тебя благой владычицей. Ты, конечно, можешь заявить, что отказываешься, только народу это не понравится. Боюсь, выбора у тебя нет.

Майя вскочила и бросилась к дверям.

– У ворот мои солдаты стоят, им приказано никого из дома не выпускать, – заметил Рандронот.

– Да кто вам позволил в моем доме распоряжаться?! – негодующе воскликнула Майя.

– А кто тебе позволил сорок тысяч мельдов к рукам прибрать? Прости, но я думал, что мы с тобой друг друга понимаем и даже любим. Нет уж, теперь меня ничто не остановит. А тебе надо было сразу Секрону сказать, что ты в это дело впутываться не желаешь.

– Значит, я ваша пленница?

– Нет, что ты! Надеюсь, в ближайшие часы ты это поймешь. Я тебя очень люблю, и это не притворство.

– Тогда я спать пойду, можно?

– Конечно, только я пойду с тобой, чтоб ты из окна не выпрыгнула. От такой отчаянной девушки, как ты, всего можно ожидать.

– Я не сбегу, честное слово!

– Честное слово? Ты ведь уже обещала нам помочь… Боюсь, твоим обещаниям веры больше нет.

В спальне он уселся в кресло и задремал. Майя улеглась в постель, притворилась спящей и незаметно уснула – ее сморила усталость.

На рассвете Майя проснулась и, не открывая глаз, задумалась, что делать дальше. Ясно было, что сбежать не удастся. Главное – не рассердить Рандронота. Наверное, лучше сказать ему, что она согласна на его предложение, а потом подыскать случай и… Она мысленно обратилась к Леспе с просьбой о помощи и молила богиню до тех пор, пока не ощутила в себе смутную надежду. «Что ж, если мне суждено погибнуть, я умру ради Зан-Кереля. Ведь недаром я не уехала с Нассендой на Квизо, а осталась в Бекле. Наверное, такова воля Леспы…»

Майя открыла глаза и приподнялась на подушках. Рандронот сидел в кресле и не спускал с нее глаз. Она спрыгнула с кровати, подбежала к нему и расцеловала в обе щеки.

– Ах, простите меня, мой повелитель! Я ночью себя не помнила от страха, так разволновалась! А еще спать очень хотелось… Честное слово, я вам помогу!

Он кивнул, взял ее руки в свои и поцеловал.

– Ты слугам ничего пока не говори, – предупредил он. – Пусть думают, что я за утехами к тебе пришел. Солдатам я велел молчать. Ты по утрам служанку на рынок посылаешь?

Майя кивнула.

– Вот пусть она и идет, – милостиво разрешил Рандронот. – Деньги я ей дал, просил не говорить, что я здесь. А теперь пора завтракать.

Все утро Майя усиленно делала вид, что ничего особенного не произошло: она занялась вышивкой, потом целый час читала и упражнялась в чистописании, надеясь, что к ней заглянут Неннонира или Отависа, но в гости никто не пришел. В полдень она поднялась на крышу и поглядела на город, затянутый дымкой летнего зноя. Рынки были пустынны.

– Караваны с товарами из Икета, Хёрла и Дарая не приходят, – объяснил ей Рандронот. – В тех местах слишком неспокойно. Может, с севера что-то привезут, но и там смута назревает.

Майя обеспокоенно вспомнила Нассенду, однако промолчала.

Днем Рандронот несколько раз поднимался на крышу и озабоченно поглядывал на юг.

– Надеюсь, Секрон уже на подходе, – вздохнул он. – Лишь бы его ничего не задержало.

– А что его может задержать? – скрывая волнение, спросила Майя – ей очень этого хотелось.

– Понимаешь, мне известно, где сейчас Эркетлис и бекланские войска, а вот про Эллерота я ничего узнать не смог.

– Эллерот – это который с Эркетлисом? А кто он вообще?

– Эллерот – старший сын и наследник саркидского бана; юноша пылкий и отчаянный. В Саркиде его любят, он хельдрилов поддерживает и полководец хороший. Как только Эркетлис мятеж поднял, Эллерот собрал добровольцев и отправился в Халькон на подмогу. А после сражения Эркетлис ушел на юг, в Икет, а Эллерот решил освободить невольников из питомника в Ортиде, поэтому направился в Тонильду. Неизвестно, где он сейчас и что замышляет. Отряд его действует слаженно и споро, они вполне могут перехватить войско Секрона.

– А откуда он про графа Секрона знает? – спросила Майя. – Ко мне вчера знакомый приходил, Шенд-Ладор, так он про вас и не догадывался.

– Видишь ли, от Эллерота всего можно ожидать, – ответил Рандронот и погрузился в угрюмое молчание.

Час спустя Майя задремала. Ее разбудили крики и стук в дверь. Она выглянула в окно и увидела, как у ворот Бреро, оборванный, потный, в пыли и в грязи, громко объясняет что-то Джарвилю и солдатам.

– Кто это? – спросил Рандронот.

– Бреро, мой носильщик. Он три дня назад ушел с Форнидой воевать…

– С войском Дераккона?

– Да. Ох, что-то дурное стряслось!

– Впусти его, – помолчав, велел Рандронот и решительно направился в гостиную.

82

Возвращение Бреро

Обессиленный Бреро, пошатываясь и щуря воспаленные, покрасневшие глаза, вошел в дом. Струйки пота стекали по запыленному лицу солдата. Едва держась на ногах, он отсалютовал Майе, прижав к сердцу правую руку, перевязанную грязным лоскутом.

Майя попросила его сесть и велела Огме, с любопытством выглядывавшей из-за двери, принести вина.

– Лучше воды, сайет, – прохрипел Бреро и зашелся кашлем. – Я сейчас, только передохну чуток, совсем сил не осталось.

Он залпом выпил воду, отдышался и попросил еще.

– Ты ранен? – спросила Майя.

– Пустяки, царапина, – ответил он. – Простите, сайет, я вам все полы испачкал…

– Ничего страшного, – отмахнулась она. – Сейчас искупаешься, переоденешься в чистое…

– Спасибо, сайет, но сначала я должен рассказать… вам и этому господину…

– Это владыка Рандронот, правитель Лапана.

– Прошу прощения, мой повелитель… – Бреро попытался встать, но не удержался на ногах. – Так вот, верховный барон погиб. Форнида…

– Дераккон погиб?! – вскричал Рандронот.

– Я своими глазами видел, как его убили, мой повелитель. Сейчас все расскажу.

– Только побыстрее!

– Мой повелитель, Серрелинде грозит опасность…

Рандронот торопливо захлопнул дверь в гостиную и велел Бреро продолжать.

– Ну, мы вышли из города три дня назад, только все сразу заметили, что верховный барон сам не свой, вроде как одурманенный. Плелся, не разбирая дороги, а один раз упал, и вот хотите верьте, хотите нет, но сам подняться не смог, ему солдаты помогли. Поползли слухи, что его околдовали. А вот по вечерам, как мы лагерь разбивали, приходил к кострам, разговаривал со всеми по-простому. Вы же знаете, сайет, в войске его очень любили…

– Рассказывай, что случилось! – нетерпеливо потребовал Рандронот.

– Вчера утром вернулись разведчики с докладом, что заметили палтешское войско в лиге от нас. Мы двигались в четыре колонны, там же равнина, места много. Я шел рядом, слышал, как разведчики господину Керит-а-Трайну и верховному барону доложили, что, мол, через час мы палтешцев увидим и что их в два раза больше, чем нас. «А палтешское войско обученное?» – спросил Керит-а-Трайн. «Нет, – ответил разведчик, – в основном ополченцы, из них такие же вояки, как из нас музыканты». Ну, тогда Керит-а-Трайн велел нам выстроиться в шеренгу, с флангами чуть позади, как обычно для оборонительного боя, понимаете, чтобы сбоку враг не зашел…

– А дальше, дальше что было? – поторопил его Рандронот.

– Простите, мой повелитель. Ну, чуть погодя мы их и увидели. По правде сказать, палтешцы, конечно, не воинство, а вооруженный сброд, орут, грозят, да все без толку, никакого порядка нет. В пятистах шагах от нас они остановились, по равнине рассыпались кучками, а Форнида в самом центре, окруженная палтешскими военачальниками, и тоже с оружием и в доспехах. Тут верховный барон и говорит Керит-а-Трайну, я своими ушами слышал: «Придержи людей, Керит, я пойду к ней на переговоры. Нет, сопровождать меня не надо». Керит-а-Трайн, конечно, воспротивился, да только верховный барон слушать его не стал и в одиночку поле пересек, к Форниде подошел и стал с ней разговор вести. Ну, отошли они в сторонку, солдаты их заслонили.

Мы стояли и ждали, а потом верховный барон к нам вернулся и сказал Керит-а-Трайну: «Она обещает сына моего отпустить, просит, чтобы мы, в знак доброй воли, разделились надвое и встали по обе стороны». Керит-а-Трайн худое заподозрил, но верховный барон возразил, что, мол, она поклялась неисповедимой Фрелла-Тильзе, что зла нам не причинит.

И вот верховный барон снова к палтешцам отправился, а Керит-а-Трайн нас в две колонны выстроил, в двух тысячах шагов друг от друга, лицом к лицу. Форнида свое войско между нами повела, а рядом с ней шли верховный барон и сын его. И вот на самой середине Форнида что-то выкрикнула, солдаты рядом с ней накинулись на верховного барона с сыном и зарубили их у нас на глазах. А она стояла и смотрела.

Ну, Керит-а-Трайн сразу же приказ отдал наступать, но палтешцев было гораздо больше. Если бы они на нас в атаку пошли, мы бы отбились, но нас от увиденного оторопь взяла, порядка никакого. Жутко было видеть, как верховный барон смерть свою встретил, будто на заклание его послали на глазах у сотен людей. Так что от боя нашего толку не было.

А чем все закончилось, я не знаю, потому что Керит-а-Трайн велел двух гонцов в Беклу отправить, и тризат отрядил меня с приятелем, Кревином. Мы без остановки сутки бежали.

– А где сейчас Кревин? – спросил Рандронот.

– Во дворец Баронов пошел, мой повелитель, доложиться господину Эвд-Экахлону.

Рандронот обернулся к Майе:

– Может, оно и к лучшему… В войске Форниды наверняка большие потери. А ты молодец, – сказал он Бреро. – Вот тебе двадцать мельдов, ступай в таверну, отдохни, поешь…

– Я его сейчас накормлю, – вызвалась Майя.

– Нет, здесь ему оставаться нельзя, – возразил Рандронот.

– Это еще почему? – негодующе воскликнула она.

– Не волнуйтесь, сайет, – вмешался Бреро. – Мне в казарму пора возвращаться. А как все успокоится, мы с вами еще увидимся.

Он снова отсалютовал и вышел из дома.

«Что же теперь будет?» – удрученно подумала Майя. Мысли путались, перед взором мелькали жуткие образы: бурая, выжженная зноем равнина, неподвижно замершие колонны бекланских бойцов, а между ними – согбенный старик, измученный юноша и торжествующая Форнида. Да, благая владычица их околдовала, заставила покорно идти навстречу подлой, предательской смерти, которую сама же и подстроила. Наверняка мерзкое деяние доставило ей намного больше удовольствия, чем смерть бедняги Таррина.

И что же теперь будет? Если Форниде удалось отбиться от бекланского войска, то в город она войдет завтра, в крайнем случае послезавтра. Но ведь Секрон уже на подходе… Что предпримет Эвд-Экахлон? Ему придется заключить союз с Рандронотом, но даже это не поможет защитить город от такого могущественного противника, как Форнида. Только сейчас Майя осознала, на что способна благая владычица – хитроумная, злокозненная, беспощадная. Если Форнида намерена захватить Беклу, она своего добьется – колдовством или с помощью злых духов.

Рандронот что-то спросил.

– Простите, мой повелитель, я не расслышала, – пролепетала Майя.

– Пойдем на крышу, посмотрим, не видно ли Секрона, – повторил он.

– Мне плохо, – пожаловалась она. – Можно я прилягу?

– Пусть тюфяк на крышу вынесут, – распорядился он.

Майя устроилась под навесом в углу крыши, приложила ладони к воспаленным глазам. В знойной, безветренной духоте было трудно дышать. Благая владычица приближалась к Бекле; Зан-Керель томился в плену Форниды. И не только Зан-Керель, но и Анда-Нокомис. Отношение Майи к Анда-Нокомису совершенно переменилось: он был ее соотечественником, родственником и законным повелителем, она обязана была служить и повиноваться ему. Как же им помочь?

Мысли путались; грозный образ благой владычицы стоял перед глазами, заслоняя собой все вокруг. Форнида утратила человеческие черты, превратилась в неотвратимый рок, в черную бездну, в липкую паутину, от которой нет спасения, – она опутывала свои несчастные жертвы вязким, беспросветным мраком, удерживая их на грани жизни и смерти, к вящему удовольствию благой владычицы. Майю захлестнула такая волна страха, беспомощности и отчаяния, что, если бы не Рандронот, она бы давно уже сбежала из города, забыв обо всем, даже о любимом Зан-Кереле, лишь бы оказаться подальше от неумолимой Форниды. Не было на свете такой силы, которая могла бы остановить благую владычицу.

Вдруг в дверь громко застучали. Майя чуть приоткрыла глаза: солнце клонилось к закату. Она хотела подняться и выглянуть с крыши во двор, но Рандронот схватил ее за руку и сам опустился на тюфяк. Чуть погодя Огма окликнула хозяйку.

– Я спущусь, – сказала Майя.

– Нет, пусть она к нам выйдет.

Огма вскарабкалась на крышу и стояла, неуверенно переводя взгляд с Майи на Рандронота, словно боясь заговорить.

– Что случилось? – спросила Майя, предчувствуя неладное.

– Там Локрида пришла, сайет, – запинаясь, пробормотала Огма и умолкла, не в силах сообщить дурные вести.

– От Мильвасены?

– Ох, сайет, она совсем плоха. Роды прежде времени начались, к ней повитух позвали и лекаря, только все боятся, что не выживут ни она, ни ребеночек. Мильвасена Локриду за вами отправила, очень просила прийти.

– О боги! – вскричала Майя. – А я и забыла совсем… Ну конечно же…

– Она же из-за господина Эльвера переволновалась, вот и… – начала Огма.

– Да, конечно…

– Локрида говорит, что он как вернулся, так заперся во дворце Баронов и видеть никого не желает. А госпожа Мильвасена с Локридой во дворец сами отправились, только он ее к себе не допустил, вот она и расстроилась.

– Скажи Локриде, что я сейчас спущусь, – велела Майя служанке и умоляюще посмотрела на Рандронота. – Мой повелитель, клянусь неисповедимой Фрелла-Тильзе, я никому ни слова не скажу! Отпустите меня к Мильвасене, я через час вернусь, обещаю!

– Нет, Майя, война есть война, – заявил он. – Никуда ты не пойдешь. Секрон уже на подходе. Эвд-Экахлон и Эльвер-ка-Виррион – наши враги. Встречаться с ними я тебе не позволю.

– Но если я не приду, они наверняка что-то заподозрят!

– Вот захватим Беклу, отпущу. Вдобавок ты-то чем Мильвасене поможешь?

– Она же моя подруга! Ах, мой повелитель, прошу вас, разрешите мне ее навестить! Вы же меня любите…

– Сейчас не до этого, – холодно заметил он.

Внезапно Майе пришла в голову простая и очевидная мысль. И как она раньше не сообразила – это же Рандронот, тот самый Рандронот, что заплатил за ночь с ней девять тысяч мельдов! Майя утерла слезы, успокоилась и перевела дух.

– Мой повелитель, я все понимаю, – сказала она чуть погодя. – Конечно, сейчас вам гораздо важнее судьба ваших солдат. Раз уж вы мне не верите, ничего не поделаешь, придется с этим смириться. Давайте выйдем в сад, посидим в тенечке, вина выпьем. А на крышу одного из ваших людей отправим, он последит.

Поразмыслив, он согласился, и они спустились в дом.

Пока Рандронот отдавал распоряжения солдату, Майя отозвала Огму в гостиную.

– Не задавай лишних вопросов и делай, как велено, – торопливо зашептала она служанке. – Принеси в сад вина и сладостей, только побыстрее!

В саду Майя наполнила вином кубок, вручила его Рандроноту и жадно выпила сама.

– Вот чего мне недоставало! – воскликнула она. – Не хотите прогуляться к озеру, мой повелитель? Там на берегу есть… Ой, а я вам не рассказывала, как Карната встречала? В кувшинках? Вот послушайте…

Непринужденно болтая, она взяла лапанца под руку и повела по тропке, вьющейся между благоуханных кустов и цветов. Прохладный воздух полнился нежными ароматами, на западе алел закат.

– Ах, мой повелитель, я так по вам соскучилась! С той самой ночи после баррарза… Чудесное было время, правда? Вам понравилось? А помните, утром вы думали, что обессилели, а потом оказалось, что нет? – хихикнула она.

– Еще бы не помнить! – ответил он. – Такое не забывается.

– Жаль, вам сейчас не до постельных утех! – разочарованно вздохнула Майя, прижав его руку к груди. – А как граф Секрон в город войдет, и вовсе случая не представится…

– Ты же сама не хотела… – удивился он.

– Ну, я такого не говорила, а вы не спрашивали, – лукаво улыбнулась Майя.

Они подошли к мраморной скамье у берега.

– Ты весь день на меня дулась, вот я и решил…

– А вы не знаете, что ли, как после ссоры мириться сладко? – прошептала она, целуя его в висок. – Это все от волнения, мой повелитель.

– Да ты меня дразнишь!

Майя, прильнув к нему всем телом, страстно поцеловала его. Он застонал и ответил на поцелуй, сжимая ее в объятиях.

– Давай вернемся в дом, скорее!

– Нет, мой повелитель, негоже так! Там солдаты ваши, мне при них неловко… Что ж, придется потерпеть. – Она покрыла его пылкими поцелуями. – А жаль, верно?

– Зато здесь нас не увидят… – предложил Рандронот.

– Здесь? – Майя изумленно распахнула глаза, прикрыла рот рукой. – Нет, что вы, как можно…

– Ты – Леспа, я – Шаккарн, нам все позволено, – ухмыльнулся он.

– Нет-нет! – пролепетала она, но его ловкие пальцы уже распустили завязки ее платья.

Тонкая ткань скользнула к талии. Рандронот склонился и поцеловал Майину грудь.

– Ну, я не знаю… Ах! – Майя скинула сандалии, высвободилась из платья и осталась обнаженной. – Ой, а отвернитесь на минуточку, мне пописать надо, а я при вас не могу…

– Ах, не можешь?! – Рандронот игриво шлепнул ее по заду. – Так и быть, отвернусь, – сказал он, стягивая кожаный камзол.

Майя бросилась прочь – по траве, по воде, только дельды подпрыгивают и волосы за спиной развеваются. Она вбежала в озеро – по щиколотку, по колено, – медленно сделала несколько шагов на глубину и поплыла прочь.

– Майя, вернись! – крикнул Рандронот. – Утонешь!

Она, не оборачиваясь, плыла вперед. Озеро обволокло ее ласковой прохладой, баюкая на волнах. Тут Майя сообразила, что плывет слишком быстро; как бы не выдохнуться раньше времени – до западной оконечности озера еще далеко, да и течение сносит (неподалеку через озеро протекала речка Монжу). А вдруг Рандронот по берегу в погоню пустится? Нет, он не захочет, чтобы его заметили.

83

Во дворце Баронов

Озеро Крюк Майя проплыла за полчаса. О Мильвасене она не забывала, но плавание, любимое занятие, ее расслабило и успокоило. Вдобавок приятно было сознавать, что ее умение плавать помогло ей сбежать от Рандронота.

По пути она вспугнула стаю черных красноклювых лебедей, которые, тяжело поднявшись на крыло, широким кругом облетели озеро и опустились на берег Монжу. Майя плыла медленнее, часто переворачивалась на спину, отдыхала. Вот слева показался парк, где убили Сенчо, дерево, с которого она ныряла, и тихая заводь, где Майя спасла жизнь Шенд-Ладору. Отчего-то все выглядело иначе – наверное, оттого, что теперь она смотрела на все глазами свободной женщины, а не простодушной невольницы. «Интересно, а что случилось с Зиреком и Мерисой? – рассеянно подумала она. – Удалось ли им спастись? Может, Оккула знает? Неужели только мне и Оккуле известно, кто убил Сенчо?»

Впереди показались зеленые лужайки и террасы Леопардового холма, а над ними высился дворец Баронов; двадцать высоких стройных башен на фоне пламенеющего неба торчали пучком огромных камышей. Западная оконечность озера была гладкой, как стекло; от Майиных гребков по воде пошли широкие круги. Ни у воды, ни на зеленых склонах не было ни души. Дворец казался заколдованным замком из сказок старой Дригги, – наверное, в такую сказочную крепость каждый вечер возвращался Кенетрон. Может быть, сейчас он вылетит на сияющих крыльях из пламени заката и исцелит Мильвасену? Нет, Кенетрону Майя прежде не молилась, а сейчас начинать было поздно – вряд ли бог внемлет ее мольбе, ведь она только что обманула лапанского владыку…

В двухстах локтях до берега Майя ощутила под ногой дно, подплыла поближе и, выйдя на песчаный берег, облила себя горстями воды.

Как же помочь Мильвасене? Майя никогда прежде не думала, что при родах могут возникнуть осложнения, ведь Морка рожала дочерей с такой легкостью, будто скидывала с ног тяжелые башмаки. Локрида – женщина смышленая, зря тревожиться не станет, поэтому, наверное, дело совсем плохо. В каждом мужчине живет страх смерти в бою, в каждой женщине глубоко заложен инстинктивный страх перед родами, и Майя, волнуясь за подругу, забыла даже о своей наготе, – точнее, как при тяжелом ранении или смертельном недуге, в нынешних обстоятельствах нагота не имела ни малейшего значения.

По узкой тропке, вьющейся между невысокими каменными стенами, Майя взобралась на Леопардовый холм. На склонах виднелись беседки, в которых обычно уединялись влюбленные или мечтатели. Сейчас нигде не было ни милующихся парочек, ни друзей, оживленно обсуждающих музыку или скульптуру, ни озабоченных городских советников. Майя не знала, что Эвд-Экахлон, выслушав вести, принесенные Кревином, немедленно уведомил всех обитателей верхнего города и послал гонцов в нижний город с приказом закрыть все ворота и выставить усиленную стражу. В Бекле начиналась паника. Верховный барон, владыка империи, подло убит – не кем-нибудь, а благой владычицей! На глазах у тысяч свидетелей! Немыслимо! После такого невероятного события, подобного которому не упоминали ни летописи, ни сказания, ни хроники жрецов, может случиться что угодно. А вдруг мертвецы восстанут из могил, земля содрогнется, скалы обвалятся, храм Крэна рухнет? Нет, недаром Леспа осенила северный небосклон зловещим знамением!

Буйство золотисто-алого заката сменилось сумерками, ночная мгла накрыла склоны Леопардового холма. Восточный вход дворца охраняли двое караульных из ополченцев – молодые крестьянские парни, впервые попавшие в город. Взбудораженные слухами и всевозможными домыслами, но больше всего – неприкрытой тревогой своих командиров, они напряженно вглядывались в ночь и в ужасе задрожали, увидев, как из сумрака неясной тенью выходит богиня Леспа – обнаженная девушка небесной красоты. Облачный туман покрыл ее тело росой, влажные золотистые волосы водопадом ниспадали на плечи, босые ноги беззвучно ступали по земле. На лице богини застыло печальное выражение; шествовала она степенно, с каким-то своим, божественным, намерением.

Караульные, отшвырнув копья, без оглядки бросились во дворец.

Майя подошла к дверям и огляделась: поблизости никого не было. Она поднялась по лестнице на площадку, увешанную шпалерами, – снова ни души. Под высокими каменными сводами было прохладно, и Майя невольно поежилась. Караульных она заметить не успела, но только сейчас сообразила, что расхаживать по дворцу нагишом не стоит: того и гляди Эвд-Экахлон велит ее задержать или кто-то из военных или слуг надругается. Она растерянно посмотрела по сторонам и вспомнила, как, танцуя сенгуэлу на пиру у Саргета, содрала полотно со стены и превратила его в наряд старухи. В окне на лестничной площадке висели занавеси голубого и зеленого шелка; Майя влезла на подоконник, приподняла карниз и стянула одно полотнище. Тонильданские крестьянки умели превращать любой отрез материи в нехитрый наряд – добротная ткань была редкой роскошью, в основном носили домотканую холстину или мешковину. Майя ловко завернулась в шелк, надежно закрепила концы и через минуту, вполне прилично одетая, пошла по коридору.

За углом ей встретилась служанка с охапкой одежды.

– Где мне найти госпожу Мильвасену? – спросила Майя.

– Ох, сайет, она очень больна…

– Да знаю я! – оборвала ее Майя. – Говори скорее, где она.

Девушка провела Майю по коридору, поднялась по лестнице и указала на одну из дверей. Майя благодарно кивнула, постучалась и вошла.

У постели стояли три незнакомые женщины, Локрида и седобородый старец – по-видимому, лекарь. Руки у него были по локоть в крови. Он гневно взглянул на Майю и хотел что-то сказать.

– Я – Майя Серрелинда, – объявила она. – За мной послали.

Он легонько коснулся ее руки и удрученно покачал головой. Одна из женщин беззвучно рыдала. Майя вздохнула и испуганно вздрогнула: в ноздри ударил жуткий, странно знакомый запах. Она будто перенеслась на берег Вальдерры, к умирающему тонильданскому пареньку, даже голос его услышала. Лекарь настойчиво сжал ей запястье, и она повернулась к постели.

На бледном лице Мильвасены блестела испарина; одна рука беспомощно выпросталась из-под скомканных, влажных от пота простыней; каштановые пряди волос разметались по подушкам. Дышала Мильвасена прерывисто и тяжело, хватая воздух широко раскрытым ртом. Распахнутые темные глаза невидяще уставились в потолок. Словно измученный погоней зверь, она не замечала никого вокруг.

Майя коснулась ее руки:

– Мильвасена, это я, Майя… Я пришла.

С огромным усилием страдалица повернула голову, поглядела на Майю, и губы ее дрогнули в слабой улыбке.

– Майя… – прошептала она.

– Я здесь, не бойся, я тебя не оставлю. Все будет хорошо, – сказала Майя, осторожно касаясь руки подруги.

Мильвасена едва заметно качнула головой:

– Я умираю.

– Нет, что ты!

Мильвасена легонько сжала Майины пальцы и еле слышно произнесла:

– Не уходи… ты мне нужна… – Она охнула, пронзенная болью, зажмурилась и закусила губу.

– Я тебя не оставлю, – прошептала Майя ей на ухо.

Мильвасена ее не слышала. Рука безвольно упала, дыхание снова стало резким и прерывистым.

Майя отошла от постели и повернулась к Локриде:

– Что случилось?

– Она переволновалась, когда мы дурные вести узнали, а потом господин Эльвер ее к себе не допустил. Сегодня утром у нее начались роды, прежде времени, открылось сильное кровотечение, но ребеночек на свет появляться не хочет.

– А вырезать его нельзя? – спросила Майя лекаря.

– Я сделал все, что мог. Поймите, сайет, в таких случаях надежды мало…

– Она умирает?

– Она слишком много крови потеряла.

– Но, может быть…

– Нет, кровь остановить не удается. Я дал ей обезболивающее зелье, но больше ничем помочь не могу.

Майя упала на колени у постели и прижалась щекой к плечу Мильвасены. Повитухи торопливо меняли пропитанные кровью простыни. Светильники горели тускло, и от этого тишина казалась зловещей. Кто-то принес новые лампы. Мильвасена чуть шевельнулась, застонала и, не открывая глаз, одними губами вымолвила:

– Майя?

– Да, я здесь.

– Скажи Эльверу… скажи ему…

– Что?

– Я его люблю и ни в чем не виню. – Внезапно она заговорила ясно и разборчиво. – Я его ни в чем не виню. Передай ему, что я люблю его.

– Я передам, обязательно передам.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Мильвасена еще раз коснулась Майиной руки, но с дрогнувших губ не сорвалось ни звука.

Кто-то принес табурет. Майя села у постели, не выпуская из руки пальцев подруги. Ресницы Мильвасены затрепетали и замерли. Губы не шевелились. Майя долго смотрела на нее и наконец поняла, что Мильвасена отмучилась.

Майя встала. Мильвасена выглядела двенадцатилетней девочкой с огромными распахнутыми глазами, которые укоризненно смотрели в никуда. Дух Мильвасены отлетел, осталась только хрупкая оболочка.

У Майи пересохло в горле.

– Локрида, принеси воды, – попросила она.

– Напиться? – растерянно уточнила прислужница и вышла.

Майя жадно выпила принесенную воду и спросила:

– Господин Эльвер-ка-Виррион во дворце?

– Да, сайет.

– Отведи меня к нему.

Локрида не стала ни спорить, ни отговаривать Майю, взяла лампу и подошла к двери.

Лекарь коснулся Майиной руки:

– Сайет, надеюсь, вы не станете меня винить. Уверяю вас, я сделал все, что в моих силах.

– Да-да, разумеется, – ответила Майя и вышла вслед за Локридой.

В гулких коридорах дворца им встретилась пожилая служанка, которая, увидев Локриду, ахнула и спросила: «Что случилось?» Локрида сокрушенно покачала головой и прошла мимо.

На лестничной площадке у окна, с которого Майя сдернула завесу, стоял зажженный светильник.

– Сайет, возьмите, вам пригодится, – сказала Локрида, протягивая его Майе.

– Зачем?

Локрида молча кивнула и повела ее к лестнице на третий этаж. За одной из дверей слышались негромкие голоса, но Локрида прошла дальше, в длинную галерею, как в маршальском особняке. В дальнем конце галереи виднелась резная дверь, запертая на бронзовый засов с защелкой в виде гончей.

– Господин Эльвер-ка-Виррион там, – объявила Локрида, остановившись у входа.

Голова у Майи закружилась, как хлипкий плот, подхваченный водоворотом.

– Мне надо поговорить с ним наедине, – собравшись с духом, пролепетала Майя. – Там больше никого нет?

– Он там один, сайет.

– Откуда ты знаешь?

– Да уж знаю, сайет, – вздохнула Локрида.

– Скажи ему, что я хочу с ним увидеться.

Локрида потупилась:

– Сайет, вам лучше самой войти, без объявления. И светильник не забудьте.

Майя удивленно взглянула на нее, подняла защелку и, толкнув плечом тяжелую дверь, вошла в покои.

Полутемную комнату заливал неверный сумеречный свет из окна, выходящего на запад, словно ее обитатель спал или уединился с подругой для любовных утех. Впрочем, вместо кровати здесь стояли табуреты, скамьи и столы, заставленные серебряными блюдами, чашами, кубками и кувшинами, – похоже, это была кладовая, примыкающая к пиршественному залу. Майя подняла светильник повыше и удивленно огляделась.

– Эльвер? – робко окликнула она.

Не получив ответа, Майя посмотрела по сторонам и хотела направиться к выходу, как вдруг заметила, что у окна в кресле с высокой спинкой кто-то сидит. Майя осторожно пересекла комнату и подошла к окну.

Эльвер-ка-Виррион напряженно вглядывался в ночное небо. Он выглядел узником, долгие годы запертым в темнице: бледные щеки ввалились, волосы и борода торчали липкими, нечесаными космами, грязные лохмотья пропахли пóтом, – должно быть, в этой одежде он пришел из Лапана. Один сапог был разорван. У ног стоял поднос с нетронутой едой в катышках помета, неподалеку валялась корка со следами мышиных зубов.

Майя коснулась плеча Эльвера, но он не шелохнулся.

– Эльвер? Это я, Майя.

Он покосился на нее:

– А, Майя. – Он подпер голову рукой и снова отрешенно уставился в окно.

Майя опустилась на колени и тронула запястье Эльвера.

– Прости, я пришла с дурными вестями… – начала она.

Легче было бы, если бы он спросил, что за вести, но он молча стряхнул ее руку, встал, шагнул к окну и продолжал глядеть в темноту.

По щекам Майи покатились слезы – она оплакивала Мильвасену, Таррина, Спельтона, свою неминуемую смерть, Зан-Кереля, непоправимую утрату и безнадежность всего на свете.

Эльвер-ка-Виррион будто не слышал ее рыданий; пока она заливалась слезами, он молча стоял у окна и смотрел вдаль, недостижимый в своем страдании. Чуть погодя Майя вспомнила, что пришла выполнить предсмертную просьбу Мильвасены.

– Эльвер, у меня дурные вести, но ты обязан их выслушать.

Он застыл как изваяние. Майя возмущенно вскочила и заколотила кулаком ему по груди.

– Она умерла! Мильвасена умерла! А перед смертью велела передать тебе, что она тебя любит и ни в чем не винит, понимаешь?! Она тебя ни в чем не винит! – Она затрясла его за плечи. – Слышишь? Мильвасена умерла! И ребеночек тоже!

Он холодно взглянул на нее – так смотрят на прислугу, посмевшую оторвать хозяина от важных дел, – и еле слышно пробормотал:

– Мне все равно. Уходи.

Майя отшатнулась, словно от удара, ахнула и прижала ладонь к щеке. Затем, будто ощутив присутствие жуткого, устрашающего призрака, она подхватила светильник и, спотыкаясь, выбежала из комнаты.

Локрида, завидев Майю, поднялась со скамьи в галерее.

– Позвольте я вас провожу, сайет, – сказала прислужница, беря Майю за локоть. – В темноте здесь легко заплутать.

Они пошли по коридору, освещая дорогу лампами. На площадке первого этажа Локрида спросила:

– Вы уходите, сайет?

– Да, мне пора. А ты мне не ссудишь пару сандалий?

– Возьмите мои, сайет, они вам впору придутся. – Локрида опустилась на колени и надела свои сандалии на Майю. – Может быть, екжу вызвать?

Денег у Майи не было, а одалживаться у Локриды не хотелось.

– Нет, спасибо, я пешком дойду.

Локрида провела ее до северного крыла дворца, и они расстались, ни словом не обмолвившись о том, что произошло.

84

Майя возвращается домой

«Теперь уже все равно, куда идти, – думала Майя. – Все равно, что со мной будет. Раз уж боги не пощадили Мильвасену, то и меня не помилуют. Если я домой вернусь, Рандронот меня прикончит. А что, пойду-ка я домой… Этого боги точно не ожидают».

Она медленно спустилась с Леопардового холма в верхний город, не обращая внимания на суматоху на улицах. У мрачных, приземистых казарм по двору метались люди с факелами. Майя, хлопая Локридовыми сандалиями – они оказались велики, – неторопливо прошла мимо, вспоминая щеголеватого красавца, который учтиво заговорил с ней и с Оккулой на Халькурниле в день их приезда в Беклу. В ушах стоял плач Мильвасены в ту ночь, когда они с Оккулой вернулись с пиршества во дворце Баронов, в ту самую ночь, когда Майя прокляла Байуб-Оталя и поклялась ему отомстить. Майя вспомнила ласки Эльвер-ка-Вирриона, его учтивость, обходительное обращение, веселый нрав, сочувствие и желание помочь… Ведь это он предложил устроить торги на баррарзе… Вот Мильвасена улыбается в обеденном зале благой владычицы… И за всем этим слышался негромкий голос Нассенды: «Уезжайте отсюда поскорее. Дурное это место, злокозненное…»

Майя, с трудом переставляя ноги, плелась вдоль улиц, залитых призрачным светом восходящей луны. Ее окликали редкие прохожие, но она, объятая невыносимым отчаянием, даже не замечала обращенных к ней слов.

Впрочем, этой ночью жителям верхнего города было не до заигрываний с одинокими девушками. Владельцы особняков и слуги думали только о неминуемом наступлении Сантиль-ке-Эркетлиса и о постыдном разгроме войска Леопардов на юге. Если Сантиль и его хельдрилы намерены захватить Беклу, то чем это грозит купцам и торговцам живым товаром? К этим опасениям примешивался суеверный страх, вызванный известиями о смерти Дераккона. Все подспудно ощущали, что Форнида, совершив одно предательское деяние, на этом не остановится, но боялись даже предполагать, чем именно все закончится.

Люди суматошно сновали по улицам, готовились к вторжению, стараясь защитить свое имущество и кров, поэтому на заплаканную девушку никто не обращал внимания – не одна она сегодня получила дурные вести.

Дорогу Майе внезапно преградил какой-то человек. Она попыталась обойти его, однако он раскинул руки в стороны, закрывая путь. Майя отступила на шаг и потупилась, надеясь, что он оставит ее в покое.

– Грядет тьма! Тьма накроет город! – завопил он.

Майя узнала вездесущего юродивого, которого все называли Еджерет (бекланцы полагали это имя непристойным), – бездомный бродяга в лохмотьях вечно слонялся по улицам нижнего города, изрекал безумные пророчества и сулил беды жителям, которые, хоть и насмехались над ним, относились к его словам с суеверным предубеждением. Он появлялся в местах скопления народа, на рынках и площадях, произносил бессвязные речи, предсказывал всевозможные несчастья и вещал о гневе богов, что неминуемо обрушится на Беклу. За неимением лучших развлечений его слушали и осыпали насмешками и издевками. «Тьма накроет город» было излюбленным присловьем Еджерета. Однажды Майя видела, как стражники грубо стащили юродивого с весов и пинками прогнали с Караванного рынка. Иногда он стоял у ворот нижнего города и грозил паломникам и путникам, призывая на их головы божью кару, пока караульные его не отгоняли. В верхний город его никогда не пускали, но сейчас Майя об этом даже не задумалась – ей просто хотелось пройти мимо.

– Грядет тьма! Тьма накроет город! – снова выкрикнул он. – Тьма поглотит зло, чревоугодников и прелюбодеев, лжецов и лихоимцев, стяжателей и убийц! – Лоскутная накидка, распростертая над головой, затрепетала, словно крыло огромной птицы. – А всех потаскух повесят вниз головой, и их облепят навозные мухи!

– Еджерет, дай пройти, – негромко сказала Майя. – Я тебя никогда не обижала. Мне домой надо.

– Майя? – сощурился он. – Майя реку переплыла!

– Да, да, – миролюбиво согласилась она. – Майя город спасла. Пропусти меня.

– Город спасла! Да, Майя город спасла, чтобы убийцы безнаказанно пировали, чтобы прелюбодеи похоть услаждали, чтобы чревоугодники брюхо набивали! Но тьма накроет город и…

Вокруг стали собираться люди – невольники и слуги, которые часто видели юродивого в нижнем городе.

– Ты что здесь делаешь? Кто тебя сюда пустил? – спросил ночной сторож, схватив Еджерета за руку.

– Она меня пустила! – выкрикнул юродивый. – Она! Велела призвать божью кару на ваши головы! Велела пойти во дворец Баронов! Я ничего не убоюсь…

– Кто? Вот эта девчонка?

Все уставились на Майю.

– Нет, нет, не она! Другая! Гроза Леопардов, зеленоглазая! Она меня пустила, чтобы всех покарать!

– Да что ты мелешь? Решил к шерне пристать?

– Тьма покроет город…

– Ну да, а бык покроет корову! А ты кого бастать собрался?

– Может, в этом все и дело, – заметил ночной сторож, почесывая в затылке. – У красоток из верхнего города странные вкусы. Давай, дружок, пошли к Павлиньим воротам. – Он потянул Еджерета за руку. – И не упирайся, а то…

Внезапно юродивый выхватил из-под лоскутной накидки длинный тонкий кинжал.

– Вот что она мне дала! – глупо ухмыльнулся Еджерет, размахивая клинком. – Вот что она мне дала! Сказала, возьми фолду, ступай во дворец Баронов, срази проклятых…

– Дай-ка его сюда, – велел ночной сторож. – Поранишься еще.

Во всеобщей суматохе Майя незаметно ускользнула и через десять минут подошла к воротам своего дома. «Ох, если б Рандронот меня убил! – уныло подумала Майя. – Так нет же, заставит стать благой владычицей, и что тогда?! Ах, лучше смерть! Прах мой развеют над Серрелиндой, Келси со старой Дриггой надо мной всплакнут, и все кончится…»

Тут она заметила, что ворота стоят нараспашку. В доме горели лампы. Майя прислушалась – голосов не слышно. Она заглянула во двор: расписной горшок на веранде разбит вдребезги, дверь выломана, повсюду щепки и обломки досок, у входа свалена груда тряпья…

Что случилось? Воры? Эвд-Экахлон узнал, что Рандронот скрывается в Майином доме и прислал солдат? Она осторожно пробралась через двор: никого не видать и не слыхать.

У веранды она остановилась и едва не вскрикнула: это не груда тряпья, а старый Джарвиль – невидящие глаза раскрыты, зубы оскалены, из груди торчит рукоять кинжала.

К чести Майи, первым делом она подумала об Огме, на миг замешкалась и напряженно вслушалась. В доме стояла мертвая тишина. Майя тихонько взошла на веранду, перешагнула через труп привратника и ступила в гостиную, где, как обычно по вечерам, горели светильники.

Она огляделась, не зная, окликнуть ли Огму, потом вспомнила, что у Джарвиля в сторожке у ворот была дубинка. Майя сбегала за ней, а потом прокралась в гостиную – и ужаснулась.

Шелковые драпировки сорвали со стен; столики перевернули и разломали; изящные безделушки растоптали; кувшин и два кубка смахнули на пол, где расползлась лужа вина; тут же валялось серебряное зеркало, отражая свет ламп; подушки ложа распороли и набивку раскидали по гостиной. Впрочем, ничего этого Майя не заметила – в дальнем конце гостиной неподвижно лежали солдаты Рандронота; липкая кровь глянцевой коркой застыла на плитках пола. Один из солдат успел выхватить из ножен короткий меч гельтской работы, который теперь лежал рядом с ним, а второй просто пытался убежать, но враг застиг его у самой двери в сад.

Едва не лишившись чувств, Майя выбежала в прихожую и обессиленно прислонилась к перилам лестницы. С верхнего этажа донеслись слабые стоны и прерывистое бормотание. Огма! Майя прислушалась и окликнула служанку.

Стоны затихли, но Майе никто не ответил.

– Огма, ты меня слышишь? – настойчиво повторила Майя.

– Ох, госпожа… – сдавленно пролепетала Огма.

– Спускайся в прихожую!

– Не могу… Меня покалечили, – дрожащим голосом проговорила служанка.

Майя бросилась наверх, в спальню, где горел светильник, и замерла на пороге. Посреди кровати, на окровавленных простынях лежал Рандронот – с перерезанным горлом. Обнаженный торс лапанского правителя покрывали глубокие колотые раны.

Под стеной у двери скорчилась Огма; из длинных порезов на руках и плечах сочилась кровь.

– Ох, госпожа, мне худо… – прошептала служанка.

Майя помогла ей подняться и торопливо увела подальше от жуткого зрелища, в купальню, где принялась перевязывать раны – неглубокие, с ровными краями и отчего-то одинаковой величины, будто их наносили не в пылу сражения, а неторопливо и старательно.

От холодной воды Огма вскрикнула и задрожала, но потом успокоилась и потихоньку пришла в себя.

– А в доме больше никого нет, госпожа? – робко спросила она.

– Джарвиля убили, и солдат тоже.

– Ну, значит, ушли… – вздохнула Огма, встала и тут же ухватилась за Майю.

– Пойдем, я тебе джеббы дам, – сказала Майя, видя, что служанка перепугана, но смерть от потери крови ей не грозит.

Вдвоем они спустились на кухню. Майя подкинула поленьев в очаг и после долгих поисков обнаружила кувшин с джеббой на полке над столом. Резкий вкус напитка привел Майю в чувство. Она заставила стонущую Огму сделать несколько глотков. Служанка, всхлипывая, затеребила повязки на руках и с криком подскочила, когда в очаге треснуло полено. Майя уселась на табурет и взяла Огму за руки.

– Расскажи, что здесь произошло.

Огма зарыдала. Майя осторожно тряхнула ее за плечо:

– Прекрати! Успокойся и рассказывай.

– Ох, госпожа, владыка Рандронот…

– Что?

– Ну, я лампы по комнатам разносила, а тут он из сада вернулся, в одних штанах, сердитый такой. Я его спросила, когда ужин подавать, а он не ответил, поднялся в спальню и дверь закрыл. Тогда я пошла в сад, вас искать, а там только одежда ваша на берегу… Я перепугалась, не знала, что и думать, потому… – Огма застыла с раскрытым ртом, ошеломленно вспоминая случившееся.

Майя снова тряхнула ее:

– Эй, не засыпай! Дальше рассказывай.

– Я вернулась… – Огма потерла глаза кулаком и всхлипнула. – Я в дом вернулась, а солдаты меня спросили, где вы, только я не знала, куда вы подевались, ну, так им и сказала. А они говорят, мол, владыка Рандронот велел им с крыши войско высматривать…

– Какое войско? Лапанское?

– Ой, да не знаю я! – заныла Огма. – Войско и войско, мне-то какое дело… А потом они приказали вина им принести. Я не хотела, потому как без вашего разрешения, но вас же не было, а они же солдаты… Ну я и принесла. Простите, госпожа, виноватая я.

– Ничего страшного, Огма, продолжай.

– Ну, принесла я вино, значит, не самое хорошее, конечно… Таким мужланам и попроще сойдет…

– Ох, да ты дело говори, не отвлекайся! Дальше что случилось?

– Вот они и стали пить, в гостиной, а тут в ворота заколотили… Так я решила, что это вы вернулись, и даже не подумала, с чего бы вам в собственный дом стучаться…

– А потом что?

– Я пошла к воротам. Джарвиль в смотровое окошко выглянул, посмотреть, кто там, а потом ставень захлопнул и говорит мне: «Ох, не знаю, что и делать! Благая владычица к нам пожаловала…»

– Благая владычица? – ошеломленно воскликнула Майя. – Не может быть! Она сейчас далеко, за городом, на равнине…

– Нет, госпожа, я своими глазами ее видела. В щелку ворот посмотрела – а там она стоит и здоровый такой мужчина с ней, в мундире, вроде как военачальник. А благая владычица тоже в доспехах, и оба в пыли, будто пешком откуда-то пришли. Тут она и молвит, гневно так: «Долго я здесь буду дожидаться? Открывай ворота, не то на виселицу отправлю» – и прямо взглядом меня пронзила. Ох, я так перепугалась…

– Дальше, дальше-то что?

– Ну, я ворота и открыла…

– Ты открыла ворота?

– Да, госпожа. Вас же не было, мне спросить было не у кого, а она так осерчала, что я…

– Огма, ты что, не знаешь, что она смерти моей желает?

– Ох, да как же это? Нет, госпожа, я не знала… Ну, то есть я тогда еще не знала…

Майя, не веря своим ушам, с горечью вспомнила советы Неннониры и Отависы – надо было нанять в услужение смышленую, сообразительную женщину.

– Ладно, рассказывай дальше.

– Так вот, я ворота открыла, а здоровяк меня оттолкнул, Джарвилю рот зажал и мечом его как пырнет! Благая владычица меня за волосы схватила, кинжал к горлу приставила и говорит: «Только пикни, зарежу!» А потом спрашивает: «Где Рандронот и Майя? В спальне?» – и ножом тычет… Больно! Ну я и сказала, что да, мол, там вы. Я же до смерти перепугалась, не знала, что… Тогда она мне руку за спину завернула, рот рукой зажала и велела ее наверх провести. А здоровяк в гостиную пошел. Она как наверх поднялась, так сразу дверь спальни пинком распахнула, а там владыка Рандронот дремал. Благая владычица меня к стене отшвырнула, бросилась к кровати и ну кинжалом колоть… Ох, госпожа Майя, до чего мне жутко стало, даже вспоминать страшно… Не могу я больше.

– Рассказывай!

– Кровь так и брызнула во все стороны, а благая владычица захохотала как безумная, заулюлюкала… кинжалом тычет, а кровь по себе размазывает, и по рукам, и по лицу, и по груди… А потом присела на кровать и как полоснет ему по шее – чисто голову снесла! Ох, такое в дурном сне не привидится! – Огма захлебнулась рыданиями.

Майя с трудом успокоила ее, и служанка продолжила свой рассказ:

– Ну, потом она ко мне подошла – я к стене прижалась и закричала что было мочи, а благая владычица говорит: «Заткнись, или я тебя заткну!» Тут здоровяк в спальню вошел, меч у него весь в кровище, и говорит: «Я готов, а ты как?» А она ему в ответ: «Погоди, мне еще кое-что надо закончить» – и снова меня за волосы ухватила и начала кинжалом пырять – тычет и спрашивает: «Где Майя? Где Майя?», а я говорю, что не знаю, а она прямо вся дрожит, вроде как от удовольствия, на щеках румянец, глаза так и сверкают… Ох, жутко, даже не описать… А потом пригрозила мне глаза выколоть, а я как закричу: «Не знаю я, где Майя, нет ее здесь!» Тогда здоровяк и говорит: «Хватит уже, Форнида, ничего она не знает. Мы здесь только время теряем. Майю ты убить успеешь. Нам пора». Тогда благая владычица на меня грозно уставилась и прошипела: «Так и быть, я тебе жизнь сохраню, чтобы ты нашей красавице Майе все рассказала!» – ну или что-то такое, я точные слова не запомнила. Тут у меня голова закружилась, в глазах потемнело, и что дальше было, не знаю…

Майя, будто в кошмарном сне, ошеломленно пыталась понять, что произошло. Как Форнида оказалась в Бекле? Известно ли это Эвд-Экахлону? Что теперь делать? Куда бежать? Как спастись?

На веранде послышались легкие шаги. Майя оцепенела.

– Банзи, ты где? – раздался встревоженный голос Оккулы.

Майя вскочила и выбежала в коридор. Оккула, в кожаной безрукавке и штанах, с кинжалом на поясе, стояла в дверях гостиной, с ужасом глядя на трупы солдат. Услышав шорох за спиной, она выхватила клинок из ножен и стремительно обернулась, а потом бросилась к Майе и сжала ее в объятиях:

– Ох, банзи, хвала богам! Я уж думала…

– Что? Что случилось?

– Не до разговоров сейчас, банзи. Тебе надо из города уходить – немедленно! Понятно?

– Но куда я пойду?

– Тебе помогут. Слушай меня внимательно.

– Оккула, но…

В коридор приковыляла Огма, всхлипывая и заламывая руки, перевязанные окровавленными лоскутами. Оккула нетерпеливо топнула ногой.

– Банзи, нет у нас времени! Твоя жизнь в опасности. Заткнись и слушай меня. Деньги у тебя есть?

– Да, но…

– Бери все и уходи. К Павлиньим воротам не суйся – Форнида велела стражникам тебя схватить. Тебе надо к западной городской стене пробраться. Если караульного встретишь, подкупи его, чтобы пропустил, – там в карауле ночные сторожа стоят, не солдаты. Форнида в городе…

– Ох, откуда здесь Форниде взяться? Огма мне рассказала, но что-то не верится…

– Банзи, заткнись! Благая владычица в городе, тебя ищет, убить хочет. Она убила Дераккона, разгромила Керит-а-Трайна и два часа назад вошла в Беклу с Хан-Глатом и отрядом в пятьсот бойцов. Они сутки без остановки сюда добирались, только по ней и не скажешь – свежа, что твоя роза.

– Как же ее в город пустили?

– Вот так и пустили… Такую не остановишь. Она если прикажет, то перед ней ворота преисподней распахнут. Ну, в преисподнюю я ее отправлю, не сомневайся.

– А что с заложниками стало? Она их убила?

– Нет, с собой привела. Байуб-Оталь и остальные пленники в городской тюрьме. Банзи, давай собирайся! Уходи отсюда!

– Сейчас, сейчас… Значит, к западной стене… А потом куда?

– Пройдешь вдоль стены до складов у башни Сель-Долад, там спросишь торговца по имени Н’Кесит, скажешь ему про кошку Келинну, ну, ты помнишь… Он поможет тебе выбраться из Беклы. Все, мне пора! Да хранят тебя боги! О Канза-Мерада, не так я думала с тобой проститься, но ничего не поделаешь! Мы еще встретимся, обязательно встретимся, не сомневайся!

– А с Огмой что делать? Не могу же я ее одну оставить…

– О великий Крэн! Ладно, я ее к Неннонире отведу. Не волнуйся, Форнида ее искать не станет, как узнает, что ты сбежала…

Оккула схватила Огму за руку и волоком потащила за собой.

Оставшись одна, Майя заперлась в уборной – от ужаса ее прохватили понос и рвота, по телу градом катился пот. Наконец ей полегчало, в голове прояснилось, и тут она ясно осознала грозящую ей опасность. Оккула была права – бежать надо немедленно.

Майя вернулась в спальню и, старательно отводя глаза от трупа Рандронота, стала собираться в путь: надела кожаную куртку – подарок солдат из гарнизона в Раллуре, – рассовала по вместительным карманам двадцать тысяч мельдов и адамантовое ожерелье, подпоясалась и прицепила к поясу кинжал в ножнах. Уже сойдя с лестницы, она сообразила, что надо бы взять накидку. Возвращаться в спальню не хотелось, но Майя превозмогла отвращение, выбрала накидку потолще и, накрыв тело Рандронота простыней, вернулась в гостиную. Там она отыскала на полу резную шкатулку с рыбами, сунула ее в карман и выбежала из дома в ночную мглу.

85

У Н’Кесита

Путь до западной городской стены занял минут двадцать. Предупреждение Оккулы внушило Майе такой страх, что она побоялась выйти на главную улицу, ведущую мимо казарм к Леопардовому холму. Узкие улочки у Павлиньей стены находились в опасной близости к дому благой владычицы, но там Майю никто не узнал бы.

Суматоха в городе усилилась; у ворот особняков выставили стражу. Майя украдкой пробиралась между домами, а однажды, завидев оборванцев, вооруженных дубинками и говорящих на каком-то чужеземном наречии, поспешно нырнула в кусты. Никто не остановил ее даже тогда, когда она дошла до западной городской стены, залитой лунным светом, и вскарабкалась по каменной лесенке на парапет. На вершине стены Майя огляделась: справа простирался нижний город, вдали виднелись Лилейные ворота и Невольничий рынок. В домах мерцали огни, по улицам метались люди с факелами. На башне Сель-Долад горел светильник, – наверное, там стояли караульные, ожидая приближения войска Форниды с запада.

По парапету Майя шла медленно – брусчатка под ногами была неровной, легко было споткнуться и упасть. Там, где западная стена смыкалась с Павлиньей, стоял караульный и глядел на равнину. Услышав шаги, он обернулся и наставил на Майю копье.

Она остановилась и вгляделась в лицо под кожаным шлемом: пожилой остроносый ополченец лет сорока пяти, с окладистой бородой, кустистыми бровями и впалым беззубым ртом. Глаза с хитринкой, на солдата не похож. Судя по всему, не бекланец – Серрелинду он не признал.

– Пропустите меня, пожалуйста, – с улыбкой попросила Майя.

– Не велено, – буркнул он, выговаривая слова на кебинский манер. – И тебе по стене ходить не положено.

– Никто же не узнает, – умильно сказала она. – А я вам заплачу.

– Нет, и денег брать не велено, – проворчал он. – Ступай отсюда по-хорошему.

– А это смотря сколько денег, – улыбнулась Майя. – Если пропустите, я вам тысячу мельдов дам.

Простодушный кебинец ошарашенно уставился на нее:

– Тысячу мельдов? Откуда у тебя такие деньги?

– Не важно откуда. Если пропустите, я заплачу. Послушайте, мне надо побыстрее отсюда уйти, сами знаете, какая неразбериха. Никто и не узнает…

Издалека донесся возбужденный гомон и крики. Майя с караульным невольно обернулись к Синим воротам.

– Что там? Палтешцы с той стороны не придут… – удивился кебинец.

– Это лапанцы, – ответила Майя.

– Лапанцы?

– Войско владыки Рандронота. Ну, сейчас погром начнется! Послушайте, возьмите деньги и сами уходите…

Он оценивающе поглядел на нее: красавица, одета не бедно, руки мягкие, ухоженные… По крестьянской привычке он решил, что без торга не обойтись.

– Что ж, голубушка, только тысячи мельдов маловато будет. Я тебя пропущу, а мне потом ответ держать… Нет, полторы тысячи, за меньшее не выйдет.

– Ладно, – вздохнула Майя. – Пользуйся своим счастьем. Давай быстрее, там уж твой тризат на шум вышел…

В пятистах шагах от них на парапет вышел человек и повернулся на восток. Майя вручила караульному деньги, и он тут же засунул их за пазуху.

– Ну, беги, голубушка, пока тебя не заметили.

Майя стремглав понеслась вдоль парапета к приземистому каменному зданию с плоской крышей. В одном из окон горел огонек. Майя огляделась: ступеней вниз не видать, а с вершины стены до крыши – локтей двадцать, не меньше. Если спрыгнуть, покалечишься.

Майя вернулась к стражнику и негромко окликнула его. Он медленно подошел к ней и спросил:

– Чего тебе еще?

– Мне надо на крышу спрыгнуть, только там высоко. Если копье опустить, все пониже будет, – объяснила Майя, ожидая, что он потребует денег за услугу.

– Так уж и быть, помогу тебе, – с неожиданной легкостью согласился караульный, прошел с Майей к складу и свесил копье со стены. – Только ты не мешкай, голубушка, я тебя долго не удержу.

Майя скользнула вниз по древку, повисла на вытянутых руках и спрыгнула на крышу, больно ударив колено и оцарапав локоть. Она перевела дух и, прихрамывая, доковыляла до края. Должна же где-то быть лесенка!

Шум и крики усиливались. Наконец Майя ощупью отыскала верхушку шаткой стремянки, прислоненной к крыше, и начала спускаться. Внезапно из темноты прозвучал мужской голос:

– Эй, кто там? Отзовись!

Хорошо, что Оккула сказала, кого спросить! Вдобавок Майя не сомневалась, что уговорит любого.

– Я Н’Кесита ищу, – откликнулась она.

– Правда, что ли?! – донеслось из темноты. – Ты одна?

– Да.

– А ты кто? И зачем на крышу взобралась?

– Я по стене из верхнего города пришла. Отведите меня к Н’Кеситу, я все объясню.

– А он тебя знает?

– Мне велели к нему обратиться.

Дверь склада распахнулась, мелькнул огонек светильника.

– Что там, Малендик? – спросил второй мужчина.

– Какая-то женщина вас спрашивает, мой господин.

– Как зовут?

– Майя Серрелинда, – с достоинством ответила она.

– Серрелинда? – удивленно присвистнул он. – А ты не врешь?

Майя рассердилась – с ней давно так не разговаривали.

– Врать мне ни к чему, и стоять здесь мне надоело. Если вы – тот самый Н’Кесит…

– Ладно, иди сюда!

Майя неловко спустилась по лесенке и направилась к распахнутым дверям склада, где стояли двое: великан и невысокий худощавый мужчина с лампой в руке.

– Давай быстрее! – поторопил невысокий.

Майя последовала за ними и очутилась в огромном гулком помещении, разделенном перегородками. Едко пахло резким, кисловатым запахом выделанных кож. В свете лампы длинные тени метались по высокому потолку и стенам, в которых виднелись проемы клетей.

Мужчины так быстро шли по широкому проходу, усыпанному песком, что Майя за ними едва успевала. Наконец они свернули к пристройке в дальнем углу склада – два дощатых щита, упиравшиеся в каменные стены и накрытые сверху планками. Внутри стоял шаткий стол, заваленный расписками и свитками; там же лежали деревянные счеты; полки над скамьями были уставлены глиняными плошками и горшками; в углу валялся тюфяк, на котором дремал откормленный большеголовый кот. Похоже, пристройка служила одновременно и конторой кладовщика, и каморкой сторожа.

Мужчины вошли внутрь. Великан, одетый в холщовую рубаху, судя по всему, был грузчиком или складским рабочим – широкоплечий, мускулистый, с заскорузлыми ладонями, он легко мог поднять быка. Н’Кесит, тридцатипятилетний мужчина, выглядел типичным торговцем – смышленый, скрытный и предприимчивый. Казалось, все в его жизни – семья, друзья и развлечения – подчиняется выгоде и наживе. Впрочем, интересовали его не только деньги, но и продвижение в обществе. Наверное, именно таким в юности был Саргет, подумала Майя. Неужели Н’Кесит тайно поддерживает хельдрилов и только притворяется сторонником Леопардов?

– Садитесь, сайет, – произнес торговец, придвигая к Майе старое кресло с грязной обивкой. – Вы к такому, конечно, не привыкли, но к нам редко приходят столь высокие гости.

Она устало опустилась в кресло, впервые за весь день ощутив себя в безопасности, – чутье подсказывало ей, что эти люди не предадут.

Н’Кесит налил ей вина. Майя благодарно взяла кружку, жадно осушила ее, но от хлеба и сыра отказалась. Теперь ей хотелось одного – поскорее добраться до тюрьмы, чтобы освободить Зан-Кереля и Байуб-Оталя. Нельзя терять ни минуты!

– У вас здесь много кошек? – спросила она. – Я их очень люблю. У меня дома тоже кошечка есть, Келинной зовут, как в сказке, помните?

– Помню, – ответил Н’Кесит. – Только мне рассказывали, что ее Бакридой звали.

– Значит, вы мне поможете из Беклы выбраться? – с улыбкой произнесла Майя.

Он задумчиво посмотрел на нее, словно оценивал деловое предложение и не желал выдавать своих чувств. Малендик, сжимая в руках кружку, невозмутимо глядел в пол.

– Дело в том, поможете ли вы нам, сайет? – наконец сказал Н’Кесит. – Сегодня ночью все и решится. Лучшего случая не представится. Что именно вам велено сделать?

– Простите, я не совсем понимаю… – недоуменно протянула Майя.

– А вам Оккула не объяснила? Вас же Оккула послала?

– У нее не было времени на объяснения. Она только сказала, что Форнида меня убить собирается, и велела немедленно уходить из города.

Майя рассказала о смерти Мильвасены, о Рандроноте, об убийствах в ее доме и о предупреждении Оккулы.

– Форнида в Бекле? – изумленно спросил Н’Кесит.

– Да. Я сама с трудом поверила.

– Я вам очень сочувствую, – произнес торговец и недовольно скривился. – Да, смерть Мильвасены – тяжелая утрата. Я хорошо помню ее отца, он ко мне в Кебин приезжал, предлагал в Беклу перебраться, а Эркетлис меня деньгами снабдил. С самим Эркетлисом я ни разу не встречался, но деньги мне передавал его посыльный, Таррин. Увы, Таррин погиб, но ни в чем Леопардам не признался… Видно, храбрый человек был, отчаянный. – Он помолчал и спросил: – Так что вы собираетесь делать? Отправиться к Сантилю в Йельду?

– Ох, я пока не знаю, – призналась Майя.

– Оккула вам ни о ком больше не говорила?

– Понимаете, у нас времени не было. Она меня к вам послала, обещала, что вы мне поможете… – Майя умоляюще посмотрела на него. – Прошу вас, помогите мне.

Торговца больше всего занимало не то, как помочь красавице Серрелинде, а то, какие затруднения вызывало ее присутствие.

– Видите ли, если бы вас отправили в Тонильду как посланницу доброй воли, то наших друзей можно было бы выдать за ваших слуг или что-то в этом роде. А так даже и не знаю, какая нам от вас польза, особенно теперь, когда Форнида желает вас уничтожить.

– Ой, Оккула вовсе не это имела в виду… Она о спасении моем печется.

– Что ж, ради Оккулы я готов предоставить вам убежище. Спрячем вас на складе, переждем несколько дней, посмотрим, как все сложится…

– Нет, мне нужно выбраться из города сегодня, – возразила Майя. – Во что бы то ни стало. Ждать я не могу, на то есть веские причины.

Торговец пожал плечами:

– В таком случае все зависит от наших друзей. Если они согласятся взять вас с собой…

Он кивнул Малендику, и великан куда-то ушел.

«Вряд ли эти неведомые друзья согласятся проводить меня в тюрьму», – удрученно подумала Майя и представила себе беседу с Пакадой. Как убедить начальника тюрьмы исполнить Майину просьбу?

В пристройку, отдернув полог у входа, скользнули двое: женщина и мужчина. Майя прищурилась, вгляделась в незнакомцев и ошеломленно вскрикнула:

– Мериса!

– Майя!

Рядом с Мерисой стоял не кто иной, как тонильданский коробейник Зирек – изможденный, посеревший, с ввалившимися глазами. Впрочем, юноша не утратил своей привычной уверенности, а вот Мериса совершенно не походила на прежнюю похотливую и своенравную невольницу: липкие пряди некогда пышных волос свисали на плечи, губы и руки дрожали. Она безмолвно опустилась на скамью, а Зирек подошел к Майе и взял ее за руки:

– Я на тебя не в обиде, Майя.

– А чем я тебя обидела? – удивилась она.

– Ну как же, ты же реку переплыла и проклятых Леопардов спасла… Честно говоря, хорошо, что Карнат империю не захватил. Пусть уж лучше Эркетлис это сделает, – похоже, сейчас ему боги благоволят. Но я не забыл, что Сенчо мы убили с твоей помощью, хоть ты тогда об этом не подозревала. Потому я и не в обиде, – великодушно пояснил он.

Зирек выглядел настоящим оборванцем, однако видно было, что он следит за собой и, несмотря на все невзгоды, не падает духом.

– Я так и знала, что это вы с Мерисой Сенчо убили! – воскликнула Майя. – Я вас тем утром в толпе приметила, у Павлиньих ворот. Но как вам сбежать удалось? Я уж думала, убили вас…

– Той ночью в карауле на западной стене стоял тризат из Тонильды. Он когда-то у Сенда-на-Сэя служил, вот и провел нас сюда. Все обошлось, его ни в чем не заподозрили.

– И вы все это время здесь прячетесь?

– Да! – вскричала Мериса. – Ох, не могу я больше, совсем с ума сойду взаперти! Майя, ты не представляешь…

– Ш-ш-ш, успокойся, – сказал Зирек. – Все уже позади, сегодня мы из города уйдем. Это Н’Кесит все устроил, без него мы бы пропали, – объяснил он Майе. – Он нас здесь и прятал, хотя никакой выгоды ему это не принесло. Понимаешь, как мы свое дело сделали, так и стали хельдрилам без надобности.

– Ну, я не только о своей выгоде пекусь, – улыбнулся Н’Кесит. – Хотя, конечно, нелегко пришлось. Кембри несколько раз присылал людей склад обыскать, только здесь укромных уголков много… Вдобавок я на хорошем счету, надежный поставщик, Леопарды меня уважают.

– А ты чего сюда приперлась? – угрюмо спросила Мериса.

– Хочу с вами из Беклы сбежать, – ответила Майя.

Мериса удивленно уставилась на нее.

– Форнида с Хан-Глатом сегодня в Беклу пришли, – объяснил Н’Кесит. – Майина жизнь в опасности.

– Форнида? Не может быть! – воскликнул Зирек.

– Серрелинда нам только что все рассказала. Увы, для благой владычицы нет ничего невозможного. Майе повезло, что ее дома не застали, убили только ее привратника и гостившего у нее лапанского владыку. Оккула прислала ее к нам.

– Оккула прислала? – присвистнул Зирек. – Ох и отчаянная же она! Майя, а как же ты с нами пойдешь?

– Не могу же я одна в путь отправиться…

– Понимаешь, тебя все в лицо знают, а Форнида наверняка велела стражникам у ворот тебя задержать. Приказы благой владычицы выполняют беспрекословно, тут даже Эвд-Экахлон не поможет – если он жив еще, конечно.

– Ничего, Секрон с ней разберется, – заявила Майя.

– А это еще кто?

Майя рассказала им о замысле Рандронота захватить город и о том, что она видела с городской стены.

– О боги, это все меняет! – воскликнул Зирек. – Нам это на руку, правда, Н’Кесит? Пока Форнида, Эвд-Экахлон и Секрон друг с другом сражаются, мы…

– Зирек, у меня с собой денег много, – прервала его Майя. – Вы, конечно, можете их силой отнять и сбежать, но я вам доверяю.

– Да за кого ты меня принимаешь?! – возмущенно сказал Зирек и с лукавой улыбкой добавил: – Ну, деньги никогда не помешают, хотя, по-моему, ты нам и без них пригодишься. Кто знает, вдруг реку придется переплывать? Н’Кесит, когда нам выходить?

– Да когда угодно, – ответил торговец. – Только помни, ты сам согласился, чтобы Серрелинда с вами отправилась. Не говори потом, что я тебя заставил…

– Ох, да разве ж Серрелинда в тягость? – ухмыльнулся Зирек. – Странный вы народ, торговцы, вас только выгода заботит. Бесчувственные вы, кровь холодная, как у рыбы. Ну да ладно, Н’Кесит, ты награду свою заслужил. Когда Сантиль Беклу возьмет, тебя бароном сделают, будешь в верхнем городе жить. – Он порывисто схватил торговца за руки. – Спасибо тебе за все! Надеюсь, мы еще встретимся. Слушай, нам башмаки прочные нужны и хоть какая еда, путь предстоит неблизкий.

– Башмаки и накидки на складе есть, а вот из провизии – только хлеб и сыр.

Малендик вышел проверить, все ли вокруг спокойно, и через двадцать минут Майя, Мериса и Зирек незаметно выскользнули наружу и спустились с холма к переулкам Шильта.

86

Случай решает все

До ворот тюрьмы оставалось пятьсот шагов.

– Зирек, подождите меня здесь, я быстро, – попросила Майя.

– Ты с ума сошла! Зачем тебе в тюрьму?

– Понимаешь, там субанский бан. Форнида сюда заложников привела, а я его освободить хочу.

– Майя, это безрассудство! Да кто его отпустит, субанца твоего?!

– Я его выкуплю. Ну что, подождете?

– Ты же Н’Кеситу об этом ничего не говорила.

– Ну и что? В общем, вы как хотите, а я пошла.

– С чего ты вдруг решила его освободить? Его же из-за тебя в плен взяли! Если б ты реку не переплыла…

– С тех пор все изменилось… Ну так что, подождете?

– Майя, ты оттуда живой не выйдешь, – вмешалась Мериса. – Тебя тут же схватят и к Форниде отведут!

Зирек согласно кивнул. Майя, не говоря ни слова, решительно перешла дорогу и направилась к воротам тюрьмы.

Старый привратник дремал в караулке. Майя вручила ему двадцать мельдов и вспомнила, как раньше давала только пять… Страх заставлял платить больше.

– Мне нужно немедленно встретиться с У-Пакадой. Я подожду в его покоях.

В душной каморке было темно. Майя попросила привратника оставить ей светильник и встревоженно заметалась по тесной клетушке – пять шагов в одну сторону, пять шагов в другую.

Наконец дверь отворилась и вошел Пакада, отряхивая крошки с бороды, – похоже, Майя прервала его ужин. Начальник тюрьмы захлопнул дверь, коротко поклонился и вопросительно взглянул на Майю.

– Надеюсь, у вас все хорошо, У-Пакада, – учтиво сказала она.

– Да, спасибо, сайет. Правда, сейчас я очень занят. Чем могу служить?

– У меня тоже времени мало, поэтому давайте говорить без обиняков. Я заплачу вам десять тысяч мельдов, а вы тотчас же отдадите мне двух пленников.

– Десять тысяч мельдов – большие деньги, сайет. Да, большие деньги, – вздохнул он.

– Вот я вам их и заплачу.

– Кто из пленников вам нужен, сайет?

– Уртаец Байуб-Оталь и катриец Зан-Керель.

– А! Простите, сайет, мне нужно проверить списки. Я сейчас вернусь. Этих пленников сегодня благая владычица прислала?

– Да.

Он вышел. Майя прислушалась: в мрачной, унылой каморке каждый звук чудился камешком, брошенным в пруд, – вот где-то залаяла собака, кто-то быстрыми шагами прошел по коридору, хлопнула дверь.

Майя подошла к окну. На севере тускло, еле заметно светилась комета, больше не похожая на сияющую посланницу Леспы. Майя зябко поежилась и отвернулась. В каморку вошел Пакада.

– Да, сайет, пленники у меня.

– Вы их отпустите?

Начальник тюрьмы не ответил, и Майе пришлось повторить вопрос.

– Увы, сайет, не могу, – покачал головой он. – Ни за какие деньги. Они находятся в распоряжении благой владычицы.

– В городе переполох, – напомнила Майя. – Скажите ей, что они сбежали.

– Отсюда не сбегают. Нет, сайет, не могу. Меня повесят.

– Я вам щедро заплачу, даже больше, чем десять тысяч.

– Что ж, сайет, если хотите, давайте это обсудим, – сказал Пакада, неторопливо усаживаясь на скамью.

Майя насторожилась – начальник тюрьмы отчего-то тянул время.

– А что тут обсуждать? – спросила она.

– Ну, сколько вы можете мне заплатить, зачем вам пленники, куда вы с ними отправитесь…

– Какое вам дело, У-Пакада, зачем мне пленники?

– Видите ли, сайет… Вы были в Икет-Йельдашее?

– Нет, не была. При чем тут Икет? Прошу вас, У-Пакада…

– А мне вот довелось побывать. Очень красивый город. Говорят, сейчас его захватил Сантиль-ке-Эркетлис. Ну, маршал Кембри с ним быстро разделается, не сомневайтесь…

– У-Пакада, мы же о пленниках…

– Понимаете, сайет, если вы хотите отправиться в Икет-Йельдашей…

– Послушайте, мне не с руки с вами ссориться! Я очень тороплюсь. Скажите, сколько вы хотите, только побыстрее.

Дверь в каморку распахнулась. На пороге возникли два солдата с обнаженными мечами. Майя испуганно вскочила и прижалась к стене. Пакада встал, сложил руки на груди и посмотрел на вошедших.

– Это она? – спросил один из солдат.

– Да, – ответил Пакада.

Тризат и его подчиненный с виду не походили на бекланцев, и мундиры на них были незнакомые. Майя с ужасом заметила на камзолах изображение крепости – символ Палтеша.

– Ты – Майя Серрелинда? – Тризат грубо схватил ее за руку.

Майя попыталась вырваться, но палтешец держал крепко.

– Да, это она! – выкрикнул Пакада, потирая руки. – Молодцы, быстро пришли!

– Кто вы? – прошептала Майя.

– Начальник стражи Лилейных ворот. Благая владычица велела тебя задержать.

– За что?

– А вот это она тебе сама расскажет.

От страха у Майи подкосились ноги. Солдаты связали ей руки за спиной. Тризат коротко кивнул Пакаде, вытолкал Майю во двор и повел к воротам.

– Отпустите меня! Я вам десять тысяч мельдов заплачу! – взмолилась Майя.

– Да хоть двадцать, – буркнул тризат. – Тебя велено к благой владычице доставить, так что не упирайся.

Внезапно у ворот тюрьмы поднялась суматоха, замелькали факелы, послышались громкие голоса, топот сапог и звон оружия. Похоже, в тюрьму вошел какой-то отряд.

Палтешцы в нерешительности остановились, вглядываясь в темноту, откуда им навстречу двинулись люди с факелами. Через минуту Майиных захватчиков окружили солдаты под предводительством коренастого капитана.

– Вы из полка Хан-Глата? – спросил он палтешского тризата.

– Да, мы служим ему и благой владычице. Я, тризат Незик, по повелению…

– Заткнись, дольше проживешь. Сдать оружие, – небрежно бросил капитан.

– Простите, но по какому праву… – начал тризат.

– Молчать, свинья! Я, капитан Мендел-эль-Экна, выполняю приказ владыки Рандронота. Бекла захвачена лапанскими войсками…

– При всем уважении…

– Молчать, кому сказано! – Лапанец выхватил меч из ножен. – Сдать оружие!

Палтешцы неохотно повиновались.

– Вот и славно, – заявил капитан. – Значит, так, теперь здесь распоряжаюсь я. Есть тут кто еще из ваших соплеменников?

– Никого.

– Если солгал, тебя прирежут. Где начальник тюрьмы?

Тризат махнул рукой в сторону приземистого здания.

– А что это за девчонка? Куда вы ее ведете?

– Благая владычица велела ее задержать. Меня назначили начальником стражи Лилейных ворот, и начальник тюрьмы сообщил мне, что она с ним, вот я и пришел…

– Зачем ты благой владычице понадобилась? – спросил капитан Майю и велел своим людям: – Развяжите ей руки.

– Я – Майя Серрелинда, – сказала она. – Форнида…

– Майя Серрелинда? – переспросил капитан. – Спутница владыки Рандронота?

– Да, – не раздумывая, ответила она.

Капитан опустился на одно колено и, почтительно склонив голову, протянул ей свой меч. Майя с улыбкой коснулась клинка, и Мендел-эль-Экна вытянулся перед ней в струнку.

– Чем могу служить, сайет?!

– Я пришла к начальнику тюрьмы просить об освобождении двух пленников, моих друзей, которые попали в плен к благой владычице, а он меня предал палтешцам.

– Феарон, ступай к воротам, – велел капитан своему тризату. – А остальные со мной.

Лапанцы ворвались в каморку Пакады. Начальник тюрьмы в страхе забился в угол, сразу сообразив, что ему несдобровать. Мендел-эль-Экна схватился за меч и готов был пронзить подлеца, но Майя его остановила:

– Умоляю, не троньте его!

– Но он же вас предал!

– Сохраните ему жизнь, прошу вас. Сегодня и без того слишком много смертей… Я не выдержу.

– Ах ты, мерзавец! – воскликнул капитан и отвесил Пакаде оплеуху. – Считай, повезло тебе. Немедленно приведи пленников! А вы трое ступайте с ним – если вдруг что удумает, убейте.

В крохотной каморке было нечем дышать; от запаха потных, немытых тел кружилась голова, саднили запястья, натертые веревкой. «Только бы в обморок не упасть», – подумала Майя.

– Душно здесь, – заявил Мендел-эль-Экна, выломал ставни и выбросил их во двор. – Ну вот, так гораздо лучше.

Один из его спутников весело подмигнул Майе.

– Хотите, я с вами солдат отряжу? – предложил капитан. – В городе неспокойно. Вы куда с друзьями отправляетесь?

– Не знаю… – ответила Майя. – Мне лишь бы из Беклы их увести.

– А как же вы одна к владыке Рандроноту вернетесь?

– Со мной были спутники, только в суматохе мы потерялись.

– Так вы в тюрьму в одиночку пришли? – удивился Мендел-эль-Экна. – И не побоялись? Ну вы и отчаянная!

– Так это ж Серрелинда! – заметил один из его солдат.

– Ну, до Синих ворот мы вас проводим, – решительно сказал капитан. – Нам все равно в ту сторону.

Тут дверь открылась, и солдаты ввели пленников: Байуб-Оталя и… Майя пошатнулась и схватила капитана за руку. Перед ней стоял Зан-Керель!

При виде возлюбленного силы покинули Майю; сердце замерло, по щекам ручьями покатились слезы.

Память зачастую отражает образ близкого человека или любимых мест не достоверно, а создает идеализированное представление; ценишь не эфемерную внешнюю оболочку, а глубинную, внутреннюю сущность – так, тоскуя по родному дому, вспоминаешь не обстановку, а любовь и заботу, которые окружали тебя с детства; помнишь не внешность возлюбленного, а его теплоту, чуткость и ласку. Встреча с любимым после долгой разлуки часто ошеломляет, потому что память хранит только смутные черты.

При виде Зан-Кереля Майя испытала неимоверное потрясение. Ей вспомнилось древнее сказание о призраке, который являлся по ночам к любимой девушке; в памяти зазвучал дребезжащий голос старой Дригги:

О милый Терембро, возлюбленный мой,

Где маковый цвет твоих уст и ланит?

– Сырая могила румянец поглотила,

Я призраком бледным стою пред тобой…

Высокий и худой Байуб-Оталь, хоть и выглядел измученным невзгодами, в общем изменился мало; но Зан-Керель, ее милый Зан-Керель, юный красавец, который смешил ее, ласкал и страстно сжимал в объятиях… Она с трудом узнала своего возлюбленного в беспомощной развалине… Жуткая перемена была выше Майиного понимания. Как боги это допустили?

Бледный, до предела изможденный Зан-Керель выглядел сущим мертвецом. Глаза его были полузакрыты, губы пересохли и растрескались, рот приоткрылся, голова безвольно повисла; ноги ему не повиновались, и стоял он только потому, что его с обеих сторон поддерживали солдаты. Его внесли в каморку, и все ошеломленно ахнули.

– Сайет, вы хотите увести из Беклы обоих пленников? – удивленно спросил Мендел-эль-Экна.

– Да, – решительно ответила Майя.

– Что ж, как вам будет угодно, но позвольте заметить, что катриец совсем плох… Боюсь, он идти не сможет.

– Нам лишь бы из города выбраться, – сказала Майя. – Там я о них позабочусь. А за вашу помощь я буду бесконечно признательна.

– Ступай к начальнику тюрьмы и возьми у него носилки, – велел капитан одному из своих солдат. – Доберемся до Синих ворот, а там что-нибудь придумаем.

Носилки – грубая холстина, натянутая меж двух шестов, – были покрыты запекшейся кровью, и Майя невольно отпрянула, сообразив, для чего их использовали. Зан-Керель по-прежнему не узнавал ее и не понимал, где находится. Байуб-Оталь взял Майю за руку:

– Это ты нас освободила?

– Да, Анда-Нокомис.

– Как странно… И ты хочешь вывести нас из Беклы?

– Если получится. В городе переполох…

– Что ж, я тебе доверяю. А кто эти люди?

– Лапанцы.

– Лапанцы? А где Кембри?

– Ушел с войском на юг, сражаться с Эркетлисом. Лапанцы подняли мятеж и хотят захватить город, но Форнида…

– Что ж, может, нам и повезет. Вот только Зан-Керель…

– Его мы возьмем с собой. Если он снова попадет в руки Форниды… Пойдемте, уже все готово.

Мендел-эль-Экна с восемью солдатами вызвался их проводить. Только когда они дошли до западной оконечности Шельдада, Майя поняла, что город в огне. Отовсюду доносились крики и звуки сражения. В полутьме тут и там завязывались потасовки – непонятно, кто и с кем дрался, – звенели мечи, раздавались крики и стоны раненых, на дороге лежали трупы.

– Не тревожьтесь, сайет, – невозмутимо заметил капитан. – Мы скоро все уладим. Сейчас главное – не останавливаться.

Однако на Шельдаде то и дело вспыхивали стычки, и путникам пришлось остановиться. В толпе солдат шныряли нищие и воришки, грабили беззащитных жителей, громили лавки. Во многих домах у входа выставили стражу – суровые мужчины с дубинками охраняли жилье, отгоняя желающих поживиться. С верхних этажей погромщиков обливали помоями. Пронзительно визжали женщины. Некоторые дома подожгли; рев пламени и грохот рушащихся балок смешивались с криками толпы. Свет пожаров затмевал звезды в ночном небе.

– Сайет, вы знаете, как здесь пройти? – крикнул капитан Майе.

– Лучше всего – к Невольничьему рынку, а оттуда вверх по Харджизу, мимо храмового квартала, – ответила она.

Когда они свернули с Шельдада, идти стало легче. Грабители их сторонились, не желая связываться с вооруженными солдатами. Впрочем, какие-то бандиты спьяну решили попытать счастья, но Мендел-эль-Экна со спутниками дал им суровый отпор, и через несколько мгновений два трупа лежали в канаве, а остальные мерзавцы пустились наутек.

Через полчаса путники добрались до Синих ворот, где напор толпы сдерживала шеренга лапанских солдат с копьями и мечами наготове. Запыхавшийся командир копейщиков сдернул с головы шлем, отсалютовал и спросил:

– Вы нам не поможете, капитан? Секрон приказал никого не выпускать, но горожане всполошились, бегут из Беклы, нам их не удержать.

– А где сам Секрон? – спросил Мендел-эль-Экна.

– Ушел в верхний город, на поиски владыки Рандронота – тот куда-то запропастился.

В створку ворот с громким стуком врезался булыжник, брошенный из толпы; во все стороны полетели щепки.

– Выведите лучников вперед и велите горожанам расходиться. Если не повинуются, стреляйте, – приказал Мендел-эль-Экна. – И не мешкайте.

– Майя! Майя! – окликнули ее из толпы Мериса и Зирек.

Майя схватила капитана за руку:

– Вон мои спутники, капитан. Помните, я говорила, что мы в суматохе потерялись? Прошу вас, пропустите их.

– Эй, отведите этих двоих в караулку! – крикнул Мендел-эль-Экна. – И вы тоже ступайте, сайет. Здесь вам не место. Носилки сейчас принесут.

Именно в эту караулку годом раньше, в такой же жаркий летний день, Зуно привел двух обессилевших невольниц – Майю и Оккулу.

Чуть погодя туда вошли Зирек с Мерисой. У белишбанки была разбита губа, а на руке алела длинная царапина.

– Вот и все, сейчас вас выпустят, – сказал капитан и спросил Байуб-Оталя: – Вы идти сможете?

– Если не смогу, остановлюсь, – пожал плечами субанец.

– В таком случае не задерживайтесь. Сайет, я дам вам двух носильщиков. Вашему другу нужен лекарь и заботливый уход, иначе ему не выжить. Как доберетесь до места, отправьте моих людей назад.

Майя со слезами на глазах поцеловала ему руки и рассыпалась в благодарностях.

– Ну что вы, сайет, – смущенно ответил капитан. – Ради вас я на все готов. Владыке Рандроноту я доложу, что вы и ваши друзья в безопасности.

Тризат открыл калитку в воротах, путники скользнули наружу, и дверь за ними захлопнулась. Впереди с обеих сторон поднимались наклонные стены наружного ограждения, ведущие к караванным трактам.

– Куда пойдем? – спросил Байуб-Оталь, тяжело дыша.

– Куда прикажете, мой повелитель, – сказала Майя.

– Лучше всего – на юг, – заметил Зирек. – И хорошо бы с тракта свернуть, чтобы никому на глаза не попадаться, а то мало ли…

– Что ж, пойдем на юг, – вздохнул Байуб-Оталь.

Чуть погодя Майя оглянулась. Вдали чернела восточная стена города, над ней поднимались темные клубы дыма, прорезанные яркими языками пламени. Шум и крики превратились в глухой рокот, будто где-то гудел потревоженный пчелиный рой.

– Злокозненное место, – прошептала Майя.

– Что? – спросил Зирек, не расслышав.

– Да так, ничего… – ответила она. – Вспомнилось… А хлеб и сыр у тебя?

Беклы она больше не видела.

Часть IV. Субанка

87

Что подслушала Майя

Майя доила коров – с детства знакомое занятие. Сноровка не исчезла, но изнеженные руки ломило, по запястьям разливалась ноющая боль, коромысло оттягивало плечи. Деревянные башмаки глухо постукивали по глинистой, выжженной солнцем тропинке, и это успокаивало. Покойно было и в темном хлеву: сквозь щелки в досках проникали тонкие лучики света, коровы переминались в стойлах, пахло навозом и родниковой водой. Хотя опасность еще не миновала, Майя радовалась привычной работе и втайне гордилась тем, что справляется лучше всех, – Мериса и Зирек ничего не знали о крестьянской жизни.

Майя с усилием выпрямилась, поудобнее перехватила коромысло, прошла из хлева через двор и кухню в крошечную маслобойню и перелила молоко из ведер в большие глиняные горшки на полке над пахталкой.

Даже в маслобойне было жарко, того и гляди молоко скиснет. Что-то пойдет на продажу, но бóльшая часть останется в усадьбе – из него собьют масло, сделают сыр и простоквашу, а то и просто выпьют. Хозяйство было небольшим, хотя и лучше Моркиной делянки посреди тонильданской пустоши, но не зажиточным, как усадьба, где Майя познакомилась с Гехтой. Керкол, его жена Клестида и ее четырнадцатилетний брат жили скромно, но не голодали – всем хватало и черного хлеба, и сыра, и брильонов, и тендрионов. Незваные гости хозяев не объедали, и деньгам Керкол был рад. Вдобавок лишние руки в крестьянском хозяйстве не помеха.

На кухне Майя скинула башмаки и ополоснула руки в кадке у двери. Грязную воду после ужина выплеснут во двор и наполнят кадку водой из ручья. Майя провела по щекам мокрыми руками и утерла лицо чистым лоскутом. Тут на кухню вошла Клестида – бойкая, складная, пышущая здоровьем женщина – с годовалым младенцем на руках. Смышленая и приветливая, она уговорила своего медлительного и немногословного работягу-мужа позволить незнакомцам остаться в усадьбе – сам он, как все крестьяне, с подозрением относился к посторонним.

– Ты уже с дойкой управилась? – спросила Клестида, сверкнув в улыбке ровными белыми зубами.

– Ага, – кивнула Майя. – Как наловчилась, дело быстрее пошло.

– Вот и славно. Ну вы ж, почитай, дней десять уже у нас.

– Сегодня десять будет, – согласилась Майя. – Как он там?

– Бедняжка твой? На поправку идет. Паренек за ним приглядывает.

Хозяева не расспрашивали нежданных гостей, кто они и откуда пришли. Клестида только к Майе обращалась по имени, Байуб-Оталя величала господином, Зан-Кереля звала бедняжкой, Зирека – пареньком, а Мерису – «твоей подругой», полагая, что все они беженцы откуда-то издалека; ни Клестида, ни Керкол в Бекле никогда не бывали.

После побега из города Майя пребывала в совершенно ошеломленном состоянии. Если бы не ее молодость и здоровье, она бы упала без чувств. Зирек и Мериса после долгого сидения взаперти тоже были не в себе – пугливо озирались, вздрагивали от каждого шороха и даже разговаривать не могли. Один Байуб-Оталь, хотя и донельзя изможденный, сохранял самообладание и ковылял рядом с носилками Зан-Кереля, опираясь на посох – корявый сук, срезанный Майиным кинжалом. Ужасная ночь побега запомнилась Майе на всю жизнь.

После восхода луны путники остановились передохнуть в рощице. Майя испуганно оглядывалась, вспоминая разбойников на дороге из Пуры, а когда неподалеку заухал филин, вскочила и едва не бросилась наутек, но Байуб-Оталь ее остановил. Минут через пять она спросила, не пора ли им снова тронуться в путь.

– Не торопись, – укоризненным шепотом заметил Байуб-Оталь. – Кто знает, какие опасности в дороге встретятся.

– А куда вы путь держите? – спросил один из солдат-носильщиков. – Мы так далеко идти не подряжались, нас капитан в Бекле ждет.

Майя вручила им по двадцатимельдовой монетке.

– Я напишу вашему капитану, все объясню, – вмешался Байуб-Оталь. – Здесь недалеко. Сами видите, нашему спутнику срочно помощь нужна, ему совсем худо.

– Да, не повезло бедняге, – вздохнул второй солдат. – А если ему водички дать, сайет?

– Нет, он глотать не может, – ответила Майя.

Зан-Керель и впрямь был при смерти. За всю дорогу он не промолвил ни слова, только тихонько постанывал, будто от боли. У несчастной Майи мелькнула мысль, что лучше было бы оставить его с лапанцами. Впрочем, Рандронот погиб, а без него лапанские войска вряд ли удержат город. Власть захватит Форнида – или Кембри, и тогда… Нет, в Бекле оставаться было невозможно, но дорога наверняка убьет Зан-Кереля.

Майя опустилась на колени у носилок. Байуб-Оталь подошел к ней и отвел в сторону.

– У меня от усталости мысли путаются, – сказал он. – Объясни мне, что ты задумала? Куда мы идем?

– Не знаю, Анда-Нокомис, – ответила Майя. – Я просто хотела вас из города увести.

– Ты? – удивленно протянул Байуб-Оталь и тряхнул головой, словно пытаясь разогнать дурман. – Почему?

– Да так… – Она пожала плечами. – А что теперь делать, не знаю.

– Ты на чью-то помощь рассчитываешь?

– Нет.

– А деньги у тебя есть?

– Полным-полно, – усмехнулась Майя.

– Нам бы усадьбу отыскать, на отлете, подальше от любопытных глаз. Попросимся к хозяевам на постой, денег дадим. И с солдатами надо что-то решить – они ведь торопятся к своим товарищам вернуться.

– Я им заплачу, Анда-Нокомис.

Рано утром, пошатываясь от усталости, путники вышли к усадьбе Керкола, в лиге к западу от Икетского тракта. Керкол с Блардой, шурином, собирали урожай, Клестида доила коров в хлеву. Майя оставила спутников неподалеку и отправилась договариваться с хозяйкой, объяснив ей, что они беженцы, с ними больной, но хворь не заразная. Женщины быстро нашли общий язык, вдобавок Майя щедро заплатила, а при виде Зан-Кереля Клестида расчувствовалась и предложила им остаться в усадьбе, пока юноша не пойдет на поправку. Путников устроили на сеновале, а Зан-Кереля хозяйка велела уложить в постель Бларды. В полдень Керкол пришел обедать, угрюмо оглядел спящих, но смилостивился при виде Майи, сидевшей у кровати Зан-Кереля. Керкол, мужчина добродушный, знал, что жена у него смышленая и злодеев привечать не станет, а потому не стал выгонять незваных гостей. Вдобавок солдаты к тому времени уже ушли в Беклу.

На следующий день все, кроме Зан-Кереля, почувствовали себя лучше. Зирек и Мериса воспрянули духом. Зирек рвался помочь по хозяйству, подшучивал над своим невежеством и умудрился развеселить даже Керкола. А вот Мериса… Майя забыла о ее несдержанном, своевольном нраве. У Сенчо Теревинфия держала рабынь в строгости, и дерзкое, вызывающее поведение белишбанки никого не удивляло, однако теперь развязность и сквернословие Мерисы повергали Майю в смущение. Наконец-то Майя поняла, почему Теревинфия хотела поскорее избавиться от своенравной и распутной невольницы, склонной по любому поводу дерзить, скандалить и ввязываться в ссоры. Однажды Мериса, споткнувшись о кнут, с проклятиями схватила его и сломала о колено. Майе пришлось извиняться перед Клестидой и объяснять, что белишбанка не в себе от пережитых потрясений.

Беспокоило Майю и то, что Мериса похотливо поглядывала на четырнадцатилетнего Бларду. Очевидно было, что все закончится бастаньем на сеновале, однако этим Мериса не успокоится – перенесенные страдания ее ожесточили, и она собиралась сорвать злость на простодушных крестьянах. Впрочем, разбираться с Мерисой у Майи не было ни сил, ни времени.

От Байуб-Оталя, измученного пленом и обессиленного, помощи ждать не приходилось. Несколько дней он питался яичной болтушкой и простоквашей – истощенный желудок не принимал другой пищи. Как он прошел долгий путь на сбитых до крови ногах, оставалось загадкой. Майя помнила его невероятную решимость и выносливость, но только сейчас поняла, на что он способен.

Днем, сидя во дворе в тени раскидистых сестуаг, Байуб-Оталь рассказывал Майе о том, что произошло после битвы при Раллуре. Пленников отправили в крепость Дарай-Палтеш, где за ними присматривал младший сын Дераккона, юноша добрый, но робкий и бестолковый. Все знали, что его отправили в крепость, чтобы он не опозорил имя отца на поле боя. За трусость его прозвали Плото – «заяц». К пленникам он относился сердечно, запрещал стражникам измываться над ними и даже прислал лекаря, однако некоторые узники скончались от ран.

– Вас взаперти держали? – спросила Майя.

– Нет. В Дарай-Палтеше нет темниц. Под крепостным рвом вырыт просторный отводной туннель. Вот там, на самом дне, нас и держали – уж не знаю, как долго. Счет дням мы не вели, кормили нас впроголодь, и, хотя мы старались все делить поровну, из-за еды часто вспыхивали ссоры, а одного узника даже убили во сне.

– Как?

– Острой щепкой горло проткнули. Я так и не узнал, кто на такое решился. Знаешь, мне до сих пор снится, что я там. Ну, со временем пройдет, наверное.

Байуб-Оталь ни разу не упрекнул Майю за ее поступок, разговаривал с ней так, будто не из-за нее в плену очутился, и не пытался ее усовестить, а на вопросы отвечал сдержанно и немногословно.

Спустя несколько дней он рассказал, как Хан-Глат и Форнида вывели пленников из крепости и отправили с войском из Палтеша в Беклу, чтобы обезопасить себя от нападения Карната. Вскоре стало ясно, что их взяли не как заложников, а ради развлечения благой владычицы. Сначала она заставляла пленников на коленях вымаливать у нее еду, а потом, вдоволь натешившись, перешла к унижениям изощреннее. Майя, хорошо помня о том, что видела из сундука в спальне Форниды, без труда представила себе ее измывательства.

Унижению Байуб-Оталь предпочел голод; впрочем, ему повезло – у одного из стражников жена была субанкой. Палтешец сжалился над Анда-Нокомисом и незаметно подкармливал его объедками.

Вскоре после убийства Дераккона с сыном Форнида, понимая, что войско Керит-а-Трайна слишком малочисленно, убедила Хан-Глата в необходимости стремительного похода на Беклу. Благая владычица знала, что Кембри отправился на юг, воевать с Сантиль-ке-Эркетлисом, а в Бекле остался небольшой отряд под командованием Эвд-Экахлона, поэтому решила достичь столицы прежде, чем туда доберутся гонцы с известием о гибели Дераккона.

– Форнида необычайно вынослива и сильна, – вздохнул Байуб-Оталь. – Я бы ни за что не поверил, если бы своими глазами не видел, как она за сутки без остановки прошла весь путь от Палтеша до Беклы. Солдаты еле держались на ногах. На рассвете один боец хотел отстать. Благая владычица призвала его к себе, спросила, есть ли у него семья, и заявила, что избавит его от необходимости признаться родным, что он трусливее слабой женщины. И тут же, на глазах у всех, пронзила его копьем, а потом сказала, что нельзя терять ни минуты. После этого уже никто не осмеливался роптать.

– А как же Зан-Керель… его тоже заставляли…

– Он держался, сколько мог, но я велел ему забыть о гордости и делать все, что угодно, лишь бы остаться в живых. Только это все равно не помогло – Форнида пресытилась унижениями и стала заставлять пленников измываться над товарищами, а Зан-Керель отказался наотрез.

– Она всех пленников с собой увела? – спросила Майя.

– Нет, всего десяток. Впрочем, я точно не знаю, мне тогда не до счета было. И как она их выбирала, тоже непонятно. Да она и сама вряд ли над этим задумывалась, будто обезумела. По-моему, ей просто доставляло удовольствие над кем-нибудь измываться. По дороге трое моих товарищей не выдержали, упали, и она их копьем заколола. Не помню, что дальше было… Но ты теперь понимаешь, почему Зан-Керель так плох.

– И как же у вас сил хватило после этого с нами из Беклы сбежать?

– У меня не было выбора. Жить-то хочется…

– Остались бы в городе, с лапанцами.

– Им Беклы не удержать. Эвд-Экахлон заперся в крепости, а лапанцам с Хан-Глатом не справиться – Рандронот же убит.

Видно было, что беседа утомила Байуб-Оталя. Майя оставила его сидеть в тенечке и пошла доить коров. В хлеву она разрыдалась, размышляя о своих несчастьях. «И что мне было делать? – всхлипывала она. – О Леспа, что было делать?! Не желала я зла терекенальтцам!»

Она пока не рассказывала Байуб-Оталю ни о Таррине, ни о своем истинном происхождении, смутно ощущая, что говорить об этом рано. Впрочем, рыдала она не только из-за этого. Майя с готовностью бралась за любую работу по хозяйству, стараясь отвлечься от печальных мыслей, а когда ложилась спать, хотела забыть о пережитом. Горше всего было вспоминать Мильвасену: глупая, бессмысленная смерть подруги заставляла усомниться в милости богов. Все невзгоды, выпавшие на ее долю, Мильвасена перенесла с честью и достоинством, насладилась заслуженным, но кратким счастьем и любила Эльвера до последнего вздоха, даже на смертном одре проявив необычайную силу духа. Майя терзалась угрызениями совести оттого, что у Сенчо по-детски упрекала Мильвасену в заносчивости и холодности, хотя позже прониклась к ней любовью и глубоким уважением. Только со смертью подруги она испытала настоящее горе. Смерть Спельтона, незнакомого тонильданского паренька, ужаснула Майю; о смерти Таррина она жалела, но обман Форниды задел ее куда больше; а вот неожиданная кончина Мильвасены, ровесницы и близкой подруги, разделявшей с Майей печали и радости, стала для нее жестоким ударом – по-настоящему Майя утратила невинность не в объятиях Таррина на груде рыбацких сетей, а у постели умирающей.

Горе усугублялось и разочарованием: казалось, равнодушие и холодность Эльвер-ка-Вирриона воплощали в себе отношение бекланцев к несчастьям окружающих.

Кроме того, Майя боялась, что за беглецами отправят погоню. В усадьбе никого не интересовала ни участь Беклы, ни судьба Кембри и Эркетлиса. Керкол наотрез отказывался расспрашивать соседей. Теперь Секрон наверняка узнал об убийстве Рандронота – а вдруг он решил, что в смерти лапанского владыки виновата Майя? (Ей и в голову не приходило, что Огма, свидетельница жуткого преступления, расскажет, что произошло на самом деле.) А если Форнида с Хан-Глатом уже разгромили лапанцев, то благая владычица все силы приложит к тому, чтобы отыскать Серрелинду, и Эвд-Экахлон не станет ей препятствовать. Нет, единственной надеждой на спасение для Майи – для всех пятерых беглецов – была победа Сантиль-ке-Эркетлиса над войском Кембри. Вся Бекла, не исключая наивной простушки Серрелинды, оказалась дутой пустышкой, под внешним блеском которой таились убийства, предательство и жестокость. Прав был Нассенда, назвав столицу империи злокозненным местом. Пристыженная Майя решила навсегда забыть о городе и обо всем, что с ним связано, но вот забудет ли город о Серрелинде?

Вскоре стала понятна причина неразговорчивости Керкола – он ухитрился уклониться от воинской повинности и больше всего боялся, чтобы его не отправили в ополчение. Майя догадывалась, что бекланским властям сейчас не до этого, но Керкол об этом не подозревал, чем и объяснялось его настороженное поведение. На самом деле хозяин усадьбы был добродушным малым и, несмотря на страду, находил время посидеть у постели Зан-Кереля, которого ни на миг не оставляли без присмотра.

Поначалу казалось, что Зан-Керель не жилец на этом свете. У него не осталось сил сопротивляться недугу, изнурявшему тело и разум. Зан-Керель не мог ни есть, ни пить, не понимал, где и с кем он, не спал по-настоящему, а лишь беспокойно ворочался в забытьи, бормоча что-то невразумительное, и не откликался, когда с ним заговаривали.

Майю охватило беспредельное отчаяние. Хуже всего было то, что она ни с кем не могла поделиться своим горем: Зирека она почти не знала, Мерисе объяснять бесполезно, Клестида, женщина добрая и отзывчивая, но простодушная, не поняла бы всей сложности Майиного положения и решила бы, что ее гостья просто-напросто хвастается своим знакомством со знатными особами – королем Карнатом и маршалом Кембри.

Поговорить по душам она могла только с Байуб-Оталем, но субанец держался отстраненно, с тем же учтивым, снисходительным равнодушием, которое так обижало и задевало Майю в те дни, когда он отверг ее наивные заигрывания. О дружеских отношениях оставалось только мечтать. Она не рассказывала ему о том, что произошло между ней и Зан-Керелем в Мельвда-Райне, однако подозревала, что он об этом знал, ведь они с Зан-Керелем провели долгие месяцы в заточении. Вдобавок зачем бы еще Майе рисковать жизнью ради освобождения катрийца?

Что бы ни делал Байуб-Оталь – сидел ли под деревом или медленно ковылял вдоль ручья, – он сохранял вид знатного господина или провинциального владыки. На пиршествах в верхнем городе Майя часто встречала таких важных особ, которые всегда вели себя с неизменной вежливостью, но к доверию не располагали, а уж утешения у них искать и вовсе никто не осмеливался.

Пятеро беглецов относились друг к другу настороженно, с недоверием и предубеждениями, будто глядя в мутную, взбаламученную воду илистого озера. Что ж, выбора не оставалось: придется ждать, пока ил осядет. Если бы Зан-Керель пошел на поправку, это помогло бы Майе больше, чем задушевная беседа с Байуб-Оталем.

Впрочем, хворь постепенно отступала. Стало понятно, что Зан-Керель не умрет: он начал есть, много и спокойно спал, осунувшееся лицо округлилось, но все же он до сих пор никого не узнавал и ни с кем не разговаривал. Майю больше всего тревожило, что к нему не вернется ясность рассудка, однако она всецело полагалась на волю богов. (В молодости легко жертвовать собой, не задумываясь о будущем.) В Мельвда-Райне Майя встретилась с очаровательным юношей и всем сердцем полюбила его. Теперь она надеялась, что сможет его выходить – если он поправится, ей будет чем гордиться, – но в глубине души опасалась, что разум к нему не вернется, и молила богов избавить его от страшной участи, ведь из всех людских недугов с безумием смириться труднее всего: оно лишает человека веры в божью милость.

– Как он там?

– Бедняжка твой? На поправку идет. Паренек за ним приглядывает.

Клестида подошла к очагу, где на тяжелой цепи висел бронзовый котел – предмет ее законной гордости; в крестьянских домах такой роскоши не бывало. Недавно Керкол с Блардой поймали на жнивье двух зайцев. Клестида освежевала, выпотрошила и разделала добычу, а теперь, добавив мясо в котел, зачерпнула похлебку деревянной ложкой и с наслаждением причмокнула:

– Наваристо! Сейчас еще брильонов добавлю, и ужин готов. Возьми, отнеси бедняжке.

– Да, конечно, – кивнула Майя.

– Он там с пареньком разговаривает, – добавила Клестида.

– Как – разговаривает?! – ошеломленно воскликнула Майя, уставившись на нее.

– Да вот так и разговаривает. Паренек сказал, что полегчало ему.

– Ох, правда, что ли?!

– Я так и знала, что ты обрадуешься, – улыбнулась Клестида, наполнила плошку похлебкой и вручила Майе.

Они понимающе переглянулись – до сих пор хозяйка ничем не показывала, что ей известно о Майиных чувствах. Майя взяла плошку с дымящимся ароматным варевом и осторожно пошла по узкому коридору к спальне.

Из-за приоткрытой двери слышались голоса: Зан-Керель и Зирек. Майя счастливо вздохнула. Конечно же, не Зиреку, а ей следовало первой заговорить с Зан-Керелем, но сейчас, наверное, не стоит волновать больного. Майя остановилась, стараясь сдержать дрожь.

– Не бойтесь, Форниды здесь нет, – успокаивающе произнес Зирек.

– Ее убили? – чуть слышно прошептал Зан-Керель.

Слабый голос, будто знакомая мелодия или памятный аромат, всколыхнул в Майе воспоминания о благословенной ночи в Мельвда-Райне.

– Не знаю, – ответил Зирек. – Она в Бекле осталась.

Зан-Керель помолчал, обдумывая услышанное.

– А мы не в Бекле…

Зирек, должно быть, кивнул.

– Где мы? – немного погодя спросил Зан-Керель.

– В безопасности, среди друзей. Волноваться больше не о чем. Вы отдохните пока, вам сил набраться надо, вы очень ослабели.

Молчание затянулось, как будто Зан-Керель решил последовать совету. Майя на цыпочках подошла к порогу.

– А где Анда-Нокомис? – встревоженно выдохнул Зан-Керель.

– Кто?

– Субанец… сухорукий.

– Он тоже с нами.

– Так где мы? С Эркетлисом?

– Нет, но здесь бояться нечего. Вы отдыхайте. Поспите еще чуток…

– Я посплю, если скажешь мне, где мы, – повелительным тоном произнес Зан-Керель.

– Мы из Беклы сбежали и остановились в усадьбе. Здесь место тихое, уединенное, нас никто не потревожит.

– А почему ты сбежал?

– Потому что мы с подругой Сенчо убили. Она тоже с нами.

– Вы вдвоем Сенчо убили?!

– Ш-ш-ш! Лежите, прошу вас! Да не волнуйтесь вы так, нельзя вам! Как бы снова худо не стало. А на вопросы я вам потом отвечу, все расскажу, не сомневайтесь. Сейчас Майя ужин принесет…

– Майя? А кто это? – неуверенно спросил Зан-Керель. – Та, что Вальдерру переплыла?

– Да, – ответил Зирек.

– Отчего же вы ее не убили?!

– Да вы что?! Это же она вас из тюрьмы вызволила, чуть сама жизни не лишилась.

Майя оцепенела.

– Ох, должно быть, она что-то дурное замышляет, – взволнованно зачастил Зан-Керель. – Эта гадина… Подлая, мерзкая шлюха… Она нас всех обманула, предала и вас тоже предаст. Убейте ее! Немедленно, пока не поздно! Позови Анда-Нокомиса!

Майя бросилась в кухню.

– Что, не хочет есть? – удивленно спросила Клестида.

Майя, не отвечая, опустила плошку на стол и побрела к двери.

– Да что стряслось?

– Я сейчас… – торопливо ответила Майя, выходя во двор.

В рощице близ дома Байуб-Оталя не оказалось.

– Анда-Нокомис! – окликнула она, спустившись с холма к ручью.

Байуб-Оталь сидел на берегу небольшой заводи в нескольких сотнях шагов ниже по течению, среди кустов, увитых алым трепсисом. Майя стремглав бросилась туда и, споткнувшись, упала ничком у ног субанца. Он попытался ее поднять, но она, рыдая, зарылась лицом в траву.

– В чем дело? – спросил Байуб-Оталь, опускаясь на колени рядом с ней.

– Зан-Керель…. Ох, Анда-Нокомис…

– Ему хуже? – встревоженно спросил он.

– Нет, он заговорил… Сказал Зиреку, что я подлая гадина и что меня надо убить… – Она захлебнулась слезами.

– И это тебя удивляет? – помолчав, холодно осведомился Байуб-Оталь.

– Что? – Майя встала на колени, поглядела на него распухшими от слез глазами и по-детски воскликнула: – Конечно! А как вы думаете, я же…

Он взял ее за руку, провел чуть дальше по берегу, усадил на поваленное дерево и сам уселся рядом. Чуть поодаль журчал ручеек, над зарослями кувшинок сновала пара зеленых стрекоз.

– Знаешь, меня тоже многое удивляет, – невозмутимо сказал он. – Хотелось бы во всем разобраться. Ну, кто первый начнет – ты или я?

Майя снова зарыдала, но он не стал ее утешать и продолжил:

– Очевидно, о случившемся мы с тобой думаем по-разному… Иначе мы сейчас бы не разговаривали.

Майя всхлипнула, но прислушалась.

– Что ж, давай начнем с самого начала. В прошлый мелекрил в Бекле я встретил юную невольницу. Друзей в столице у меня не было, девушка мне понравилась, и я ее пожалел – ее бы любой пожалел: молоденькая, неопытная, в наложницах у презренного распутника и злодея, который заставляет ее за деньги ублажать знатных господ. Самое страшное, что ей это нравилось. Понятно было, что за несколько лет ее развратят донельзя и что кончит она плохо. Мне захотелось ее спасти. Вскоре после убийства Сенчо меня предупредили, что мне немедленно надо покинуть Беклу. В ту же ночь ко мне явилась та самая невольница, до смерти испуганная, рассказала, что сбежала из храма, и умоляла о помощи. Я увел ее из Беклы в Субу, заверил своих друзей – Ленкрита и короля Карната, – что ей можно доверять. Вдобавок она как две капли воды походила на мою покойную мать, Нокомису. С бедняжкой обращались уважительно, представили ее королю… – Байуб-Оталь осекся, поднял с земли прутик, стал отламывать от него кусочки и швырять в ручей. – Однако в ту же ночь она соблазнила одного из приближенных Карната и обманом выведала у него план нападения. Разумеется, юноша виноват в том, что все ей рассказал… Понимаешь, он ей поверил, ведь она сказала, что любит его больше жизни… Леопарды одержали победу, а невольница прославилась на всю империю, стала почти богиней. Узнали о ней и в Субе, и в Катрии, и в Терекенальте, и даже в Дарай-Палтеше, где в крепости томились пленники – те самые, которых она предала. Так вот, ее проклинали…

Смеркалось. Золотисто-зеленые стрекозы исчезли; на поверхность воды с плеском выскочила крохотная рыбешка, совсем как маргеты в Субе. Ласточки порхнули к стрехе.

– Несчастный юноша едва не умер от жестокого обращения Форниды, но внезапно его освободили из тюрьмы и унесли неизвестно куда. А когда он пришел в себя, то узнал, что та самая невольница, которая его предала, почему-то его вызволила. Разумеется, он подозревает самое худшее. – Байуб-Оталь поднялся с бревна, вышел на тропку к дому и, не оборачиваясь, добавил: – И не он один. Может, от этой невольницы и впрямь следует избавиться… Неизвестно, на что еще она способна.

– Анда-Нокомис! – воскликнула Майя, бросаясь к нему.

Он остановился, не глядя на нее.

– Вот вы не знаете, только никакого подвоха в этом нет, – торопливо проговорила Майя. – Я вам родня. Моя мать – сестра Нокомисы.

Байуб-Оталь ошеломленно уставился на нее.

– Что ж, объясни мне, почему ты так решила, – наконец произнес он, усаживаясь на бревно.

От волнения Майя не находила себе места и заметалась по берегу.

– Этим летом, пока вы в тюрьме были, Леопарды задержали хельдриловых пособников в Тонильде. Среди них был мой отчим, Таррин, полюбовник Морки… ну, я тогда думала, что она мне мать… А Таррин был тайным гонцом у Эркетлиса. Он меня первый и соблазнил, а Морка из-за этого меня в рабство продала…

– Так, понятно, – вздохнул Байуб-Оталь.

– Как Таррина в тюрьму посадили, я к нему пришла, а он мне и говорит…

Майя сбивчиво пересказала историю об убийцах из Кендрон-Урты, о бегстве и смерти матери. Байуб-Оталь задумчиво глядел на воду.

– Вы мне верите? – встревоженно спросила Майя.

– Да, это многое объясняет, – кивнул он и сочувственно посмотрел на нее. – Твою мать звали Шельдиса. В детстве я с ней встречался, а потом забыл – дети не думают о тех, кого рядом нет. Много позже я узнал, что она вышла замуж за уртайца, жили они скромно, в глуши, но по приказу жены моего отца их обоих убили. Их деревня называется Крил, в восточной Урте. Не помню, как твоего отца звали, но узнать это легко.

Из его голоса исчезла враждебная холодность, но Майя все равно не решалась рассказать, что произошло в Мельвда-Райне и почему она решила переплыть Вальдерру. Байуб-Оталь только что признался, что подумывает от нее избавиться. Ее жизнь висела на волоске – жизнь Серрелинды, способной на действия, непостижимые для простой тонильданской крестьянки. Молить о прощении и объясняться Майя не собиралась: если он решил убить беззащитную девушку, то пусть убивает. По молодости лет ей не пришло в голову, что сам Байуб-Оталь глубоко опечален и полон раскаяния: ведь из Майиного рассказа следовало, что ее сходство с Нокомисой не случайно и что убить он собрался свою кровную родственницу.

– Я говорил с тобой начистоту, чтобы ты поняла, сколько страданий принесло твое предательство. Ты Зан-Керелю сердце разбила! В Дарай-Палтеше он мне все рассказал, не верил, что ты могла так поступить. И пока ты жила в роскоши, он изнывал в крепости, все мучился, вспоминая твои лживые обещания.

Майя бесстрашно взглянула ему в глаза и промолчала.

– Тебе больше нечего сказать? – спросил он.

– Нет.

– Что ж, я еще не все до конца понял. Значит, тебя Кембри со мной в Субу послал?

– Да.

– И у тебя не было выбора?

– Ага, – кивнула Майя. – И еще я вас тогда ненавидела, а как мы в Субу пришли, все изменилось.

Он смутился и обратил на нее удивленный взгляд.

– Полагаю, ты решила выполнить поручение маршала ради наживы? Чтобы разбогатеть и возвыситься?

Из всех обвинений Байуб-Оталя Майю больше всего задело предположение, что она ради собственной выгоды предала Зан-Кереля, притворством и обманом соблазнила его. Нет, ничего она объяснять не станет.

– Вольно вам полагать, Анда-Нокомис, – буркнула она.

– Ладно, – вздохнул он. – Только мне еще одно неясно. От лапанских солдат, которые нас провожали, я узнал, что никому не известно, как тебе удалось выведать план Карната. Все считают, что король сам тебе рассказал.

– Ну и пусть себе считают.

– Ты не говорила Кембри или Сендекару, что произошло на самом деле?

– Нет, ничего я Леопардам не говорила.

– Ну и последний вопрос… Почему ты решила нас из Беклы увести?

Майя помотала головой.

– Ты сейчас поручение Эркетлиса выполняешь? Он платит лучше? Или ты решила вовремя к победителю переметнуться?

Опять же, Майе не пришло в голову, что резкость Байуб-Оталя вызвана его гордыней и болью разочарования в девушке, к которой он когда-то питал самые теплые чувства. На самом деле он чуть ли не умолял ее объяснить истинную причину ее поступков, доказать, что он ошибается в своих умозаключениях. Майя поняла только одно: ни Анда-Нокомис, ни Зан-Керель не догадываются о самом очевидном – она рисковала жизнью лишь ради того, чтобы спасти дорогих ее сердцу людей, которые, несмотря на все перенесенные страдания, остались живы. Она вспомнила Гехту, беднягу Спельтона, отряд тонильданцев в Раллуре и едва не разрыдалась от отчаяния. Вместо слез у Майи вырвался поток ругательств, достойных Оккулы:

– Ах ты грязная бастаная венда!!!

– Похоже, воспитание Сенчо дает о себе знать, – язвительно заметил Байуб-Оталь. – Может быть…

Тут на склоне холма показался Зирек.

– Простите, Анда-Нокомис, у нас прекрасные новости! – задыхаясь от бега, выпалил он. – Капитан Зан-Керель пришел в себя! Ему лучше, он со мной разговаривал. Я велел ему отдыхать. Он поужинал и сейчас просит вас прийти к нему.

– Хорошо, – ответил Байуб-Оталь и направился к дому.

Зирек хлопнул Майю по плечу:

– Ты не забыла, что за хорошие вести положено платить? Я же все-таки коробейник! С красавицы недорого возьму – поцелуй.

Майя рассеянно обняла его и поцеловала в щеку.

– А чего это ты всплакнула? – удивленно спросил Зирек. – На радостях? Любишь ведь его, понятное дело.

«Он же не знает, что я их разговор подслушала…» – уныло подумала Майя. Похоже, Зирек не придал значения словам Зан-Кереля – мало ли какой вздор придет в голову хворого человека.

– Да ладно, не притворяйся! – ухмыльнулся Зирек. – Хитрого тонильданского коробейника не обманешь, я все вижу.

– Ну да, ты видишь, а вот некоторые не видят… – сказала Майя и побрела вдоль берега ручья.

В сумеречном небе ловили мошек летучие мыши.

– Убить? – невозмутимо переспросил Байуб-Оталь, переставляя свечу на столике, чтобы пламя не слепило глаза Зан-Керелю. – Ты решил доставить удовольствие Форниде?

– Иначе девка нас всех погубит, – настойчиво заявил юноша. – Мы же знаем, на что она способна!

– Что ж, весьма убедительный довод. Придется тебе этим заняться…

– Я же на ногах не стою!

– Ничего, пару дней подождем. Между прочим, я тут подумал, что если она по заданию Эркетлиса нам помогает, то, пожалуй, убивать ее неразумно. Если она перешла на сторону хельдрилов, то вряд ли причинит там зло. Получается, это будет убийство из мести…

– Кто знает, на чьей она стороне?! – горячо возразил Зан-Керель.

– Ш-ш-ш, не волнуйся ты так. Лежи спокойно. Вот, выпей молока. О чем это я… Ах да, мы же с тобой люди благородные, убивать крестьянку из мести нам не к лицу…

– Но она же заслужила! Вы что, забыли…

– Нет. По-моему, ее необходимо судить, что мы и сделаем, как только доберемся к хельдрилам. Они закон уважают. Эркетлису наверняка о ней известно. Майю все знают.

– То-то и оно, что все ее знают! Она нас предала, а меня дураком выставила…

– А вот тут ты ошибаешься.

– Выставила, а как же иначе?!

– В том-то и дело, что нет. Она никому не рассказала, как ей удалось план Карната выведать. В Дарай-Палтеше Плото упоминал, что это для всех загадка, и лапанские солдаты, которые тебя на носилках сюда принесли, то же самое говорили. Все думают, что сам король ей обмолвился. Она ни Сендекару, ни Кембри ни слова не сказала. Так что все знают, что’ она совершила, но не знают как.

– Может, ей стыдно в этом признаться?

– Может быть. Как бы то ни было, есть две причины, по которым убивать ее не стоит. Во-первых, оружия у нас нет, а нашим любезным хозяевам вряд ли понравится, если мы ее повесим. А во-вторых, все деньги у нее. Без денег нам худо придется. Честно говоря, мне претит мысль об убийстве ради наживы – уж очень на Сенчо похоже.

– Ладно, Анда-Нокомис, вы меня убедили. И как же мы с ней поступим? Здесь ее бросим?

– Да, непростое решение, – вздохнул Байуб-Оталь. – Не забывай, что она с риском для жизни помогла нам выбраться из Беклы…

– Если бы не она, Карнат давно бы уже Беклу захватил.

– Знаю… Но мы с тобой должны поступать как благородные люди. Мы ведь оба надеемся, что Леопардов разгромят, Сантиль захватит Беклу, заключит мир с Карнатом, и я вернусь в Субу, а ты – в Катрию.

– Погодите, рак на гору еще не взобрался…

– Нет, правда, не хочется, чтобы пошли слухи, что мы бросили на произвол судьбы девчонку, которая нам жизнь спасла.

– И что же делать?

– Все зависит от того, что мы решим. Как по-твоему, стоит идти к Эркетлису в Икет-Йельдашей?

– Нет, не стоит! – воскликнул Зан-Керель. – Терекенальт воюет с империей, я – солдат королевской армии, сбежал из вражеского плена. Мой долг – вернуться в строй, а не шляться невесть где.

– Тут я с тобой согласен. Мне тоже нужно вернуться в Субу. Вопрос в том, как это сделать?

– Очень просто – шаг за шагом. Кто нас остановит?

– Нет, тут все не так просто. О врагах мы ничего не знаем. В Беклу возвращаться нельзя. Если пойти на запад, в Палтеш, то снова попадемся Форниде. Вдобавок оружия у нас нет, здесь, в глуши, полным-полно разбойников и беглых рабов. Допустим, можно попросить у Майи денег и купить оружие…

– Так что же вы предлагаете, Анда-Нокомис?

– А вот об этом поговорим в другой раз. Сейчас тебе спать пора. Скажу одно – мы недалеко от верховьев Жергена. Если туда добраться и найти лодку, то…

В спальню вошла Клестида, укоризненно прищелкнула языком:

– Простите, что вмешиваюсь, но бедняжке нужен отдых, не то снова расхворается.

– Да-да, – кивнул Байуб-Оталь. – Я уже ухожу. Между прочим, Зан-Керель, лодки денег стоят. Но ты сейчас об этом не думай. Поспи лучше.

88

Ошибка Мерисы

Прошла неделя. Зан-Керель окреп, сил у него прибавилось, и он горел нетерпением, как, впрочем, свойственно молодым людям живого и решительного нрава. Зирек однажды пошутил, что, будь у Зан-Кереля чуть больше сил, он бы голыми руками до основания разрушил темницу Дарай-Палтеша.

Майя погрузилась в глубокое уныние. Она предполагала, что Зан-Керель на нее рассердится (даже Сендиль ее об этом предупреждал), но по наивности недооценила его гнев и разочарование. Она надеялась, что он выслушает ее объяснения и все сразу поймет: молодые люди часто считают, что поступают честно и по справедливости, а окружающие по недомыслию не вникают в истинные причины их поступков. Снисходительное безразличие родных и близких, их глухота к твоим объяснениям становятся одним из самых горьких разочарований на пути к взрослению. Майя прекрасно помнила пылкие клятвы, которыми они с Зан-Керелем обменялись в Мельвда-Райне, и своим обещаниям оставалась верна, несмотря на новообретенное богатство, обожание горожан и толпы поклонников. Именно поэтому она отвергла завидное предложение Эвд-Экахлона и не заводила любовников, если не считать Рандронота, которого она ублажала лишь ради спасения Таррина. Майя искренне считала, что пожертвовала многим и доказала свою любовь к Зан-Керелю под угрозой неминуемой смерти, не убоявшись ни Кембри, ни Форниды. Вдобавок она, рискуя жизнью, спасла возлюбленного и своего повелителя.

Конечно же, Зан-Керель поймет, что она переплыла Вальдерру ради того, чтобы остановить кровопролитие и не допустить смерти тонильданцев. Ведь понял же это Нассенда!

Только сейчас Майя сообразила, что Зан-Керель считал все ее клятвы и обещания, все счастливые часы, проведенные в Мельвда-Райне, выбор кинжала и прочие удовольствия всего лишь хитроумным и расчетливым обманом с ее стороны. При мысли об этом ее охватывало горькое разочарование.

Ей также не приходило в голову – и от этого становилось еще больнее, потому что сама она отчетливо помнила каждый шепот, взгляд, прикосновение и поцелуй, – что Зан-Керель вообразит, будто бы она соблазнила его лишь ради того, чтобы выведать замыслы короля Карната. Ей помнилось, что возлюбленный сам все рассказал, не дожидаясь ее вопросов. Она не жалела о своем поступке и не собиралась просить за него прощения, – главное, что ей удалось предотвратить бессмысленную бойню. Разумеется, если он решил, что Майя с самого начала действовала хладнокровно, то эта мелкая подробность ничего не меняла, хотя и усугубляла Майино горе.

Кроме того, Майя недооценила глубину страданий Зан-Кереля: долгие месяцы в заточении, голод, страх, смерть товарищей, бесконечные угрызения совести – за все это он винил Майю, не в силах забыть о муках, перенесенных из-за нее. Разумеется, он не догадывался о Майиных страданиях, а она не собиралась ему о них рассказывать, – впрочем, и возможности ей не представлялось.

На следующий день она вышла покормить кур, и Байуб-Оталь, пользуясь тем, что поблизости никого не было, объяснил ей, что сейчас Зан-Кереля нельзя волновать, и посоветовал держаться от него подальше. Майя согласно кивнула и холодно, в почтительных выражениях извинилась за недавнюю несдержанность и за оскорбление своего законного повелителя. Байуб-Оталь отвесил учтивый поклон и удалился.

Вдобавок с чисто женским упрямством Майя считала, что ни в коем случае не должна делать первый шаг к примирению. Если Зан-Керель захочет с ней поговорить, она согласится, но сама не станет искать случая для объяснений.

И все же в глубине Майиной души жила смутная надежда, как неясное свечение в водах Тихого океана, называемое полинезийцами «те лапа», с помощью которого мореплаватели определяют путь к суше в безбрежном темном пространстве. Разум мужчины подчиняется строгому порядку, пусть и не всегда успешно; а разум женщины – микрокосм, управляемый древними первозданными инстинктами, во власти которых смена времен года, движение звезд, пути ветров и перелетных птиц. Майя, не догадываясь об этом, подспудно понимала, что творится в душе Зан-Кереля, хотя сам он этого не осознавал: его гнев таил в себе неудержимое, бессознательное желание и неизгладимые воспоминания о том, что в Мельвда-Райне он наконец-то встретил девушку, во всем равную ему самому, которая странным образом дополняла его; любовь к ней стала великой честью, а не пустой прихотью. Боги избрали Майю спутницей его жизни, однако он страшился этого, предпринял все возможное, чтобы сейчас не подпускать ее к себе, и скрывал свои чувства от себя самого. Все это Майя замечала мельком, неосознанно – так перелетная птица, измученная бурями и ураганами, различает сквозь пелену грозовых туч неясные очертания Ориона или Южного Креста.

Клестида, конечно же, заметила мучения несчастных влюбленных, но не приставала к Майе с расспросами и, не догадываясь об истинной подоплеке, считала, что чем скорее Зан-Керель выздоровеет, тем быстрее они помирятся, а потому относилась к обоим с заботливым участием.

Дней через пять Зан-Керель оправился; смышленый и бойкий нрав (именно за это юношу приблизил к себе король Карнат) не позволял ему сидеть без дела. Он занялся изготовлением оружия и живо соорудил три лука и несколько десятков стрел, хоть и без железных наконечников, но остро заточенных и закаленных в огне так, что они без труда могли пронзить плоть, не защищенную кожаным доспехом. После этого он сделал три деревянных копья.

– Все лучше, чем ничего, – объяснил он Анда-Нокомису. – А потом, может, кинжалы раздобудем.

Спустя несколько дней Зан-Керель решил разведать местность за пределами усадьбы и уговорил Зирека пойти с ним.

– Вдвоем сподручнее, – сказал он Байуб-Оталю. – А вы здесь оставайтесь, субанскому бану незачем по лесам шастать.

Байуб-Оталь с улыбкой согласился, но попросил катрийца не изнурять себя дальними походами. Майя, развешивая белье во дворе, подслушала их разговор, и поняла, что Зан-Кереля ничто не остановит.

Зан-Керель и Зирек вернулись к вечеру, когда Майя с Клестидой занялись починкой одежды. Пока усталых разведчиков кормили ужином, Майя тихонько сидела в уголке, не поднимая глаз.

– Анда-Нокомис, вы были правы, – заявил Зан-Керель. – Отсюда до Жергена всего лиги четыре.

– Надеюсь, вы сегодня так далеко не ходили, – улыбнулся Байуб-Оталь.

– Я бы рад, только в лиге отсюда до самого северного берега Жергена тянется дремучий лес Пурн. Глухая чаща служит естественной границей между Бекланской провинцией и Лапаном.

– Даже если мы выйдем к Жергену, без лодки не обойтись, – заметил Байуб-Оталь. – А как далеко простирается лес по берегу?

– Говорят, он с одной стороны примыкает к Икетскому тракту, а с другой – к Хёрл-Белишбанскому, – ответил Зан-Керель. – Понятно, что от дорог следует держаться подальше.

– Да, на Икетский тракт лучше не выходить, – кивнул Байуб-Оталь. – Там наверняка войска Кембри. А вот Хёрл-Белишбанский тракт…

– На нем тоже неприятностей не оберешься, – вздохнул Зан-Керель. – Правда, Зирек?

– Нет, туда мы не дойдем, – ответил коробейник. – До него лиг семь, повсюду банды разбойников, а еще река…

– Какая река? – спросил Байуб-Оталь. – Жерген?

– Нет, Даулиса, – сказал Зан-Керель. – Она берет исток на горе Крэндор, в крепости, переходит в пороги и водопады, их называют Белыми Девами. Река неширокая, но очень бурная и глубокая. Брода поблизости нет, и перебраться через нее вряд ли удастся. Там без умелого пловца не справиться.

Зирек охнул, Майя не подала виду, что слышит, а Зан-Керель, будто раскаиваясь в своих словах, торопливо продолжил:

– Говорят, что через лес дороги нет. Местные жители туда не ходят, боятся.

– Верно говорят, – подтвердила Клестида. – В Пурне легко потеряться, а еще там хищные звери водятся, так что…

– Вот через Пурн мы и отправимся, – с улыбкой объявил Зан-Керель. – Там нас не отыщут. А как доберемся до Жергена, то пойдем вдоль берега вниз по течению. В семи лигах от того места, где Даулиса впадает в Жерген, есть рыбацкий городок.

– Клестида, ты там бывала? – спросил Байуб-Оталь.

– Ну, про городок я слышала, Найбрил называется, только мы туда не ходили, уж больно далеко, по ту сторону Пурна. – Она поглядела на Зан-Кереля и покачала головой. – В Пурн лучше не соваться.

– Нет, нам все равно пора, – ответил он. – Мы, конечно, благодарны за ваше гостеприимство, только и так слишком долго здесь задержались.

– Да оставайтесь, сколько вам угодно, – воскликнула Клестида. – Если, конечно…

Внезапно дверь с грохотом распахнулась. В комнату вбежала Мериса – в разорванном платье, растрепанная и с оцарапанной рукой, – бросилась к кадке с водой и наскоро ополоснула лицо и ладони.

– Дай иголку с ниткой, – сказала она Клестиде.

– Что происходит? – всполошилась хозяйка.

Мериса подошла к ней и грубо выхватила иглу.

– Ничего особенного, – буркнула она и принялась зашивать прореху на груди.

Тут в дом вошел Бларда, понурившись, как побитый пес, и виновато глядя на присутствующих. Посреди комнаты он замер.

– Что происходит? – встревоженно повторила Клестида.

Мериса отложила иглу, опустила руки на колени так, чтобы лучше было видно царапину, и, укоризненно поджав губы, уставилась на Бларду.

– Я не виноват! – выпалил он. – Не виноват я!

Мериса побарабанила пальцами по запястью, презрительно выдохнула и закатила глаза. Клестида, покраснев от гнева, подошла к Бларде. Тот испуганно отступил.

– Признавайся, чего натворил! – прошипела сестра.

– Я… Она… – замялся парень, глотая слезы. – Она вдруг осерчала и… и…

– С чего бы это ей серчать? – грозно спросила Клестида.

– Нечестно это все! – воскликнул он. – Вчера говорит мне, мол, пойдем на сеновал, и…

Несколько минут он бормотал что-то бессвязное и неразборчивое, как любой подросток, которому стыдно признаться в содеянном.

– Погоди, а сейчас что случилось? – оборвала его Клестида. – Объясни, почему это она…

– Так она на сеновале была, а я ей и говорю, давай, мол, как вчера… Ну, мы и начали, а она вдруг осерчала и погнала меня прочь. Я решил, что она шутит, и руку ей за пазуху запустил, а она как рванется, тут платье и треснуло. А потом она убежала, я ее остановить хотел, да куда там… Вот честное слово, я ничего такого не…

Старшие сестры или братья всегда с неловкостью замечают взросление младших – часто это вызывает досаду, раздражение или даже гнев. Клестида, как и любая крестьянка, обращалась с людьми в соответствии с тем, какое мнение о них составила. С Байуб-Оталем и Зан-Керелем она держалась почтительно, а вот Мерису сразу невзлюбила.

– Может, ты мне объяснишь, в чем дело?! – потребовала Клестида, оборачиваясь к белишбанке.

– Может, и объясню, – невозмутимо ответила Мериса. – Ты что хочешь услышать? Братец твой – парень способный, далеко пойдет.

– Ты о чем это? – подбоченившись, крикнула Клестида. – Куда это он пойдет?

– Да все о том же… – усмехнулась Мериса. – Подумаешь, разошелся чуток! С кем не бывает… – Она с преувеличенным вниманием принялась разглядывать царапину на руке. – Муж твой ему в подметки не годится… Да что это я! Ты, наверное, и сама знаешь…

– Да как ты смеешь… – начала Клестида.

– Ну, тут моей вины нет, – пожала плечами Мериса. – Он так просил, бедняжка, я его и пожалела…

– Врешь ты все! – завопила Клестида, сжав кулаки и топая ногами. – Врешь!

– Я вру? – невинным голосом осведомилась Мериса. – Откуда мне тогда знать, что у Керкола бородавка на кончике зарда, с правой стороны? А на левой ляжке шрам… Может, тебе еще чего рассказать? Он…

– Замолчи, – повелительным тоном произнес Зан-Керель, хотя до сих пор гости не вмешивались в семейную ссору. Он решительно поднялся, встал между двумя женщинами и приказал: – Мериса, выйди из дома.

– С чего бы это мне выходить? – недовольно поморщилась она.

– Выйди, кому говорят! – не повышая голоса, велел он. – Вернешься, когда позову.

Мериса замешкалась, и Зан-Керель сурово поглядел на нее. Она дерзко тряхнула головой, бросила костяную иглу на пол и быстрыми шагами направилась к выходу. Зирек последовал за ней.

Клестида без сил опустилась на лавку и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Майя погладила ее по плечу.

– Да не расстраивайся ты так! – сказала она. – Ничего страшного, бывает и хуже…

– Оставь меня в покое! – всхлипнула Клестида. – Ох, уходите! Вот завтра чтоб духу вашего здесь не было!

Майя растерялась. Она не ожидала, что Мериса способна на такую подлость – и ради чего? Ради минутного удовольствия? А Клестида теперь всю жизнь этого не забудет…

– Не убивайся, не стоит она того, – растерянно произнесла Майя.

– Я не из-за нее убиваюсь, а из-за Керкола… – пролепетала Клестида. – Я же ей ничего плохого не сделала, зачем же она…

– Мериса – испорченная, распущенная девчонка, – вздохнула Майя. – Что правда, то правда.

– По-моему, правда совсем в другом, – неожиданно вмешался Зан-Керель. – Клестида, послушай, что я тебе скажу.

В его голосе звучала такая спокойная уверенность, что Клестида подняла голову и посмотрела на катрийца. Бларда испуганно съежился в дальнем углу комнаты, будто из распахнутой двери на него выскочил волк.

– Бларда, поди сюда, – велел Зан-Керель. – Не бойся, я тебя не трону, просто хочу тебя кое о чем расспросить.

Паренек нерешительно приблизился.

– Ну, всем понятно, чем вы с Мерисой на сеновале занимались, – с улыбкой сказал Зан-Керель. – Обычное дело, и винить тебя никто не собирается. Такому ладному парню ни одна девушка не откажет.

Бларда смущенно улыбнулся.

– А теперь ответь мне как на духу, ничего не скрывай, – продолжил Зан-Керель. – Знаешь, со мной такое тоже случалось. Как вы на сеновале накувыркались, ты ей потом ничего не говорил? К примеру, как Керкол выглядит – ну, раздетым?

– Ага, говорил, – выдохнул Бларда.

– Потому что она тебя спросила? – уточнил Зан-Керель.

– Да… – протянул Бларда.

– Как по-твоему, пошел бы Керкол с ней на сеновал?

– Не-а, – замотал головой парень.

– А почему?

– Она ему не нравится, он мне сам сказал.

– Вот и славно, – заключил Зан-Керель. – Молодец, Бларда, что нашел в себе смелость во всем признаться. А теперь позови сюда Мерису.

Белишбанка вернулась в дом, захлопнула дверь и прислонилась к притолоке.

– Мериса, завтра мы отсюда уйдем, – начал Зан-Керель, – только тебе с нами не по дороге.

– Как – не по дороге? – ошарашенно переспросила она.

Зан-Керель промолчал.

– Как это не по дороге?! – воскликнула Мериса. – С чего бы это вдруг?

– Потому что так мы с Анда-Нокомисом решили, – невозмутимо объявил Зан-Керель. – Вдобавок раз уж у тебя с Керколом такая любовь…

– У меня с Керколом? – возмутилась Мериса. – Да мне до него дела нет! Вот как Майе…

– Правда? А Клестиде показалось, что совсем наоборот, и ее это очень огорчило. По-моему, ты ее чем-то обидела. На твоем месте я бы попросил у нее прощения.

– Ну, извини, – буркнула Мериса, словно в канаву плюнула.

– Нет уж, если извиняться, то как полагается, – потребовал Зан-Керель. – Впрочем, ты всегда сможешь сделать это завтра, когда мы уйдем.

В комнате воцарилось молчание. Зан-Керель рассеянно поднял с пола иглу и поднес ее к пламени свечи.

Мериса бросилась к Клестиде.

– Ничего у меня с Керколом не было, – торопливо сказала она. – Прости меня, пожалуйста.

– А зачем же ты тогда все это говорила? – спросила Клестида.

– Не знаю… Прости, а?

– Ты все это у Бларды выпытала?

– Ага.

– Он тебе не сам рассказал, ты у него обманом повыспросила?

– Ну да.

– Ради чего?

– Не знаю я…

– Между прочим, она Сенчо убила… – негромко произнес Байуб-Оталь.

Все обернулись к нему.

– Да, – подтвердил Зан-Керель, не отрывая взгляда от Мерисы. – Она смелая, когда захочет. Ну что, пойдешь завтра с нами, Мериса? Или останешься?

– Пойду… – как ребенок, всхлипнула белишбанка и кинулась целовать Клестиде руки. – Прости меня, прости! Ах, если б я…

В дом вошли Керкол и Зирек.

– Ох и намучился же я… Козы в овраг заплутали, уж я их искал-искал, потом плетень чинил… – проворчал Керкол и ополоснул голову водой из кадки.

– Мы завтра уходим, – сказал ему Зан-Керель. – Как ни жаль расставаться, а придется. Нам давно пора…

Керкол кивнул, утер лицо тряпицей и сел к столу.

– Что ж, коли решили… Без вас тут скучно будет, правда? – спросил он Клестиду и повернулся к Байуб-Оталю. – Ну, пока хозяйка ужин соберет, раз такое дело, то не помешает выпить самую малость, по глоточку за удачу. Бларда, принеси-ка нам джеббы!

89

В лесу

После ужина Байуб-Оталь позвал Майю, Мерису и Зирека к ручью. Ночь выдалась ясная и звездная, с востока дул легкий ветерок, из сада сладко пахло планеллой. Комета исчезла с северного небосклона. Майя с детства остро ощущала смену времен года и теперь чувствовала, что вот-вот начнутся дожди.

Байуб-Оталь уселся на траву и обвел всех взглядом:

– Нужно решить, куда мы дальше отправимся. Как вам известно, Зан-Керель хочет вернуться в Терекенальт, мне нужно в Субу… А ты что делать будешь, Зирек? Ты же из Тонильды родом?

– Ну, я пока еще не думал, – ответил коробейник. – Трудно сказать, куда податься, особенно сейчас, когда везде война. Пожалуй, до Лапана я с вами пойду, а потом, с вашего позволения, отправлюсь к Сантиль-ке-Эркетлису. Говорят, барон щедро награждает тех, кто ему добрую службу сослужил, так что за убийство Сенчо нас в обиде не оставит.

– Что ж, вас и впрямь следует вознаградить – и за добрую службу, и за перенесенные невзгоды и лишения. А ты, Майя, куда собираешься? – с некоторым смущением спросил Байуб-Оталь.

Майя давным-давно решила следовать за Зан-Керелем, куда бы тот ни отправился.

– Мне все равно, Анда-Нокомис, – ответила она. – Может, я потом что-нибудь придумаю.

– Но до Жергена ты с нами пойдешь? – с плохо скрытым нетерпением поинтересовался Байуб-Оталь.

– Пойду, конечно… Простите, мой повелитель, я очень устала, мне бы поспать, – сказала Майя и, не дожидаясь ответа, ушла в дом.

На следующее утро Зан-Керель, понимая, что настраивать девушек против себя не стоит, учтиво с ними поздоровался и заявил, что надеется сегодня добраться до берега Жергена.

– Идти будет трудно, – предупредил Зан-Керель. – Придется пробираться через лес, но с пути мы не собьемся, пойдем вдоль Даулисы, вниз по течению. Если что, в чаще переночуем, костер разведем. Я однажды трое суток в Синелесье провел – и выжил.

«Теперь мы – его солдаты, – умильно подумала Майя. – Он о нас заботится, пример показывает, внушает уверенность в своих силах». Что ж, коль скоро он решил вести себя отстраненно, нужно с этим смириться, стать верной спутницей и помощницей, даже если в юношеском запале он и совершит ошибку. «Ох, моя любовь – как смертельный недуг, – размышляла Майя. – Что бы ни случилось, разлюбить Зан-Кереля я не могу. Что ж, буду мучиться, но виду не покажу».

Байуб-Оталь держал себя холодно, но присутствия духа не терял. Впрочем, такое постоянство было привлекательной чертой – на него можно было положиться и в горе, и в радости. В темнице непреклонный нрав субанского бана наверняка внушал надежду товарищам по несчастью.

Мериса вела себя скромно. Стоило ее приструнить, как вспыльчивость сменилась кроткой покорностью – впрочем, ненадолго. Майя задумалась о чувствах Зирека к белишбанке – перенесенные невзгоды не лишили ее красоты, да и смелости и выносливости ей хватало, даже Зан-Керель это признал.

Зирек, изо всех сил скрывая волнение, шутил и паясничал. Едва Зан-Керель отвернулся, коробейник лукаво подмигнул Майе, подбросил на ладони воображаемую монетку, скорчил удивленную гримасу и пожал плечами.

Они сердечно попрощались с гостеприимными хозяевами, которые пожелали путникам удачи и снабдили их провизией в дорогу. Майя обняла Клестиду и вручила ей сто мельдов.

Два часа спустя они вышли к реке. Противоположный берег виднелся в сотне шагов, течение было сильным и ровным, но не бурным, однако отмелей нигде не было.

– Здесь брода нет, Анда-Нокомис, – решительно заявил Зан-Керель.

– Он нам и не нужен, – заметил Байуб-Оталь. – Мы до Жергена посуху доберемся.

Путники пошли вниз по течению, пробираясь сквозь заросли кустарников к темнеющему на юге лесу.

– В чаще прохладнее будет, – сказал Зан-Керель, отгоняя веткой мошкару.

Густые кусты перемежались широкими полосами сухих камышей и спекшегося от жары ила. Над путниками кружили тучи мошки, жалили голые руки и шеи. Из-под ног Мерисы выскользнула ярко-зеленая змея и скрылась в жухлой траве, прежде чем девушки успели испугаться.

Пересохшее болото вывело путников к подножью пологого холма; река забирала вправо и скрывалась в зарослях.

– От реки далеко уходить не стоит, – сказал Зан-Керель. – Надо взобраться на холм, поглядеть, куда идти дальше.

У Майи болела голова, начиналось обычное женское недомогание. Ее охватила досада – вот ведь глупцы, плавать не умеют! В реке прохладно, хорошо, мошкара не донимает, за час можно лигу проплыть, а то и больше.

– Ты не устала? – спросил Байуб-Оталь, помогая ей перелезть через поваленное дерево.

Майя помотала головой, прихлопнула комара на руке и продолжала идти.

Через час путники взобрались на холм, откуда открывался вид на чащу. Майя с ужасом поглядела на простирающийся под ними лес и решила, что Клестида напрасно не стала отговаривать Зан-Кереля от безумной затеи.

Неглубокая ложбина за холмом поросла густым лесом. Деревья одинаковой высоты стояли вплотную друг к другу, так что даже буре их было не раскачать; кроны смыкались сплошной кровлей, создавая впечатление зеленой глади озера. Дремучий лес поражал своей первозданностью; здесь обитали древние безжалостные боги, которые не ведали различий между людьми, зверями и насекомыми – для них человеческая жизнь была равноценна жизни муравья.

Лес простирался до самого горизонта – и, наверное, на много лиг дальше. Справа тускло поблескивала лента реки.

– О великий Крэн, – пробормотал Зирек. – Да тут никто не пройдет!

– Я никого не заставляю, – с нажимом сказал Зан-Керель. – Мне надо вернуться в Терекенальт, и, раз другой дороги нет, ничего не поделаешь. Давайте сделаем привал, перекусим и обсудим, как быть дальше.

– Кстати, о еде, – вмешался Байуб-Оталь. – Похоже, путь к Жергену через лес займет два, а то и три дня. Надо бы провизию поберечь.

– Ничего, в чаще добычу подстрелим, – улыбнулся Зан-Керель. – Заодно и луки опробуем.

Они наскоро перекусили и спустились с холма в чащу. Спустя полчаса Майе стало не по себе, будто за каждым стволом ее поджидала Форнида. Солнечные лучи не проникали сквозь сомкнутые кроны, и в лесу царил зеленый полумрак, не позволявший видеть дальше чем на сотню шагов. Промозглая сырость пробиралась сквозь одежду, липкая испарина покрыла кожу; невидимая влага тонкой пеленой повисла в неподвижном воздухе. Отовсюду слышались странные шорохи, щебет, писк и испуганные птичьи трели, но ни птицы, ни звери не попадались путникам на глаза. Майе почудилось, что она превратилась в крошечное создание, бредущее под ногами сказочного великана – настороженного, неведомого божества, зорко охраняющего свои владения. Этого древнего властелина бесполезно было просить о милости, о пощаде и о снисхождении – он не различал жизни и смерти, и участь всего живого его не волновала.

Вскоре они безнадежно заплутали. Держать путь по солнцу было невозможно. Зан-Керель попросил у Майи кинжал – другого у них не было – и начал делать зарубки на стволах, хотя это ничем не помогло: немного погодя путники снова очутились у помеченного дерева. Шум реки исчез.

Зан-Керель, изо всех сил сохраняя видимость спокойствия, утверждал, что река где-то неподалеку, а на недоверчивое замечание Зирека ответил, что рано или поздно им попадется ручеек, по которому они выйдут к берегу. Майя тем временем утратила всякую надежду выбраться из леса, решив, что они до самой смерти так и будут плутать по чащобе. Сначала она пыталась избавиться от удручающих мыслей, но чем дольше они брели, тем больше ее угнетали голод, жажда, усталость и женское недомогание. «Вот выйдем к реке, я в воду брошусь, и пусть делают что хотят», – решила она, однако не сдавалась, подстегиваемая примером Мерисы, которая не выказывала ни малейшего испуга.

Неожиданно путники вышли на лужайку, где в траве журчал ручеек, собираясь крохотным озерцом среди камней. Поперек поляны лежали громадные стволы, поваленные каким-то неизвестным лесным мором. Справа в просветы между кронами струился красноватый свет заходящего солнца. Позади, над верхушками деревьев, виднелся хребет холма.

– Что ж, хоть мы и кружили, но шли в верном направлении, – заметил Зан-Керель. – Теперь понятно, где река.

– Пожалуй, сегодня к ней идти уже не стоит, – вздохнул Байуб-Оталь. – Все выбились из сил. Давайте остановимся здесь на ночлег, разведем костер.

– А далеко еще до Жергена? – спросил Зирек. – Еда у нас на исходе, девушки измучились, еле на ногах стоят.

– Будем надеяться на лучшее, – невозмутимо произнес Байуб-Оталь и отправился собирать хворост.

– Завтра к реке выйдем, вот увидите, – пообещал Зан-Керель.

Короткие сумерки сменились темной ночью, и лес пробудился. Днем вся живность затихала, погружалась в сон; неведомый лесной бог охранял подопечных от дерзкого вторжения солнечного света, а ночью вселял в них свой беспощадный, неустрашимый дух, и они, беспрекословно повинуясь его воле, не зная страха и жалости, убивали и жадно поглощали друг друга, а на рассвете снова сливались воедино с божественной сущностью. Убить – умереть – съесть – быть съеденным… Что именно случится, не имело значения – права выбора не существовало.

Зирек, как и всякий коробейник, имел в запасе кресало и кремень. Он ловко высек искру, поджег пучок сухой травы, и вскоре в костре весело потрескивал хворост. Майя с Мерисой набрали веток потолще и сунули в огонь комель поваленного дерева. Байуб-Оталь, Зан-Керель и Зирек договорились поочередно нести караул.

Жадно проглотив свою скромную долю еды, Майя завернулась в накидку и улеглась спать, но от голода и усталости сон не шел. Вдобавок болела голова, ныло в животе, не было даже чистой тряпицы, чтобы подложить между ног, но все эти неудобства не шли ни в какое сравнение с пугающими мыслями о неизвестности. В ночном лесу чудились кошмары. «Нет, дальше я не пойду, завтра утром вернусь к Клестиде», – удрученно подумала она, понимая, что этого не сделает.

В ночи раздавалось рычание и испуганный визг; издалека доносился многоголосый вой. «Волки!» – испугалась Майя, напряженно вслушиваясь. Неподалеку прозвучало хриплое мяуканье и фырканье. От страха она едва не лишилась чувств, вспомнив рассказы прославленных бекланских охотников. Говорили, что леопарды отчаянно защищают свои владения и что против них не выстоит даже вооруженный воин, поэтому этих хищников обходили стороной.

Майя вгляделась в темноту: в кустах разноцветными огоньками – красными, желтыми, зелеными – мерцали чьи-то глаза. За путниками следили, и явно не с добрыми намерениями, а бежать некуда и спрятаться негде.

Мериса по-детски безмятежно спала рядом. «Как странно, – вздохнула Майя. – Мериса, дерзкая и своенравная, сегодня покорно сносила все тяготы пути. От нее больше толку, чем от меня…»

Зирек медленно расхаживал у костра, держа наготове лук со стрелами. Майя встала и засеменила к нему, неловко зажав между ног окровавленную тряпицу. Он молча улыбнулся.

– Слушай, как мы отсюда выберемся? – прошептала она.

– Не волнуйся, твой поклонник нас выведет, – ответил он, лукаво изогнув бровь.

– Мой поклонник?! – гневно зашипела Майя – ей было не до шуток.

– Ну ладно, твой возлюбленный… – невозмутимо заявил Зирек. – У вас же с ним любовь была…

– Да ну тебя! Прекрати сейчас же. Он меня терпеть не может, думает, я его обманула.

– Может, и думает, но разлюбить тебя не в силах, я же вижу.

– Откуда ты знаешь? Он что, тебе сказал?

– Нет, только я знаю, и все тут. Хоть он и глядит на тебя волком, все равно любовь не скроешь.

– Анда-Нокомис тоже на меня сердит.

– Но вы же с ним не были любовниками… Он тебя просто любит.

– Чего? Ох, Зирек, что за вздор ты несешь!

– Знаешь, мужчины часто замечают то, чего женщины не видят, и наоборот. Так что я тебе не вру. На что угодно готов поспорить… Впрочем, сейчас мне спорить не на что, вот если до Сантиля доберемся, тогда… Сантиль меня обязательно наградит. Может, даже поместье даст.

– И вы с Мерисой поженитесь?

Зирек покосился на нее и хитро подмигнул:

– Не об этом сейчас речь, а о тебе. Твой катриец – парень надежный, я ему доверяю. Он смелый и не дурак. Вот увидишь, он нас отсюда выведет. – Он ногой подтолкнул полено в костер, подкинул хвороста, чтобы пламя разгорелось ярче. – Вдобавок он тебя любит.

Где-то за деревьями отчаянно завизжал какой-то крупный зверь – обезьяна, дживда или хаккукар. Майя с Зиреком испуганно переглянулись, но все тут же стихло.

– И поэтому приложит все усилия, чтобы мы отсюда выбрались, – продолжил Зирек. – Так уж суждено, не сомневайся. Смерть нам не грозит – нам всем есть ради чего жить.

– Даже Мерисе?

– Ха, у нее для этого гораздо больше причин, чем у нас всех, вместе взятых.

– Это почему же?

– Ей невтерпеж, чтобы все мужчины на свете ее отбастали. Она мимо себя никого не пропустит. Даже когда мы на складе прятались, и то умудрилась ублажать и Малендика, и Н’Кесита, и работников его… Я больше всего боялся, что нас поймают, а ей хоть бы что. – Зирек поглядел на звездное небо, поворошил костер деревянным копьем и сказал: – Знаешь, а ведь это я на Таррина донес…

– Кому? Сенчо?

– Ну у тебя же с Таррином что-то было…

– Откуда ты знаешь?

– Коробейники слухами живут, а Мирзат – городок небольшой, сплетни по нему быстро разлетаются. Жаль Таррина, конечно, но мне надо было Сенчо убедить, что я Леопардам верен. Хотя, если честно, Таррин сам во всем виноват – Сенчо про него известно было, прежде чем я его имя назвал.

– Ох, это дело прошлое! – вздохнула Майя.

– Я его предупредил, только он, дурак этакий, не послушал, ничего всерьез не принимал, все бахвалился: мол, он самый хитрый, всех вокруг пальца обведет. Да куда там! Даже Сантиль хотел от него избавиться… Таррин же горазд был языком трепать. Прости меня, Майя, я давно тебе признаться хотел, чтобы камень с души снять.

– Дело прошлое, – повторила она. – Таррин сам себе первый враг был, теперь я это понимаю. А Бекла, Сенчо и Леопарды – это все позади.

– Тебе, может, и позади, а вот Оккуле… Ты же знаешь, она еще в Теттите обет своей богине дала за отца отомстить. По-моему, слово свое она сдержит.

– Я за нее всем богам молюсь, и днем и ночью, – ответила Майя.

Зирек кивнул и поцеловал ей руку:

– Ну что, мне время вышло. Пойду я катрийца будить, а ты ложись спать, отдохни. Ночь на исходе, завтра нелегко придется. А бояться тебе нечего – звери к огню не подойдут.

Майя расцеловала его в обе щеки и улеглась на свое место у костра. Разговор с Зиреком ее успокоил, вот только слова коробейника о Зан-Кереле и Анда-Нокомисе не шли у нее из головы. Ночные шорохи не стихали, в чаще по-прежнему зловеще мерцали горящие глаза, но Майя так устала, что ей было все равно. «Пусть меня съедят, я все одно не проснусь», – подумала она и заснула крепким, безмятежным сном юности.

90

Вниз по Даулисе

Утром Майя раскрыла глаза и тут же встретилась взглядом с Зан-Керелем. Юноша пристально смотрел на нее, будто любовался издалека, с затаенной тоской – так провожают завистливым взором роскошную барку, скользящую по озеру. Впрочем, он тут же отвел глаза.

Майя огляделась. У костра никого не было.

– А где остальные? – спросила она, впервые обращаясь к Зан-Керелю напрямую.

– На охоту ушли.

«А он почему остался? – удивилась она. – От него на охоте больше пользы, чем от Анда-Нокомиса».

Зан-Керель молча отвернулся, и Майе стало неловко. Она протерла заспанные глаза и отошла в кусты – справить нужду и привести себя в порядок.

Вернулась на поляну она только тогда, когда услышала приближение охотников.

Мерисе повезло больше других: она подстрелила обезьяну. Зирек выпустил стрелу в попугая, но промахнулся. Впрочем, все охотники пребывали в приподнятом настроении.

Майя поздравила Мерису с добычей.

– Я всегда стрелять умела, – улыбнулась белишбанка. – Латто говорил, что у меня глазомер хороший. Никогда не знаешь, что в жизни пригодится…

– Ну это кому как, – заметил Зирек.

Майя с трудом сдержала улыбку, – похоже, иногда поведение Мерисы задевало коробейника.

Зан-Керель Майиным кинжалом освежевал, выпотрошил и разделал обезьяну. Поджаренное на углях мясо – особенно почки – оказалось неожиданно вкусным. Майя, вытирая клинок о траву, вспомнила слова Зирека о том, что смерть им не грозит. «Наверное, он прав, – подумала она. – Эх, если бы еще и все желания исполнились…»

Путники направились на запад и вскоре снова затерялись в непроходимой чаще. Майю охватило отчаяние: сколько можно брести неизвестно куда по дремучему лесу!

Она плелась следом за Зиреком, вспоминая Оккулу и свой особняк в Бекле. Внезапно Зан-Керель остановился и поднес палец к губам. Все замерли. Зан-Керель присел на корточки и указал на примятые кусты – вскоре оттуда раздалось шумное сопение и хрюканье.

Между деревьев мелькнули два громадных клыкастых кабана, за которыми трусили десяток свиней с поросятами.

Зан-Керель что-то шепнул Байуб-Оталю и Мерисе, неслышно подкрался к Зиреку с Майей и сказал:

– Они на водопой идут, а мы следом…

Путники осторожно пробирались вслед за стадом, перебегая от одного ствола к другому, и спустя два часа вышли к болотцу на берегу реки. Кабаны с громким фырканьем бросились в грязь.

– Может, убьем поросеночка? – прошептала Мериса. – Выстрелим все сразу…

Зан-Керель, Зирек и Мериса подползли поближе к стаду. Три стрелы вылетели одновременно, но в цель попали только две. Поросенок истошно завизжал, кабаны сорвались с места и скрылись в кустах. Несчастный поросенок рванулся следом, но Мериса сразила его еще одной стрелой, а Зан-Керель пронзил копьем.

– Ну что, пообедаем? – спросил Зирек.

Зан-Керель кивнул, и коробейник принялся разводить костер.

Час спустя огонь затушили. Зирек уложил в котомку остатки мяса, а Майя, набравшись смелости, обратилась к Зан-Керелю:

– Прошу вас, выслушайте меня. Я хотела бы кое-что предложить…

Все удивленно посмотрели на Майю.

– Раз вы считаете, что это так важно, я вас, конечно же, выслушаю, – холодно ответил Зан-Керель.

Майя взглянула ему в глаза и напустила на себя безразличный вид.

– Вдоль берега не пройти – слишком топко… – Она помолчала, ожидая возражений, но их не последовало. – По-моему, надо спуститься по воде. На плотах. Их легко соорудить – свяжем пару бревен плющом, и все. А дальше плыть легко, если за бревна держаться.

Зан-Керель сосредоточенно наморщил лоб.

– Я не настаиваю, – торопливо добавила Майя. – Только, по-моему, так быстрее и легче.

– Пожалуй, она права, – вмешался Байуб-Оталь. – Для начала надо придумать, как плоты связать.

– На Серрелинде я плотогонам помогала, они меня научили, – сказала Майя. – Канатов у нас нет, но кругом плющ растет, он прочный. И одежду можно на лоскуты разорвать.

Все стали обсуждать Майино предложение, причем Зан-Керель изо всех сил старался показать, что относится к нему по справедливости. Он сидел молча и внимательно слушал разговор. Все зависело от того, согласятся ли остальные с Майиной задумкой.

– А вдруг в реке какие звери водятся? – опасливо спросила Мериса. – Как бы не съели…

– Нет, в реке безопаснее, чем в лесу, – ответила Майя. – Надо только следить, чтобы на подводную корягу не напороться. И потом, плоты вязать не обязательно, можно подходящие бревна найти и за них держаться. Просто на плот можно вещи положить… – Она умолкла, не желая казаться навязчивой.

Чем дольше ее спутники обдумывали Майину затею, тем быстрее к ней привыкали. Возвращаться в лес никому не хотелось.

– А если плот в реке развалится? – спросил Зирек.

– Ну, бревна на плаву удержатся, и мы к берегу подгребем, – объяснила Майя. – Я так плавать училась, давно еще, совсем малышкой.

– Ага, очень давно, – невозмутимо кивнул Зирек.

Все заулыбались. Похоже, даже Анда-Нокомис согласился на ее предложение.

– Вы не возражаете? – спросил у него Зирек.

– Нет, – задумчиво ответил Байуб-Оталь. – По-моему, стоит попробовать. Даже если недалеко уплывем, все лучше, чем по лесу плутать.

– В таком случае я тоже не возражаю, – сказал Зан-Керель. – Если честно, я не представлял, что в лесу будет так трудно. Похоже, другого выхода у нас нет.

На сооружение плотов ушло часа четыре. К мнению Майи прислушивались, и даже Зан-Керель просил у нее совета, хотя разговаривал с ней холодно, только по необходимости.

Труднее всего оказалось отыскать бревна. Поначалу Майя думала соорудить плот локтей в пять длиной и три шириной, из четырех бревен. Два подходящих бревна нашлись сразу; одно было гладким по всей длине, со второго пришлось стесывать ветки и сучки, а вот дальше дело застопорилось. В конце концов Майя решила сделать два плота поменьше.

Второй плот связали из трех бревен потоньше, и разной длины. Вдобавок одно было слишком корявым и не прилегало вплотную к двум другим. Плюща для обвязки хватало, хотя много времени ушло на то, чтобы отцепить длинные плети от кустов. Опасаясь, что от влаги плющ разбухнет, Майя настояла, чтобы для прочности плоты оплели по всей длине бревен и обмотали рубахами, связанными за рукава, – даже если плети плюща оборвутся, грубая холстина выдержит. Куртку со спрятанными в ней деньгами Майя снимать не стала. Плоты вышли хлипкими, но солнце уже клонилось к закату, и проводить еще одну ночь в лесу никому не хотелось.

Два маленьких плота оказались лучше, чем один большой. Во-первых, их легче было пронести по илистому берегу и спустить на воду. Во-вторых, ими было легче управлять. Майины спутники с опаской вошли в воду – им трудно было отдаться на волю течения и расслабиться. Даже Зан-Керель, закусив губу, изо всех сил вцепился в бревно рядом с Мерисой. Река была неширокой, но быстрой и глубокой, что несколько поубавило Майины страхи – больше всего она опасалась, что кто-то из ее спутников запутается в водорослях или напорется на корягу. К плотам надежно приторочили луки, стрелы и копья, а также башмаки, котомки с едой и три накидки (у Зан-Кереля и Байуб-Оталя плащей не было).

Майя научила Мерису управлять плотом, надавливая на конец бревна, и отплыла ко второму плоту, придержав его, пока оба не поравнялись. Течение понесло их бок о бок.

Первые четверть часа Майя сновала между плотами, предотвращая столкновения и приглядывая за обвязкой, но намокшие плети плюща держали крепко. Ее спутники быстро усвоили нехитрую науку: Мериса, привыкшая к невзгодам, в помощи не нуждалась, Байуб-Оталь и Зан-Керель тоже превозмогли свои страхи, и теперь Зан-Керель ловко подгребал свободной рукой, подталкивая плот в нужном направлении. Только Зирек неловко барахтался, и Майя терпеливо помогала ему, показывая, что и как делать.

Спустя полчаса чуть ниже по течению Майя заметила поваленное дерево, перегородившее поток – у правого берега, там, где вывернуло корни, осталась лазейка для плотов, а на левом берегу сплошной стеной встали кусты и спутанные ветви. На то, чтобы поочередно отогнать плоты к правому берегу, времени не оставалось.

– Анда-Нокомис, придержите плот, чтобы не врезался в ствол, – велела Майя. – Я сейчас вернусь.

Она быстро подплыла ко второму плоту, вцепилась в него обеими руками и оттолкнула вправо. Плот свободно проплыл под наклоненным стволом.

Байуб-Оталя с Зиреком отнесло в самую гущу ветвей. Высвободить плот у Майи не хватило сил – она пыталась перерубить ветви кинжалом, толкала и тянула бревна в сторону, но все без толку. В конце концов она помогла Байуб-Оталю и Зиреку взобраться на поваленное дерево и проползти по стволу на противоположный берег, и, едва не выбившись из сил, оттолкнула туда же полегчавший плот.

Тем временем Мерису и Зан-Кереля отнесло так далеко, что Майе пришлось броситься следом и придержать плот. Байуб-Оталь и Зирек догнали их минут через двадцать, но Майя была благодарна за передышку.

Еще три часа они плыли по течению, но по берегам все так же темнел густой лес. Смеркалось, пора было пристать к берегу, развести костер и вторую ночь провести в чаще Пурна. Майя только собралась предложить это спутникам, как вдруг Мериса коснулась ее руки.

– Что это за шум? – спросила белишбанка.

Майя прислушалась к далекому глухому рокоту и испуганно вздрогнула, узнав знакомый с детства звук: где-то впереди грохотал водопад.

91

Саркидский лагерь

Медлить было нельзя. Течение становилось все быстрее, берега угрожающе сблизились… Что ж, это даже лучше. Только какой берег ближе? Правый, левый? Левый! Каждый миг на счету. Однако левый берег хоть и ближе, но опаснее – летом река пересохла, берега обнажились, открывая высокий глинистый обрыв, где не было ни кустов, ни нависших ветвей, за которые можно ухватиться. Странно, почему там нет растительности?

Впрочем, думать об этом было некогда: в трехстах шагах впереди гремел водопад – похоже, высокий.

– Анда-Нокомис, я подтащу плот к берегу, и вы постарайтесь влево забрать. Только скорее!

Меньше чем за минуту Майе удалось оттолкнуть к берегу плот Зан-Кереля и Мерисы, а Байуб-Оталя с Зиреком течение уже унесло вперед.

– Хватайтесь за что-нибудь, – велела она Зан-Керелю. – Я сейчас!

– Догони их! – кивнул Зан-Керель. – Мы сами справимся.

Майя стремительно бросилась к плоту Байуб-Оталя. Впереди, там, где река обрывалась с утеса, над водой висела белесая дымка капель. Течение усилилось, потащило Майю за собой. Она вытянула руку, ухватилась за край плота и оттолкнула его влево. Плети плюща с одного конца расплелись – хлипкое сооружение вот-вот развалится. «В одиночку я выплыла бы…» – мелькнула трусливая мысль. Майя ухватилась за передний конец плота, свела бревна вместе, перевернулась на спину и потащила к берегу.

Река бурлила, от грохота закладывало уши, течение неумолимо стремилось к обрыву. Анда-Нокомис и Зирек испуганно глядели, как Майя борется с потоком. Она захлебнулась, ушла под воду, вынырнула и снова толкнула плот. В правое плечо уткнулось что-то гибкое, шершавое, толщиной с руку. Майя, не глядя, сомкнула пальцы – с берега торчал длинный, тонкий корень дерева.

– Зирек, хватайся!

Корму плота занесло. Левой рукой Майя обхватила Анда-Нокомиса за плечи. Внизу бурлила и пенилась река. Плот развалился, течение подтащило бревна к обрыву и сбросило в гремящую белую кипень.

– Пусти! Ты не выдержишь! – крикнул Анда-Нокомис.

– Нет!

– Выбирайся сама, брось нас!

– Нет!

– …давай! – раздался голос сверху.

Сверху? Майя ничего не видела, вода захлестывала нос и уши. Они висели над ревущей пропастью, затянутой клубами тумана. Оцепеневшие пальцы скользили, вот-вот разожмутся. В ушах звучали мужские голоса: Таррин, Спельтон, Рандронот – мертвые звали ее к себе.

Шершавые ладони ухватили ее под мышки, потащили из воды.

– Пусти его, пусти! Мы сами справимся!

Левая рука онемела. Майя выпустила Анда-Нокомиса. Ее поволокли на берег, по комьям сухой глины, по мелким камушкам, по жухлой траве, уложили на спину. Сквозь листву пробивались солнечные лучи, глаза слепило.

Майя откашлялась, перевернулась, встала на колени:

– Анда-Нокомис!

– Я здесь!

Майя огляделась. На берегу реки, у самого водопада, стоял Анда-Нокомис, вымокший до нитки. Справа обессиленно растянулся Зирек – его рвало водой. По реке проплыл второй плот и сорвался вниз.

Их окружили люди: человек сорок, а то и пятьдесят. Майя изумленно уставилась на них. Откуда они взялись? Неужели Леспа их послала? Незнакомцы, вооруженные чем попало – мечами, топорами, вилами, серпами, мясницкими ножами, – столпились вокруг. Солдаты? Майя с облегчением перевела дух: она жива! Но откуда здесь солдаты? Чуть поодаль такая же толпа окружала Зан-Кереля и Мерису.

Майя не сразу поняла, что к ней обращаются, и недоуменно поглядела на стоявшего перед ней мужчину лет двадцати пяти, сероглазого, с кустистыми бровями и копной темных волос. Он, решительно выпятив подбородок, махнул обнаженным мечом вверх по течению:

– Кто там? И сколько их?

Манера его обращения не оставляла сомнений: он привык отдавать приказания.

– Что? Я не понимаю…

– Не увиливай! У нас нет времени. Где они и сколько их?

– Капитан, дайте ей прийти в себя, – попросил какой-то юноша. – Мы же их только что из воды вытащили.

– Некогда нам, Толлис, ты же знаешь! – отмахнулся капитан и тряхнул Майю за плечи. – Быстро говори…

– Погодите! – задыхаясь, воскликнул Зан-Керель, проталкиваясь вперед. Мериса испуганно жалась к нему. – Мы благодарны вам за спасение. Нам очень повезло. Скажите, а вы кто?

– Нет, это ты мне скажи, кто вы такие! – воскликнул темноволосый. – Нам нельзя терять ни минуты.

– Прошу вас, выслушайте… – начал Зан-Керель.

– Нас больше, чем вас, – возразил капитан. – Садитесь и отвечайте на мои вопросы.

Зан-Керель пожал плечами и уселся на траву. Майя опустилась рядом с ним. В прореху рубахи Зан-Кереля виднелась длинная кровоточащая царапина на ноге.

– Он ранен. Надо перевязать! – сказала Майя.

– Ох, а я и не заметил! – отмахнулся Зан-Керель.

– В теплой воде всегда так – даже не знаешь, что поранился, – пояснила она и настойчиво повторила: – Капитан, его надо перевязать!

Он досадливо махнул одному из своих подчиненных. Солдат вернулся с чистым лоскутом и перевязал ногу Зан-Керелю.

– Откуда вы пришли и сколько там еще людей? – снова спросил капитан.

– Я вам отвечу, если объясните, кто вы такие, – сказал Зан-Керель. – Вы за Эркетлиса или за Леопардов?

– Послушай, не хочешь добром отвечать, под пытками во всем признаешься… – остерег его капитан.

– У вас же времени нет! – напомнил Зан-Керель. – Скажите, за кого вы, и я вам все…

– Да это же саркидцы! – воскликнула Мериса. – Вон у них снопы вышиты!

На одежде у некоторых и впрямь красовались саркидские эмблемы – снопы колосьев.

– Мы – бойцы Эллерота, – произнес капитан. – Довольны?

– Вполне, – ответил Байуб-Оталь. – В таком случае позвольте представиться. Меня зовут…

– Меня не интересует, как вас зовут, – оборвал его капитан. – Кто прячется выше по течению и сколько их?

– Никого там нет, – ответил Зан-Керель. – В лесу отсюда до Беклы – одно зверье.

Солдаты возбужденно зашептались.

– А от кого же вы бежали? Просто так ведь в реку не бросаются…

– Вот это я и хотел вам объяснить, – с холодным достоинством произнес Байуб-Оталь. – Я – Анда-Нокомис, сын верховного барона Урты, субанский бан.

– Анда-Нокомис?! – ошеломленно воскликнул капитан.

Майя хихикнула. Капитан сурово поглядел на нее и обернулся к Байуб-Оталю:

– Так вас же убили?!

– Как видите, нет.

Капитан сообразил, что Байуб-Оталь и Зан-Керель, хоть и в отрепьях и вымокшие до нитки, – люди благородного происхождения.

– Что ж, простите, мой господин… Времена настали трудные, на субанского бана вы сейчас не похожи, сами понимаете. Мы – следопыты, через Жерген первыми перешли, мест здешних не знаем. Где сейчас силы Леопардов, нам тоже неизвестно. Мы место для переправы расчищали, а тут вы по реке сплавляетесь, как черепахи… Вот я и решил вас в плен взять – мало ли, вдруг вас противник в разведку послал?

Майя снова рассмеялась: ей нравилась бесхитростная прямота капитана.

– По-вашему, в разведку ходят безоружными и с девушками?

– От Леопардов всего можно ожидать. Говорят, они даже в бой с шернами идут.

– Никакие мы не Леопарды! – воскликнул Зирек. – Я своими руками Сенчо убил, вот с ней! – Он кивнул на Мерису. – Сантиль обо мне знает.

Все заговорили разом и обступили пленников со всех сторон. У Майи закружилась голова.

– Капитан, мне дурно… – пролепетала она. – Здесь слишком людно… Отведите меня куда-нибудь…

Он удивленно уставился на нее, не ожидая, что девушка заговорит без позволения, и вопросительно взглянул на Байуб-Оталя. Субанец согласно кивнул.

– Все, расходитесь! Не стойте без дела, – велел капитан своим людям и повернулся к Толлису: – А ты погоди пока.

Бойцы снова принялись за работу: валили деревья, расчищали кустарники вдоль реки. В лес уходила узкая просека.

– Повезло вам, – заметил капитан. – Часом раньше вы бы нас здесь не застали.

– Как же мы вас не заметили?

– Мои люди перерыв устроили, под деревьями в тенечке отдыхали, а как ваши крики услышали, выбежали к реке… Послушайте, мне надо Эллероту обо всем доложить. Он и сам с вами захочет встретиться. Расскажите, как вы здесь очутились, – попросил капитан.

Байуб-Оталь пустился в объяснения. Капитан Молло и Толлис внимательно выслушали рассказ.

– Что ж, сейчас Толлис вас в лагерь отведет, – наконец сказал Молло и велел своему помощнику: – Ты Эллерота предупреди, что я на закате вернусь.

Капитан ушел к своим солдатам, а Толлис повел беглецов вниз по реке.

– А далеко еще? – устало спросила Майя.

– Не очень, – ответил юноша. – Лагерь на противоположном берегу Жергена, у нас там переправа. Ее, конечно, смоет, как река от дождей разольется, но пока держится.

Просека в лесу была узкой, но ровной. Путники шли гуськом. Грохот водопада затихал.

– Вы с Эллеротом знакомы? – спросил Толлис.

Все дружно замотали головами.

– А что такого? – спросил Зирек.

– Да так, – ухмыльнулся Толлис. – Мы за него в огонь и в воду, но на первый взгляд он вас удивит. Ничего, привыкнете, – загадочно заметил он.

Майя коснулась его плеча и кивнула на флягу у пояса:

– А что у вас в ней?

– Джебба, – ответил он. – Хочешь?

– Нет, спасибо. У капитана Зан-Кереля на ноге рана, надо бы промыть, а то воспалится.

Зан-Керель смущенно отнекивался.

– Конечно, надо промыть, – поддержал Майю Байуб-Оталь. – Летом в речной воде заразу легко подцепить, это тебе любой субанец скажет.

Его согласие польстило Майе, вдобавок он и ее причислил к субанцам.

Толлис вручил ей флягу. Майя вытащила пробку и повернулась к Зан-Керелю.

– Больно будет, – предупредила она.

Он кивнул. Она развязала повязку и протерла рану концом тряпицы, смоченной в джеббе, вспоминая, как ласкала Зан-Кереля в Мельвда-Райне. На миг встретившись с ним взглядом, она покраснела и отвела глаза… Может быть, ему то же самое вспомнилось?

– Я потуже затяну.

– Спасибо.

Смеркалось. В чаще было душно и сыро. Чуть погодя откуда-то потянуло дымом костра, за деревьями послышался какой-то шум. Вскоре путники вышли на северный берег Жергена, к устью Даулисы. До противоположного берега, залитого лучами заходящего солнца, было полтораста локтей. Там, на равнине, раскинулся лагерь Эллерота, больше похожий на деревню, а не на солдатские лагеря в Мельвда-Райне.

На широкой вырубке стояли ряды шалашей, перемежаемые ровно уложенными поленницами. У костров хлопотали женщины, девочки тащили от берега кувшины с водой, повсюду играли дети. В середине лагеря на высоком шесте развевался саркидский флаг – синее полотнище с тремя снопами в центре.

Путники остановились.

– Ха, кто бы говорил, что Леопарды без женщин в поход не выступают! – язвительно заметил Зирек.

– Ну, я этого не говорил, – усмехнулся Толлис. – Мы этих женщин и детей из невольничьего питомника в Ортиде вызволили.

– И что с ними будет? – спросила Майя.

– А это вы у Эллерота спросите. По-моему, они с нами в Беклу собрались.

– Вы по чащобе до Беклы дойти хотите? – удивился Зан-Керель.

– Да хоть до Зерая! – воскликнул Толлис. – Вот познакомитесь с Эллеротом, поймете, что к чему.

Переправа через Жерген – плот и два каната, привязанные к толстым столбам, – была сооружена умело и надежно.

– Мы свое дело знаем, – сказал Толлис, выслушав похвалу Зан-Кереля. – Нам это не впервой. Сначала вон для лагеря место расчистили, теперь Пурн вырубаем…

– Нелегко вам с женщинами и детьми придется, – заметил Зан-Керель. – Главное – до начала дождей успеть.

– Верно говоришь, – согласился Толлис, когда они перебрались на противоположный берег. – Ну, я вас сейчас к Эллероту отведу. Вы подождите пока, я ему доложусь.

Он провел всех к большой хижине в центре вырубки. Обитателей лагеря не встревожило и не удивило появление незнакомцев. Хижину никто не охранял. Толлис оставил их у входа и скрылся за дверью. Майя уселась на землю, закрыла глаза и блаженно прислонилась к стене, обрадованная тем, что в лесу ночевать не придется. «Может, нас накормят», – лениво подумала она. Сейчас ей больше всего хотелось есть и спать.

– Вы новенькие? – прозвучал над ухом детский голосок.

Майя подняла голову. Хорошенькая девочка лет семи – худенькая, темноволосая и темноглазая, с прямым носом и пухлыми губами, в домотканой холщовой сорочке, расшитой по подолу цветными бусинами, – нетерпеливо подскакивала на месте, словно требуя немедленного ответа.

– Да, новенькие, – рассмеялась Майя. – А как тебя зовут?

– Мелатиса. Меня зовут Мелатиса. Я так и знала, что вы новенькие! – радостно воскликнула она. – Вы же не из Ортида?

– А где это – Ортид?

– Мы там раньше жили, – пояснила девочка. – А потом солдаты пришли, Снеккерона убили и нас с собой увели.

– Кто такой Снеккерон?

– Он в Ортиде главный был. Ходил повсюду с большим белым псом, с поводка его спускал, как кто ему не по нраву придется.

– Пса тоже убили?

– Не знаю, – ответила Мелатиса. – А тебя как зовут?

– Майя.

– Куда вы идете?

– Не знаю.

– Тебе еще не сказали? А когда скажут?

– Ты о чем? – спросила Майя.

– Ну, мы все в разные места пойдем… – Малышка наклонилась к Майе и, возбужденно блестя глазами, сообщила: – А меня отправляют в священную обитель, вот куда! Меня выбрали, потому что я – особенная.

– Вот и славно! – улыбнулась Майя. – И где эта священная обитель?

– На Квизо, – ответила Мелатиса. – И когда мы придем на Квизо, меня посвятят в Ступени.

– В жрицы? – уточнила Майя.

– И Брийя с нами идет, – торопливо добавила девочка, не желая признавать свою ошибку. – А поведет нас капитан Музаркаллен, его в бою ранило, но на Квизо его вылечат, вот увидишь. – Она поглядела на Зан-Кереля и спросила Майю: – Это твой хозяин?

– Нет, – ответила Майя, заливаясь румянцем.

– А, вот он? – Мелатиса махнула рукой в сторону Байуб-Оталя.

– Нет.

– Скажи, ты же ее хозяин? – спросила девочка Зан-Кереля. – Она притворяется, правда?

– Хочешь, я тебя новой игре научу? – поспешно предложила Майя, схватила малышку в охапку и начала ее подбрасывать, напевая:

Мы с Мелатисой отправимся в поход,

Возьмем верный меч и острый кинжал,

В Бекле нас знатный красавец ждет…

Но тут ее снова прервали. На пороге хижины появился Толлис и пригласил всех войти.

– Ну, мне пора. – Майя расцеловала Мелатису в обе щеки. – Удачи тебе на Квизо.

Девочка весело помахала ей и стремглав помчалась к шалашам неподалеку.

92

Особое мнение

Тонкие дощатые перегородки разделяли хижину на прихожую и гостиную. В прихожей были аккуратно сложены щиты и всевозможное оружие, на стенах висели накидки и перевязи, под ними в ряд выстроились сапоги. Чисто выметенный пол был посыпан песком; занавес, сшитый из старых накидок, закрывал вход в гостиную. В дверях возник высокий молодой человек и с приветливой улыбкой поглядел на гостей.

Майя вошла последней и, держась за спинами спутников, хорошо его рассмотрела: высокий, синеглазый и курносый; светлые волосы коротко острижены, щеки чисто выбриты, ровные белые зубы так и сверкают. Широкие плечи обтянуты чистым серым вельтроном, поверх накинуто синее одеяние, расшитое золотыми снопами, на шее цепь с серебряной подвеской – эмблемой Саркида. Изящество одежды напомнило Майе щегольское облачение Эльвер-ка-Вирриона, но Эллерот держал себя с неимоверным достоинством и уверенностью, выгодно отличавшими его от изнеженного маршальского сына. Вдобавок в его манере сквозила скрытая насмешка, помогавшая ему справляться с любыми невзгодами.

Он выступил вперед и взял Байуб-Оталя за руку:

– Неужели вы и впрямь субанский бан?! Невероятно! Вы появились внезапно, как добрый лесной дух! Для меня большая честь с вами познакомиться. Надо же, а Сантиль-ке-Эркетлис уверяет, что вы убиты. Что ж, приятно сознавать, что и ему свойственно ошибаться, – это как-то укрепляет веру в человечество. Я рад принять вас и ваших спутников. Входите же, входите! Давайте выпьем за встречу! Вам сейчас воды согреют, умоетесь с дороги, переоденетесь… Надеюсь, наше скромное жилье придется вам по вкусу. У нас тут все по-походному, сами понимаете…

Он провел гостей в хижину, где стояли три складных стола, несколько скамеек и невысокий комод, наскоро сколоченный плотником. На комоде красовались бронзовые блюда, кубки и ножи; на деревянных подносах лежали фрукты и черный хлеб. Несколько молодых командиров при виде гостей торопливо встали и удивленно поглядели на Мерису с Майей.

Эллерот наполнил кубки вином и вручил их гостям.

– За что бы нам выпить, чтобы всем угодить? – спросил он.

– За победу хельдрилов? – с улыбкой предложил Зан-Керель.

– За победу хельдрилов! – согласно воскликнул Эллерот. – До дна!

Майя сделала глоток и удивленно заморгала – вино было превосходным. Даже у Сенчо ей такого пробовать не доводилось.

– Да, такое только за победу и пить! – восхищенно протянул Зирек.

– Икетское, – пояснил Эллерот. – Повезло нам, что торговец на нашей стороне, хотя, должен признать, от его товара больше ущерба, чем от врагов. Ну что, выпьем еще по глоточку?

Никто не отказался. Впрочем, ясно было, что Эллерот внимательно изучает своих гостей.

– Анда-Нокомис, ваша роль в наших планах мне известна, – продолжил он. – Я уже отправил гонца Сантилю с вестью о вашем прибытии. А вот ваши спутники… – Он обвел всех дружелюбным взглядом. – Мне сказали, что вы двое – герои. Вы избавили нас от Сенчо и заслужили щедрую награду! Вы… – с поклоном обратился он к Зиреку, – и вы, сайет… Позвольте вас обнять!

Мериса, которую впервые в жизни назвали «сайет», залилась смущенным румянцем. Эллерот обнял ее и расцеловал в обе щеки.

Командиры, обступив коробейника и его подругу, засыпали их вопросами. Прежде чем Эллерот успел осведомиться о Майе и Зан-Кереле, Байуб-Оталь произнес:

– У-Эллерот, если не возражаете, нам хотелось бы отдохнуть с дороги и поесть, а потом я вам подробно расскажу, как мы здесь очутились.

– Вы, как настоящий сказитель, прерываете историю на самом интересном месте… – с напускной досадой вздохнул Эллерот. – Что ж, придется пустить чашу по кругу, накидаем вам мельдов… Пойдемте, я вас провожу.

Все двинулись к выходу, и Майя услышала, как Байуб-Оталь негромко объясняет Эллероту:

– …подальше от посторонних… кое-что сообщу…

– Разумеется, – кивнул саркидец.

Темноволосая женщина лет тридцати щербато улыбнулась Майе с Мерисой и повела их к шалашу. От выпитого вина у Майи кружилась голова, прохладный вечерний воздух обдувал разгоряченное лицо, приятно пахло дымом костров.

– Меня зовут Текордиса, – сказала женщина. – Я два года в Ортиде провела, а теперь живу с тризатом, помощником генерала Эркетлиса. А вы как здесь очутились?

– Мы от Леопардов сбежали, – ответила Майя и, раздевшись, с наслаждением забралась в корыто с теплой водой. – А в лесу встретили капитана Молло и его отряд.

Видно было, что Текордисе хочется узнать больше, но девушки не стали ничего рассказывать. Они искупались, переоделись в чистое (Майя спрятала дорожную куртку, где по карманам были рассованы деньги и ценности) и причесались. Закончив на этом приготовления к званому ужину, девушки направились к хижине Эллерота. На лужайке солдаты играли в кости и, заметив красавиц, громко выразили свое восхищение. Майя, привыкшая к всеобщему вниманию, приветливо улыбнулась и помахала им.

– Майя, а у тебя деньги есть? – спросила Мериса.

– Десять мельдов ссудить могу, – пожала плечами Майя, не желая рассказывать о своем богатстве.

– Ох, да тут заработать легче легкого! – воскликнула белишбанка.

– Послушай, мы тут вроде как в гостях у Эллерота. Анда-Нокомис не…

– Да ладно тебе! – фыркнула Мериса. – Ишь, недотрога выискалась, сайет Серрелинда! Забыла, что ли, как Сенчо ублажала?!

– Прекрати! – рассердилась Майя. – Мало тебе несчастий? Потерпи немножко, Сантиль тебя наградит так, что на всю жизнь хватит… Ох, а вот и Толлис… Наверное, его Эллерот за нами послал.

За ужином Эллерот, верный своему обещанию, ни о чем не расспрашивал Байуб-Оталя, а завел разговор о Хальконе, о победе Сантиля на Теттит-Икетском тракте и об освобождении невольничьего питомника в Ортиде. Майя слушала с интересом, хотя и приходилось постоянно отмахиваться от назойливой мошкары.

– Все случилось с головокружительной быстротой, – сказал Эллерот, насадив кусок сыра на кончик кинжала. – Сам удивляюсь, как силы нашлись.

– А вам Сантиль приказал или вы сами решили невольников освободить? – спросил Зан-Керель.

– Ну, он мельком упомянул об этой возможности… – ухмыльнулся Эллерот. – Если честно, я уже не помню. Мы туда со всех ног помчались, будто ждали конца света, даже голову по дороге не напекло. А у меня, как назло, живот скрутило, – видно, не принял желудок тухлой воды да солонины. Надо сказать, без хорошего пищеварения в солдатском деле не обойтись. Прошу вас, отведайте сыра! Негоже гостям из-за стола голодными вставать. Опять же, сытые гости – радость хозяину и залог взаимного доверия.

– Правда? – с улыбкой спросил Зан-Керель, пробуя сыр.

– Разумеется, – кивнул Эллерот. – Кстати, я с радостью приму вас к себе в отряд, а то у нас с высшими чинами плоховато. Мои командиры вечно каких-то приключений ищут…

– Да, нам есть с кого пример брать, – заметил один из его подчиненных.

– Ох, не напоминай! – горестно вздохнул Эллерот. – Правда, за службу я жалованья не плачу, но грабежей не запрещаю. Вот как возьмем Беклу…

– Боюсь, что палтешцы с лапанцами Беклу уже разграбили, – напомнил Зан-Керель.

– Похоже, вы сами оттуда не без наживы ушли! – пошутил Эллерот, выразительно поглядывая на Майю.

За столом воцарилось неловкое молчание. Майя закусила губу и потупилась. Эллерот догадался, что допустил промах, и неловко закашлялся, надеясь найти выход из положения.

– Дело в том, что это она нас спасла, – внезапно заявил Зан-Керель. – И мы все у нее в неоплатном долгу. Если бы не она, нам бы не выжить. Между прочим, объясните нам, почему вы решили к Бекле через Пурн пробираться? Это же потруднее нападения на невольничий питомник!

– Увы, вы правы, – поспешно признал Эллерот. – К счастью, у нас есть Молло и его следопыты, они свое дело знают. Со стороны Пурна Кембри нападения не ждет, так что для маршала это будет полной неожиданностью. Понимаете, он знает, где Сантиль, но не догадывается, где мы, а потому полагает, что дремучие леса служат надежной защитой для его войска. Вот я и решил пробраться через лес, обойти войско и перекрыть Икетский тракт. А что, не сработает? – спросил он Зан-Кереля.

– По-моему, хорошо придумано, – поразмыслив, ответил катриец. – Вот только леса и впрямь непроходимые. Вдобавок скоро дожди начнутся. А если Кембри уже в Беклу отступил?

Пока мужчины оживленно обсуждали стратегию и тактику военных действий, Майя погрузилась в блаженную дремоту; глаза закрывались, в ушах звучали бессмысленные слова, усталость накатывала тяжелыми волнами. Мериса тоже бессильно обмякла на скамье.

Молодые люди из свиты Эллерота, обрадованные присутствием красивых девушек, не замечали их утомления. Майя поняла, что с ужина ее не отпустят до тех пор, пока она сама об этом не попросит.

– Мой повелитель, – обратилась она к Эллероту. – Мы с Мерисой очень устали. Может быть, вы позволите нам удалиться?

Эллерот рассыпался в извинениях. Зирек тоже попросил разрешения оставить пирушку. Приближенные Эллерота вызвались проводить девушек до отведенного им шалаша, усадили их себе на плечи и с громкими песнями пронесли по лагерю. Эллерот с Байуб-Оталем и Зан-Керелем остались за столом и продолжили беседу.

– Видите ли, – продолжил Эллерот, наполняя кубки вином (слуг он отпустил), – отряд у меня небольшой, всего полтысячи человек, но их надо кормить. Пока нам провизию из Саркида доставляют, но на это особо рассчитывать не приходится. Вдобавок люди мои – добровольцы, я им ни мельда за службу не плачу, что в бою добыли, тем и довольствуются. Вот только поживиться особенно нечем, разве что женщинами, а это быстро приедается… Вы же наверняка помните старую шутку: «Ну что, опять насильничать?» С Эльвер-ка-Виррионом мы расправились легко, теперь бы серьезную победу одержать. Честно говоря, мне хочется первым в Беклу войти и Сантилю гонца послать, мол, город взят. Кембри дорогу Сантилю перекрыл, а между нами и Беклой – только лес. Так что ничего не поделаешь, придется нам через Пурн пробираться. Заодно и Кембри путь к отступлению перережем.

– Да, все верно, – кивнул Байуб-Оталь. – К сожалению, мы с Зан-Керелем лесом попробовали пройти, не так это просто.

– Ничего, мы прорвемся, – решительно заявил Эллерот. – Конечно, мне бы людей побольше… Ну да ладно. Анда-Нокомис, я весь извелся! Объясните же, наконец, как вам удалось выжить и что случилось в Раллуре.

Байуб-Оталь начал рассказ, однако не упомянул о том, какую роль в этом сыграли Майя и Зан-Керель. Эллерот слушал внимательно и часто задавал вопросы.

– Да, трудно вам пришлось, – наконец сказал он. – Вдобавок теперь понятно, почему шутка у меня не удалась. Прошу прощения. Неудивительно, что меня в гости никто дважды не приглашает. Ох, все это очень загадочно! И Серрелинда эта ваша… Подумать только, двое суток пешком по лесу – и все равно ее красота ослепляет! Мне говорили, но я не верил, а теперь боюсь даже представить, как она выглядела в Бекле. Так вот, сначала она предает вас Сендекару, а потом, рискуя жизнью, спасает из тюрьмы и выводит из города… Знаете, если бы я с ней не встретился, то подумал бы, что она, испугавшись Форниды, решила искать защиты в другом месте.

– Значит, вы так не думаете? – спросил Зан-Керель.

– У меня сложилось совсем другое впечатление, сам не пойму почему. Скажите, а с вами она об этом говорила?

– Нет, ни разу.

– Что, даже не просила написать письмо Сантилю, рассказать ему, как она вам жизнь спасла?

– Нет, что вы! – ответил Зан-Керель.

– А в пути как она себя вела? Польза от нее хоть какая-то есть?

– Если честно, то без нее мы бы все сгинули.

– И вам не хотелось ее на мелкие кусочки изрубить? За предательство?

– Зан-Керель собирался, – с улыбкой заметил Байуб-Оталь, – только я его отговорил.

– Почему?

Байуб-Оталь умолк и, поразмыслив, заметил:

– Так или иначе, все равно об этом узнают… Зан-Керель, мы когда с тобой о Майе разговаривали, я кое-что от тебя утаил.

– Ах, значит, вы с ней обо всем договорились! – гневно воскликнул катриец.

– Нет, – улыбнулся Байуб-Оталь. – Никаких… гм, договоренностей между нами не существует. Просто она мне сказала, что… что мы с ней родственники. Она – моя двоюродная сестра.

– Не может быть! И вы ей поверили?!

– Да, – ответил Байуб-Оталь. – Она – дочь сестры моей матери. И ее история многое объясняет. – Он вкратце пересказал услышанное от Майи и добавил: – Таррину, ее отчиму, такого в жизни не выдумать, да и незачем ему было. А потом, никакая мать родную дочь в рабство не продала бы. Вдобавок становится понятным, отчего она так похожа на мою мать.

– Это еще кое-что объясняет, – заметил Эллерот. – Я ее поступок не оправдываю, но по-моему, она девушка честная и милая, да и храбрости ей не занимать.

– Так что же это объясняет? – нетерпеливо спросил Зан-Керель.

– Она узнала о вашем родстве много позже после того, как переплыла Вальдерру? И то, что ее мать была субанкой, изменило ее взгляды, верно?

– Она об этом ни словом не обмолвилась!

– По-моему, она доказала это не словом, а делом. Она девушка гордая, не стала бросаться на колени и молить о прощении только потому, что она субанка. Она вам сказала, кто она такая, в надежде, что вы разберетесь во всем по справедливости. По-моему, это очень достойный поступок.

– Значит… по-вашему… то есть… – бессвязно пробормотал Зан-Керель.

Эллерот молчал.

– Значит, у нее была веская причина нас спасти? – ошеломленно промолвил катриец.

– Насколько я понимаю, – пояснил Эллерот, – она, узнав, что приходится двоюродной сестрой субанскому бану, решила, что ее долг – спасти своего повелителя и родственника. Разумеется, это мое особое мнение, но…

– Наверное… пожалуй, вы правы, – вздохнул Зан-Керель.

– А! – лукаво улыбнулся саркидский наследник. – На это вы и надеялись, верно? От меня ничего не скроешь, я сквозь каменные стены вижу… Такой уж я провидец, что…

В дверь постучали, и на пороге возник тризат – личный помощник Эллерота.

– Простите, мой повелитель, начальник караула прислал срочное сообщение. Разведчики донесли, что в трети лиги отсюда лагерем стоит крупный отряд ортельгийцев. Наших людей они пока не заметили.

93

Ночная прогулка Майи

Майя, обливаясь потом от жары, проснулась в темном душном шалаше. Проспала она всего несколько часов и сейчас не могла понять, что ее разбудило: голова больше не болела, в лагере стояла тишина, набитый соломой тюфяк был мягким… Интересно, Мериса спит или тоже проснулась неизвестно почему?

Белишбанка не откликалась. Внезапно Майя сообразила, что осталась в шалаше одна. Она торопливо ощупала соседний тюфяк – Мерисы не было. Может, она к Зиреку тайком ускользнула? А может, и не к Зиреку… Майя задумалась. В проказах Мериса не знала ни меры, ни удержу, ей все было нипочем, а ее проделки часто заканчивались крупными неприятностями. Впрочем, Эллерот вряд ли разгневается, если она станет соблазнять его солдат… Но ведь Мериса одним бастаньем не успокоится, начнет торговать своим телом… Майя вспомнила недавние слова белишбанки и разочарованно вздохнула – не хватало еще, чтобы из вредности Мериса подстроила какую-то пакость. После происшествия в усадьбе Керкола и Клестиды она наверняка затаила злобу на Майю и на Зан-Кереля. А вдруг она…

Майя испуганно вздрогнула. Вдруг Мериса своими кознями поставит Зан-Кереля в неловкое положение? С нее станется! Зирек говорил, что на Сенчо она набросилась как безумная…

Майя торопливо оделась и вышла из шалаша. Байуб-Оталя, Зан-Кереля и Зирека устроили на ночлег где-то по соседству, но в темноте трудно было сообразить, где именно. Майя пошла куда глаза глядят, надеясь встретить кого-то из обитателей лагеря.

Ночь выдалась звездная. Похоже, Мериса просто дождалась, пока Майя заснет, и ускользнула невесть куда. Между шалашами медленно расхаживал караульный, с копьем и щитом. Майя бросилась к нему.

Он остановился, взял копье на изготовку и выкрикнул:

– Кто там?! Стоять!

Майя замерла.

– Ты чего это ночью по лагерю шастаешь?! Не велено!

– Почему?

– Потому что не дело женщинам после захода солнца бродить. Неприятностей не оберешься.

– Простите, я не знала. Мы только сегодня в лагерь пришли. Я ищу подругу, она куда-то пропала, в шалаше ее нет, вот я и решила… Может, она к полюбовнику своему зашла…

– Вон в том шалаше один мужчина… – недовольно буркнул стражник и схватил Майю за плечо. – Я тебя отведу. И запомни, по ночам женщинам по лагерю ходить не велено. С самого Ортида так заведено. Все-таки военный лагерь, а не дом утех.

– Я просто подругу ищу, – возразила Майя. – Мы не из Ортида вовсе, а почетные гости господина Эллерота.

В шалаше лежали три тюфяка. Зирек безмятежно спал у дальней стены, и Майя еле его разбудила.

– Да проснись же ты! Слушай, Мериса куда-то запропастилась! Ты ее не видел?

– О Крэн и Аэрта, опять она за свое! Неугомонная! Нет, не видел и видеть не желаю! Оставь меня в покое, я спать хочу.

– А где Анда-Нокомис и Зан-Керель?

– Да не знаю я! Наверное, с Эллеротом беседуют, не вернулись еще.

Вдалеке раздался какой-то шум: громкие крики, детский плач и визг.

– Что там случилось? – пробурчал стражник.

– Не знаю, – встревоженно ответила Майя, подозревая, что в переполохе виновата Мериса.

Они вышли из шалаша и увидели, что к центру лагеря направляется толпа испуганных женщин с детьми на руках. Их подгоняли солдаты, негромко переговариваясь.

– Быстрее, быстрее…

– Ничего страшного, скоро все выясним…

– Это ради детей…

– Прошу прощения, у нас приказ…

– Вот генерал придет и все объяснит…

– В шалаш заходите, а вы сюда, разбудите всех…

– Да проснитесь же вы!

– Успокой ребенка!

– Быстрее, быстрее…

На залитую звездным светом поляну со всех сторон стекались люди. Под ногами шуршала жухлая трава, то и дело раздавался детский плач, солдаты громким шепотом отдавали приказания.

– Стоять! – выкрикнул тризат, ухватил копье наперевес и остановил толпу.

Женщины опасливо переглядывались. Из хижины вышел Эллерот и направился к ним, похлопывая солдат по плечу и участливо обращаясь то к одному, то к другому.

– Мне только что доложили, что неподалеку замечен какой-то отряд, – объявил он собравшимся. – Солдаты стали лагерем, но нас пока не заметили, так что причин для тревоги нет. Если они не нападут, то и мы не станем, пока не разберемся, друзья это или враги. Ради вашей безопасности решено переправить через Жерген женщин и детей. Разумеется, вас будут охранять. По-моему, ничего страшного не случилось, к утру все выяснится, но сейчас лучше, чтобы вы без шума перебрались на другой берег.

Женщины и дети вереницей потянулись к переправе.

У одного из шалашей Майя заметила Байуб-Оталя и подошла к нему.

– Анда-Нокомис! – позвала она.

Байуб-Оталь обернулся и обрадованно шагнул ей навстречу.

– Анда-Нокомис, а вы не знаете, что там за отряд?

Он замялся, но Майя не отставала:

– Прошу вас, скажите!

– Разведчики доложили, что поблизости, выше по течению, замечены вооруженные люди. Вчера их там не было. Кто это – пока неизвестно.

– И сколько их?

– Тоже неизвестно. Возможно, что это войско Кембри, хотя я лично в этом сомневаюсь.

– А где Зан-Керель?

– Оружие себе подбирает. Я сейчас тоже пойду…

– А разведчики не сказали, что там за люди? Откуда они?

– Похоже, ортельгийцы.

– Ортельгийцы?!

– Некогда сейчас объяснять! Нам грозит нападение… Лучше, если вы с Мерисой вместе со всеми переправитесь на тот берег. Завтра увидимся. Спасибо тебе за все, что ты для нас сделала… – Помолчав, он продолжил: – Прости, что я так холодно с тобой держался… Все-таки родная кровь. – Он поцеловал ее в щеку и скрылся в темноте.

Майя ошеломленно посмотрела ему вслед.

К ней решительно направился мужчина в мундире тризата.

– Я – почетная гостья господина Эллерота, – торопливо объяснила Майя. – Мне с ним надо срочно поговорить.

Тризат недоверчиво поглядел на нее, но Серрелинда, даже и в обносках, держала себя с достоинством.

– Да, конечно, сайет, – почтительно ответил тризат. – Только не задерживайтесь.

Той ночью Майя совершила еще один легендарный подвиг Серрелинды – может быть, и не такой героический, как ночная переправа через Вальдерру, но, во всяком случае, замечательнее (и, уж конечно, благороднее) любого деяния Форниды. Впрочем, больше всего этот поступок удивил саму Майю, хотя в тот момент она об этом не задумывалась, а действовала, повинуясь велению сердца.

После путешествия в Субу ей чудилось, что ее и во сне, и наяву преследует призрак Спельтона: с немым укором глядит на нее, завидует ее красоте, молодости и жизнерадостности, упрекает за тысячи бессмысленных ранних смертей… Он являлся ей во сне – то беспечным юношей, то умирающим воином – и грустно взирал на нее, иногда парил над узким бесконечным проходом, который превращался в извилистый проток Нордеша; иногда ей снилось, что она танцует сенгуэлу, а Спельтон сидит на месте Фордиля и не сводит с нее печальных глаз. Майя чувствовала себя повинной в его гибели, хотя и не понимала почему. Неумолимый призрак не отставал, словно требуя отомстить за свою смерть. Майя ощущала его присутствие и в тюремной камере Таррина, и у постели умирающей Мильвасены, и в своей опочивальне, где убили Рандронота. Ей часто казалось, что непрошеного гостя успокоит только ее смерть, однако же смутно догадывалась, что приходит он не за этим. Молить богов об упокоении мятежного духа было бессмысленно – он являлся не по воле Крэна, Аэрты, Леспы или Шаккарна, а по велению неисповедимой Фрелла-Тильзе – непостижимой богини, равнодушной к мольбам смертных, но незримо присутствующей в каждом из нас.

Ортельгийцы, разбившие лагерь выше по течению, могли быть только отрядом Та-Коминиона, который ушел в Халькон вместе с войском Эльвер-ка-Вирриона. На баррарзе Бель-ка-Тразет упоминал, что согласился отправить пятьсот воинов на битву с Эркетлисом, потому что Ортельга нуждалась в поддержке Бекланской империи. «Если тебе придется в одиночку отряд выводить, пробирайтесь через Лапан», – посоветовал он Та-Коминиону.

Неужели там и впрямь войско Кембри? Или все-таки Та-Коминион решил спасти соотечественников после разгрома Эльвер-ка-Вирриона на Икетском тракте и повел свой отряд в Ортельгу через Лапан?

Солдаты заглядывали в шалаши, провожали к реке испуганных женщин и детей, а Майя, не обращая внимания на суматоху, погрузилась в размышления. На баррарзе они с Та-Коминионом понравились друг другу, юноша первым начал торги и даже предложил за Майю все свое состояние, три тысячи мельдов. С Эллеротом или Анда-Нокомисом говорить бесполезно – полководцы мыслят иными мерками; для них безопаснее сначала напасть на противника, а потом разбираться, враг это или друг. Они наверняка велят Майе не соваться в дела мужчин и вместе с остальными женщинами отправят ее за реку. Нет, лучше всего прямо сейчас, не дожидаясь рассвета, украдкой пробраться к Та-Коминиону и объяснить ему, что саркидцы не желают зла ортельгийцам. Надо остановить бессмысленное кровопролитие! Если один из них двинет бойцов в наступление, то бойни не миновать.

А вдруг там не просто отряд ортельгийцев, а все войско Кембри? Маршал прикажет казнить Майю, он давно желает ее смерти. Она поежилась под укоризненным взглядом призрака и обратила взор к звездному небу:

– О Леспа, дай мне знак, что делать! Пошли мне знамение!

Где-то в лагере жалобно захныкал ребенок, с протяжным тонильданским выговором позвал:

– Матушка! Матушка!

Майя вздрогнула, пригнулась, побежала между шалашей к пересохшему руслу ручья и пошла вдоль него прочь от реки. Чуть погодя она выбралась на берег, огляделась и побрела на восток, перебегая от куста к кусту и прячась за толстыми стволами деревьев, чтобы ее не заметили караульные Эллерота. Не хватало еще, чтобы ее снова обвинили в предательстве!

Небо было ясным, и Майя держала путь по звездам, полагаясь на милость Леспы. «Хорошо хоть посуху, а не через Вальдерру, – думала она. – Не утонешь!» Впрочем, ее не оставлял страх, смерть грозила из-за каждого куста, безмолвная ночная мгла пугала. За деревьями смутно мерцал призрак Спельтона. По Майиным щекам катились слезы, но она сама не знала, кого оплакивала.

Полчаса она блуждала по глуши, терзаясь сомнениями. Может, никакого отряда и нет? А если ортельгийцы уже ушли? Вдруг она заблудилась? А что, если это не ортельгийцы, а беглые рабы? И даже если это ортельгийцы, вдруг Та-Коминиона с ними нет – он погиб или его бросили? Да и кто позволит ей с ним встретиться? Вдруг ей не поверят, решат, что Эллерот ее нарочно подослал?

И все же Майя упорно шла к своей цели, уговаривая себя, что это отряд ортельгийцев под командованием Та-Коминиона.

Пробираясь сквозь густые заросли ивняка, она услышала далекие голоса. Майя остановилась: неизвестные были совсем рядом, шагах в пятидесяти от нее.

– …зря мы оттуда ушли…

– Ну, это как поглядеть…

Все стихло. Майя прислушалась.

Кто-то негромко кашлянул.

– И что он делать собирается? – спросил один. – Дожди вот-вот начнутся.

– Говорит, хочет на сторону Эркетлиса стать…

– На сторону Эркетлиса?

– Ну да. А оттуда прямая дорога домой.

Майя поняла, что речь идет о Та-Коминионе, собралась с духом и негромко окликнула:

– Эй, можно с вами поговорить?

– Кто там? – выкрикнул один из солдат. – Выходите все!

– Я одна, – ответила Майя. – Мне надо с вами поговорить.

– Чего тебе?

– Господин Та-Коминион – мой друг. Мне ему надо весточку передать.

– От кого весточка? – помедлив, спросил солдат. – И ты сама кто такая?

– Это я господину Та-Коминиону объясню.

Тут их разговор прервали.

– Что тут за шум? – произнес повелительный голос. – Приказ забыли, что ли?

– Там, за деревьями, какая-то женщина, – ответил солдат.

– Откуда здесь женщинам взяться?!

– Говорит, что с командиром знакома, хочет ему весточку передать. Знает, как его зовут.

– Я одна! – снова выкрикнула Майя. – Можно к вам подойти?

– Ты где с нашим командиром познакомилась? – спросил тризат.

– В Бекле, на баррарзе. Он там был с владыкой Бель-ка-Тразетом и господином Гед-ла-Даном.

– А его спутницу как зовут?

– Бериальтида, из Квизо.

– Что ж, выходи, – проворчал тризат. – Руки за голову заложи.

Майя повиновалась. Солдаты оказались типичными ортельгийцами, невысокими и коренастыми. У тризата на лбу алел свежий шрам.

– Ты как здесь очутилась? – спросил он, оглядев Майю с головы до ног.

– Некогда мне объяснять, – заявила она. – Немедленно ведите меня к господину Та-Коминиону. Не мешкайте, дело срочное и важное! С чего бы мне иначе ночью по лесу шастать?!

– Вот и я не пойму, – буркнул тризат, схватил Майю за руку и повел за собой.

Они углубились в лес, где под деревьями устроились на ночлег оборванные, усталые бойцы: кто дремал, кто, приподнявшись на локтях, удивленно глядел на нее, однако ни один не произнес ни слова, – видно, Халькон их многому научил.

Тризат подвел Майю к невысокому шалашу, близ которого стоял караульный.

– Вот, тут к командиру гостья пришла, говорит, у нее срочное сообщение.

– И что? Будить его, что ли? – пробурчал караульный.

– Тебе виднее.

– Так ты же тризат!

– А ты – его порученец.

– Ну я тогда у капитана Дей-Карна справлюсь… – начал караульный, но тут из шалаша раздался голос Та-Коминиона:

– Что случилось, Клет?

– Это я, Майя Серрелинда! – воскликнула Майя. – Мне надо с вами поговорить.

– Майя? – удивленно переспросил Та-Коминион. – Не может быть! Кто с тобой?

– Не тревожьтесь, все в порядке, только…

– Откуда ты здесь? Кто тебя послал?

– У меня для вас важное известие.

– Погоди, я сейчас.

Через миг Та-Коминион на четвереньках выкарабкался из шалаша. Майя невольно ахнула, увидев перед собой не бравого красавца, а изможденного юношу в лохмотьях, и, скрывая смущение, торопливо пожала ему руки.

– Майя, как ты здесь очутилась? Ты что, сбежала?

– Ну, вроде того. Не в этом дело, – отмахнулась она. – Прошу вас, скажите, здесь только ваши люди или все войско Кембри?

Он взял ее под руку, увел подальше в лес и зашептал:

– Зачем тебе это знать? Почему ты здесь?

– Прошу вас, ответьте мне, и я вам все объясню. Я вам зла не желаю, честное слово, – заверила она, глядя ему в глаза. – Поверьте, я хочу вам помочь, ради этого и пришла, жизнью рисковала…

– Мы здесь все жизнью рискуем, – ответил Та-Коминион. – Сама видишь, плохи наши дела. Мы двое суток назад ушли от Кембри. Мои люди смертельно устали, запасы съестного иссякли… Но до Ортельги я их доведу, не сомневайся.

– Не отчаивайтесь, у вас есть выход! – воскликнула Майя. – Выслушайте меня.

– Да кто тебя послал? – нетерпеливо спросил он.

– Послушайте, я вам все расскажу.

Они уселись под деревом. Та-Коминион оперся локтями о колени и недоверчиво поглядел на Майю.

– Здесь неподалеку стоит лагерем отряд господина Эллерота, – начала Майя. – Ваши силы примерно одинаковы.

Та-Коминион хотел вскочить, но Майя его удержала.

– Им известно, что вы здесь, но они подозревают, что вы – это войско Кембри. То есть они вас опасаются не меньше, чем вы их.

– О владыка Шардик! Только этого нам не хватало! – простонал Та-Коминион, закрыв лицо руками. – И отступать некуда! Нас к реке прижали… Все пропало!

– Нет, что вы! Да поймите же, раз вы не на стороне Леопардов, то Эллероту нет резона с вами воевать! Наоборот, ему солдаты нужны, вы к нему примкнете, и все уладится. Пойдемте со мной, я вас к нему отведу, вы обо всем договоритесь…

– Врет она все, потаскуха бекланская! – воскликнула Бериальтида, неслышно подойдя к ним. Несмотря на жаркую и душную ночь, ортельгийка завернулась в солдатскую накидку и дрожала с головы до ног. – Не слушай ее, Та-Коминион! – прошипела она, сверкнув безумными глазами.

– Что ж, больше мне вам сказать нечего, – невозмутимо произнесла Майя. – Надеюсь, вы позволите мне вернуться?

– Помолчи, Бериальтида! Не ты здесь главная! – напомнил Та-Коминион. – Майя, а этому Эллероту можно доверять? Это он – наследник саркидского бана?

– Понимаете, меня никто к вам не посылал, я сама вызвалась. Эллерот не знает, что я к вам отправилась…

– Значит, ты не его спутница?

– Нет, что вы! Я просто не хочу, чтобы вы друг друга в клочья растерзали.

– Бериальтида, разбуди Дей-Карна и пришли его ко мне. Нет, не спорь, делай, что велено.

– Зря ты эту мерзавку слушаешь! – вскричала Бериальтида. – Я не забыла, что она на баррарзе вытворяла!

– И я не забыл, – вздохнул Та-Коминион. – Пойдем со мной, Майя, я сам его разбужу.

У шалаша уже собрались молодые люди.

– Вот и все наши командиры, – сказал Та-Коминион. – Познакомьтесь, капитан Дей-Карн, это – Майя Серрелинда.

Все удивленно зашептались.

– Расскажи им свои вести, – попросил Та-Коминион.

Майя повторила свой рассказ.

– Эллерот же на стороне хельдрилов! – воскликнул Дей-Карн. – Нам с ним не о чем говорить, он с Эркетлисом заодно…

– Послушайте, я с ним знакома, – вмешалась Майя. – Он человек честный, с вами в бой вступать не желает, если вы не с Кембри. Вам же лучше, если вы с ним объединитесь, иначе…

– Клянусь Ступенями, она дело говорит! – заметил какой-то юноша. – Еда у нас на исходе, бойцы устали…

– Понимаешь, мы от Кембри ушли, но что делать дальше – не знаем. Бекланцы до начала дождей не протянут, Эркетлис их войско разгромит. Мы собирались перейти Жерген у Икетского тракта, но солдаты Кембри мост захватили, поэтому мы ушли вниз по течению, чтобы переправиться у Найбрила, а тут Эллерот…

– Эллерот переправу через Жерген построил, хочет через Пурн напрямую к Бекле выйти, но ему людей не хватает, – объяснила Майя. – Если вы к нему примкнете, он только рад будет. Сколько у вас бойцов?

– Триста пятьдесят осталось, – ответил Та-Коминион. – Мы в Хальконе многих потеряли.

– Что ж, не договоримся с Эллеротом миром, прорвемся с боем, – сказал Дей-Карн.

В конце концов с Майей отправились трое ортельгийцев: Та-Коминион, Дей-Карн и Сельта-Каид, старый воин, покрытый шрамами, – он хромал, опираясь на посох. Известие уже облетело лагерь, и солдаты выстроились их провожать, выкрикивая напутственные слова: «Удачи вам!», «Мы еще повоюем!», «Пусть едой поделится!» – и прочее. Видно было, что Та-Коминиону они по-прежнему доверяют.

Небо на востоке побледнело – короткая летняя ночь подходила к концу. В чаще весело чирикали птицы. Майя шла, пошатываясь от усталости, но на сердце у нее было спокойно – призрак Спельтона больше ее не тревожил, испарился, как утренняя роса на траве, оставив Майе свое благословение. Похоже, неисповедимая Фрелла-Тильзе удовлетворилась страхом и решимостью, которые Майя принесла в жертву.

В Майины размышления вторгся чей-то голос, выкликавший ее имя. Все четверо остановились и прислушались: крики доносились откуда-то из леса.

– Майя! Майя! – громко звал кто-то, не заботясь о том, что его могут услышать.

После ночных перешептываний крики прозвучали ударом грома.

– Я здесь! – ответила Майя, узнав голос.

Кусты неподалеку зашуршали. Из чащи выбежал Зан-Керель и, увидев Майиных спутников, схватился за меч. Ортельгийцы тоже обнажили клинки.

Майя бросилась к Зан-Керелю.

– Что случилось, капитан? – спросила она. – Что вы здесь делаете?

Он отвел взгляд.

– Я тебя искал, – признался он и, пытаясь скрыть смущение, напустил на себя грозный вид. – Кто эти люди?

– Это командиры ортельгийского отряда, – сказала Майя. – Пришли поговорить с господином Эллеротом. Спрячьте меч, капитан. Я за них ручаюсь.

Зан-Керель недоуменно поглядел на нее, но повиновался.

– О чем они говорить собираются?

– А это их дело, капитан, – ответила Майя. – Вот, познакомьтесь: господин Та-Коминион, Зан-Керель, капитан терекенальтской армии.

Та-Коминион учтиво поклонился и спросил:

– А что, король Карнат уже посылает своих офицеров на подмогу Эркетлису?

– Нет, я здесь случайно, – пояснил Зан-Керель. – Я попал в плен к Леопардам, но… в общем, Майя меня вызволила.

– Правда? – улыбнулся Та-Коминион. – В таком случае мы с вами перед ней в долгу.

В чистом синем небе сияло солнце, в траве звонко стрекотали кузнечики. Майя и ее спутники вышли к берегу, где у пересохшего русла несли караул саркидские солдаты.

– Прошу прощения, – обратилась Майя к тризату, – вот эти ортельгийские офицеры хотят поговорить с господином Эллеротом. Будьте добры, сопроводите их к нему.

Сама она направилась к переправе, но тут ее остановил Зан-Керель.

– Майя, ты куда?

– На тот берег. Я очень устала и хочу спать. Да, и спасибо вам большое за то, что вы меня искать пошли.

94

Последняя проделка Мерисы

Слуги убрали остатки еды и грязную посуду. Эллерот подтянул скамью поближе к столу, кивнул ортельгийцам, обвел взглядом Молло, Толлиса, Байуб-Оталя, Зан-Кереля и еще нескольких командиров.

– Провизию я вам отправил, – сказал он Та-Коминиону. – Боюсь, нашей скудной пище ваши гурманы не обрадуются. Больных и раненых много?

– К сожалению, – кивнул Та-Коминион. – Наш лекарь в Хальконе погиб. Верховный барон расстроится – хороший был лекарь, на Квизо обученный.

– Да, там в исцелениях толк знают, – подтвердил Эллерот. – Я хочу туда Музаркаллена отправить, подлечиться у тугинды – ему в схватке на тракте досталось.

– Нам тоже худо пришлось, – заметил Дей-Карн. – Мы там семьдесят шесть человек потеряли… Не знаю, удалось ли кому до Ортельги добраться.

– Я к вам своего лекаря пошлю, – сказал Эллерот. – Толлис, займись, пожалуйста. Между прочим, Та-Коминион, я хотел вашего совета спросить. С нами дети, которых мы из невольничьего питомника освободили, им надо приемные семьи подыскать – хорошие, такие, где малышей рабами не сделают. С Музаркалленом на Квизо я думаю двух девочек отправить, глядишь, жрицами станут. Как вы думаете, примут их там?

– А они смышленые?

– Да, очень. Особенно Мелатиса, я ее сразу приметил, – кивнул Эллерот.

– Тогда примут, конечно, – заверил Та-Коминион. – И обращаться с ними будут как положено.

– Спасибо, вы меня успокоили, – сказал Эллерот. – А теперь перейдем к самому главному. Значит, у Кембри дела плохи?

– По-моему, положение у него безнадежное. Ну, поэтому мы его и оставили. После поражения в Хальконе солдаты пали духом, от ополченцев толку мало – они необученные. Вдобавок говорят, что Рандронот бунтовщиком стал…

– Вот вы и решили на цыпочках, украдкой отступить, – понимающе закивал Эллерот.

– А что еще ортельгийцам делать? – пожал плечами Та-Коминион. – Бель-ка-Тразет всегда старался бекланцам помогать, ведь нам больше помощи ждать не от кого, если дильгайцы решат напасть.

– Ах, конечно же, дильгайцы – они такие порывистые…

– Ну, ортельгийцам не впервой к победителям переметнуться, – заметил Дей-Карн. – Когда Леопарды против Сенда-на-Сэя выступили, то же самое случилось.

– Кембри настаивал, чтобы ортельгийцы пошли в Халькон с Эльвер-ка-Виррионом, – пояснил Та-Коминион. – Бель-ка-Тразету ничего не оставалось, как меня послать, – горько усмехнулся он. – Я поначалу обрадовался, думал, что с Сантилем быстро расправимся, только, по-моему, Бель-ка-Тразет догадывался, что дело неладно, и на баррарзе в Бекле меня предупредил. Я сначала не понял, но после сражения на Икетском тракте решил своих людей назад в Ортельгу увести.

– Что ж, гонца Сантилю отправить не помешает, – сказал Эллерот. – Но это уж как вы сочтете нужным. А пока подумайте, хотите ли вы на время лесорубами заделаться. Вот капитан Молло вам сейчас все объяснит.

– Понимаете, нам надо через Пурн пройти до начала дождей, а людей не хватает.

– На север через Пурн – вам по пути, – улыбнулся Эллерот. – Надеюсь, у вас найдутся парни, которые с топором обращаться умеют.

– Парни-то найдутся, а вот топоров нет.

– Ну, топоры нам из Саркида пришлют, а пока и мечи сгодятся. А как из Пурна выйдем, повернем на восток и перекроем Икетский тракт, обрадуем Кембри, если он к тому времени до Беклы не доберется. Не желаете к нам присоединиться?

– Что ж, если вы настаиваете… – ответил Та-Коминион.

– А вы представьте, как весело будет!

– Вдобавок Эркетлис может Кембри разгромить еще до того, как маршал в столицу вернется за подкреплением…

– Между прочим, неизвестно, что в Бекле происходит, – напомнил Эллерот. – Кто там сейчас? Форнида, Эвд-Экахлон или лапанцы?

– Ну, Эркетлис все равно собирается город захватить, – сказал Дей-Карн.

– Разумеется, – согласно кивнул Эллерот. – И чем быстрее, тем лучше. С Эвд-Экахлоном я воевать не собираюсь, но вот Форнида… Нельзя допустить, чтобы она в Бекле укрепилась. Если честно, я ее боюсь. Ведьма она, людей околдовывает. И на все способна ради того, чтобы власть удержать. Того и гляди дильгайцев на помощь позовет.

– Да, я тоже так думаю, – сказал Та-Коминион. – Что ж, дайте моим людям денек отдохнуть и подкормиться, а потом мы поможем вам через лес пройти. А как к Бекле выйдем, посмотрим, как дело обернется. Это вас устраивает?

– Вполне, – ответил Эллерот, пожимая руку ортельгийцу. – Вот Майя обрадуется, как услышит, что мы договорились!

– Замечательная девушка, клянусь Ступенями! – воскликнул Дей-Карн. – Я вчера своим ушам не поверил, как услышал, что она по своей воле к нам явилась.

– Ну, я подозревал, что ей что-то подобное придет в голову, – улыбнулся Эллерот. – Поэтому и караульных с постов снял, не хотел, чтобы ей помешали.

– Значит, вы догадывались, что мы к вам присоединимся?

– Ах, вы обо мне слишком высокого мнения! Мы опасались, что вы – люди Кембри. Сами понимаете, военачальнику мирные переговоры начинать не пристало. Вдобавок с маршалом не договоришься, уж очень он гордый. А наша красавица рискнула – и у нее все получилось.

– Что ж вы нас не предупредили? – укоризненно осведомился Зан-Керель. – Мы только к утру узнали, что она пропала.

– Да у меня как-то из головы вылетело, – признался Эллерот. – Тем более что вы вчера сказали…

– Если бы мы раньше узнали, то сразу же отправились бы на поиски, – вмешался Байуб-Оталь.

– Мне вас будить не хотелось, – ответил Эллерот. – Вы же устали… Обещаю, в следующий раз обязательно…

Внезапно в хижину ворвался Толлис. Эллерот подошел к нему и положил руку на плечо.

– Что случилось, Толлис? – невозмутимо спросил он. – Надеюсь, это не силы Кембри на подходе?

– Нет, мой повелитель! В лагере женщину убили!

– О боги, как скучно… Я так и знал, что рано или поздно это случится. Кого убили?

– Девушку, которая вчера в лагерь пришла…

– Майю?! – вскричал Зан-Керель, вскакивая из-за стола.

Байуб-Оталь побелевшими пальцами сжал край столешницы.

– Нет, другую. Белишбанку.

– И как это произошло?

– Двое солдат сами признались. Они сейчас под стражей.

– Кто?

– Лортиль и Дектарон, из роты капитана Молло.

– О великий Крэн! Да они же превосходные бойцы! – воскликнул Молло. – Как это…

– Успокойтесь, капитан. Сейчас разберемся, – сказал Эллерот и обернулся к Толлису: – Где труп?

– В шалаше.

– Молло и Толлис, пойдемте со мной, – велел Эллерот и обратился к Байуб-Оталю и Зан-Керелю: – И вы тоже. А остальные, если не возражаете, подождите нас здесь. Та-Коминион, если хотите, возвращайтесь к себе в лагерь. Мы с вами еще встретимся. – Он пожал ортельгийцу руки на прощание и вышел из хижины.

Толлис провел всех к шалашу, где лежал труп Мерисы, накрытый одеялом. У входа стоял караульный. Эллерот медленно приподнял угол одеяла, открыв лицо девушки: широко распахнутые незрячие глаза, губы растянуты в предсмертном оскале.

– Как ее убили? – спросил Эллерот.

– У нее шея сломана, – ответил Толлис.

Эллерот осторожно коснулся холодной руки девушки, наклонился и поцеловал неподвижные пальцы, потом обернулся к Байуб-Оталю и Зан-Керелю.

– Простите, я виноват… – вздохнул он. – Не уберег гостью…

Байуб-Оталь что-то невнятно шепнул. Зирек ворвался в шалаш и упал на колени у тюфяка.

– Оденьте ее и подготовьте к погребальному костру как полагается, – велел Эллерот караульному.

– Слушаюсь, мой повелитель, – ответил солдат. – Женщины хотели тело обмыть, только тризат Миарн не позволил к ней прикасаться, чтобы вы сами увидели, как оно все было.

– Совершенно верно, – сказал Эллерот. – Впустите женщин и костер сложите.

Он направился к выходу, но тут Зирек коснулся его руки:

– Позвольте мне остаться с ней на несколько минут, я за нее помолюсь.

– Да, разумеется. Хоспа, подожди снаружи.

– Слушаюсь, мой повелитель.

– Где преступники?

– Под стражей. Тризат за ними присматривает. Они во всем повинились, только попросили, чтобы капитан Молло их выслушал.

– Капитан, поговорите с ними, – кивнул Эллерот. – А потом приведите их ко мне. Полчаса вам хватит?

Все вышли из шалаша. Зирек, оставшись в одиночестве, вознес молитву богам, а затем откинул одеяло с тела Мерисы, обнажив его во всей красе: стройные бедра, пологая ложбинка живота, глубокий пупок, темные соски, будто пурпурные лилии на розовой воде пруда, – холодная красота и в смерти возбуждала, как и при жизни. Зирек опустился на колени и поцеловал ступни белишбанки.

– Ох, прости меня, милая, – вздохнул он. – Не уберег я тебя. А ведь говорил же, что своеволие тебя до добра не доведет… Что ж, покойся с миром…

Караульный, услышав голос Зирека, заглянул в шалаш:

– Вы что-то сказали?

– Нет, ничего, – ответил коробейник. – Позовите женщин.

Перед Эллеротом и Молло застыли навытяжку двое с расцарапанными лицами и шеями. Их охраняли два тризата. Байуб-Оталь, Зан-Керель и Зирек стояли за спиной Эллерота, слева от него. В хижине было душно и жарко, все вспотели.

– Что ж, дело серьезное, – начал Эллерот, окинув взглядом преступников. – Погибшая была героиней, которая с честью выполнила тайное и очень опасное поручение генерала Эркетлиса и теперь направлялась к нему за наградой. Сюда она пришла по моему приглашению и находилась под моей защитой. Вам это понятно? Дектарон?

– Да, мой повелитель.

– А тебе понятно, Лортиль?

– Да, мой повелитель.

– И вы признаетесь в том, что виновны в смерти этой девушки?

– Да, мой повелитель.

– Вы оба?

– Да, мой повелитель.

– Надеюсь, вам известно, что вас ждет смертная казнь через повешение?

– Да, мой повелитель.

– Вы по своей воле пришли к тризату Миарну и доложили ему о своем злодеянии, верно?

– Да, мой повелитель.

– Что ж, Дектарон, ты старший, расскажи, что произошло.

– Слушаюсь, мой повелитель. Только позвольте нам присесть…

– По-моему, нам всем не помешает устроиться поудобнее, – заметил Эллерот. – Тризат, принесите скамейки. Спасибо. Итак, Дектарон, рассказывай.

– Ну, я вчера в карауле стоял. После заката женщины с детьми по шалашам разошлись, как обычно. А часа через два я дальний конец лагеря дозором обходил, там как раз мой шалаш неподалеку, мы с Ольфаном там живем, только он тоже в карауле был. И вот я гляжу, навстречу девушка идет – не скрываясь, решительно так. Я ее спрашиваю, почему она не в шалаше, а она мне на шею бросилась, расцеловала, а потом предложила… ну, сами понимаете… За сорок мельдов. – Дектарон смущенно отвел глаза.

– Продолжай, – хмуро велел Эллерот.

– Она ко мне так и льнула, сорочку с плеч спустила, дельды наружу… В общем, не устоял я. Только у меня всего тридцать мельдов было, но мы с ней сговорились.

– Значит, ты пост оставил? – уточнил Молло.

– Да. Я ее в свой шалаш увел, там же не было никого. Ну, какое-то время мы с ней тешились…

– И ты ей тридцать мельдов заплатил? – спросил Молло.

– Да.

– Тризат, деньги при ней нашли? – осведомился Эллерот.

– Да, мой повелитель.

– Продолжай, Дектарон.

– Ну а потом я ей говорю, что, мол, на пост возвращаться надо, а она смеется, что ей до этого дела нет. Я сказал, что мне пора, а она спрашивает, можно ли ей у меня в шалаше остаться. Я и разрешил, только велел до утра не выходить, мало ли…

– Значит, все было хорошо? И кто же виноват? – спросил Молло.

– Я и виноват, – понурился солдат и, помолчав, продолжил: – Так вот, она осталась в шалаше, а я вернулся на пост и всю ночь провел в карауле, как обычно.

– Простите, мой повелитель, – вмешался Лортиль, – я тоже виноват. Если позволите, я объясню, что дальше случилось.

– Что ж, рассказывай, – велел Эллерот.

– Я помогал женщин и детей через реку переправить, а как все устроились, нас отпустили, и я вернулся в лагерь. Подхожу к шалашу своему, он рядом с Дектароновым, а оттуда эта девушка выглядывает – в чем мать родила. Ну, выбежала она ко мне и давай ластиться! Уговорила меня в шалаш к Дектарону зайти…

– Денег просила?

– Да. У меня только двадцать мельдов было, я ей так и сказал, она и согласилась. Понимаете, она очень настойчивая была, вот как Дектарон говорил…

– А ты, значит, отпирался? – спросил Молло.

– Нет, я на ее уговоры сразу поддался и остаток ночи с ней провел. А утром Дектарон из караула вернулся, мы еще спали…

– А потом что случилось? Вы из-за нее разругались? – язвительно спросил Молло у Дектарона.

– Ну, я пришел и сразу понял, что она еще решила подзаработать. Мы с Лортилем давние друзья, с самого начала войны, чего мне с ним из-за женщины ссориться? Вроде как…

– А, понятно, – кивнул Молло. – Вы с ним всем делитесь. Ну-ну… Продолжай.

– Я их обоих разбудил и велел ей к себе возвращаться, чтобы тризат не застал…

– А она что?

– Вот тут-то все и началось… Честное слово, мы ничего худого не замышляли. Поначалу она пыталась нас друг против друга настроить, да только ничего не вышло. Ей, видать, досадно стало, она с тюфяка вскочила, в чем была… ну, голая, как есть… и потребовала с нас еще сотню мельдов. Мы объяснили, что денег у нас больше нет, а она и говорит, мол, ничего не знаю, займите у кого-нибудь, иначе вам не поздоровится. Пригрозила тризата позвать, нажаловаться… Мы, конечно, рассердились. Лортиль мне и говорит, раз она добром не хочет уходить, мы силой ее выдворим, только сначала оденем, чтобы никого не смущать. В общем, он ее схватил, рот ей заткнул и рубаху на нее попытался надеть, а она давай вырываться! Царапалась и кусалась, что твоя кошка! Чуть палец мне не откусила, а потом как завизжит… В Лортиля вцепилась, не оторвать – а на нем тоже ни нитки. Она ему зубы в руку вонзила, ногтями всю шею раскровянила. Я ее за плечи ухватил, тяну, да куда там… Ну а потом я как дерну ее за волосы – а она вдруг обмякла вся и наземь повалилась… А Лортиль говорит: «О великий Крэн, у нее шея сломана!» Я гляжу – и правда сломана… Ну, мы и решили, что ничего не поделаешь, пошли к тризату Миарну и повинились. Честное слово, все так и было. Мы, конечно, оба виноваты, только ведь мы не со зла… Оно вроде как случайно получилось…

– Капитан Молло, у вас есть еще вопросы? – осведомился Эллерот.

– А других доказательств у вас нет? – спросил капитан у своих подчиненных.

– Нет, разве что царапины. Да и потом, какой нам резон ее убивать? Мы оба были трезвые как стеклышко… И сразу обо всем доложили…

Эллерот обернулся к Байуб-Оталю, Зан-Керелю и Зиреку:

– У вас вопросы есть?

Они помотали головами.

– Где стражники? – спросил Эллерот.

– У входа дожидаются, – ответил второй тризат.

– Что ж, вы пока уведите обвиняемых, – велел Эллерот. – Тризат Миарн, останьтесь.

Солдат вывели из хижины.

– Что вы о них думаете, Миарн?

– Хорошие бойцы, в Хальконе сражались храбро, и на Икетском тракте тоже.

– Как по-вашему, они правду говорят?

– Да, мой повелитель. Хотя, конечно, если судить по тому, что вы нам о погибшей рассказали…

– Сколько при ней денег было?

– Сорок два мельда, мелкими монетками.

– Благодарю вас, тризат, вы свободны.

Тризат отдал честь и вышел. Эллерот погрузился в размышления.

– Ничего не понимаю… – наконец сказал он. – Не может быть, чтобы бесстрашная девушка, которая совершила героический поступок, вела себя так, как рассказывают солдаты… Между прочим, тоже бравые воины, правда, Молло?

– Да, отличные бойцы. Не святые, конечно, но…

– Позвольте мне объяснить, мой повелитель, – вмешался Зирек. – Я Мерису давно знаю. То, что вам непонятно, мне яснее ясного. Ваши солдаты сказали чистую правду, и вот почему…

Он подробно рассказал о жизни Мерисы в Белишбе и Бекле.

– Ох, бедняжка! – сокрушенно вздохнул Эллерот. – Увы, не она первая, не она и последняя. Благодарю вас, Зирек, теперь мне все понятно. Похоже, это и впрямь несчастный случай… Что вы думаете, Молло?

– Похоже на то, – угрюмо согласился капитан. – Но наказать их следует.

– Разумеется. Они позволили женщине разгуливать по лагерю ночью, в нарушение моего приказа. Вдобавок Дектарон оставил свой пост… И что теперь делать?

– Я предложу им выбор: либо их выгонят из отряда за недостойное поведение, либо выпорют.

– А не жаль вам хороших бойцов терять?

– Никуда они не денутся, согласятся на порку. Все в отряде знают, что через две недели мы приступом Беклу возьмем, там есть чем поживиться. Ради этого они все лето и воевали. По-моему, Дектарон заслужил двадцать плетей, а Лортиль – дюжину. Вдобавок это всем поднимет настроение: раз уж вы считаете, что сейчас покинуть отряд хуже порки, то значит уверены в победе.

– Что ж, разумно, – согласился Эллерот и снова погрузился в молчание. – Несчастная Мериса! Любовь к проказам стоила ей жизни. А ведь Эркетлис бы ее щедро наградил, любое желание исполнил бы. Эх, какие люди странные… – Он вздохнул и поднялся из-за стола. – Хоть и не хочется, но пора покончить с этим неприятным делом.

– И мне не хочется… – пробормотал Зирек.

Эллерот недоуменно посмотрел на него.

– Кто-то Майе должен сказать, – пояснил коробейник.

Байуб-Оталь переглянулся с Зан-Керелем.

– Пожалуй, нам всем троим лучше к ней пойти, – предложил Зан-Керель.

Мерису хоронили с наступлением ночи. К этому времени женщины и дети уже вернулись в лагерь, поэтому у погребального костра собрались сотни людей. Пришли и ортельгийцы, весьма довольные новостями об успешных переговорах Та-Коминиона и Эллерота. Разумеется, и беглые рабы, и солдаты привыкли к смерти на поле боя, но все в лагере только и говорили о юной красавице, почетной гостье Эллерота, которую Сантиль-ке-Эркетлис хотел вознаградить за героический поступок на благо хельдрилов. Разумеется, ее убийц готовы были разорвать в клочья, однако Эллерот посоветовал Молло собрать солдат, объяснить им, что произошло на самом деле, и только потом наказать виновных (Дектарон и Лортиль, узнав, что виселица им не грозит, охотно согласились на порку).

Четверо солдат, встав по углам погребальной поленницы, одновременно поднесли к дровам смоляные факелы. Зирек незаметно отошел в сторонку и печально глядел на языки пламени, взметнувшиеся к ночному небу. Наконец Эллерот всыпал в угли горсть зерен, щепотку соли и плеснул вина из чаши. Люди начали расходиться. Только тогда Майя заметила, что Зирек стоит чуть поодаль, склонив голову и скрестив руки на груди. Она приблизилась к нему и молча встала рядом. Эллерот, Байуб-Оталь, Зан-Керель и остальные командиры, выстроившись в две шеренги, медленным шагом направились к хижине.

– Храбрее Мерисы никого не было, разве что Оккула, – помолчав, сказал Зирек. – Мериса бесстрашной была, ничего не боялась, а той ночью без нее я бы не справился.

– Да, у меня бы на такое смелости не хватило, – призналась Майя.

– Понимаешь, с убийством Сенчо вся сеть осведомителей распалась… А со временем о Мерисе забудут, никто и не вспомнит, кем она была, что совершила.

– Ну, боги-то не забудут…

– Боги? Ох, мне иногда кажется, что им до нас дела нет… – вздохнул Зирек. – Иначе они не допустили бы такой бессмысленной смерти.

– Знаешь, Мериса бы все равно не успокоилась, даже если бы все ее желания исполнились, даже если бы ее наградили… Неудержимая она была.

– И чем все закончилось? Сорок два мельда и погребальный костер. Даже тарпли сказать некому, все вокруг чужие…

– Ой, а про тарпли я и забыла… – вздохнула Майя. – А в Белишбе тоже так принято?

– Конечно.

Во многих частях Бекланской империи во время погребения произносили тарпли – стихотворение, воспевающее жизнь покойного, сложенное друзьями или родственниками. В деревнях часто ограничивались несколькими рифмованными строками; Майя сложила куплет на смерть Таррина, но поведала его только Леспе.

– Я хотел над ней тарпли сказать, только подумал, что тут, среди чужих, оно не к месту придется.

Майя взяла его за руку и подвела к догорающим углям костра.

– Теперь самое время.

– Ну, то, что у меня сложилось, на тарпли не похоже… просто в голову пришло, будто по божественному наитию…

– Значит, боги о ней не забывают. Давай говори, тебе никто не помешает.

Зирек воздел руки к небесам и нараспев начал произносить слова. Люди стали оборачиваться и прислушиваться, и коробейник заговорил громче:

Берег крутой нависает над темной рекой,

Черные пальцы ветвей тянутся к стылой волне,

Пересыпают гальку на мглистом дне…

Призрачный зверь приходит на водопой.

Под незримой лапой шуршит сухая трава,

Жутко сверкают глаза средь листвы седой,

Птицы тревожно мечутся над водой,

Заунывный протяжный вой звучит как мольба.

Увы, пересечь невидимую черту

И обрести забвение и покой

Зеленоглазому призраку невмоготу,

Вот он и бродит по лесу, объятый тоской,

Ведь в деревне больше не вспоминают ту,

Что заплутала и сгинула в чаще лесной.

Он умолк. Майя постояла не шевелясь, будто и в самом деле внимая словам богов, а потом обернулась к Зиреку, обняла его и разрыдалась: странное, проникновенное в своей необычности тарпли растрогало ее до слез. Коробейник молчал, разделяя с Майей горе.

К ним неслышно подошел Анда-Нокомис, осторожно коснулся плеча Зирека.

– Прекрасное тарпли, – сказал субанский бан. – Жаль, я сам не догадался… А ты молодец! – Он подождал, пока Майя утрет заплаканные глаза, и добавил: – Нас Эллерот дожидается.

– Пойдемте, Анда-Нокомис, – сказала Майя.

95

На перепутье

Эллерот отпустил слуг и обвел взглядом гостей.

– Да упокоятся мертвые с миром, – произнес он. – Увы, боги не пощадили бедняжку. Она прожила тяжелую жизнь, но похоронили мы ее со всеми почестями.

– Спасибо, что нашли время, – поблагодарил его Байуб-Оталь. – У вас и без того забот хватает.

– Что вы, это мы вам премного обязаны, – ответил Эллерот. – И поможем вам завершить начатое. Кроме того, с вашего позволения, мне хотелось бы вручить Серрелинде скромный подарок – от меня и от моих спутников.

Он снял с шеи витую цепь с серебряной подвеской в форме саркидских снопов.

У Майи задрожали губы. Впрочем, Серрелинда, которая вышла к Карнату в венке из золотистых кувшинок и подарила Дераккону на счастье прядь своих волос, с достоинством держала себя и сейчас. Она встала, взглянула в глаза Эллероту, почтительно склонила голову и, приняв дар с грацией жрицы Флелы, поправила подвеску на груди.

Эллерот торжественно продекламировал строфу из героического эпоса о Депариоте, известного под названием «Слезы Саркида»:

…Герой Депариот, разящий Меч богов,

Не ведая, чей сын он, чей потомок,

В чужом краю, на дальней стороне

Томился в рабстве тягостном…

Майя сообразила, что Анда-Нокомис поведал саркидцу ее историю.

– Благодарю вас, мой повелитель, – сказала она, сжимая в ладони подвеску. – Я буду носить ваш дар у самого сердца.

Она села на место, и Зирек благодарно поцеловал ей плечо.

– А теперь, как я и обещал, мы вам поможем, – сказал Эллерот. – Давайте по порядку. У-Зирек, как я понимаю, вам необходимо добраться к Сантилю, верно?

– Да, мой повелитель, – ответил Зирек.

– Отсюда до поместья моего отца в Саркиде – лиг десять, не больше. Там вас примут как полагается, особенно когда отец узнает, кто вы и что совершили. А уж оттуда до Сантиля два дня ходу.

– С вашего позволения, мой повелитель, я расскажу вашему отцу о ваших подвигах.

– Боюсь, он вам сам расскажет, что его сын – сорвиголова, который отправился на подмогу Сантилю, не спросясь ни отцовского разрешения, ни благословения. Впрочем, на его гостеприимстве это не отразится. Прошу вас, передайте ему мой сыновий привет и скажите, что, как только мы захватим Беклу, я обязательно вернусь домой. А вы, Анда-Нокомис, что делать собираетесь?

– Мне необходимо как можно быстрее добраться до Субы, – ответил Байуб-Оталь.

– Я так и думал, – вздохнул Эллерот. – Но не кажется ли вам, что в данных обстоятельствах самой короткой дорогой будет извилистая, окольная и в некотором роде кружная? То есть не хотите ли вы вернуться через Беклу? Для нас большая честь принять вас в наши ряды.

– Я польщен вашим предложением, Эллерот. Видите ли, субанцы следуют за сухоруким повелителем потому, что поклялись хранить верность сыну прославленной матери. Сомневаюсь, что ваши люди встанут под мое командование.

– Анда-Нокомис, мне очень нужен толковый помощник… Может быть, вы согласитесь стать моим заместителем?

– Прошу меня извинить, но я вынужден отказаться от этой чести. Я все обдумал и решил, что лучше всего дойти до Найбрила, а оттуда отправиться в Субу вплавь, на лодке.

– Пожалуй, вы правы. Неужели мне придется и дальше обходиться без помощника?! Какая досада! Капитан Зан-Керель, может быть, вы согласитесь занять этот пост? Мы в Хальконе потеряли слишком много командиров. Не хотите помочь нам разгромить Кембри?

– Я бы с удовольствием, – ответил катриец. – К сожалению, я все еще состою на службе при короле Карнате, так что мне следует вернуться в Терекенальт.

– Что ж, мое дело – предложить, – усмехнулся Эллерот. – А, вот очередь дошла и до Майи. О прекрасная Серрелинда, вы пойдете с нами в Беклу? Или вы предпочитаете составить компанию Зиреку? Разумеется, Сантиль вас щедро наградит. Мы с Та-Коминионом отправим ему послание о ваших подвигах…

Все четверо уставились на Майю.

– Мой повелитель, – начала она, залившись смущенным румянцем, – по-моему, вам известно, что я субанка.

– Да, кое-что об этом я слыхал, – признался Эллерот.

– Так вот, я хочу вернуться в Субу.

– Насовсем?

Майя молча посмотрела на него.

– Но почему? – удивился он.

– Потому что я субанка, мой повелитель.

– Не кажется ли вам, что это несколько… неосмотрительно? – уточнил саркидец.

Майя встала:

– По-моему, владыка Анда-Нокомис прав – лучше всего нам отправиться в Найбрил. А сейчас прошу меня простить, я очень устала, с ног валюсь. Если не возражаете, я отдохну перед ужином. – Она одарила Эллерота ослепительной улыбкой и вышла.

Наследник саркидского бана задумчиво наполнил кубки вином и улыбнулся:

– Эк меня ловко на место поставили! Совершенно очевидно, что ни о каком предательстве и речи быть не может. Однако же… Суба – странный выбор для такой красавицы. Простите, Анда-Нокомис, я ни в коем случае не хочу возводить поклеп на вашу родину, но, боюсь, Майе там несладко придется… Мой юный катрийский друг, вы побледнели… Что с вами?

Зан-Керель ошеломленно смотрел на дверь, за которой скрылась Майя.

– Суба? Она с ума сошла! Ее же там в клочья разорвут…

– Нет уж, этого я не позволю, – заявил Байуб-Оталь.

Эллерот с интересом посмотрел на обоих.

– Что ж, мне тоже пора лагерь обойти. Вы пока отдохните, умойтесь – вам горячей воды приготовили. Увидимся за ужином, – сказал он и удалился, весело напевая себе под нос: – Как-то спозаранку в дремучем лесу повстречал я девицу, девицу-красу…

Слуги принялись накрывать стол к ужину.

96

Ночная встреча

Утро выдалось ясным и жарким. Всех солдат, включая ортельгийцев, отправили за реку, прорубать просеку в чаще, поэтому Майю и ее двух спутников вышли провожать только Эллерот, Зирек и Та-Коминион. Толлис, тризат Миарн и двадцать бойцов выстроились в колонну и проводили Майю к хижине Эллерота. От предложенных носилок Майя наотрез отказалась.

– Нет уж, я лучше пешком, – с улыбкой заявила она. – До Найбрила недалеко, авось ноги не отвалятся. А если устану, прыгну в реку и поплыву.

Все расхохотались – Майино умение плавать стало легендарным. До Найбрила было всего семь лиг вниз по реке, но Эллерот настоял, чтобы гости не торопились и проделали путь за два дня, а не за сутки.

– Не проще ли на плоту сплавиться? – спросила Майя за ужином.

– Двадцать шесть человек на плот не поместятся, – объяснил Эллерот.

– Нас же всего трое! – удивилась она.

– С вами пойдет отряд, здесь разбойники промышляют, – ответил он. – Мало ли кто в пути встретится. Леопарды о безопасности на дорогах не заботятся, все запущено. Вот как мы Беклу захватим, начнем порядок в империи восстанавливать.

Майе подарили новое платье, накидку и башмаки (Эллерот послал за ними в Саркид, в четырех лигах от лагеря) – одежда, в которой она ушла из Беклы, донельзя истрепалась, а в новой дорожной куртке, по счастью, оказались вместительные карманы, куда можно было спрятать деньги и ценности.

Майя пребывала в приподнятом настроении – и не только из-за восхищения Эллерота и восторженных взглядов солдат, но и потому, что отношение Анда-Нокомиса разительно переменилось. В усадьбе Керкола и Клестиды Майе чудилось, что она навечно обречена сносить его презрительное отвращение – оно не исчезло бы, даже если бы она умолила Леспу перенести Анда-Нокомиса в Мельвда-Райн и увенчать звездной короной. Непредусмотренные последствия Майиного поступка в Субе покрыли несмываемым позором все ее последующие деяния.

Однако же за ужином у Эллерота она внезапно поняла, что все изменилось. Неосведомленный наблюдатель вряд ли отметил бы в холодной отстраненности Анда-Нокомиса какие-то особые перемены, но Майя хорошо его знала и, ощутив непривычную теплоту в его поведении, решила, что наконец заслужила прощение – ведь она освободила его из плена, спасла от неминуемой гибели на реке, убедила ортельгийцев присоединиться к отряду Эллерота… Откуда ей было знать, что на самом деле гордыню Анда-Нокомиса сломило неожиданное известие о родстве с Майей. Поначалу он терзался сомнениями, стоит ли ему менять свое мнение и о самой Майе, и о ее предательстве, однако же именно из-за родственных связей он отговорил Зан-Кереля от убийства. Гораздо позже он осознал, что Майя предала его, в то время не зная, что сама она субанка и что они родственники. Поразмыслив, он понял, что если бы она об этом знала, то на предательство не пошла бы. А потом Майя спасла его от неминуемой гибели в реке – поступок, свидетельствующий о небывалой смелости; если бы она решила не рисковать своей жизнью, никто бы ее не винил. О том же свидетельствовал и убедительный довод Эллерота: как только Майя узнала, что она субанка и родственница Байуб-Оталя, она стала вести себя так, как подобает верному вассалу повелителя, и поступала, как повелевало ей чувство долга. Впрочем, даже это не внушало Анда-Нокомису полного доверия.

Все его сомнения развеялись лишь тогда, когда Майя, ни на миг не задумываясь, ответила, что она субанка и желает вернуться в Субу, а на заявление Эллерота о том, что ей там грозит опасность, ответила вежливым упреком и решительно прекратила обсуждение. До этого Байуб-Оталю не приходило в голову, что Майя отвергнет почести и покровительство Сантиль-ке-Эркетлиса ради сомнительного удовольствия вернуться в Субу. Весь вечер он молчал, пытаясь сообразить, чем объясняется Майино решение, и всю ночь провел без сна. На следующий день в его холодной, горделивой заносчивости сквозила теплота, которую Майя не преминула заметить и сочла свидетельством возобновленной дружбы. А если уж Анда-Нокомис превозмог свое презрительное отвращение, то, может быть, дружеские чувства вернутся и к кому-то еще…

Увы, эта надежда не оправдалась: Зан-Керель держался с неизменной учтивостью, но по-прежнему отстраненно. Майя удрученно решила, что искать ее он отправился исключительно из чувства долга.

Так что Майя и радовалась, и огорчалась одновременно – знакомое нам всем ощущение. Ей, как и любой другой на ее месте, нравилось и восхищение солдат, и перемена в отношении Байуб-Оталя, однако на сердце было неспокойно. Она погрузилась в уныние, решив, что дело не в ее прежних или теперешних поступках. Ни заточение в Дарай-Палтеше, ни освобождение из бекланской тюрьмы, ни плоты у водопада, ни ортельгийцы не имели значения. Как ни горько, но приходилось признать, что Зан-Керель ее разлюбил – когда-то любил, а теперь любовь прошла. Майя горела любовью, а он ее разлюбил.

И никакие заслуги, и никакие доводы рассудка в этом не помогут.

Безответная любовь толкает человека на любые жертвы. Именно поэтому Майя ответила Эллероту, что собирается в Субу, и отказалась обсуждать причины своего решения и грозящую ей опасность. Она твердо вознамерилась помочь Зан-Керелю вернуться в Катрию: без лодки это невозможно, а денег не было ни у кого, кроме Майи. Вдобавок ни Зан-Керель, ни Байуб-Оталь с лодкой не справятся. Значит, Майя купит лодку, и они доплывут по Жергену до Катрии. Не важно, что произойдет потом, – еще будет время задуматься о будущем, в этом и заключалась главная истина.

Эти размышления утешали Майю все утро, после того как Зан-Керель учтиво с ней поздоровался. Впрочем, радовало и то, что он с надеждой и живостью обсуждал с Толлисом предстоящее путешествие.

Со слезами на глазах Майя расцеловала Зирека.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, и что все у тебя получится, – сказал он. – Может, передумаешь?

Она помотала головой:

– Нет, ни за что. Мне будет тебя не хватать, Зирек. Ты меня не забудешь?

– Вряд ли. Вот разбогатею, усадьбой обзаведусь, приглашу вас с мужем погостить. Приедете?

– Ох, Зирек…

– Гляди, все уже в путь собрались, – торопливо заметил он и лукаво усмехнулся: – Смотри не отстань, а то до Катрии… ой, то есть до Субы не доберешься. Между прочим, я тебе чистую правду сказал – катриец твой очень тебя любит. Эх, жаль, не было у нас времени с тобой подольше поговорить!

Он еще раз поцеловал ее на прощание, Эллерот пожелал им счастливого пути, и небольшой отряд вышел из лагеря.

Два солдата хорошо знали окрестности – безлюдную глухомань на границе между Саркидом и Лапаном – и повели отряд вниз по реке. За все утро им встретились только три охотника с соколами и старик, собиравший хворост в чаще, – хороший признак: местные жители без опаски ходили в лес по своим делам. Толлис спросил старика, не боится ли тот разбойников.

– Так ведь завсегда страшно, – ответил старик. – Времена лихие, а жить как-то надо. Да и чего с меня взять? Мы с хлеба на воду перебиваемся и на милость богов полагаемся, так уж вышло.

Майя вручила ему десять мельдов, и старик еще долго глядел вслед путникам.

Часов через шесть, на полпути до Найбрила, Толлис и Зан-Керель решили остановиться на ночлег.

Майя попросила одного из солдат пойти с ней вверх по течению, разделась и прыгнула в реку – смыть дорожную пыль. Солдат, как и субанцы на Ольмене, смутился при виде обнаженной Майи, стыдливо отвел глаза и шел вдоль берега, боясь взглянуть в ее сторону. Майя доплыла до места ночлега, где кипела работа: солдаты споро разбивали лагерь на опушке. Для Майи соорудили очаровательный шалаш, сплетенный из гибких веток, от которого не отказалась бы и сама Леспа. Груду сорванной травы накрыли солдатскими накидками, а на стене шалаша алыми плетьми трепсиса вывели «Серрелинда».

Вечером Майя решила развлечь спутников незамысловатыми деревенскими плясками и станцевала «Астигуату» и «Заросли камышей» – особого мастерства для них не требовалось. Солдаты увлеченно отбивали ладонями ритм знакомых с детства тонильданских мелодий, а один даже громко распевал «Тра-ля-ля!». Все обрадовались нехитрой забаве, а после ужина набрали хвороста, развели костер, выставили караул и улеглись спать.

Майя лежала без сна. Сквозь крышу шалаша мерцали редкие звезды, неподалеку журчала река, из подлеска доносились тихие шорохи и шелест. В знак уважения у шалаша выставили часового, который неторопливо расхаживал по поляне.

Душной летней ночью Майе в полудреме чудилось, что ее несет по течению темной реки, вроде той, о которой говорил Зирек в своем тарпли по Мерисе. Ей вспомнились те, кого унесла река, – и хорошие, и плохие, все, с кем ее столкнула судьба: Сенчо, Спельтон, Таррин, Дераккон, Мильвасена, Джарвиль, Рандронот, Мериса… Вспомнила Майя и тех, с кем вряд ли когда-нибудь свидится, – Сендиля, Огму, Неннониру, Отавису. Но горше всего она ощущала разлуку с Оккулой, ставшей для нее роднее сестры. «О милая Леспа! – взмолилась Майя. – Прошу тебя, сохрани Оккулу, спаси ее от проклятой Форниды, дай нам снова встретиться…»

Темный поток, что унес так много жизней, мягко покачивал Майю на волнах, нес ее к зловещим водопадам… Прибьет ли ее к берегу? Уцелеет ли она? Опасность окружала со всех сторон. «Да что же это такое?! – уныло размышляла Майя. – Почему мне вечно что-то грозит, почему мне не суждено жить спокойно, рядом с любимым, как простой крестьянке в Мирзате…»

Из размышлений ее вывел какой-то шорох у входа – караульный громко закашлял, желая привлечь ее внимание, а потом окликнул:

– Сайет?

– Что случилось?

– Тут к вам господин пришел, поговорить хочет… если вы не устали, конечно.

– Что за господин?

– Субанский владыка, сайет.

Неужели Анда-Нокомис, презрев все правила приличия, явился к ней среди ночи? Не может быть! Майя, сгорая от любопытства, решила выяснить, в чем дело. Вряд ли он пришел искать любовных утех… А может, он хочет ей что-то предложить? Что ему понадобилось?

– Впусти его, – велела она и, завернувшись в накидку, приподнялась на локтях.

Байуб-Оталь, тоже укутанный в накидку, вошел в шалаш и уселся рядом с Майей.

– Спасибо, что согласилась меня принять, – взволнованно прошептал он. – Не волнуйся, никто дурного не подумает, часовой у входа остался… Мне нужно с тобой поговорить, а другого случая не представится.

– А до завтра это не может подождать? – с притворным равнодушием осведомилась Майя.

– Нет, дело не терпит отлагательств. Понимаешь, я должен…

– Что я такого сделала?

– Нет, что ты! Я вовсе не это имел в виду… – Он неловко замялся, утратив привычное высокомерие и надменность. – Я… Майя, понимаешь, я хотел перед тобой повиниться. Я усомнился в чистоте твоих помыслов и прошу прощения за оскорбление, нанесенное тебе, истинной дочери Субы.

– Да что вы такое говорите, мой повелитель! – недоуменно воскликнула Майя.

– Ах, не называй меня так… Зови меня по имени…

– Анда-Нокомис, мне не за что вас прощать.

– Нет, есть за что! Если бы ты усомнилась в моей приверженности субанским идеалам, я бы тоже…

Майя осторожно коснулась его руки.

– Но я же не субанский бан, – ласково напомнила она.

– Я тебя презирал за то, что ты совершила, не зная о своем происхождении. Я недооценил твою верность и храбрость.

«И что теперь делать? – подумала Майя. – Не объяснять же ему, что не ради Субы я так поступаю… Даже Зирек и тот все понял, а Анда-Нокомис по-прежнему ни о чем не догадывается».

– Ах, Анда-Нокомис, пустое все это, – сказала она. – Дело прошлое. Не расстраивайтесь вы так, мне аж неловко… Если б меня в темницу бросили, я бы тоже…

– Если бы ты раньше узнала, что ты субанка…

– Тут уж ничего не поделаешь. Говорю же, дело прошлое. А сейчас…

– Вот именно, что сейчас… – взволнованно произнес он. – Вот об этом я и хотел с тобой побеседовать.

Майя встревоженно ждала, что он скажет дальше. Байуб-Оталь никогда не терял самообладания, и его волнение пугало. Он задумался, подбирая слова, потупился, сорвал травинку и покрутил ее в пальцах, будто не зная, с чего начать.

– Твое решение вернуться в Субу – чрезвычайно смелый поступок, – наконец вымолвил он. – Ведь никто не знает о том, что известно нам с тобой. Все знают только о… о Вальдерре.

– Это не важно, – рассеянно сказала Майя.

– Мне важно, чтобы тебя не убили!

«А мне все равно, – подумала она. – О Леспа, у меня сердце кровью обливается! Сколько можно о Субе толковать! Что будет, когда Зан-Керель в Катрию вернется? Как мне от Анда-Нокомиса избавиться?»

Она только хотела поблагодарить его за заботу и попросить удалиться, как он снова заговорил:

– Твоя верность Субе… твоя верность мне заслуживает похвалы. Я наконец-то понял, что мы с тобой очень похожи. Ты, как и я, не просишь ни у кого одолжений. Твои поступки говорят сами за себя. Не может быть, чтобы ты не понимала, что твое возвращение в Субу сопряжено с неимоверным риском для жизни.

«Ох, ну чего он здесь сидит!» – с досадой подумала Майя.

– Тебя наверняка это тревожит, хотя ты и не подаешь виду. Я хочу тебя успокоить и объяснить, что волноваться тебе незачем.

Она непонимающе помотала головой.

– Я тебя люблю, – порывисто произнес он. – Ты – самая необыкновенная женщина на свете. Я тобой восхищен и пришел просить твоей руки. Если ты станешь моей женой, то в Субе тебя никто не тронет. Надеюсь, я сделаю тебя счастливой.

Она ошеломленно уставилась на него. Анда-Нокомис – влюблен? В нее?! Мысль об этом казалась невероятной. Майя скорее поверила бы, если бы он заявил, что собирается стать рабом или жрецом Крэна. Она не могла вообразить Байуб-Оталя в роли любовника, будто плотские желания были ему чужды. На ее месте Неннонира расхохоталась бы, но Майя молчала, с трудом скрывая изумление. Байуб-Оталь, человек долга и слова, всегда поступал и говорил четко и взвешенно. Если он заявил, что любит Майю, то, очевидно, принял обдуманное решение стать ее верным супругом, полагая, что это спасет и защитит ее от народного гнева.

Более того, Майя также поняла, что Байуб-Оталь, в отличие от Эвд-Экахлона, не искал выгоды в предложенном союзе. Напротив, он шел на это вопреки общепринятому мнению и, таким образом, оказывал Майе величайшую честь. Если она выйдет замуж за субанского бана, то это оправдает ее в глазах всех неприятелей, хотя для самого Байуб-Оталя в этом заключался определенный риск. К примеру, легко представить себе отношение Ленкрита к подобному браку. Похоже, об этом Анда-Нокомис тоже подумал, однако же это не помешало ему заявить о своих чувствах. Майя умудрилась завоевать его сердце – пусть холодное и равнодушное, но все же…

«Странные они, эти мужчины, – подумала Майя. – Говорят о любви, а понимают под этим словом совсем другое… Таррин, Эльвер-ка-Виррион, Рандронот, Анда-Нокомис… Вот если бы объединить все эти чувства – развлечение, удовольствие, щедрость, страсть, уважение – в одном, как бы было славно! Будь я поумнее, сразу бы согласилась на предложение благородного, честного человека… А я не могу. Я же его не люблю! Ах, в Мельвда-Райне была у меня золотая корона с адамантами, не менять же ее на бронзовую или медную, а то и на свинцовую… Ох, что же делать?!»

От волнения она заплакала, представив себе Зан-Кереля: походку, завитки волос надо лбом, привычку задумчиво сжимать кулак, размышляя над чем-то. Нет, хватит! Хватит вспоминать о сладких минутах счастья в Мельвда-Райне!

– Майя, прости, я не хотел тебя расстроить… – прошептал Байуб-Оталь.

Она попыталась вообразить себя его женой – все впустую! Как бы она его ни уважала, как бы это ее ни защищало, согласиться на брак с Байуб-Оталем она не могла. Майя уткнулась ему в плечо и зарыдала еще горше.

– Майя…

– Анда-Нокомис, прошу вас, уходите… Я не могу…

Он удивленно посмотрел на нее. Тут в лагере раздались какие-то встревоженные голоса, топот бегущих ног, бряцание оружия. В лесу неподалеку завязалась ожесточенная схватка, но вскоре все стихло.

– Тризат Миарн! – крикнул Толлис. – Собирай людей!

Байуб-Оталь невозмутимо поднялся, прислушался и без малейшего признака волнения произнес:

– Пойду узнаю, в чем дело.

Он вышел из шалаша и обратился к караульному:

– Что случилось?

– Разбойники хотели подобраться, но их вовремя заметили.

Байуб-Оталь вернулся в шалаш и церемонно заявил:

– Майя, прошу прощения, но мне придется уйти. Не волнуйся, я скоро вернусь.

Как только он исчез из виду, Майя завернулась в накидку и выглянула на поляну. Караульный смотрел в чащу, где мелькали огни факелов и темные фигуры. Майя подошла к часовому и хотела было подкрасться к кустам, но солдат ее остановил:

– Сайет, не стоит туда соваться, увидят еще. Как бы чего не вышло…

– Я тихонечко, никто и заметит, – ответила она. – Только посмотрю, что там, – и назад. Хочешь, пойдем со мной?

Они осторожно подобрались к самым деревьям на опушке леса, где Толлис выстроил своих людей в шеренгу. На траве валялись два трупа – без доспехов, на солдат не похожи. Из чащи доносились выкрики и ругательства.

– Пошли вон, оборванцы! – воскликнул Толлис.

– Сами пошли вон! – ехидно передразнили его из леса.

– Вам что, жизнь надоела? Не вздумайте к нам соваться!

Шум в лесу умолк.

– Ладно, дайте пожрать, и мы уйдем! – крикнули из леса.

Толлис промолчал. Из темноты вылетели булыжники и кривая стрела, которую один из солдат ловко отбил щитом.

– Что делать будем, командир? – спросил тризат.

– Собери людей, нечего их под удар подставлять, – буркнул Толлис. – Я их выстроил, чтобы сброд напугать.

Шеренга солдат четко свернулась.

– Если еды не дадите, то силой отберем, – пригрозил голос из леса. – Мы два дня не евши.

– А нам какое дело? – спросил один из солдат. – Вот еще, на воров провизию переводить!

– Мы не воры! – ответили из темноты. – Мы люди порядочные, только оголодали…

Солдаты начали выкрикивать оскорбительные замечания, но голос Зан-Кереля перекрыл шум:

– Вы откуда?

Майя вздрогнула от неожиданности, – похоже, Зан-Керель стоял где-то слева от нее.

– Я вас спрашиваю, откуда вы?

– Из Белишбы.

– А что вам здесь понадобилось?

– Был бы ты в Белишбе, не спрашивал бы. В Саркиде рабов нет.

– Беглые рабы, – вздохнул Толлис. – Так я и думал. Отчаянные они…

– Ладно, раз вы говорите, что порядочные, я вам поверю. Только вам придется это доказать.

Он решительно направился к темному лесу.

– Вернись немедленно! – велел ему Байуб-Оталь.

Зан-Керель обернулся, помахал ему и продолжил шагать к деревьям.

– Вот придурок, – пробормотал кто-то из солдат. – Чего это он?

– Зан-Керель, вернись! – Майя, не выдержав, рванулась вслед за катрийцем.

Один из солдат схватил ее за пояс. Она попыталась вырваться, замолотила кулаками по доспеху, потом зарыдала и упала в обморок.

Толлис с тризатом подбежали к ней, брызнули в лицо водой. Чуть погодя Майя пришла в себя.

– Прошу вас, сайет, успокойтесь. Мои люди и без того встревожены.

– О Леспа, остановите его! Верните! – простонала Майя.

– Простите, сайет, нет никакой возможности, – вздохнул Толлис и прикрикнул на одного из солдат: – Делиор, ты куда? Приказа расходиться не было!

На опушке воцарилась тишина: молчали солдаты, молчали и беглые рабы в лесу. Напряжение стало невыносимым. В призрачном свете заходящей луны жутко звучало кваканье лягушек в трясине у реки; еле слышно шуршали сухие папоротники. Майя застонала. Толлис опустился на колени, посмотрел на нее и сокрушенно покачал головой.

Луна опустилась к самому горизонту. Майя была безутешна. Вокруг перешептывались солдаты.

– Может, позвать его? – спросил Миарн.

– Погоди, – ответил Толлис.

Анда-Нокомис стоял неподалеку, ссутулившись и пристально вглядываясь во тьму, будто журавль на отмели.

– Похоже, ушли, – негромко произнес он.

– С ним? – спросил Толлис.

– Непонятно.

– Я сейчас… – начала Майя, пытаясь встать.

– Сайет, я вас силой удержу, если потребуется.

Майя едва не выхватила нож из-за пояса, но тут в дрожащем сером мареве мелькнули какие-то тени. К солдатам приближались люди.

– Всем тихо! – прошептал Толлис.

Через полминуты стало ясно, что из леса вышли трое.

– Он с ними?

– Да, – пролепетала Майя, облизнув пересохшие губы.

Трое остановились шагах в ста от шеренги солдат.

– Толлис, ты меня слышишь? – крикнул Зан-Керель.

– Да, – ответил капитан и двинулся им навстречу.

– Не подходи! – попросил Зан-Керель. – Я сейчас объясню, что мы делать будем.

– Да он смерти ищет, что ли? – пробормотал кто-то из солдат.

– Это не преступники, – продолжил Зан-Керель. – Это беглые рабы из Белишбы, они хотят вступить в отряд Эллерота. Я пообещал проводить их в саркидский лагерь, к рассвету думаю вернуться. Если задержусь, идите прямиком в Найбрил, я вас догоню.

Толлису это не по душе пришлось.

– И что теперь делать? – взволнованно спросил он тризата. – Нам за катрийца перед самим Эллеротом ответ держать!

– Ну, теперь уж поздно сокрушаться, – ответил Миарн. – Нам его у них не отбить.

– Вот как Эллерот узнает…

– Зан-Керель, можно мне с тобой? – внезапно выкрикнул Байуб-Оталь.

– Нет, не стоит, – сказал Зан-Керель, посовещавшись с беглыми рабами.

– Ну, как хочешь, – невозмутимо заметил Байуб-Оталь. – Возвращайся к завтраку.

– Эти ребята Эллероту понравятся, – заявил на прощанье Зан-Керель и скрылся во мгле.

Хор лягушек снова нарушил безмолвие.

– Ну что, распускать людей? – чуть погодя спросил Миарн.

– А, делай что хочешь! – отмахнулся Толлис. – Уж и не знаю, кто тут командир!

– Как по-вашему, он вернется, капитан?

– Нет, конечно! – убежденно воскликнул Толлис. – Уведут в лес подальше и горло перережут. Эх, катрийцы – они все такие, вечно на рожон лезут сломя голову! Им лишь бы смелостью своей похвастать! Нашел время! Из-за него нам теперь не сносить головы, вот увидите! Эллерот нам не простит. Кто же знал, что этот сумасшедший такое учудит?!

– Так что, будем его ждать?

– Не знаю, – вздохнул Толлис и, уходя, бросил через плечо: – Ладно, утром решим.

Майя метнулась за ним:

– Послушайте…

Толлис с плохо скрытым раздражением уставился на нее:

– Сайет, простите мою бесцеремонность, но мне и без вас забот хватает. Идите спать, утром поговорим.

Час спустя Майя, не находя себе места от беспокойства, совсем потеряла голову. Никакие приличия ее больше не волновали. Мысли кружили в жутком водовороте, кошмарные видения беспрерывно сменяли друг друга, томительные предчувствия сжимали сердце. Ее охватил ужас, будто она падала с неимоверной высоты или пыталась выбраться из горящего дома. Перед глазами мелькали образы, один страшнее другого: вот Зан-Керель отбивается от полчищ неведомых врагов, вот его пытают беглые рабы, вот его бездыханное, изувеченное тело швыряют в реку… Измученная зловещей игрой воображения, Майя в отчаянии осознала, как осознают смертный приговор, что это не сон, не вымысел, а горькая правда; все происходит на самом деле, не в прошлом, не в будущем, а сейчас. Все это невозможно изменить, от этого никуда не скроешься. Бесполезно рыдать и взывать к богам – боги безмолвствовали. Ужас и паника нахлынули с новой силой. Бесстрашная Серрелинда, которая не боялась ни тюрьмы, ни ортельгийцев, оказалась беспомощна перед бездействием.

Когда грядет беда – к примеру, стихийное бедствие или восстание, – то перед лицом опасности люди черпают силы в сплочении, поддерживают друг друга. Одиночество усиливает страдания; личное потрясение стеклянной стеной ограждает страдальца от окружающих, не позволяет им разделить горе, понять всю глубину мучений – так испуганное стадо не обращает внимания на искалеченное животное.

Солдаты занимались привычными делами – разговаривали, несли караул, спали или играли в кости у костра, – но при этом не осознавали безумия, охватившего Майю.

Анда-Нокомис сидел рядом с ней, время от времени касался ее руки или гладил по плечу и по-своему разделял ее мучения, хотя сам переносил страдания в терпеливом молчании.

Солдаты, считая, что Зан-Керель напрасно пожертвовал жизнью, не могли понять, ради чего он пошел на такой безумный риск, – так удивляются путешественнику, который отправляется в неведомые земли, вместо того чтобы спокойно жить в родных краях.

Душевные терзания Майи, будто дальний огонь маяка, должны были помочь Зан-Керелю вернуться, однако и они потихоньку угасли – измученная Майя погрузилась в тревожное забытье.

Видения не отступали; в них не было ни образов, ни размеренного течения времени, лишь смутные угрозы и предзнаменования носились в пустоте, как огромные тучи в темном небе; скорбь поглотила все остальные чувства, преобразила действительность, обволокла пеленой тоски, взгромоздила горы отчаяния, захлестнула водопадом утраты. Майя не ведала ни сна, ни покоя.

Внезапно в колыхании туманного марева возникли призрачные образы: Зан-Керель, ее возлюбленный, стоял у Майиной постели в Мельвда-Райне – усталый, но гордый. Майя решила, что ей снова грезится волшебная ночь их первой встречи. Как ни странно, Анда-Нокомис тоже был рядом, обрадованный и отчего-то смутно огорченный возвращением друга.

«…Не напрасно все это, – услышала Майя голос Зан-Кереля. – Хорошим людям жизнь сохранили…»

– Ах, как я рада, что ты наконец все понял! – вскричала она. – Тогда, в Мельвда-Райне, я только об этом и думала. Зан-Керель, любимый мой…

Майя успокоилась, объятая уверенностью в том, что все будет хорошо. Зан-Керель смотрел на нее, будто не слыша ее слов. Анда-Нокомис потрепал его по плечу.

– Мы боялись, что у нее рассудок помутился, – сказал он. – С тех пор как ты ушел, она в себя не приходит.

Майя попыталась протянуть к ним руку и что-то сказать, но, как во сне, не могла пошевелиться. Зан-Керель с сомнением поглядел на нее, наморщил лоб и задумчиво произнес:

– Вот теперь пусть сама поймет, каково мне было…

Издалека донесся призывный звук рога – король Карнат сзывал войско. Зан-Керель исчез, и Майя поняла, что ей снова придется переплывать Вальдерру. Солдаты обступили ее со всех сторон и куда-то потащили.

Она открыла глаза. Анда-Нокомис встревоженно смотрел на нее. Майя с усилием вспомнила все, что случилось ночью. Неужели ей привиделось?

В небе ярко сияло солнце. Она села, оглядела стены шалаша, вялые плети трепсиса, складывающиеся в слово «Серрелинда», и уставилась на Анда-Нокомиса.

– Наш друг вернулся, – с улыбкой сказал он.

– Вернулся?!

– Он заходил тебя проведать, пока ты спала. Довел беглых рабов до лагеря саркидцев, за девять часов семь лиг проделал, глаз не сомкнул. Хорошо, что все обошлось.

Майя радостно выдохнула, будто огромная волна вынесла ее из безбрежного океана на сушу. Зан-Керель жив! С неимоверным облегчением она опустилась на постель и лежала неподвижно. Счастье захлестнуло ее с головой. Только потом Майя сообразила, что Зан-Керель не слышал ее объяснений, что они так и не помирились, но теперь это не имело значения: она поможет ему добраться до Катрии и ради этого с радостью пожертвует жизнью, докажет чистоту своих намерений.

97

Найбрил

После завтрака к Майе пришел Толлис, узнать, хочет ли она с ним поговорить. Майя от всего сердца поблагодарила его и извинилась за свое поведение ночью. Бедняга Толлис растерялся и начал объяснять, что, мол, он хотел как лучше. О Зан-Кереле никто не упоминал.

Майя, хотя и не знала ничего о солдатской жизни, с восхищением смотрела, как ловко саркидцы сворачивают лагерь. Ни топоров, ни лопат у солдат не было, устроить погребальный костер или вырыть могилу они не могли, поэтому тела убитых рабов предали реке. Один из погибших юношей был похож на Сендиля. Майя обратилась к богам с проникновенной молитвой о душах умерших, плеснула в реку вина, бросила горсть пшеницы и щепотку соли, а потом рассыпала по воде охапку лесных цветов – тимьяна, майорана, бартсии и планеллы, – дабы несчастные обрели покой вместе со Спельтоном.

– А тебе не было страшно? – спросила она Зан-Кереля, решив, что произошедшее дает ей право говорить с ним напрямую, хотя и без прежней теплоты.

– Нет, опасности не было, – сдержанно, но учтиво ответил он.

К ним подошел Толлис, и разговор оборвался.

До Найбрила оставалось лиги три, и к полудню путники туда добрались. Майя невольно представляла себе поселок, похожий на Мирзат – рыбацкую деревушку на берегу озера. Увы, ее ожидало разочарование: Мирзат привольно раскинулся на берегу залива в южной оконечности Серрелинды, а домишки Найбрила теснились на утесе в месте слияния Флеры и Жергена. Гавани не было, и единственной примечательной чертой города стала его неприступность. В незапамятные времена какой-то барон выстроил крепость в малолюдном и неприветливом месте, на скалистом мысе Найбрил, что узким треугольником вдавался в реку. К пристани изредка подходили йельдашейские плоты, груженные шерстью и лесом, которые сплавляли по Флере, где в верховьях, в трех лигах к югу от Икета, купцы держали торговые склады. Впоследствии саркидские правители перекрыли реку дамбой и устроили переправу, но в те времена, о которых идет наш рассказ, в захолустном городке прозябали две тысячи человек – впрочем, вполне довольные тем, что грабителей и погромщиков можно не опасаться. В Найбрил изредка заглядывали коробейники, но путников здесь не привечали.

С крепостных стен сразу заметили приближение отряда Толлиса, и у городских ворот собралась внушительная толпа. Незваных гостей встретил старейшина, выслушал объяснение Толлиса и объявил, что к ночи солдаты должны покинуть Найбрил.

Майе, Зан-Керелю и Анда-Нокомису выделили провожатого, который довел их по крутому западному склону к постоялому двору «Белые розы», служившему также и лабазом, вдобавок здесь торговали рыболовными снастями. Впрочем, таверна не шла ни в какое сравнение с «Тихой гаванью»: Франли, хоть и любила сплетничать, держала заведение в чистоте, а здесь клопов было хоть отбавляй – Майя минут пять посидела на веранде второго этажа, и ее всю искусали.

Путников накормили рыбным супом с черным хлебом, а потом пришел Толлис и недовольно объявил, что отряду пора выступать в обратный путь. Зан-Керель потребовал вина, провозгласил тост за Эллерота и за победу хельдрилов, сердечно поблагодарил Толлиса за помощь и проводил его до ворот, где попрощался с тризатом Миарном и солдатами.

Анда-Нокомис вызвался его сопровождать, но Майя осталась на постоялом дворе – ей было досадно. Она проспала до вечера, умылась теплой речной водой из кадки и вышла на веранду, прихватив с собой табурет – в надежде, что клопы не закусают.

Перед ней расстилалась водная гладь – слияние могучего Жергена и реки Флеры, вьющейся по синеющим вдали лесам и возделанным равнинам на границе между Саркидом и Белишбой. В полях паслись тучные стада, над деревнями поднимался дым очагов: плодородный Саркид, родина героя Депариота. Жерген огибал скалистый утес с правой стороны. Майя вспомнила, как однажды, на пиру в Бекле, Найбрил назвали вишневой косточкой.

Майя задумчиво глядела на бурные воды, бушующие под скалами. Она знала толк в течениях и сейчас легко определила место, где встречались два потока, – там пенились волны, крутя в водоворотах бревна, ветки и прочий мусор. Жители империи наделяли необычные места и предметы магическими свойствами, поэтому Майе представилось, что, как и в чаще Пурна, в реке обитает зловещий дух, который стережет свои владения и не допускает в них смертных.

Летом к найбрилской пристани подходили только плоты, груженные нехитрым товаром, поэтому город служил скорее неприступной крепостью, а не оживленным портом. Бурное течение в верховьях не позволяло безопасного прохода лодкам, хотя у причала покачивалось несколько утлых суденышек, – похоже, с них рыбачили у берега или летом, когда вода спадала, переправлялись через Флеру в Белишбу.

В лучах заходящего солнца тускло алела безбрежная речная гладь, подернутая золотистой рябью. Вдоль берегов чернели полосы ила, рассеченные глубокими трещинами шириной в ладонь. Раскаленный воздух неподвижно повис над водой; широкие листья деревьев поникли, словно восковые; пыльная тропка сбегала с холма к пристани. «Здесь мне ничего не угрожает, – подумала Майя. – Есть еда и кров, все тихо и спокойно. Отчего же мне не по себе? Скорее бы уже в путь отправиться».

Она услышала шорох за спиной и обернулась: в дверях стоял Анда-Нокомис. Майя с улыбкой помахала ему. Он подошел и уселся рядом.

– Солдаты ушли? – спросила она.

– Да.

– Ох, стыдно-то как! Надо было и мне с ними попрощаться, – вздохнула Майя.

– Не кори себя, – заметил Байуб-Оталь. – Зря Толлис их увел, это он от досады. Солдаты хотели в городе заночевать, да старейшина не позволил, так они чуть не взбунтовались.

– Он что, на Зан-Кереля разозлился?

– И это тоже.

– Эх, была б я такая, как прежде, я б его отругала.

– Была бы ты такая, как прежде, ничего бы не случилось.

Она рассмеялась. Байуб-Оталь без улыбки посмотрел на нее.

– Анда-Нокомис, а почему вы никогда не смеетесь? Честное слово, нищего развеселить легче, чем вас!

– А я и есть нищий. Майя, я пришел к тебе денег просить, хоть и не по душе мне это. Хозяин постоялого двора до утра ждать не хочет, требует, чтобы мы сегодня же за постой расплатились. Даже не знаю, что и делать.

– Вам сколько денег надо?

– Триста мельдов.

– Вот, возьмите три тысячи, поделитесь с Зан-Керелем… – Заметив его смущение, Майя поспешно добавила: – Так будет лучше. Берите, берите, не то местные засмеют, как прознают, что вы без трига в кармане.

– А ты сама как же?

– Да мне хватит!

– Правда?

– Хотите, при вас пересчитаю?

Он улыбнулся и покачал головой. Они сидели в молчании, наблюдая, как над рекой догорает закат.

– Ты за вчерашнее не в обиде? – внезапно спросил он.

– Что вы, Анда-Нокомис! – воскликнула она.

Он, явно неудовлетворенный ответом, продолжал смотреть на нее. Майя лихорадочно подыскивала слова, чтобы сгладить неловкость.

– С чего бы мне на вас обижаться? – спросила она.

– Потому что я тебя оскорбил и унизил, – объяснил он. – Я тебя недооценил.

– Ну это же все позади. Я вовсе не обиделась, что вы меня замуж позвали. А ваша любовь для меня очень лестна. Мы теперь друг друга понимаем, правда?

– Что ж, мне даже ответа твоего спрашивать не придется, – вздохнул он. – Если бы ты мне сразу во всем призналась, я не стал бы делать тебе предложение. Но ты свои чувства утаила… Прости, что я раньше не заметил, и только вчера, когда ты решила, что Зан-Керель…

«Ох, да как же он людьми править собирается, когда простых вещей у себя под носом не видит!» – с досадой подумала Майя и спросила:

– Анда-Нокомис, а вы не сообразили, почему я его из тюрьмы в Бекле вызволила?

– Ну, причин для этого было немало: может, ты узнала, что в Дарай-Палтеше мы с ним стали лучшими друзьями, или решила, что его спасение обрадует Сантиль-ке-Эркетлиса, или не захотела оставлять его на расправу Форниде…

«Вот оно в чем дело, – мысленно вздохнула Майя. – Он всегда рассуждает верно, с ним не поспоришь, но холодно и бесчувственно… Глупости все это! Зирек сразу заметил, и Клестида тоже. Даже Мериса и та поняла». Впрочем, Майя ничего говорить не стала.

– По-моему, тебя это очень удручает… – продолжил он.

Внезапно ее осенило.

– Ой, мне ведь не привиделось, правда?

– Что?

– Ну, он же сам сказал, что теперь я сама пойму, каково ему было…

– Когда? – удивился Байуб-Оталь.

Она опустилась на колени, бросилась ему на шею и поцеловала.

– Мой повелитель… мой сородич… мой милый друг! Я вам вот что скажу – вы оказали мне величайшую честь. Я к вам всей душой…

– И это все?

– Простите, но мне больше нечего сказать.

– Но ведь в Субе тебе грозит смерть!

Майя расхохоталась, запрокинув голову, так весело, как когда-то на рыбачьих сетях у озера.

– Да ну вас! Анда-Нокомис, послушайте, мы в двадцати пяти лигах от Катрии и от Субы, неизвестно, когда и как туда доберемся. Вы говорите, что хотите меня успокоить. Так вот, лучше всего нам сейчас обо всем забыть и придумать, как по реке спуститься. Дело ведь непростое, вот что я вам скажу.

Он погрузился в размышления.

– Пожалуй, ты права, – наконец произнес он. – Будь по-твоему. Ты не знаешь, где Зан-Керель?

– Нет. А вы разве не знаете?

– Тогда пойдем его искать. Выпьем, поужинаем, а завтра лодку купим.

98

Неожиданная встреча

На следующее утро Майя проснулась отдохнувшей – клопы в ночи ее не донимали. В воздухе отчетливо пахло дождем. С западного склона мыса Найбрил не было видно восточного горизонта, но где-то далеко, за Тонильдой, за Йельдой и Хальконом уже собирались тучи. Скоро поднимется ветер, пригонит туман, а за ним придут ливни. Все обрадуются, а Майя со спутниками застрянет на проклятой скале посреди Жергена. Вдруг придется здесь весь мелекрил провести?

Впрочем, Майя не стала делиться своими страхами ни с Анда-Нокомисом, ни с Зан-Керелем, которые не подозревали о трудностях жизни в захолустном городке, а считали, что вот сейчас запросто купят лодку и отправятся в путь. Что ж, все может быть. Не стоит их разочаровывать прежде времени.

После завтрака все трое спустились по тропинке, вьющейся между хижин и каменных стен, обсаженных сизой кеффа-колмой – на скалистом склоне больше ничего не росло. У пристани покачивались лодки; в спокойной воде чуть выше по течению забрасывали сети рыбаки. Суденышки по большей части были безмачтовые и беспалубные, непригодные для долгого плавания.

Анда-Нокомис решительно направился к рыбакам, разбиравшим снасти неподалеку, учтиво поздоровался и объявил, что желает купить лодку, чтобы сплавиться вниз по реке. Майя сразу поняла, что из его затеи ничего путного не выйдет: ему надо было непринужденно завести разговор о приближающемся мелекриле, полюбопытствовать, как ловится рыба, обсудить слухи о положении дел в Лапане и не упоминать о лодках до тех пор, пока кто-нибудь из местных не поинтересуется, что привело чужаков в Найбрил.

– А, лодка… – пожал плечами один рыбак и повернулся к приятелю. – У тебя пакля есть? Мне тут щель законопатить…

Анда-Нокомис нетерпеливо вмешался в разговор и потребовал, чтобы ему сказали, где можно купить лодку.

– Лодку, говорите… Ну, трудно сказать. Лодками у нас не торгуют, разве что помрет кто, а родни нет…

– Может, кто-нибудь все-таки согласится нам лодку продать? – настаивал Анда-Нокомис.

– Это вряд ли… Нам без лодки никак нельзя.

– А ниже по реке течение бурное? – спросил Зан-Керель.

Рыбаки дружно помотали головами.

– Мы так далеко не ходим, против течения-то возвращаться трудно. А как река в дожди разольется, так и вообще незачем – утонешь еще, – сказал один из рыбаков.

Другой поцокал языком, третий сплюнул в пыль, и все закивали.

Анда-Нокомис и Зан-Керель несколько часов подряд беседовали с горожанами, которые на расспросы отвечали вежливо, но уклончиво и хмуро. Как водится в глухих уголках, к настойчивым чужакам относились подозрительно. Майя, выросшая в глуши, хорошо понимала, в чем причина такого поведения, но выразить ее словами не могла. Обитатели городка, как и их предки, прожили здесь всю жизнь, и все непривычное вызывало у них отторжение. Вдобавок они, опасаясь подвоха, не собирались предлагать помощь знатному господину, которому зачем-то понадобилась лодка, – мало ли что он учудит. После нескольких часов бесполезных разговоров Анда-Нокомис с трудом сохранял самообладание. Ближе к полудню Майя поняла, что их уже ославили на весь город.

Зан-Керель решил расспросить подростков, которые коротали время за нехитрой игрой с разноцветными камешками в тенечке под стенами постоялого двора. Они поговорили о пустяках, обменялись шутками, а потом катриец осведомился, можно ли сплавиться по реке на торговом плоту из Йельды.

– Конечно, – ответил один из мальчишек. – Торговцы часто на плотах сплавляются, только по Флере. В верховьях Жергена течение слишком сильное, а в Лапан и в Тонильду товары посуху возят.

– Только теперь плотов больше не будет, пока дожди не кончатся, – заметил второй. – В мелекрил по рекам пути нет, разломают плот, что твою скорлупку, а уж около мыса вода так и бурлит.

Майя сгорала от смущения, прекрасно понимая, что происходит, – их принимали за глупцов и посмеивались над ними. Еще недавно она с сестрами хихикала бы над знатным господином, что расхаживал по улицам Мирзата, как журавль по болоту. В городе попросту не было лодок на продажу – их строили для своих нужд, как вещь, без которой в хозяйстве не обойтись. Покупка лодки была делом важным, требовала неторопливых переговоров за кувшином вина и долгого, обстоятельного торга. Зан-Керель мог бы этому научиться, но Анда-Нокомис совершенно не подходил для этой роли.

Майя решила, забыв о приличиях, зайти в ближайшую таверну – давно пора промочить горло. Она незаметно отстала от своих спутников и, свернув за угол, подошла к заведению под названием «Пинок». На вывеске с одной стороны красовался бодливый козел, толкающий посетителя в дверь, а с другой – как и следовало ожидать, Шаккарн и Леспа, впрочем, в пристойных позах. Таверна содержалась в образцовом порядке: дверь и ставни, распахнутые настежь, были недавно выкрашены, на подоконниках стояли горшки с цветами, пахло чистым песком и свежим хлебом, посетителей было немного, а изнутри не доносилось ни пьяных выкриков, ни шума драки. Майя облегченно вздохнула и вошла внутрь, ожидая встретить удивленные взгляды.

Глаза не сразу привыкли к полумраку, но Майя успела заметить, что, как ни странно, ее появление в таверне никого не удивило, хотя в Бекланской империи женщины в одиночку по таким заведениям не ходили, а если и заглядывали, то их обычно провожали в отдельное помещение. Напротив, в «Пинке» ее встретили чуть ли не с распростертыми объятиями: двое почтенных мужчин за столиком у окна приветливо кивнули и улыбнулись, а хозяин, коренастый колченогий здоровяк в чистом холщовом фартуке, отставил в сторону кувшин и, пригладив пятерней встрепанные волосы, вежливо осведомился, чего желает госпожа.

Майя подумала, что Найбрил – не такое уж и скучное место, если обслуживают здесь не хуже, чем в нижнем городе. Жаль, конечно, что Майю со спутниками поселили в «Белых розах», но ничего не поделаешь. Она заказала орехов серрардо и кувшин йельдашейского вина – сейчас выпьет кружечку и позовет своих спутников пропустить глоточек.

– Вам большой кувшин, сайет? – уточнил хозяин. – Друзей дожидаетесь?

– Да, – улыбнулась Майя. – А как вы догадались?

– Я проницательный, – осклабился он и гаденько хихикнул. – Все будет исполнено, сайет, в лучшем виде.

Орехи оказались свежими, йельдашейское вино – достойным. Майя сделала несколько глотков и, чувствуя себя намного лучше, с интересом оглядела таверну. У окна в дальнем конце зала сидела девушка – хорошенькая, румяная, со светлыми волосами, одетая со вкусом, но несколько вызывающе, – и удивленно смотрела на Майю.

Майя сразу признала в ней шерну. Похоже, «Пинок» был не домом утех, а заведением, куда шерны приходили отдыхать – разумеется, за определенную плату. Майя слыхала о подобных местах, но бывать в них ей не доводилось. Первым делом надо было заверить новую знакомую, что Майя не собирается уводить у нее поклонников.

Она плеснула в кружку вина и направилась к шерне.

– Ой, а она меня не предупредила! – воскликнула красотка.

– Кто? – удивилась Майя.

– Альминида, – ответила девушка. – Ну да ладно, потом разберемся. Садись со мной. Ширгой! – окликнула она хозяина. – Перенеси кувшин вон с того стола… А тебя как зовут? – обратилась она к Майе.

– Майя.

– Ну конечно, после Вальдерры кругом одни Майи, – усмехнулась шерна. – Взаправду тебя как звать?

– Майя, – рассмеялась та.

Хозяин принес вино и орехи с Майиного стола, наполнил кружки вином. Майя удовлетворенно вздохнула: совсем как в добрые старые времена, того и гляди Отависа с Неннонирой подойдут.

– Наверное, Альминида просто забыла, – продолжила шерна. – Или вы только сегодня встретились?

– По правде говоря, я не работаю, – сказала Майя. – И с Альминидой не знакома. Я только вчера в Найбрил пришла, вот и решила зайти.

– А чего же ты в одиночку по тавернам расхаживаешь?

– Говорю же, я тут недавно. У меня сегодня тяжелый день выдался, подкрепиться не помешает.

– Кувшином вина?

– Да я тут с двумя спутниками, они пока делами занимаются, сейчас подойдут. А тебя как зовут?

– Меска.

Девушки понимающе переглянулись – слово «меска» означало «сумерки» и было излюбленным прозвищем шерн.

– Ты давно у Альминиды?

– У нее все недавно, – усмехнулась Меска. – Она в Найбриле месяцев восемь как объявилась, уж не знаю, откуда пришла. Дом утех устроила, до сих пор девушек набирает. Я у нее с самого начала. Я замужем была, но Линдулель, мой муж, пару лет назад утонул, так что с Альминидой мы быстро договорились.

– Все лучше, чем за скотиной ходить, – согласно кивнула Майя.

– А, так ты шерна, что ли?

– Ну, была одно время, только это все в прошлом. Слушай, как тебе у Альминиды живется?

Меска пристально поглядела на свою новую знакомую и объяснила:

– Альминида – женщина зажиточная, прослышала, что на краю города особняк продается – хозяин помер, наследники в Икете, дом в Найбриле им ни к чему. В общем, купила она особняк и обустроила на совесть, денег не жалела. Нас пока только шестеро, но Альминида хваткая, дело хорошо знает, – похоже, ей не впервой в доме утех заправлять, да и в том, как у посетителей деньги выманивать, ей равных нет. И долю нам отдает как положено – я б сама столько в жизни не заработала. А еще у нее вкус превосходный! Сама знаешь, в хорошо обставленном доме и работать приятно.

Майя согласно кивнула и спросила:

– И что, много у вас посетителей? Городок-то небольшой.

– Хватает, – ответила Меска. – Летом плотогоны по Флере сплавляются, а особняк Альминиды у самого берега, вот она их и привечает. Они ж никого в городе не знают, деньги у них водятся, а где их тратить? У нас и оставляют – ужин, ночь с девушкой и завтрак, обслуживание на высшем уровне. Местные тоже захаживают. Говорю же, Альминида знает толк в утехах: сад у реки, лодки…

– Лодки?

– Многим нравится на свежем воздухе развлекаться, – рассмеялась Меска. – Особенно теперь. Знаешь же, говорят, верховного советника в лодке зарезали, когда его невольница ублажала…

– Да-да, – торопливо заметила Майя. – А чего ты в «Пинке» делаешь, если у Альминиды работаешь?

– А я тут посетителей привлекаю, – улыбнулась шерна. – Как сыр в мышеловке. Не глашатая же нанимать, вот мы и разгуливаем по городу, особенно сейчас, когда мелекрил на носу. Плотогонов долго не будет, одна надежда на местных.

Тут к девушкам подошли посетители, что сидели за столом по соседству, – точнее, сначала к ним подбежал хозяин и, торопливо запихивая в карман десять мельдов, угодливо поинтересовался, не желают ли девушки познакомиться с уважаемыми людьми.

Майя готова была извиниться и уйти, но рассказ об особняке Альминиды возбудил в ней любопытство. Она улыбнулась мужчинам, налила им вина и завела с ними неторопливую беседу.

Чуть погодя один из новых знакомцев напрямую осведомился, сколько Майя берет за свои услуги, – повторялось знакомое происшествие в хесикском «Луке и колчане», только теперь рядом не было ни Оккулы, ни Зуно.

Впрочем, и сама Майя давно уже не была наивной и робкой тонильданской простушкой. Серрелинда прекрасно умела с честью выходить из подобных ситуаций, но тут в разговор вмешалась Меска. Желая помочь молоденькой товарке, она повторила свою шутку про сыр и мышеловку и объяснила, что в «Пинке» подобного рода занятия не приветствуются, зато неподалеку, у реки, есть прекрасное заведение Альминиды, где за подобающую мзду их ублажат с превеликим удовольствием. Мужчина тут же спросил, будет ли там Майя.

Майе не хотелось обижать приветливую шерну, поэтому она вежливо ответила, что, к сожалению, на сегодня у нее уже назначено свидание, но у Альминиды им очень понравится. Мужчины, сообразив, что немедленного удовлетворения не предвидится, откланялись и вышли из таверны.

– Спасибо тебе! – воскликнула Меска и послала Майе воздушный поцелуй. – Ловко ты с ними разобралась! А теперь рассказывай, как тебя в Найбрил занесло, да еще и с двумя поклонниками. Везет же некоторым!

– Это еще как сказать, – вздохнула Майя. – Кстати, они мне не поклонники, а просто знакомые. Сама знаешь, в Лапане война, вот мы оттуда и сбежали. Ох и натерпелись же страху! Убийства, грабежи – я всякое повидала. В общем, еле ноги унесли.

– Твои приятели струсили, что ли? Воевать не пошли?

Майя пожала плечами.

– Тебе деньги нужны? – не унималась Меска.

– А кому не нужны? – грустно улыбнулась Майя.

– Не хочешь у Альминиды поработать? За мелекрил приличную сумму накопишь.

– Что ж, разумное предложение. А как к Альминиде пройти? Может, я после обеда туда загляну.

– Погоди, я тебе расскажу, что она спрашивать будет…

– Ох, Меска, меня наверняка уже хватились. Приятелям моим об этом знать пока незачем. – Майя торопливо поцеловала шерну в щеку. – В кувшине вино еще осталось. Слушай, а Ширгою надо что-то заплатить? Хотя он, наверное, не знает, что…

– Не волнуйся, я все улажу, – ответила Меска.

Выйдя из таверны, Майя столкнулась с Анда-Нокомисом.

– Мы тебя повсюду ищем! – воскликнул он. – Не знали, что и думать.

– Я в таверну забрела…

– Одна? В этом заведении…

– Да тут безопаснее, чем в верхнем городе! Между прочим, уже обедать пора. Давайте на постоялый двор вернемся, а потом опять счастья попытаем.

Майя, сославшись на усталость, ушла к себе в опочивальню, а Зан-Керель с Анда-Нокомисом снова отправились в город. Майя растянулась на кровати и обвела взглядом душную убогую комнатенку. «Где бы спрятать деньги?» – озабоченно раздумывала она. Оставлять такую сумму без присмотра было глупо. В лагерь ортельгийцев Майя отправилась с полными карманами денег (там ей грозила только смерть, все остальное в счет не шло), но в захолустный дом утех брать с собой ценности побоялась, – не ровен час, ограбят.

Что бы сделала Оккула? Внезапно Майю осенило. Она надорвала обшивку тюфяка и сунула в солому все свое добро, оставив только тысячу мельдов, из которых триста отправились в карман куртки. Майя увязала остаток в полотенце и спустилась к хозяину, мирно дремавшему на скамье у входа.

– Простите, мне нужна ваша помощь, – с милой улыбкой обратилась к нему Майя, хорошо зная, что учтивой красавице отказать невозможно.

Хозяин потер заспанные глаза:

– С удовольствием, сайет.

– Меня попросили доставить письмо госпоже Альминиде. Вы не знаете, как ее отыскать?

– Конечно знаю, – ответил хозяин. – Очень приятная женщина, здесь неподалеку живет. Если желаете, я к ней посыльного отправлю.

– Нет, спасибо, мне с ней лично поговорить нужно. Я буду очень вам признательна, если посыльный мне дорогу покажет.

– Да-да, сейчас я его позову, сайет.

– Ой, у меня к вам еще одна просьба. Понимаете, у меня с собой крупная сумма денег, мне не хотелось бы их без присмотра оставлять. Может быть, вы приглядите за ними?

– Разумеется. А вам расписка нужна? У нас тут грамотеев нет.

– Ничего страшного, я вам верю на слово, – улыбнулась Майя. – Это все мое состояние.

– Да? Много денег? – живо поинтересовался хозяин.

– Семьсот мельдов, – призналась она, испуганно округлив глаза.

– Ого! Не беспокойтесь, сайет, я пригляжу.

Майя развязала узелок, пересчитала деньги, отдала их хозяину и вместе с мальчиком-посыльным вышла на улицу, справедливо полагая, что теперь ее комнату обыскивать не станут.

Паренек говорил на местном наречии, которое Майя разбирала с трудом. Он несказанно обрадовался пяти мельдам, полученным от Майи, – наверняка за неделю столько не зарабатывал. С вершины утеса вдалеке, на востоке, уже виднелась полоса тяжелых туч. Слева, за городскими стенами, вилась река. Справа, на берегу Флеры, раскинулись особняки зажиточных обитателей города – каменные здания, хоть и не такие роскошные, как в столице, но добротные и ухоженные. На задворках одного особняка сад сбегал к реке, напомнив Майе ее домик в верхнем городе. «Интересно, кто в нем сейчас живет…» – подумала она, сморгнув слезы, и спросила:

– Это заведение Альминиды?

– Нет, сайет, дальше, за городской стеной.

Они направились к древним стенам. Неведомые строители уложили собранные в окрестностях камни и булыжники на скалистые выступы утеса, возведя ограждение в пять локтей шириной. Ступеней, ведущих на стену, не было. Майин провожатый метнулся в сарайчик неподалеку, приволок оттуда стремянку, прислонил к стене и проворно взобрался наверх. Майя последовала за ним, а потом он переставил лестницу на другую сторону и спустился за стену.

Вдоль городской стены вилась тропка – от ворот до самого берега Флеры. Мальчишка уложил лестницу на обочину и повел Майю к реке.

В траве стрекотали кузнечики; в тенечке отдыхало стадо волов под присмотром малышки в лохмотьях. Девочка стала просить милостыню и, получив четверть мельда, убежала, даже не поблагодарив Майю.

– Вон там! – махнул рукой провожатый.

Шагах в двухстах ниже по склону красовался белый особняк, сверкая в ярких солнечных лучах. На плоской крыше стояли глиняные кадки с лаврами, магнолиями и азалиями; стены покрывала гладкая штукатурка, светло-серые решетчатые ставни на окнах манили усталого путника, обещая прохладу и уют. К городской стене примыкала невысокая каменная ограда, за которой начинался ухоженный сад с купами деревьев, яркими клумбами и цветущими кустами. Подстриженная лужайка выходила к реке, где виднелась пристань с лодочным домиком.

С утеса, добела раскаленного беспощадным солнцем, сад выглядел тенистым зеленым островком. Два садовника тащили на коромыслах тяжелые ведра, – должно быть, летом сад поливали беспрестанно, иначе такой красоты не добьешься, на жаре все высохнет. Майя залюбовалась пышной зеленью и с наслаждением вдохнула нежный аромат лилий.

– Мы пришли, сайет, – сказал провожатый.

Она рассеянно кивнула, разглядывая цветущий сад. Меска ничуть не преувеличивала, расхваливая способности Альминиды, – похоже, владелице особняка на самом деле хватало и денег, и вкуса. Даже Оккула восхитилась бы этим великолепием.

Майя отпустила провожатого и пошла вдоль садовой ограды, пытаясь отыскать калитку, но идти пришлось до самого берега, где ограда обрывалась в нескольких шагах от воды. Майя свернула на лужайку и направилась к одному из водоносов – седобородому старику в широкой соломенной шляпе.

– Мне нужно повидаться с сайет Альминидой, – объяснила Майя. – Ничего, если я прямо в дом войду?

Старик подслеповато прищурился, поглядел на юную красавицу и вздохнул:

– Ничего…

Майя дала ему пять мельдов. Старик ахнул, приложил ладонь ко лбу и почтительно склонился перед щедрой гостьей, призывая на нее благословение богов. Майя пошла по тропинке, вьющейся между раскидистых деревьев и цветущих кустов, над которыми порхали сверкающие насекомые и яркие бабочки. Широкие двойные двери в сад, решетчатые, как ставни, и сделанные из легкой и прочной древесины сестуаги, были замкнуты на бронзовую цепь. Майя хотела постучать, но тут заметила на круглом столике у двери медный колокольчик в форме четырех обнаженных девушек, сомкнувших поднятые руки на рукояти – набухшем зарде, вырезанном из темного дерева. «Неннонире понравилось бы!» – подумала Майя и позвонила. Колокольчик не звенел, а глухо постукивал, будто овечий бубенец. Она с любопытством поглядела в чашечку – язычок изображал любовников, сплетенных в тесном объятии, – и поставила колокольчик на стол. Тут цепь отомкнули, двери распахнулись, и на пороге возник исполин не меньше короля Карната. «А, вышибала, – решила Майя. – В доме утех без такого не обойтись».

Она с трудом удержалась от почтительного поклона и с холодным достоинством заявила мускулистому великану:

– Я пришла к сайет Альминиде.

– Вам назначено? – спросил он.

Дильгайский выговор напомнил Майе Лаллока.

– Меска должна была ее предупредить, – объяснила она.

– Входите.

Майя вошла в просторную прохладную гостиную, уставленную ложами с яркими покрывалами и горами подушек. Посредине, у бассейна с фонтаном, стоял длинный стол с резными скамьями. Ставни были закрыты, но через окно в дальнем конце комнаты лился яркий свет, озаряя ступеньки, ведущие в коридор с колоннами.

– Подождите, я ее позову, – пророкотал исполин.

Майя расхаживала по комнате, разглядывая новехонькую мебель, убранство и картины на стенах – в основном скабрезного содержания, но одна изображала пару лебедей, летящих над озером.

На изящном лакированном столике у стены красовались безделушки – серебряные свечные щипцы в форме дракона, саркидские снопы из драгоценного зильтата, замысловатая бонбоньерка из золотой филиграни, – среди которых Майя заметила небольшую статуэтку зеленого камня: козла, покрывающего козу. Точно такая же статуэтка, привезенная из дальних земель за Йельдашеем, стояла в обеденном зале Сенчо. Второй такой быть не могло. Майя подошла поближе и наклонилась над столиком, но тут вернулся исполинский вышибала и жестом попросил ее подойти к раскрытому окну.

У окна темнела женская фигура. Женщина стояла спиной к Майе и смотрела в сад. Должно быть, она неслышно вошла в гостиную из коридора. Майя подошла к ней, поднялась по ступенькам и почтительно приложила ладонь ко лбу.

– Сайет Альминида, спасибо, что согласились меня…

– Здравствуй, Майя, – произнесла женщина и обернулась.

Майя ошеломленно посмотрела на нее и с испуганным криком отпрянула, схватившись за колонну:

– Теревинфия!

99

Кабальная сделка

Непроизвольно Майю обуял безудержный страх – у Сенчо все невольницы боялись Теревинфии, потому что она с неимоверным коварством и хитроумием всегда отстаивала свои интересы; участь Мерисы служила тому примером. Даже Оккула, вынашивая отчаянные планы отмщения, относилась к ней с опаской. Теревинфия не обладала ни душевной теплотой, ни сердечностью; в отличие, к примеру, от Сессендрисы, ее окружал зловещий ореол властности и подозрительности, вдобавок двигалась она бесшумно и никогда не выдавала того, что ей известно. С Майей она не виделась с того самого вечера, как невольницы ушли с Сенчо на пиршество у озера Крюк. От страха Майя совсем забыла, что с тех пор произошло много самых разнообразных и невероятных событий, но больше всего в Теревинфии пугала ее способность появляться в самых неожиданных местах и в самую неподходящую минуту – вот как сейчас.

Майя, опираясь о колонну, перевела дух. Теревинфия с величественной улыбкой приблизилась, обняла Майю и повела ее в занавешенный проем чуть дальше по коридору – именно через него, очевидно, она и вошла.

– Пойдем ко мне в покои, – произнесла Теревинфия. – Надеюсь, наша встреча тебя обрадовала так же, как меня, – когда Меска мне рассказала, что случилось, я так сразу и подумала, что это ты.

Майя сгорала от желания броситься наутек, однако покорно последовала за Теревинфией, зная, что сопротивляться бесполезно. «Никаких причин для страха нет, – уговаривала она себя, – наоборот, радоваться надо, что знакомую встретила». Вдобавок Теревинфия прикарманила немало денег, заработанных Майей, а сама Майя всегда вела себя послушно. И все же страх не отпускал: с Теревинфией вечно приходилось держаться настороже. «Она больше надо мной не властна! – с отчаянием думала Майя. – Не властна, и все тут. Никакая она не сайет!» Однако все доводы были бессильны: перед Майей был не друг, а враг.

– Ах, вот уж не ожидала вас здесь встретить! – с напускной небрежностью заметила она. – Вы прекрасно устроились! А почему в Найбриле, в такой глуши?

– Ты же понимаешь, что мне это на руку, – ответила Теревинфия и, открыв дверь слева, пригласила Майю войти.

В небольших прохладных покоях на полу, выложенном бледно-зеленой плиткой, стояли два ложа, стол и скамьи. Окно, закрытое решетчатыми ставнями, выходило на запад, и по полу скользили пятна солнечного света.

– Присаживайся, – сказала Теревинфия. – Ты, наверное, устала на жаре. Выпей вина, отдохни.

Майя, которой было не до отдыха, осталась стоять посредине комнаты. Теревинфия вышла кликнуть прислугу (ей ответил девичий голосок), а потом вернулась и, пожав плечами, опустилась на ложе.

– Ах, Майя, какая же ты красавица! Слава и почет пошли тебе на пользу, ты живешь в достатке… Точнее, жила. Как тебя в Найбрил занесло? – Теревинфия, обернув к Майе широкое смуглое лицо, откинулась на ложе и лениво взглянула на гостью из-под опущенных век.

– Я из Беклы сбежала, потому что Форнида хотела меня убить, – ответила Майя, догадываясь, что ничего скрывать не стоит.

Теревинфия равнодушно кивнула, словно Майя сказала, что уехала в деревню поправить здоровье.

– Так ты здесь одна?

– Нет, со мной Байуб-Оталь и катриец из свиты короля Карната.

– Катриец? – Теревинфия удивленно изогнула бровь. – И Байуб-Оталь? Я думала, его под Раллуром убили.

– Нет, их взяли в плен, но нам удалось бежать.

В дверь постучали. Хрупкая одиннадцатилетняя девчушка, одетая не по возрасту крикливо, внесла в гостиную кувшин вина, чаши, преоны и орехи серрардо, поставила поднос на стол и поспешно удалилась. Она чем-то напомнила Майе сводную сестренку, Келси.

– А не мала она здесь прислуживать? – спросила Майя.

– Ничего, подрастет, – ответила Теревинфия. – Способная девочка, науку быстро усваивает.

Она наполнила чаши, и Майя внезапно испугалась, что вино отравлено. Глупости, конечно, – зачем Теревинфии ее убивать? Впрочем, мало ли зачем: Форниде угодить, из зависти, из жадности…

– Байуб-Оталь знает, где я, – торопливо сказала Майя.

– Разумеется, – ответила Теревинфия и пригубила вино.

Майя тоже сделала глоток и посмотрела в чашу: вино как вино, ничего особенного. Дрожащей рукой она взяла с подноса преон, надкусила.

– А как Оккула поживает? – неожиданно осведомилась Теревинфия.

– Оккула? Прекрасно… Ну, то есть у нее все было хорошо.

Теревинфия молча смотрела на нее, ясно давая понять, что ждет дальнейших объяснений.

– После убийства верховного советника ее схватили и в храм увели…

– Вас обеих схватили, – напомнила Теревинфия.

– Но благая владычица ее к себе забрала, – добавила Майя.

– Правда? А почему же Форнида тебя убить хочет?

– Чтобы меня благой владычицей не избрали, вот почему. Только я все равно не собиралась…

– Ну конечно, тебе не до того было. Вы с Оккулой хельдрилам помогали, убийство верховного советника подстроили, – заметила Теревинфия, злобно сверкнув глазами.

Серрелинда бесстрашно взглянула ей в лицо.

– Я тут ни при чем, – сказала Майя. – Я вообще ничего не знала.

– Так я тебе и поверила!

– Хотите верьте, хотите нет. Я вам честно признаюсь – мне не жаль, что его убили, но моей вины в его смерти нет.

– Значит, это дело рук Оккулы?

– Понятия не имею.

– Не может быть! Вы же с ней были не разлей вода. Неужели она тебе даже словом не обмолвилась?

– Так не о чем ей было говорить, она тоже ничего не знала. Если б знала, сказала бы, сами понимаете.

– Я понимаю только одно: меня саму в причастности к убийству заподозрили. Мне Сенчо убивать было и вовсе ни к чему, я у него как сыр в масле каталась. Так что не стала дожидаться, пока меня схватят и пытать начнут, собрала вещички, да и сбежала.

– Только из-за этого?

– А из-за чего же еще? Благо Эльвер-ка-Виррион, за то, что я разрешила Мильвасену забрать, щедро мне заплатил и помог из города выбраться. Вот потому я и торчу в этом захолустье под чужим именем, вместо того чтобы роскошно жить в Хёрл-Белишбе или в Икете. Ничего, мерзавцам, которые Сенчо убили, я еще отплачу.

Майя сдержала невольную дрожь и молча посмотрела на Теревинфию.

– А теперь и ты вот прознала, где я, проговоришься кому-нибудь. Меня это не устраивает.

Неужели в вино что-то подмешали? В глазах потемнело, голова кружилась, комната превратилась в крохотную душную клетку, над которой зловещим призраком навис лесной великан, злой дух Пурна. Майя утерла вспотевший лоб. Во что бы то ни стало надо сохранять спокойствие!

– А Мильвасена померла, – вздохнула она.

– Как?

Майя, глотая слезы, рассказала о смерти подруги.

– Я этого не знала, – сказала Теревинфия. – Про Дераккона слыхала, и про сражение тоже – плотогоны новости привозят. И что теперь, благая владычица Беклу захватила?

– Это мне неведомо, – призналась Майя. – Мы из города ушли, когда там палтешцы с лапанцами бились.

– И что же тебе от меня нужно? – задумчиво спросила Теревинфия. – Меска говорит, ты работу ищешь. Деньги нужны?

– Нет, я не денег просить пришла, – ответила Майя.

– Да, сомневаюсь я… – Теревинфия встала и медленно подошла к окну, явно задумав каким-то образом заманить гостью в ловушку. – Сомневаюсь я… – Она снова направилась к ложу. – Так вот, сомневаюсь я, что тебя стоит в живых оставлять.

– Это почему, сайет? – воскликнула Майя. – Я вам зла не желаю.

– Может, и так. Но тебе известно, где я скрываюсь. Если ты Леопардам скажешь, тебя наградят.

«Ох, видно, придется ее умолять… – с тоской подумала Майя. – Доказывать, что смерть моя ей ни к чему».

– Я же не собираюсь в Беклу возвращаться!

– Это ты сейчас так говоришь. Неизвестно, что потом будет. Вдобавок слухи быстро по империи разлетаются.

– Но ведь Эркетлис Кембри победит и Беклу захватит…

– Ну и что? Можно подумать, Эркетлис меня пожалеет!

– Если вы меня убьете, вам не поздоровится. Байуб-Оталь и Зан-Керель знают, куда я пошла, и хозяин постоялого двора тоже. Вдобавок саркидский владыка Эллерот мне благоволит, нас сюда его отряд вчера проводил.

– Ах, Майя, мало ли что с тобой может приключиться?! Несчастный случай… Оскользнулась, в реку упала и голову о камни разбила. Или на лестнице ступенька подломилась, ты шею и свернула. Свидетели подтвердят, – улыбнулась Теревинфия. – Вот потому вино и не отравлено. А ты боялась, дурочка.

Майя смутно ощутила, что где-то в словах Теревинфии есть лазейка. Теревинфия выжидала, надеясь услышать что-то важное. Все ее угрозы были частью коварной игры. Теперь все зависело от самой Майи: надо убедить Теревинфию, что убийство ей ни к чему.

– Сайет, – почтительно начала она, – вы ошибаетесь в одном: я к вам пришла не за деньгами.

– Да неужели? – озадаченно спросила Теревинфия.

– Честное слово. Мы хотим добраться в Катрию по реке, хотели в Найбриле лодку купить, только, оказывается, это не так просто.

– Ну и что?

– Меска сказала, что у вас лодки есть, вот я и подумала, может, вы нам одну продадите.

Теревинфия удивленно наморщила лоб, сообразив, что речь идет о деньгах: своей выгоды она никогда не упускала.

– Денег у нас немного, но на лодку должно хватить, – поспешно добавила Майя.

– И с чего ты взяла, что я продам вам лодку?

– Так дожди же вот-вот начнутся, сайет, – вздохнула Майя. – Вряд ли вашим гостям захочется под дождем в лодках бастаться. Вырученные деньги вы с пользой употребите, а весной в Йельде новую лодку купите. Я же ради вашего блага предлагаю…

– Смышленая ты, Майя, – вздохнула Теревинфия. – Я всегда знала, что мы с тобой поладим. Значит, вы в Катрию собрались?

– Да.

– Там и обоснуетесь?

– По-любому я в Беклу не вернусь, а про вас мне рассказывать некому, да и незачем.

– Что ж… – Теревинфия встала. – Пойдем, лодки посмотрим.

В лодочном домике пахло свежей зеленью и рекой, под дощатым полом плескалась вода, по стенам и потолку колыхались яркие полосы света. Лодок оказалось пять: две гребных, прямоугольная длинная плоскодонка, похожая на субанский кайлет, и две парусные одномачтовые шлюпки – мачты убраны, паруса свернуты. На шлюпке побольше, локтей двадцать длиной, посредине установили крохотную каморку с расстеленной на полу периной; на палубе лежали две пары весел и черпаки; в общем, все было на месте – уключины, руль, якоря на носу и на корме. Майя сразу решила, что эта лодка для них в самый раз, но постаралась не выказать радости.

– Для низовьев Жергена вот эта лучше всего, – подтвердила Теревинфия. – Иначе утонете. Ну или дождями смоет.

Майя заглянула под палубу – воды почти не было; видно, днище просмолено и проконопачено на совесть. Лодка держалась на плаву ровно, без крена. Понять бы еще, как она слушается руля…

– Здесь течение спокойное, – добавила Теревинфия, – хочешь, спустим ее на воду, проверишь. Мой дильгаец тебе поможет. Не волнуйся, лодка в полном порядке. Я тебе ее уступлю. За шестнадцать тысяч мельдов.

– Да ей восемь тысяч – красная цена! – негодующе воскликнула Майя. – И потом, где ж мне шестнадцать тысяч взять?!

– Ну, это меня не касается, – улыбнулась Теревинфия. – Торговаться я с тобой не собираюсь. Вот-вот дожди начнутся, так что придется вам в Найбриле мелекрил переждать.

– Сайет, нет у меня таких денег! – взмолилась Майя.

Теревинфия спустилась с пристани, позвала садовника и велела ему запереть лодочный домик. Старик продел в дверные скобы тяжелую цепь и навесил на нее гельтский замок.

– Ладно, – вздохнула Майя. – Пожалуй, я лодку проверю.

100

Туман и дождь

Все вокруг обволокло туманом: и бескрайнюю чащу дремучего Пурна, и опустевший лагерь Эллерота, и реки, и скалистые берега, и бурлящие пороги, и заросли камыша, и тихие заводи, где часами кружили в медленном водовороте ветви и листья. Над Найбрилом застыло белесое марево, превращая слияние рек в безликую серую пустыню. Даже утки спрятались, боясь промочить перья.

Найбрил тонул в тумане; безмолвная, мутная пелена накрыла утес, стены и крыши домов, сползла по узким крутым улочкам, проникла в каждый закоулок, плотно заткнула все щели. Редкие прохожие спешили укрыться в таверне, чтобы отдохнуть и неторопливо обсудить с приятелями начало мелекрила.

Клочья тумана пробирались в неотапливаемые помещения, дрожащим ореолом окружали пламя светильников, зависали в теплом, неподвижном воздухе так, что от сырости дышалось с трудом.

Наконец туман сменился дождем; влага медленно опускалась на крыши и карнизы, обволакивала кроны деревьев, тонкой пленкой блестела на камнях; мельчайшие капли водяной пыли омочили лбы, уши и руки прохожих, а потом заморосило всерьез, и восточный ветер понес клубы тумана к Белишбе, в Катрию и Терекенальт.

С наступлением темноты дождь застучал по крыше в Майиной комнатке на верхнем этаже «Белых роз». Майя, Зан-Керель и Анда-Нокомис готовились отправиться в путь: они поужинали, расплатились за постой и купили у хозяина еды в дорогу – хлеб, сыр и сушеные фрукты, которых должно было хватить на два дня.

– С голоду не умрем? – спросила Майя, когда Анда-Нокомис принес провизию и разложил по котомкам, оставленным Толлисом по просьбе Зан-Кереля.

– Не знаю, – ответил Анда-Нокомис. – Кстати, вот семьсот мельдов, за которыми хозяин приглядывал. Я пересчитал. Так вот, хозяин сказал, что по Жергену до южной границы Катрии лиг двадцать пять. Летом на плотах туда за три дня добираются, с ночевками. Он пытался меня отговорить, мол, с началом мелекрила сплавляться опасно. Предупредил, что нам нужно за полтора дня управиться, пока река не поднялась, иначе лодке не пройти. – Он прислушался к легкому шороху дождя за окнами. – На востоке уже полдня льет, вода в обеих реках прибывает.

– Майя, тебе лучше в Найбриле дожди переждать, – сказал Зан-Керель.

– Ну, если вы до Катрии хотите добраться, вам без меня не обойтись, – с улыбкой напомнила она.

Он невольно улыбнулся ей в ответ и хотел что-то возразить, но она не стала слушать.

– Анда-Нокомис, нам пора. Хозяин прав: чем раньше в путь отправимся, тем лучше. Иначе не успеть.

– Ты хочешь в ночь на лодке выйти?

– Как дождь заладит, туман рассеется. Луна яркая, видно хорошо, даже если пасмурно. Главное – середины реки держаться, к берегу не подходить, к утру далеко отплывем.

– А если в темноте на отмель наскочим или на подводные скалы напоремся?

– Все может быть, – пожала плечами Майя. – Только хозяин все одно прав – времени терять нельзя.

Байуб-Оталь застыл посреди комнаты, погрузившись в размышления. Майя расхохоталась, подскочила к нему и взяла его за руку:

– Вы побаиваетесь, Анда-Нокомис? Мне тоже страшно. Ну пойдемте уже, некогда ждать!

Он взглянул на Зан-Кереля. Катриец пожал плечами и поднял свою котомку.

В переполненной таверне было шумно, отовсюду раздавался смех и радостные восклицания. Посетители вразнобой затянули какие-то песни, стараясь перекричать друг друга. Майя со спутниками протиснулись сквозь толпу к выходу, Анда-Нокомис взялся за дверную ручку, и тут бородач с поломанным носом ухватил Майю за плечо.

– Эй, красотка, ты куда?! Там дождь идет, промокнешь! Оставайся, выпей со мной!

– С удовольствием, – ответила Майя. – Завтра.

– Завтра тут вина не останется, все выпьют.

– Тогда ваше здоровье! – воскликнула она, взяла кружку у него из рук, выпила и подбросила к потолку.

Пока бородач ловил кружку, Майя скользнула в открытую дверь и скрылась в темноте. Дождь зарядил сильнее, туман рассеивался. Путники, завернувшись в накидки, прошли по каменистой тропке, пересекли рыночную площадь и направились к городским воротам. Байуб-Оталь заглянул в сторожку, где у очага сидели привратники, коротая время за какой-то игрой на расчерченной углем столешнице. Один из охранников поднялся и, недовольно ворча, снял ключи со стены.

– Вы тоже к Альминиде собрались? Небось, до самого утра завеетесь. Вольно ж вам деньги на шерн размалеванных тратить!

Анда-Нокомис промолчал.

– Ну, раскошеливайтесь, – буркнул привратник, гремя цепью на воротах. – С вас шесть мельдов. И сдачи у меня нет.

– За что это? – недовольно спросил Зан-Керель.

Привратник досадливо поцокал языком:

– Знаете же, после захода солнца – два мельда с носа.

– Мы не… – начал Зан-Керель.

– Вот вам десять мельдов, сдачи не надо, – вмешалась Майя. – Лучше выпейте за наше здоровье.

– Вот спасибо тебе, дочка! – Привратник сунул монету в карман и шепнул ей: – Зря ты к Альминиде подалась, дурное это дело. У меня дочка – твоя сверстница, уж я то знаю. Тебе б мужа найти хорошего, а от Альминиды добра не жди. Пожалеешь еще!

Майя порывисто схватила заскорузлую руку привратника, поцеловала ее и догнала спутников.

Луна тускло светила из-за туч. По тропке вдоль городской стены приходилось пробираться осторожно: выжженная солнцем земля скользила под ногой, еще не успев напитаться влагой и превратиться в вязкую грязь; за каменистый склон, сбегающий к Флере, упрямо цеплялись клочья тумана. В мерцающих струях дождя особняк Теревинфии на берегу переливался яркими огнями. Из дома доносились звуки музыки, смех и громкие голоса.

Вдоль садовой ограды путники вышли на размокшую лужайку у реки и пересекли сад. Майя позвонила в колокольчик, и дильгаец тут же распахнул дверь. В гостиной толпились люди, полуодетые девицы сидели на коленях у посетителей. Все смотрели на что-то скрытое из виду: похоже, Теревинфия устроила керу.

– Входите! – поклонился привратник.

– Нет, – решительно ответила Майя. – Передай сайет, что Серрелинда принесла деньги. Мы немедленно забираем лодку.

Дильгаец ушел, но вернулся почти сразу.

– Сначала заплатите, а потом я вас к лодке отведу, – сказал он.

– Нет. Пусть сначала отдаст лодку, а потом мы заплатим.

Привратник снова удалился. Следом за ним пришла Теревинфия в алом одеянии; тяжелые бусы из пенапы обвивали полную шею.

– Майя, входи! – воскликнула она. – Выпьешь с нами, отдохнешь.

– Простите, сайет, но вода поднимается. Мы спешим. Пойдемте, осмотрим лодку, и я с вами расплачусь.

– В таком случае не видать тебе лодки.

– Как вам будет угодно, сайет. Деньги при мне, и мои спутники вооружены, так что меня защитят. Что ж, я уйду. Вот только не могу пообещать, что не поползут всякие слухи.

С полминуты Теревинфия буравила Майю взглядом, а потом раздраженно велела привратнику:

– Брайшдиль, принеси мне накидку и башмаки. Да, и факел захвати, с нами на пристань пойдешь!

Осмотрев весла и оснастку, Майя кивнула своим спутникам. Как только они взошли на борт, она повернулась к ним спиной и отсчитала деньги. Теревинфия проверила на зуб каждую стомельдовую монетку и заявила:

– Сгинете вы на реке. Дело твое, конечно, да только жаль мне видеть, как такая красота пропадает. Оставайся со мной, столько денег заработаешь, что тебе и не снилось.

– Боюсь, сайет, у нас с вами разные взгляды на жизнь.

– Взгляды-то разные, только тебе недолго глядеть осталось. Послушай, лодка надежная, но в мелекрил до Катрии ей не добраться. Попомни мои слова, я тебе дурного не посоветую. Брайшдиль, оттолкни лодку от пристани!

Дильгаец с легкостью вытолкнул лодку в воду и вышел следом за Теревинфией в боковую дверь лодочного домика. Загремела дверная цепь, яркий огонь факела осветил садовую дорожку. Путники остались в темноте.

Дождь насквозь промочил толстые солдатские накидки, грубая ткань липла к плечам и спине.

– Майя, что теперь делать? – спросил Анда-Нокомис с носа лодки.

– Надо переправиться на другой берег. Главное – чтобы нас течением к слиянию рек не унесло.

– И как же быть дальше?

– Придется грести изо всех сил.

– Увы, из меня гребец никудышный, – заметил Анда-Нокомис.

«О Леспа! – содрогнулась Майя. – Я и забыла, что он сухорукий!» Она и сама могла грести, но кому-то надо было стоять у руля, иначе быстрое течение снесет лодку в опасные водовороты. Усугублять смущение Анда-Нокомиса Майя не стала и пошла на середину лодки, к лавкам гребцов.

– Милый, – сказала она Зан-Керелю (ласковое обращение вырвалось неожиданно), – бери весло, и я тоже возьму. Садись с той стороны, ты сильнее меня загребаешь, и постарайся, чтоб лодка вниз по течению не повернула. Анда-Нокомис, станьте к рулю, направляйте нос против течения.

– Майя, в темноте же не видно, куда мы плывем! – напомнил Анда-Нокомис, ощупью пробираясь на корму.

– Держите путь по огням за спиной. Как течение ослабеет, сразу поймете, что берег близко, а там видно будет. Зан-Керель, осторожнее, не выверни уключину! Дай покажу. Вот так! Ну, теперь греби, а за меня не бойся.

Шлюпка с трудом сдвинулась с места, но Зан-Керель оказался неплохим гребцом. Краем глаза Майя следила за огнями в особняке Теревинфии: через минуту они сдвинулись вправо, а значит, лодка повернула в нужном направлении, против течения.

– Замечательно, Анда-Нокомис! – выкрикнула Майя. – Так держать!

Тут в левый борт ударило срединное течение, огни особняка снова ушли за корму, а потом переместились влево от Майи – бурлящие воды неумолимо сносили шлюпку вниз по течению.

– Вправо, вправо держите! Налегайте! – подбодрила Майя Анда-Нокомиса.

Ей было очень страшно: шлюпка стремительно приближалась к слиянию рек, еще чуть-чуть – и затянет в водовороты. Слева замелькали городские огни, брызги дождя заливали глаза.

– Греби сильнее, Зан-Керель! – велела Майя, изо всех сил налегая на весла.

И все же они постепенно пересекали стремнину; огоньки медленно, но неуклонно смещались вправо и наконец замигали прямо перед глазами. Течение замедляло бег, журчание воды за кормой утихало. Шлюпку по-прежнему сносило вниз, но уже не так быстро.

Майя, тяжело дыша, склонилась над веслом: ее тошнило, со лба ручьями струился пот, сердце бешено колотилось. Зан-Керель перестал грести и ждал, пока ему скажут, что делать дальше. Она утерла залитое дождем лицо и выпрямилась:

– Анда-Нокомис, там берега не видать?

– Непонятно… – ответил он. – Кажется, камыши впереди.

Майя с Зан-Керелем сделали несколько осторожных гребков.

– Уф, наконец-то лодка руля слушается, – заметил Анда-Нокомис.

– Она и раньше слушалась, только вы не чувствовали. Иначе мы б не перебрались.

Майя опустила весло стоймя в воду, и оно коснулось дна. Из-за туч выглянула луна, осветила левый берег в полусотне локтей от шлюпки. Майя поглядела влево – Найбрил остался позади, между ним и шлюпкой пенились буруны и водовороты слияния рек. Глухой шум бушующих вод звучал рокотом далеких барабанов.

– Ох, простите, но мне нужно отдохнуть, – сказала Майя. – Сил совсем не осталось. Анда-Нокомис, вы следите, чтобы лодка шла у берега, а ты, Зан-Керель, ступай на нос, веслом проверяй, нет ли там отмелей или подводных камней. На корме и на носу якоря есть – будьте готовы их сбросить и позовите меня, если вдруг что случится. Я немного полежу.

Донельзя измученная, она забралась в каморку и без сил растянулась на мягкой перине. Увы, ветром с левого борта нанесло дождя, и перина промокла. Майя свернулась клубочком, но и это не помогло: тяжелая накидка напиталась влагой, платье и сорочка склизко липли к телу, адамантовое ожерелье и Рандронотова шкатулка больно впивались в бока. Майя устроилась поудобнее, выпуталась из куртки, ощупала карманы – не порвались ли? – уложила ее под голову и накрылась накидкой.

Утешало лишь то, что хоть Теревинфия и заломила непомерную цену, но не обманула: шлюпка оказалась надежной, шла без крена и слушалась руля.

До Майи доносились неразборчивые голоса Анда-Нокомиса и Зан-Кереля; лодка чуть вильнула, но не замедлила хода. Майя облегченно перевела дух: больше всего она боялась, что в темноте шлюпка налетит на отмель. Мало-помалу усталость взяла свое, и Майя крепко уснула.

Прошло несколько часов. Шлюпку медленно сносило по течению. Байуб-Оталь и Зан-Керель, осознавая свою неопытность, ничего не предпринимали и послушно держались берега, чтобы шлюпку не занесло на стремнину. К счастью, ни отмелей, ни подводных камней им не встретилось. Впрочем, напряжение не отпускало, и мужчины напряженно вглядывались в темноту. Немного погодя Байуб-Оталь сбросил якорь с кормы, подошел к Зан-Керелю и предложил отдохнуть и подкрепиться. Они опустили якорь с носа, уселись на гребной лавке, распрямили усталые ноги, оперлись на стену каморки и с наслаждением съели ломоть хлеба с сыром.

– Долго еще до утра? – шепотом спросил Зан-Керель.

– Часа три.

– Майя спит?

– Да.

– Ну, пусть отдыхает, она совсем из сил выбилась.

Они помолчали. Байуб-Оталь снял флягу с пояса, и приятели хлебнули по глотку джеббы.

– Майя снова нас выручила, – вздохнул Байуб-Оталь. – Уже в который раз… Без нее мы бы в лесу сгинули.

– Или ортельгийцы нас убили бы.

– Да, и лодки у нас не было бы… Кстати, судя по всему, за лодку Майя немало денег отвалила. Похоже, ради нашего спасения она на все готова.

– Прямо как в сказании о Депариоте и Среброцвете, – прошептал Зан-Керель.

– А в Катрии его тоже знают?

– Конечно. Помните, когда в Синелесье предатели Депариота на верную смерть обрекли, а загадочная красавица его спасла… В Пурне я все время это вспоминал.

– Ты же Майю убить хотел… Говорил, что всем сердцем ее ненавидишь!

– Знаете, по-моему, я всегда ее любил, – помолчав, признался Зан-Керель. – Ну, за то, что она в Субе натворила, я ее презирал, конечно, а разлюбить не мог. Я так и не понял, почему она так поступила, но не верю, чтобы она намеренно пошла на обман и предательство. Ох, как же я ее ненавидел! Оказывается, можно и ненавидеть, и любить одновременно. – Он вздохнул. – Своей красотой и смелостью она любую ненависть усмирит. Я даже не представлял, что такие женщины бывают! Вот разобраться бы, почему она так в Субе поступила… Тут без божественного провидения не обошлось.

– Как это?

– Ну, боги же насылают на людей всякие беды и несчастья, неизвестно за что, только мы им все равно поклоняемся, потому что божественным промыслом созданы и горести, и красота неописуемая, музыка или там закат… По-моему, и с Майей так. Я ее разлюбить не могу, до самой смерти буду ею восхищаться, даже если она мне горло во сне перережет.

– Между прочим, она тебя любит, – нерешительно произнес Байуб-Оталь.

– Правда? Она вам сказала? Не может быть!

– Нет, она мне ничего не говорила, но, когда ты беглых рабов к Эллероту повел, она чуть с ума не сошла от волнения – и все из-за тебя. Я же тебе рассказывал, когда ты вернулся…

– Да, но это еще не значит, что… – Зан-Керель осекся. – Ну, то есть если… А как же я теперь…

Внезапно течение резко потащило нос лодки в сторону. Мужчины вскочили, Зан-Керель едва не упал, поскользнувшись на залитой дождем палубе. Лодка повернулась задом наперед, резко дернулась в потоке, якорный канат на носу вытянулся в струнку.

От рывка Майя проснулась. Вода покрывала ее с головы до ног, стекала с волос, заливала уши и глаза, набралась в ложбинку перины. Дождь больше не хлестал в дверь каморки, хотя капли мерно стучали по крыше. Что-то стряслось! Неужели они сели на мель? Лодка покачивалась, будто на якоре.

Майя, в одной сорочке, проползла к выходу и встала у левого борта. Брызги дождя летели в лицо, значит лодка повернулась носом вверх по течению.

– Анда-Нокомис, что случилось?

– Мы остановились передохнуть, опустили якоря… Похоже, на корме якорь сорвало.

Майя бросилась к корме, нащупала якорный канат – нет, не сорвало, но якорь не касался дна.

– Я долго спала?

– Не знаю… Часа три.

– А вода в реке прибывала… – вздохнула Майя. – Поэтому якорь со дна и снесло, вы же его не закрепили. Что ж, поднимем якоря, развернемся по течению.

Носовой якорь за что-то зацепился, и вытянуть его на борт не удавалось, как они ни старались. Лодку снесло чуть ниже по течению, якорный канат натянулся.

– Надо канат перерубить, – тяжело дыша, сказал Зан-Керель.

– Нет! Я сейчас нырну, проверю, что там такое.

– Не смей! – воскликнул Зан-Керель, схватив ее за руку.

– Отпусти немедленно! – с холодной яростью промолвила Майя.

Он повиновался.

– Спасибо, – кивнула она. – А теперь слушай меня внимательно: похоже, якорь зацепился за корягу. Я нырну, постараюсь его высвободить. Лодка дернется и приподнимется на воде – сейчас у нее крен на нос, потому что вода поднимается. Как только лодку снова течение подхватит, ты меня вытащишь – только потихоньку, чтобы меня на якорь не насадить, как рыбу на крючок.

– Может, кормовой якорь опустить? – предложил Анда-Нокомис.

– Ни в коем случае! – возразила Майя. – Их вообще не надо было опускать. Лучше было к берегу пристать.

Она скинула сандалии, свесилась с носа шлюпки, обеими руками ухватилась за туго натянутый канат, глубоко вдохнула и прыгнула в воду.

Сильное течение тут же подхватило Майю, длинные пряди волос заполоскались за спиной, вода стремительно обтекала плечи и руки: если разжать пальцы, то унесет. Майя зажмурилась и, медленно перехватывая канат, опустилась в глубину. Виски ломило, под глазами наливалась глухая боль. Майя нащупала якорное веретено; по лицу и плечам скользнули прутья, будто рой длинноногих букашек, – ну конечно же, лапа якоря зацепилась за толстую ветку притопленного дерева, впритык, как пальцы, сомкнутые на ручке лукошка. Хорошо хоть в древесину не вонзилась! Воздуха не хватает! Сейчас бы вздохнуть! Надо отвести ветку в сторону, высвободить лапу, тяни, толкай! О великий Крэн, я тону! Воздуха мне, воздуха! Тут ветка подалась, лапа отцепилась, и якорь резким рывком ушел вверх. Майя ухватилась за него обеими руками и почувствовала, как ее тянет на поверхность.

Голова и плечи оказались над водой. Майя вдохнула полной грудью – все, можно дышать.

Байуб-Оталь и Зан-Керель схватили ее под руки и выволокли на палубу. С полминуты Майя лежала без сил, фыркая и отплевываясь, а потом встала.

– Что происходит? Кто у руля?

– Я, – ответил Байуб-Оталь с кормы. – Повернул лодку по течению, держусь берега.

– Майя, умоляю, не надо больше подвигов! – воскликнул Зан-Керель.

Она хотела было возразить, но чутьем ощутила что-то неладное – лодка тяжело покачивалась на воде, волны едва не захлестывали через борт. Майя поспешно пробралась на корму и прислушалась – в днище плескалась вода. «О боги! Так вот почему перина промокла…» – удрученно подумала Майя.

В отверстие в палубном настиле, слева от каморки, лились потоки дождя. Майя сунула туда ногу – вода доходила до середины голени.

– Зан-Керель! Помоги! – крикнула Майя, раздраженно сунула черпак ему в руки и сама принялась вычерпывать воду.

«Вот ведь остолопы! – думала она. – Ни на минуту без присмотра оставить нельзя. Сидят под дождем, нет чтоб воду вычерпать! И зачем я с ними связалась… Пускай себе тонут, дурачье!»

Дождь превратился в настоящий ливень, капли стучали по палубе, с шипением ударялись о воду. Всякий раз, как Майя поворачивалась вылить воду за борт, струи больно хлестали по щеке. Майя поменялась местами с Зан-Керелем, но вскоре заныла и другая щека.

Вода в лодке все прибывала. От неустанного вычерпывания у Майи заломило правую руку, левой работать было неловко, она не поспевала за равномерными движениями Зан-Кереля.

– Майя, дай я повычерпываю, – предложил Байуб-Оталь. – Ты пока встань у руля.

Тут нос лодки резко уткнулся во что-то твердое.

Зан-Керель, распрямившись, подбежал к борту.

– Нас на берег вынесло!

– Не может быть! Берег слева! – крикнул Байуб-Оталь.

– Ничего не понимаю… Это берег, тут частокол какой-то…

Майя, охваченная отчаянием, в полном замешательстве уставилась на спутников. «Мало нам темноты, ливень хлещет как проклятый, сил никаких не осталось – а тут еще и берег, как заколдованный, возник не там, где ему положено, – думала она. – Того и гляди нос проломится. Нет, нельзя терять самообладания, иначе мы все потонем, и Теревинфия окажется права!»

– Зан-Керель, а что за частоколом? Топко? Или твердая земля?

– Слишком топко! На ил похоже.

– Зацепи якорь за бревно и канат подтяни. Придется утра дожидаться: не ровен час, лодку в щепки разнесет.

Лодка повернулась кормой к берегу, и по левую руку Майя увидела толстые колья, вбитые рядком в реку. Верхушки бревен на ладонь торчали из воды. Майя еще раз опустила весло на глубину, но дна не обнаружила. Похоже, колья уходят под воду локтей на десять, прочные, в торце шириной с ладонь. Что же это за постройка такая? Майя ничего подобного в жизни не видела – похоже на плотину, но зачем она здесь? Кругом глухомань и безлюдье, ни хижины, ни огонька. Майя испугалась, хотя и понимала, что сейчас ей нельзя терять голову, иначе они все пропадут. Она закрепила кормовой якорь и снова взялась за черпак.

– Я пойду разведаю, что это за место, – заявил Зан-Керель.

– Не надо! – воскликнула Майя. – Заплутаешь еще в темноте. Нам главное – поскорее отсюда выбраться.

Однако Зан-Кереля было не остановить. Он проворно перебрался через заграждение и скрылся в ночи.

– Зан-Керель, где ты? – крикнула Майя чуть погодя.

– Здесь! – ответил он у самого борта, вскарабкался в лодку и взял у Майи черпак. – Это остров, шагов тридцать шириной. Пустошь, только ее зачем-то частоколом обнесли.

– Ничего не понимаю, – вздохнула Майя. – Наверное, пригрезилось. Вот сейчас мы все проснемся в… Анда-Нокомис, вы где хотите проснуться?

– В Мельвда-Райне, – ответил Байуб-Оталь, не переставая вычерпывать.

«Ну почему он всегда самое неподходящее вспоминает?!» – угрюмо подумала Майя; ей сейчас было не до воспоминаний.

Сквозь тяжелые тучи на востоке постепенно пробивался свет зари. Усталые путники изумленно оглядели окрестности.

101

Вниз по Жергену

В те давние времена мосты были редкостью: единственным прочным и надежным сооружением был каменный мост на Икетском тракте, в девяти лигах от Беклы, – именно через него Та-Коминион не решился перебраться при отступлении из Халькона. Его построили семьдесят лет назад, благодаря изобретательности великого Флейтиля, который придумал, как доставить туда камень из Крэндорских каменоломен. Через неширокую реку Серрелинду были перекинуты два деревянных моста – один к югу от Кебина, а второй – к северу от Теттита; такой же мост построили в верховьях Флеры, между Икетом и Хёрлом, а вот на тракте из Хёрла в Дарай, где когда-то разбойничала шайка Мерисы, через Жерген наладили паромную переправу.

Из-за отсутствия мостов Белишба никогда не стала бы частью Бекланской империи, не полагалась бы на торговлю с Беклой и на защиту от набегов терекенальтцев и катрийцев. Беклу и Хёрл-Белишбу разделял Жерген – бурная река в триста локтей шириной и десять локтей глубиной. Однако через Жерген протянулась цепь островов под названием Нарбой; крохотные клочки суши размером от пары до нескольких десятков шагов шириной разбивали реку на многочисленные узкие рукава. Эти островки укрепили, обнеся частоколом, и соорудили своеобразную переправу, Ренда-Нарбой, или Островной мост, перекинув от одного острова к другому длинные бревна с прочными дощатыми помостами локтей шесть в ширину, по которым могла проехать груженая воловья упряжка. Все тринадцать мостков поддерживали в образцовом порядке, а в сезон дождей выволакивали на берег, чтобы их не снесло половодьем.

В один из таких островков у левого берега Жергена и уткнулся нос Майиной лодки. При свете дня оказалось, что от удара носовая обшивка кое-где разлетелась в щепки, но в целом не пострадала. А вот при взгляде на реку Майю охватило уныние: низкие серые тучи нависали над бурным потоком, некоторые островки уже скрылись под водой, бурая пена заливала траву и кусты. Вода неслась по бесчисленным протокам, шипя и пенясь, как в мельничном лотке. Пустынные пологие берега пересекала полоса мощеного тракта. Вдали, на южной, белишбанской стороне, виднелась деревенька.

На обеих оконечностях Островного моста стояли бревенчатые хижины, где летом сидели сборщики подати – переправа была платной. Ниже по течению река разливалась по равнине, в ложбинках собирались озерца, подернутые рябью дождя.

Майю бил озноб. Она с трудом надела промокшую куртку, застегнулась на все пуговицы, пытаясь согреться (мокрые кудри холодными склизкими водорослями липли к спине), и неохотно пожевала ломоть хлеба; больше всего хотелось горячего питья.

– Пожалуй, пора решать, что делать дальше, – сказал Анда-Нокомис. – Можно оставить лодку и пойти в Хёрл. Правда, неизвестно, безопасно ли это. По слухам, здесь разбойники пошаливают.

– Допустим, до границы с Катрией лиг двадцать, – заметил Зан-Керель. – Майя, как ты думаешь, долго туда плыть?

– Ну, если лодка выдержит и больше ничего не случится, то к вечеру доберемся, часов за двенадцать. Вон как река разгулялась! Главное – на плаву удержаться.

– А это не опасно? – спросил Байуб-Оталь, глядя на бушующий поток. – Похоже…

– Ох, вы еще спрашиваете! – не выдержала Майя. – Конечно опасно! Вы прямо как дитя малое…

– Я просто хотел узнать, возможно ли это…

– Ну, если повезет, то возможно, – ответила она. – Если прямо сейчас в путь отправиться. Чем дольше задержимся, тем хуже будет. На стремнине я с лодкой управлюсь; если ни во что не врежемся, то доплывем. А вот как к берегу приставать… Ладно, об этом потом подумаем.

– Майя, а ты сама чего хочешь? – спросил Зан-Керель.

– Если ты хочешь в Катрию, то я тебя доставлю, не сомневайся.

– Я верю, – признался Зан-Керель. – Майя, боги тебе благоволят, с самой Беклы.

– Эй, вы, в лодке! – внезапно окликнули их с белишбанского берега.

Из деревни вышли четверо и решительно направились к путникам. Один из незнакомцев шагал чуть впереди, за ним следовали трое солдат в накидках, кожаных шлемах и с копьями.

Они остановились на берегу, шагах в двадцати от островка. Главный хмуро поглядел на Байуб-Оталя и Зан-Кереля и осведомился:

– Вы что здесь делаете?

Байуб-Оталь надменно посмотрел на невысокого худощавого мужчину – судя по ухваткам, важную особу среди деревенских жителей.

– Я вас спрашиваю! – воскликнул незнакомец.

– Слышу, – холодно ответил Байуб-Оталь.

– А вы сами что здесь делаете? – спросил Зан-Керель.

– Я за мостом присматриваю, – заявил незнакомец. – А вам что здесь понадобилось? Кто вы такие?

– А вам какое дело?

– Во-первых, вы три столба в ограде снесли. А во-вторых, чего это вы по реке в половодье сплавляетесь? Не иначе как беглые или краденое везете, одно из двух. А может, и то и другое. Подгоняйте-ка лодку к берегу, мы вас обыщем.

– Вы знаете, кто я такой? – с ледяным презрением произнес Байуб-Оталь. – Я – субанский бан.

– А мне плевать! – приказал незнакомец и дал знак солдатам.

Они тут же вскинули копья.

Байуб-Оталь не двинулся с места.

– Я понимаю, уважаемый, что вы исполняете свой долг, но… – начал он.

– Пошел вон, сволочь! – выругался Зан-Керель, который никогда не сквернословил, но бессонная ночь и тяготы опасного пути заставили его забыть о правилах приличия.

Один из солдат, не дожидаясь приказа, метнул копье в Зан-Кереля. Катриец вовремя отшатнулся, и копье, оцарапав ему шею, вонзилось в бревенчатый частокол. Зан-Керель ловко перехватил древко и швырнул копье в обидчика, попав ему прямо в грудь. Солдат с жутким криком повалился на землю. Зан-Керель поднял с палубы свою перевязь, вытащил меч из ножен и воздел его над головой.

Солдаты, вместо того чтобы метнуть копья в противника, с ужасом переглянулись и пустились наутек. Их начальник поспешно последовал за ними. Раненый выл и корчился на земле, вокруг растекалась лужа крови.

– Придется помочь, – сказал Зан-Керель, потирая кровоточащую царапину на шее.

Он отцепил носовой якорь от бревен и швырнул его на берег так, чтобы одна из лап вонзилась в землю. Майя подняла кормовой якорь, а ее спутники подтянули лодку к берегу.

К тому времени несчастный уже испустил дух – копье попало ему прямо в сердце. Зан-Керель выдернул копье из тела и отбросил в грязь.

– Сам виноват, – хмуро буркнул он.

– Что ж, похоже, все решили за нас, – со вздохом заметил Байуб-Оталь. – Будем сплавляться по реке.

Майя провела лодку по узкому протоку между берегом и островком, а потом развернула влево, направляя на стремнину.

Быстрый мутный поток несся по руслу – в половодье отмели опасности не представляли, но в подводные камни на такой скорости врезаться не стоило. Майя оглядела реку впереди – не видно ли где бурунов, – объяснила спутникам, чего следует опасаться, оставила их на носу, отгонять веслом бревна и поваленные стволы, а сама встала к рулю на корме.

Управлять лодкой – нелегкая задача: нельзя отвлекаться ни на минуту. Течение постоянно бросало лодку из стороны в сторону, и Майе приходилось непрестанно поправлять курс, держа нос строго по течению. От непрерывной качки мутило, голова кружилась, струи дождя заливали глаза, уши и нос, но дождь, в отличие от реки, не жаждал смерти путников. Байуб-Оталь и Зан-Керель не спали всю ночь и теперь чуть не падали от усталости, но продолжали мерно вычерпывать воду. Майя, стуча зубами от озноба, навалилась на руль, чтобы удержать его в нужном положении.

Лодку несло мимо бесчисленных притоков Жергена – вода в речушках и ручьях бесновалась и ревела, как дикий зверь. Там, где клокочущие струи врывались в реку под прямым углом, шлюпку кружило и подбрасывало на волнах, будто дохлую кошку в водовороте, и Майя с ужасом ждала, что суденышко вот-вот черпнет воды бортом и опрокинется.

И все же Теревинфия не обманула – лодка все выдержала, прекрасно слушалась руля и быстро неслась по течению.

«Наверное, я к такой скорости не привыкла, – подумала Майя. – Мы же не плывем, а летим или в пропасть падаем. О Леспа, сил моих больше нет! Отдохнуть бы… Но к берегу здесь пристать негде. Лишь бы в Катрию дотемна добраться, там и дух перевести можно…»

По небу, затянутому тучами, время не определишь: неизвестно, полдень сейчас или день уже клонится к вечеру. Сколько лиг они проплыли – пять, десять? Майю все угнетало: непрерывный ливень, бескрайняя водная гладь, серое марево туч над головой; вокруг только вода, ни людей, ни птиц, ни зверей, ни солнца в небе – будто призрачный потусторонний мир из сказок старой Дригги.

«И время там не движется… – подумала Майя. – Призракам время ни к чему… Нет, хватит! Я обещала Зан-Кереля в Катрию доставить – умру, но слово сдержу! На самом деле ничего-то мне не надо: ни особняка в верхнем городе, ни людского обожания, ни красивых платьев, ни подарков. А вот Фордиля я бы сейчас послушала с удовольствием – он так красиво играет!»

Ей вспомнился тевиасал, йельдашейский напев, оплакивающий умирающую красоту мира, и слезы покатились по щекам. «Ну и пусть, – решила она, – за дождем никто и не заметит».

Зан-Керель разогнул спину, поправил повязку на раненой шее и взволнованно спросил:

– Майя, что случилось?

– Ничего, – буркнула она.

– Ты замерзла?

– Нет, знобит немного. А у тебя кровь остановилась?

– Да, давно уже.

– Тогда сними повязку и дай мне флягу с джеббой, я промою рану.

– У тебя руки дрожат, – заметил он чуть погодя.

– Устала руль держать, – ответила Майя.

Тут лодка в очередной раз рыскнула, Байуб-Оталь что-то прокричал с носа. Майя торопливо повернула руль.

– Давай я тебя сменю, – предложил Зан-Керель.

– На озере – всегда пожалуйста, а на реке, да еще и в половодье, все слишком быстро меняется. Тут сноровка нужна, тебе не справиться.

– Майя, сама подумай – ты с рассвета за рулем стоишь! А вдруг в обморок упадешь? Что нам тогда делать? Лучше научи меня.

– А воду вычерпывать кто будет?

– Послушай, ты мне покажи, что делать, и черпай себе потихоньку, а я у руля постою, – сказал он, уселся на корму и ухватил руль, подражая Майе.

– Знаешь, тут надо наперед угадывать, – заметила она. – Нас так быстро несет, что все за миг меняется. Погоди, я пока сама руль подержу, а ты за мной следи, потому как словами многое не объяснишь, тут чувствовать надо. Ой!

За разговорами они не заметили приближения еще одного притока; течение повернуло нос лодки, сама лодка накренилась, вода захлестнула правый борт. Руль вырвался из Майиных рук. Она повалилась на Зан-Кереля, невольно обняла его, тут же потянулась к рулю и выправила лодку.

– Первый урок я затвердил, – произнес он, поднимаясь с палубы. – Отвлекаться нельзя. Дай-ка я еще раз попробую.

Они сидели бок о бок, сталкиваясь друг с другом, когда лодка подскакивала на волнах. Майя, усталая и продрогшая, не сдержавшись, сделала Зан-Керелю несколько резких замечаний, но он покорно принимал упреки. Наконец она решила, что он справится с рулем самостоятельно, и принялась вычерпывать воду.

Постоянное напряжение и осознание грозящей опасности не давали возможности поговорить о чем-нибудь еще, кроме обсуждения необходимых действий, но Зан-Керель теперь обращался к Майе тепло и дружелюбно – он больше не проклинал ее и не желал ей смерти, как когда-то в усадьбе Клестиды. Майя поняла это еще в лесу, но сейчас он говорил с ней не только уважительно, но и приветливо. Она перестала быть его подчиненной, он относился к ней по-дружески, как к равной.

В этих смутных размышлениях Майя провела остаток дня. Дождь не переставал, и чудилось, что он лил вечно. Она вымокла до нитки и приуныла. Всем известно, что непрерывную боль терпеть трудно, но и невзгоды сносить ничуть не легче. Майины смелость и самообладание истончались, будто стесанные плотницким рубанком. Неумолимо приближалось то время, когда от нее, донельзя измученной, пользы не будет. «О Леспа! – взмолилась она. – Лучше утонуть, чем обессилеть!»

Вместе с усталостью Майю охватила смутная раздражительность – верный признак простуды. Каждое прикосновение стало необыкновенно четким (например, ручка черпака под пальцами была зернистой и скользкой от дождя), а вот окружающее представлялось размытым. Пустынная водная гладь превратилась в страну грез, неподвластную обычным законам природы, – чудилось, что дождь вот-вот растворит все вокруг, закружит в водовороте и мир исчезнет без следа.

Внезапно впереди замелькали деревья – хотя и не призрачные, но какие-то ненастоящие. Впрочем, в Майином состоянии (ее знобило и лихорадило) такое объяснение было вполне приемлемым: деревья росли посреди двух огромных темных озер, раскинувшихся по обоим берегам реки. Струи воды вились по подлеску, сплетались у могучих стволов и исчезали вдали, как полосы тумана над башнями дворца Баронов. Однако опасности Майя не ощущала – ей казалось, что перед ней мираж, призрачный хоровод воды и деревьев, похожий на танец Тельтеарны в исполнении Флелы, которым Майя так восхищалась на праздестве дождей.

– Ах, погляди! Деревья танцуют! – воскликнула она, схватив Зан-Кереля за руку.

Он с недоумением посмотрел на нее. Майя немедленно устыдилась, сообразив, что сказала глупость, но ее тут же охватила гордость: Зан-Керель настолько привык, что она говорит разумно и по делу, что не сразу понял ее поэтическое сравнение.

– Прости, я замечталась, – поспешно добавила она. – Что-то у меня мысли путаются, вот только деревья и вправду какие-то ненастоящие.

– Нет, они настоящие, – вздохнул Зан-Керель. – Пробраться бы через них! Впрочем, это уже хороший признак.

– Что?

– Лес.

– Лес? – повторила Майя, с усилием вспоминая, что это такое. – Это Синелесье?

– Нет, Синелесье к северу от Кериля, а это Приграничный лес, между Катрией и Белишбой. Король меня с собой однажды взял сюда на вылазку, хотел на Белишбу напасть, да передумал.

– Значит, как в лес попадем, уже в Катрии будем?

– Нет, Катрия лежит за лесом, на севере.

– А почему ты тогда… – Она зажмурилась, сморгнула капли дождя с ресниц и помотала головой, собираясь с мыслями. – А почему ты… Да, почему это хороший признак?

– Потому что мы сюда быстро добрались. До Катрии уже недалеко, только, прежде чем к берегу приставать, надо проверить, пересекли ли мы границу.

– А как это узнать?

– Вот в том-то и дело… Белишбанцы катрийцев не любят, граница всегда охраняется, даже в мелекрил.

– Предупреди Анда-Нокомиса, я пока к рулю встану.

Чуть погодя лодку обступили деревья. Приграничный лес напоминал Пурн не больше, чем леопард похож на котенка. Путь по неторопливой Даулисе теперь представлялся Майе беззаботной прогулкой в летнюю жару; тогда река была другом, а здесь, в затопленном лесу, вода струилась меж деревьев, кусты зловеще колыхались под напором потока, на волне мелькнула тушка дохлой лисы… Опасность грозила отовсюду. Майя никогда прежде не думала, что половодье может выглядеть будто сад, затопленный водой из разбитого фонтана во дворе.

Она из последних сил удерживала лодку на стремнине. Мимо проносились листья, прутья, ветви, обрывки плюща, клубки сплетенных корней и клочья дерна. Над излучиной реки склонился могучий ясень, напомнив Майе любимое дерево, – в детстве она пряталась в раскидистой кроне от Морки и ныряла с ветвей в ласковые воды озера. Она утерла залитые дождем глаза и снова взглянула на ясень – дерево медленно кренилось. «Ох, лихорадка замучила, – сокрушенно подумала Майя. – Привидится же такое!» Она снова сосредоточилась на руле, но дерево на самом деле наклонялось все ближе и ближе к воде, а потом стремительно повалилось в реку. Вода вспенилась и забурлила, омывая пышную зелень ветвей; ствол скрылся под волнами, лодка закачалась. На полузатопленном берегу торчали вывернутые из грунта корни.

Отяжелевшая от воды лодка плохо слушалась руля, и Майю охватил страх: поваленное дерево не обойти, они вот-вот застрянут в кроне. Внезапно дерево снова сдвинулось, медленно повернулось по течению, у самого носа лодки мелькнула путаница корней в комьях земли. Лодка, ускорив бег, на мгновение поравнялась со стволом, ветви оцарапали правый борт, но остались позади. Майя с облегчением перевела дух, но тут же испуганно вздрогнула – лодка подошла слишком близко к левому берегу.

– Уф, пронесло! – выдохнул Зан-Керель, с одобрительной улыбкой поглядев на Майю.

Она улыбнулась в ответ и легонько притронулась к его руке.

– Как здорово, что ты с нами! Пропали бы мы без тебя, – сказал он. – Анда-Нокомис говорит, нам чуть больше лиги осталось.

– Ох, хорошо бы! А то смеркается уже, – ответила она.

В лесу и без того было сумрачно – раскидистые кроны, низко нависшие тучи и беспрестанный дождь света не прибавляли, – но в дальних закоулках уже собиралась мерцающая темнота. Чуть впереди в реку повалилось еще одно дерево, но лодка проплыла мимо, прежде чем его успело смыть с берега.

– Ох, лишь бы выбраться! – вскричала Майя, воздев руки к небесам. – О Леспа, умоляю, спаси и сохрани!

Зан-Керель усадил ее рядом с собой и ласково прижал палец к ее губам.

– Ш-ш-ш, Серрелинда, держись! Смени-ка ты лучше Анда-Нокомиса, а я здесь сам управлюсь.

Анда-Нокомис стоял на носу и пристально вглядывался в воду, сжимая весло здоровой рукой и время от времени отпихивая ветки и бревна. Майя коснулась его плеча, и он с улыбкой обернулся.

– Ты нас снова спасла! – сказал он. – Даже не верится.

– Вы же знаете, я упрямая, – напомнила она.

– Как скажешь… – Он снова улыбнулся и пожал плечами.

– Вот, возьмите флягу, пока я всю джеббу не выпила.

– Нам еще пригодится, – вздохнул он.

– Представляете, к ночи в Катрии будем! Найдем пристанище, деньги у меня еще есть. Обсохнем, поедим, у очага согреемся… Ах, вот бы сейчас к очагу, правда?

Внезапно лодка вздрогнула от тяжелого удара в корму, затрещали доски. Зан-Керель испуганно вскрикнул. Лодка встала поперек реки. Пока Майя пробиралась на корму, нос повернуло против течения, и лодку поволокло вниз.

– Что случилось?

Зан-Керель стоял лицом к корме, сжимая руль побелевшими пальцами.

– Руль разбило, – ответил он.

– Как?! – ахнула она.

– Я вперед смотрел, не оглядывался, а позади бревно подплыло и как шарахнет! Вон оно…

– О великий Шаккарн! Погоди, я гляну, что там…

Бревно раскололо руль сверху донизу; рулевую лопасть снесло целиком, и, хотя кормовой брус и верхняя часть руля уцелели, управлять лодкой было невозможно.

Зан-Керель обрадовался, что лодка прошла опасное место, и забыл, что в быстром потоке ее может настичь плавник, поэтому не озаботился проверить воду за кормой, чего не преминула бы сделать Майя. Непоколебимая уверенность Зан-Кереля в своих силах и в успехе любого своего начинания была весьма привлекательной чертой его характера и заставляла людей не задумываясь следовать его примеру. Именно за это его полюбила Майя. Он искренне считал, что храбрость и упорство всегда помогут добиться желаемого. Его спокойная уверенность не оставляла места для сомнений, и измученная Майя совсем выпустила из виду, что смелости и решительности недостаточно для того, чтобы провести лодку по бурной реке, заваленной плавником. Но сокрушаться было поздно – бревна и коряги по-прежнему грозили потопить неуправляемую лодку.

– Прости… – удрученно сказал он.

– Ничего не поделаешь, – рассеянно ответила она, стараясь придумать, как исправить положение. – Я сама виновата.

Течение вертело лодку в разные стороны, и перепуганная до смерти Майя с трудом сдерживала зябкую дрожь.

– Принеси весло, только побыстрее, – велела она.

Веревки под рукой не оказалось – да и есть ли она вообще, Майя не знала, поэтому решила пожертвовать якорным канатом – длинным и не очень толстым, зато прочным. «Надеюсь, носового якоря хватит», – подумала она и велела Зан-Керелю:

– Привяжи весло к рукояти руля, обмотай хорошенько и затяни потуже – у меня сил не осталось. Вот, привязывай, а я весло подержу. Нет, пока не привяжешь, в воду не опускай.

Зан-Керель плотно прижал рукоять весла к рулю и ловко обмотал канатом, туго затягивая каждый виток. Майя с удивлением обнаружила, что лодка повинуется малейшему движению прочно закрепленного весла, которое свободно вращалось в петле; единственным его недостатком была длина – в одиночку Майе было не под силу противостоять мощному течению.

– Зан-Керель, помоги мне, пожалуйста, – попросила она, выведя лодку на стремнину. – На излучине мне одной не справиться.

Под руководством Майи Зан-Керель прекрасно справился с нелегкой задачей. Едва лодка беспрепятственно обогнула излучину, у обоих вырвался радостный крик: деревья расступились, и в тысяче шагов впереди показалась опушка леса.

– Анда-Нокомис! – окликнула Майя. – Мы приплыли!

102

Граница

Байуб-Оталь обернулся и приветственно воздел руку над головой – так бекланцы издавна чествовали победителей. Зан-Керель, перегнувшись через весло, без малейшего смущения притянул к себе Майю и поцеловал в губы.

Она прильнула к нему, обвила руками шею, прижалась щекой к его мокрым волосам и страстно ответила на поцелуй.

– Ох, а лодка-то без присмотра осталась! – вздохнула она наконец. – Нам еще до Катрии надо добраться.

– Знаю, – кивнул Зан-Керель. – Только сначала ответь, выйдешь за меня замуж? Нет сил терпеть.

– Да, конечно! Ой, поворачивай направо, быстрее!

За лесом река вышла из берегов, заливая равнину, однако высокая насыпь вдали еще сдерживала воду. Течение по-прежнему бурлило, хотя основная опасность миновала – на стремнине не было ни коряг, ни толстых бревен. И все же отяжелевшая от дождевой воды лодка двигалась медленно, будто вися в потоке. Мимо бортов проносились листья и ветки.

– Ты доволен?

– Еще как! – ответил Зан-Керель. – А тебе снова вычерпывать придется.

– Анда-Нокомис, помогите мне! – крикнула Майя.

– А ничего, что на носу стоять некому?

– Не страшно! Мы еле движемся. Если воду не вычерпаем, к ночи не доберемся.

Зан-Керель остался у руля. Майю переполняло неимоверное счастье, однако она понимала, что простудилась и ей нужно в постель – чем скорее, тем лучше. Голова болела и кружилась, в горле першило, уши закладывало.

– Анда-Нокомис, а можно мне глоточек джеббы? – спросила она, зябко поеживаясь. – Я промокла и простыла.

Он кивнул и передал ей флягу. Майя сделала большой глоток, с наслаждением чувствуя, как тепло разливается по телу. Она нагнулась и расцеловала Анда-Нокомиса в обе щеки.

– Вы настоящий друг! Вот вернетесь в Мельвда-Райн, заделаетесь субанским баном, и мы с Зан-Керелем к вам в гости приедем.

– Разумеется, и против тебя никто слова не скажет, – уныло ответил он.

Майя устыдилась своего счастья – ей очень не хотелось расстраивать субанца.

– Ах, милый, милый Анда-Нокомис, простите меня… сами знаете за что! Ну что же мне делать? Прям хоть надвое разорвись!

– Боюсь, тебе придется не надвое, а на тысячу разорваться, – пошутил он.

Майя удивленно уставилась на него – шуток Анда-Нокомиса она никогда прежде не слыхала.

– Знаете, а было время, когда я вам зла желала и поклялась отомстить?! – сказала она, не переставая вычерпывать воду. – Сейчас даже не верится! Вот оно как, век живи, век учись. Сразу никогда не распознаешь, кто тебе враг, а кто – друг.

– Когда это ты меня проклинала?

– Когда вы меня сенгуэлу танцевать заставили, на пиру у Саргета во дворце Баронов.

– Помнится, тобой тогда все восхищались…

«Помнится ему, надо же!» – с досадой подумала Майя и ответила:

– Да, но я не из-за этого разозлилась.

От крепкого зелья голова закружилась еще сильнее.

– Так ты и отомстила, – напомнил Зан-Керель. – И ему, и мне. Только это все в прошлом.

– Ах, милый, я же не со зла! И мстить вам я не собиралась!

– Как это?

– Я просто вас обоих спасти хотела – и вас, и всех остальных. Анда-Нокомис, помните Гехту? Ну, в усадьбе?

– В какой усадьбе? Ты о Клестиде, что ли?

– Нет, я не про Клестиду, а про Гехту говорю! А Спельтона у брода помните? Ну, он, бедняжка, уже упокоился.

– Она бредит, – сочувственно заметил Зан-Керель. – Как только доберемся до берега, надо будет…

– И не брежу я вовсе! – негодующе воскликнула Майя. – Это вы, мужчины, вечно бредите! Видел бы ты, как Спельтон помирал… – Она заплакала. – Я же не знала, что вас в темницу бросят, а потом проклятая Форнида замучает! И никого я не предавала. Я же не ради Леопардов… и не ради того, чтобы Серрелиндой стать! Я просто хотела, чтобы вы друг друга не убивали. Думала, Сендекар успеет к реке, не позволит вам перебраться, только все иначе вышло…

Анда-Нокомис обнял ее за плечи:

– Майя, расскажи нам все по порядку – и про Гехту, и про Спельтона, и все остальное. Похоже, на пути в Субу я много чего не заметил.

Всхлипывая и прерываясь, она рассказала им о том, как Гехта боялась вторжения войск Карната в западную Урту; как умирал Спельтон у брода; как в Мельвда-Райне, оставшись в одиночестве, она сообразила, чем грозит ее соотечественникам ночная переправа терекенальтцев.

– А Леопардам я ничего не говорила, ни Сендекару, ни Кембри, ни кому другому. Милый, я тебя всегда любила и теперь люблю, поэтому и из тюрьмы вас вызволила.

Зан-Керель отпустил руль, упал на колени и поцеловал Майю.

– Ох, теперь все это в прошлом! Главное, что ты это не ради себя сделала и не со зла, а из жалости. А я, дурак, сразу не понял! Нужно было раньше догадаться!

– А если бы ты в Мельвда-Райне знала, что ты субанка, то… – начал Байуб-Оталь.

Тут откуда-то раздался протяжный крик. Зан-Керель схватил весло и выправил лодку, а Байуб-Оталь помог Майе подняться, и они посмотрели на берег.

– Кто это? – недоуменно спросил Зан-Керель. – Это нам кричат?

На равнине, уходящей за насыпь, пастух с двумя собаками и четырьмя овцами возбужденно размахивал руками и указывал вниз по течению.

– Видно, искал тех, что от стада отбились, – заметил Анда-Нокомис.

– А что он говорит? – Зан-Керель приложил ладонь к уху.

Пастух бежал по берегу вслед за лодкой.

– Сети! Сети!

– Какие еще сети? – удивился Зан-Керель. – Кто ж в половодье рыбу ловит?

– Не для ловли, а для ограждения! – пояснила Майя. – Он нас предупреждает, что ниже по течению реку перегородили.

– Да, мне как-то белишбанцы в Бекле рассказывали, что на границе реку сетями перегораживают, чтобы плотам и лодкам ходу не давать без пошлины. Ну и беглых рабов ловить, – хмуро добавил Байуб-Оталь.

– Как же такую широкую реку перегораживают? – недоуменно спросил Зан-Керель.

– Протягивают под водой сети из ортельгийских канатов, да еще и колокол привязывают, чтоб звенел, если в ночи лодка наскочит.

– Так сети же перерезать можно! – воскликнул Зан-Керель.

– Нет, через это ограждение пробраться непросто – канаты толщиной в руку. А границу лучники охраняют.

– Нам несдобровать, если остановят, – сказал Анда-Нокомис. – О моем увечье всем известно, Майю тоже знают. Если на границе стоят солдаты Леопардов, то им наверняка приказано нас изловить. В Бекле догадались, что я в Субу отправлюсь, так что белишбанцы нас схватят и в темницу бросят.

– Может, их подкупить? – предложила Майя.

– Не выйдет, – вздохнул Зан-Керель. – Они катрийцев ненавидят, отберут у тебя деньги, а нас в Беклу отправят или в Дарай-Палтеш.

Все замолчали. Течение медленно волокло отяжелевшую лодку; поскрипывало рулевое весло, дождь барабанил по палубе.

– Так, мы сделаем вот что, – неожиданно заявила Майя. – Слушайте и не перебивайте, ничего лучше все равно не придумаем. Смотрите, вон там, на берегу, караулки. Видите? Ну, огоньки горят?

– И правда! – воскликнул Зан-Керель. – И деревня неподалеку! Это уже Катрия.

– Да слушайте же! – нетерпеливо продолжила Майя. – В такой ливень никто из дому носа не высунет. Нас не заметят, пока мы в сети не врежемся, а там колокола зазвенят, тревогу поднимут. Вы оба возьмите по веслу. Я подведу лодку к левому берегу и боком ее к сетям прижму, так вы сразу в воду сигайте. Держитесь за весла – двести локтей до берега доплывете.

– А ты как же?

– А я под сети поднырну. Не бойся, я под водой хорошо плаваю, на берег раньше вас успею выбраться. – Майя расцеловала спутников. – Ну, берите весла и к тому борту становитесь.

Она налегла на руль и повернула лодку левым бортом поперек течения. Из труб караулок вился дымок, в домах горели светильники, слышались мужские голоса. На берегу никого не было. Лучше не придумаешь!

На затопленных берегах у караулок виднелись крепкие столбы с развилками, в которых закрепили канаты и подвесили колокола размером с человеческую голову. Канаты, продетые в железные кольца, локтей десять волочились у столбов и скрывались в реке, а сама сеть пряталась под водой. На какую глубину она уходит посредине реки? А вдруг там лодка пройдет? Нет, вряд ли: охранники все предусмотрели, даже и пробовать не стоит, ведь со стремнины Майины спутники до берега не доплывут. Да и поздно уже что-то менять…

Впереди вода рябила над сетями. Майя из последних сил вывернула руль вправо. Лодка повернулась поперек реки, правый борт легонько ткнулся в канат. Лодка покачнулась, но провисший канат не натянулся.

– Прыгайте! – велела она.

На берегу зазвонили колокола. Анда-Нокомис и Зан-Керель, сжимая весла, спрыгнули с правого борта. Майя выпрямилась на накренившейся корме – предстояло сделать то, о чем она не сказала спутникам. Она расстегнула куртку и разорвала сорочку до пояса.

– Поворачивай! – донеслось с берега.

Из обеих караулок высыпали солдаты с факелами и лучники, вглядываясь в сумрак.

– Помогите! – завопила Майя. – Спасите, тону!

– Ты чего там делаешь? – крикнул один из стражников – судя по тону, тризат. – Откуда ты?

– Я про сети не знала! Помогите!

– Вот, теперь знаешь. Ты там одна, что ли?

– Да, я из дому сбежала! Помогите же!

– Ну надо же! Вы только поглядите на нее! – ахнул один из солдат.

– Ты плавать умеешь?

– Немножко… только я боюсь.

Ее спутников пока не заметили; Майя боялась даже глядеть в их сторону, надеясь, что они успеют добраться до берега, не привлекая внимания караульных.

Внезапно борт захлестнуло волной, лодка накренилась сильнее – того и гляди утонет. Майя оттолкнулась от палубы и прыгнула в реку, уйдя под воду. Течение подхватило ее и поволокло из стороны в сторону. В мутной глубине ничего не было видно. Майю тащило вниз по течению, но она не понимала куда – к правому или к левому берегу. Наконец она вынырнула, хватая ртом воздух, и быстро огляделась.

О боги! Канаты покачивались в сотне локтей от нее, а на берегах столпилось человек двадцать.

– Вон она! – крикнул охранник.

– Плыви к берегу, не то пристрелим! – пригрозил тризат.

Майя снова нырнула, изо всех сил стараясь плыть к левому берегу, но ее била дрожь, голова раскалывалась от боли, суставы ломило. Она снова поднялась на поверхность, в этот раз ближе к левому берегу, где вода стояла почти вровень с верхушкой насыпи.

– Вон она! – раздался крик.

От караулки к Майе бежали три лучника. Она упрямо поплыла дальше. Мимо уха что-то просвистело, и впереди на волне закачалась стрела.

«Не могу больше, умираю… Надо на берег выбираться! Хвала Леспе, Зан-Кереля и Анда-Нокомиса стражники не заметили. А мне так худо, что сбежать не удастся. Ах, прости меня, Зан-Керель…»

В несколько гребков Майя доплыла до насыпи, уцепилась за верх, уперлась подбородком в землю и повисла в изнеможении – подтянуться не хватало сил. По щекам покатились горькие слезы. Внезапно ей почудилось, что Форнида стоит на берегу, сверкает зелеными глазами, как когда-то на стрельбище, и говорит: «А двоих я сама допрашивала…» Какие жестокие мучения она выдумает для Майи?

Из темноты появились два солдата, тяжело затопали по гальке. На мундирах красовались символы Леопардов.

– Ага, попалась, красотка! – воскликнул один. – Теперь никуда не денешься! Ну-ка вылезай!

Майю грубо схватили за руки и втащили на насыпь.

– Йеллиб, тут недалеко, – сказал второй. – Волоком дотащим.

Один взял Майю под мышки, второй сдавил ей щиколотки.

– Стоять!

Солдаты замерли и обернулись: к ним решительно шагал Анда-Нокомис с обломком весла в руках, всем своим видом источая неприкрытую угрозу, как хищник, готовый к прыжку.

– Вы нарушили границу Катрии! – повелительным тоном произнес он и вытянул руку жестом неисповедимой Фрелла-Тильзе, указывающей на тамарриковый росток. – Вы не имеете права здесь находиться! Оставьте девушку в покое и убирайтесь!

Солдаты опустили Майю на мокрую гальку и отступили.

– Так он же в одиночку здесь… – спохватился один из них.

– Ага, – понимающе кивнул второй и спросил Анда-Нокомиса: – А ты кто такой?

– Да как ты смеешь мне вопросы задавать! – прогремел Анда-Нокомис. – Я субанский бан, и если вы немедленно не…

Стрела, вылетевшая из темноты, вонзилась ему в шею над самой ключицей; кровь брызнула струей. Анда-Нокомис повалился на землю. Третий солдат, победно размахивая луком, подбежал к приятелям.

Издалека послышались возбужденные выкрики на незнакомом языке, громкий топот и приказания.

Лучник махнул товарищам:

– Пойдем отсюда, пока бастаные катрийцы не набежали. Бросайте девчонку, что с ней возиться! Тут бы самим ноги унести…

Все трое убежали вверх по течению.

Майя встала на четвереньки; перед глазами вспыхивали радужные искры, в ушах призрачно звучал плеск волн. Она медленно встала. Анда-Нокомис лежал на боку, кровь из раны заливала гальку. Майя, пошатываясь, подошла к нему, опустилась на колени и приподняла его голову:

– Анда-Нокомис!

Невидящие глаза смотрели вдаль. Майя приложила ладонь к бледной щеке:

– Анда-Нокомис, это я, Майя!

Внезапно он поглядел на нее, шевельнул залитыми кровью губами и растянул рот в слабой улыбке, пытаясь что-то вымолвить. Майя наклонилась и поцеловала его:

– Анда-Нокомис…

Он схватил ее за руку и четко произнес:

– Вот освободим Субу, и мы с тобой… – Пальцы безвольно разжались, голова свесилась набок.

Рядом с Майей возник Зан-Керель. Их окружили вооруженные солдаты и крестьяне с дубинками и вилами.

– Я подмогу привел! – сказал Зан-Керель. – О боги, что… Анда-Нокомис!

Майя прижалась к его коленям и горько зарыдала. В глазах потемнело, и она упала в обморок на бездыханное тело субанского бана.

На пригорке у реки стояла деревенька Житлир, самое южное поселение в Катрии. Женщины и дети вышли из хижин под дождь, глядя, как Майю несут по размытому дождем склону к дому старейшины. Зан-Керель, прихрамывая, еле поспевал за солдатами.

– Вы за ней приглядите? – озабоченно спросил он.

– Не беспокойтесь, – ответил катрийский тризат. – Ей повезло, к нам войсковой лекарь приехал.

– Да, повезло, – вздохнул Зан-Керель. – Она вообще везучая. Боги ей благоволят… Вот и меня она спасла. – Он обернулся и поглядел на солдат, которые несли труп Анда-Нокомиса. – А вот ему ни разу удача не улыбнулась.

– Правда? Сочувствую, – смущенно ответил тризат.

Зан-Керель оглядел деревеньку, окутанную дымом очагов. С соломенных крыш ручьями стекала вода, узкие улочки тонули в грязи. На дверях каждой хижины темнел венок из кипарисовых ветвей, на солдатских мундирах виднелись черные ленты, а у дома старейшины висел намокший черный флаг, будто дохлая ворона на столбе.

– Что происходит, тризат? Отчего повсюду траурные венки?

– Так разве вы не знаете? – удивленно спросил тризат.

– Что?

– Король… Четыре дня назад король Карнат погиб в сражении на западной границе. Завтра в Кенальте погребение.

Зан-Керель ошеломленно умолк, остановился и отошел на несколько шагов. Впрочем, в доме старейшины он оправился от потрясения и рассказал, как Майя Серрелинда спасла их из бекланской тюрьмы и провела через Пурн до катрийской границы.

Зан-Керелю согрели воду, накормили, напоили и приготовили ему постель, однако он всю ночь просидел рядом с Майей. К утру она пришла в себя. Ее все еще лихорадило, но в голове прояснилось, и Майя, горько оплакивая Анда-Нокомиса, призналась Зан-Керелю, что безответная любовь находит утешение в самопожертвовании.

– Только не я собой пожертвовала, а он, – всхлипывала она.

– Он решил тебя на берегу дождаться, а меня в деревню отправил за подмогой, сказал, что катрийцы соотечественнику быстрее поверят, – произнес Зан-Керель, глотая слезы.

Несколько дней Майя горевала, но лекарь заверил Зан-Кереля, что здоровая, крепкая девушка оправится через неделю-другую.

103

Встреча в Кериле

Прошло два года. Лето набирало силу, но до самых знойных дней было еще далеко. В полях зрел урожай, тучные стада паслись на лугах, плоды в садах наливались соком, цветы пестрели в высокой траве, дул легкий ветерок, прохладная вода в ручьях манила свежестью. Годовалый малыш нежился на солнышке, радостно ползал по лужайке, тянул в рот все что попало, если не отбирали, делал первые робкие шаги, падал и отчаянно ревел, пока его не подхватывала на руки добрая субанская нянюшка, а потом молодая мать плескалась с ним в реке, а он корчил забавные рожицы, и взрослые ласково и терпеливо слушали детский лепет, находя в нем глубокий смысл. Золотисто-пурпурные кайнаты, посланники богов, наполнили леса и поля заливистыми трелями. Звонко щебетали амадины, в высоком небе носились черно-белые ржанки, а по вечерам форель выпрыгивала из ручьев, охотясь за прозрачными, как хрусталь, крохотными мушками-гилонами.

«Прелестный городок!» – рассеянно думала Майя, шагая вдоль тенистой аллеи по главной улице, недавно переименованной в проспект короля Карната. Разумеется, Кериль-Катрия не шла ни в какое сравнение с Беклой: каменных домов почти не было, изредка встречались кирпичные, но большинство составляли одноэтажные деревянные постройки, как в Мельвда-Райне, окрашенные в яркие цвета. Впрочем, гулять по городу было сплошным удовольствием: товары в лавках добротные, торговцы честные, на площадях народ развлекают акробаты, жонглеры и танцовщицы – надо сказать, неплохие, принимая во внимание катрийский стиль исполнения. В Кериль Майю сопровождали слуги из усадьбы и субанская нянька Зан-Оталя (дома мальчика все звали Анда-Серрелинд). Прошлый мелекрил и всю весну Майя провела в поместье, в заботах по хозяйству и по дому, как примерная жена, мать и невестка, и теперь наслаждалась заслуженным отдыхом. Впрочем, заботы ее не утомляли, наоборот, радовали, особенно теперь, на втором году семейной жизни.

Первый год после свадьбы выдался бурным. Майя, обживаясь в чужой стране, среди чужих людей, во всем полагалась на Зан-Кереля. Для начала ей пришлось выучить катрийское наречие, хистоль, – язык незнакомый и совсем непохожий на бекланский. Вдобавок обитатели поместья говорили на простонародном диалекте, и Зан-Керелю пришлось нанять для Майи субанскую служанку, которая поначалу помогала ей объясняться, а впоследствии стала няней Зан-Оталя. Впрочем, через год Майя вполне сносно овладела хистольским, хотя прачек и лесорубов понимала не без труда.

К тому же Майя, в силу своего низкого происхождения и воспитания, совершенно не представляла себе весь круг обязанностей владелицы зажиточного имения. Серрелинде, народной любимице, признанной красавице и героине, делать ничего особенного не приходилось, кроме как являть свой светлый лик толпе, над которой она сияла сверкающей кометой. Однажды в усадьбу забрел имперский коробейник – в красной шляпе, зеленой рубахе и полосатом жилете, чем-то неуловимо похожий на Зирека, – и рассказал, что бекланцы теперь утверждали, что комета возвестила явление и смерть Серрелинды. Итак, Майе пришлось осваивать непростую науку домоводства, но ее экономка, повар, пекарь и кларзиль – древняя старуха, которая присматривала за деревенскими детьми, пока крестьянки работали в поле, – во всем ей помогали и подсказывали, что и как делать. Майя решила, что Зан-Керель приказал им подбадривать жену, но не догадывалась, что на самом деле завоевала их расположение своим легким нравом и приятными, учтивыми манерами. Она от рождения умела располагать к себе людей. Как правило, мужчины трудятся ради денег, ради славы или на общее благо, а женщины склонны повиноваться тем, кто им нравится. Понемногу Майя научилась пользоваться своей властью. В любом обществе власть сосредоточивается в руках немногих, потому что остальные не желают принимать решения или отдавать распоряжения. Майе пришлось сначала разобраться, чего от нее хотят, а потом поступать сообразно ожиданиям, стараясь не наделать глупостей. Поначалу она ночами лежала без сна, прислушивалась к растущему в ней ребенку и молила всех богов, чтобы у нее все получилось правильно.

Кроме того, Майя боялась, что слухи о переправе через Вальдерру докатились и до самых глухих катрийских окраин и ей грозит неминуемая смерть или унижение, но все страхи оказались напрасны. Здесь, в глуши, крестьянам, охотникам, лесорубам и скотоводам было не до имперских слухов; люди жили повседневными заботами и радостями, их интересовали только новости о смертях, рождениях и урожае, так что Майю вскоре полюбили за покладистый нрав и легкость обращения. Разумеется, нашлись среди жителей и бывшие солдаты, которые участвовали в походах Карната, и в таверне за кружкой вина порой недобрым словом поминали бекланских потаскух, которые как сыр в масле катались, пока несчастных катрийцев гнобили в Дарай-Палтеше. И все же, по общему мнению, прошлое оставалось в прошлом, Майя – женщина приятная и смышленая, муж ее счастлив и доволен, так что больше и желать нечего. Понемногу все успокоилось, однако Майя по-прежнему побаивалась шепотков за спиной.

Отношения со свекром тоже складывались непросто: Зан-Бхаш-Краиль, вдовец и ярый сторонник короля Карната, некогда был знаменитым воином, его младший сын погиб в одном из сражений (хорошо хоть не при Вальдерре), а дочь вышла замуж за капитана терекенальтской армии. Зан-Бхаш-Краиль, хорошо осведомленный в делах и Катрии, и Терекенальта, разумеется, был наслышан о Майиных подвигах. Зан-Керель с самого начала встал на защиту жены и однажды за ужином, рассорившись с отцом, швырнул кубок через стол и пригрозил, что заберет семью и переедет в Дарай-Палтеш. Майя проплакала всю ночь и наутро, рыдая, заявила мужу, что все без толку, что она разбила ему жизнь и принесла одни несчастья, пока не сообразила, что ее поведение лишь усугубляет стоящие перед ним трудности. Ему нужна была поддержка здравомыслящей, рассудительной женщины, а не беспомощные жалобы бестолковой девчонки. Майя наконец-то осознала, что душевная стойкость и выносливость куда важнее безрассудной, отчаянной смелости. Зан-Керель обнял ее, поцеловал и поглядел в глаза.

– А в лагерь к ортельгийцам не хочешь прогуляться? – с улыбкой спросил он.

Майя рассмеялась, вспомнив о своих приключениях, и порывисто обняла мужа. Наутро, успокоившись, она отыскала свекра и провела с ним долгую беседу, после чего в семье воцарился мир, – в конце концов, покойная жена Зан-Бхаш-Краиля тоже была из Беклы. Свекор втайне был счастлив, что сын вернулся домой, и прекрасно знал, кому обязан его спасением, а после рождения внука, как и следовало ожидать, проникся глубоким уважением и любовью к Майе.

Майина беременность протекала тяжело, хотя местный лекарь уверял, что все идет как полагается: дитя – паразит на теле матери и высасывает из нее жизненные соки. Вдобавок у Майи из головы не шла судьба Мильвасены. Зан-Керель, встревоженный состоянием жены, нашел замечательный выход из положения. Однажды утром Майя проснулась и обнаружила, что у постели сидит Нассенда. Она недоуменно протерла глаза, решив, что ей привиделось, а потом с радостным криком бросилась ему на шею. Старый целитель, в субанском наряде из рыбьей кожи, обвешанный костяными амулетами, объяснил ей, что Зан-Керель отправил гонца в Мельвда-Райн к Ленкриту, ставшему субанским баном, с просьбой разыскать лекаря и прислать его к Майе.

– Расскажи мне о своих приключениях на Жергене, – попросил Нассенда за завтраком. – Двадцати минут на переправе мне на всю жизнь хватит.

К ужину Майя вышла в адамантовом ожерелье и снова показала Нассенде резную шкатулку с рыбами (теперь в ней хранились броши, булавки и прочие мелкие украшения).

– У-Нассенда, помните, в Бекле вы мне говорили, что она сделана из костей огромной рыбы?

– Помню, Серрелинда.

– А это правда?

– Чистая правда, и я даже нашел этому подтверждение.

Майя подумала, что он над ней подшучивает, и недоверчиво уставилась на него, но решила не обижаться. Присутствие Нассенды внушало ей уверенность в своих силах: все прошло, опасность миновала, и Майя преисполнилась благодарности к старому лекарю.

– А помните, как вы мне сказали, что в Субе я буду счастливее, чем в Бекле?

– Помню, конечно.

– Так вот, я теперь поняла, про что вы тогда говорили. Мне здесь очень нравится! Я раньше даже не представляла, какое это счастье… Ну, здесь ведь на Субу похоже, правда?

– Да, – вздохнул Нассенда. – Эх, жаль, Анда-Нокомис не дожил… Ему в Мельвда-Райне памятник поставили, с надписью: «Здесь покоится субанский бан, отдавший жизнь за своих подданных».

– Ему бы понравилось, – сказала Майя. – Может, он даже улыбнулся бы. Только он не за подданных жизнь отдал, а за меня. Я этого никогда не забуду. И Зан-Керель тоже.

Еще Нассенда рассказал, что Сантиль-ке-Эркетлис захватил Беклу после трехдневного похода под проливным дождем; Леопардов разгромили, Кембри погиб, и во всей империи отменили рабство. Впрочем, новости Майя выслушала равнодушно – теперь ее больше занимали хлопоты по хозяйству. Она только спросила об Эллероте, но о его судьбе, как и об участи Форниды и Эльвер-ка-Вирриона, Нассенда ничего не знал.

– Что случилось с Форнидой, никому не известно. Она исчезла бесследно, – сказал он.

– А в Палтеше что говорят?

– Ничего… – Нассенда покачал головой. – Странно все это. Может быть… – Он замялся. – Жестокая она, испорченная. Ну да ладно. Хвала богам, что в Бекле ее нет. А вспоминать о ней незачем.

– Шагре, – согласно кивнула Майя.

– О великий Шаккарн! Ты научилась правильно выговаривать?!

– Ну, здесь это слово тоже в ходу, – улыбнулась Майя. – Во всех случаях жизни помогает.

– Похоже, ты всем здесь довольна, – заметил Нассенда. – Ты ведь живешь так, как тебе нравится?

– Да.

– Я когда-то Кембри говорил, что в этом – секрет здоровья. Зря он меня не послушал.

Три дня спустя у Майи начались схватки. Роды продолжались больше суток. Майю неотвязно преследовали воспоминания о смерти Мильвасены, и, если бы не Нассенда, дело могло закончиться плохо – от местной повитухи толку было мало: чумазая старуха приволокла кроличью лапку и змеиную шкурку и, сокрушенно качая головой, бормотала неразборчивые заклинания. Нассенда быстро отправил ее восвояси и, успокоив Майю, объяснил ей, что делать. Она тужилась, и Нассенда, будто светильник, призывно горящий во мраке ее родовых мук, внушал ей спокойную уверенность в собственных силах. Похоже, роды он принимал не в первый раз и знал, что все закончится хорошо. Майя рассеянно подумала, что он наверняка спас бы Мильвасену.

Наконец она разродилась и поднесла Зан-Оталя к груди. Счастливый отец со слезами на глазах расцеловал жену и сына и, надев венок из планеллы (рождение девочки отмечали венком из трепсиса), отправился сообщить радостные вести обитателям усадьбы.

– Даже не знаю, как вас благодарить, У-Нассенда, – сказала Майя, с обожанием глядя на старого лекаря. – Ох, я только сейчас вспомнила – вы мне в детстве привиделись, на озере Серрелинда… Вроде как во сне. Я вам не говорила? Давно, еще до того, как меня в рабство продали. Я совсем еще девчонкой была.

Он задумчиво погладил новорожденного по голове:

– Правда? Ну-ка расскажи.

Майя поведала ему, как ей пригрезилось, будто она – владычица Беклы, как она ехала в запряженном козлами возке и наделяла толпу смоквами и как потом гляделась в озеро, но вместо своего отражения увидела старика, смотрящего на нее из зеленой глубины.

– Теперь-то мне все ясно, но тогда я ничего понять не могла, поэтому заплыла подальше и вернула сон Леспе.

– Вот она тебе все и объяснила, правда? Ее и благодари, а меня не за что, – сказал Нассенда, не скрывая своего удовольствия.

Несколько дней спустя он вернулся к своим субанцам-лягушатникам.

Все это было год назад. Майя ухаживала за Зан-Оталем, строго следуя всем наставлениям Нассенды, и ребенок рос крепким и здоровым.

Кстати, Майя собралась в Кериль-Катрию именно потому, что получила весточку от Нассенды: старый лекарь хотел сделать Зан-Оталю прививку против болотной лихорадки, как когда-то субанцу Кроху. Зан-Керель поначалу не поверил в действенность подобного лечения – подумаешь, руку оцарапают! – но Майя настояла на своем, хотя по-прежнему уважала и прислушивалась к мнениям мужа, который, даже повзрослев, не утратил юношеского задора. Если Нассенда считает прививку необходимой, так тому и быть. Дела не позволяли старому лекарю заехать на север Катрии, поэтому решено было встретиться в Кериль-Катрии, а Зан-Керель тем временем отправился на ярмарку скота.

Нассенда оцарапал младенцу руку, осмотрел его с головы до ног и объявил, что ребенок совершенно здоров и прекрасно развит для своих лет. Потом лекарь уехал по своим делам, предупредив Майю, что лучше повременить с возвращением домой – после прививки мальчика будет лихорадить несколько дней, но беспокоиться об этом не стоит. Так что теперь Майя беззаботно гуляла по городу и раздумывала, на что бы потратить пятьсот мельдов – подарок мужа.

Неподалеку от главной улицы было озеро, где гнездилась стая белых журавлей, – не чета озеру Крюк, конечно, но все-таки красивое, хоть и маленькое. Майя решила посидеть на берегу, а потом вернуться на постоялый двор «Кубок и кайнат» (респектабельное заведение с разумными ценами) и после ужина посетить танцевальное представление (разумеется, в сопровождении слуги, ведь в Катрии знатным дамам не полагалось расхаживать по улицам в одиночку, хотя Майя, как бывшая жительница столицы, иногда – вот как сейчас – позволяла себе нарушить правила приличия).

Внезапно в дальней оконечности улицы начался переполох, послышались восторженные крики и приветственные восклицания. Со всех сторон туда стекались прохожие, охваченные непонятным возбуждением.

– Прочь с дороги! – раздался голос с бекланским выговором.

Майя, забыв о том, что она уважаемая хозяйка поместья, изумленно ахнула. Ее разбирало любопытство. Да что же там происходит? Поверх голов она заметила высокого мужчину в замысловатом головном уборе и с узорным жезлом в руках.

– Прочь с дороги! – восклицал он.

Ух ты! Неужели Ленкрит приехал из Субы? А может, это новый король Терекенальта? До захолустья вести доходили с запозданием, и Майя вознамерилась не упустить случая и все разузнать – вот будет здорово, если она невозмутимо скажет Зан-Керелю и свекру: «А я короля видела, представляете?»

Презрев приличия, она бросилась следом за всеми, проскользнула мимо мастеровых в холщовых рубахах, обогнала старую торговку с корзиной, протиснулась в первые ряды зевак и, встав на цыпочки, заглянула через плечо юноши с киннарой.

Высокий мужчина в замысловатом головном уборе, одетый в зеленый с серебром мундир, определенно был бекланцем – судя по важному виду, дворецким или управляющим.

– Прочь с дороги! – беспрерывно кричал он, расталкивая толпу жезлом.

Следом за ним шагали три стражника в зеленых с серебром мундирах, а за ними два носильщика везли красно-желтую екжу, увитую цветами. В возке сидела молодая женщина в алых, шитых золотом шелках, лениво обмахиваясь веером из павлиньих перьев. Шею ее обвивала толстая золотая цепь с громадным изумрудом в чеканной серебряной оправе. Время от времени красавица приветственно махала рукой и улыбалась, сверкая белоснежными зубами. Неудивительно, что горожане ошеломленно рассматривали богатую и знатную госпожу – кожа ее была черна, как пятна леопарда.

Майя ахнула, сообразив, кто перед ней, но тут дворецкому удалось расчистить путь, и екжа проехала мимо.

Майя протолкнулась сквозь толпу и помчалась вслед за возком, крича во все горло:

– Оккула! Оккула!

Путь ей преграждали зеваки, она расталкивала их в стороны, на нее сыпался град оскорблений, но Майя не останавливалась. Наконец она догнала возок, и тут ее остановил еще один охранник.

– Прочь с дороги! Куда прешь?! – завопил он и обратился к товарищам впереди: – Эй, помогите мне с этой сумасшедшей справиться!

Он грубо оттолкнул Майю, и она укусила его за руку.

– Оккула!

Два охранника схватили ее за плечи. Майя визжала и вырывалась. Внезапно на стражников обрушились две смачные затрещины.

– Дурачье бастаное! – раздался знакомый голос. – Отпустите ее немедленно! Вы что, не знаете, кто это? Ступайте вон и не возвращайтесь, пока не позову!

Через миг Майя сжала в объятиях подругу, с наслаждением вдохнула аромат кеприса и резкий, свежий запах колотого угля. Золотое шитье оцарапало щеку, но Майе было все равно.

– Ах, банзи! Глазам не верю! – воскликнула Оккула, утирая слезы.

Вокруг толпились люди, возбужденно переговаривались, охранники безуспешно пытались их удержать.

– Я думала, ты в Терекенальте! Вышла замуж за своего капитана и уехала…

– Ага, уехала, только не в Терекенальт, а в Катрию.

– Ах, в Катрию! Да куда вы прете, сволочи! – выкрикнула Оккула. – Банзи, слушай, мы здесь не поговорим. Ты занята?

– Нет, конечно! Ты еще спрашиваешь!

– Тогда полезай в возок, и побыстрее, а то нас с тобой насмерть затопчут. Флорро! – окликнула она дворецкого. – Может, нам другой дорогой поехать? Мы с Серрелиндой возвращаемся!

– Куда? – спросила Майя.

– В таверну «Зеленый попугай». Знаешь, где это?

В этом роскошном заведении Майе с Зан-Керелем останавливаться было не по средствам.

– Слыхала, конечно, только я в Кериль редко приезжаю, наше поместье в северной Катрии, путь неблизкий.

– И что ты тут делаешь?

Майя объяснила, что привело ее в Кериль, и осведомилась:

– А ты тут какими судьбами?

– Я с Шенд-Ладором, помнишь такого? Он у Сантиля посланником заделался. Ты не представляешь, как нам повезло, что мы встретились! Мы завтра в Терекенальт отправляемся, с новым королем разговаривать.

– О чем?

– Ах, откуда я знаю! – отмахнулась Оккула. – О важных государственных делах, о торговых договорах, о границах… В общем, о всякой ерунде!

– Ты ж всегда в этом разбиралась!

– Глупости! Я была орудием божественного возмездия, только и всего. Но с этим теперь покончено. Мое дело маленькое… Ой, помнишь, как мы с тобой мечтали по тысяче мельдов за ночь получать? – Оккула рассмеялась. – Так вот, я теперь выше этого. Я – главная бекланская знаменитость, спутница Шенд-Ладора, богаче, чем сорок шерн на золоченых кроватях…

– Ах, я так за тебя рада! Я всегда знала, что тебе повезет.

– Шенд-Ладор с владыкой Катрии сегодня ужинает, у них какие-то переговоры, поэтому приходи ко мне в гости, поболтаем. А если откажешься – я тебя заколю и в колодец сброшу.

– Так ведь мой малыш…

– Кстати, где он?

– Мы в «Кубке и кайнате» остановились, за ним субанская нянька приглядывает.

– Я за ними Флорро отправлю, привезет обоих к нам в таверну. Ха, было время, Сенчо твои дельды слюнявил, а теперь ты ребеночком обзавелась… Как его зовут-то?

– Зан-Оталь, только все его Анда-Серрелиндом называют.

– А, понятно. Байуб-Оталь же погиб, бедняжка!

– Да, тому уж два года будет. Знаешь, он мне жизнь спас… Ой, я тебе за ужином все расскажу! О великий Крэн, как я рада тебя видеть! Даже не верится…

– Вот мы и приехали, – сказала Оккула, когда возок остановился у дверей «Зеленого попугая». – О Канза-Мерада, ну и дыра! Ничего не поделаешь, лучше здесь все равно не найти. Зато у нас отдельные покои, нам никто не помешает. И кормят отменно, банзи! А еще у меня йельдашейское есть, мы на всякий случай с собой привезли…

104

Расплата

«Понятно, отчего Оккула так раздобрела», – подумала Майя и со вздохом откинулась на подушки, чувствуя, что объелась, как Сенчо. За последние два года она утратила привычку к обильным трапезам, а тут еще и йельдашейское вино в голову ударило. За ужином подруги непринужденно болтали, а когда Оккула отослала слуг, Майя подробно рассказала о своих приключениях, начиная с той самой ночи, когда ей спешно пришлось покинуть Беклу.

Зан-Оталь мирно посапывал на груде подушек в углу комнаты. Оккула осыпала его похвалами, пусть и несколько натянутыми, но особого восторга не выразила. Впрочем, Майя от нее этого и не ожидала: подруга не понимала прелестей материнства, так же как Бреро, простая душа, не понимал прелестей музыки. Переубедить таких людей не легче, чем заставить кошку есть сено, поэтому и досадовать бесполезно. А ведь еще совсем недавно Майя считала Оккулу непогрешимой в суждениях и многомудрой, как богиня. «Я у нее всему научилась, – вздохнула Майя про себя, – а вот объяснить ей про материнские чувства не могу». Впрочем, она и не собиралась, понимая, что Оккула наверняка думает примерно то же самое – ее любимая банзи, красавица Серрелинда, стала очередной жертвой семейной жизни, покорно сносит тяготы замужества и материнства.

– Банзи, я же совсем забыла тебе сказать! – Оккула наполнила вином кубки и водрузила ноги на стол. – Вот уж год, как Огма у меня в услужении. Хочешь, я ей привет от тебя передам?

– Да, конечно! Бедная хромоножка! Ну, ей у тебя неплохо живется…

– Еще бы! Разумеется, она у меня хозяйством не ведает – я слишком хорошо помню, чем эта затея у тебя закончилась… Ты же из-за нее едва с жизнью не простилась!

– Ты наверняка смышленой сайет обзавелась, – улыбнулась Майя, ничуть не обидевшись на подругу.

– Сайет у меня есть, но всем Зуно распоряжается. Он так со мной и остался.

– А что, Форнида его с собой не взяла?

– Куда? – быстро спросила Оккула.

– Ну, куда она там сбежала…

Оккула помолчала, сняла ноги со стола и негромко осведомилась:

– Банзи, а что тебе известно о том, куда Форнида подевалась?

– Ничего… – недоуменно протянула Майя. – Как мы из Беклы ушли, так я про нее больше не слыхала. А Нассенда сказал, ну, мой субанский лекарь…

– Да знаю я, кто такой Нассенда! И что он тебе сказал?

– Что в Субе никто не знает о судьбе Форниды и что странно все это.

– Неужели он не догадался? А может, догадался… – задумчиво произнесла Оккула, крутя золотой перстень на пальце. – Послушай, банзи, я тебе кое-что расскажу. Только поклянись неисповедимой Фрелла-Тильзе, что никому ни слова не обронишь, даже своему распрекрасному катрийцу.

– Не скажу, не бойся. Но…

– Понимаешь, я боюсь не того, что люди прознают, а того, что боги не велят подобное разглашать… Ну, с благословения Канза-Мерады я тебе во всем признаюсь – мы с тобой столько всего пережили… Так что принеси клятву Фрелла-Тильзе и выслушай мой рассказ.

– Клянусь неисповедимой Фрелла-Тильзе и ростком божественного тамаррика, что никому не обмолвлюсь об услышанном! – торжественно заявила Майя.

– Вот и славно. Выпей-ка еще йельдашейского, не помешает. – Оккула снова наполнила кубки, залпом осушила свой и начала рассказ: – В ту ночь, как ты из Беклы бежала, лапанские полки с палтешским войском Форниды в городе сражались, помнишь?

Майя кивнула.

– Так вот, битва не прекращалась целые сутки. Все закончилось только тогда, когда до лапанцев наконец дошло, что Рандронот погиб. Как узнали они, что Форнида с Хан-Глатом лапанского владыку убили, так сразу весь запал и растеряли. Ну, два лапанских капитана – Секрон и Мендел-эль-Экна…

– Он-то нас из города и вывел! – воскликнула Майя.

– Правда? О нем все хорошо отзываются. Ну, собрали они вдвоем остатки лапанского войска и ушли на юг. Впрочем, об этом позже… Я сейчас расскажу, что со мной случилось. Короче, Форнида захватила город, а Эвд-Экахлон сопротивляться ей не стал, хотя и должен был Беклу удержать до возвращения Кембри, да только людей у него не было. В общем, он в крепость отступил и там заперся. И вот мы – Ашактиса, Зуно и я – отправились с Форнидой во дворец Баронов. Она объявила, что по велению богов законная власть благой владычицы восстановлена. Как она собиралась с Кембри и Сантилем сладить, мне неведомо. Пожалуй, она сама тогда об этом не задумывалась, а потом ей не до того было. И знаешь из-за кого?

– Из-за тебя?

– Нет, банзи, из-за тебя.

– Из-за меня? Как это?

– Погоди, сейчас все объясню. Помнишь Н’Кесита, торговца кожей? Ну я тебя к нему на склад послала? Так вот, он был сторонником хельдрилов, самым лучшим их осведомителем. Пять лет он на их стороне стоял, и даже Сенчо его не заподозрил. Правда, после убийства верховного советника Н’Кеситу трудно пришлось, его склады много раз обыскивали.

– Ну, неудивительно, что его не заподозрили, – еще Зирек говорил, что у Н’Кесита кровь рыбья, бесчувственный он. Помню, весь такой невозмутимый…

– Нет, банзи, ты не права. Сердце у него горячее. Вот слушай дальше. На следующий день, как лапанцы из Беклы ушли, Форнида послала Ашактису к верховному жрецу, предупредить, что благая владычица в храм собирается, обсудить, как ей на третий срок остаться. Знаешь, она бы его уговорила, только не вышло у нее. Сейчас расскажу почему. В общем, через час велела она нам с Зуно ее в храм сопровождать – уселась в твою золоченую екжу и поехала. Я аж зубами заскрипела от злости, как увидела. Добрались мы до улицы Оружейников, а на Караванном рынке толпа гудит. Кто-то на весы вскарабкался, речь говорит, руками размахивает, а его все слушают и одобрительно поддакивают. Ты же помнишь, Форниде только дай с кем-нибудь сцепиться, она обожала людей унижать, с любым противником справлялась.

– Помню, – вздохнула Майя. – Она при мне как-то рты заткнула сразу троим: Кембри, верховному жрецу и владыке Тонильды. Нас с тобой в храм на допрос увели, а она меня у жрецов отобрала, и никто ей не воспротивился.

– Ну да, только тебе ее гнусные игры не по нраву пришлись. Мне тоже претило этими гадостями заниматься… Хорошо, Канза-Мерада помогала и неотомщенный призрак Зая, отца моего. Так вот, тем утром Форнида увидела толпу на Караванном рынке и велела своим палтешским носильщикам екжу туда везти. А на весы Н’Кесит забрался и как начал речи говорить! Вопил, что твоя корова за теленком. Народ его слушал, даже солдаты не останавливали.

«Где она? Где, я вас спрашиваю? Сгинула? Уморили? Где Серрелинда, любимица богов, спасительница Беклы?! Где счастливый талисман империи? Дом ее пустой стоит, слуги исчезли… У меня свидетель есть, вот, из верхнего города, он своими глазами видел, что нет в доме никого!» – восклицал он.

Все дыхание затаили, а сам Н’Кесит так увлекся, что не заметил, как Форнида к нему сзади подобралась и екжу под весами остановила.

«Я знаю, что с ней сталось! – вопил он. – Убили Майю Серрелинду! Насмерть замучили! Завистники, те, кому ее красота и удачливость поперек горла костью встали! Она всем вам удачу принесла, а вы тут стоите, как стадо тупое! Вас обокрали! Ступайте в верхний город, требуйте отмщения!»

Он так убедительно вещал, что даже мне тревожно стало – вдруг ты до складов не добралась? А потом Н’Кесит оглянулся – а там Форнида на него из золоченой екжи глядит. Он и осекся. Она его презрительным взглядом окинула, да и говорит негромко: «Поди сюда». Он растерялся, не знает, что делать – либо с весов слезть и перед ней ответ держать, либо воспротивиться благой владычице, а народу это не понравится. Пока он раздумывал, Форнида с него глаз не спускала. В общем, слез он с весов – властная она была все-таки – и встал перед ней.

«О чем это ты здесь разглагольствуешь?» – спросила она.

Он, конечно, испугался до смерти, но выдержал.

«О Майе Серрелинде, – ответил Н’Кесит. – Она пропала. Мы хотим знать, что с ней стряслось. По-моему, это вы ее убили».

«Да неужели? – удивилась Форнида и веером обмахнулась, лениво так – день жаркий выдался. – Неправда это. Я точно знаю, кто ее убил».

И так убедительно она это сказала, что у меня кровь в жилах застыла. И люди перед Форнидой оцепенели, как кролики перед горностаем, стоят и смотрят, рты поразевали… Не знаю, что уж она им сказать собиралась, но, если б велела в Монжу прыгнуть, все б так и метнулись на берег.

«Пойдем-ка со мной в храм, – велела она Н’Кеситу. – Там все обсудим».

И тут, банзи, она в свои сети и попалась – да так, что не выпутаться. Нашелся единственный человек в Бекле, который ее не устрашился. Безумец, конечно, – кто же еще Форниды не испугается?

– Кто?! – воскликнула Майя, вцепившись в край стола. – Кто, Оккула? Да говори же быстрее!

– Помнишь Еджерета? Ну, юродивого? Он вечно по городу бродил, грозился, что боги Беклу покарают? Так вот, он выскочил из толпы, запрыгал перед золоченой екжей, руками машет, пальцем тычет и верещит во все горло:

«Вот она, тьма! Тьма накрыла город! Злодейка мне кинжал дала, Майю убить, только я не стал! Как взойдет убийца на священный престол, от возмездия богов никто не скроется!»

Тут завыл он волком, начал вертеться да подпрыгивать, а потом в екжу сунулся, только Форнида кинжал из-за пояса выхватила и прямо в сердце ему вонзила. Он и повалился на землю, ногами засучил, кровь струей хлынула, с песком смешалась. Такая лужа натекла… Брр, до сих пор вспомнить страшно!

«Поехали! – приказала Форнида носильщикам. – Некогда нам здесь прохлаждаться».

А Н’Кесит следом не пошел и как завопит что есть мочи: «Она Еджерета убила! Юродивого! И Майину екжу украла!»

Ну, больше я ничего не слышала, потому что Форнида покатила себе дальше как ни в чем не бывало, и никто ее остановить не осмелился. Только отправились мы не в храм – видно, она передумала в нижнем городе оставаться, – а спустились с Аистиного холма, вокруг Невольничьего рынка объехали и вернулись домой через Павлиньи ворота. Вечером, как мы с Ашактисой к ужину собирались, пришел Зуно и объявил Форниде, что к ней какой-то военный пришел.

«Что еще за военный? Чего ему надо?» – спросила она, только Зуно ответить не успел, как в дверях возник… Кто бы ты думала?

Майя пожала плечами.

– Шенд-Ладор, вот кто! – улыбнулась Оккула. – Я-то знала, что он с Эльвером из Халькона вернулся, только мы не виделись. Вот он вошел, отсалютовал Форниде и говорит: «Эста-сайет, простите, что врываюсь без позволения, но у меня для вас срочные вести». Ты же помнишь Шенд-Ладора, банзи, на него сердиться невозможно! Вот и Форнида гневаться не стала и спрашивает: «Что за вести?»

«Меня верховный жрец послал, эста-сайет», – ответил он.

«Ах, верховный жрец! – воскликнула Форнида. – Ежели ему со мной поговорить надо, пусть сам ко мне придет!»

«В том-то и дело, эста-сайет, он не может», – сказал Шенд-Ладор.

«Как это не может?»

«Видите ли, эста-сайет, – объяснил он, – я пришел в храм, чтобы целитель мне рану на ноге подлечил, а тут вдруг шум какой-то поднялся, мы вышли поглядеть, в чем дело, а там на ступенях верховный жрец и помощники его стоят, а в Тамарриковом квартале толпа собралась, все кричат: „Серрелинда! Убийство! Еджерет!“ – и такой гвалт подняли, что слушать никого не хотят. Вот верховный жрец и послал меня к вам, эста-сайет, предупредить, что народ в городе взбунтовался. Ну, понимаете, к раненому приставать не станут, потому меня и отправили. Сами жрецы из храма нос высунуть боятся. И все вокруг утверждают, эста-сайет… прошу вас, не забывайте, что я просто повторяю слова верховного жреца… утверждают, что вы, эста-сайет, Майю Серрелинду убили. И требуют мести! Верховный жрец считает, что вам, эста-сайет, лучше из Беклы поскорее уехать и переждать в укромном месте, а как все утихнет, он даст вам знать. Потому как, эста-сайет, верховный жрец просил вам сообщить, что народ он удержать не сможет и если вдруг что случится, он не виноват».

Ох, что тут началось, ты не представляешь! Форнида заметалась, кричала, что сама в нижний город отправится, всем им покажет, что к чему, а Хан-Глат ее удерживал, а потом верховный жрец еще две весточки прислал, одну с коробейником, а вторую с шерной, Ниллистой, ты ее не знаешь… Любопытно, конечно, что она в храме делала…

В общем, спустя часов шесть, посреди ночи, Хан-Глат Форниду убедил, что ей из города лучше убраться, только сам с ней бежать не захотел, как она его ни уговаривала. В конце концов Форнида сообразила, что если останется, то он, не ровен час, сам ее прирежет. Бунтовщики в нижнем городе всю ночь бушевали, мы думали, вот-вот через Павлинью стену переберутся. Особняк, конечно, палтешцы охраняли, но даже им не по себе стало. Форнида решила к своим войскам прорваться, они ж на равнине под Беклой остались, – правда, непонятно было, почему они до сих пор в город не вошли. Тут прибыли два палтешских гонца, все и выяснилось. Форниде аж поплохело. Оказывается, Сендекар, прослышав, что Форнида тебя убила, выступил в Беклу. Знаешь, банзи, Сендекар за тебя горой стоит. Карнат ведь в западный Терекенальт ушел, так что нападать на бекланцев не собирался, вот Сендекар и решил за тебя отомстить. В общем, он подоспел на помощь Керит-а-Трайну, они палтешцев наголову разгромили, так что на войско Форниде больше надеяться не приходилось. Она хоть и сволочь, но смелости ей было не занимать.

Она гонцов выслушала, повернулась к Хан-Глату и говорит: «Что ж, подлый трус, если тебе невтерпеж от меня избавиться, я на Квизо уеду, а как вернусь, тебе не поздоровится. И ничего мне от тебя больше не надо, только дай мне десяток солдат – вот, здесь все имена указаны».

И что ты думаешь, банзи, Хан-Глат покорно список взял и ушел. А Форнида велела Ашактисе и нам с Зуно собираться в дорогу. Час спустя мы по веревке спустились с восточной стены в верхнем городе, недалеко от твоего дома, – в нижний город ведь не сунешься, а через Красные ворота тоже ходу не было, там Эвд-Экахлон в крепости засел.

А Форниде хоть бы что – она в путь отправилась, будто на праздник. Если б я не знала, какая она мерзавка, честное слово, восхитилась бы. Понятно, отчего ей все повиновались. Палтешцы за нее в огонь и воду готовы были пойти. Она о них заботилась как настоящий командир – оружие проверяла, подбадривала, шутила и все такое, хотя больше всего ее волновало, как бы они не сообразили, что это позорное бегство. Вот она и рассказывала, как они в Беклу вернутся, как мелекрил отпразднуют, – в общем, поддерживала боевой дух.

Я ее спросила, мол, что, мы на Квизо пешком пойдем, а она рассмеялась и сказала, что нам полезно проветриться и что тридцать лиг – невелика дорога, за десять дней туда-обратно обернемся. Зуно с несчастным видом напомнил ей о горах.

«Подумаешь, горы! – воскликнула она. – Там очень мило, тебе понравится. Жаль, времени не будет любоваться, нам на Квизо до начала дождей нужно дойти. Но я в тебя верю, Зуно. Спорим на сто мельдов, ты первым в Гельт попадешь!»

Все, конечно, захохотали. Понимаешь, Форнида была уверена, что у нее все получится.

Ну вот, вышли мы на Гельтский тракт, и тут на меня вдруг накатило. Я поначалу подумала, что это от жары – солнце палило нещадно, даже солдаты еле плелись, а Форнида шагала себе как ни в чем не бывало, да еще и солдатскую котомку несла. А во мне так и зудело что-то, мол, надо Форниду с тракта увести. Тут я сообразила, что это Канза-Мерада мне знак подает, объясняет, что дальше делать. Только богиня мне не все поведала, иначе я бы совсем голову от страха потеряла, и Форнида бы неладное заподозрила. Ты же знаешь, боги всегда наставляют тех, кто не понимает, что делает, вот как невинные дети или безумцы.

В полдень на равнине, к западу от тракта, мелькнули хижины – жалкая деревушка. На севере, у границы с Уртой, местность безлюдная: с одной стороны степь, с другой стороны – Тонильданская пустошь, а между ними тракт по холмам бежит. Ни деревца тебе, ни кустика, озер и рек тоже нет. Только у колодцев что-то растет, хоть какой-то тенек. Ну я Форниде и предложила: «Фолда, хорошо бы нам отдохнуть и перекусить, не все ж такие выносливые, как ты». Она сначала заупрямилась, но я ее убедила, что нет смысла в первый же день пути народ загонять. Свернули мы с тракта, прошли по тропке в деревню, в таверне съели похлебки, выпили кислого вина. Форнида в накидку укуталась, чтобы не признали.

А уж после этого начала я на Форниду морок наводить, как на Сенчо когда-то. Ох и трудно же с ней пришлось, она покрепче нашего обжоры оказалась. Помнишь, как я уртайцу голову задурила, чтобы он себя призрачным ножом заколол? Так вот, это пустяки – Форниде глаза отвести куда тяжелее. Она сильная, в самом соку, повелевать привыкла… Вдобавок Канза-Мерада меня только подталкивала, а для чего именно – я не ведала. Вот, значит, велела мне богиня Форниду с тракта увести, подальше от посторонних глаз, я и старалась как могла.

После обеда я ей и говорю, что, мол, вдали от тракта, на равнине, можно из лука пострелять – ты же помнишь, она с луком ловко обращалась. Ну, пошли мы по тропке в соседнюю деревню, а потом в следующую. Форнида пару коршунов подстрелила, а еще нам дикие собаки встретилась, тут она себе потеху и устроила. К ночи добрались мы до крохотной деревушки, расположились на ночлег. Форнида меня к себе призвала, солдатам сказала, что, мол, я ее личная охранница, а Ашактису отправила восвояси – она над прислужницей своей любила издеваться, всегда старалась задеть ее побольнее. Короче, банзи, к следующему вечеру мы лиг десять прошли, до Гельтского предгорья лиг семь осталось, и тут богиня снова ко мне обратилась. Ох, как мне страшно стало!

Это все сложно понять, пока на своей шкуре не изведаешь. Помню, в Серебряном Теджеке, мне лет восемь было, Зай со жрицей беседовал, и она ему сказала: «Как страданием и молитвой сердце напитается, будто водой из колодца, так в нем богиня и пробудится». Вот и в моем сердце она пробудилась, а меня великий ужас обуял. Такого страха я не испытала ни когда мы через Говиг шли, ни когда Сенчо убивали… Понимаешь, богиня мне сказала только, что мы приближаемся к месту древней силы. Я и сама чувствовала, как нас зловещая жуть туманом обволакивает, и чем ближе мы подходили, тем хуже становилось, хотя, кроме меня, этого никто не замечал: шли себе и шли, даже Ашактиса повеселела. Один Зуно видел, что мне худо, только не знал почему, старался подбодрить добрым словом… Ох, как я ему благодарна! А вокруг, как перед грозой, невидимая тьма сгущалась, давила так, что не продохнуть от ужаса. И Канза-Мерада вещает мне в сердце: «Для тебя горнило раздули, пришел твой час!» В груди все сжалось, воздуха не хватало, будто подушкой рот зажали, дышать нечем. Форнида решила, что я притворяюсь, и давай измываться! Ну, я стерпела, конечно, а чуть погодя оно отпустило. Только страх остался.

На вторую ночь я Форниду ублажила, она заснула, как младенец, а я лежу без сна, пот ручьями льется. Поворочалась-поворочалась, да и вышла из хижины. Ночь ясная выдалась, в небе звезды сияли, а я от ужаса себе места не находила. Почудилось мне, что звезды – как шипы в собачьем ошейнике… Ну, знаешь, как у сторожевых псов? А богиня на меня ошейник надела и ну звездные шипы вкручивать. Я взмолилась о пощаде, просила смилостивиться, а она твердит: «Помни об отце! Час возмездия близок!» Я от страха обезумела, вышла на окраину деревни, думала, сбегу куда глаза глядят. И тут вдруг меня окликнули – голос знакомый, только я сразу и не признала, думала, мнится мне, злые духи заманивают. Оглядываюсь по сторонам, а меня снова окликают, тихонько так, настойчиво: «Оккула!» Я пригляделась: в кустах на обочине кто-то прячется. Я подошла и глазам своим не поверила – Чийя! Помнишь девчонку, которую ты сковородой у Лаллока огрела, а потом у Форниды выкупила и домой отправила?

– О великий Крэн! – ахнула Майя. – Конечно помню. Ну да, она же из Урты родом…

– Так вот, она меня за руку схватила и говорит: «Оккула, я тебя сразу признала. И она, проклятая, с вами?»

Я кивнула.

«Так я и знала! Я им сразу сказала…»

Я спросила, кому она сказала, только она головой мотает и ну рукой махать, в ту сторону, откуда жуть накатывала.

«Завтра туда ее веди, здесь недалеко, с четверть лиги будет… Я давно тебя жду, знала, что ты придешь».

Я ей объяснила, что меня от страха ноги не держат и что делать дальше – не знаю.

Она вдруг бросилась мне на шею и в ухо зашептала: «Милая моя Чпоккула, будет тебе завтра чпок! Не бойся, я за тебя молюсь!» А потом зашлась безумным смехом и убежала.

И вдруг я бояться перестала. Нет, страх не пропал, а разлился вокруг бездонным озером, только я поняла, что теперь плавать умею… Ну, вернулась я в хижину и проспала до утра. На заре мы проснулись, а у меня такое чувство, что я со всем на свете распрощалась. Пока пожитки собирали, Ашактиса со старейшиной за ночлег расплатилась, а Форнида меня послала узнать, какой дорогой лучше идти. Я подошла к деревенским, вроде как расспросила их и говорю Форниде: «Фолда, нам вон туда лучше идти», а сама показываю в ту сторону, куда Чийя рукой махала, – днем видно, что тропинка от деревни вьется к вершине пологого холма. Форнида поглядела и кивнула. Мне больше ничего не оставалось, как повеление богини исполнить, пусть даже ценой жизни.

Оккула умолкла, прислушалась, на цыпочках подошла к выходу и распахнула дверь. В коридоре никого не было. Захлопнув дверь, Оккула села рядом с Майей и шепотом продолжила рассказ:

– Так вот, значит, мы к тому времени в Урту пришли. Земли там плодородные, в долине Ольмена повсюду пастбища. Как мы на холм взобрались, так перед нами, будто в огромной чаше, раскинулись привольные зеленые луга – до самого горизонта, на радость глазу после унылой бекланской степи. Уртайцы там издревле скот разводят, пастбища удобряют, в порядке содержат, деревень в округе много. Вдалеке, лигах в трех, Ольмен вьется, и над всей долиной марево висит, дымок от очагов к небу поднимается, куда ни глянь – стада, овцы, коровы, пастухи, собаки, ребятня за скотиной присматривает… Ну, ты знаешь, наверное.

– Ага, – кивнула Майя. – Правда, у нас скотины мало было.

– А в Урте стада огромные. Вот где богатство-то! Все заахали – и солдаты, и Ашактиса, и даже Зуно. Он тогда уже ноги в кровь стер, бедняжка, идти не мог, хромал.

Один из солдат посмотрел на все это великолепие и говорит: «О Шаккарн! Это ж деньги немереные!»

«Что ж, Тибурн, вот вернемся в Беклу, я тебе усадьбу подыщу, если, конечно, с уртайцами уживешься», – пообещала ему Форнида.

«Быки у них могучие, а вот мужчины слабоваты будут», – ухмыльнулся он, а она ему присоветовала мужчин прирезать, а быков на развод оставить.

Так с шуточками да с прибауточками стали мы с холма спускаться. Я из последних сил старалась вести себя, как полагается Форнидовой любимице, но в сердце у меня богиня змеей свернулась, вот-вот бросится. Я задрожала, как туго натянутая струна на киннаре, а Форнида и спрашивает: «Оккула, а что это ты сегодня притихла? Никак что задумала?»

И как только она это сказала, я… Ох, как бы получше объяснить?! Знаешь, вот летом, когда шершни замучают, идешь гнездо искать – ходишь по лугу, приглядываешься, вот один пролетит, потом еще, а потом вдруг заглянешь в канаву, а там их сотни – вот они где, проклятые! Вот так же и со мной было, только в тысячу раз хуже.

Зеленый луг рассекали три странных оврага – точнее, расселины: узкие, одинаковой длины, по тысяче шагов, и на равном расстоянии друг от друга, будто их в незапамятные времена пробороздили пальцы какого-то неведомого божества или великана. Ветви деревьев, растущих на крутых обрывистых склонах, смыкались над ущельями внахлест, толстым ковром, а вокруг все поросло высокой нетронутой травой, словно стада боялись туда приближаться. Из расселин веяло ужасом и жуткой, бессмысленной ненавистью – древнее, несказанное зло роем безжалостных шершней разлеталось оттуда по миру. Ох, банзи, никто, кроме меня, этого не чувствовал! Я решила, что пришел мой смертный час, потому что после такого никто не выживет, хотя смерти я нисколечко не боялась и готова была себя в жертву принести, ради Зая и Канза-Мерады.

«Нет, Фолда, – ответила я, глухо, как сквозь маску лицедея, – я вот гляжу и не могу понять, что это такое…»

«Ты о чем? – спросила Форнида и тут сама заметила овраги. – И правда, странное зрелище. Пойдем поближе, разузнаем, что к чему. Интересно, там глубоко?»

Мы стали спускаться по склону. Светило солнце, Форнида шла чуть ли не вприпрыжку, потом вдруг остановилась и говорит: «О, вон кто-то идет. Сейчас у них и выясним, что это за чудо».

Навстречу нам величественно, будто жрец, шагал суровый старик в обтрепанной накидке, опираясь на длинный посох, покрытый загадочными символами. Следом за ним шли люди помоложе – с виду пастухи. Во всяком случае, я в них ничего особенного не заметила. Старик поклонился Форниде, почтительно с ней поздоровался и спросил, путники ли мы.

«Да, путники, – ответила Форнида. – Только пошлину за проход платить не станем, и не проси. А вот провожатым твоим на выпивку денег дам. Кстати, что это там за овраги? Я хочу их получше рассмотреть».

«Известно ли тебе, как называется это место?» – спросил старик.

«Вот как раз это я у тебя и хотела узнать, – сказала она. – Ты же отсюда родом?»

«Да, сайет. Мы вас туда проводим», – промолвил старик.

Мне стало ясно, что он неведомым образом обрел странную власть над Форнидой, будто жрец над жертвенным тельцом, приведенным в храм на заклание. Сама она об этом пока не догадывалась.

Форнида со стариком двинулись вперед, а Зуно, Ашактиса и я побрели с пастухами, чуть поотстав. Все молчали: местные не промолвили ни слова, Ашактиса не снисходила до разговоров с простолюдинами, Зуно обомлел от страха, потому что помнил, как обходится Форнида с обессилевшими путниками, а я шла как на казнь – глядела на высокое небо и думала, что вижу его в последний раз. Страха не было, все происходило будто во сне: в траве кузнечики стрекочут, над головой солнце сияет, вдали овечьи бубенцы глухо постукивают, муравейники повсюду торчат, и резко пахнет ромашкой и пижмой.

Форнида, заливисто смеясь, о чем-то расспрашивала старика, а он вышагивал рядом, опираясь на посох, и время от времени кивал. В высокой, по пояс, траве пришлось идти гуськом, продираясь через заросли крапивы и колючего чертополоха. Цепочка путников неуловимо напоминала торжественную, скорбную процессию, но Форнида этого не замечала и решительно приминала сочные стебли.

Мы подошли к самой кромке среднего оврага и поглядели вниз, сквозь высокую траву и кроны деревьев, растущих на крутых склонах. Вблизи пышная зелень уже не выглядела сплошным ковром; в просветы между листьями виднелось… Ничего там не виднелось, банзи! Голая сухая земля, отвесные стены, уходящие во мрак, – вот и все. Помнишь, как мы у Сенчо два серебряных зеркала друг против друга поставили и по очереди в отражения всматривались? И как ты испугалась? Так вот, эти провалы еще хуже: бездонные они, уходят в никуда. В них заглядывать – будто в ночное небо смотреть с обратной стороны. Эти расселины тянутся вглубь бесконечно, а кругом только земля и камень – ни жучка тебе, ни мухи. И вечное безмолвие…

У меня голова закружилась, я от края отступила и едва не лишилась чувств, – хорошо, Зуно подхватил. Наконец-то я поняла, что требовала от меня богиня и почему она мне ничего не объясняла. Если б я все это знала раньше, то сошла бы с ума. Прежде я думала, что должна умереть, но теперь оказалось, что богиня жаждет большего. Однажды в Теттите я видела, как человека на казнь вели – он хорохорился до тех пор, пока на плаху не взошел.

Форнида отступила от края, по-приятельски хлопнула старика по плечу, будто они с ним в таверне сидели, и говорит:

«Ух ты! А там глубоко?»

«Не знаю, сайет», – ответил он.

«Что ж, вот мы и узнаем, – заявила Форнида. – Ашактиса, ты готова? Помнишь субанских цапель?»

«Простите, сайет, – прошептала Ашактиса побелевшими от страха губами. – В моем возрасте по оврагам лазать тяжело. Умоляю, не принуждайте меня!»

«Да что с вами сегодня стряслось?! – воскликнула Форнида. – Одна трусит, второй хнычет… Придется мне вам наказание измыслить. Ах, Оккула, видно, нам двоим суждено туда лезть!»

«Да, Фолда, нам двоим суждено», – ответила я.

Форнида развернулась и в кусты ушла – при виде этих оврагов у любого живот скрутит, а мне уже было все равно. Пока мы ее дожидались, я вознесла молитву Канза-Мераде, не боясь, что меня услышат, – к тому времени я уже никого вокруг не замечала.

…И по слову темных судей, что истязает душу,

Канза-Мерада, великая богиня, стала трупом,

Поруганное тело повесили на крюк…

Всесильны законы подземного мира, о Канза-Мерада,

Смирись и молчи!

Богиня с великих небес

В великие недра спустилась,

Во мглу подземного мира спустилась,

Покинула небо,

Покинула землю,

Отринула власть,

Отринула владычество,

В нутро земное ушла…

Оккула всхлипнула, до боли сжала кулаки, перевела дух и продолжила:

– А как я молитву закончила, старик-жрец ко мне подошел и руку на плечо положил. Не знаю, как я поняла, что он не простой пастух, а жрец, который это место охраняет. Он мне в глаза заглянул и говорит:

«Те, кому я служу, поведали мне, что тебе суждено это исполнить. Я прав?»

«Да», – ответила я.

«Но ты безоружна».

«Я сама оружие».

Он снова посмотрел на меня и сказал:

«Тебе дарован фриссор. Поступай, как сочтешь нужным. Я буду за тебя молиться».

Тут Форнида вернулась.

«Да не расстраивайся ты так! – сказала она Зуно, потрепав его по щеке. – К вечеру я тебе нож в сердце воткну, сразу успокоишься! Ну, Оккула, чего ты там возишься? Не мешкай!»

Она начала спускаться в овраг, и я полезла следом. А там, банзи, дело такое… Как бы тебе получше объяснить? На самом верху – деревья, дубы да кусты колючие, из сухой земли корни толстые торчат, по ним спускаться удобно, но это только поначалу. Пробрались мы через сплетенные ветви, и так жутко стало: листва вокруг шелестит, деревья перешептываются, будто ждали нас здесь – ну, что-то нас точно поджидало. Листочки на верхних ветках плотные, зеленые, им и света, и воздуха хватает, а вот как слезли мы пониже, листва привяла, зачахла, как узник в темнице. Мы за ветви и за корявые корни хватались, потому что иначе по отвесной стене прямо на дно и съехали бы.

Потом глаза к полумраку привыкли, я поглядела под ноги, а там деревьев почти и нет. Внизу под нами виднелся каменный порожек, шага четыре шириной. Форнида туда первой спрыгнула, как кошка, и остановилась, меня дожидается. Я спустилась в сотне шагов от нее, перевела дух и к ней направилась – молча; время еще не пришло. Сквозь листву сверху зеленый свет струится – не такой, как в чащобе, а дрожащее плотное марево, будто солнечные лучи сквозь толщу воды пробиваются на дно озера, – и ветви над головой перекрещиваются, как прутья клетки. Ну, так мы в клетке и были, с потолком и стенами, но без дна. Я с порожка вниз поглядела – стены гладкие, только кое-где камни торчат, ухватиться есть за что, если кому сдуру взбредет вниз лезть, потому как там, внизу, нет ничего, только мрак и пустота. А богиня вещает, что мне дальше делать. Ох, банзи! Осталась я одна-одинешенька против проклятой злодейки и не знаю, справлюсь ли…

Оккула прильнула к подруге, вздрагивая и хныча, как испуганное дитя. Майя ее приласкала, зашептала нежные слова, погладила по плечам. Успокоившись, Оккула продолжила:

– Форнида подбоченилась, по сторонам озирается, глаза радостно блестят – довольная собой дальше некуда, уж очень она любила опасные приключения. Я к стене оврага прижалась, а Форнида окликнула меня – и тут же оцепенела от ужаса.

При звуке ее голоса все вокруг заколыхалось, словно темноту прорезали языки пламени. «Оккула… Оккула… Оккула», – выло и стенало эхо. Нет, и не эхо вовсе, а жуткие, потусторонние голоса чудовищных созданий – хвала богам, что они нам неведомы! Злобными или безумными их назвать нельзя, ведь в этом странном месте не существовало ни добра, ни зла, ни рассудка, ни безумия. Знаешь, банзи, преисподняя – это не место, где грешников обрекают на муки; преисподняя – это ничто, все сущее в ней исчезает, на его месте возникает пустота. Молчание естественно, а те голоса, что метались по расщелине, не были ни речью, ни молчанием. Нет, не могу я иначе объяснить! Звуки впивались в тело, сжигали разум, разрывали в клочья сознание. Я без сил повалилась на каменный выступ – не знаю, как в пропасть не сорвалась!

Форнида схватила меня за руку, тряхнула хорошенько и зашептала в самое ухо, чтобы не потревожить чудовищные голоса:

«Ну что, дальше спустимся или побоишься?»

Время еще не пришло. Богиня обрекала меня на новые мучения, словно проверяя на прочность, и я боялась, что не выдержу, сломаюсь под ее неумолимой рукой. Я согласно кивнула, а вот Форнида вдруг засомневалась. Я снова подошла к краю порожка и посмотрела вниз. Перво-наперво надо было заставить ее спуститься, поэтому я пригляделась повнимательнее, есть ли удобные выступы, на которые можно ногу опереть или пальцами ухватить, наметила путь – уж какой был! – в глаза Форниде посмотрела, да и сиганула вниз через край.

Пришлось ей следом спускаться – другого выхода не оставалось, не могла она смириться с тем, что я ее обставила. Ох, банзи, как я по этой стене карабкалась, не описать – чистый ужас! Холодно до дрожи, и хоть не сыро, но все под рукой скользит, как сухая змеиная кожа. Я за камень ухватилась, а он из земли вывернулся, я еле успела в трещину пальцами вцепиться. На весу сандалии с ног скинула – босиком удобнее упор находить, – они вниз полетели, но о дно так и не стукнули, может, до сих пор падают, не знаю. А еще, банзи… ох, жуть такая, даже не верится: я об острый камень руку рассадила, а из раны зеленая кровь брызнула, вот чистая правда!

Ну, ползу я вниз по отвесной стене и думаю: не важно, глубоко ли лезть придется, потому как наверх все равно не выбраться. К тому времени у меня, видно, рассудок помутился, так мне весело стало, будто целую флягу джеббы выпила. Что дальше было – плохо помню, даже не знаю, как глубоко мы вниз забрались – на целую лигу или на несколько локтей.

Наконец спустилась я почти в полную темноту, – впрочем, вокруг ничего не было, одна скала. Из скалы порожек торчал, длиной в человеческий рост и шириной в два локтя, а над ним в камне трещина зигзагом, как буква, с которой имя Зая начинается. Тут я поняла, что вот оно, место назначенное, и остановилась – Форниду дождаться.

Чуть погодя она ко мне спустилась: руки расцарапанные, зеленой кровью залитые, и волосы позеленели, что твои водоросли, – богиня ее изменила, подготовила к неминуемой участи. Я ей помогла на порожек встать. Она дух перевела и прошептала:

«Ну что, дальше не полезем?»

«Дальше не полезем», – ответила я и повернула ее лицом к себе.

Она взгляда не отвела, смотрела сердито, не испуганно:

«Ты чего уставилась?»

«Откуда изумруды в венце благой владычицы?»

Она не ответила, но поняла, что к чему, – вопрос мой ей в самое сердце ухнул, как мои сандалии в пропасть.

«Помнишь чернокожего торговца, который в Беклу через Ведьмины пески пришел?» – спросила я.

Ох, как она перепугалась! Ты даже не представляешь!

«А его дочку не забыла? – сказала я. – Нет, в глаза мне смотри! Помнишь девочку?»

Она рванулась прочь, но я ее за руку крепко держала.

«Я же велела девчонку убить!» – воскликнула она, забыв о жутких голосах в расщелине.

«…Убить… убить… убить…» – протяжно завыло в темноте.

Богиня овладела и мной, и голосами во мраке, превратила меня в утес посреди половодья. Я не отрываясь смотрела в глаза Форниде, затем медленно подняла правую руку, и она повторила мой жест. Я шагнула к ней, вытащила ее кинжал из ножен, а она даже не шевельнулась. Я протянула ей клинок рукоятью вперед, и Форнида покорно, как Ка-Ротон на празднестве дождей, взяла кинжал из моих рук, повернула острием к себе и вонзила прямо в сердце.

Кровь зеленой струей хлынула из раны. Форнида повалилась на колени, а я указала на зияющий провал:

«Тебя милые малютки ждут! И Дераккон, твой друг!»

Призрачные голоса бесновались, ухали, улюлюкали и вопили на все лады. Форнида повалилась ничком, голова и плечи свесились с порожка, ну я ее ногой и пихнула. Благая владычица вскрикнула и сорвалась в бездонную тьму. Богиня выпустила меня из своих объятий, и я упала без чувств.

Не знаю, сколько я так провалялась, а когда пришла в себя, сообразила, что лежу на самом краю узенького каменного выступа, в луже зеленой крови. Богиня меня покинула, я осталась одна, в темноте, дрожа от холода. Как выкарабкалась на свет – тоже не помню. Повеление богини я выполнила, и ей до меня больше дела не было, а молить ее о помощи я боялась, пришлось самой возвращаться. Из последних сил я поползла наверх, чудом не сорвалась – не иначе как упокоенный призрак Зая меня поддерживал всякий раз, как руки отказывали. Выбиралась я медленно. Хуже всего было одиночество; неведомое зло разъедало ум, подталкивало разжать пальцы, но я упрямо тянулась к слабому зеленому свечению над головой и в конце концов выбралась на первый порожек, под сень чахлых деревьев и корявых корней. Там я вознесла благодарственную молитву богине – не за то, что она меня спасла, а за то, что позволила отомстить. Молитва выплескивалась, как вино из чаши, пока сердце мое не опустело до самого дна. Ах, банзи, я никогда в жизни так не молилась!

Выбралась из расщелины на закате, прошла через высокую траву и упала на лужайку. Меня охватил неописуемый восторг; я упивалась не тем, что уцелела, а тем, что высвободилась из пут древнего зла. Старый жрец поднял меня, как ребенка, и молча прижал к груди.

«Все кончено, – прошептала я. – Можно мне уйти?»

Он разжал объятия, отступил и покачал головой. Мы уселись рядышком на траву. Вечерело, пахло росой и пижмой, над головой с криками носились стрижи. Я заплакала и спросила:

«Где солдаты?»

«Ушли», – ответил он.

«А Ашактиса?»

«Умерла».

Я не стала его расспрашивать, что с ней произошло, – одной заботой меньше.

«Что с Зуно?»

«Он здесь с тобой останется, пока не…»

И тут, банзи, я испуганно вскрикнула:

«Вы меня не отпустите? Никогда не отпустите?!»

Он ласково взял меня за руку:

«Дитя мое, ты вышла живой из Избоин, как мать Депариота. На моем веку такого не случалось. Если ты уйдешь сейчас, тебя ждет неминуемая смерть, а ты этого не заслужила. Ты была орудием сонма безымянных божеств, которые карают тех, чье существование оскверняет саму землю. Сейчас ты принадлежишь богам – своим деянием ты преступила черту, отделяющую жизнь от смерти».

«Знаю», – вздохнула я.

«Те, кто уцелел в Избоинах, – не живые люди, а призраки. Вернут тебя к жизни только особые ритуалы очищения и возрождения».

«Но я поклоняюсь иным богам! Внемлет ли моя богиня вашим молитвам?»

«Здесь все боги едины, – ответил жрец. – Не бойся, твоя богиня нас услышит».

«А сколько…» – начала я.

«Скоро начнутся дожди, – напомнил он. – Проведете мелекрил у нас – и ты, и твой спутник».

Рассказывать про священные ритуалы я тебе не буду, потому что это тайна, и я поклялась ее не раскрывать. Скажу только, что все заняло много времени – слишком глубоко было потрясение – и мук я перенесла немало. Так что весь мелекрил мы с Зуно провели в Урте, относились к нам по-доброму, с теплом и лаской. А прошлой весной я поняла, что окрепла и готова вернуться. Мы с Зуно собрались и однажды утром вышли на тракт, пристали к гельтскому каравану и через четыре дня без приключений добрались до Беклы.

105

Майя отвечает на вопрос

Оккула умолкла.

– А дальше что было? – взволнованно выдохнула Майя; рассказ подруги перенес ее в жуткий потусторонний мир, и теперь отчаянно хотелось вернуться к обыденным, повседневным вещам и вспомнить старых знакомцев. – Расскажи про Беклу! – попросила она. – Как там все? Что случилось после того, как мы сбежали?

Оккула поцеловала подругу и счастливо улыбнулась.

– Соскучилась? – лукаво спросила она, становясь прежней дерзкой Оккулой, сбросив тягостные воспоминания, как тяжелую черную накидку, под которой скрывался яркий наряд.

Однако же в словах подруги слышалась некоторая наигранность; впрочем, напускная веселость быстро становится искренней, если ее вовремя поддержать.

– Ага, – кивнула Майя. – Ну, рассказывай же!

– Гм, с чего начать, даже не знаю, – сказала Оккула, наполнив вином кубок. – Столько всего произошло… В самом начале мелекрила Сантиль-ке-Эркетлис захватил Беклу. Кембри погиб. А случилось это так: Эллерот двинулся через Пурн, по дороге к нему присоединились ортельгийцы… Ох, да ты же все это знаешь, там без тебя не обошлось. Так вот, из Пурна они вышли как раз к началу дождей. Эллерот хотел захватить мост через Жерген, на Икетском тракте, и отрезать Кембри путь к Бекле. Только из-за дождей в его отряде солдаты хворать начали…

– Ой, не напоминай! – воскликнула Майя. – Я сама неделю в жару провалялась!

– Так вот, у Эллерота с Та-Коминионом оставалось всего четыреста бойцов, но тут к ним присоединилось лапанское войско под командованием Секрона и Мендел-эль-Экна. Они окружили мост, и солдатам Кембри пришлось сдаться в плен. Тем временем Сантиль вышел из Икета на север, собираясь напасть на войско Кембри в Лапане. Он мне потом рассказывал, что не надеялся добраться в Беклу до начала дождей, но считал, что не следует давать Кембри возможность укрепиться в Хальконе. Однако, когда маршальское войско оказалось зажатым между Сантилем и Эллеротом с лапанцами, бекланские солдаты взбунтовались. Был там такой полководец, Каппарах… – Оккула улыбнулась. – Я с ним пару ночей провела, между прочим.

– А, тот самый, что в битве на Икетском тракте отличился? Шенд-Ладор мне говорил, – кивнула Майя.

– Да-да, он самый! Так вот, Каппарах бунт и поднял. Сказал, что пора кончать междоусобную вражду, не то король Карнат мигом все захватит. Кембри прикончили, конечно, а голову его в подарок Сантилю прислали. Поделом ему, мерзавцу! После этого Сантиль взял командование на себя и повел войско на Беклу – двадцать лиг под дождем, представляешь? Вот только Эллерота с ними не было, его в бою ранило, а его капитан, Молло, его спас и увез в Саркид. Эх, жаль, так я с Эллеротом и не познакомилась! Говорят, он большой шутник, я таких люблю.

– Еще какой шутник, – согласилась Майя. – Мне он понравился. Только боюсь, тебе его не соблазнить.

– Скажешь тоже! Спорим, я… Ой, ладно, пустое. О чем это я? А, так вот, в верхнем городе многие на сторону Сантиля переметнулись, он человек милосердный… Шенд-Ладор первым сообразил, что к чему, и не преминул этим воспользоваться. Так что повезло ему, ну и мне, конечно. Вот поэтому я и сижу сейчас здесь, с тобой, милая банзи, йельдашейское попиваю.

– Погоди, а как же Хан-Глат?

– Сейчас расскажу. Ты же помнишь, Шенд-Ладор маршальского сына тайком в Беклу привел и сам остался рану залечивать. А потом верховный жрец его к Форниде с весточкой отправил, я рассказывала. Эх, странно иногда судьба поворачивается… никогда не знаешь, чего ожидать. Вот и Шенд-Ладор своего случая не упустил, перед самым началом дождей такую деятельность развернул, что любой посланник позавидует. Он кого угодно уговорит – обходительный, вежливый, в обращении приятный, излагает четко и понятно, а вдобавок умеет создать впечатление, что умом не блещет, зато честный; вот собеседник и решает, что сам до всего додумался, а на самом деле это Шенд-Ладор ему нужное понимание внушил.

Ну, пришел Шенд-Ладор к Хан-Глату и говорит, что ему в крепость нужно, с отцом повидаться, а отец у него – комендант крепости. Хан-Глат его отпустил, Шенд-Ладор в крепость явился – и прямиком к Эвд-Экахлону. Долго ли, коротко ли, объяснил он уртайцу, что Кембри ждать бессмысленно, а потому лучше без боя сдать крепость Хан-Глату, а самому вернуться в Кендрон-Урту и отцовский престол унаследовать, как богам угодно. Эвд-Экахлон, как ты помнишь, соображает туго. Я б на его месте еще и пятьдесят тысяч мельдов потребовала, крепость же неприступная, припасов в ней на год хватило бы, ни Сантиль, ни Хан-Глат туда б ни за что не прорвались. Так что Эвд-Экахлон подумал и согласился на переговоры с Хан-Глатом, без всяких дополнительных условий: мол, забирайте свою крепость, а я домой пойду.

Шенд-Ладор вернулся к Хан-Глату и целый день ему объяснял, что Беклу против Сендекара и Эркетлиса оборонять бесполезно, а проще всего договориться по душам, ведь и город, и сам Хан-Глат дорогого стоят. Понимаешь, Хан-Глат – великий мастер фортификаций, ему во всей империи равных нет, первейший человек в любой армии: он и дороги умеет прокладывать, и мосты возводить, а уж крепости какие строит! Вон, в Дарае такую красавицу отгрохал – загляденье! Мы там на прошлой неделе были.

В общем, Шенд-Ладор уговорил-таки Хан-Глата, тот послал гонцов к Сендекару и Сантилю с вестью, что готов сдать город и крепость и взамен просит сохранить жизнь оставшимся Леопардам, а для себя лично – пост главы фортификационного корпуса. Оба полководца тут же согласились – еще бы, все лучше, чем в дожди под Беклой стоять. А Хан-Глат теперь у Сантиля в войске, разбогател неимоверно.

Так что все счастливы, захват Беклы пережили без особых неудобств, все как обычно. Понимаешь, городом правят те, кто умеет поддерживать порядок и понимает, что к чему. Сантиль к власти пришел, у него хорошо получается, им все довольны. Он Шенд-Ладора в Терекенальт послал, с новым королем встретиться и договориться о возврате Субы в Бекланскую империю. Ленкрит туда тоже приедет. По-моему, все пройдет удачно.

– А почему Сантиль милосердный? – спросила Майя.

– А как же его иначе назвать? Он же твоего друга, Эльвер-ка-Вирриона…

– Ой, а с ним что стало? – Майя невольно поежилась, вспомнив последнюю встречу с Эльвером во дворце Баронов.

– Для Сантиля было делом чести с Эльвером расправиться, из-за Мильвасены, нареченной своей, – ты что, забыла? Если бы Эльвер разгромил Эркетлиса, то Кембри сделал бы Мильвасену новой благой владычицей. А тебя убили бы, банзи, не сомневайся!

– Неправда! – запротестовала Майя. – Эльвер мне никогда зла не желал, он бы не позволил отцу…

– Ш-ш-ш, успокойся! Как ты из Беклы сбежала, у Эльвера друзей больше не осталось – его же все презирали, вот он умом и тронулся. А знаешь, кто за него вступился? Угадай! Ох, как она умоляла ему жизнь сохранить, говорила, что любит без памяти…

– Понятия не имею… Не Отависа же?!

– Нет, у Отависы все гораздо лучше сложилось, потом расскажу. На защиту Эльвера Сессендриса встала.

– Ну и дела! – ахнула Майя. – С чего это она?

– По-моему, дело в том, что после смерти Кембри его имущество перешло в казну. А Сессендриса же сайет у него была, хозяйством заведовала, вот и задумалась о будущем. Вообще-то, она женщина славная, Эльвер ей всегда нравился, вот она и решила его спасти – не без выгоды для себя, разумеется. Она пошла к Сантилю, объяснила ему все, он и согласился Эльверу жизнь сохранить – убивать-то его незачем было, его и так все презирали, – только велел его увезти из Беклы. Говорят, Сессендриса с Эльвером купили поместье где-то в окрестностях Кебина и уехали.

– Ну и хорошо, – вздохнула Майя. – Эльвер ничего худого не сделал, добрый он и вежливый. Подумаешь, струсил… Не всем же воевать…

– А из-за его трусости сотни солдат погибли, – напомнила Оккула. – Ах, давай не будем из-за него ссориться, милая, лучше я тебе расскажу, кто еще поместьем обзавелся: Зирек! Эркетлис ему хальконские владения Энка-Мардета отписал.

– Не может быть!

– Еще как может. Наследников у Энка-Мардета не осталось, кому-то ведь нужно за поместьем следить, чтобы в запустение не пришло. А еще Зирек в Хальконе женился, на местной, дела у него прекрасно идут. Он мне весточку прислал, с коробейником, вот смеху-то! В гости зовет. Может, и приеду.

– А с тобой что случилось после того, как вы с Зуно в Беклу вернулись?

– Примерно то же самое, что с тобой после Вальдерры, – усмехнулась Оккула. – Только без особого шума. Никто ведь не знал, что произошло в Избоинах, да и про сами Избоины мало кому известно. Упоминать их – беду накликаешь. Поэтому я тебя и заставила страшную клятву принести. Банзи, ты про это лучше не болтай!

– Не буду, – кивнула Майя.

– Так вот, никто не знал, что именно произошло, но Зуно рассказал, что я с Форнидой своими руками расправилась. Сантиль-ке-Эркетлис меня к себе призвал и предложил все, что мне угодно, только мне ничего было не надобно, кроме самоцветных камней, которые Форнида у Зая украла… – Оккула бережно коснулась изумруда на шее. – Ну, он мне их и отдал, а еще особняк в верхнем городе подарил, мол, я заслужила. Я отказываться не стала, – в конце концов, Н’Кесит тоже в верхний город переехал, и Фордиль…

– Ой, как славно! – вскричала Майя. – Фордиль – великий музыкант!

– Да, – закивала Оккула. – Он на всю империю знаменит, к нему за многие тысячи в ученики набиваются, и для Флелы только он играет. А знаешь, чей особняк Сантиль мне отписал?

– Мой, что ли?

– Ага, – улыбнулась Оккула.

У Майи на глаза навернулись слезы.

– Ты сердишься, банзи? – встревоженно спросила подруга.

– Нет, – покачала головой Майя. – А дверь в кладовую скрипит еще? Огма все время забывала петли смазать.

– Может, и скрипит. Если честно, я там недолго жила, только до прошлого мелекрила. А потом мы с Шенд-Ладором сошлись, так что я теперь больше не шерна. Денег у нас хватает, мы в особняк Сенчо переехали, представляешь? Я там все поменяла, конечно, прямо не узнать.

– Правда? Ой, рассказывай скорее…

Оккула подробно описала, что и как, а потом с улыбкой добавила:

– А статуэтка Канза-Мерады так и лежала под половицей в нашей опочивальне. Помнишь, как мы ее туда прятали?

– Хорошо, что ее не нашли!

– Сайет у меня – Локрида, но хозяйством Зуно заправляет, мы же дома редко бываем. Шенд-Ладор по всей империи разъезжает, он теперь важная птица, посланник, переговоры ведет с владыками и баронами в провинциях. Мне такая жизнь по нраву.

– Я так и думала! – сказала Майя, вспоминая торжественное шествие Оккулы по улицам Кериля. – А как наши знакомые шерны поживают? Неннонире не забудь от меня привет передать, она мне верной подругой была.

– Передам, не забуду. Вот она обрадуется! Между прочим, она тоже больше не шерна, вышла замуж за Сендиля.

– И как у них дела?

– Прекрасно. Сендиль твои четыре тысячи мельдов с пользой употребил – купил долю в винных погребах Саргета, разбогател.

– А Саргет не побоялся с клейменым дело иметь?

– Неннонира ему рассказала, за что Сендиля заклеймили, а Саргет как узнал, что вы хорошие друзья, так больше ни о чем и не расспрашивал. Так что, банзи, ты даже после отъезда из Беклы добро творишь, удачу приносишь. Ой, кстати, совсем забыла – Саргет на Дифне женился.

– Ох, он же старый совсем – лет сорок, а то и больше. Я уж думала, он никогда семьей не обзаведется.

– По-моему, они сошлись из-за любви к искусству. Дифна в музыке разбирается, вкус у нее изысканный, и учености хватает, не то что нам с тобой, банзи. Саргету такая жена в самый раз. Отависа все еще шерна, на всю империю славится, от поклонников отбою нет. Тоже разбогатела.

– Ох, как ее белишбанцы на покрывале подкидывали, вот весело было! Ой, Оккула, а ты не знаешь, что стало с Бреро, носильщиком моим?

– Бреро, старший тризат бекланского полка? А я и не знала, что вы знакомы, меня ж Форнида из дому не выпускала. Ах, банзи, ты всем своим приятелям удачу принесла!

Внезапно дверь распахнулась, и в покои вошел Шенд-Ладор в роскошном золотом вельтроне и алой накидке.

– О великий Крэн, откуда ты взялась? – ошеломленно промолвил он, увидев Майю, и заключил ее в объятия.

Они расцеловались, Шенд-Ладор полюбовался спящим Зан-Оталем, спросил, как дела у Зан-Кереля. Оккула наполнила кубки вином, и Майе пришлось повторить рассказ о своих приключениях.

– Бедная Мериса! – вздохнул Шенд-Ладор. – Впрочем, неудивительно. Значит, Теревинфия с тебя шестнадцать тысяч стребовала, за лодку?

– Ага, – кивнула Майя. – Я ей последние деньги отдала, у меня только адамантовое ожерелье осталось. Ну да ладно, я на нее не в обиде, дело прошлое.

– Повезло ей, что Сантилю сейчас не до нее! – заметил Шенд-Ладор. – Она всегда до денег жадной была и на руку нечиста. Надо бы ее приструнить. Майя, сколько лодка на самом деле стоила? Мы Теревинфию заставим вернуть тебе разницу.

– Лодка справная была, – поразмыслив, ответила Майя. – Прочная и надежная, но ей красная цена – восемь тысяч мельдов.

– Где ваше поместье? На севере Катрии, у Синелесья? – уточнил Шенд-Ладор.

Майя кивнула.

– Что ж, месяца через два вам пришлют восемь тысяч мельдов. Не волнуйся, Теревинфии мы зла не причиним, но деньги она вернет.

– Восемь тысяч мельдов?! – воскликнула Майя. – Ох, Шенд-Ладор, вот спасибо!

– В хозяйстве пригодятся, – сухо заметила Оккула.

– Еще как пригодятся! – кивнула Майя. – А ты как думала?

Оккула пристально посмотрела на подругу:

– Банзи, а ты не хочешь вернуться?

Майя удивленно поглядела на нее:

– Зачем?

Шенд-Ладор расплылся в улыбке.

– Без тебя в столице скучно! – воскликнула Оккула, вскочив с места. – Нам тебя не хватает. Мне тебя не хватает! Милая моя, золотая красавица, любимица богов! О твоих подвигах легенды слагают, песни поют, а танцовщицы Флелы особый танец придумали – о тебе! Возвращайся в Беклу, весь город к твоим ногам припадет! Ты заслужила! – В глазах Оккулы заблестели слезы.

Майя лишилась дара речи.

– Банзи, вы же живете в бедности! – продолжила Оккула. – Думаешь, я не вижу? Ты в Кериль в лучшем платье приехала – в обносках этих! И восьми тысячам обрадовалась, будто это целое состояние… Ты же Серрелинда, тебе боги благоволят, ты удачливая. Зачем тебе в захолустном поместье сидеть, того и гляди в один прекрасный день в тупую корову превратишься!

– Мне уже это говорили, – вздохнула Майя, но не стала уточнять кто.

– На что ты свою жизнь тратишь? Руки у тебя от работы загрубели, и выглядишь ты не лучше, чем в тот день, когда мы с тобой в Пуре встретились. Ох, банзи, жаль мне тебя!

Майя молчала.

– Возвращайся в Беклу! Бери с собой малыша и мужа, он же при Карнате служил? Сантиль ему полк под начало даст, подарит вам особняк в верхнем городе…

Майя порывисто сжала руки подруги и с замирающим сердцем вспомнила, как Сельпиррен (впрочем, имени купца она так и не узнала) усыпал цветами ее золоченую екжу, представила обожание бекланцев, толпу поклонников, восхищение гостей на пирах, чарующие звуки Фордилевых леков и жуа, сенгуэлу во дворце Баронов, Эльвера и Рандронота, сверкающую рябь озера Крюк, звон часов на башнях, ароматную ванну… А потом перед глазами возник бревенчатый дом в Катрии, Зан-Керель, вернувшийся домой с полей, в ушах зазвучал гортанный хистольский говор.

Она обняла подругу и крепко поцеловала.

– Милая моя Оккула, я тебе чистую правду скажу – не хочу я возвращаться. Не из-за малыша, не из-за мужа. Я своей теперешней жизнью довольна, мне другого не надобно. Я счастлива, понимаешь? Не знаю, как еще объяснить, сама не пойму. Одной Леспе известно… – Майя задумчиво поглядела в окно. – Поздно уже, домой пора. Оккула, храни вас Крэн! Как славно, что мы с тобой снова встретились. Завтра утром я приду тебя провожать.

Она взяла на руки мирно посапывающего Зан-Оталя, и Шенд-Ладор с Оккулой проводили ее до дверей. Флорро подал екжу. На город опустилась тихая летняя ночь. Где-то вдали залаяла собака, что-то выкликнул ночной сторож. Майя, глядя на яркие звезды, представляла, как вернется в поместье и как Зан-Керель выбежит на тропку у ручья, встречать жену и сына.

Content

Ричард Адамс
Майя

От автора

Примечание автора

Действующие лица

Часть I. Простушка

1 Водопады

2 Хижина

3 Сети

4 Гости

5 В возке

6 Чернокожая девушка

7 Нежданный друг

8 Канза-Мерада

9 Утешение Оккулы

10 Ночной разговор

11 В дороге

12 Отвергнутое предложение

13 Виселица

14 Бекла

15 У Лаллока

16 Сказ о жертвоприношении Леспы

17 Лаллок

Часть II. Рабыня

18 Сенчо

19 Осмотр

20 Мериса

21 Коробейник

22 Празднество дождей

23 Наказание Мерисы

24 Государственные дела

25 Новости Теревинфии

26 Услада Кембри

27 Ожидание

28 Милые забавы

29 Уртайцы

30 Байуб-Оталь

31 Мильвасена

32 Майя-утешительница

33 Странное происшествие

34 Неожиданная встреча

35 Рассказ Байуб-Оталя

36 Предзнаменование

37 Сенгуэла

38 Храм Крэна

39 У озера Крюк

40 Расследование

41 Благая владычица

42 Ночная вылазка

43 Путь на север

44 Ленкрит

45 Переправа через Вальдерру

46 Суба

47 В Лакрайте

48 Золотистые кувшинки

49 Выбор клинка

50 Отчаяние

51 Майя в одиночестве

52 В воде

Часть III. Серрелинда

53 Сельпиррен покупает цветы

54 Безбедное житье

55 Где Оккула?

56 Тайное свидание

57 Преображение Мильвасены

58 Новая благая владычица?

59 Узники

60 Метания

61 Положенная цена

62 Рассказ Таррина

63 Баррарз

64 Наутро

65 Над бездной

66 И снова над бездной

67 Ужин у Мильвасены

68 Майя начинает поиски

69 Нежданный гость

70 Комета и весы

71 Встреча с маршалом

72 Тайная встреча с друзьями

73 Вознесение Леспы

74 Эвд-Экахлон задает вопрос…

75 …И получает ответ

76 Советы Нассенды

77 Вести о Форниде

78 Ужин с Нассендой

79 Расставания

80 Рассказ Шенд-Ладора

81 Рандронот

82 Возвращение Бреро

83 Во дворце Баронов

84 Майя возвращается домой

85 У Н’Кесита

86 Случай решает все

Часть IV. Субанка

87 Что подслушала Майя

88 Ошибка Мерисы

89 В лесу

90 Вниз по Даулисе

91 Саркидский лагерь

92 Особое мнение

93 Ночная прогулка Майи

94 Последняя проделка Мерисы

95 На перепутье

96 Ночная встреча

97 Найбрил

98 Неожиданная встреча

99 Кабальная сделка

100 Туман и дождь

101 Вниз по Жергену

102 Граница

103 Встреча в Кериле

104 Расплата

105 Майя отвечает на вопрос