Альберт Мальц

КРЕСТ И СТРЕЛА

Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины… И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?

Н. Гоголь. Мертвые души

В мыслях моих проходя по Вселенной,

я видел, как малое, что зовется Добром,

упорно спешит к бессмертью,

А большое, что зовется Злом, спешит раствориться,

исчезнуть и сделаться мертвым.

Уолт Уитмен. Листья травы[1]

Пролог

В эту августовскую ночь 1942 года не светила луна, небо над маленькой немецкой деревушкой было темным, и сухой, горячий ветерок шелестел полевыми травами. Несмотря на поздний час, на стоявшую вокруг безмятежную тишину, многие в деревне не спали. Мужчины, женщины, дети лежали в своих постелях, одни — спокойно, и таких было большинство, другие — в непреодолимой тревоге прислушивались и чего-то ждали. Только что замер пронзительный металлический звук сирены, почти каждую ночь оглашавшей окрестности своим воем. Те, кто не спал, знали, что мирный ночной покой сейчас будет нарушен знакомым шмелиным гуденьем английских бомбардировщиков, с бешеной скоростью пролетающих в вышине и несущих с собой гибель.

И в это время невдалеке от деревни на глазах у нескольких свидетелей произошло нечто необычайное — посреди поля вспыхнуло сухое сено, сложенное в виде стрелы. Огонь пылал недолго. Почти одновременно со вспышкой пламени раздался пронзительный женский вопль, послышались хриплые крики, выстрелы… Но когда самолеты умчались, снова наступила теплая тишина августовской ночи и снова мирно застрекотали полевые сверчки.

Этот случай не стал событием решающей важности и в истории народа оставил лишь еле заметный след. И все же, несмотря на свою незначительность, этот случай был тесно связан с личной судьбой многих людей, мужчин и женщин, и с мрачным периодом мировой истории, длившимся много лет…

Книга первая

РАССЛЕДОВАНИЕ

(Августовская ночь 1942 года, с 11 часов вечера до 6 часов утра)

Глава первая

1

11 часов вечера.

Была в Германии деревушка, которую мы условно назовем деревней X., и с незапамятных времен ее окружали одни только фермы, а в нескольких километрах от нее на много гектаров простирались леса. В это мирное немецкое захолустье неожиданно вторгся завод. Как опытная хозяйка, которая, выпотрошив и начинив курицу всякой всячиной, подает ее на стол в таком виде, что снаружи ничего и не заметишь, так целая армия рабочих за два месяца выпотрошила лес, начинила его двумя десятками заводских корпусов, сотней с лишним бараков и все же сохранила лесу его прежний вид. Британские ястребы, постоянно пролетавшие над лесом, ни разу не заметили ничего подозрительного. Германское военное министерство произвело аэрофотосъемку леса до того, как в нем начались преобразования; потом, когда все было закончено, когда из его тихой глуши бесконечной вереницей стали выползать танки и, грохоча, потянулись по замаскированной дороге к железнодорожной станции в сорока пяти километрах от завода, — глазам пилота лес казался точно таким, как прежде.

В первое время близкое соседство завода пугало местных крестьян. Когда приехали рабочие, раскрылась одна тайна: раньше завод находился в Дюссельдорфе. Но ведь заводы — не камни, которые можно перекатывать с места на место; где их строят, там они и должны стоять, это каждому ясно. А перенесли сюда завод потому, что Дюссельдорф перестал быть промышленным городом; он превратился в укрепленный форт на передовой линии фронта. А раз так, то кто может поручиться, что скоро их деревушку не сровняют с землей проклятые английские «стерлинги», беспокойно спрашивали местные жители.

Спрашивать-то они спрашивали, но, разумеется, шепотом и только друг друга. Да и вопрос этот был праздным: ведь хотели они того или нет, а завод уже был здесь. Только англичане могли заставить этот немецкий завод снова перебраться в другое место.

Но англичане пока что ему не угрожали. За семь месяцев, с тех пор как завод начал действовать, жители деревни, фермеры и рабочие в этой местности с облегчением убедились, что находятся в полной безопасности. Если крестьяне и терпели неудобства, то разве только от необходимости соблюдать строжайшее затемнение по вечерам. Несколько раз в неделю, в зависимости от погоды и загадочных планов Лондона, они на мгновение просыпались от сигнала воздушной тревоги; но прежде чем стихало жужжание последнего бомбардировщика, они уже безмятежно похрапывали снова. Постепенно они стали относиться к заводу не как к злу, а как к благу. На каждую «отсталую» мать, возмущенную тем, что у ее дочери, удостоившейся внимания эсэсовца из охраны, растет живот, приходилось по два торговца или фермера, которые благодаря появлению посторонних получали работу или лишние доходы. Один недовольный из трех — неплохое процентное соотношение для любого общества.

Но в эту августовскую ночь устоявшееся деревенское бытие оказалось на грани страшной катастрофы. Гуденье самолетов обычно раздавалось в одиннадцать часов. А за тридцать секунд до того Вилли Веглер, рабочий кузнечного цеха, германский подданный и чистокровный немец, поднес зажженную эрзац-спичку к стреле из сухого сена, указывающей туда, где стоял завод.

2

1 час ночи.

За стеклом двери, ведущей в операционную заводской больницы, замаячила неясная тень. Юлиус Баумер, арбейтсфронтфюрер на заводе, негромко откашлялся, чтобы прогнать стеснение в горле, и бросил на пол окурок сигареты. Дверь открылась, он увидел край носилок на колесах. Они катились прямо на него, словно сами собою, похожие на сюрреалистическую картину. Баумер, как завороженный, уставился на их неподвижный груз; в нем шевельнулось тяжелое предчувствие. Затем появилась сестра. Спокойно и плавно она покатила носилки к некрашеной сосновой двери в дальнем конце коридора.

Снаружи доносился тяжелый стук, гул, лязг и треск — рабочий шум завода, хотя ближайший корпус был в нескольких сотнях метров отсюда. Но здесь стояла такая сосредоточенная больничная тишина, что Баумер невольно пошел по коридору на цыпочках.

Из инстинктивного уважения к начальству, совершенно, впрочем, противоречащего характеру ее профессии, немолодая сестра остановилась.

Баумер окинул взглядом запеленутую мумию на носилках, ища лицо. Он увидел только закрытые глаза и крупный мясистый нос с капельками пота на нем. Дыхания не было слышно.

— Жив? — хрипло спросил Баумер.

Сестра Вольвебер кивнула головой.

— Когда же он…

— Будьте так добры, — почтительно перебила его сестра, — поговорите с врачом. А пациента сейчас необходимо… — Вместо объяснения она кивком указала на дверь палаты и покатила носилки дальше.

Баумер бесшумно пошел обратно, к открытой двери операционной.

— Цодер! — негромко окликнул он.

— Да?

— Это я, Баумер.

— A-а, входите, входите. — Тихий, бессмысленный смешок. — Я сгораю от любопытства.

Баумер, слабо улыбнувшись, переступил порог. Каждую свою фразу доктор Цодер неизменно заканчивал дурацким кудахтаньем, словно оно обозначало точку.

— Где вы, доктор? — Баумер остановился и невольно охнул. Его стало мутить. В операционной стоял омерзительный запах крови, испражнений и эфира.

— Я здесь. Вторая дверь налево. Туалетная. — Доктор опять беспричинно хихикнул. — Каким образом подстрелили этого малого?

Цодер стоял возле раковины умывальника, растирая тощую волосатую грудь полотенцем. На нем были только заплатанные кальсоны. Как всегда, при виде Баумера на его морщинистом уродливом лице появилась глуповатая ухмылка.

— Прошу прощенья за мое неглиже. — Он мотнул головой в сторону белого халата, свисавшего с крючка, как поникший флаг. — Когда мясник делает свое дело, он потеет. Когда он потеет, от него плохо пахнет. Когда от него плохо пахнет, девушки не желают любить его даже за фунт контрабандного кофе с черного рынка. Впрочем, эти шуточки уже покрылись плесенью… Но в чем дело? В вас тоже всадили пулю?

Баумер прикрыл за собой дверь.

— Ну и вонища же у вас! — Он зажал нос платком.

Цодер захохотал.

— Ах, Баумер, мой дорогой, мой уважаемый, да вы, оказывается, просто хрупкая барышня! Я согласен с вами — по правилам строгой гигиены сейчас надо бы начать уборку. Однако ничего не поделаешь — война. Должен сказать вам по-дружески, как коллега по кровопролитию: вы меня поражаете. Не нравится этот запах, этот сочный аромат прямой кишки? Нюхнули бы вы созревший рак матки. Это, скажу я вам…

— Прекратите! — с подчеркнутым раздражением перебил его Баумер. — Прекратите сию же минуту! — Он толкнул ногой дверь, чтобы она закрылась поплотнее.

С лица Цодера исчезла ухмылка.

— Я вовсе не хотел…

— Ладно. Только, пожалуйста, перестаньте болтать. Я устал, как собака, и времени у меня в обрез.

— Ну, конечно. Прошу прощения, — сказал Цодер и снова беспричинно хохотнул.

Баумер сунул платок в карман и вытащил сигарету. Лицо его было по-прежнему суровым, но про себя он усмехнулся. Он любил Цодера. Цодер был оригинал, чудак, в голове у него явно не хватало винтиков. Но он дорожил Цодером, как зеницей ока. В такое время, когда большинство хирургов на фронте, иметь врача, который отлично справляется с ежедневными вызовами к больным и несчастными случаями на заводе, — неслыханная удача. Даже если этот врач немножко не в своем уме.

— Так вот, доктор, — начал Баумер, — у меня к вам несколько вопросов… Нет, сначала оденьтесь. Мне неохота дышать этой вонью.

— Сочувствую. Помню в Гейдельберге… первый раз в анатомичке…

— Этот Веглер, — перебил его Баумер. — Как он?

— Могу гордиться собой. Скромно выражаясь, я был великолепен. Сквозное ранение брюшной полости. Пуля пробила часть ободочной кишки, точнее — прошла в нескольких сантиметрах от аппендикса. Прободение брюшины с разрывом ободочной кишки, как говорим мы, мясники-профессионалы. Дать вам пулю? Я сохранил ее для вас. Можете носить на часовой цепочке. Кстати, как же он все-таки нарвался на эту пулю?

— Когда я смогу поговорить с ним?

— Поговорить? Дорогой мой Баумер! Позвольте вам объяснить. Вы знаете, что такое брюшина?

— Нет.

— Коротко говоря, это мешок, где находится желудок, кишки и другие прелести. Пробить брюшину — значит поразить Природу в самое чувствительное место. Последствия? Острый шок. Неизбежно. У пациента сильный организм, отличное физическое развитие, мускулатура и прочее. Однако даже перед операцией ему пришлось сделать переливание крови. Возможно, придется и повторить. Я уже назначил капельное вливание глю…

— Когда я смогу поговорить с ним?

— Понятия не имею.

— А когда он очнется от наркоза?

— Часа через два-три.

— Я приду через два часа.

— Это невозможно!

— Почему? Вы что, не понимаете? Я должен поговорить с ним. Должен! Да не возитесь вы с рубашкой. Накиньте пиджак и выйдем отсюда.

Цодер кивнул и пристально поглядел на Баумера. Любопытство мелькнуло в серых, лишенных блеска глазах, так не шедших к его вечно ухмыляющемуся лицу, к его болтовне и хихиканью. Он набросил на себя пиджак.

— Не возражаю! — ликующе воскликнул он, проходя с Баумером через операционную в коридор. — Моя стерильная операционная надушена эссенцией кошачьей блевотины! — Цодер захлопнул за собой дверь.

Баумер глубоко вдохнул в себя воздух.

— Но почему нельзя поговорить с ним?

— В подобных случаях врач только через два-три дня может знать, выживет пациент или нет. Тут есть серьезная угроза заражения крови. Я оставил в ране дренажную трубку. Если даже все обойдется благополучно, Веглера никто не должен беспокоить еще неделю. Даже вы.

Баумер усмехнулся. Он был красив — белокурый, с гладкой кожей, с точеным волевым лицом. В ладно сидящем костюме из легкой синей шерсти, стройный и подтянутый, он держался очень прямо, и никто не сказал бы, что ему уже под сорок. Только улыбка выдавала его возраст. Эта сдержанная, безрадостная улыбка сразу превращала молодого красавца в усталого, измученного человека — в нацистского чиновника, с горькими складками у губ, с жестким ртом и еще более жесткими глазами.

— Вы ничего не понимаете! — сдавленным от ярости голосом сказал он. — Неужели вы думаете, что меня беспокоит, выздоровеет ли этот ваш… пациент? — Он выплюнул это слово, как мокроту.

— А разве нет?

— Его ждет военный трибунал. Эту гнусную голову отделят от гнусного тела. И хорошо бы ржавым тупым ножом, чтобы не слишком быстро.

Удивление превратило безобразное лицо доктора в комическую маску. Он уставился на Баумера, разинув рот.

Баумер, глядя на него, невесело усмехнулся.

— Да, — сказал он, — именно так. — И неожиданно добавил — Ей-богу, Цодер, я шесть месяцев ломал себе голову, стараясь вспомнить, где я вас видел. Теперь вспомнил. В студенческие годы, на средневековой гравюре. Придворный шут какого-то короля. Вот кого напоминает ваша безобразная рожа, вам это известно?

— Но почему? — спросил Цодер. — Что он сделал, этот Веглер? Бог ты мой, ведь только вчера… Вы же сами дали ему…

— Да, — со злостью перебил Баумер. — Крест «За военные заслуги»! Не кому-нибудь, а именно ему. Я служу функционером Трудового фронта с тридцать третьего года, если не считать перерывов, и никогда не допускал таких промахов. Этот Веглер, этот «образцовый немецкий рабочий» — так, кажется, я сказал в своей речи, — зажег сегодня ночью огонь.

— То есть как это?

— И сделал это очень ловко, поздравляю вас. На поле, как раз за литейным цехом. Как образцовый немецкий рабочий, он очень аккуратно выложил из сена огромную стрелу и полил ее керосином. Когда над нами пролетали британские выродки, он ее поджег. Как вам это нравится? Стрела, конечно, указывала прямо на завод.

Цодер не ответил. Он молча таращил глаза.

— Почему я хочу говорить с ним? Теперь вы знаете почему.

— Та-ак! — негромко протянул доктор. — Значит, кончился наш медовый месяц! Теперь пойдут бомбежки.

— Не обязательно, — ответил Баумер. — Мы успели потушить огонь, не дав ему разгореться. Может, англичане его и не заметили.

— Он! — сказал Цодер. — Почему все-таки он? Что он за человек?

— Вот именно! Работает ли он на английскую разведку? Или на заводе завелась красная сволочь? Кто он? Теперь вы понимаете, в чем дело?

— Вполне, — произнес Цодер с глупым смешком. — Значит, вопрос сейчас в том, «кто и что он, этот Веглер»?

— Чем можно привести его в сознание? Вы отдаете себе отчет, Цодер, как много зависит от вас? Если он принадлежит к организованной группе на заводе, кто знает, что они еще могут натворить? Скажу вам откровенно; в расчетах военного министерства безопасность таких заводов, как наш… Черт, вы же знаете, они начали бомбить Рур и Рейнскую область. С этих пор, вероятно, добрую половину государственной продукции будут поставлять засекреченные заводы. Нам сейчас некогда зарываться в горы. Это роскошь мирного времени.

— Только ради бога, — сказал Цодер, — не взваливайте на меня ответственность за безопасность завода. Все зависит от состояния пациента.

— Разве вы не можете дать ему какое-нибудь лекарство, чтобы он поскорее очнулся? Что-нибудь возбуждающее?

— Нужно подождать, пока пройдет действие эфира. До тех пор я ничего не могу сказать.

— Что ж, ладно… Теперь слушайте: уже второй час. Если англичане заметили огонь — дело плохо. Либо они сначала прилетят на разведку, а бомбить будут потом, когда приготовятся, либо завтра ночью сразу же устроят концерт. Но если они ничего не заметили, то кто-то другой, работающий заодно с Веглером, может еще раз дать им сигнал. Вот я и хочу, чтобы этого не случилось. И тут многое зависит от вас. До завтрашней ночи осталось примерно часов двадцать. К этому времени в наших руках должны быть все нити.

— Понятно. Я ни на шаг не отойду от койки Веглера. Как только он придет в себя, я вам позвоню.

Баумер обернулся — вошел эсэсовец в черной форме с черепом и скрещенными костями, здоровенный детина с подбородком и челюстями породистого английского бульдога.

— Да? — кратко спросил Баумер.

— Прибыл комиссар гестапо Кер. Он у вас в кабинете.

— И больше никого нет? Они прислали только одного?

— Одного, герр Баумер.

Баумер нахмурился.

— По крайней мере, он хоть производит впечатление толкового человека?

Эсэсовец издал какой-то горловой звук, но ничего не ответил. Вопрос вовлекал его в критическое обсуждение вышестоящего чина, а он к этому не привык. И к тому же боялся. От таких разговоров, чего доброго, потом не поздоровится.

— Ну ладно, — с оттенком презрения сказал Баумер и повернулся к Цодеру. — Хочу напомнить об одном… Держите язык за зубами и глядите в оба. Если завтра вечером будет налет — всему конец. Если нет…

— Моральный дух рабочих… Понимаю, — энергично кивнул Цодер. Он подождал, пока Баумер и его адъютант ушли. Потом торопливо пошел по коридору к палате.

3

Пробираясь по каменистой тропинке от госпиталя к административному корпусу, Баумер вдруг повел себя очень странно. Он внезапно остановился, и эсэсовцу Латцельбургеру пришлось отскочить в сторону, чтобы не натолкнуться на него. И тут же Баумер негромко и удивленно воскликнул:

— Что за черт, я совсем выдохся!

— Что вы сказали, герр Баумер?

Баумер молчал. Латцельбургер, решив, что он ослышался, и не зная, к нему ли обращался Баумер, беспокойно потоптался на месте, затем снова спросил:

— Вы что-то сказали?

— Ступайте к комиссару. Скажите, что я сейчас приду.

— Слушаю, герр Баумер.

Баумер смотрел ему вслед, пока черный мундир не слился с темнотой, затем вынул платок и отер лоб. Невольно вырвавшееся восклицание удивило его самого не меньше, чем Латцельбургера. Более того, оно его даже слегка испугало. В самом деле, он чувствовал себя совершенно обессиленным, и сейчас ему хотелось только одного — забиться в какую-нибудь нору, никого не видеть и не слышать.

С минуту он стоял неподвижно и думал. Наконец хладнокровно, будто речь шла о деловом мероприятии, он сказал себе: «Посиди спокойно, Юлиус, и все обдумай; Кер может подождать». Он нашарил в кармане спички. Тщательно прикрыв зажженную спичку ладонью, он увидел в двух шагах пень, уселся на него и закурил. «Ну, что за чертовщина с тобой происходит? — грубо спросил он себя. — Ну-ка, разберись во всем честно. Без уверток».

Больше всего Баумера беспокоило то, что усталость его — не физическая. Неделю назад, почувствовав недомогание, он попросил Цодера осмотреть его. Цодер со своей обычной глупой ухмылкой, отпуская обычные глупые шутки, заявил, что Баумер в прекрасной форме — настолько прекрасной, что, должно быть, он съедает весь черный рынок. Цодер, конечно, болван, но Баумер доверял ему, как врачу. Однако, если он физически здоров, то что же с ним такое? В тот раз Цодер предположил, что эта усталость нервного происхождения: «Общее переутомление на нервной почве». Баумер решил тогда, что Цодер городит вздор. Сейчас, обдумывая свое поведение в истории с Веглером, он был не так уж уверен в этом.

Почему он так глубоко потрясен диверсией Веглера? Вряд ли потому, что Веглер — последний человек на заводе, которого он мог заподозрить в измене. Это слишком просто. Он был бы изумлен, но не утратил бы самообладания. Когда он стоял над Веглером, глядя, как тот катается по земле и рвет на себе окровавленную спецовку, на него нахлынуло бешеное желание наступить на эту голову, размозжить ее своими сапогами. Жажда зверского убийства вспыхнула в нем с почти непреодолимой силой! И все-таки это было естественнее, чем то, что произошло потом. Как объяснить его поступок? Английские самолеты шли на высоте более четырех тысяч метров. А он поднял кулаки и что было силы закричал: «Сволочи! Напрасно вы надеетесь на предателей! За каждую бомбу получите тысячу наших бомб! Пока мы вас уничтожим, вы еще не раз пожалеете, что родились на свет!»

Он кричал, ослепленный яростью. До чего же это было нелепо! Что с ним случилось?

Баумер с досадой швырнул сигарету прочь. Чем больше он старался докопаться, что же с ним происходит, тем сильнее в нем нарастало раздражение против самого себя. (Болван Цодер на сей раз оказался довольно проницательным!) Он орал на английские самолеты не потому, что вообразил, будто они могут его услышать, и не в назидание эсэсовцам. Так орет в темноте маленький перепуганный мальчишка, стараясь криком прогнать страх. Сегодняшнему событию предшествовал целый ряд неприятных случайностей на заводе, и теперь, трезво взвесив факты, Баумер отчетливо понял, что это было такое. Да, жизнь у него неспокойная, а в последние месяцы тревог прибавилось еще больше — в этом вся суть.

Баумер сплюнул и вытащил другую сигарету. Он был очень озабочен и злился на себя. Морально он либо годен для своего дела, либо нет. Во всяком случае, он будет честен. В партии и так слишком много дармоедов. Если он и вправду начинает выдыхаться, то пойдет на фронт с винтовкой в руках.

Вот то-то и оно — фронт! Сопротивление русских было первым событием, поколебавшим его душевное равновесие. Прежние кампании быстро кончались победами и сулили близкий мир. Но проклятая война с русскими трепала всех, как лихорадка: месяц за месяцем она истощала государство. Впервые за два года войны пайки были урезаны, а моральное состояние немцев — основа всего — начало заметно падать. Он чувствовал это всем своим существом — эту холодность, угрюмую сдержанность рабочих, которую, казалось, не могли рассеять никакие победы.

И вот теперь — преступление Веглера. С тех пор, как завод переехал сюда из Дюссельдорфа, то и дело случались мелкие неполадки: увеличивалось количество брака, ломались инструменты, засорялся водопровод, — мелочи, причины которых даже невозможно было выявить. Баумер не торопился высказывать свое мнение, но помнил, что в Дюссельдорфе ничего подобного не случалось. Теперь, после этой истории с Веглером, не приходится сомневаться, что среди рабочих орудуют активные враги.

«Общее переутомление на нервной почве…» Конечно, он нервничает. А кто бы на его месте не нервничал? Баумер не принадлежал к числу тех наивных фанатиков, которых нацистская партия фабрикует нынче из молодежи. Все происходящее логически обосновано, и любое правительство может удержаться надолго только в том случае, если оно удовлетворяет народ. Нужны жертвы — отлично, но и жертвам есть предел. Даже он сам начинал уставать от жертв. Куда девался его идеализм времен двадцать девятого года? Где те надежды, которыми была полна его душа, когда он, молодой архитектор, вступил в нацистскую партию?

Внезапно вскочив на ноги, он злобно пнул землю носком сапога. «Ладно, голубчик, — сердито сказал он себе. — Довольно распускать нюни! У тебя сомнения, у тебя проблемы, ты устал, А тем временем англичане, быть может, планируют на завтра фейерверк, а эта гадина Веглер оставил на заводе целую подпольную организацию, о которой ты ровным счетом ничего не знаешь. Баумер, ты мерзавец, ты жалкая размазня! Возьми себя в руки, перестань хныкать и принимайся за дело!»

Он быстро вышел на тропинку и зашагал дальше.

4

1 час 40 минут ночи.

Хорошенькая заспанная телефонистка, которую эсэсовец поднял с постели и привез из города на служебной машине, энергично выпрямилась, увидев вошедшего Баумера.

— От окружного командования никаких сведений пока нет, герр Баумер, — сказала она.

Баумер кивнул.

— Через пятнадцать минут позвоните снова. На этот раз вызовите майора Детерле, — сказал он, проходя в кабинет.

Служебные помещения Трудового фронта и нацистской партии, занимавшие целое крыло длинного одноэтажного административного корпуса, отражали тот примитивный уровень жизни, с которым приводилось мириться всем, кто был связан с заводом. Корпуса были выстроены на скорую рук у, помещения обставлены сборной рухлядью. Баумер, питавший слабость ко всему изящному, каждый раз морщился, входя в свой кабинет. Письменный стол, уцелевший после бомбежек в Дюссельдорфе, деревянный столик из местной школы, несколько погнутых шпилек для накалывания бумаг, портрет Гитлера — как все это отличалось от обстановки довоенного времени! Кабинет во многих отношениях напоминал ему первые дни нацистского движения, и это было неприятно. Жить как придется, в те времена, когда нацистская партия только набирала силы, было естественно и даже увлекательно. Но очутиться в таких же условиях десять лет спустя, пережив пору буйного расцвета, — нет, в этом есть что-то тревожащее.

Комиссар гестапо Кер, занявший единственное мягкое кресло, вскочил на ноги и, улыбаясь, протянул Баумеру руку. Верхняя часть его головы была гораздо уже крепких румяных щек, поэтому лицо его сразу же напомнило Баумеру поросячью голову в витрине мясной лавки. Еще более гнетущее впечатление на него произвели аккуратные усики «под Гитлера» — очевидно, пережиток повальной моды 1933 года. Баумер отлично знал этот тип людей, и его даже передернуло от раздражения. Он ожидал по крайней мере двух первоклассных следователей гестапо, а ему прислали старую ломовую лошадь; как все люди такого склада, этот комиссар наверняка не обладает нужной хваткой.

— Комиссар Кер?

— Хайль Гитлер!

— Я — Юлиус Баумер, уполномоченный Трудового франта, а также руководитель местной организации партии — выбирайте любое, — с усталой усмешкой добавил он.

Они обменялись рукопожатием. «Нет, он даже не умен», — решил про себя Баумер. С довольно внятным вздохом он сел и покорно уставился на добродушную поросячью физиономию комиссара. У Кера, упитанного мужчины лет под пятьдесят, были красивые карие глаза и темные волосы, разделенные аккуратным пробором. Его костюм из твида, явно сохранившийся еще с довоенных времен, был помят, брюки мешком висели на коленях. «Как он, должно быть, мечтает о мундире, — пренебрежительно подумал Баумер. — Такие, как он, всегда об этом мечтают».

Если Баумеру не понравился Кер, то и Кер не был в восторге от Баумера. «Ага, партийный фанатик, — сразу решил он. — Таких можно распознать с первого взгляда. Один из тех длинноволосых идеалистов, которых нужно умасливать лозунгами. Ну что ж, за маслом дело не станет».

— Я несколько удивлен, что вы один, — спокойно сказал Баумер, стараясь, чтобы тон его был как можно любезнее. — Тут очень серьезное дело. Я просил прислать по крайней мере двоих.

Кер, непринужденно улыбаясь, развел руками.

— Знаете ли вы, что такое теперь главное управление гестапо? Сумасшедший дом. Каждый день нас забрасывают тысячами вызовов, и половина из них совершенно неосновательна. Подозрительность у нас, можно сказать, в большом почете. Кроме того, не хватает людей. Когда армия наступает, вслед за ней идет гестапо.

— Да, я знаю, — ответил Баумер. — Мой зять, видите ли, служит в штабе Гиммлера.

— Вот как! — негромко воскликнул Кер. Он хлопнул ресницами, но на лице его, кроме вежливости, не отразилось ничего.

— Оберштурмбанфюрер СС Раабе, — сказал Баумер. — Вы его знаете?

Кер отрицательно покачал головой.

— Дело в том, что я работаю в гестапо всего два месяца. До этого я был старшим полицейским комиссаром.

— Понимаю, — вежливо отозвался Баумер. — Позвольте спросить, когда вы вступили в партию?

— В мае тридцать третьего, — процедил Кер.

Баумер кивнул.

— Садитесь, пожалуйста. Устраивайтесь поудобнее. Нам нужно о многом переговорить.

Кер снова уселся в кресло, вытянул ноги и раскрыл портфель. Лицо его сохраняло любезное выражение, хотя он был взбешен. Он прекрасно понял, куда метил Баумер. Вопрос о времени вступления в партию был задан с целью выяснить, является ли он, Кер, старым партийным борцом. Ответив, он сразу выдал свою принадлежность к низшей категории — категории государственных служащих, которым было дано специальное разрешение вступить в партию уже после того, как национал-социалисты пришли к власти… А ссылка на зятя — самое дешевое бахвальство, желание козырнуть перед ним, Кером, своими влиятельными связями.

«Ну что ж, — подумал Кер, — раз у Баумера зять в штабе Гиммлера, будем действовать осторожно». Он мог позволить себе отнестись к этому философски. Баумеры приходят и уходят, а такие люди, как он, в конечном счете остаются. За тридцать лет работы в полиции он перевидал столько начальников, что всех и не упомнишь; и не одну начальственную голову на его глазах сдувало с плеч ветром политики, а его собственная голова, слава богу, до сих пор покоится на плотной шее. Думая об этом, он посмеивался. Суть в том, что он, Адольф Кер, и есть Государство. Государство — это не кайзер, ибо кайзера больше нет. И Носке не Государство, и Эберт или Ратенау — тоже. Всякий знает их имена, и никто не слыхал о Кере. Но где они теперь? Стоит задать себе такой, казалось бы, простой вопрос, как все становится ясным. Да… Он может позволить какому-нибудь нацистскому фанатику смотреть на него сверху вниз. Бывает и на их улице праздник, но потом они неизменно исчезают. И только такие, как он, Кер, крепко держатся на месте и составляют хребет государства.

С этими мыслями, надежно упрятанными под маску благодушия, Кер расстегнул жилет, готовясь приступить к делу. Он вытащил из нагрудного кармана вечное перо, а из портфеля — большую черную записную книжку. Затем откусил кончик крученой итальянской сигары и, издав кудахтающий смешок, сказал:

— Курить эти латинские веревки — противно, но совсем не курить — еще противнее. От них и в горле першит, и на душе тошно, а все же курю. Пора бы нам аннексировать Кубу. — Он перестал смеяться и, сразу посерьезнев, сложил руки на слегка намечавшемся брюшке. — Ну, Баумер, так в чем же дело? Мне сказали — саботаж?

Баумер кивнул. Лицо его передернула непроизвольная нервная гримаса, как это бывает с очень усталыми людьми.

— Один рабочий сегодня ночью пытался сигнализировать англичанам, — сказал он.

— Сигнализировать? Каким же образом? — Голос Кера был ровен и невозмутим. Таким тоном торговый делец мог бы осведомиться о цене на партию маслин. И это было не случайно: Кер годами вырабатывал в себе уменье держаться сухо и деловито. Охрана законов и порядка представлялась ему прежде всего делом, а в делах всякие эмоции неуместны.

— Позвольте, я вам расскажу все, как было, — устало произнес Баумер.

— Пожалуйста.

— Мы тут делаем средние танки и ремонтируем моторы. Печем их, как булки. Раньше мы находились в Дюссельдорфе, но там нас извели бомбежки. Семь месяцев назад мы перебрались сюда.

— Когда именно?

Баумер пожал плечами.

— Какое это имеет значение?

— Нет уж, прошу вас, — весело, но с колючей ноткой профессионального педантизма возразил Кер. — Я должен знать все подробности: таков мой метод.

— Выпуск продукции начался в последних числах декабря.

— Декабря сорок первого года, — повторил Кер, записывая в книжку.

— Как вы увидите завтра, мы расположены в лесу. Вокруг— крестьянские фермы. Маскировщики отлично сделали свое дело. Вот уже восемь месяцев, по крайней мере раз или два в неделю, а в последнее время гораздо чаще, над этим лесом пролетают английские самолеты, но всегда мимо. Ночью мы затемняемся и преспокойно спим.

Кер завистливо вздохнул.

— А у нас черт знает что творится!..

Голос Баумера стал чуть хриплым, как всегда, когда он злился:

— Сегодня ночью один рабочий пытался дать сигнал самолетам.

— Каким образом?

— Дорогой комиссар Кер, я не собираюсь держать это в секрете от вас. Нельзя ли не перебивать?

— Простите. Сила привычки. — Кер чуть покраснел. Он понимал, что Баумер мстит ему за снисходительный тон. (В каком-то уголке его мозга шевельнулась мысль: «Зачем мне с ним враждовать, да еще в такое время? В конце концов, мы оба — немцы…») — Полицейский метод, видите ли…

Баумер кивнул. Он был далек от мысли ссориться с комиссаром, но тот придирался к его словам, как школьный учитель, и взвинченные нервы не выдержали.

— К востоку от завода есть ферма, — спокойно продолжал он. — Ее хозяйка — Берта Линг, вдова. Она только что скосила сено — вот почему оно еще лежало на поле, будь оно проклято. Предатель, по имени Веглер, сложил из сена стрелу длиною около пятнадцати метров, указывающую на завод. Когда пролетали самолеты, он поджег сено.

Кер сложил губы трубочкой, как бы беззвучно свистнув; его красивые глаза слегка расширились и стали озабоченными.

— Свежее сено сразу не загорится, — сказал он.

— У него, конечно, был керосин. Да и ветер помог. — Баумер остановился и сдвинул брови. Кер молча ждал. — Поблизости оказался наш эсэсовский патруль, — дело в том, что вчера ночью был тоже обнаружен случай саботажа… Эта женщина, Линг, закричала. Мы подоспели вовремя и потушили огонь, пока он еще не разгорелся… Вот как будто и все. Теперь — спрашивайте.

Кер немного помолчал.

— Я полагаю… — начал он.

Пронзительно зазвонил телефон. Баумер быстро встал.

— Алло! Да. Кто говорит? Слушайте, майор Детерле, — громко и напряженно сказал он, — вы знаете, что случилось? К завтрашнему вечеру нам необходимы зенитные орудия. И патрулирующие самолеты. Столько, сколько сможете. — Он помолчал, слушая. — Я ведь не специалист, майор. Раз вы говорите, что этого достаточно, — пусть так. Но не забывайте, какой у нас объект. Почему вы не можете дать нам столько же орудий, сколько было прежде? — Он снова замолчал, нервно покусывая нижнюю губу. — Ну, ладно. Так вы их поторопите?.. Ладно.

Он положил трубку и выругался. Затем обернулся к Керу и неожиданно упавшим голосом сказал:

— Вот увидите, придется снова переезжать. — Баумер был сейчас похож на удрученного мальчика, которому просто необходимо поделиться своими горестями с кем-то из старших. — Сколько же раз можно переезжать? И куда? Скоро не останется такого места, где бы они нас не настигли. А потеря времени, а наша продукция? Когда мы обосновались здесь, вокруг понаставили столько орудий, что и не сосчитать. Через два месяца, когда окончательно выяснилось, что мы хорошо замаскированы, орудия перебросили в другое место, — все, кроме одной батареи, от которой мало толку. Теперь, когда они нам снова понадобились, Детерле заявляет, что может дать лишь треть того, что было.

— Сочувствую, — произнес Кер. — Но вы же сами сказали — они нужны где-то в другом месте. Я много разъезжаю. И, уверяю вас, есть много мест, где они действительно нужны.

Баумер закурил сигарету; руки его дрожали от усталости и злобы.

— Вы даже не представляете, Кер, чего мне стоит поддерживать моральный дух на заводе эти полгода. У меня сердце кровью обливается, поверьте.

Кер кивнул. К его удивлению, в нем вдруг шевельнулось теплое чувство к Баумеру. Ему нравилась в людях серьезность, преданность долгу. Среди этих партийных вожаков слишком много ловких пустозвонов. В Баумере, по крайней мере сейчас, доминировал немец, а не доктринер-декламатор.

— Вы думаете, английские самолеты засекли огонь? — медленно спросил он.

— Не знаю. Но нужно быть готовыми ко всему. Естественно, мы примем все меры защиты. И все же, если самолеты даже не засекли сигнал, есть опасность, что сволочь, работающая с Веглером, попытается сигнализировать снова. Поэтому-то вас и прислали. Быть может, вы сумеете что-то обнаружить и положить конец подобным случаям. — А про себя он устало добавил: «Дай-то бог!»

— Вы точно знаете, что изменник — член целой группы?

— Нет. Я только предполагаю.

— На поле с ним был кто-нибудь еще?

— Насколько нам известно, нет.

— Вы его допрашивали?

— Он лежит в больнице с пулей в животе, — со злостью ответил Баумер. — Один из наших лучших эсэсовцев — снайпер, глубоко преданный родине, но на беду с мозгами шимпанзе, не сообразил ранить его хотя бы в ногу. Веглера только что оперировали. Еще неизвестно, сможет ли он вообще разговаривать.

— Скверно, — сказал Кер. — Я хочу посмотреть личное дело Веглера и дела всех, с кем он дружит на заводе. Но прежде всего, конечно, я хочу видеть эту женщину. Кстати, сколько свидетелей уже допрошено?

— Ни одного. У нас, разумеется, есть группа борьбы с саботажем. Но я велел им пока не вмешиваться. Не нужно мутить воду заранее, чтобы не вспугнуть тех, кого мы должны выловить.

— Очень хорошо, благодарю вас, — с удовольствием сказал Кер. — Частенько бывает, что когда дело требует особого расследования…

— Дело Веглера здесь, на столе, — грубовато перебил его Баумер. — Я уже смотрел его и ничего такого не нашел. Я предоставляю в ваше распоряжение унтерфюрера СС Зиммеля. Он заставит заговорить любого. Можете располагать этим помещением. Руководитель ячейки нашей партии в бараке Веглера — Фриц Келлер. Вызовите его, когда понадобится. И звоните мне в любое время, пожалуйста. Телефонистка будет знать, где я.

— Хорошо, — сказал Кер, возясь с вечной ручкой. — Не смогли бы вы подсказать мне что-нибудь насчет Веглера? Дать мне в руки хоть какую-нибудь ниточку?

Лицо Баумера стало малиновым.

— Можете смеяться надо мной сколько угодно. Только вчера утром по моей рекомендации один из заводских рабочих за примерную преданность был награжден крестом «За военные заслуги».

— Неужели Веглер?

— Да.

Кер вздохнул.

— В таком случае, дело будет нелегким, это ясно… Погодите-ка, вы, кажется, что-то сказали о другом случае саботажа.

— В нашей благословенной деревне сейчас больше четырех тысяч поляков. Это военнопленные, только недавно прибыли. Одних определили на сельскохозяйственную работу, других пришлось взять на завод. Недавно был новый набор в армию — мобилизованы все более или менее годные мужчины в возрасте от тридцати семи до сорока шести лет, кроме особо квалифицированных.

— И что же дальше?

В голосе Баумера послышались едкие нотки презрения.

— Признаки подпольной деятельности — малевание лозунгов. Вы знаете этот стиль: «Немецкие рабочие, если вы будете порабощать других, то сами станете рабами». И прочая чушь.

Кер подумал, чуть усмехаясь.

— Марксизм, да?

— Определенно.

— У вас зарегистрированы бывшие заключенные концлагерей?

— Разумеется. Они составляют около четырех процентов. Из пятнадцати тысяч человек.

— Сколько «раскаявшихся» коммунистов?

— Ни одного; в том-то и дело. Я специально звонил по телефону куда следует и убедился, что никто из этой породы сюда не попал.

— А другие кто?

— Разный народ — профсоюзные деятели, католики-оппозиционеры, социал-демократы, недовольные, отлынивающие от работы, слушавшие иностранное радио, спекулянты… ну, вы сами знаете… Все, по-видимому, исправившиеся, если верить их досье.

— За ними наблюдают?

— Тщательно. Могу пояснить. В каждом бараке помещается от семидесяти пяти до ста человек. Но в целях поддержки морального духа и отчасти чтобы облегчить надзор, я поставил внутренние перегородки. Так меньше чувствуется, что они на казарменном положении, понимаете? Теперь в каждом помещении у нас по восемь-десять человек — и среди них по крайней мере один надежный член партии, который и является руководителем ячейки. Все руководители регулярно отчитываются передо мной, и в каждом помещении мы разрешаем поселять только одного человека, прошедшего через концлагерь.

Кер обдумывал слова Баумера, вертя большим пальцем значок гестапо на отвороте пиджака.

— Могу добавить, — сказал Баумер, — что рабочая смена продолжается двенадцать часов. Чтобы выйти за пределы завода, нужен пропуск из моей канцелярии. Работающие в дневной смене обязаны быть в бараках к одиннадцати вечера — кроме субботы.

— Пропуск получить нетрудно?

— Да. Я стараюсь сделать жизнь как можно более нормальной. Ограничения сводятся к минимуму, необходимому, чтобы управлять пятнадцатью тысячами человек, живущими в таком искусственном сообществе.

— Понимаю… Не было ли в последнее время других проявлений подпольной деятельности?

— Нет. По крайней мере ничего определенного.

— Как это понимать?

— Видите ли, даже наши инженеры не знают, ломается ли станок оттого, что он изношен, или оттого, что… — Баумер остановился. На его лице появилось то же выражение, что видел Цодер полчаса назад. Он как будто внезапно постарел, глаза его стали жесткими, тревожными. — Но, черт возьми, если говорить откровенно, здесь идет какое-то брожение, и я не знаю, почему. Сказать вам, что я думаю? Я думаю, что половина этих мерзавцев — рабочих — снаружи коричневые, а внутри начинены динамитом. Но если вы заглянете в их личные дела, то каждый либо член нашей партии, либо кандидат, либо надежный элемент.

— Вроде Веглера? — улыбнулся Кер.

Баумер прикусил губу.

— Может, вы, Кер, мне объясните, чем они недовольны? — хрипло воскликнул он. — Разве мы не сделали Германию единой? Разве мы не стали сильны? Что им надо: паршивую растленную республику — опять безработицу, инфляцию? Ведь это такой удар, что сердце может разорваться! — Он овладел собой, и губы его сложились в горькую гримасу. — Простите. Это мое больное место. Я, видите ли, вступил в партию потому, что был безработным. Я не забыл те времена. Я помню, сколько мне пришлось вынести, как я жил на грани умирания, и… Черт, казалось бы, каждый немец должен помнить те дни. А сейчас, когда я сталкиваюсь с новыми нашими проблемами… с тем, например, как обеспечить выпуск продукции, когда главная рабочая сила — пленные иностранцы… ну просто руки опускаются! Если б я мог положиться хотя бы на людей одной со мной расы. Но я вижу, что не могу, и это такое страшное разочарование! Вы понимаете меня, Кер?

Кер чуть-чуть усмехнулся. Он-то понимал. Перед ним был экзальтированный партийный идеалист, каких он достаточно перевидал на своем веку. Неуравновешенность… метание от одной крайности к другой.

— Разрешите заметить, что вы явно переработались, партейгеноссе Баумер. Вы слишком много на себя взвалили. Понятно, что такое событие может хоть кого выбить из колеи. Но позвольте вам напомнить: наша армия в большинстве своем состоит из рабочих и сыновей рабочих. А разве наша армия плоха? — В голосе Кера послышались горделивые нотки. — Разве в ней есть предательство? Или разложение? Ха! Спросите у поляков и французов. Посмотрите, где мы сейчас в России, — у ворот Сталинграда! Новый набор в армию, о котором вы говорили, — это для того, чтобы возместить потери за лето. Это значит, что мы подбираемся к самой сердцевине старого профсоюзного рабочего класса. Так что же? Неужели вы думаете, что они не будут с таким же рвением наступать на врага?

— Да, я знаю. Все это я и сам не раз повторял себе. Но поверьте, я хочу, чтобы война кончилась поскорее. Я не хочу, чтобы она тянулась бесконечно. Наши потери сейчас, должно быть, очень велики, Кер. Берут уже сорокашестилетних… Но пусть все, что угодно, лишь бы не затягивать войну!

— Вы же слышали, что сказал фюрер. России конец. А когда падет Россия, что сможет поделать Англия?

— Вместе с Америкой… — начал было Баумер и перебил себя: — К черту, мы и так заболтались. Времени у нас в обрез. Уже без четверти два.

— Еще один вопрос. Эта фермерша…

— Да, я и забыл. Это тоже довольно сложно. Веглер собирался жениться на ней. Вот почему он оказался сегодня у нее на ферме.

— Это она его и выдала?

— Да.

— Гм… Почему?

— Я с ней еще не говорил. У меня много других дел. Кроме того, она была в истерике. Сейчас ее, наверно, уже можно допросить. Вчера у Веглера был выходной, но провел ли он целый день у этой женщины, я не знаю.

— Понятно.

— Если возникнут вопросы, звоните мне, пожалуйста.

— Хорошо. А вы немного поспите.

— Поспать? Что вы, мне еще нужно опросить всех заводских мастеров. Мне нужно повидаться с директором завода… Поспать! Завтра ночью мы увидим, кто сможет спать — и когда.

Кер улыбнулся. Он выжидал удобного случая с тех пор, как Баумер упомянул о своем зяте. Теперь такой случай как раз представился.

— Баумер… Нам обоим некогда, но все же позвольте вас чуточку задержать. Много лет назад я понял нечто очень важное. И знаете, кто мне это открыл? Хорст Вессель. Вам не доводилось с ним встречаться?

— Неужели вы с ним встречались? — Как и ожидал Кер, голос Баумера прозвучал взволнованно.

— Да, лет десять подряд. Немало мы с ним выпили вместе. — Это было сказано скромно, с легким движением плечей, подчеркивающим, что они были закадычными друзьями.

— Какой он был? То есть я имею в виду его личность? Был ли он…

— Человек он был поразительный, но боюсь, об этом придется поговорить в другой раз. Дело в том, что однажды Хорст пришел ко мне как раз в то время, когда у него были очень крупные неприятности. Личного характера, понимаете; поэтому я не вправе рассказывать об этом даже теперь. Скажу только одно: обыкновенный человек на его месте помышлял бы о самоубийстве. А Хорст? Серьезен? Да. Подавлен? Нисколько. Даже смеется. «Слушай, — сказал я. — Откуда у тебя такое мужественное отношение к жизни?» И знаете, что он ответил? «Я верю в фюрера. Пока он нас ведет, ничего плохого с отечеством случиться не может. А если отечество процветает, мои личные беды — сущие пустяки…» Вот вам мой совет, Баумер: верьте в фюрера.

Баумер сел. Он был глубоко взволнован.

— Так сказал Хорст Вессель? — медленно спросил он.

Кер, улыбаясь, молча потер свой пухлый подбородок.

— Как это верно, — тихо пробормотал Баумер. — Странно, что раньше эти слова не приходили мне в голову… но временами, когда мне бывало тяжело, когда казалось, что все, даже очень важное, делается неправильно, я говорил себе: «Фюрер… Помни о нем. Другие могут делать ошибки, другие могут даже пасть морально, но фюрер — никогда!»

Кер кивнул головой.

— Очень здравая позиция, особенно в трудные времена.

Баумер, чуть усмехнувшись, поднял глаза. Он понял, что по крайней мере в одном отношении недооценивал Кера. Конечно, Кер — служака, ломовая лошадь. Но человек, так близко знавший Хорста Весселя, не мог быть просто приспособленцем, и он наверняка вложит всю свою душу в это дело.

— Ну спасибо, — негромко произнес Баумер. — Я пришлю вам Зиммеля. Можете приступать к работе. — Энергичным рывком он поднялся с места. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер!

Кер проводил его взглядом. Улыбка на его губах стала шире. Он уже не помнил, когда ему впервые пришло в голову сочинить эту историю о Хорсте Весселе, но то была счастливая минута. Герр Вессель надежно покоится в могиле, и он, Кер, ничем не рискует. Эта вдохновенная выдумка не раз в затруднительных случаях мгновенно растапливала лед. Он никогда не преподносил ее партийным циникам. Но партийные идеалисты проглатывали ее благоговейно, словно католики — облатки, веря, что причастились тела господня. Это было даже трогательно. Иногда Кер жалел, что ему не довелось узнать Хорста Весселя поближе. Их знакомство было так мимолетно. Вместе с другим полицейским сыщиком он выслеживал Весселя, обвиняемого в аморальном поведении. Кер благословлял судьбу за то, что не ему тогда было поручено арестовать Хорста. Второму сыщику — сержанту Шейерману, кажется? — снесли голову через месяц после того, как национал-социалисты пришли к власти. Кто мог знать, что сводник и сутенер станет национальным героем?

Кер поскреб подбородок и, усевшись за столом поудобнее, открыл папку с надписью «Веглер, Вилли».

Глава вторая

1

2 часа ночи.

Доктор Цодер ссутулившись сидел у койки Веглера; острые его локти упирались в костлявые колени, длинные пальцы обхватывали худые смуглые щеки. Баумер захохотал бы, увидя доктора в этой позе, — ну точь в точь придворный шут! Каждая линия его уродливой фигуры была словно нарисована рукой карикатуриста. Но сестре Воль-вебер, уже дважды молившей доктора идти спать, он представлялся совсем по-иному: для ее материнского сердца это ночное бдение у койки пациента было трогательнейшим примером заботливости и самоотверженной гуманности настоящего врача. И хотя Цодер успел сообщить ей кое-что о происшедшем, она знала, что ни приказ Баумера, ни патриотический долг не требовали от него такого усердия. Пациент очнется от наркоза не раньше чем через семь часов. И до тех пор ни один врач не может ничего поделать.

Если говорить правду, то доктор Цодер не смыкал глаз у койки пациента вовсе не из врачебных или патриотических соображений. Герман Цодер, как человек, был совсем иным, чем его представлял себе Баумер или медсестра. Дело в том, что Цодер, как, впрочем, в большей или меньшей степени и весь род человеческий, вел двойную жизнь: одну на людях, другую — в бесконечном одиночестве. Потому-то он и казался то убежденным патриотом и самоотверженным врачом, то неунывающим чудаком, а на самом деле не был ни тем, ни другим, ни третьим. Внешняя его оболочка действовала механически, словно хорошо Отрегулированный робот из какой-то сатирической пьесы: он ел, что-то лопотал, издавал гогочущий смешок, работал наравне с другими. Но в этом человеческом теле таилась иссохшая душа, сердце, уже не способное на какие-либо чувства, горькая пустота, в которой любовь, жалость, тщеславие обратились в пепел и тлен, оставшиеся от ушедшей и позабытой жизни. Этот человек знал только одно чувство: ненависть. И приступы жгучей ненависти были для него единственным доказательством того, что он еще жив.

Доктор Цодер, превратившись в робота, не перестал быть опытным врачом. Желая создать своему пациенту наилучшие условия для поправки, он решил не класть его в шумную и беспокойную общую палату. Для него освободили один из врачебных кабинетов, поставили туда кровать, а на дверь повесили табличку: «Вход воспрещен». Перед операцией пациенту сделали переливание крови; сейчас ей получал капельное вливание физиологического раствора с глюкозой. Опасаясь инфекции, неуклонно бдительный робот то и дело осматривал бинты — не промокают ли — и по той же причине гораздо чаще, чем требовалось для диагностики, легонько ощупывал пальцами живот пациента. В силу привычки, появившейся за тридцать лет практики, робот вглядывался в температурный листок, как подсудимый вглядывается в протокол допроса, пытаясь угадать по нему, что его ждет.

23 ч. 25 м. (до операции).

Пульс — 40.

Температура — 35,6.

Дыхание — 30.

Про себя доктор машинально добавил: «Лицо пепельно-серое, холодный пот… глубокий шок».

1 ч. 10 м. (после операции).

Пульс — 96.

Температура — 37,5.

Дыхание — 30.

Что ж, пока неплохо! Тридцать лет назад он записал в блокнот вечной ручкой с тонким золотым пером, подаренной ему матерью:

«Если температура держится без колебаний, а пульс умеренный, тогда жизнь пациента всецело в руках божиих и врача. Если температура подскочит до сорока, пульс до ста шестидесяти, вы поймете, господа, что на сцену выступил сепсис, а с этим дьяволом еще не научились справляться ни бог, ни врач. Заклинаю вас, помните о дренажной трубке!»

Робот помнил. Человек же по имени Герман Цодер участия в этом не принимал. Мысли его занимал один вопрос. Полчаса назад он высказал его вслух Баумеру, и с тех пор этот вопрос не оставлял его в покое. «Кто и что он, этот Веглер?» В странном оцепенении, как птица, завороженная взглядом змеи, Цодер сидел, не сводя глаз с лица пациента. «Кто и что он, этот Веглер!»

Веглер работал в кузнечном цехе — это все, что знал о нем Цодер. Правда, третьего дня он мельком видел его в кабинете Баумера, но не обратил на него внимания. Теперь, к сожалению, он мог судить о своем пациенте только по его внешности, а внешность мало что могла подсказать. Веглеру, очевидно, лет сорок с небольшим. Ростом без малого два метра, широкий в кости, с сильно развитой мускулатурой плеч и рук, он тем не менее поражал невероятной худобой. Цодер слышал, что Веглер работал у парового молота. Ему известно, что это значит. Паровой молот — железное чудище, сражаться с которым находилось мало охотников. Машина наложила свой отпечаток на этого человека: лицо его было таким же неподвижным, невыразительным, как лик машины. Оно не было ни красивым, ни безобразным, ни пошлым, ни благородным — обыкновенное лицо обыкновенного рабочего. Крупные черты, массивные черепные кости — белокурый тевтонский тип; глубокие глазные впадины, резко очерченные челюсти, широкий подбородок. Лицо энергичное, даже сейчас, на грани смерти, но и только. Небольшие складки у широкого рта и тонкие морщинки, избороздившие лоб, говорили лишь о долгих годах изнуряющей работы у станка. В нем не было ни тонкости, ни следа трепетных чувств, ни мысли, ни одухотворенности. Можно было тридцать лет подряд встречать этого человека на улице, а здесь, на заводском участке, — каждый день и ни разу не обратить на него внимания. Он ничем не отличался от массы своих безыменных собратьев, разве только тем, что был гораздо выше их ростом…

«Кто и что он, этот Веглер?» — стучало в мозгу Цодера. Веглер что-то невнятно пробормотал. Лоб его блестел от пота, точно смазанный жиром, лицо было воспалено. У кровати стоял высокий металлический треножник, на котором висел резиновый баллон. От баллона к кровати, а по кровати к руке пациента тянулась резиновая трубка с длинной иглой на конце, которая скрывалась под прихватывающими ее бинтами. Капля за каплей раствор вливался в кровь, столько-то капель в час. Так предписано наукой, но даже наука не могла предсказать, чем кончится внутренний химический процесс или что покажет утром температурный листок. И Цодер знал, что эти закрытые глаза, быть может, уже никогда не откроются, а губы никогда не ответят на его вопрос.

Крупная голова шевельнулась на влажной подушке, скатилась вбок и бессильно поникла над плечом. Шея, такая мускулистая, жилистая, безвольно обмякла — слабенькая былинка под тяжестью непосильного груза. Бормотание перешло в глубокий, протяжный вздох; наконец и вздох замер.

Цодер цинично подумал: «У этого малого, разумеется, есть индивидуальные свойства. Но чего стоит вся его индивидуальность сейчас, когда ранение угрожает его жизни? Эфир будет действовать на него не дольше, чем на всех прочих. А потом в его кишках вспыхнет огонь. Этот огонь жжет одинаково, что нациста, что еврея, что солдата, что архитектора. Веглера будет мучить жажда. А я скажу: „Ни капли воды!“ Он будет весь гореть от жажды, сходить с ума от жажды, и сорок восемь часов я буду стоять на своем: воды — ни капли, а науке и природе будет совершенно безразлично, кто он такой».

Так, не шевелясь, сидел доктор Цодер, на редкость некрасивый человек пятидесяти пяти лет, с лицом, которое некогда светилось мягкой одухотворенностью и которое затаенное озлобление изменило, как изменяет оспа. Он сидел, не сводя лишенных блеска глаз с непроницаемого лица на подушке. «Кто он, Веглер? Я должен узнать…» — снова шевельнулось в его мозгу.

2

Гертруда, жена Цодера, всегда думала о муже: «Конечно, он не красавец, но до чего же хорош!» Из этого вовсе не следовало, что Цодер пользовался всеобщей любовью. Это было просто личное мнение сентиментальной супруги. И Цодер, и его жена принадлежали к классу средней буржуазии, оба были из добропорядочных семей и, соединившись, устроили себе добропорядочную комфортабельную жизнь. Цодер избрал своей специальностью диагностику внутренних болезней и хирургию. Дела его шли хорошо. Через десять лет после первой мировой войны супруги обзавелись собственным домиком на окраине Штутгарта и скромной дачкой на озере в Шварцвальде. И если Гертруда считала, что муж ее необычайно хорош, то не потому, что по своим поступкам и душевным качествам он был лучше и выше других, а потому, что он удивительно подходил ей под пару. Оба обладали спокойным темпераментом, были довольны друг другом и своей подрастающей дочерью и не испытывали особой потребности отдавать все свои силы борьбе за переделку мира. В результате, несмотря на вполне либеральные взгляды, их политическая активность ограничивалась тем, что во время выборов они голосовали за республиканцев, а в беседах признавали, что общественное развитие безусловно прогрессирует.

Но во второй половине двадцатых годов растущее гитлеровское движение стало активно вторгаться и в их безмятежный мирок. Цодер пробегал глазами аккуратно приходившие по почте листовки и неизменно бросал их в печку. Ему не нравилась жестокость нацистского кредо, он презирал нелепость расизма и был убежден, что ни один разумный человек не может искренне и всерьез верить в эту гитлеровскую чушь. Даже потом, когда нацисты вошли в силу, Цодеру не было страшно. Если даже Гитлер когда-нибудь и станет канцлером, говорил он жене, Германия все равно не свернет с пути демократии. Нет такой силы, которая могла бы перевернуть общество вверх ногами. Это просто невообразимо.

Так рассуждал Цодер. Но действительность вскоре опрокинула все его доводы, отняла всякую моральную опору и повергла его в полное смятение. После пожара рейхстага, когда фашисты начали осуществлять свою политическую программу, вера Цодера в соотечественников-немцев уступила место презрению. При виде того, что творится в стране и как воспринимает это немецкий народ, он ринулся в единственное прибежище для людей его склада, потерпевших разочарование, — в глубокий цинизм, Ради самосохранения он вместе со всеми кричал «хайль!», он не протестовал, когда обрушился давно ожидаемый удар — чистка в его клинике и изгнание всех врачей-евреев и «красных», — не протестовал, потому что нигде не нашел бы поддержки и понимал, что это бесполезно, но в душе считал себя подлецом. Как многие порядочные немцы, он стал циничным и запуганным существом, которое покорно подняло руки вверх и боялось сказать лишнее слово и которое с годами становилось все более покорным, все более запуганным и циничным.

Пока длился этот бесконечно долгий, мучительный кошмар, когда люди, казалось, позабыли об элементарной порядочности, Цодер все больше замыкался в своей семье — только семья и помогала ему сохранить живую душу. Дома, где все было более или менее по-прежнему, он чувствовал себя уверенно. Рабочий день — вот что было невыносимо, и не потому, что внешний мир так изменился, а потому, что внешний мир, к его великому смятению, остался таким, как и прежде. Убрали врачей-евреев, но клиника продолжала работать. Изменилось содержание газет, но газеты все же печатались. Шли беспрерывные аресты, и, очевидно, забрали множество людей, но на улицах, как всегда, было полно народу. Старинные каменные плиты мостовых были так же безукоризненно чисты. Штутгарт был так же прелестен, люди смеялись, сажали цветы в ящиках у окон, любили, хворали и умирали, как прежде. Стороннему наблюдателю Германия казалась все той же Германией. И это сильнее всего било по чувствительным нервам Цодера, наполняло постоянным холодным ужасом его живое человеческое сердце, вселяло в него смятение и растерянность. И тайная мука Цодера, в которой он никому не признавался до конца, становилась еще горше оттого, что и сам он по-прежнему ходил в клинику, принимал больных, по пятницам посещал концерты, смеялся, баловал дочь, жарко обнимал свою красивую жену.

Но за год до начала второй мировой войны безумие, шествовавшее по новой Германии, дошло и до его дома. Элли, его дочери, было девятнадцать лет, когда у нее родился первый ребенок. Это была очаровательная молодая женщина, стройная, с милым лицом и каштановыми волосами, обладавшая тем же особым спокойным изяществом, что и ее мать. Цодеры обожали свою дочь и были в восторге, когда она влюбилась в сына их старого друга Вольфганга Бека. Они боялись, как бы неисповедимые пути биологии не привели в их дом какого-нибудь фашистского молодчика. Норберт Бек, как и Элли, подвергся основательной обработке пропагандой, которой усердно пичкали всю немецкую молодежь. (Элли даже провела полгода в трудовом лагере.) Но оба, внешне подчиняясь новым правилам поведения, слава богу, сохранили здравый смысл: Элли — благодаря домашнему влиянию, а Норберт — вероятно, потому, что ему уже было под тридцать. Правда, иной раз их рассуждения неприятно поражали Цодера. Элли отдавала дань официальному преклонению перед Гитлером — о его душевной чистоте немецкому народу прожужжали уши. И когда дочь высказывалась в том же духе, Цодер слушал, страдал и молчал. Он был слишком умен, чтобы не понимать, что каждый молодой немец невольно впитывает в себя какую-то долю гигантской фашистской пропаганды. Но пока Элли и ее муж сохраняли человечность, пока в кругу семьи (молодожены перебрались жить к ним) они говорили «Доброе утро!» вместо «Хайль Гитлер!», пока Норберт еще мог вздыхать над томиком стихов Гейне, обнаруженным на чердаке их летней дачи, и прочесть его, прежде чем сунуть в плиту, Цодер был сравнительно спокоен.

Удар был нанесен с той стороны, откуда его меньше всего ожидали. Гертруда всю свою жизнь была привержена к конфессионалистам, маленькой гордой секте внутри лютеранской церкви. Спокойное благочестие и многое другое в Гертруде было порождено скорее ровным темпераментом, чем какой-либо жизненной философией. Элли с раннего детства усвоила такое же бездумное отношение к вере и к богу. Она венчалась в церкви, и сын ее был крещен в церкви— а как же иначе? Кое-кто из друзей подтрунивал над нею, но Элли даже не считала нужным возражать. Ее бог был выше всяких споров, всякого самолюбия. И, должно быть, крепка была ее вера — 1 января 1938 года Элли родила сына и ради веры четыре месяца спустя убила себя и ребенка.

События, которые привели к этой трагедии, были порождены, как и все в окружающем их мире, политикой фашистской верхушки. Покончив с профсоюзами и оппозиционными партиями, фашисты вознамерились уничтожить единственный оставшийся вид общественной организации — церковь. Те, кто, как Элли, были и набожны и в то же время патриотичны, далеко не сразу заметили, как ширится пропасть между церковью и государством. А потом долго верили, что причиной тому ряд ошибок и недоразумений, которые, несомненно, скоро будут улажены. Арест пастора Нимеллера, главы конфессионалистов, был первым признаком явного неблагополучия. Однако до суда никто еще не знал, какую позицию займет государство по отношению к церкви.

В марте следующего года состоялся суд над пастором Нимеллером. И хотя у Элли недавно родился сын и хлопот было по горло, она почти не могла говорить ни о чем другом. С наивностью чистых сердцем и верой в то, что общественные законы основаны на справедливости, Элли объясняла суть дела всем, кто соглашался ее слушать. Кого угодно можно заподозрить в измене, убежденно говорила она, но только не пастора Нимеллера, Он — герой мировой войны и с самого начала поддерживал национал-социалистов — ведь он же член партии. Будучи пастором самой строгой конгрегации в Германии, Нимеллер проповедовал с церковной кафедры, что партия Гитлера — благословенное богом орудие для возрождения германской души. Но существуют, — и тут в голосе Элли всегда звенело негодование, — партийные радикалы и атеисты, которые сейчас пытаются прибрать к рукам свободную церковь. А пастор противится этому, ссылаясь на древнюю истину: «Кесарю — кесарево, а богу — богово». И какой немецкий протестант, спрашивала Элли, рожденный и воспитанный в лютеранской вере, может отрицать правоту Нимеллера? Но суд… на суде восторжествует божья правда. Элли не сомневалась в этом.

На все ее доводы Норберт отвечал одно и то же: «Посмотрим». Ему не хотелось спорить с юной, нежно любимой женой, но еще меньше хотелось вступать в конфликт со всесильным Джагернаутом — партией, тем более что он не был внутренне убежден в правоте жены.

Приговор суда по делу Нимеллера стал известен как раз в тот день, когда Элли и еще несколько женщин отправились на вокзал встречать нового пастора. Гертруда Цодер непременно встретила бы его сама, но месяц назад она слегла от жестокого приступа артрита, и вместо нее пошла Элли.

Почему-то поезд прибыл не на главный вокзал Штутгарта, а на маленькую пригородную станцию с одной платформой. И женщин охватило недоброе предчувствие, когда они столкнулись там с другой встречающей делегацией — от партии, — кучкой молчаливых людей, которые пришли поглядеть на нового пастора из каких-то особых соображений. Не успел остановиться поезд, как обе группы облетела новость: суд приговорил Нимеллера к заключению на тот срок, который он уже отбыл, — тут церковь одержала победу! Но затем он сразу же был арестован гестапо и «в качестве меры пресечения» отправлен в концлагерь Заксенхаузен. Это было сделано, писали газеты, согласно личному приказу фюрера.

Элли не верила своим ушам. Она знала, что почти вся партийная верхушка состоит из отъявленных безбожников, но ее никогда не покидала уверенность, что сам Гитлер свято верит в господа. Вместе с другими женщинами она обратилась к новому пастору за наставлением. Но оказалось, что он ошеломлен еще больше, чем они. Запинаясь, он ответил, что ему нужно все это обдумать… и вообще, надо подождать дальнейших сообщений. И женщины со смятением и страхом в душе разошлись по домам. Их поставили перед выбором: церковь или родина, бог или фюрер — а как могли они выбирать?

В тот вечер и Цодеру впервые стало по-настоящему страшно. Было в бурном негодовании Элли нечто такое, что подсказало ему: одними разговорами она не ограничится. Норберт сказал, что в это воскресенье ему придется работать (он служил в юридическом отделе крупного завода), и Цодер вызвался сопровождать Элли в церковь. Еще тогда он удивлялся про себя — неужели Норберт не может вырваться на два часа с работы и пойти с женой к обедне? Позже с болью в сердце он убедился, что Норберт уже предчувствовал надвигающуюся бурю.

Давно церковь не была так переполнена, как в то воскресенье. Напряженно ожидавших прихожан слегка разочаровало появление пастора Фриша — маленького, щуплого и бесцветного блондина двадцати девяти лет, с пискливым голосом и испуганными глазами. Нацистское партийное начальство, уже видевшее его на вокзале, не ожидало никаких неприятностей. Тем не менее просто порядка ради они откомандировали нескольких представителей послушать его проповедь.

Во время службы молодой пастор несколько раз запинался, однако паства все же прониклась к нему симпатией. Он держался просто и серьезно и, по-видимому, был глубоко религиозен. Когда настало время проповеди, пастор поднялся на кафедру, открыл огромную библию, лежавшую на этом месте целое столетие, и начал читать псалом двадцать второй. Голос его задрожал, лицо стало цвета снятого молока.

— «Господь — пастырь мой; с ним я не буду знать заботы. Он покоит меня на злачных пажитях, он водит меня к водам тихим… Подкрепляет душу мою…»

Пастор остановился и судорожно проглотил слюну. Затем медленно и — это было ясно всем — демонстративно повернулся к скамье, где сидели штурмовики. Устремив прямо на них лихорадочно блестевшие глаза, он продолжал наизусть:

— «…направляет на стези правды ради имени своего. Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, ибо ты со мною. Твой жезл и твой посох — они вселяют в меня покой…»

По церкви пробежал трепет. Пастор хотел сказать, что стоит на враждебной нацистам позиции, и это поняли все. Лица стали напряженными, глаза — испуганными, злыми или безмолвно радостными. Цодеру, сидевшему на скамье у кафедры, казалось, будто его бросили в раскаленную печь. Во рту у него пересохло, рубашка прилипла к спине, лоб пылал. Это поразительное мужество, совсем неожиданное в таком невзрачном человеке, переполнило его восторгом и ужасом.

— «…Ты приготовил предо мной трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя переполнена. Так благость и милость твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме господнем многие дни».

Не сводя глаз со штурмовиков, пастор начал проповедь. Он был мертвенно бледен. Он отлично понимал, какая участь ждет скромного священника, осмелившегося осуждать фашистское правительство. Но эта страшная минута была для него и минутой наивысшего торжества. Еще студентом-богословом по ночам, в тишине он сотни раз представлял себе эту минуту — свой путь на Голгофу, — чувствуя, что рано или поздно ему придется выбирать между богом и всем остальным. Он не знал тогда, хватит ли у него мужества поступить как должно. Он не знал этого и на вокзале и в те страшные последующие дни, когда он, как библейские праотцы, боролся — правда, робко и несмело — со своей душой. Легче всего было бы сказать какую-нибудь безобидную проповедь — и найти для себя оправдание в священной библии. Так поступали и поступают многие. Даже сегодня утром он еще не знал, как быть. Партийные вожаки — вот кто заставил его принять решение, хотя они никогда не узнают об этом. Шеренга ухмыляющихся штурмовиков в доме господнем — вот кто всему причиной. Если любовь к богу оказалась недостаточно сильной, то ненависть к язычникам одела его сердце в железо.

Он начал проповедь высоким дрожащим голосом. История еще не знала, сказал он своей пастве, таких гонений, которые терпят ныне праведники от нечестивцев. Вот что происходит сейчас в Германии. Новые языческие доктрины, которые заставляют граждан делать выбор между фюрером и богом, широко распространяются людьми, занимающими ответственные посты.

Штурмовики что-то угрожающе забормотали. Не обращая на них внимания, пастор обратился к прихожанам:

— В чем долг немецкого гражданина по отношению к его государству? — громко, почти с пафосом спросил он. — В абсолютном повиновении, ибо правитель ниспослан нам господом богом!

Бормотанье стихло. Пастор Фриш снова повернулся к штурмовикам и уставился на них лихорадочным взглядом.

— Но как, — продолжал он, — могут христиане согласиться вот с этим? — он процитировал слова доктора Лея, лидера Германского трудового фронта: — «Национал-социалистская партия требует, чтобы душа каждого немца принадлежала ей безраздельно. Партия не потерпит существования в Германии других партий и других идей. Мы верим, что немецкий народ может стать бессмертным только с помощью национал-социализма, и поэтому мы требуем, чтобы все немцы до единого, будь то католики или протестанты, всей душой принадлежали только партии».

Еле справляясь с волнением, Фриш простер руки над огромной старинной библией.

— Что ответить на это? Только одно: это языческое заблуждение, которое приведет Германию к гибели! Вечное бессмертие даруется богом, а не партией, созданной людьми. Я повторяю слова пастора Нимеллера: как гражданин, я буду служить государству до конца дней моих; как христианин, я буду противиться вмешательству государства в дела моей церкви!

Штурмовики поднялись с мест. Лица их побагровели, перекосились от злобы; они еле удерживались, чтобы не заорать на него что есть силы. Но, согласно инструкции, они, стуча каблуками, гуськом вышли из церкви. И пастор, и все остальные поняли, что это не просто демонстративный уход, — недаром перед службой они видели на улице полицейских.

— Только в Иисусе Христе наше спасение, — дрожащим голосом произнес пастор. — Мы знаем это, как христиане, мы верим в это, как немцы. Да благословит вас господь.

Через несколько минут служба кончилась, и прихожане потянулись к выходу. Фриш стоял у дверей. Национал-социалисты из верующих — таких было немало — быстро и гневно проходили мимо. Другие, боясь столпившихся снаружи партийных ищеек, отводили глаза в сторону и еще торопливее пробирались к выходу. Но некоторые останавливались и молча жали ему руку. Таких была горсточка; бледный молодой пастор вернулся в опустевшую церковь, но они всё не уходили. Они молча глядели на лейтенанта полиции, который, топая сапогами, пошел вслед за пастором; они не двинулись с места, когда лейтенант захлопнул за собой церковную дверь. И только когда другой полицейский приказал им разойтись, они вне себя от горя пошли домой. Среди них были Элли и Цодер.

Весь день Элли бушевала, то и дело звонила по телефону соседям (большинство отказалось разговаривать на эту тему), заявляла, что сейчас же отправится в гестапо, а через минуту собиралась ехать в Берлин, чтобы обратиться к самому фюреру. Норберт, ее муж, которому с каждым часом становилось все страшнее, к вечеру дошел до совершенно истерического состояния. Если Элли посмеет протестовать, исступленно кричал он, ни ей, ни всем остальным не миновать концлагеря. Его, конечно, выгонят с работы, и тогда карьера его погибла! Элли с наивностью тех, кому никогда не угрожала опасность, не желала даже слушать его. Она — немецкая патриотка. Она не еврейка, не папистка, не бунтарка. Каждый знает Цодеров и Беков. Неужели она должна сидеть сложа руки и смотреть, как бесчинствует кучка безбожников в коричневых рубашках? Ей будет стыдно за себя всю жизнь, да и ему тоже. И какие бы планы ни придумывала Элли, она рассчитывала на поддержку мужа!

Цодер, сидя в соседней комнате у постели больной жены, слышал их спор; он стонал, кусая пальцы, но не говорил ни слова. Он понимал, что Элли права и что Норберт тоже прав. И если порой ему страстно хотелось протестовать вместе с дочерью, то через минуту его охватывал ужас, а сердце цепенело от отчаяния при мысли, что никакие протесты ничему не помогут. Он знал, что это вовсе не безответственное хулиганство кучки штурмовиков — приказ арестовать пастора был дан свыше.

Вечером позвонила какая-то соседка, не назвавшая своего имени. Она сообщила Элли, что коричневорубашечники повели пастора на вокзал. Элли тотчас же бросилась туда; отец и муж, жалкие и растерянные, побежали за ней вдогонку. Норберт сознавал, как позорно его поведение, — но ему было все равно. Главное, чтобы Элли его не скомпрометировала. Цодер ощущал свой позор еще острее. За последние пять лет он забыл о чести, превратился в жалкое запуганное существо и сейчас беспощадно признавался себе в этом. Но все же он мысленно изворачивался, оправдывая этот позор, твердя себе, что жена погибнет, если лишится его, что он не должен жертвовать женой ради такого безнадежного дела.

Пастора они нашли на перроне вокзала. Его поставили прямо под фонарем, чтобы он был виден всем. Нервы Цодера были так взвинчены, что сначала это зрелище показалось ему невероятно смешным. Он еле удержался от хохота. Человек вообразил себя собакой… ходит на четвереньках, лает… до чего дико и смешно! «Но это же пастор Фриш!» — вдруг сказал он себе и чуть не потерял сознание.

Ему обрили голову. Разбили очки, чтобы лишить его последнее появление на людях всякого достоинства; он шел, спотыкаясь, как пьяный, под крики и улюлюканье штурмовиков. И чтобы унизить его еще больше, на грудь ему повесили плакат: «Я— еврейский прихвостень».

Так его повели на вокзал. А там пастора окружили люди в коричневой форме. Его принудили стать на четвереньки. Если он пытался подняться, его пинали тяжелыми сапогами, и, когда собралась толпа, он уже готов был делать все, что ему велят. Он не был сильным человеком, этот молодой пастор. У него даже не хватало мужества для роли мученика, на которую он себя обрек. Нынче утром, в эту великую для него минуту, все душевные силы он отдал своему богу и теперь обмяк, как пустой мешок.

Таким увидела его толпа — он был настолько измучен, что не мог даже плакать, не ощущал ничего, кроме ужаса, и ползал, ползал по кругу на четвереньках, смешно выпячивая тощий зад, — ползал и лаял по-собачьи.

Коричневорубашечников, кольцом окружавших пастора, было не больше тридцати, а за ними столпилось человек сто с лишним зрителей. Большинство молчало, некоторые улюлюкали и хохотали. И вдруг раздался хриплый, сдавленный крик Элли. «Позор! — закричала она. — Позор! Позор!» Ее поддержало несколько голосов: «Позор!» Начальник отряда приказал штурмовикам броситься в толпу и прекратить эти выкрики, а каждого, кто посмеет произнести хоть слово, немедленно взять на заметку. Не успел он договорить, как Элли снова хрипло закричала: «Позор! Позор!» Коричневорубашечники врезались в толпу, но крик уже затих — Норберт крепко зажал Элли рот, хотя она вырывалась и кусала его ладонь. Затем он схватил ее на руки и ринулся в спасительную темноту.

Два года они были мужем и женой. Они по-настоящему любили друг друга и наслаждались своей страстью. Но кто возьмется судить Норберта, кто станет отрицать, что человеческая душа может быть доброй, но слабой, порядочной, но боязливой, честной, но легко поддающейся паническому страху? Норберт был именно такой: добрый, порядочный, честный — и в то же время слабый, боязливый, цепеневший от ужаса перед неизвестностью, дрожавший за жену, за себя самого. Не весь же род человеческий способен на мученичество — это подтверждает история, это доказывает сама жизнь. При менее жестоком общественном строе Норберт и Элли Бек прожили бы свою жизнь в мире и согласии. Но через неделю Норберт, считая, что его предали, и обезумев от истерического страха, предал свою жену.

После того, что произошло на вокзале, Норберт переселился к своему отцу. Молодые супруги сильно поссорились: Элли, не помня себя от гнева и презрения, набросилась на мужа с упреками; никакие его доводы и убеждения на нее не действовали. И если Норберт потерял совесть, то Элли, казалось, совсем лишилась рассудка. Наконец Норберт в отчаянии убежал из дому.

Он не показывался несколько дней и неожиданно пришел вечером в пятницу. Очевидно, он нарочно выждал, пока стемнеет. Норберт выглядел так, словно беспробудно пьянствовал всю неделю, хотя он не пил ни капли. Его красивое, добродушное лицо опухло и покрылось красными пятнами, в глазах застыло истерическое отчаяние. Элли, сидя у стола, чинила ночную рубашонку малыша. Цодер в другом конце комнаты делал вид, что читает. Эти дни, полные тревоги и смятения, представлялись ему сплошной фантасмагорией. После того, что произошло на вокзале, Элли упрямо замкнулась в себе. Сколько ни пытался Цодер поговорить с дочерью, она наотрез отказывалась разговаривать на эту тему. Когда вошел муж, лицо ее покрылось страшной, меловой бледностью, но она не двинулась с места и спокойно продолжала шить. Норберт, даже не поздоровавшись, подошел к ней и сдавленным от горя голосом тихо спросил: правда ли, что, как ему сказали, Элли и другие женщины собираются в воскресенье устроить демонстрацию?

Элли долго молчала. Потом медленно, со всей жестокостью, на какую была способна, отчеканила:

— Ты что же, теперь водишься с осведомителями?

У Норберта не было сил даже обидеться.

— Значит, это правда! — убито пробормотал он. — Меня предупредил один приятель из партийного руководства. Видишь, там уже все известно! Я надеялся, что это неправда…

Элли ничего не ответила.

— Дорогая, — жалобно прошептал он, — неужели ты не понимаешь? Наш ребенок… я… — Он поперхнулся словами (столько презрения было в ее взгляде) и в почти животном страхе попятился к двери. С тоской в глазах, с тоской на лице, еле выговаривая слова и судорожна водя рукой по груди, он безжизненным голосом произнес — Тогда… ради своего спасения… я должен просить у тебя развода. Предупреждаю — буду требовать развода на политической почве. Это… это необходимо.

Элли молча смотрела на него. И он ушел.

Назавтра, в полдень, явилась полиция. Цодер был в клинике, Гертруда спала. Лейтенант предъявил Элли ордер из суда. В ордере было написано, что некая Элли Бек подлежит аресту по обвинению руководителя местной партийной организации Эрнста Вальтера, а также ее мужа, Норберта Бека и свекра Вольфганга Бека в том, что она политически неблагонадежна и ей не может быть доверено воспитание ребенка. До суда и приговора ребенок должен быть передан под опеку соответствующего государственного учреждения.

Элли молча прочла все это, потом перечла еще раз. Должно быть, до сих пор она не вполне понимала, в каком мире она живет и что этот мир может сделать с человеком.

— Сейчас я соберу ребенка, — сказала она. Даже в такую минуту у нее хватило сил на маленькую хитрость. — Присядьте, пожалуйста, — добавила она.

Элли прошла в детскую и закрыла за собой дверь. Через десять минут лейтенант, начавший беспокоиться, подошел к двери и постучал. Внизу, из-под двери сочилась струйка крови, впитываясь в ковер под его ногами…

3

Теперь, летом 1942 года, Цодер понимал, что в течение почти двух лет после самоубийства дочери и до того, как военно-медицинская комиссия в Польше прикомандировала его к некоему медицинскому учреждению, он был не вполне нормален. Жена его вскоре последовала за дочерью в могилу. Если бы это случилось десятью годами раньше, Цодер горевал бы, как всякий муж, — быть может, даже сильнее, потому что они были на редкость дружной парой. Но теперь он почти не чувствовал горя: его больная, оцепеневшая душа потеряла способность скорбеть об утрате. Раньше, при каждом новом шаге по тому пути, который привел к смерти его дочери, Цодер оправдывался тем, что его главный долг — заботиться о жене. Это было неоспоримо, как и то, что жена была уже обречена, и оба знали это. В последнее время, неотлучно сидя у ее кровати, он не смел взглянуть ей в глаза.

Тело Цодера продолжало жить и после смерти жены. Его искусные руки делали операцию за операцией. Коллеги стали замечать в нем кое-какие странности, которые они определяли просто как «чудачество» и, приписывая это горю, не пытались искать других объяснений.

В сентябре 1939 года Цодер был мобилизован. Его послали в Польшу. Победа была быстрой, и к началу зимы хирургам уже нечего было делать. На рождество Цодер получил должность, считавшуюся весьма необременительной, — его назначили медицинским инспектором нескольких солдатских клубов в Варшаве. Через три дня денщик, пришедший утром будить Цодера, нашел его в параличе: у него отнялись ноги до самых бедер. Коллеги быстро установили, что паралич — не органического происхождения. В истории болезни они написали: «Нервное истощение».

Когда порядочный и верящий в людскую порядочность человек воочию видит — и полностью осознает — всю чудовищную порочность и жестокость, развращенность и скотство морально разложившихся людей, душевное потрясение может привести его к гибели. Солдатские клубы оказались просто-напросто публичными домами, а обязанности Цодера сводились к проверке здоровья девушек. Это были не проститутки: это были честные польки, которых держали здесь силой, — крестьянские девушки, увезенные из дома, от родителей и мужей, запертые в комнатушках, где их заставляли обслуживать по два десятка мужчин ежедневно. Там были женщины с безумием в глазах; женщины в состоянии маниакальной депрессии — груды безжизненной плоти; девушки, которые начинали непроизвольно хихикать, когда Цодер входил в комнату, — и ежедневные самоубийства. Цодер осматривал их в течение двух дней. Если бы на третий его не разбил паралич, он тоже покончил бы с собой.

Цодер и раньше ненавидел фашистов, но тяжкое сознание своей виновности в смерти дочери затуманило его рассудок. После Польши это ощущение вины растворилось в огромной, всепоглощающей ненависти к немцам вообще. В последующие два года, которые он провел в санатории, именно эта ненависть и склеила его растерзанную душу. Он снова обрел способность заниматься хирургией и жить среди людей. Он все еще паясничал и глуповато посмеивался, но теперь это уже стало уловкой: он прикидывался дурачком, чтобы обезоружить окружающих, а заодно и дать выход злобе, которую не всегда удавалось скрыть. И когда он спрашивал себя, зачем он еще живет, зачем хитрит и изворачивается перед этими ненавистными ему людьми, ответ был у него наготове. В месяцы выздоровления ему постоянно снился один и тот же сон. Этот сон и был ответом, а снилось ему, что страна заражена чумой; в один день она скосила всех немцев, и он, Цодер, идет по улицам, городам и деревням, заваленным трупами. Идет, потому что бог возложил на него задачу: пересчитать все трупы до единого, пока он не убедится, что все немцы до единого умерли. А тогда умрет и он сам, ибо он тоже немец.

Сначала это ему снилось, потом стало видеться наяву. Эта картина возникала в его возбужденном мозгу по нескольку раз на день — иногда смутно и мельком, иногда ярко и отчетливо. И это было то, ради чего он жил…

4

Но человек, лежащий на кровати, опровергал убеждения Цодера. Веглер как бы обособил себя от прочих немцев. Он зажег ночью огненную стрелу, указывавшую в сторону завода. Своим поступком он поколебал принципы, помогавшие Цодеру существовать, и Цодер честно признался себе в этом. Смятенным сердцем он чувствовал, что этого человека нельзя ненавидеть, как он ненавидел всех немцев. Но разум его, более проницательный, чем сердце, подсказывал, что, помогая немцу, он уничтожит то главное, что заставляло его жить.

Цодер был хорошим человеком с хорошей душой: жить — значило для него работать, слышать смех своего ребенка, наслаждаться музыкой; сейчас он сидел, ошеломленный, подавленный внешним миром, которого больше не понимал, и в унизительной беспомощности ломал пальцы. Рассудок его, словно треснутая граммофонная пластинка, повторял одно и то же: ненавижу, ненавижу — и не мог остановиться на каком-нибудь решении. Этот Веглер заставил его, Цодера, усомниться в том, без чего он не мог жить. Полумертвое безмолвное тело как бы взывало к нему: «Смотри на меня. Я — немец, которого нельзя ненавидеть!»

Цодер застонал. Пора наконец решать, должен ли он принять меры, чтобы Веглер мог говорить. Или же наоборот, не допустить этого. Иначе придет Баумер с ножом и связкой прутьев в руке, и Баумер будет неумолим. Но чего ради он, Цодер, станет вмешиваться? Веглер — немец. А какой немец имеет право просить Германа Цодера о человеческой жалости?

И все же он просит, этот немец. Его безмолвный рот красноречив. «Ты ведь знаешь, что я сделал… помоги же мне… в меня-то ты можешь верить».

Нет, Цодер не может верить. Когда-то он верил в то, что люди добры. Теперь — нет. И меньше всего он способен поверить в немца.

Веглер шевельнулся. Его крупная голова перекатилась по подушке на сторону, с губ сорвался стон. «А что сказал бы пастор Фриш? — внезапно мелькнуло у Цодера в голове. — Он стал бы требовать, чтобы я помог Веглеру. Боже мой, кому же я должен помогать? Во всяком случае, не Баумеру. Он мой враг. Но ведь Веглер — немец. Я видел, что вытворяют немцы, пользующиеся властью, все, все без исключения. Почему я должен помогать Веглеру? Или любому другому немцу?»

Мысли Цодера против его воли вернулись к пастору Фришу. Полгода назад, когда завод только еще начал работать, пастор возник, как призрак из пепла прежней его жизни. Пастор Фриш пробыл два года в концлагере, а затем год в рабочем батальоне. Нужда в рабочей силе все возрастала, и его послали на завод. И вот однажды Цодер столкнулся с ним в амбулатории.

Фриш не узнал Цодера. И не мудрено — их знакомство ограничилось одним рукопожатием, да еще в такую минуту, когда пастор был настолько испуган, что вряд ли мог запомнить кого бы то ни было. Но Цодер никогда не забывал пастора и, внезапно очутившись лицом к лицу с этим близоруким человеком, воскликнул: «Пастор Фриш!..» И тут же рассказал ему о своей дочери.

Потом Фриш всячески искал встреч с Цодером, пока тот его не отвадил, причем довольно решительно и грубо. Пастор вообразил, будто то, что он называл «спасением немецкого народа», и есть главная цель жизни Цодера. Цодер недвусмысленно посоветовал ему убираться ко всем чертям. Он ничуть не заинтересован в «спасении» немцев. Мир достаточно натерпелся от них. По каким таким нравственным законам, спросил он, кто-то должен спасать зачумленную расу — народ, которому суждено истреблять своих собратьев? Немцы всегда убивали — это их кредо — и всегда будут убивать. Их нужно уничтожить всех… всех до единого, стереть в порошок, чтобы даже памяти о них не осталось.

Но сейчас, мучаясь сомнениями, Цодер снова вспомнил пастора Фриша. Они не видались несколько месяцев. Насколько он понимал, пастор и Веглер состояли в какой-то подпольной организации. Если бы не думать о пасторе, убежать из этой палаты и забыть о Веглере тоже! Но он не мог. Он не двинулся с места, сбивчивые мысли его метались, как маятник, от одного решения к другому… и не могли ни на чем остановиться. «Поговорю с пастором Фришем, — подумал Цодер. — Он работает в ночной смене. Я могу увидеть его в шесть утра… (Но зачем мне его видеть?) Да, к шести утра Веглер наверняка придет в сознание. Это значит, что им займется Баумер… если я допущу. В больнице распоряжаюсь я, врач. Кто может оспаривать правильность моих действий? (Неужели я в самом деле хочу помешать Баумеру?) Да, я могу не допустить к нему Баумера, пока не поговорю с пастором. (Но зачем? Что для меня Веглер? Или тот же пастор?)»

Дрожащей рукой Цодер вытер испарину на лбу. Потом взял градусник и, встряхнув, сунул его Веглеру под мышку.

За окном громыхал завод. Слышался отдаленный грохот танка, сползающего с конвейера, слышались и другие звуки — многоголосый шум тыловой войны, кипенье ведьминского котла, изрыгающего смертоносный металл. И все это хотел уничтожить немец. Немец!

Мозг Цодера сверлила одна и та же неотвязная мысль: «Что я должен делать?»

Он сидел неподвижно и, не отрываясь, смотрел в лицо Веглера.

Глава третья

1

2 часа 25 минут ночи.

Комиссар гестапо Кер хмыкнул и поднял глаза от лежащего перед ним на столе досье. Вынув изо рта мокрый окурок сигары, он громко крикнул:

— Зиммель!

В соседней комнате тотчас же послышался шорох, дверь быстро открылась, и на пороге появился унтерфюрер СС Зиммель, приземистый, очень широкоплечий молодой человек двадцати семи лет, в черной эсэсовской форме.

— Я, комиссар Kep!

— Будьте добры, Зиммель… — Кер верил в преимущества вежливого обращения с подчиненными. К этому «будьте добры» он пришел путем долгого опыта. Произнесенные должным образом, эти слова звучали почти любезно и в то же время как приказ. — Введите эту женщину, Берту Линг.

— Через две минуты, комиссар Кер. Она отдыхает. — Зиммель говорил как-то странно, точно с набитым ртом. — Я отвел ее на койку, это здесь, рядом.

Кер кивнул и снова зажал зубами окурок сигары, но через секунду выдернул его изо рта.

— Где я вас видел, Зиммель?

Зиммель обернулся в дверях, его широкое добродушное лицо расплылось в улыбке. Оно было бы привлекательно, это лицо, если бы не расплющенный, почти плоский нос. Зиммель давно уже гадал про себя, спросит ли его об этом комиссар, и боялся, что не спросит.

— Наверное, на шестидневных велосипедных гонках? Я немножко занимался этим. — Он с надеждой взглянул на комиссара.

Кер всмотрелся в него.

— Ну как же, Отто Зиммель! «Молниеносный Зиммель». Сколько раз я делал на вас ставки! Как это я вас сразу не узнал!

Зиммель, сияя от удовольствия, закивал головой.

— Нос — вот почему. Из-за него и пришлось все бросить.

— Авария?

Зиммель бочком подошел ближе к столу.

— Гнал на мотоцикле в одном состязании, — с азартом заговорил он. — На скорости девяносто километров в час переднее колесо — к черту.

Кер свистнул.

— Сломал обе руки, все как есть ребра, челюсть, выбил все зубы.

Кер покачал головой.

— Вот, — сказал Зиммель и, широко раскрыв рот, быстро выхватил изо рта обе челюсти, верхнюю и нижнюю. — Видали? — помахал он протезами. — Полный комплект. — Привычным движением он сунул их в рот и щелкнул зубами. — Влетели мне в тысячу двести марок.

— Жаль, жаль, — сказал Кер. — Могли бы показать класс.

— Шесть месяцев в больнице. Круглосуточная сиделка. Два специалиста.

— Ну, ну, зато вы теперь унтерфюрер СС, — сказал Кер, которому все это начинало надоедать.

— Да, было времечко. Музыка играет, и гремит «ура», как говорится. А теперь я просто еще одна фигура в частях СС. Хотя это большая честь, — поспешно добавил он. — Служить фюреру, понимаете.

— Слушайте, вот вы — человек, привыкший к тому, что ваши фотографии помещали в газетах, что вас всегда окружала толпа… Должно быть, вам этого здорово недостает, а?

— Да как вам сказать… Дело в том, — добродушно ухмыльнулся Зиммель, — что я лентяй. Для меня эти тренировки — хуже смерти. А такая вот служба…

Кер засмеялся.

— Так, так… Теперь, будьте добры, приведите эту женщину.

— Есть, комиссар. — Зиммель лихо повернулся и вышел; лицо его сияло. Кер усмехнулся ему вслед. «Молниеносный Зиммель», подумал он. «Эберт и Штреземан, Гесс и Зиммель…» Где они теперь? В конечном счете остаются лишь трезвые и спокойные. Пять лет назад он сидел на трибуне и аплодировал Зиммелю. Сегодня Зиммель — в подчинении у комиссара Кера. Как низко падают сильные мира сего!

Кер слегка рыгнул и, жуя остаток сигары, вернулся к досье Веглера. Он пробежал глазами страницу и нахмурился. То, что там было написано, могло хоть кого сбить с толку.

Имя. Веглер, Вилли.

Дата рождения. 7 июля 1900 г.

Место рождения. Берлин.

Местожительство. Кельн — 1920–1934; Дюссельдорф — 1934–1941. Эвакуирован в X. после бомбежек Дюссельдорфа в декабре 1941 г.

Расовая принадлежность. Арийская; нордическая.

Родители. Умерли.

Жена. Кетэ (Рентшлер). Убита во время бомбежки в декабре 1941 г.

Вот, не угодно ли: казалось бы, немец, жена которого погибла от английской бомбы, должен ненавидеть англичан. А Веглер пытался подать им сигнал.

Дети. Сын, Рихард, родился 12 января 1919 г. Ефрейтор СС. Убит в Нарвике, в 1940 г. Посмертно награжден Железным крестом второй степени.

Вторая неувязка. Если сын служил в эсэсовских частях, значит отец был тщательно проверен гестапо. Сколько бы партия ни твердила о своем неизмеримом уважении к рабочему классу (Кер про себя подсмеивался над этим), она поступала совсем наоборот, когда речь шла об отборе людей для СС. В организацию коричневых рубашек мог вступить каждый — поэтому-то ее и низвели до уровня группы «Зимней помощи». Желая создать надежный отряд преданных до последнего дыхания бойцов, партия всегда предпочитала сыновей фермеров, банковских конторщиков и прочих в том же роде потомству людей, которые когда-то могли быть в рядах красных. То, что Рихарда Веглера, сына рабочего, допустили в части СС, служило рекомендацией не только молодому человеку, но и его отцу. Если только тут нет какой-нибудь ошибки! Это надо будет тщательно проверить.

Вероисповедание. Лютеранин. Церковь не посещает.

Поведение. Скромен; не читает ни книг, ни газет.

Нравственность. По-видимому, неравнодушен к Берте Линг, вдове фермера; бывает у нее со времени приезда в X. Линг способна к деторождению. Необходимо посетить.

По крайней мере хоть от этой бабенки он что-нибудь узнает. Веглер, видно, обхаживал ее; быть может, уже и спал с ней. Должна же она была что-нибудь за ним заметить, если только это не тупая деревенская корова (что тоже весьма возможно — Керу везло на такие случаи).

Занятие (специальности). Водопроводчик; временами работал каменщиком. С 1939 г. — рабочий в литейном цехе. В настоящее время работает у парового молота.

Политическое прошлое. Принадлежность к марксистским партиям — данных нет. Масонские ложи — данных нет. Еврейские организации — не состоял. Католические организации — случайные посещения. Профсоюзы — состоял в профсоюзе строителей до 1933 г.; должностей не занимал. Антипартийная деятельность — не было. Антипартийные высказывания — нет.

Кер на мгновение задумался. Веглер был членом профсоюза. Разумеется, во времена республики все рабочие состояли в профсоюзах. Следовательно, быть может, это кое-что и значит, а быть может, и нет. Он стал читать дальше.

Общая характеристика. Политически не активен, как до Третьего рейха, так и после. Попытки втянуть его в деятельность партии остались безуспешными. Блоклейтер и сын, Рихард Веглер, поручились за его благонадежность. Характеристики за период мировой войны превосходны (см. приложение).

Текущая характеристика. Может считаться совершенно благонадежным. Руководитель ячейки считает его стойким немецким патриотом.

Кер пожевал окурок и со вздохом захлопнул папку. Нельзя сказать, чтобы досье Веглера проясняло дело. Но посмотрим, сутки ведь еще только начинаются.

Дверь приоткрылась. Зиммель просунул голову в щель, вопросительно приподняв брови. Кер кивнул.

— Фрау Линг! — пролаял Зиммель. Женщина вошла, и он, быстро отступив назад, захлопнул за собой дверь.

У Кера, как у каждого следователя, была своя система допроса. Лишь изредка, приноравливаясь к необычному характеру допрашиваемого, он варьировал свои приемы, обычно же пользовался тем, что он называл «отеческим подходом». На допросах он разговаривал спокойным, сочувственным и ободряющим тоном. Так он держался даже с закоренелыми преступниками. И если допрашиваемые догадывались, что это лишь прием, все равно, он действовал почти безотказно. Само собой, по выражению самого Кера, он разыгрывал разные вариации на своей флейте-пикколо. Например, «отец», видя, что ему лгут, приходил в негодование, и тем, на кого он обрушивал свой страшный гнев, приходилось нелегко. А порою, понимая, что его обманывают, он устремлял на неблагодарного пристальный взгляд, покачивал головой, вздыхал и долгим молчанием доводил свою несчастную жертву до того, что она уже не помнила себя от страха. Что касается Берты Линг, то, поскольку это будет зависеть от него, «отеческий подход» совсем не должен носить характер допроса. Если ситуация позволяла, этот способ давал наилучшие результаты.

К его приятному удивлению, фрау Линг, несмотря на заплаканное, все в грязных потеках от слез лицо, оказалась вовсе не дурна собой. Со свойственным горожанам снобизмом Кер представлял ее себе толстоногой широкозадой бабищей в измазанных навозом башмаках. Все в Берте Линг — от платка на плечах до грубых, потрескавшихся рук — выдавало крестьянку, но она была из тех ладно скроенных деревенских женщин, которые при хорошем росте сохраняют стройность, потому что тяжелый физический труд не дает им толстеть. «Очень, очень недурна!» — подумал Кер, таявший при виде каждой хорошенькой женщины. Дома у него была длинная и тощая жена, которая в двадцать лет покорила его своей хрупкой красотой, а к тридцати превратилась в сухую жердь. Это было единственной неприятностью в его вполне благополучной жизни — неприятностью, особенно досадной, часто говаривал он, для человека с такой пылкой душой, как у него. И хотя Кер никогда не позволял личным интересам влиять на дела, однако он постоянно охотился за острыми ощущениями.

— Фрау Линг, — начал он, выходя из-за стола ей навстречу, — я глубоко восхищен вашим поступком. Каждый немец должен быть благодарен вам за то, что вы сделали!

Женщина вздохнула так, словно давно уже сдерживала дыхание. Она ничего не ответила и отвела глаза в сторону.

— Присядьте, пожалуйста. Между прочим, меня зовут комиссар Кер… Нет, погодите, — ласково дотронулся он до ее плеча. — Сначала вот что. — Он указал на раковину в углу. — Ополосните лицо. Прошу. Это вас освежит.

Женщина послушно направилась к раковине. Кер предупредительно отвернул кран и отошел в сторону, задумчиво наблюдая за нею. Он чувствовал ее внутреннюю напряженность, и это ему не нравилось. Женщина выпрямилась, зажмурив глаза; по лицу ее текла вода.

Кер выхватил из кармана платок.

— Пожалуйста, возьмите. Здесь нет полотенца. Он совершенно чистый.

— Ох, нет, что вы, — залепетала она.

— А я прошу! — Он попытался вытереть ей лицо, но женщина быстро перехватила у него платок, и он, улыбаясь, отступил назад.

В самом деле, очень занятная бабенка, подумал он. Такие не производят сильного впечатления с первого взгляда, но потом все больше и больше волнуют своей женственностью. Не клубника со взбитыми сливками, а кусочек хорошего жаркого, говорил он о женщинах такого типа. Сейчас, когда она смыла со щек грязные разводы, он определил, что ей лет тридцать с небольшим. Лицо у нее приятное. Не то, чтобы красивое — короткий тупой нос, слишком большой рот, — но круглое, белое, с чуть дерзким выражением. К тому же, сбросив с плеч платок, сна обнаружила великолепную грудь, обтянутую темно-красным свитером.

Кера бросило в жар.

— Ну вот, дорогая… Садитесь, пожалуйста. — Он взял у нее свой носовой платок и кивнул в ответ на ее невнятное «спасибо». Она села, куда он указал: на стул с прямой спинкой, около стола. Не сводя с нее глаз, Кер весело сказал: — Прошу прощения, какой у вас красивый свитер! — И с удивлением увидел, как вспыхнули ее щеки от этого комплимента.

Свитер его заинтересовал. Платье, юбка и туфли старые, латаные, но свитер — новый, явно дорогой и модный, из тонкой шерсти. В ее возрасте уже не краснеют от похвалы свитеру… и даже от мужского взгляда, шарящего по ее груди: раз женщина так обтягивает бюст, значит, хочет, чтобы мужчины оценили его.

— Он… он из Франции, герр комиссар, — тихо и напряженно проговорила Берта. — Мой сын, Руди, в армии — это он мне привез.

— Не называйте меня так официально, — сказал Кер. — Ведь у нас с вами просто дружеская беседа, э? Со мной очень легко поладить, вот увидите. — Он обошел вокруг стола и сел, удобно вытянув ноги. — Дорогая моя, вы сегодня очень переволновались, совсем не спали… Я отпущу вас домой как можно скорее. Но вы понимаете… безопасность завода… словом, я должен поговорить с вами.

Берта судорожно кивнула головой.

Спокойно, с дружеской улыбкой Кер подробно описал, какую важную роль она может сыграть в этом деле и в чем ее долг перед государством. Главное — ничего не скрывать, а наоборот — сообщить ему все, что может послужить, так сказать, путеводной нитью.

— Итак, фрау Линг, расскажите с самого начала: что произошло сегодня ночью?

В первый раз она взглянула ему прямо в глаза, словно стараясь определить, насколько он ей друг (или, быть может, насколько он доверчив, подумал Кер). Глаза Берты Линг встревожили его. Мягкая покорность сочеталась в них с весьма определенной хитрецой. Покорные глаза у женщины— это прекрасно, Керу это нравилось: всегда очень волнует. Но как следователя его беспокоила хитрость, так же как беспокоили и ее внезапный румянец и эта напряженность. Женщина Совершила патриотический поступок, однако, по-видимому, не торжествует, а волнуется. Что-то она скрывает!

— Не можете ли вы сказать… — спросила она почти шепотом, — что с этим человеком… с Веглером?

— Он тут, в больнице.

— И все благополучно?

— Его оперировали. Пока еще неизвестно.

— Если… Что с ним будет, если он поправится?

Не сводя с нее взгляда, Кер небрежно ответил:

— Его казнят за измену.

Лицо ее побелело.

— Да?.. Ну и хорошо. Очень хорошо.

— Но все-таки, вам, должно быть, тяжело.

— Мне? А мне-то какое дело! — взвизгнула она.

— Вы собирались за него замуж, не так ли?

— Я? Ничего подобного. Чистое недоразумение, герр комисcap. За него? Ерунда какая!

— Я думал…

— Глупости все это. Я его почти и не знала. И нечего меня припутывать, герр комиссар.

— Понимаю. Простите. Значит, вы с ним просто дружили?

— Даже и не дружили.

— Вы с ним не знакомы?

— Знакома, но не настолько, чтобы дружить, — решительно заявила Берта, но щеки ее снова вспыхнули, а взгляд стал хитрым.

«Не очень-то умеет притворяться, — подумал Кер. — Простонародью вообще ложь дается труднее, чем что-либо другое».

— Значит, он просто ваш знакомый. Понимаю. Ну, так расскажите, как это все случилось.

— Что?

— Вы же знаете, дорогая: как на вашем поле загорелось сено.

Берта облизнула пересохшие губы.

— Я уже спала. Вдруг проснулась, сама не знаю почему. Может, от сирены. Потом увидела в окно, что он бежит по полю. — Она остановилась, глядя на Кера. Тот ободряюще кивнул. — Я его окликнула. Окно было открыто. Он даже не оглянулся. Гляжу — он что-то делает с сеном, но не пойму что. Я бегу туда. Он на меня никакого внимания. Смотрю, он разоряет мои копны, хватаю его за руку, а он… он ударил меня, и я упала…

Берта снова остановилась.

— Продолжайте, прошу вас.

— Когда он стал поливать сено керосином, я поняла, что он задумал… то есть тут я увидела, как он сложил сено. И подумала: «Пусть он меня убьет, но свой патриотический долг я выполню». Я побежала к изгороди и закричала. — Впервые в ее монотонном голосе прозвучала злость. — Он бросился на меня с вилами. Он хотел убить меня. — И так же внезапно злость улетучилась, и женщина сразу вся как-то обмякла. — Вот и все.

Кер погладил подбородок и молчал, глядя ей в глаза.

— Вот и все, — повторила она. — Больше ничего я не знаю.

Кер молча кивнул.

— Мне можно идти домой?

— Вы ничего больше не припомните? Не говорил ли он вам чего-нибудь такого, за что мы могли бы ухватиться?

— Нет.

Кер молча поглаживал подбородок. Берта встала, накинула на плечи платок и потрогала рукой толстые, заколотые на затылке косы. Ее темные красивые глаза были непроницаемы.

— Подождите немножко, — мягко сказал он. — Присядьте.

— Но…

— Прошу вас, дорогая.

Берта села. Кер пристально поглядел на нее и вздохнул. Ему так хотелось, чтобы все обошлось гладко. Он мог бы посетить ее перед отъездом. Фермерша, конечно, была бы польщена вниманием комиссара гестапо. А теперь она злится на него за то, что ей приходится лгать. Допрашиваемые всегда злятся на следователей, особенно если те выводят их на чистую воду.

— Простите. — Он прошел в соседнюю комнату и закрыл за собой дверь. Зиммель вскочил на ноги, торопливо застегивая мундир. Кер взял телефонную трубку.

— Комиссар гестапо Кер… Мне нужно поговорить с арбейтсфронтфюрером Баумером. Разыщите его, пожалуйста.

— Он на собрании в сборочном цехе, герр комиссар, — ответила телефонистка. — Он освободится через…

— Неважно, когда он освободится, — перебил Кер. — Разве он не оставил распоряжения? Его должны вызвать в любую минуту, когда он мне понадобится. Найдите его и соедините меня с ним.

— Есть, герр комиссар.

Кер повернулся к Зиммелю.

— Что вам известно об этой женщине и Веглере?

— Ничего, комиссар.

— Вы взяли вещи Веглера из барака?

— Вот они. — Зиммель указал на тюк в углу.

— Есть какие-нибудь бумаги?

— Ничего, даже ни одного письма.

— Фотографии?

— Нет, комиссар.

— Нет ли у него в цеху шкафчика, где он мог прятать что-нибудь?

— Да, есть.

Пошлите кого-нибудь обыскать его шкафчик.

— Слушаюсь, комиссар. Сейчас?

— Давно уже надо было это сделать. Вы должны были подумать об этом, Молниеносный Зиммель. Ну-ка, вообразите, будто вы снова на велотреке. Пошевелите мозгами. Вы знаете этот завод. Я его не знаю. Вы можете мне помочь. Да живо — времени на дело Веглера нам дано немного.

— Слушаюсь, комиссар. — Зиммель пулей вылетел из комнаты.

Кер усмехнулся. Как низко падают великие мира сего!

— Комиссар Кер? — послышался в трубке голос телефонистки.

— Да.

— Герр Баумер у телефона.

— Это вы, Баумер?

— Да.

Кер понизил голос.

— Эта женщина, Линг, утверждает, будто Веглер был просто ее знакомым. Вы говорили…

— Врет, сука! — злобно перебил его Баумер. — Третьего дня ко мне приходил ортсбауэрнфюрер этой деревни, Розенхарт. Он сказал, что они собираются обвенчаться. Они просили его поговорить со мной насчет перевода Веглера на другую работу, то есть Веглер хотел жить и работать у нее на ферме.

— И вы дали согласие?

— Нет. Уже было решено, что Веглер должен вызваться добровольцем в армию.

— Понятно. Вы считаете, его поступок не связан с вашим отказом?

— Не знаю… Как-то не подумал об этом. Может, тут что-то и есть.

— Ладно… посмотрим, что скажет женщина. Полагаю, она лжет насчет своих отношений с Веглером по одной простой причине — боится, чтобы ее не сочли соучастницей, ну и так далее.

— Ей нечего бояться. Какого черта она ерепенится, эта корова? Мы не можем топтаться на месте, Кер. Времени у нас в обрез!

— Знаю.

— Мой человек, Зиммель, быстро вправит ей мозги, если нужно.

— Не беспокойтесь, — сказал Кер. — Мне такой помощи не требуется. Позвоню вам позже. — Он повесил трубку и вернулся к себе. Женщина сидела на стуле все в той же позе, сложив на коленях руки и уставясь в пол. Она не подняла глаз, когда вошел Кер. Став почти рядом с нею, он оперся о край стола.

— Фрау Линг, — сокрушенно сказал он, — вы со мной не откровенны. Мне думается, я знаю, почему: простой честной женщине, вроде вас, комиссар гестапо представляется каким-то злодеем. Вас пугает само слово «полиция». Но поверьте, доведись нам с вами встретиться за чашечкой кофе или посидеть вместе в пивной, вы подумали бы: «Какой он веселый и добрый». Кто знает, может, мы с вами еще и посидим где-нибудь уютненько вдвоем. Но и сейчас, когда я исполняю служебные обязанности, вы никак не должны меня бояться.

— Я…

— Минутку. Вы не должны также бояться и полиции. Я ведь знаю вас, деревенских жителей. Слово «полиция» нагоняет на вас ужас. Вас ни в чем не подозревают, фрау Линг. Я, комиссар гестапо, рассчитываю на то, что вы поможете мне. Серьезно. Без вашей помощи мне не обойтись. Вы знаете Веглера и можете рассказать мне о нем. Вы ведь собирались выйти за него…

— Ничего подобного, — перебила она. — Я же вам уже сказала…

— Прошу вас…

— Он был просто знакомым, герр комиссар.

Кер выпрямился. Его поросячье лицо побагровело, и весь он, низенький и плотный, стал как бы разбухать от гнева.

— Ах вот как! — закричал он. — Вы хотите, чтобы я считал вас сообщницей этого изменника? Отлично. Так и буду считать! По каким-то причинам вы отрицаете то, что всем известно, — что вы знали Веглера, жили с ним и собирались выйти за него замуж!

— Это неправда!

Кер шлепнул ее по губам. Женщина охнула, но он не дал ей произнести ни слова.

— Как вам не стыдно! Третьего дня местный ортсбауэрфюрер приходил по вашей просьбе на завод. Вы думаете, я этого не знаю? Довольно врать! Вы ведете себя, как ребенок. Прекратите сию минуту, не то я вас отшлепаю, как маленькую! — Он нагнулся над ней. — Так я и сделаю. Вот возьму, положу вас поперек колен и вздую, фрау Линг.

Женщина расплакалась. Кер смотрел на нее сверху вниз, лицо его было сердито, но глаза смеялись.

— Ну, хватит, хватит… Слушайте меня: вы боитесь, что, если вы скажете правду, я подумаю, будто вы заодно с Веглером. Нет, я этого не подумаю. Вы не враг своего отечества. Да бог с вами, ведь это вы позвали охрану и спасли завод! — Он внезапно схватил ее за плечо. — Или вы скрываете что-нибудь серьезное? Может, вы в самом деле были с ним заодно, а? Может, вы просто поссорились со своим любовником, потому и выдали его?

Вскинув на него глаза, Берта отчаянно запротестовала:

— О нет, нет!

— Так что, быть может, топору предстоит двойная работа, а? — безжалостно продолжал Кер. — Топор не очень-то разборчив, знаете. Женщина ли, мужчина — ему безразлично. Голова все равно скатится в корзину.

И Берта сдалась — ведь она заранее знала, что рано или поздно ее заставят сдаться. С детских лет она слишком хорошо усвоила, что в мире, управляемом мужчинами, женщина абсолютно беспомощна. Иногда можно выкрутиться с помощью хитрости или улыбки, но в конце концов все сводится к одному: они всегда сумеют обойти женщину. И она громко зарыдала, не только потому, что Кер — мужчина, стало быть, доверять ему нельзя, и не только от страха, что он может сделать с ней все что угодно, — и кто знает, в какую ловушку загонит ее его мужской ум, — но потому, что в эту минуту она почувствовала, как унизительна вся ее жизнь, и это вечное унижение как-то повинно в том, что она так страшно предала человека, которого любила. Но, уже сдавшись, она старалась как-нибудь извернуться — этому она тоже научилась с детства, — рассказать Керу не больше, чем следует, уступить, но уступить хитро. Она отняла руки от лица.

— Я так напугалась. Я не знала, что мне за это будет.

— Ничего вам не будет, ничего!

— Да, я собиралась выйти за него замуж.

Кер сочувственно кивнул.

— Сегодня ночью, — продолжала Берта, — он был у меня. Потом ушел — я думала домой, в барак. Пошла в свою комнату. Разделась и легла. И вдруг увидела его — это я вам уже рассказывала. И потом было все так, как я говорила. Истинная правда.

— Почему он это сделал? Вот что я хочу знать.

На лбу ее появилась морщинка. И снова Кер по глазам увидел, что она хитрит, и на этот раз по-настоящему разозлился.

— Не знаю.

Кер сильно хлопнул по столу ладонью.

— Слушайте, вы!..

— Подождите, герр комиссар, я как раз хотела сказать… Я не знаю почему, но…

— Ну? Я не могу сидеть тут всю ночь, уважаемая!

— Он… — (А стоит ли говорить про это? Поверит ли он, что она готова ему помочь, или она запутается еще больше?) — Он сказал, что должен что-то сделать.

— Поджечь сено?

— Он не объяснил, что. Просто сделать одно «важное дело», так он сказал. Он хотел, чтобы я обещала наперед, что буду ему помогать.

— В чем помогать?

— Он сказал — в одном деле.

— В каком деле?

— Да я же про это и толкую, герр комиссар. Он сказал, что мы оба виноваты перед поляком.

— Виноваты? Что это значит?

— Так он сказал. Мне тоже тогда подумалось: вот глупость-то! Не знаю, что бы это значило.

— Кто этот поляк?

— Пленный — у меня на ферме. Работник. Я его купила.

Лицо Кера прояснилось.

— Веглер связался с этим поляком, да?

— Нет.

— Нет? Ничего не понимаю. А откуда вы знаете, что нет?

— Я привезла поляка третьего дня. Когда же бы он успел?

— Вы уверены?

— Конечно, герр комиссар. Вилли его и в глаза не видал.

— Тогда почему он сказал, что виноват перед ним?

— Вот этого-то я и не знаю. Я всю ночь ломаю себе голову. Наверное, он свихнулся.

— Почему вы так думаете?

— Ну, сделать такое… и, главное, ни с того ни с сего.

— Откуда вы знаете?

— Он всегда был таким патриотом. Его сын…

— А он всегда был патриотом?

— Конечно.

— У вас не было никаких подозрений? Он никогда ничего такого не говорил?

— Мне-то? — Сердце ее заколотилось. — Неужели вы думаете, что я не донесла бы, скажи он хоть слово? За кого вы меня принимаете, герр комиссар? В конце концов, я…

«Ты женщина, — сказал про себя Кер, — и один бог знает, что у тебя на уме». Он прислонился к столу и нахмурился.

— Но что же Веглер имел в виду, говоря, что он виноват?

— Я его спросила. Но он только сказал: «Я виноват». Он был просто не в себе, герр комиссар. И сколько я к нему ни приставала, что это, мол, значит, он так ничего и не ответил.

Кер снова нахмурился. Судя по всем данным, Веглер мог действовать в приступе помешательства. У него самого мелькала эта смутная мысль после того, как он ознакомился с досье Веглера. А показания женщины делают это предположение весьма вероятным. Только в этом сумасшествии есть нечто подозрительное. Если человек сходит с ума, он становится сумасшедшим, и все. Он не станет выкладывать из сена стрелу…

— У Веглера были какие-нибудь друзья?

— Друзья? Может, на заводе. Мне он никогда о них не говорил.

— А о чем он с вами говорил?

— О том, что, может, мы будем вместе жить на ферме… ребенке. Вообще-то он не из разговорчивых.

— А о войне он говорил?

— Ну… немножко. — Она почувствовала стеснение в груди и заерзала на стуле, стараясь прогнать это ощущение.

— Что же он говорил о войне?

— Да так… ничего особенного. О том… когда, мол, наши солдаты возьмут Сталинград… ну и в этом роде. — Чуть заторопившись, она добавила — Ведь мы, фермеры, говорим только о всяких мелочах — о картошке или о детях.

— Случалось Веглеру критиковать партийных руководителей?

Берта смотрела в пол, но голос ее был тверд:

— О нет, герр комиссар.

— Вы хотите сказать, что он не критиковал даже арбейтсфронтфюрера Баумера? Веглер хотел работать на ферме, так? Что он говорил, когда ему отказали в разрешении?

Женщина пожала плечами.

— Он почти и не говорил об этом. Сказал только, что его призывают в армию.

— Ему, конечно, не хотелось идти в армию? Ведь он не юноша.

Берта снова заерзала на стуле.

— Он мне сказал это только сегодня вечером. Не знаю, хотелось ему или нет. Он заладил свое, как ненормальный. Про этого поляка.

Кер помолчал, обдумывая ее ответ. «Очень мало толку пока что», — со вздохом решил он про себя.

— А что представляет собою ваш поляк? — спросил он.

Берта вздохнула.

— Да просто поляк. Ленивый. Проку от него никакого. Надули меня, вот что.

— Вы с ним разговариваете?

— Само собой — говорю ему, что делать. Он жил где-то возле границы… знает по-немецки. Я ведь на ферме совсем одна.

— Почему нам сообщили, что вы с поляком в близких отношениях?

— Что?! — Она вскочила со стула. — Кто посмел? С поляком?

— Вы знаете, ведь немецким женщинам запрещено.

— Я? С поляком?! — хрипло выкрикнула она.

— Поэтому Веглер и сказал, что он виноват?

— И кому это взбрело в голову! — исступленно кричала женщина. — Слышать даже не хочу!

Кер усмехнулся.

— Ну ладно, дорогая, сядьте. Успокойтесь, пожалуйста. Полицейскому чиновнику приходится спрашивать обо всем… даже о том, чему он сам не верит. — Он знал, что обвинение необоснованно. — А теперь расскажите, что у вас было вечером с Веглером. Вы поссорились?

Она покачала головой. Лицо ее все еще горело.

— Нет. Я ему только сказала, что он, видно, спятил, — он так странно говорил.

— А вообще вы с ним ссорились?

— Нет, герр комиссар.

— Сколько времени пробыл у вас вчера Веглер?

— Ну, наверное… с полчаса… не больше.

— Поздно вечером?

— Да. Как раз перед тем, как он… сделал это.

— А день он разве провел не у вас? У него была увольнительная с завода.

— Нет, не у меня, герр комиссар. Он пришел поздно вечером. Я уже легла спать.

— Вы уверены, фрау Линг?

— Я могу доказать. Весь день я работала на поле. И поляк был там.

Кер, вздохнув, заглянул в записную книжку.

— Ну, а керосин, которым Веглер полил сено? Где он его взял?

Берта не опустила глаз под его пристальным взглядом.

— Это мой керосин. Месячный паек. Он и лампу у меня взял тоже. И разбил. Теперь целый месяц буду сидеть без света.

— Зачем же вы ему отдали?

— Отдала? — визгливо вскрикнула Берта. — Да я и не знала ничего. Я была у себя в спальне. Только потом увидела.

Кер помолчал. Затем сердито захлопнул записную книжку. Пока что ничего существенного, и вообще, фактов — кот наплакал.

— Вы… э-э… очень любили Веглера, фрау Линг?

Берта ничего не ответила.

— В сущности, вы и сейчас его любите.

— Ничего подобного. Вот еще! — со злостью воскликнула она. — Стану я любить предателя!

— Что ж, бывает и так… Женское сердце…

— Много вы, мужчины, знаете о женском сердце! Подумать только, сделать такое… Ведь англичане могли убить и меня тоже. — Она сердито натянула на плечи платок. — Чистое сумасшествие, вот что это такое!

— Вы его теперь ненавидите?

— Еще бы. Он давал сигналы англичанам. Я же немка.

— Хорошо, что вы от него избавились, а?

— Еще бы.

— Если пожелаете, дорогая моя… могу это устроить… вы сможете присутствовать, когда ему будут отрубать голову.

Она судорожно икнула — казалось, ее вот-вот вырвет — и, словно от удара, схватилась обеими руками за живот. Лицо ее так побелело, что Кер испугался, как бы она не хлопнулась в обморок.

— Вам это неприятно? Почему?

Берта ничего не ответила, только в глазах ее отразилась тоскливая, горькая беспомощность перед этой мужской жестокостью.

— Прошу извинить, — сказал Кер, — следователь должен интересоваться всем решительно. — Он поглядел на закрытую папку — досье Веглера. Он был склонен верить, что эта женщина не утаивает от него ничего серьезного, но все-таки странно, что ей нечего больше сказать. Не может быть, чтобы Веглер ни словом не выдал свое враждебное отношение к правительству.

— Знаете, фрау Линг, иногда человек случайно обронит какую-нибудь фразу, а мы и не обратим внимания. Потом, когда нам становится кое-что известно, мы начинаем копаться в памяти и вдруг понимаем, что эти случайные слова имеют очень важный смысл. Постарайтесь вспомнить, не говорил ли он вам чего-нибудь такого…

— Ничего, герр комиссар, поверьте мне. С тех пор, как это случилось, я все думаю и думаю. Нет, ровно ничего. Сами посудите: ему даже дали на заводе крест за заслуги.

Кер опять вздохнул. Простонародью ложь дается с трудом, — но с таким же трудом оно и мыслит. Если Веглер состоял в подпольной коммунистической группе и был ловким саботажником (а это — единственное логическое предположение), то такая коровища могла, конечно, проморгать десятки важнейших улик. Разве только Веглер и вправду сошел с ума, как она считает.

— Ну что ж, дорогая, я думаю, вы можете идти домой. Вероятно, мне нужно будет опять повидаться с вами через несколько часов.

— Спасибо, герр комиссар.

— Вы уж простите, если я сказал вам что-нибудь обидное. На самом деле я очень добрый. Если бы вы знали меня лучше…

— Конечно, герр комиссар. — Берта встала.

Кер с квохчущим смешком подошел к ней, обогнув стол.

— Никто не хочет любить полицейских. Для холостяка, вроде меня, это просто беда. — На какое-то мгновение глаза их встретились, и Кер весело подумал, что как женщина ни проста, а это она всегда поймет.

Он открыл дверь.

— Зиммель!

— Да, герр комиссар! — взвился тот.

— Пошлите человека проводить фрау Линг.

— Да не нужно, — возразила она. — Мне ведь недалеко.

— Нет, пожалуйста… уже поздно. У вас там есть кто-нибудь, Зиммель?

— Так точно, герр комиссар.

— Скажите, пусть приведет сюда поляка с фермы… Спокойной ночи, фрау Линг.

— Вы забираете моего поляка! — всполошилась Берта. — Да ведь у меня сено погниет, если пойдет дождь! Кто мне сложит его в сарай? И сейчас его надо снова копнить… Ох, пожалуйста, не надо!

— Я только задам ему несколько вопросов. Если не смогу отпустить его к утру, обещаю, что вам пришлют кого-нибудь другого. Ваше сено не погниет.

— Спасибо, спасибо, герр комиссар. Вы даже не представляете себе, до чего мне это нужно. Мне положено поставлять…

— Он был заперт в сарае всю ночь, ваш поляк?

— Да.

— Выйти он не мог?

— Нет. Ключ у меня.

— Ну что ж… отдыхайте, фрау Линг.

— Спасибо, герр комиссар.

Он проводил ее глазами, с удовольствием глядя, как твердо она ставит ноги и как колышется ее полный зад. Когда дверь закрылась, он вытащил последнюю сигару и, ругнув военный рацион, чиркнул спичкой. Его положение давало ему возможность покупать кое-что на черном рынке, но все же табаку всегда не хватало. Это было единственным и огромным лишением. Вздохнув, Кер поглядел на ручные часы. Он любил вести следствие обстоятельно и не спеша, чтобы хватало времени на обдумывание, и на отдых, и на систематический подбор показаний. Но что тут поделаешь, когда и зацепиться не за что? Приятное возбуждение от новой командировки, от двухчасового полета в специальном самолете уже прошло; сейчас его просто клонило ко сну.

Он прошел в угол, взял охапку вещей, принесенных из барака, где жил Веглер. и, вернувшись в кабинет, разложил вещи на столе. Их было немного: поношенный костюм из синей шерсти, белая, порванная под мышками рубаха, вылинявший рабочий комбинезон, четыре пары штопаных носков, пара грязного белья, полотенце, маленький кусочек эрзац-мыла. Кер вынул из кармашка своего портфеля бритву и осторожно подпорол подкладку веглеровского пиджака. Услышав шаги Зиммеля, он окликнул его.

— Да, герр комиссар?

— Вызовите мне руководителя ячейки того барака, где живет Веглер. И соседей Веглера.

— Есть, герр комиссар.

— Что-нибудь нашли в шкафчике на заводе?

— Только рабочие рукавицы, герр комиссар, и тряпку.

— Ладно. Ну, действуйте, Молниеносный.

Зиммель, сияя, бросился к телефону.

— Вы пробовали ухаживать за этой женщиной, Зиммель?

— За фрау Линг?

— Да.

— А как же. Все здешние эсэсовцы пробовали. Ничего не выходит.

— Веглер перешел дорожку?

— Даже до Веглера она нас к себе не подпускала. Эта сука хочет мужа.

— А почему вам не жениться на ней, Зиммель? Она — лакомый кусочек.

— И гнуть спину на ферме? — ухмыльнулся Зиммель. — Нет, спасибо. Мне и тут неплохо.

— Молниеносный Зиммель, — произнес Кер. — Так, так… а ведь какой был гонщик!

Глава четвертая

1

2 часа 30 минут ночи.

Сестра Вольвебер, по своему обыкновению нарушая приказ, тихонько приоткрыла дверь палаты, где лежал Веглер. Моргая близорукими глазами, она огляделась вокруг. Внезапно ее пухлое лицо исказила негодующая гримаса. Щелкнув языком от возмущения, сестра Вольвебер перешагнула порог и сердито захлопнула за собой дверь.

Цодер часто говорил, как ему повезло, что немецких сиделок независимо от того, католички они или нет, принято называть «сестрами». Иначе Вольвеберша обязательно заставила бы его называть ее «матушкой» и от избытка материнских чувств вздумала бы чмокать его по утрам и на сон грядущий. Сестра Вольвебер, женщина лет под шестьдесят, была широкоплечая, широкобедрая, а грудь ее, вскормившая восьмерых детей, сильно напоминала пуховую подушку. На мясистом носатом лице сестры Вольвебер, глуповатом и вместе с тем вызывающе-самоуверенном, как бы отражалась и ее профессиональная опытность, и чудовищное невежество. Она была сильна, как лошадь, и могла без посторонней помощи перенести любого пациента с одной кровати на другую. С тяжелобольными она была добра, как ангел, и мыла судна с таким видом, будто это была ваза для букета роз. Доктор Цодер полагался на нее, как пастух на свою овчарку, был ей многим обязан, благодарен, постоянно восхищался ею — и дважды в день собирался ее убить. Сестра Вольвебер получила аттестат сиделки лет сорок назад. Проработав несколько лет в больнице, она вышла замуж за швейцара гостиницы и бросила свою профессию ради более счастливого удела: Kinder, Kirche и Küche[2]. Теперь была вдовой, два ее сына служили в армии, а шесть дочерей уже обзавелись своими детьми, и в это тяжелое для фатерланда время она снова добровольно пошла в сиделки. Все, чему ее учили сорок лет назад, она помнила в совершенстве; все, чему ее пытались научить сейчас, вызывало в ней скрытый протест. Хуже всего, что Цодеру приходилось воевать с ней из-за каждой мелочи и чуть ли не бороться за право самому застегивать себе брюки. Сегодня сестра Вольвебер работала в дневной смене. Вторая и последняя сиделка, полагающаяся по штату заводской больнице, сестра Шейтауэр, была временно нетрудоспособна по причине заражения гонореей (ее жених, офицер-летчик, недавно приезжал к ней в отпуск). Следовательно, оперируя Веглера, доктор Цодер не мог обойтись без помощи сестры Вольвебер. После операции Цодер строжайше приказал, чтобы до утра она не смела пальцем шевельнуть ради какого-нибудь другого больного. Состояние Веглера потребует бдительного ухода и на следующий день, и если сестра Вольвебер не отдохнет, она будет ни к черту не годна. Сестра Вольвебер покорно, как всегда, ответила: «Хорошо, доктор» и целых полтора часа, пока не пришла сюда, наводила порядок в других палатах, стирала ночную рубашку сестры Шейтауэр и писала коротенькие письма обоим сыновьям в армию. Сейчас, глядя на доктора Цодера с суровым неодобрением, она сказала себе, что правильно сделала, не обратив внимания на его приказ. Цодер наклонился к койке Веглера и, подперев руками голову, тихонько похрапывал с открытым ртом. Сестра Вольвебер еще раз громко прищелкнула языком, отчасти от восхищения, отчасти чтобы разбудить доктора. Цодер перестал похрапывать, но не проснулся.

— Ну и ну, доктор! — зычно воскликнула она. Цодер мгновенно выпрямился, со всхлипом втянул в себя воздух и вытаращил испуганные глаза. Сестра Вольвебер вовсе не нарочно повысила голос — она просто не умела говорить шепотом. Ее густой голос словно сам по себе вырывался из огромных кузнечных мехов ее груди. Когда Цодер осознал, кто стоит перед ним, на лице его появилось усталое раздражение, а глаза снова стали тусклыми, как обычно. Сестра Вольвебер, зная, что сейчас последует, немедленно начала свою «танковую атаку», как называл это Цодер.

— Это мне нравится! Прекрасно! Я же вам говорила — вы еле живы после операции. Вы только посмотрите на себя. Мокрая курица! Куда вы будете годиться завтра, если у пациента начнется сепсис? А? Немедленно идите спать! Я требую!

Ожидая его обычной ядовитой контратаки, сестра Вольвебер немало удивилась, увидев, что Цодер улыбается ей ласково и устало.

— Ну, пожалуйста, доктор! — взволнованно продолжала она. — Ведь такому человеку, как вы, все время приходится думать. Это же вас выматывает! Поглядите на себя. Я вас насквозь вижу. Ваш мозг спит, а вы даже не знаете об этом. Идите, ложитесь спать, доктор. Я могу подремать где угодно. Я посплю, сидя на стуле, и завтра буду свежее, чем вы.

— Ох, перестаньте рычать, женщина. А то вы меня совсем доконаете. Проверьте-ка его пульс.

Сестра Вольвебер, торжествуя победу, немедленно повиновалась с сияющей улыбкой. Держа запястье Веглера, она с нежностью смотрела на доктора, протиравшего глаза.

— Все было прекрасно, и вдруг несколько минут назад меня сморило, — еле слышно проговорил он.

Пациент пошевелился и невнятно забормотал; Цодер обернулся. Большая голова металась по подушке. Лицо Веглера все еще было воспалено после операции, лоб лоснился от пота, влажные светлые волосы спутались.

— Девяносто девять, — сказала сестра.

— Гм! Немножко участился.

— Но, доктор, если пульс доходит до девяноста девяти, это еще ровно ничего не значит. Даже вам должно быть это известно.

— Даже мне. Проверяйте пульс каждые полчаса.

— Ну вот еще, как будто нельзя и через час.

— Черт вас возьми, женщина, извольте делать, что вам велят!

— Хорошо, доктор. Мне ведь все равно, только я не люблю, когда вы начинаете выходить из себя. Доктор всегда должен сохранять спокойствие. Что будет с пациентом, если доктор нервничает?

— Он умрет, он умрет, — сказал Цодер. — Умрет и будет похоронен, и его слопают черви. Скоро и с вами будет то же самое, сестра.

— В свое время, — любезным тоном отозвалась сестра. — А теперь ступайте спать, доктор.

— Помните же — каждые полчаса. Категорически требую — вы позовете меня, если пульс будет больше, чем сто один.

— Хорошо, доктор.

— Категорически требую, — повторил он. — Капельное вливание продолжать. Можете смачивать ему губы мокрой марлей.

— Хорошо, доктор.

— Если переутомитесь и завтра развалитесь, я вам…

— Тра-та-та, тра-та-та, хватит вам болтать, доктор.

— Сестра, — вдруг сказал Цодер, — этот Веглер… вы что-нибудь о нем знаете?

— Только то, что вы сказали. Он — гнусная тварь.

— Почему?

— Да как же — ведь что он сделал! Я бы его задушила собственными руками. — Она произнесла это с неподдельной злостью. — Самая гнусная подлость на свете — идти против своей родины. Так всегда говорил мой отец, а он был письмоводителем в суде.

— Я знаю, что ваш отец был письмоводителем в суде, я знаю, — сказал Цодер.

— Порядочный человек должен горой стоять за свое правительство, — серьезно продолжала сестра Вольвебер. — Только так и можно жить. Ведь правительство делает все, чтобы нам было лучше, не так ли?

— Привет, — сказал Цодер. — И привет вашему отцу, судебному письмоводителю. Должно быть, черви нашли, что он полон мудрости.

— Вероятно, — невозмутимо ответила она. — Смотрите же, разденьтесь совсем. Наденьте пижаму. Я ее починила.

Взявшись за ручку двери, Цодер остановился.

— Сестра, помните, что я вам никогда не прощу одного: если придет Баумер, вы сию же минуту должны позвать меня.

— Позову, доктор, — кивнула она.

— Баумеру не терпится поговорить с ним, но он его убьет, если будет торопиться. Я решил дать Веглеру покой до утра. По крайней мере, до восьми или девяти часов. Если он начнет просыпаться, вы позовете меня. Я сделаю ему укол.

— Но, доктор…

— Сестра, — раздраженно перебил он, — никаких возражений. Я понимаю в медицине, а Баумер — нет. У Веглера не прояснится сознание даже к утру. Если Баумер возьмется за него раньше, он будет молоть вздор, вот и все. Наш долг защищать отечество. Вы патриотка или нет, сестра?

— Да, доктор. Я патриотка.

— Тогда делайте, как я сказал. Если Веглер придет в себя, позовите меня немедленно.

— Хорошо, доктор.

— Если вы и тут проявите ваше ослиное упрямство, я привлеку вас к суду за развратное поведение с пациентами. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Не забудьте же, снимите ботинки и белье тоже. — А когда за доктором закрылась дверь, она громко добавила — Я женщина строгих правил, имейте в виду, и даже шутки такие мне обидно слышать. — Она вдруг хихикнула, как подросток, покраснела и уселась на стул. Взглянув на Веглера, она прищелкнула языком. — Вот гадина! — пробормотала она. — Ну, подожди. Ты еще получишь за все.

2

2 часа 40 минут ночи.

Станок, у которого работал Якоб Фриш, маленький штамповальный пресс, стоял так, что Фриш мог видеть соседнее помещение, где находились небольшие шкафчики, и всех, кто входил или выходил оттуда. Час назад он увидел там несколько эсэсовцев, они обшаривали деревянные шкафчики. С этой минуты Фриш не сомневался, что его предали.

И хотя эсэсовцы так и не подошли к нему, Фриш истолковал это по-своему. Власть имущим незачем торопиться. Со свойственной им методичностью и добросовестностью в любой работе они рыщут вокруг да около, собирая все больше и больше улик (они такие дотошные, эти сверхчеловеки). А когда у них в руках сойдутся все нити, они придут за ним. И будет так, как подсказывал его воображению тот страх, что беспрестанно шевелился где-то в темном закоулке души: они подойдут к нему с улыбкой, — да, непременно со змеиной, торжествующей улыбкой на губах.

Фриш знал, что это конец, еще днем, когда с ним заговорил Веглер. Он почуял это, как безошибочно чуют приближение смерти старики, пережившие обычный срок человеческой жизни. Фриш был не стар, но последние полгода, как глубокий старик, каждую минуту жил отпущенным ему в долг временем. И под внешним течением повседневной жизни он постоянно ощущал горький привкус, неисчезаемую тяжесть той тоски, которая охватила его сейчас.

Как неисправимо наивна человеческая душа! Она цепляется за надежду без всяких на то оснований. Когда Фриш вспомнил, как держался с ним Веглер, ему стало ясно, что этот человек не умеет даже как следует лицемерить… Неуклюжий провокатор, пытавшийся заставить его проговориться. И все же была минута, когда Фриш готов был довериться ему.

Он знал, что его ждет. Его приведут к эсэсовскому начальнику, в какую-нибудь комнату административного корпуса, где не будет окон. Эсэсовец весьма благодушно скажет: «А, это ты тот вонючий клоп, что марал стены подрывными лозунгами?» Он ответит: «Нет, нет, герр начальник. Это ошибка». Тогда эсэсовец заорет: «Ах, ошибка? Блюмель, давай сюда Веглера». И Веглер утопит его окончательно. «Да, герр начальник. Я видел его вчера вечером в лесу. Я следил за ним. У него была банка с краской. Я все видел». И единственным утешением его было сознание, что последние полгода он был совершенно одинок, что ему не удалось связаться ни с какой подпольной группой на заводе и, когда его возьмут в тиски, ему нечего будет бояться, что он нечаянно выдаст кого-нибудь из товарищей.

Веглер, Вилли Веглер. Ему нравился Веглер. Спокойный, по-видимому, вполне порядочный человек. Фриш не удивился бы, если бы предателями оказались Келлер или Хойзелер. Они — члены национал-социалистской партии, их души уже разложились под пластами фашистского навоза. Но Веглер другой. Предательство с его стороны нельзя оправдать даже убеждениями, пусть и извращенными. Наверное, он рассчитывает, что за это ему вдвое увеличат табачный паек, вот и все.

Как оно глубоко, это болото растления, которое засосало такое множество его соотечественников, как невообразимо глубоко и страшно! Ни один ум не может объять его, ни один язык не в силах рассказать о нем; это самая грустная страница в истории человечества.

Несмотря на сковавший его ужас, Фриш был внешне спокоен. Да иначе и не могло быть — слишком долго он готовился к этой минуте. Он продолжал делать свою работу: правой рукой просовывал маленькие медные цилиндрики в лязгающие челюсти пресса, а левой выхватывал уже готовые детали, нужные для войны, — двенадцать штук в минуту. Везде кругом него мужчины и женщины питали сырьем машины, которые штамповали, выбивали, резали и шлифовали металл, затем выплевывали готовые части будущего танка. И при взгляде на этих людей в душе Фриша поднялась волна невыразимой жалости, ибо он знал, что не этого они ждали от жизни; даже для тех, кто отравлен злобой и безвозвратно погиб, это было не то, чего им на самом деле хотелось. И в ту самую минуту, когда открылась дверь и из соседней комнаты вышел унтерфюрер СС Зиммель, Фриш проклинал этих людей, и благословлял их, и плакал о них, а сердце его обливалось кровью при мысли о судьбе отечества и своей собственной.

Он украдкой следил за Зиммелем. Тот подошел к Беднарику, старшему мастеру. Они пошептались. Затем Беднарик, один, торопливо пошел по длинному проходу в тот угол, где стоял Фриш, не прекращавший работы. Фриш поднял на мастера спокойные глаза.

— Тебя вызывают в партийную канцелярию, — крикнул мастер, ожесточенно шевеля губами, — в шумном цехе рабочие привыкли разговаривать с преувеличенной артикуляцией. — Выключай станок.

Фриш не двинулся с места; он машинально держал левую руку наготове, пока не выскочил готовый медный цилиндрик; подхватив, он бросил его в стоявший рядом ящик и щелкнул выключателем. Потом кивнул мастеру и отер со лба пот грязным носовым платком.

— Небось, опять изнасиловал малолетнюю, а, пастор? — весело ухмыльнулся мастер. Баварцу Беднарику было под семьдесят, но, несмотря на свой возраст, это был похабник, каких мало. — Знаю я вас, попов, все вы хороши, святоши. Ну, пошли, друг. Будем надеяться, все обойдется, что бы ты ни натворил.

Фриш пошел за ним по проходу. Не оборачиваясь, он чувствовал, что каждый его шаг провожают глазами все, кто работал в цеху: мужчины, свезенные сюда из разных городов, и женщины из окружающих деревень. Так, не выказывая никакого интереса, с непроницаемыми лицами, они смотрели на каждого, кого забирали эсэсовцы. И Фриш знал, что кто-нибудь из них скажет другому: «Что это стряслось с пастором?» — так как люди прослышали, что он когда-то был посвящен в духовный сан, — а другие, внутренне сжавшись, прошепчут: «С пастором беда… Помилуй его, господи»; но будут и такие, которые скривят губы и осудят его заранее: «Выходит, пастор что-то натворил? Ну и поделом ему». Только пленные поляки, которых обучали у каждого третьего станка в цехе, не поднимут глаз. Поляки появились на заводе всего два дня назад, и за это время стало очевидно, что они абсолютно равнодушны ко всему, что происходит с немцами.

Пастор Фриш, маленький, хилый, бесцветно-белесый человечек тридцати трех лет, подошел к унтерфюреру Зиммелю и стал перед ним, слегка опустив правое плечо и подняв голову. Сейчас он был почти таким же, каким увидел его Цодер на вокзальной платформе четыре года назад, только теперь черты его лица стали тоньше и жестче, а в глазах не было страха; за стеклами очков они были прозрачны, спокойны и по-девичьи прекрасны. Он кивнул Зиммелю и получил ответный кивок. «Я ошибся только в одном, — с горькой иронией подумал он. — На этой морде нет улыбки».

Он последовал за Зиммелем, прошел мимо двух часовых-эсэсовцев с карабинами и плетками — эти часовые стал.! декоративным украшением цеха после прибытия поляков, — мимо двух других часовых у дверей и вышел в темноту теплой августовской ночи.

3

3 часа 10 минут ночи.

Анна Манке, бывшая школьная учительница, а сейчас уполномоченная национал-социалистской партии по наблюдению за женским населением деревни, мучилась от старомодной хвори — у нее болел живот. В республиканской Германии колики были просто коликами и все, но сейчас, по крайней мере для такого рьяного члена фашистской партии, как Анна, даже колики в животе стали делом политическим. Ведь каждый немец должен не только помнить о нехватке лекарств, но, по настояниям партийных целителей, закаляться, ведя спартанский образ жизни. Анна, например, мылась только ледяной водой, воздерживалась от лекарств в случае каких-нибудь пустяковых болезней, ретиво делала зарядку, хотя терпеть не могла гимнастику. Но сегодня ночью и ее гордость, и ее принципиальность потерпели полный крах. Она в смятении проснулась около полуночи (все-таки дала себя знать несвежая рыба, которой угостил ее за ужином ортсбауэрнфюрер Розенхарт) и металась в постели больше часа. Наконец она решила, что принципы принципами, а терпеть ей больше невмоготу. Боль в кишках явно не относится к числу пустячных болезней, и ее не вылечишь, проштудировав главу из «Майн кампф», что Анна и пробовала делать. Поэтому она принялась стучать в стену, пока не разбудила своего тринадцатилетнего сына Отто, а разбудив, послала его в деревню к аптекарю.

Был четвертый час ночи. Анне стало лучше, но ее мучила отрыжка, и заснуть не удавалось. По этой причине грохот эсэсовской машины, которая промчалась по деревенской улице и остановилась возле ее дома, привел ее чуть ли не в ярость. Ее племянник, Роберт Латцельбургер, состоял в частях СС и нередко будил тетку среди ночи, шумно возвращаясь домой. Помимо всего прочего, этот большой, девятнадцатилетний увалень обладал густым басом, а от его громового хохота, который он никогда не пытался приглушить, тряслись стены. Будучи патриоткой и женщиной вполне современной, Анна охотно соглашалась, что, во-первых, служба, а во-вторых — естественные мужские потребности служат достаточным оправданием этих поздних возвращений. Но она не могла согласиться с тем, что нельзя возвращаться потише. Сейчас, судя по взрывам хохота, Роберт и его приятель рассказывают друг другу похабные анекдоты. А мотор и не подумали выключить («Хорошо же вы бережете государственный бензин, а еще члены нацистской партии!») и вообще ведут себя так, будто сейчас день и никакой войны нет. Молодчики все не унимались, и Анна окончательно вышла из себя. Она спрыгнула с кровати и решительно зашагала к окну; черные косы сердито хлопали ее по лопаткам. Анна, рослая тридцатитрехлетняя женщина, была худощава и хорошо сложена, но очень некрасива — у нее было длинное лошадиное лицо. Она со стуком распахнула раму, и голос ее прорезал ночную тишину, как пронзительный визг циркульной пилы:

— Это называется скромная современная молодежь! Свиньи, вы разбудили всю улицу!

Опешив от неожиданности, молодые люди взглянули вверх. В темноте белела только ночная рубашка и неясный контур лица, но они сразу узнали Анну. Роберт, глуповато ухмыляясь, быстро выпрыгнул из машины.

— Уж хоть тебе бы следовало вести себя приличнее, — язвительно воскликнула Анна. — Но разве ты когда-нибудь думаешь о своих родственниках? Да нет, где тебе! И небось, опять напились?

— Кто напился? — нагло переспросил юнец, сидевший у руля. — Вы сами, наверно, напились. Это вы подняли шум, а не мы.

— A-а, Петер Блюмель! — закричала Анна. — Ну, смотри же, Блюмель, я донесу на тебя куда следует!

— И доносите! — огрызнулся тот и нарочно прибавил газ так, что мотор оглушительно взвыл. — И об этом донесите, тетенька. — Мотор взвыл еще раз, и машина помчалась по улице.

Рассвирепевшая, с отчаянной головной болью, Анна дернула вниз штору затемнения и зажгла свет. Забравшись в кровать, она ждала, пока племянник подымется по лестнице. Наглость Блюмеля еще больше распалила в ней злость. Напрасно этот щенок думает, что она на него не донесет! Люди имеют право хотя бы выспаться: в такое время, как сейчас, его поведение — просто сознательный политический саботаж, ни больше, ни меньше.

Она услышала крадущиеся шаги Роберта возле своей двери.

— Роберт!

— Да?

— Зайди ко мне!

— Да я и иду! — Роберт, войдя, не без робости поглядел на тетку; его бульдожью физиономию перерезала туповатая улыбка. — А к кому же, по-твоему, я шел?

— Не хитри, Роберт, у тебя на это ума не хватит. Закрой дверь: Отто спит. Как будто я не слышала, как ты на цыпочках крался что коридору мимо! Ты хороший мальчик, только уж со мной лучше не хитри. Теперь слушай, Роберт, — раз и навсегда надо положить этому конец. Я тут мечусь полночи, больная, как собака…

— Ты больна? Что с тобой, тетя Анна? — с искренней озабоченностью спросил Роберт.

— Дай договорить… Я больше этого не потерплю, Роберт. Можешь проводить ночи, как тебе угодно. Но эти безобразия ты должен прекратить.

Анна была права — Роберт умом не отличался. Но слабости своей тетки он знал безошибочно. Чтобы избежать получасовой нотации, он решил сейчас выложить новость, которую собирался приберечь на утро.

— Прости, Анна, ты только послушай… Я сегодня дежурил…

— Молчи, пока я не договорю!

— Анна, у меня важная новость.

— Подождешь. Раз и навсегда, Роберт…

— Анна, на заводе саботаж!!

Анна села в кровати, вытаращив глаза.

— Серьезно, Анна. Нам велено никому не рассказывать. Но я знаю, ты не разболтаешь.

— Так говори же! Что ты тянешь?

Роберт, чуть усмехнувшись, присел в ногах кровати и рассказал ей про Веглера. Анна слушала, и на ее худом подвижном лице, как в зеркале, отражались овладевавшие ею попеременно чувства: страх, гнев, возмущение. Но когда Роберт заговорил о Берте Линг, она вдруг громко ахнула и спрыгнула с кровати.

— В чем дело? — спросил он, чуть смущенно поглядывая на тетку.

— Берта Линг… Так-так… Что же делать? — пробормотала Анна.

— Ты что-нибудь о ней знаешь? — весь красный, он украдкой обшаривал глазами ее фигуру.

— А?

— Ты что-нибудь знаешь об этой женщине, тетя?

— Ага! Представь себе, знаю! — оживленно воскликнула она. Ежась от ночной прохлады, она пошла к стулу, на котором лежал ее старенький халат, и мимоходом потрепала Роберта по плечу. — Спасибо тебе, Роберт. Тут могли бы выйти крупные неприятности. И для меня лично тоже.

— Анна, — с жаром сказал он, — если ты мне все расскажешь и я пойду к комиссару гестапо или к Баумеру, — понимаешь, что это может для меня значить? — При мысли об этом он даже зажмурился. — Если ты знаешь об этой женщине что-нибудь этакое…

— Да ничего подобного.

— Но ты же сказала…

— Вздор. Ты ничего не понимаешь, мальчик.

— Так в чем же дело?

— Это моя тайна, — торжествующе заявила Анна. Засмеявшись, она нагнулась к нему. — Не унывай, Роберт. Ты славный мальчик, и я бы тебе все сказала, если б могла, но это исключено. — Она ласково и покровительственно потрепала его по плечу. — Это касается моей работы, а не комиссара гестапо.

— Ну что ж, ладно. — Роберт почувствовал, что от близости ее тела кровь еще больше приливает к его лицу. Хоть она и приходилась ему теткой, он почти не видел ее до того, как его назначили в эту местность. Ей всего тридцать три года. Расхаживает перед ним в одной ночной рубашке… вот и лезут в голову всякие мысли. Что она, в самом деле считает его ребенком или только делает вид? Над этим вопросом он часто ломал себе голову. Ведь он — эсэсовец, значит, вряд ли какая-либо женщина может считать его мальчишкой. Его товарищи не сомневаются, что он спит с Анной, это для них дело естественное… ее муж в армии, ну и все прочее. Само собой, он этого не отрицает— у него тоже есть самолюбие. Но как к ней подступиться, вот вопрос! Еще нарвешься на скандал — как-никак жена его дяди!.. И что тогда будет — страшно подумать!

— Ладно, — повторил он. — Как хочешь, Анна.

— Послушай, Роберт, — сказала она вдруг каким-то неестественно громким и напряженным голосом. — Посмотри на меня. — Он поднял глаза и с удивлением увидел, что она приложила палец к губам. Потом повернулась к двери.

— Послушай, Роберт! — Неслышно ступая, Анна подошла к двери. — Это не такое дело, чтобы… — Она быстро распахнула дверь настежь. Роберт, поднявшись с места, заглянул через ее плечо в темный коридор.

— Что случилось?

Анна не ответила, вышла в коридор и огляделась. Вернувшись в комнату, она неслышно прикрыла за собой дверь.

— Хоть убей, а я слышала, как скрипнула половица. Ох, этот Отто! Прямо не знаю, что с ним делать. На этот раз мне просто показалось, но веришь ли, он стал за мной шпионить!

Роберт усмехнулся.

— Оставь, пожалуйста, ничего тут смешного нет. Недавно я его поймала — он читал присланное мне письмо. Я ему так надрала уши, что у меня даже руки заболели.

— Он еще маленький.

— Это не оправдание.

— Может, у них в «Гитлерюгенде» практические занятия по шпионажу.

— Так пусть практикуется где-нибудь еще, а не в материнском доме, если он хоть что-нибудь соображает… Ну ладно. Слушай, Роберт, ты подкачал шину на велосипеде?

— Да.

— Одолжи его мне.

— Когда?

— Сейчас. Мне нужно повидаться с Бертой Линг. Она на ферме?

— Мы только что отвезли ее домой.

— Отлично.

— Но когда ты вернешься, Анна?

— Когда? Откуда я знаю? Может, через несколько часов, а может, и позже. У меня важное дело.

— Но мне нужно быть на службе ровно в семь. На заводе такая заваруха!

— Любезно, нечего сказать! Я еле жива, и ты хочешь, чтобы я плелась пешком, а ты, здоровенный детина, покатишь на велосипеде? — Она шутливо дала ему пинка. — Как тебе не стыдно, Роберт!

Роберт схватил ее за руку, как бы включаясь в игру.

— А если я тебе сделаю это одолжение, ты меня отблагодаришь?

— Конечно. А как?

Роберт вдруг испугался и отпустил ее.

— Ладно. Бери велосипед. — Он нервно провел рукой по своим коротко остриженным волосам.

Анна присела на кровать.

— Который час?

— Без семнадцати минут четыре.

— Дай мне подумать. Помолчи немножко.

Анна, полураздетая, подсела так близко, что Роберт не знал, что и думать. Хотя эта женщина допекала его такой материнской заботливостью, какой он не видел даже от родной матери, все же… если ему безразлично, что она приходится ему теткой, то, может, и ей на это наплевать. В конце концов, между ними нет кровного родства.

Роберту было девятнадцать лет. Совсем еще недавно он был подростком и его некрасивое бульдожье лицо и неповоротливый ум служили предметом постоянных насмешек его товарищей. В результате, несмотря на могучее телосложение, он был внутренне робок и неуверен в себе, особенно с женщинами. Приезжая в город, он несколько раз бывал у проституток — вот и весь его опыт. Здесь, в деревне, местные девушки все как одна отвергали его грубые ухаживания. (Эсэсовская форма не произвела того чуда, на которое он надеялся.) В этой деревне, состоявшей из редко разбросанных крестьянских ферм, с появлением завода мужчин стало куда больше, чем женщин. Девушки, имевшие склонность погулять по вечерам, могли себе позволить быть разборчивыми. Поэтому Роберт трепетал при виде любой юбки и, как это бывает с юношами, день и ночь сгорал от бешеных желаний. Муки этих неутоленных желаний нисколько не облегчала компания, с которой он водился. Молодые эсэсовцы непрерывно угощали друг друга рассказами о своих истинных и выдуманных ночных похождениях на стогах сена, в лугах или амбарах. Особенной яркостью отличались рассказы одного малого, Шмидта, который участвовал в русской кампании первые месяцы, а сейчас был в отпуску после ранения. Его истории о необузданных мужских развлечениях, которым не мешали ни закон, ни совесть, ни моральные соображения («Этой суке повезло, что с ней переспал немец!»), еще больше распаляли фантазии Роберта насчет Анны. Вожделение к родственнице переставало быть запретным в этом мирке опьяняющей мужской разнузданности, куда увлекали его товарищи. В воображении он одерживал победу над Анной, и она всегда покорялась силе.

Но сейчас, следя за ней краешком глаза, он чувствовал, что легкость, с которой он овладевал ею в своих видениях, существовала только в воображении. Его бросало в дрожь и от желания, и от страха. Она так близко — ничего не стоит дотянуться и обнять. А вдруг она обидится — может выйти крупный скандал! Как-никак, она занимает политический пост в деревне. А что, если она выгонит его из дома? Придется жить в казарме, где ни на минуту нельзя остаться одному и так скверно кормят… Может, лучше не выдавать себя сразу? Спросить, не холодно ли ей… укутать ее одеялом. А если она это позволит… Или сказать что-нибудь умное. Как-нибудь улестить ее…

Но, может, все это и не годится. Товарищи всегда хвастались, что накидываются на девушек без всяких подходов. Они уверяют, будто женщинам это нравится, будто они любят решительных мужчин, В конце концов, почему она села рядом с ним, полуголая? Ведь ясно же — сама набивается!

Анна наклонилась вперед, сосредоточенно прижав палец к нижней губе. В этой позе ее маленькие твердые груди отчетливо обрисовывались под тонкой рубашкой. С ощущением жара в глазах, еле переводя дыхание, Роберт вдруг сказал:

— Анна!

Анна быстро обернулась к нему.

— Придумала! — воскликнула она с торжествующей улыбкой. — Тут меня кое-что беспокоило, но теперь я знаю, что делать. Отлично. Прямо так и начнем.

— Анна, — хрипло повторил Роберт.

Он хотел было сказать: «Ты красивая, Анна», хотя это была неправда, или что-нибудь еще, чтобы только начать, но язык его не слушался.

Она посмотрела на него с насмешливой улыбкой.

— Ну что, хочешь попросить меня об одолжении?

Ему показалось, что она все поняла, что она, без сомнения, чувствует то же, что и он, и вопрос ее — это приглашение действовать. Он грубо обхватил ее одной рукой за плечи, другую положил ей на грудь.

— Анна, Анна!

— Что ты делаешь? — захлебнулась от гнева Анна, пытаясь встать.

Кровь прилила к голове Роберта. По задыхающемуся от возмущения голосу Анны он понял, что ошибся, — она, видно, вовсе не чувствовала ничего такого, на что он надеялся. Он оцепенел при мысли о возможных последствиях. Сквозь внезапное головокружение и шум в ушах он, словно издалека, услышал ее голос:

— Ты с ума сошел! Что ты выдумал? Пусти сейчас же!

Она старалась высвободиться, извиваясь в его руках. От страха и оскорбленного мужского самолюбия Роберт вдруг пришел в ярость. Он грубо опрокинул Анну на кровать и навалился на нее всем своим телом.

— Роберт! Господи боже! — истерически вскрикнула Анна. — Перестань, Роберт!

Он молчал и неуклюже, точно пьяный, рвал на ней рубашку.

— Ты разбудишь Отто! — уже без всякой логики воскликнула она. — Роберт, ты разбудишь Отто!

Роберт попытался поцеловать ее, движимый скорее страхом и необходимостью заглушить ее голос, чем желанием. Вдруг ногти Анны впились ему в лицо. Она расцарапала ему щеку от виска до подбородка; на коже выступили кровавые полоски. От острой боли Роберт инстинктивно дернулся назад. Анна тотчас же резким движением своего сильного тела перекатилась на бок. Роберт рухнул на постель и хотел опять схватить Анну, но она была уже на ногах. Это был конец, позорное поражение — и Роберт сразу же пришел в себя. Взглянув в разъяренное лицо тетки, он отчаянно охнул и закрыл лицо руками.

— Ах ты! — прошипела Анна сдавленным от злости голосом. — Свинья паршивая! Собственную тетку! Совсем спятил! Вот дрянь! Тебя надо отправить в концлагерь — только там тебе и место!

— Я нечаянно! — тупо захныкал Роберт. — Ей-богу, Анна, не знаю, что на меня нашло.

— Вот я напишу твоей матери, посмотрим, что она на это скажет! — свирепо продолжала Анна. — Хорош эсэсовец! Завтра же тебя вышвырнут оттуда вон, слышишь? Скотина! — Она плюнула себе под ноги. — Тьфу! Развратный мальчишка!

Роберт, не помня себя от отчаяния, сделал то, что было единственным правильным выходом из этого положения. Он не стал оправдываться и откровенно признал свою вину.

— Анна, поверь мне… ничего бы такого не было, но я не смог с собой совладать. Ты тут ходила в одной рубашке… Я понимаю, это нехорошо, но ты не знаешь, какая ты соблазнительная. А я такой одинокий, Анна!

— Понятно! — с язвительной насмешкой воскликнула Анна. — Значит, во всем виновата я? Ты просто скотина — откуда я могла знать, что у такого молокососа, да еще и родственника, всякие грязные мыслишки! Порядочная женщина никогда не думает о таких вещах!

Анна лгала. Бывали случаи, когда она подумывала о том, чтобы забраться ночью в постель к Роберту. Ее муж был призван в первый же день войны, и она уже томилась по мужской ласке. А вокруг она видела множество других женщин, которые поддавались этой тяге или голоду, далеко, впрочем, не физиологического порядка. Целомудренные матери, которых Анна знала много лет, заводили тайные связи с незнакомыми заводскими рабочими или с юнцами эсэсовцами. Это была словно лихорадка, заражавшая всех и каждого, всюду рушились самые крепкие моральные устои, и уже никто не придавал этому значения. Хоть это, слава богу, еще не выдают по карточкам, тайком хихикали женщины. А с таким малым, как Роберт, живущим под одною с ней крышей, можно было бы устроиться так, что никакая сплетня не достигла бы ушей мужа. Но до сих пор Анна успешно противилась искушению. Несмотря на свои партийные обязанности, в которые входило и наблюдение за случаями беременности безмужних деревенских жительниц, мысль о том, чтобы взять в любовники родственника, всегда была ей противна. Тем не менее она отнеслась бы с меньшим отвращением к попыткам Роберта, если бы уже не согрешила мысленно.

Однако, слушая его жалобное хныканье, она была тронута признанием в одиночестве и больше чем польщена словами о ее неотразимости. Конечно, ему следует задать хорошую головомойку, без этого нельзя, — но сердце ее понемногу смягчалось.

— Ах ты, паршивец, — сказала она. — Чем больше я думаю о том, как ты меня оскорбил, тем ты мне становишься противнее. Хочешь насиловать — отправляйся на фронт. Насилуй полек или русских — им все равно. Но с немецкой женщиной ты не смеешь так обращаться!

— Прости, Анна, я понимаю, это нехорошо, — ныл Роберт. — Мне так стыдно, хоть сейчас помереть. Но ты не знаешь, какая ты соблазнительная. — Он теперь уже нарочно повторял одно и то же. Подвижное лицо Анны, не умевшее скрывать чувства, выдавало ее с головой. — Я просто не мог совладать с собой, Анна.

— Ну вот что: сегодня ты переночуешь здесь, — сказала она, — а завтра утром ступай в казарму. Больше ни одной ночи в моем доме!

— Анна! — Он пытался найти какой-нибудь довод. — Анна, пожалуйста, не надо!..

— Это мое последнее слово!

— Анна!.. — вдруг воскликнул он. — Ты же не знаешь, что было сегодня ночью! Я застрелил человека! Меня всего трясло, когда я пришел домой.

Она недоверчиво взглянула на него.

— Врешь, наверное. Ты застрелил человека? Кого?

— Это я стрелял в Веглера!

— Ты? — Голос ее стал совсем иным. — Ты правду говоришь? Это ты спас завод?

— Да.

Анна сразу же ясно поняла значение происшедшего.

— Вот здорово, Роберт! Ты получишь повышение. Ах, негодяй, почему ты мне сразу не сказал?

— Я просто… понимаешь… Я думал, пока не стоит!

— Не сказать своей тете о таком деле?

Роберт растерянно молчал, прижимая руку к окровавленной щеке, и не знал, как на этот раз выпутаться из дурацкого положения. Конечно, стрелял в Веглера не кто иной, как он, и, надо сказать, это было отличное попаданье на расстоянии метров в пятьдесят, причем мишень его освещали только отсветы горящего сена. Но Баумер чуть не размозжил ему голову его же собственным револьвером за то, что он не догадался ранить Веглера в ногу. Если Анна начнет рассказывать повсюду, что он — герой, то как бы товарищи-эсэсовцы, знавшие, как было дело, не подняли шум!

— Слушай, Анна, ты пока не рассказывай посторонним, понятно? — твердо сказал он.

— Почему? Мой собственный племянник…

— Это тайна.

— Почему?

— Не знаю почему, но Баумер взял с меня слово. Никто не должен знать, что стрелял я. Может, потом это раскроется. Если ты разболтаешь, Анна, у меня будут серьезные неприятности. И у тебя тоже.

— Хорошо, никому не скажу, — вздохнула Анна. Она стояла и смотрела на него с сердитой нежностью. — Значит, вот как! Племянник мой — герой и в то же время страшная свинья. Ну и дела!

— Прости, Анна!

— Ах, убирайся ты отсюда. У меня есть дела поважнее, чем слушать твои извинения. «Прости!» Надо было раньше думать, что делаешь. Ну, ступай. Мне некогда.

Роберт со смущенным видом вышел из комнаты. Услышав за собой щелканье ключа в замке, он слегка усмехнулся. В конце концов все обернулось не так плохо. Анна будет держать язык за зубами. И вероятно, позволит ему остаться в доме. Она не так уж сильно рассердилась и явно была довольна, когда он сказал, что она соблазнительная. Она проглотила это, как сладкий сироп. Быть может, нынешняя ночь даже сломает лед. Теперь Анна будет думать о нем иначе.

Довольный собой, Роберт важно прошагал в ванную и принялся мыть лицо.

Стоя перед зеркалом с ночной рубашкой в руках, Анна рассматривала свое обнаженное тело. Сейчас, разделавшись с Робертом и зная, что он уже не войдет в ее комнату, она вдруг ощутила влечение к нему. Он порядочная дубина, и рожа у него безобразная, но в нем есть грубая мужская сила, которая не могла ее не волновать. Но все-таки это очень дурно — по-настоящему дурно думать о том, чтобы лечь с ним в постель. Девятнадцатилетний мальчишка, родственник…

Как же ей вести себя утром? Выставить его из дому? Нет, этого ей не хотелось. Третья продовольственная карточка в доме — это очень существенно. И потом, Роберт часто приносит домой продукты, выдаваемые сверх нормы в заводской лавке.

Она решила не гнать его. Разумеется, лучше простить, еще раз пробрав его хорошенько. Зачем она будет поступать себе во вред, — особенно теперь, когда ему предстоит повышение, этому поросенку?

Анна провела рукой по своему гладкому плоскому животу. На мгновение она закрыла глаза. А все-таки лестно, когда девятнадцатилетний малец находит тебя желанной. И в конце концов, между ними нет кровного родства.

Анна внезапно засмеялась и стала одеваться.

4

3 часа 30 минут ночи.

Медленно и неохотно Вилли Веглер приходил в сознание. Глухой мрак в его венах постепенно отступал перед приливом вновь овладевавших им жизненных сил.

У Веглера не было никаких разумных оснований возвращаться к жизни. Он был обречен. Даже когда сознание поглотила темная пропасть, душа его, вероятно, знала это. Для него уже не было ни спасения, ни надежды на чудо, ни выхода, который мог бы неожиданно указать ему человек или бог. Государство, весь уклад жизни, армия, свод законов, полиция, тюремщики, судьи — все существовало только для того, чтобы обречь его на смерть, — и он действительно был уже обречен.

И кто знает, почему он еще не умер от кусочка свинца, который всадил ему в живот Роберт Латцельбургер. Ничто не привязывало его к жизни, у него не было ни надежд, ни будущего. А это, как подтвердит любой врач, имеет существенное влияние на химические процессы в организме. Быть может, его поддерживал единственный оставшийся в нем жизненный стимул — любопытство. Веглер не успел завершить важное дело, и душе его хотелось знать, что будет потом. В ту секунду, когда он упал на горячую землю и весь мир бешено завертелся перед его глазами, в сознании его пронесся крик: «Что же дальше?..» Ткацкий станок его мозга в это мгновение остановился, но кончик нити болтался на весу, ища, за что бы зацепиться. И сейчас, когда темная волна медленно отхлынула от его тела и тупая боль обозначила возвращение к жизни после глубокого провала, во время которого замерли все ощущения, мысли, злость и желания, в мозгу его, все ускоряя темп, застучали те же слова: «Что же дальше?..»

Он лежал в бредовой полудреме, лениво и вяло воскрешая в памяти последнее безумное мгновение своей сознательной жизни. Все это было словно чужое, невероятно далекое, тонувшее в мутной дымке пространства: крики, ослепительная вспышка, тонкий пронзительный визг Берты Линг, гул английских «стерлингов» высоко в небе. Так он лежал, словно выбравшись из гигантской темной трубы, и боль, память, тоска и любопытство медленно-медленно возвращались к нему из бесконечного пространства, неся с собой сознание и жизнь.

Он со стоном шевельнулся в постели. Сестра Вольвебер, которая лежала на полу, подстелив под себя одеяло, на мгновение открыла глаза, потом снова задремала.

А «стерлинги» к этому времени уже опустились на английскую землю. Летчики докладывали начальству о полете.

Глава пятая

1

3 часа 35 минут ночи.

Все было совершенно непонятно, и пастор Фриш не знал, как отнестись к происходящему. Час назад он вышел из механического цеха бок о бок с эсэсовцем Зиммелем. (В ноздрях его уже стоял запах концлагеря, по вдруг захолодевшей спине поползли мурашки.) Он шел молча, смиренный, упрямо-спокойный, думая лишь о том, что у человека в крайнем случае остается одно неотъемлемое право: перед смертью плюнуть в лицо палачам.

Все оказалось не так, как он ожидал. Зиммель ввел его в одну из комнат административного корпуса. Там он увидел своих сожителей по бараку; они преспокойно клевали носами. Оставив его, Зиммель ушел. Фриш с острым, почти болезненным чувством облегчения мгновенно понял, что каким-то образом ему дарована отсрочка. И хотя сердце его бешено заколотилось, а ладони покрылись горячей испариной, мозг работал четко и спокойно.

У подпольщика есть одна биологическая особенность: он вдвойне человек и в то же время получеловек, он герой, он же и хорек, охотящийся за крысами. И в жажде сведений, которые могли бы пригодиться, Фриш пытался ориентироваться в этих странных обстоятельствах, — но осторожно и хитро. Он кивнул остальным и сел с кривой улыбочкой, так часто появлявшейся у него на губах в последние дни. Все закивали ему в ответ, обрадовавшись его появлению. Он свернул самокрутку и закурил.

Товарищи по бараку любили Фриша. Им нравился его спокойный тон, неподдельное доброжелательство, которое они в нем чувствовали, и то, что он никогда не читал нравоучении. Им скоро стало известно, что Фриш — бывший пастор. Сначала кое-кто из обитателей барака был недоволен тем, что им придется жить в соседстве со священником. Им не хотелось разговаривать с оглядкой или чувствовать, что их поступки вызывают неодобрение, пусть даже молчаливое. Но вскоре они убедились, что пастор, как говорил Хойзелер, «свойский малый». Правда, он не напивался по субботам, как некоторые, не вел таких разговоров о женщинах, как все, но к нему можно было обратиться с непристойной шуткой и услышать в ответ другую. Фриш, сын рабочего, и сам, до того как стать пастором, был рабочим; он знал, как держать себя с этими людьми. Однако никто и не подозревал, что Фриш сидел в концлагере. В бараке об этом знал только руководитель ячейки Фриц Келлер. Такова была осмотрительная политика начальства. Заводские келлеры, чьей главной обязанностью было доносить о поведении рабочих, само собой должны были знать историю каждого обитателя своего барака. Вообще, начальство считало, что благоразумнее сохранять в тайне прошлое таких людей, как Фриш. В военное время чрезвычайно важно иметь побольше рабочих рук, но нет никакого смысла осведомлять рабочих о том, что среди них есть тайные оппозиционеры, иначе ведь могут найтись и единомышленники. Люди вроде Фриша, которых считали «исправившимися» после пребывания в концлагере, находились под двойным надзором, но в остальном их ничем не выделяли среди других.

Посасывая самокрутку, все с той же кривой улыбочкой на лице, Фриш пробовал разобраться в происходящем. Пока что лишь один факт был налицо: вызваны только его товарищи по бараку. Об остальном можно было смутно догадываться.

Однако дело, наверное, первостепенной важности. Это он понял. Он догадался об этом по двум обстоятельствам: во-первых, Эггерта, Вайнера и его самого, работавших в ночной смене, почти одновременно вызвали из цеха; во-вторых, остальные, работавшие в дневной смене, были вытащены из постели среди ночи. Если бы это был случайный допрос, они подождали бы до конца ночной смены, вместо того чтобы заставлять людей терять рабочее время в ущерб производству; кроме того, начальство знало, что люди работают напряженно, а питаются скверно, поэтому по вечерам валятся на койки без сил, как загнанная скотина, и вряд ли без особой нужды лишило бы рабочих дневной смены столь необходимого им сна. Значит, дело, очевидно, настолько срочное, что допрос должен быть безотлагательным. Это был первый важный вывод, сделанный Фришем.

Откинув голову, он из-под полуопущенных век рассматривал своих товарищей. Их было пятеро: Хойзелер, Эггерт, Пельц, Руфке и Вайнер. Фришу внезапно пришла в голову мысль, что можно многое узнать о состоянии нынешней Германии просто по возрасту этих людей. Хойзелеру, Эггерту и Вайнеру было от сорока до пятидесяти пяти лет. Таков был обычный возраст рабочих в сегодняшней воюющей Германии. Мужчины помоложе исчезли с заводов, словно унесенные чумой. (И разве это не так?) Все, кроме юнцов, вроде Пельца! Пельц представлял собою новое явление, тоже весьма интересное. Малый двадцати одного года, высокий, стройный, как березка, красивый — но без одной руки, отнятой от самого плеча, и с растерянным выражением глаз. Да, Пельц был очень интересен для Фриша. Десять лет фашистского воспитания — с одиннадцатилетнего возраста; крестьянский парень, которому вбили в голову столько навоза, сколько редко перепадало его земле… ставший в двадцать один год калекой во время вторжения во Францию и живущий теперь в горестном недоумении — куда же девалась его слава? Да, у однорукого Пельца с обиженным и растерянным взглядом есть прошлое… но есть и будущее. Он — крестьянин, чей урожай постигло внезапное бедствие. Он недоволен, обозлен, разочарован, он не знает, кого винить, — но для него еще не все потеряно, думал Фриш. Под пластами навоза тлеет гнев; парень озадачен и не находит ответа.

А вот — Руфке, один из заводских парикмахеров, энергичный коротышка; на вид ему лет пятьдесят пять, а на самом деле — под семьдесят. Это тоже любопытно, потому что, когда началась война, Руфке уже пять лет был на пенсии. Если начали брать на работу людей его возраста, это кое о чем говорит.

Да, думал Фриш, сейчас многое можно узнать по возрасту рабочего. Но что у него на сердце — о, это совсем другое дело. Никто не может до конца понять чужую душу. Так всегда было и всегда будет. Но если в прошлом можно было хоть пытаться угадать, чем живет другой, то в сегодняшней Германии всякие попытки проникнуть в душу большинства людей совершенно безнадежны. И это, пожалуй, самый интересный факт.

Вот Пельц, например… его еще можно отчасти разгадать: злой, обиженный, растерянный. Хойзелер — ну, в нем тоже можно кое-что понять. Хойзелер, угрюмый смуглый человек сорока пяти лет, раньше служил коммивояжером в концерне, выпускающем металлические изделия, и был очень недоволен своим теперешним положением пролетария. Хойзелер был искренне убежденным фашистом. Где-то среди волчьих законов своей коммивояжерской жизни, где-то между невинностью первых дней жизни и хищным удовольствием, с которым он теперь читал вслух письма брата, находившегося в отпуске в Афинах, где-то за это время в нем сформировалось человеческое существо, для которого Адольф Гитлер был выразителем воли народа, а не развратителем. Фашистам не было нужды растлевать и насильно обращать в свою веру таких хойзелеров — достаточно было снабдить их удобопонятной философией. Хойзелер был сравнительно ясен: где навоз, там и мухи — и хойзелеры.

Но Эггерт и Вайнер (и Веглер тоже, особенно теперь, когда Фриш знал, что Веглер его предал… Кстати, а где же Веглер?) — вот за кем необычайно интересно наблюдать. Эггерт и Вайнер, совершенно не похожие друг на друга, прибывшие из разных городов, исповедовавшие разные религии и обладавшие совсем разными характерами, были в то же время одинаковы, как близнецы. Оба молчаливы, у обоих вместо лиц застывшие маски и одинаковая нелюбовь к болтовне. Они работают, едят, спят, почти каждое воскресенье напиваются, как свиньи, — и молчат. И в этом была странная, завораживающая типичность для множества мужчин — заводских рабочих в возрасте между сорока и пятьюдесятью пятью: огрубевшие, молчаливые люди, которые едят, спят и, если удается, напиваются по воскресеньям. И никто не может разгадать, какие тайны скрываются в их душах. Остается только подозревать и присматриваться, что постоянно и делал Фриш, принюхиваясь и пробуя на зуб, как хорек, где только можно, — и он не перестанет рыскать, пока им движет этот неутолимый голод.

Из этого можно вывести третье важное заключение. Вызвали всех обитателей барака, но Веглер и Фриц Келлер отсутствуют. Почему? Быть может, с этой отправной точки и следует начать работу?

Фриш пальцами затушил самокрутку, сунув окурок в карман, чтобы потом выпотрошить табак для следующей закурки, и обвел взглядом людей. Комнатка была маленькая, они сидели на скамейках вдоль стен — старик Руфке и молодой Пельц на одной скамье с Фришем; Вайнер, Эггерт и Хойзелер растянулись на скамейке напротив. Все, кроме Эггерта, терпеливо прочищавшего погасшую трубку прутиком, потихоньку выдернутым из заводской метлы, сидели с закрытыми глазами. Но Фриш знал, что они не спят.

— С добрым утром и хорошей погодой вас, — негромко, с мягкой иронией произнес Фриш. — Птички звонко распевают, «стерлинги» убрались восвояси, а репы в этом году уродилось видимо-невидимо. — Он остановился. Один за другим рабочие открывали глаза и глядели на него устало, но с легкой поощрительной улыбкой. У Фриша был настоящий имитаторский талант, доставлявший им немало удовольствия, и Фриш умело пользовался этим когда надо. — Полагаю, нас собрали здесь, чтобы отправить на отдых… — он смешно выпучил глаза, — …в Грецию. Верно?

При всей своей усталости рабочие не могли не засмеяться. Это была пародия на Хойзелера, который вечно читал им вслух письма от брата из Греции.

— Но если дело тут не в чернооких девственницах, которые нас ждут не дождутся, — подмигнул Фриш, — тогда в чем же?

— Нам ничего не сказали, — ответил Пельц. — Наверное, что-то важное. — Он ткнул большим пальцем в сторону соседней комнаты. — Келлер засел там с какой-то важной шишкой. А из барака забрали все пожитки Вилли.

— Вот как? — небрежно бросил Фриш. — Где же сам Вилли? Если дело касается нашего барака, почему же его оставили в покое? Наверное, за какие-то особые заслуги, а?

— Неплохо иметь особые заслуги, — заметил Хойзелер. — Где же, по-вашему, ему быть? — Он зачмокал губами, грубо изображая поцелуи. — У своей бабы — где же еще. Сегодня он и не ночевал в бараке: как видно, это ему премия за полученный крест. — Хойзелер вздохнул. — Она — товар что надо, эта бабенка. Представьте себе только: щупать ее каждую ночь!

— А по воскресеньям и днем, — радостно вставил старый Руфке.

— Зависть берет, глядя на Вилли, — снова вздохнул Хойзелер. — Пока война кончится, пожалуй, совсем свихнешься. Моя старуха спокойно живет себе в Судетах, я спокойно живу здесь, но по мне лучше бы не знать покоя да ночевать в Штеттине, у себя в подвале. В нашем подвале можно неплохо провести времечко. Черт его знает, почему Веглер сумел раздобыть себе тут бабу, а я нет?

Старик Руфке, бывший парикмахер, захихикал. Фриш заранее знал, какого рода шутку он сейчас услышит. Руфке был ближайшим приятелем Беднарика, старшего мастера. У них не было ничего общего, кроме страсти к похабщине, иногда овладевающей людьми на старости лет. Они говорили о женщинах с горячностью подростков, и оба хвастались, что в постели они еще львы. К Руфке, как и к Хойзелеру, Фриш относился с глубочайшим презрением. Руфке был воплощением оголтелого патриотизма и национального чванства; он говорил о превосходстве Германии над всеми другими странами, словно об одной из десяти заповедей. Как солдат, воевавший еще в первую мировую войну и имевший сына-летчика, воюющего сейчас, он уже распределил мир по своему вкусу. Он был главным стратегом в их бараке, вечно возился с раскрашенными картами, был в курсе последних сводок, передаваемых по радио, ликовал, когда сообщалось о победах, и оправдывал поражения.

— Так ведь, — хихикнул он, — разница между тобой и Веглером прямо-таки бросается в глаза, когда вы оба — в чем мать родила. У Вилли, понимаешь, все, как должно быть у нормального мужчины. А у тебя — уж не знаю, что там такое: иной раз кажется, будто пара горошинок, а чаще всего я и вовсе ничего не разгляжу.

Руфке захохотал, щелкая вставными зубами, потом широким жестом выхватил из кармана гребенку и стал причесывать свою красивую седую шевелюру.

Хойзелер, как обычно, не обратил на Руфке никакого внимания, хотя лицо его заметно помрачнело. Он не любил, когда прохаживались на его счет. Только Фришу с его особенным, мягким юмором удавалось заставить Хойзелера принимать эти шутки добродушно.

Фриш, стараясь направить разговор в нужное ему русло, спросил:

— Вы думаете, с Веглером что-нибудь случилось?

Он был сильно взволнован случайно оброненной Пельцом фразой о том, что эсэсовцы унесли из барака вещи Вилли. Этот факт в сочетании с продолжительным отсутствием Веглера наводил на мысль, которую у него не хватало мужества додумать до конца: быть может, Веглер сегодня днем подошел к нему с искренними намерениями… Быть может, он, Фриш, оттолкнул честного человека и тем самым заставил его действовать в одиночку…

Эггерт, посасывая пустую трубку, взглянул на Фриша и равнодушно произнес:

— А что с ним могло случиться? Ты что хочешь сказать?

Фриш ответил не сразу. Он пытливо поглядел ему в лицо.

Эггерт ответил ему вялым взглядом. Он был толстогубый и курносый, с неподвижными голубыми глазами.

— Ну, может, Вилли заболел… или его как-нибудь покалечило.

Эггерт хрюкнул и отвернулся.

«Он хрюкает, — подумал Фриш с усталой горечью. — Он все хрюкает и хрюкает, как свинья, валяющаяся в грязи. Только он совсем не свинья! В этой голове есть мозг, а под этой тупой маской прячется мысль. И ты, Вайнер, ты тоже мастер хрюкать. Эггерт сосет трубку, как ребенок материнскую грудь, а ты ковыряешь в своих огромных ушах, словно деревенский юродивый. Но Эггерт не ребенок, а юродивый не смог бы делать ту работу, которую делаешь ты. Сколько раз по воскресеньям я старался заставить вас обоих раскрыться. Вы нередко напивались, но никогда не проронили ни слова о пайках по карточкам, или потерях на фронтах, или еще о чем-нибудь в этом роде. Война идет блестяще, жизнь прекрасна, все вам нравится! Но я не верю вам, друзья мои! Ваша жизнь далеко не прекрасна, и вы это знаете. Мне надоело ваше хрюканье. Свиньям пора вылезать из грязной лужи!»

— Слушай, Якоб, — сказал Хойзелер с проблеском оживления в усталых глазах. — Ты еще не слышал: нынче вечером я опять получил письмо от брата. Ей-богу, мальчишка там как сыр в масле катается. Хочешь, расскажу?

Фриш кивнул, хотя то, что ему предстояло услышать, ничуть его не интересовало.

Широкий рот Хойзелера раздвинулся в улыбке.

— Он получил повышение — теперь он ефрейтор. Его перебросили в Пирей. Ну-ка послушай: в первую ночь его определили на частную квартиру — роскошный, понимаешь, дом какого-то ихнего адвоката! Образованные люди, пишет он, даже по-немецки говорят. И что же ты думаешь? В доме оказалась девчонка — пятнадцати лет, не больше; брат пишет — вся налитая, как спелая слива, груди как тыквы, будто ей лет двадцать пять и она выкормила двоих детей. Ну, поглядел он на нее и думает: завтра я устрою маленький частный блиц. Этот пончик я должен уложить под одеяло.

— Под себя, — игриво перебил Руфке. — Что за смысл класть девку под одеяло?

— Только он лег в постель, — не обращая внимания на Руфке, но нахмурившись, продолжал Хойзелер, — и что бы ты думал? Через две минуты стук в дверь. «Кто там?» — спрашивает. Дверь открывается, и он видит девушку. И кто, по-твоему, ведет ее за руку? Ее собственная мамаша!

«Вам чего?» — спрашивает брат.

«Хлеба, — говорит мать. — Дайте нам хлеба, тогда моя дочь останется тут и отблагодарит вас…» Вот так, обрати внимание, без всяких околичностей. Брат, конечно, выскакивает из постели — и к своему вещевому мешку.

«Хлеба у меня не осталось, а есть две банки консервов».

«А какие консервы?» — спрашивает мать, будто покупает в лавке.

«Рыбные», — говорит брат.

«Очень хорошо. Но завтра вы дадите нам хлеба?»

«Смотря за что», — отвечает брат; он у меня не дурак.

«Конечно, — говорит мамаша. — Моя дочь будет благодарить вас каждый раз. Только если будет за что благодарить».

«Будет», — говорит брат.

«Ну, спокойной ночи, — заявляет мамаша. — Христина, — так звали девчонку, — поблагодари немецкого солдата как следует. Тогда мы больше не будем голодать. Слышишь, Христина?»

«Слышу», — отвечает девушка.

— Ну и вот. Мамаша уходит, а брат, — он, должно быть, родился сразу под шестью счастливыми звездами, — без всяких разговоров бросает девчонку на кровать. С тех пор он спит с ней каждую ночь и божится, что она была девушкой… Хорошо там принимают иностранцев, а?

— Да, — негромко ответил Фриш, — да, конечно. Немцев долго будут помнить в тех странах, правда?

— Ха-ха! — захохотал Хойзелер. — Попал в самую точку, пастор! С этих пор у греков будут беленькие дети. Усовершенствование расы старомодным способом!

«Ужасно!.. — думал Фриш. — Пятнадцать лет… девочка, созданная для материнства… Бедная Христина. Бедная, изголодавшаяся гречаночка. Теперь ты знаешь, как бывает, когда сверхчеловеки затевают войну».

— В этой истории одно нехорошо, — заметил Руфке. — Все это брехня.

Длинное худое лицо Хойзелера потемнело от гнева.

— Брехня?! Ах ты, гадина! Старый болван! Мой брат — замечательный парень. Он служил конторщиком в банке. Он образованный. И никогда в жизни никому не врал! Он не какой-нибудь вонючий парикмахер! Ты поосторожнее, а не то спущу с тебя штаны и так взгрею твою костлявую задницу, что своих не узнаешь!

«Начинается…» — устало подумал Фриш. Ох, как все это ему надоело. Они говорят о женщинах, потом затевают ссору из-за какого-нибудь пустяка, иной раз дерутся, как звери. Воскресная выпивка обычно ускоряет этот процесс, но пьяны они или трезвы, все равно в них бурлит злость — злость беспредметная, просто злость, ищущая выхода. А после ссоры они снова заговорят о женщинах… Так повелось в их родной стране: в весеннем воздухе вместо цветочной пыльцы носится животная чувственность.

— А я тебе докажу, что это вранье, — хмуро возразил Руфке со спокойным злорадством в голосе. — Он пишет, что она была невинной девушкой, да?

— Да, и, значит, так оно и было!

— Ну так вот тебе общеизвестный медицинский факт: во всех романских странах нет ни одной двенадцатилетней девчонки, которая сохранила бы невинность. Я прочел это в бюллетене министерства здравоохранения несколько месяцев назад. Сюда входит и наша союзница, Италия. А в Греции — да там все женщины от рождения потаскушки. Это всем известно. Богатые или бедные — стоит показать им деньги, как они валятся на спинку. Значит, твой брат наврал насчет девушки. Значит, и вся история — вранье!

Каждый из них, кроме Хойзелера, который все принимал всерьез, знал, что Руфке сочиняет и никакого бюллетеня он не читал. Ни одному его слову нельзя было верить; зато он обладал детской способностью верить собственным выдумкам. И поэтому Фриш насторожился, когда Вайнер вдруг встал и подошел к старику. Круглый, как бочонок, с бычьей шеей, он стал перед Руфке в позе, не предвещавшей ничего хорошего. Огромные, безобразно торчавшие уши налились кровью, и это почему-то придавало ему комический вид.

— Слушай, — негромко, но весьма неприятным тоном произнес он, — ты чересчур распустил язык, старый пустомеля. Я католик, понятно? В Италии и других романских странах живут католики. И чтобы ты больше не смел клеветать на католичек!

— Я прочел это в книге, — воинственно заявил старый Руфке. — Могу тебе показать!

— Черту лысому покажи! — огрызнулся Вайнер. — Смотри, еще раз услышу — плохо тебе придется! — И вдруг его словно прорвало: он выбросил вперед жилистую руку и схватил Руфке за тощую шею. Я тебе голову сверну! — крикнул он. И так же внезапно отпустив старика, он вернулся на свое место и ожесточенно запустил палец сначала в одно, потом в другое ухо.

— Видели? — прохрипел Руфке, задыхаясь от злости. — Он чуть меня не задушил! Он грозится меня убить! Я донесу на него, не будь я Руфке!

— Да заткнись ты, — сказал Пельц. — Мы же все слышали. Ничего он тебе не говорил. Попробуй донеси — тебе же хуже будет.

В комнате наступило молчание. Фриш, удивленный и взволнованный, украдкой посматривал на Вайнера. За все месяцы, что они прожили вместе, Вайнер ни разу не произнес столько слов подряд. Но если в его душе что-то таится, если он не просто дубина, а человек, способный испытывать гнев… значит, и для него еще не все потеряно.

— Я вам расскажу смешную историю, — неожиданно сказал Пельц. Этот юноша был наделен чувствительной душой; единственный из всех, он ненавидел ссоры. По-видимому, он хотел разрядить напряженную атмосферу. — Вот тут говорили о парне, которому повезло, а я вспомнил про такого, которому до того не везло, что прямо смешно до чертиков. Два года назад, как раз в это время, я был во Франции. Наш танковый взвод направлялся к фронту через одну деревню. А командир взвода был у нас совсем полоумный, Шмитке его звали. И вдруг Шмитке орет нам по радио: «Сократим путь, ребята! Выйдем на другую дорогу здесь — прямо через амбар, налево!» Мы — давай смеяться. Знали мы этого Шмитке. Чуть завидит амбар — ему непременно нужно проломиться насквозь. Ну, двинулся он вперед, мы за ним. Танк Шмитке пробил в амбаре дыру, раздавил двух кур, перепугал до смерти пару коней и вышел сквозь заднюю стену… Да только за амбаром оказалась не дорога, как он думал. Там была речка. Мы ее не заметили, понимаете, потому что там проходила изгородь. Ну, значит, танк Шмитке проламывает стену, потом изгородь, плюхается в реку и переворачивается вверх тормашками. И будь я проклят, если весь экипаж не потонул, с самим Шмитке в придачу. Два дня мы помирали со смеху!

— Пельц! — мягко сказал Фриш. — Я хочу тебя кое о чем спросить. Мне просто любопытно, понимаешь.

— Ну?

— Третьего дня ты мне сказал, что работа на заводе тебе не по душе. И что ты хотел бы вернуться домой, на ферму.

При одной мысли о доме выразительное лицо Пельца просветлело.

— Еще бы. Если б только у меня было две руки. У станка можно работать и с одной рукой, но на ферме однорукий все равно что чурбан. И все-таки, думаешь, я не хочу домой? Ого! Вы, городские, не знаете, что такое настоящая жизнь!

Фриш снял очки и, медленно протирая их, устремил на Пельца взгляд своих больших, добрых, близоруких глаз.

— А ты не… Разве тебе не было тошно проламывать амбар… давить кур и прочее?

Пельц пожал плечами, словно никогда и не думал об этом. Затем сказал:

— Сначала, может, было не очень-то приятно, как я вспоминаю. Но на войне ведь не обращаешь на это внимания. Там тебе на все наплевать, понимаешь, Якоб? Что другие делают, то и ты. Думаешь: «А какого черта: может, завтра мне конец». Ну и стараешься повеселиться, пока еще можно. И потом… это же не свой амбар. Это французский амбар. Ну и думаешь: «Чего там беспокоиться о каком-то французе? Жизнь-то короткая».

— Понимаю, — сказал Фриш и надел очки. — Да, понимаю. Иногда, впрочем, думаю, что… Если бы французам или, скажем, русским вдруг да удалось бы когда-нибудь прорваться к нам, — он тщательно выбирал слова, — было бы нехорошо, правда? Они бы нам все это припомнили.

Пельцу явно стало не по себе.

— Должно быть, так. Но мы-то их все равно победим.

— Ерунда какая! — вмешался Руфке. — Победим? Вот это мне нравится. Да разве мы уже не победили? Ведь мы же сидим на Европе, как наседка на яйцах.

— Правда, правда, — сказал Фриш. — Я только подумал…

— Да вы что, на карту не смотрите, что ли? — удивленно продолжал Руфке. — Возьмите да поглядите, где мы сейчас в России! Через неделю мы захватим Сталинград и нефтяные промыслы. Черт возьми, их промышленность развалена, у них уже двенадцать миллионов убитых, и все будет кончено к…

— Ладно, ладно, — перебил Хойзелер, — опять затянул свое, фельдмаршал Руфке!

— Да я…

— Ох, заткнись, — прикрикнул на него Хойзелер. — Кто тебя станет слушать! Мы сами умеем читать газеты, понятно?

— Да что за черт! — вдруг воскликнул Пельц. — Мне надоело ждать. Что происходит, в самом деле? Может, про нас забыли? Может, надо войти туда и сказать, чтобы они немножко поторопились со своим делом, какое бы оно ни было? Я бывший солдат. Со мной нельзя так обращаться. Я должен выспаться.

— Не надо, — сказал Фриш.

— Почему это «не надо»? — Пельц встал. — Я пойду туда. Почему «не надо»?

— Тебе приказано ждать, насколько я понимаю, — негромко ответил Фриш. — Так уж лучше жди. Знаешь, кто, по-моему, сидит там с Келлером? — Он понизил голос. — Думаю, что гестапо.

— Нет, серьезно? — Пельц опустился на скамейку. — Гм!.. — воскликнул он с нервным смешком. — Гм! Может, действительно лучше подождать.

2

Фриц Келлер и комиссар гестапо Кер, сидевшие в соседней комнате, пришли к мало утешительным выводам. После получасовых расспросов выяснилось, что Келлер не в состоянии объяснить причины, побудившие Веглера совершить преступление. Это было особенно огорчительно для Кера, так как Келлер жил рядом с Веглером и наблюдал за ним больше полугода. Комиссар гестапо надеялся получить от Берты Линг исчерпывающие показания и остался ни с чем; теперь, в поисках того, что он называл «путеводной ниточкой», он снова потерпел поражение. Кер устал, хотел спать и — скверный признак для следователя — начинал нервничать. Главным его противником было время. Он не сомневался, что, не будь такой спешки, он сумел бы нащупать кончик нити. Но перед ним стояла угроза, что завтра вечером нагрянут английские бомбардировщики, а он ничего не успеет сделать. Он даже не сможет помешать какому-нибудь сообщнику Веглера еще раз подать сигнал.

Подведя итог своим мыслям и ощущениям, Кер шутливо сказал:

— Я дошел до такого состояния, дружище, что мечтал бы превратиться в женщину. Вам знакомы женские уловки? Будь я женщиной, я бы сейчас сослался на одно из обычно не называемых недомоганий, присущих женскому полу, и отказался от ведения дела по вполне уважительной причине. Но так как я мужчина, мне остается только сдерживать раздражительность и идти дальше. Откровенно говоря, вы мне ничуть не облегчаете задачу.

Келлер, довольно упитанный жизнерадостный мужчина лет пятидесяти, скривил пухлое лицо, надеясь, что это и есть подобающее выражение сочувствия, и ничего не ответил. Втайне он желал только одного: как можно скорее отделаться от Кера и благополучно унести отсюда ноги. Искренне желая помочь комиссару и изо всех сил напрягая мозг, чтобы вспомнить какой-нибудь, хоть мало-мальски значительный факт, он все же был серьезно встревожен. Эта история неизбежно отразится на нем. Он уже представлял себе, как будут шептаться его партийные сотоварищи: «Не может быть, чтобы он ничего не замечал за Веглером» или «Келлер-то как будто надежный человек, а вот Веглера все-таки проморгал». И хотя он имел полное право возразить: «Ведь не я же давал Веглеру крест», он знал, что это мало поможет. В таких случаях кто-то должен быть козлом отпущения. Он уже внутренне приготовился к тому, что его снимут с должности руководителя ячейки.

Но, по правде говоря, отстранение от этой должности его ничуть не огорчало. Он ее не добивался — его назначили, как старого члена национал-социалистской партии. Всю жизнь Келлер избегал ответственности; одна из причин, почему национал-социалисты вызывали в нем тайное тревожное недовольство, заключалась в том, что они на каждого взваливали какие-нибудь обязанности. В прежней Германии (как, впрочем, и теперь) он был опытным механиком и сравнительно недурно зарабатывал. Он состоял в профсоюзе и в социал-демократической партии — но только по воле обстоятельств. И точно так же, когда к власти пришли фашисты, он почуял, откуда дует ветер, и вступил в национал-социалистскую партию. Если бы вместо фашистов у власти оказались коммунисты или любая другая партия, Келлер примкнул бы к ней. Собственное благополучие да иногда немножко развлечений — вот все, что интересовало его в жизни. Полгода он состоял в должности руководителя ячейки, и сейчас ему так надоело слово «обязанности», что даже необходимость составлять еженедельный отчет приводила его в раздражение, которого вовсе не заслуживал этот несложный труд. Если его освободят от этой ответственности, он будет только рад.

С другой стороны, он отчаянно боялся неприятностей. Снятие с партийной должности очень затруднило бы ему жизнь, и, само собой, он вовсе этого не желал. Поэтому его показания были благоприятны для Веглера. Раз уж он не может представить Веглера как личность подозрительную, то единственный способ самозащиты — это поддержать добрую репутацию человека, оказавшегося саботажником. Но и тут были свои опасности, и Келлер волновался вдвойне. Сейчас Келлеру, изнемогавшему от усталости, волнения и страха, было решительно все равно, будет ли распутан «заговор» Веглера. Ему хотелось только поскорее отвязаться от Кера и доползти до своей постели, где он найдет и безопасность и забвение.

— Келлер, послушайте, — вдруг сказал комиссар, — вы, должно быть, что-то прозевали. В конце концов есть лишь несколько вероятностей, и одна из них должна соответствовать истине. Вот, слушайте. — Он встал и, не сводя своих красивых карих глаз с Келлера, принялся поглаживать свой подбородок. — Я назову вам первую вероятность. Веглер — биологический разрушитель. Биологическим разрушителем я называю анархистов, коммунистов и прочих в этом же роде. Я пришел к убеждению, что эти люди рождаются со страстью к разрушительству. Они не могут совладать с собой. Мы встречаем таких во всех периодах истории всех рас. Карл Маркс, например, был немцем, Ленин — русским, Робеспьер — французом. Вы следите за моей мыслью, Келлер? Я затрагиваю область науки и философии. Биологический разрушитель лишен способности уважать закон и порядок. Наоборот, какая-то внутренняя сила вечно подстрекает его к бунту. Их нельзя исправить — их надо только уничтожать… Я знаю, это чисто философский подход к делу, но с годами я все больше убеждаюсь, что истинный ключ к человеческой душе мы находим только в философии. Знаете, Келлер, я бы не всякому это сказал. Но вы — человек интеллигентный… Думаю, вы меня понимаете.

— Конечно, понимаю, герр комиссар, конечно, — подхватил Келлер. — И, поверьте, это очень хорошо сказано. Но, клянусь вам, Веглер не такой. Я знаю этих «биологических разрушителей», как вы их очень умно назвали. В прежние времена на заводах водились и коммунисты. Я издалека чуял, чем они дышат, и уверяю вас, в Веглере ничего такого нет. Я вам даже вот что скажу: Веглер больше всех в нашем бараке уважал закон и порядок. Я слежу за этим, понимаете. Когда они напьются, тут-то все и лезет наружу. Другие чуть захмелеют и сразу в драку. А Веглер — нет. Он будет сидеть спокойно. И, будьте уверены, не потому, что он трус. Он такой силач, что может кому угодно размозжить голову кулаком. Однажды он даже разнял двух драчунов — просто удержал их руками. «Немцы не должны драться, как звери, — сказал он мне потом. — Ведь мы же не звери, правда?..» Нет, такой человек не может быть «разрушителем». Я в этом уверен.

— Прекрасно, — сказал Кер. — Значит, первая вероятность отпадает. Вероятность номер два: у Веглера есть личные счеты с кем-нибудь из начальства, — скажем, с Баумером или старшим мастером. Насколько мне известно, Баумер не дал ему разрешения работать на ферме у его приятельницы. Может быть, это?

Келлер покачал головой.

— Не думаю, герр комиссар. Веглер говорил мне об этом только вчера, — когда я видел его в последний раз. Мельком, в бараке.

— Он был разозлен?

— Если и был, то не показал виду, герр комиссар. Дело в том, что Вилли дружил со всеми. Его любили. Он был всегда тихий, не очень разговорчивый, но судя по всему — порядочный человек. Его все уважали и потому еще, что он работал у парового молота. Что и говорить, это работа для двадцатилетнего парня с железной выдержкой, а не для человека, которому за сорок. Но Веглер отлично справлялся и никогда не жаловался. Говоря по правде, если вы меня спросите, что за человек Веглер, я отвечу: типичный немецкий рабочий…

— Типичные немецкие рабочие не устраивают диверсий, — перебил Кер. — Черт возьми, Келлер, тут завелась какая-то червоточина, и мы должны уничтожить ее начисто. Как можно называть Веглера типичным немецким рабочим?

— Простите, герр комиссар, — осмелился Келлер, — но спросите кого угодно, и каждый скажет вам то же самое. В конце концов, почему Веглеру дали крест? Потому что…

— Знаю, знаю! Все знаю про этот проклятый крест, — снова перебил его Кер. — Веглер был примерным немецким рабочим — я уже это слышал. Но он устроил диверсию, значит был не тем, кем казался, так ведь?

Келлер беспомощно пожал плечами.

— Это какая-то загадка, герр комиссар. Я не могу опомниться от удивления.

— Ладно, будем рассуждать научно, так легко мы не сдадимся. Вероятность номер три: Веглер был английским агентом… На это я сам могу ответить. Никаких доказательств. Мы уже обсуждали этот вопрос со всех сторон. Абсолютно никаких доказательств. Верно?

— Боюсь, что так, герр комиссар.

— Номер четыре… Слушайте внимательно… Если я произнесу слово «виноватый», вы улавливаете какой-нибудь смысл? Мог Веглер чувствовать себя виноватым в чем-то?

— Не улавливаю смысла, герр комиссар.

— Да это и в самом деле бессмысленно, — пробормотал Кер. — Теперь посмотрим. Мы исключили биологию. Мы исключили деньги, потому что только из-за денег он мог стать английским агентом. Мы исключили личные счеты. И нет никаких улик, что у него были подпольные связи… Погодите-ка!.. Этот Фриш из вашего барака, бывший пастор. Что вы о нем скажете?

— Я слежу за ним, как коршун, герр комиссар. Никогда ни одного подозрительного слова, ни одной подозрительной мысли.

— Ничего не доказывает. Само собой, при вас он будет осторожен.

— Но я следил и за тем, что он говорит другим. Пока что могу сказать одно: пометка гестапо на его личном деле — «считать исправившимся» — верна. — Келлер не случайно сослался на резолюцию гестапо. Как и крест Веглера, она служила для него защитой.

— Какая же связь была у Веглера с Фришем? Они часто встречались? Дружили?

— Решительно нет, герр комиссар.

— Вы уверены?

— Уверен, потому что они работали в разных сменах, герр комиссар. Веглер возвращался, Фриш уходил. Они могли бы встречаться только по воскресеньям, но в последние месяцы Веглер все свободное время проводил на ферме у этой женщины.

Кер вздохнул.

— Значит, и это не подходит. — Он исподлобья взглянул на Келлера. — Постарайтесь припомнить: быть может, за эти семь месяцев вы замечали за Веглером что-нибудь, что могло бы навести на подозрение?

Келлер, сдвинув брови, на секунду задумался.

— Боюсь, что нет, герр комиссар.

— Он никогда не осуждал никого из руководителей нашей партии?

— Я бы немедленно сообщил об этом.

— И не рассказывал никаких таких анекдотов?

— Нет, герр комиссар. Поверьте, я слежу и за анекдотами тоже!

— Может, вы вспомните, не говорил ли он чего об этой своей женщине такого, что могло бы навлечь на нее подозрение?

— Нет. Дело в том, что он почти никогда о ней не говорил.

Кер помолчал.

— Вы сказали, что он вообще был неразговорчив. Значит, он — скрытный человек?

— Нет, герр комиссар, это не так. Просто тихий. Должен вам сказать, что я слежу и за этим. То есть я бы сообщил не только если бы человек говорил не то, что следует, но и если бы он не говорил того, что следует и когда следует, например «Зиг хайль!» в конце собрания, или не выражал одобрения, когда по радио сообщают о победе. Понимаете, герр комиссар?

Кер кивнул.

— Значит, и тут ничего нет?

— Нет, герр комиссар. Веглер всегда вел себя патриотично.

— Понятно… Вы говорите, что видели его вчера?

— Почти мельком. В обеденный перерыв я зашел за чем-то в барак, Веглер лежал на кровати. Сказал, что ему нездоровится.

— И больше он ничего не сказал?

— Нет. Я поздравил его с наградой, и мне нужно было уходить. Конечно, я спросил, почему он не на работе. Он сказал, что Баумер… простите, арбейтсфронтфюрер Баумер… разрешил ему уйти.

— Значит, вы не знаете, что он делал потом вёсь день?

— Нет, герр комиссар.

Кер помолчал, поскребывая пальцем усики.

— Ну вот, мое последнее предположение. Подумайте хорошенько… Какие есть основания думать, что Веглер внезапно сошел с ума? — Он пристально поглядел на Келлера из-под нахмуренных бровей.

Келлер некоторое время молча обдумывал вопрос. Когда Кер произнес слова «сошел с ума», сердце Келлера учащенно забилось от облегчения. Если будет установлено, что Веглер действовал в припадке безумия, тогда винить руководителя ячейки не в чем.

— Не знаю, герр комиссар, — осторожно ответил он. — Если вы меня спросите, были ли у Веглера какие-либо признаки сумасшествия, я отвечу «нет». Но если предположить, что у него была опухоль в мозгу или что-то вроде — я знаю такой случай, когда один человек помешался прямо в цеху и стал крушить станки молотком, — тогда, конечно, это очень вероятно. Скажу вам откровенно, герр комиссар: куда логичнее предположить, что Веглер зажег огонь в припадке сумасшествия, чем по тем причинам, которые мы с вами обсуждали.

Кер покусывал толстую нижнюю губу. «Вот неприятность какая, — устало думал он. — Наш фюрер создал такую Германию, в которой следователь не может руководствоваться ни нормами поведения, ни логикой…»

— Ну что ж, Келлер, благодарю вас. Если вы мне еще понадобитесь, я вас вызову. Само собой — никому ни слова.

— Есть, герр комиссар. Могу я теперь пойти спать?

Кер кивнул.

— Пошлите сюда Хойзелера.

— Есть, герр комиссар. Хайль Гитлер!

Келлер быстро выскользнул за дверь, чувствуя себя, как жук, которому удалось уползти от парового катка.

3

Все лица повернулись к Келлеру, вышедшему из кабинета в душную, пропахшую потом приемную.

— Наконец-то! — воскликнул Пельц. — Ну, что там делается, Фриц?

Не ответив Пельцу, Келлер повернулся к Хойзелеру.

— Он вызывает тебя, — сказал Келлер и, вынув грязный носовой платок, вытер им лицо и шею.

Пельц подождал, пока за Хойзелером закрылась дверь.

— Что за чертовщина тут происходит, Фриц? Кто это «он»? Что случилось?

— Это мне нравится! — воскликнул Келлер в приступе справедливого гнева. — Ты хочешь, чтобы я выдавал партийные тайны? То, что я знаю, при мне и останется! А что тебе положено знать — тебе скажут. И не суй свой нос куда не надо.

— Какая вошь тебя укусила, Фриц? — обрезал его Пельц, удивляясь, откуда вдруг у сдержанного Келлера такой пыл. — Раз велено не рассказывать — и не надо! Откуда мне знать? Я просто спросил, а ты уже готов вцепиться мне в горло!

— Извини, пожалуйста, — быстро пробормотал Келлер. Плечи его сразу как-то обвисли. — Я валюсь с ног, — сказал он, ни к кому не обращаясь. Келлер стоял посреди комнаты, сгорбившийся, отяжелевший пятидесятилетний человек, чувствуя, что он, всегда любивший людей, начинает их ненавидеть. Люди стали наводить на него ужас: они постоянно требовали того, чего он не мог им дать. Он медленно повернулся и вышел из конторы, и страх перед жизнью был написан крупными буквами на его вспотевшем лице. Когда-то он умел жить просто и весело. Куда все подевалось? Чем нынешнее существование может привязать к себе человека?

Когда за ним закрылась дверь, Пельц повернулся к Фришу, подмигнул и улыбнулся.

— Старик выскочил оттуда, как из бани. Десять очков против одного, что там в самом деле гестапо!

Фриш кивнул. Самая необходимость ждать снова заставила его волноваться. Только ради того, чтобы отвлечься, он заговорил:

— Я вам когда-нибудь показывал, как старуха покупает яблоки?

Он встал, сгорбился и сдвинул очки на кончик носа. Но не успел он начать представление, как открылась дверь и вошел эсэсовец Блюмель — тот самый, который недавно отвозил Роберта Латцельбургера домой, юноша лет двадцати с небольшим, довольно красивый и нахально-развязный.

— Он занят? — Блюмель указал большим пальцем на дверь в соседнюю комнату.

— Кто именно? — спросил Фриш. — Нам неизвестно, кто там.

— Комиссар гестапо, конечно, — бросил Блюмель. — Зачем вас сюда позвали, как вы думаете? На чашку кофе с пирогом?

— Да, он занят, — ответил Пельц, еле заметной улыбкой одобрив уловку Фриша. — У него Хойзелер.

Блюмель заколебался.

— Так-так… — И вдруг резко распахнул наружную дверь. — Входи! — громко скомандовал он, махнув большим пальцем.

Вошедший оказался поляком с фермы Берты Линг. О том, что он — поляк, свидетельствовала большая желтая буква «П», нашитая на груди. Но даже и без буквы все немцы поняли бы это.

Нет на свете зрелища горше, чем забитый и запуганный человечек. Грязный, с потухшими глазами, поляк остановился на пороге и втянул голову в плечи, словно ожидая удара. Он был высокий, неимоверно тощий, с наголо обритой головой и запавшими щеками. На вид ему было лет пятьдесят, а на самом деле — тридцать три… Так выглядели все польские батраки в Германии, и немцы, видевшие немало таких забитых существ, безошибочно узнали в нем поляка.

Блюмель знаком велел ему войти. Поляк молча повиновался, и Блюмель захлопнул за ним дверь. Фриш придвинулся ближе к Руфке, чтобы дать поляку место на скамье — и тут же ему пришлось признать, что это был серьезный промах с его стороны.

— Ты что толкаешься? — воинственно обернулся к нему старик Руфке. — Он, — указал он пальцем на Блюмеля, — может сесть на место Хойзелера.

— А тот? — спросил Фриш.

— Еще чего нехватало! — возмутился Руфке. — Чтобы я сидел рядом с поляком? Да ты в своем уме?

— Ах, это поляк, — быстро сказал Фриш. — Я и не разглядел. Я ведь плохо вижу, ты знаешь. Прости, пожалуйста.

— Хорошенькое дело! — прошипел оскорбленный Руфке.

Эсэсовец Блюмель развалился на скамье напротив, удобно вытянув ноги.

— Когда я смотрю на такое чучело, — зевая, философски заметил он, — я поражаюсь, как это мы не дошли до Варшавы за один день. Должно быть, транспорт подкачал, не иначе. Нет, в самом деле: видели вы когда-нибудь таких выродков? Вы посмотрите, как он стоит!

— Может, у него триппер, — весело прыснул Руфке.

Пельц, эсэсовец Блюмель и Руфке захохотали, Фриш улыбнулся; Эггерт и Вайнер, открывшие глаза при появлении поляка, казалось, опять тихонько дремали.

«Дай бог, — в отчаянии думал Фриш, — чтобы ты, поляк, не понимал по-немецки. Дай бог, чтобы в последнем судилище над нами, немцами, были не одни только поляки, такие, как ты. Дай бог, чтобы там были судьи, которые по крайней мере вызвали бы в свидетели вместе с тобой и меня тоже. Потому что и на моей спине есть рубцы от немецких плетей…»

Поляк стоял, прислонившись к стене, сгорбив плечи и уставясь в пол. Если бы Блюмелю по дороге сюда вдруг вздумалось расспросить поляка, он мог бы сказать остальным, что этот пленный отлично понимает по-немецки. Он был фармацевтом и учил немецкий еще в школе. А родом он из пограничной области, где крестьяне говорят по-немецки. Но сейчас он даже не слышал остроты Руфке. Пробыв в Германии год, он уже перестал слушать, что говорят немцы, если это не были слова команды.

Глядя на пленного, страстно мечтая о каком-нибудь безмолвном языке, магической музыке сердца, о любом способе проникнуть в душу этого человека и завести с ним неслышный разговор, Фриш думал: «И это ты должен понять, поляк: ведь дело не так просто. Прежде чем поставить тебя на колени, немцы уничтожали других немцев, а тех, кого оставляли в живых, заставили пресмыкаться. Ты слышишь меня? Вот что я говорю тебе: тот, кто станет судить только по своим страданиям, будет судить несправедливо. Ты посеешь семена новых страданий. И ты тоже будешь виновным, даже если тебя замучили до полусмерти. Слышишь меня, поляк?»

В полном молчании каждый из них ждал вызова к комиссару гестапо.

4

3 часа 55 минут ночи.

— Доктор Цодер не звонил? — спросил Баумер, входя в канцелярию.

Телефонистка Фрида, хорошенькая девушка с льняными волосами, относилась к своей работе весьма серьезно.

— Нет, герр Баумер, — ответила она. Баумер видел, что ей стоит большого труда поднять слипающиеся веки.

— Соедините меня с ним. Он в больнице.

Устало опустившись на стул, Баумер расстегнул воротник рубашки.

— Звонил майор Детерле, — сообщила девушка, втыкая шнур со штепселем в ячейку коммутатора.

— Почему вы меня не вызвали? — резко спросил Баумер.

— Он сказал «не надо», герр Баумер. Он просил только передать его сообщение.

— А! Какое же?

— К полудню прибудут три зенитные батареи. К шести вечера — еще четыре.

— Он сказал «батареи», не орудия?

— Да, герр Баумер, батареи.

Баумер кивнул. Наконец-то хоть что-нибудь, с облегчением подумал он. Не совсем то, что нужно, — сотня орудий была бы куда лучше, — но если англичане все-таки прилетят, им не дадут снизиться. В последние часы его преследовало одно и то же отвратительное видение: «Веллингтоны» снижаются до ста пятидесяти метров и роняют на землю яйцевидные бомбы. Теперь они на это не осмелятся — тридцать два орудия тотчас же начинят их брюхо свинцом.

— Не можете дозвониться к Цодеру?

— Никто не отвечает, герр Баумер.

— Звоните еще. — «Неужели придется самому тащиться в больницу?» — с раздражением подумал Баумер. Сейчас он был в таком состоянии, что триста метров туда и обратно казались ему ничуть не легче пятнадцатикилометрового похода. Но что с ним такое? В последние несколько часов он как будто был полон сил. Он носился из корпуса в корпус, беседовал с руководителями ячеек, требовал немедленных донесений о любых подозрительных поступках, объяснял положение, предупреждал о необходимости пресекать всякие слухи. Ощущение безмерной усталости совсем было прошло, а сейчас снова пронизывало его до костей, как холодная сырость.

— Не отвечают, герр Баумер.

Быть может, думал он, его расстроил Кер. Он только что был у него. Комиссар не только не сумел до сих пор выудить ни одного важного факта, он придумал одну-единственную глупейшую версию: Веглер, мол, сошел с ума. Перед ними — хладнокровное политическое преступление, хорошо обдуманное и хорошо осуществленное, а так называемый комиссар гестапо хочет объяснить это приступом мозговой горячки! Умножьте эти приступы и получите коммунистический переворот, ни больше, ни меньше. Какая тупость! Его первое впечатление от Кера оказалось правильным — старомодная кляча! Разумеется, гестапо известно, что войны выигрывают не клячи…

— Алло! — сказала девушка в трубку. — Арбейтсфронтфюрер Баумер вызывает доктора Цодера. Попросите его, пожалуйста. — Несколько секунд молчания. — Вы, очевидно, не поняли. Его вызывает арбейтсфронтфюрер. Пожалуйста, немедленно позовите доктора Цодера. — Девушка опять помолчала. — Странно! Кто это говорит? В чем дело?

Баумер встал, тронул девушку за плечо и знаком велел дать ему наушники. Он наклонился к трубке, в наушниках бубнил упрямый женский голос:

— …Вольвебер. И поймите же вы наконец, что у доктора был очень трудный день. Ему абсолютно необходимо поспать хоть несколько часов.

— Сестра Вольвебер, — хрипло произнес Баумер, — если через минуту доктор Цодер не подойдет к телефону, я отправлю вас в концлагерь!

На том конце провода тихо охнули, потом послышалось чуть слышное бормотанье: «Хорошо, герр Баумер». Покачав головой, он взглянул на Фриду и усмехнулся. Она улыбнулась в ответ.

Фрида была очень ревностной национал-социалисткой и на работе всегда держалась чрезвычайно строго. Неожиданная улыбка, такая очаровательная и простодушная, на мгновение превратила ее просто в женщину, ласковую и удивительно хорошенькую. Баумер даже заморгал, глядя на нее. За этим красивым лицом скрывалась душа, которая пугала его. Такие Фриды, принадлежащие к поколению на десять-пятнадцать лет моложе его, были отлиты по образцу, как нельзя лучше подходившему для молодых эсэсовцев, их ровесников, вроде Блюмеля, — но не для него. Нынешняя молодежь уже не задумывается о жизни, как, бывало, задумывался он в таком возрасте: она просто повторяет то, что слышит по радио. Из всего, что произошло в Германии за последние десять лет, именно это удручало Баумера больше всего. Когда он осмеливался вникнуть в смысл этого явления, приходилось признавать, что либо он идет не в ногу со временем, либо эта новая система воспитания, под непосредственным руководством уважаемых им вождей, порождает поколение красивых кретинов, с которыми у него нет ничего общего, кроме набора лозунгов. Высокие идеалы, надежды, горькая романтика тех горьких лет — все исчезло… В устах молодежи прежние слова стали пустыми и приобрели другое значение. И он не знал, что думать и как тут быть, — оставалось только повторять то, что он часто говорил прежде: «Я верю в фюрера; он не может ошибаться».

В наушниках послышались шаги.

— Алло! — произнес доктор Цодер. — Это вы, Баумер?

— Да. Веглер уже пришел в себя?

— Нет.

— Так заставите его очнуться.

— Прошу прощения, но…

— Черт возьми, Цодер, от вас никакой помощи! Через час у меня встреча с директором Кольбергом. До этого я должен поговорить с Веглером. Неужели нельзя пустить в ход нюхательные соли или дать ему какое-нибудь снадобье? Что же вы за врач?

Послышалось короткое бессмысленное цодеровское кудахтанье.

— Вот что, Баумер. Я могу сделать Веглеру инъекцию стрихнина…

— Это приведет его в сознание?

— Может быть, но…

— Так делайте!

— Да вы дослушайте, пожалуйста. Обещаю вам выполнить все, что вы велите, но сначала дайте сказать, как обстоит дело.

— Слушаю.

— Стрихнин может привести его в сознание — это верно. Но может и убить.

— Рискнем. Все равно сейчас от него никакого толку.

— Погодите. Действие эфира еще не кончилось. Если даже стрихнин разбудит его, состояние шока не пройдет. Он не будет сознавать, что говорит. Вы должны понять, Баумер: мозг человека, находящегося в шоковом состоянии, не может функционировать нормально. Веглер наговорит вам всякого вздору.

— Когда же он выйдет из шока?

— Пока еще не знаю. Надеюсь, что принимаемые нами меры дадут результаты утром.

— Утром… В котором часу?

Цодер быстро подсчитал в уме. Все его медицинские объяснения были сущим обманом. Во-первых, стрихнин не имеет отношения к шоку, а во-вторых, Веглер уже не был в состоянии шока. Цодер знал, что он вот-вот придет в себя. Но поскольку Баумер поверил этой чепухе, Цодер понял, что можно назвать и еще более поздний час, чем он наметил вначале. Он твердо решил поговорить с пастором Фришем, прежде чем допустить Баумера к своему пациенту.

— В девять или десять, Баумер. Если он вообще придет в себя, то в десять наверняка.

Баумер выругался.

— От вас помощи — как от козла молока, Цодер. Я не могу ждать до десяти.

Цодер довольно закудахтал.

— В следующий раз, мой дорогой друг, велите вашим снайперам советоваться со мной, прежде чем всаживать сталь в человеческую брюшину. Созовите хоть всех врачей Германии — они будут так же беспомощны перед этим фактом, как и я.

— Будьте готовы ровно в восемь, — приказал Баумер. — С Кольбергом я как-нибудь договорюсь. Но в одиннадцать весь завод соберется на митинг. К этому времени я должен знать всю подоплеку веглеровского дела, пусть даже мне придется вытаскивать правду щипцами из его брюха. Вы слышите?

— Сделаю все, что смогу, — со смешком ответил Цодер. Восемь часов это полная победа! — Будем надеяться, что не начнется сепсис. В этом случае…

— К черту сепсис и вас тоже, — сказал Баумер. — Вы введете стрихнин в восемь часов, не позже.

Баумер снял наушники и взглянул на часы. Три минуты пятого.

— Фрида, я прилягу у себя, в кабинете. Если засну, непременно разбудите меня в четыре пятьдесят.

— Есть, герр Баумер.

— В четыре сорок пять позвоните директору Кольбергу. Скажите, что я велел ему выпить черного кофе и быть готовым к пяти. Я заеду за ним домой.

— Есть, герр Баумер.

Баумер прошел в свой кабинет. Там он снял китель и сапоги и вытащил из-за шкафа парусиновую раскладушку. Едва он успел улечься, как в дверь постучали. Он отозвался; вошла Фрида с бумажным пакетиком в руках.

— Простите, герр Баумер, я подумала, быть может, вы голодны? Здесь у меня бутерброд. — Она опять улыбнулась той же неожиданной, ослепительной улыбкой.

— Но ведь это ваш завтрак?

— Возьмите, прошу вас. Я пойду домой, как только придет Марта. А ваше расписание я знаю. Если вы сейчас не поедите, то весь день будете ходить голодным.

— Спасибо. Вы очень внимательны, Фрида. — Он взял протянутый ею бутерброд.

— Не стоит благодарности, герр Баумер. — Девушка замялась. — Можно мне сказать вам два слова?

— Разумеется.

— Я только хотела сказать… Ну, естественно, я наблюдаю за вами, герр Баумер… и я просто хочу сказать, что всегда рассказываю о вас и ваш пример нас вдохновляет. Мы гордимся, что работаем под вашим руководством.

— В самом деле? Это очень приятно слышать, — устало, но с благодарностью произнес Баумер. — Спасибо, что вы мне это сказали.

— Да, герр Баумер. — Фрида выждала секунду и, так как он молчал, вышла, тихонько закрыв за собой дверь.

«Так… — подумал Баумер. — Я, оказывается, кого-то вдохновляю. Вот уж не чувствую себя вдохновителем. Я сейчас — просто тряпка. Старый партийный боец, кажется, разнюнился, как баба… Игристое вино потеряло свою искру…»

Он лежал неподвижно, прожевывая безвкусный бутерброд. Хлеб был черствый, с отрубями, тоненький ломтик ветчины напоминал полоску резины. Голова его гудела. Он вспомнил свой разговор с Кером и снова разозлился. Он отверг версию Кера о сумасшествии Веглера, но существовала еще одна вероятность, сильно тревожившая, его: ведь Веглер мог действовать и в одиночку. Саботаж — это скверно, но когда действует организованная группа, с ней всегда можно справиться. Само собой разумеется, в немецких деревнях еще остались консервативные элементы. Но если Веглер не из их числа, если он до сих пор был таким, каким характеризуют его документы — истым патриотом-немцем, — тогда значение его поступка куда серьезнее. Если уж благонадежные люди начали восставать против национал-социалистов, тогда… тогда опять повторится восемнадцатый год.

Баумер вздохнул и постарался отогнать эти беспокойные мысли. Нет, к черту, пусть себе Кер изобретает нелепые теории, а он этим заниматься не станет. У него и без того полно забот, и нечего волновать себя подобными измышлениями.

Он повернулся на другой бок и прижался щекой к шершавой парусине. Он стал думать о Фриде, о ее юной прелести… вспомнил о своей жене. Давно уже от нее нет писем. Сейчас она где-то в Финляндии, работает в госпитале, выхаживает посторонних людей… Тоскует ли она по нем так, как он по ней?

Он с волнением представил себе тонкое, умное лицо жены. Они были почти однолетки; как и Баумера, ее привели в национал-социалистскую партию высокие идеалы, а не стихийный самотек. Она бы поняла, что сейчас возникли сложные проблемы, что Германия может проиграть войну… Он мог бы говорить об этом только с женой… всем остальным он перестал доверять. Его друзья были так вызывающе уверены в победе, что немедленно донесли бы о его сомнениях в гестапо или решили бы, что он не в своем уме. Хорошо, но почему же у него бывают страхи, а у них — нет? Потому ли, что в нем есть какая-то двойственность, что он скорее архитектор, чем что-либо другое, и по-прежнему идеалист, а не практик? Быть может, это отличает его от других?

Ему вспомнилась одна летняя ночь почти год назад. Это было накануне отъезда жены, уезжавшей на курсы медсестер. Тогда все было по-иному. Бомбежки еще не начинались, немецкие армии врезались в Россию, не встречая серьезного сопротивления, завод еще был в Дюссельдорфе и работал без всяких помех. И когда он держал жену в объятиях, он чувствовал себя не просто мужчиной, радовавшимся близости любимой, а богом, обнимающим богиню. Они — немцы, и вся вселенная расстилалась у их ног, словно роскошный ковер. Какое это было пьянящее ощущение! В прежние времена у него была лишь одна скромная мечта: мечта о такой Германии, где люди, вроде него, будут жить мирно и достойно, в атмосфере настоящего братства, без гнета спекулянтов и паразитов. Но позже, в первый период войны, его фантазию воспламенили невероятные успехи германского оружия. Жизнь стала опьянением, оргией нескончаемых побед, и мечта о мирном существовании потускнела перед ставшей явью легендой о Вотане. Германия уже виделась ему владычицей мира, а люди, подобные ему, — владыками народов и государств…

А теперь эти видения рассеялись, и мечты о мирной жизни тоже. То, чего он хотел прежде, его уже не манило. То, о чем он мечтал, осталось легендой. И опять настоящая жизнь… откладывалась на неопределенный срок.

В то последнее утро, когда жена собиралась вставать, Баумер удержал ее в постели. Он откинул одеяло и долго смотрел на нее, нагую. Ему страстно хотелось запечатлеть в памяти ее образ… А теперь и этот образ стал неясным и холодным.

— Я растерзаю этого Веглера на куски! — вдруг подумал Баумер в приливе ярости. — Он у меня не успеет дождаться топора! Возьму нож и буду с него, живого, медленно сдирать шкуру. Я ему покажу, как надо поступать с немцем, который изменяет своему отечеству!

Он лежал на спине, уставясь в потолок. Леденящая усталость сковывала его тело…

В 1929 году двадцатипятилетний Баумер окончил университет, получив диплом архитектора. В свой актив он мог занести профессиональные навыки, приличное буржуазное воспитание, молодость. Пассив же был несколько больше: отсутствие работы, денег, перспектив и надежды. Жесток тот мир, в котором двадцатипятилетние терпят полный жизненный крах, — в 1929 году в Германии было много таких молодых людей, слишком много, чтобы винить каждого в отдельности. Назвать Баумера недовольным было бы чересчур мягко: он был ожесточен и готов на все. Он истоптал все тротуары Лейпцига, Бремена, Гамбурга, готовый за любую плату чистить уборные и даже такую работу считать неслыханной удачей.

Ночуя в парках, он дважды подходил к реке с твердым намерением утопиться и до сих пор не понимал, почему он тогда этого не сделал.

И вот однажды в бесплатной столовой, организованной национал-социалистской партией, он нашел свою судьбу. Кроме ежедневной тарелки супа, там давали возможность заработать несколько пфеннигов распространением листовок. А вскоре Баумер узнал, что существуют и общежития, где молодые фашисты, проявившие себя в борьбе, могли бесплатно получить ночлег. Через месяц он вступил в национал-социалистскую партию.

То, что Баумер стал национал-социалистом, случилось совершенно естественно, и в его решении политические интересы не играли никакой роли. В мире многое необходимо было исправить, и множество людей вступали в ту или иную партию. Баумер присмотрелся к коммунистам, и, хотя не раз шагал в организованных ими демонстрациях безработных, они вызывали в нем неприязнь. Ему не доставляло никакого удовольствия петь в обществе оборванцев о новом мире, который построят рабочие. Он ведь архитектор, а не рабочий и не собирался стать рабочим. Коричневорубашечники, оказывается, тоже обещали новый, светлый мир, но мир немецкий, а это было самое главное. Баумеру не было дела до рабочего класса всего мира, о котором так пеклись марксисты. Насколько он знал, это ведь французские рабочие отняли у него отца, а английские рабочие всласть попользовались версальским грабежом. Когда фашисты говорили о том, что сделают сильной Германию, что создадут хорошую жизнь всем чистокровным немцам, — тут был какой-то реальный смысл.

Примкнув к фашистам, Баумер снова обрел самоуважение, а заодно и надежду на будущее. Национал-социалистская партия открыла в нем ораторский и организаторский талант; за три месяца он стал партийным функционером с небольшим окладом. Когда местной организации требовалось воодушевить обойденных или разочарованных, призывали Баумера. И Баумер вербовал их толпами, потому что заражал других новыми надеждами, которые дала ему фашистская партия.

Годы с двадцать девятого по тридцать третий были жестокими — и ожесточили Баумера. В первые же два месяца после вступления в национал-социалистскую партию он сражался в шести уличных боях, завязавшихся после налетов на собрания марксистов. В эти кровавые времена нужно было либо выжить, либо умереть… и то, что он делал и чем он стал, вело его по неизбежному пути. Архитектор научился разбойничать и в случае надобности пускать в ход нож или револьвер.

Когда государственная власть рухнула под натиском фашистов, Баумер решил, что его политическая карьера окончилась. Он никогда не переставал считать себя архитектором, а свою политическую деятельность — лишь временной мерой. К его огорчению, партия не разрешила ему оставить штатную работу. Консолидация сил еще только начиналась. «Позже, — сказали ему. — Подождите, пока мы окончательно станем хозяевами». И еще три года он был функционером в системе Трудового Фронта. Наконец он добился своего. Ему дали шестимесячный отпуск с сохранением содержания для прохождения повторного курса в университете. А потом за прошлые заслуги для него создали должность в одной фирме, занимавшейся государственным строительством.

Глубочайшая ирония жизни Баумера заключалась в том, что последующие годы принесли ему горькое разочарование. Его тревожила не собственная карьера, а Германия. Месяц за месяцем он ждал осуществления всей программы национал-социалистской партии… Но этого не произошло, а Баумера все сильнее и сильнее грызла тревога. По ночам он лежал без сна и вел с самим собою долгий спор. С одной стороны, Германия вооружается и становится мощной. Этому он был рад. Обет уничтожить безработицу выполнен; все, что касается единства нации, международной политики, блестяще осуществлено. Но с другой стороны, где же обещанное партией ограничение всех окладов до одной тысячи марок в месяц? Как насчет ликвидации спекулянтов или охраны мелких предприятий? Годами он отдавал кровь своего сердца за программу, которая была бы и национальной и социалистической. Почему же, спрашивал он себя, теперь выполняется только половина этой программы? Он не находил ответа, а каждый месяц возникали все новые вопросы, и накапливалось все больше горечи. И перед началом войны Баумер был глубоко несчастен и разочарован.

Война сразу же захватила его целиком. Патриотические чувства и прежний азарт борьбы вновь вспыхнули в нем перед лицом угрожавшей фатерланду опасности. Теперь он понял, что «пушки вместо масла» были необходимой политической линией, а себя он обзывал брюзжащим дураком.

В порыве энтузиазма он бросился к своему партийному начальству. Он просил, чтобы его отправили на фронт. Партийный начальник улыбнулся, похлопал его по плечу и сказал, что победу обеспечат двадцатидвухлетние, а не те, кому уже четвертый десяток. А между тем есть и другая работа. В этой войне моральное состояние рабочего класса будет иметь решающее значение. И такие, как Баумер, должны следить, чтобы тыл не нанес армии удара в спину, как это случилось в 1918 году.

Через неделю Баумер снова стал партийным чиновником. Незадолго до падения Франции он получил повышение: его назначили арбейтсфронтфюрером на танковый завод в Дюссельдорфе, то есть на довольно ответственный пост. Сейчас, когда он вспоминал первые два года войны, ему казалось, что они прошли для него в каком-то восторженном угаре. Были, конечно, и трудности, но они представлялись сущими пустяками по сравнению с триумфами обновленной, воскресшей Германии.

Теперь угар прошел, а трудности громоздились перед ним нескончаемой горной грядой. Карабкаешься с одной горы на другую, выбиваешься из сил, а конца не видно. И когда силы иссякают, останавливаешься на минутку, чтобы взглянуть действительности в лицо, и видишь, что лицо ее уродливо, что конечная цель теряется в мрачном непроницаемом тумане. Мечта все не сбывалась. Выполнение обещаний… откладывалось на неопределенный срок.

Баумер вздохнул. Он провел рукой по лицу и поежился, хотя ночь была теплая. И наконец стал засыпать.

5

4 часа утра.

Веглер приходил в сознание медленно, словно водолаз, всплывающий с морского дна на поверхность. И совсем как водолаз, который вслепую пробирается из могильного мрака вверх, преодолевая один слой тьмы за другим, подвергаясь различным давлениям и смутно различая вокруг меняющиеся формы жизни, — так и Веглер постепенно всплывал к воздуху и свету, к знакомым вехам внешнего мира. На каком-то этапе этого слепого восхождения мозг его начал работать опять, но вяло, сквозь тупое оцепенение, как медленно оживающий мертвец. Веглер, разумеется, ничего этого не сознавал; нет волшебства, равного волшебству химических процессов в организме или трепетанию той тонкой, витой нити, которую называют человеческой мыслью. Но для его мысленного взора мир тьмы уже не был непроглядно-черным. Он стал красным, и очень смутно, словно сквозь темные, густо-красные очки, Веглер увидел силуэты бегущих людей и языки пламени вдали.

«Что же дальше?» Это была первая мысль, шевельнувшаяся в его сознании. Он еще не понимал ее смысла, но в мозгу монотонно повторялось одно и то же: «Что же дальше?» И потом: «Я просыпаюсь. Я спал… Нет, я болен. Должно быть, я болен, потому что во сне… Что со мной? Боже, что со мной?»

Не успел он в первый раз открыть глаза, как пришло ощущение, которое заранее мог бы предсказать доктор Цодер, так как оно было характерно для такого ранения. В животе, в том месте, где была вставлена резиновая трубка, Веглер ощутил болезненную пульсацию. Цодер, однако, не мог предвидеть, что на какое-то мгновение Веглеру почудится, будто он — на заводе у своего парового молота и стук этой гигантской махины отдается в животе пульсирующей болью. Так бывало каждый день в течение двенадцати часов: когда три тонны разъяренного металла били в чугунную болванку, которую Веглер держал щипцами, казалось, даже пол оседал с протяжным стоном, и при каждом ударе в животе словно что-то обрывалось.

Он открыл остекленевшие глаза. В расплывчатом фокусе он увидел некрашеные сосновые стены, спинку койки в ногах. В комнате не было никого — и сама комната была лишена для него всякого значения.

Веглер провел языком по губам. Губы пересохли и потрескались. Он уловил тяжелый тошнотно-сладкий запах эфира. Мозг его неверно истолковал этот сигнал. «Газ!» — мелькнула у него неясная мысль. И тотчас же память чувств подсказала одно неприятное воспоминание. Много лет назад с ним произошел случай, о котором он всегда думал со жгучим непреодолимым стыдом. Ему было тогда под тридцать, он жил в Кельне. Какое-то не совсем обычное поручение привело его в аристократический пригород. Присев отдохнуть в парке, он невольно подслушал оживленный разговор двух нянек. Одна, судя по акценту, была англичанка. Густая зеленая изгородь отделяла от него девушек, и он мог слушать, не боясь, что его заметят. Обе, как он понял, ненавидели свою работу и терпеть не могли детей. Веглер лениво прислушивался, забавляясь этой беседой, пока англичанка по имени Эмили не стала поучать подругу.

— Когда мой начинает орать, — сказала она, — я уж знаю, как заткнуть ему глотку. Конечно, при мадам так делать нельзя, но ее, слава богу, днем почти никогда нет дома. Кухарка, правда, знает, но ей наплевать. Я открываю газ в духовке, понимаешь, Марлен? И на минутку сую туда этого выродка головой. Уж поверь мне, он потом целый день и не пикнет. От газа он спит, как котенок.

— Но разве это не опасно? — с тревожным любопытством спросила другая.

— Ни капельки. Им это не вредит, понимаешь. Конечно, если свиненку уже около года, тогда трудно. Очень брыкается. Но я никогда не нанимаюсь к детям постарше. Уж очень много возни.

— Господи… надо же придумать!.. А вдруг он возьмет да помрет?

— Не будь дурой, Марлен. Еще чего! Само собой, не надо держать его над газом долго. Для него же лучше, если он спит, а не орет целый день, — разве нет?

— Не знаю. Как-то боязно!

— Ну и дура! Я больше всего на свете не выношу детского рева. А ты делай, как хочешь.

— Что ж… может, попробую. Ты это здорово придумала!

Девушки пошли дальше, а Веглер сидел в остолбенении. Он вообще любил детей, обожал своего сынишку, и ему не верилось, что этот чудовищный разговор он слышал наяву. Ему хотелось думать, что это была только шутка… Но нет, какая там шутка, подсказывало ему смятенное сердце. У девушки был такой самодовольный, такой грубо-веселый голос!

Няньки, катя перед собой коляски, вышли из-за поворота и прошли по дорожке мимо него. Он сразу догадался, которая из двух — Эмили. Она была крупнее другой — теперь она тараторила о каких-то туфлях, — высокая, пышнотелая девица лет двадцати, с круглым, как луна, лицом. Так было бы просто пойти за ней следом, установить, где она живет. Близился вечер, — наверное, мать ребенка или кто-нибудь из семьи сейчас дома. Он позвонит и скажет: «Простите за беспокойство, но вам следует знать то, что я вам расскажу… У меня у самого есть ребенок…» Дальше этого его воображение не шло — тут-то и начинали одолевать его беспокойные сомнения. В последующие годы, перебирая в памяти каждую подробность, каждую свою мысль, он дивился собственной робости. Совершенно ясно, как он обязан был поступить — ведь это простой человеческий долг по отношению к той незнакомой семье. Если человек не станет проявлять такой элементарной заботливости о других, если люди настолько чужды друг другу, что никто и пальцем не пошевельнет ради благополучия своих собратьев, тогда каков же смысл жизни? И неужели так низко пала душа человеческая?

Но эти мысли пришли к нему много позже. А в тот день он сидел на скамье, скованный нерешительностью. В голове его проносились сбивчивые мысли: а что, если мать ему не поверит? Он ведь простой рабочий, а она, по-видимому, богатая аристократка — у нее есть нянька, кухарка… Что если нянька отопрется и его привлекут к суду за клевету? Как он сможет доказать свое обвинение? Да никак. Против его показаний выступит вторая девица; естественно, она будет выгораживать подругу. Господи, его наверное оштрафуют, а то еще и посадят в тюрьму. А если даже мать поверит и будет ему благодарна, вероятнее всего, она засадит няньку в тюрьму и ему придется выступать на суде. И в такое время, когда столько людей без работы, он наверняка потеряет место. Прежде всего он должен подумать о своей семье, не так ли?

Он сидел на скамейке, раздираемый сомнениями, весь в испарине, словно от лихорадки… и не трогался с места. Вскоре обе няньки скрылись за поворотом аллеи. Веглер понимал, что пока не поздно, нужно встать и броситься вслед за ними, но продолжал сидеть, как чурбан, как бесчувственная скотина, и наконец, когда он вскочил с места, они уже исчезли из виду.

Тогда Веглер не знал, да и позже не мог понять, что он был жертвой основного закона нашего времени, неписаного кодекса, по которому человек в нашем обществе должен заранее взвесить и тщательно обдумать каждый свой порядочный поступок, чтобы самому же за него не поплатиться, — жестокая истина, доказывающая, что этот лучший из миров устроен так, чтобы заставить людей быть иными, чем им хотелось бы, сделать их более трусливыми и в то же время более эгоистичными, чем они есть. Веглера же только мучил стыд оттого, что он не последовал своему душевному порыву, куда бы это его ни привело. По ночам в постели или днем, любуясь своим сынишкой, он вдруг вспоминал ту скамейку, грубый самодовольный голос, круглое, как луна, лицо. Время шло, и это воспоминание терзало его все реже, но так и не изгладилось из памяти. А теперь оно снова ожило, как смутное неприятное видение, и ему показалось, будто запах эфира — это запах газа в духовке, а толстые руки и луноподобное лицо маячат над койкой, словно напоминание о непрощенном грехе…

Мало-помалу мозг его прояснялся. Пульсация в животе стала еще острее, болезненнее. Вскоре он понял, что здесь — не завод и не стук парового молота отдается болью в его внутренностях, а что-то другое. И внезапно он вспомнил все… даже ту последнюю секунду, когда в него выстрелили. В ту секунду он увидел ставшего на колено эсэсовца и лунный блик на дуле винтовки. И, оцепенев от смертельного страха, он все же не бросился прочь, а зажег еще одну спичку и швырнул ее в сено, сложенное в виде стрелы. Сейчас он сообразил, что лежит в больнице, — значит, тот эсэсовец ранил его.

Он старался как можно спокойнее выяснить, что с ним. Болело где-то в животе; по-видимому, рана — там. Он хотел было ощупать повязку, но обнаружил, что не может двинуть левой рукой. Приподняв голову, он повернулся, увидел резиновую трубку с иглой на конце и заметил, что рука его прибинтована к постели. Он ослабел и, чувствуя, как дрожат мускулы шеи, уронил голову на горячую подушку. Что это за прибор? Разве его ранили и в руку? Правой рукой он ощупал себя под одеялом и обнаружил, что ноги голые, а верхняя часть туловища прикрыта грубой больничной рубашкой. От нижних ребер до паха лежала толстая повязка, приклеенная липкой лентой.

Значит, он ранен в живот! В первую мировую войну он два года был на фронте; он знал, что ждет человека, когда стальная пуля пробивает человеку кишки. На фронте такие раненые обычно не выживали. Впрочем, может быть, теперь есть какие-нибудь новые средства, или обойдется и так, — может, ему повезло.

Беглая мысль о том, что ему повезло, через мгновение вдруг оглушила его, как взрыв. Впервые с тех пор, как он пришел в себя, Веглер ясно понял весь смысл своего положения. Мертвый, он был бы в безопасности. Раненный, он попал в такую страшную ловушку, в которой не должна бы оказаться даже крыса, если только на свете есть милосердие. После того, что он сделал (сердце его вдруг замерло), нет таких пыток, которых они не придумают, чтобы покарать его. Сейчас, в эту минуту, он, Вилли Веглер, всецело в их руках, и единственный лежащий перед ним путь ведет к засыпанной известью могиле.

Изнемогая от страха, Веглер искал, чем бы поддержать в себе мужество. Что он в силах сделать? Он знал, что означает эта рана, — он уже чувствовал томительную слабость во всем теле. Ему остается только лежать неподвижно, готовясь к невообразимым мукам. Он ясно представлял себе, что будет с ним в ближайшие часы: как только те узнают, что он пришел в себя, они за него возьмутся. Придет Баумер. Он будет выпытывать, кто его сообщники. Что можно на это ответить? Баумер захочет знать, почему он сигнализировал англичанам. Но он не мог объяснить этого даже Берте, как же ему растолковать Баумеру? Как может он объяснить то, что не до конца понятно ему самому?.. Однако только ради того, чтобы заставить его говорить, они вернули его к жизни и бросили на эту больничную койку. Он знал, что последует, если у него хватит смелости молчать.

Он подумал, что выход все-таки есть, и с горькой жадностью ухватился за эту мысль. Очевидно, он должен убить себя, и как можно скорее! Он достаточно наслушался о таких ранах и знал наверняка: стоит только сорвать повязку с живота, и смерть наступит быстро — это такое же верное средство, как их проклятый топор.

Итак, значит — пора? Да, пожалуй — пора. Больной до самого конца верит в выздоровление, старик может не сознавать, что пришел его час, осужденный надеется на помилование, но для него нет ни иллюзий, ни надежды. Он безнадежно, безвозвратно приговорен, и сейчас настала минута, когда еще можно спасти себя от лишних мук.

Он лежал неподвижно, облизывая губы. Собственно говоря, он так недавно восстал из мертвых, что не мог испытывать животного страха перед смертью. Здоровых заставляет бояться небытия, подсознательная жизненная сила. Для неизлечимо больных, глубоких стариков и тяжелораненых смерть так же естественна, как для усталого человека — сон. А он был сейчас и тем, и другим, и третьим: больным, раненым и столетним стариком.

И все же он оттягивал эту последнюю минуту. Та же сила, которая привела его в сознание, поддерживала в нем жизнь. Эта сила — любопытство. Он поджег стрелу из сена в безумии, в неудержимом порыве обуявших его чувств. Но за всем этим крылась сознательная цель. Теперь каждая клетка его существа жаждала узнать, что будет дальше. Заметили английские пилоты стрелу или нет? Вернутся они или нет?

Он старался трезво разобраться в этом. Предположим, сигнал был замечен — что тогда? Даже если пилоты и заметили стрелу, кто знает, когда они вернутся? Воздушная война — дело сложное, насколько он знал из газет. Быть может, им необходимо сначала сфотографировать местность или провести разведку. Тогда пройдут дни, а может, и недели, пока они прилетят бомбить. Баумер и его палачи не станут ждать несколько недель или даже дней.

Но разве нет надежды, что они вернутся завтра же ночью? Они не дураки, эти англичане. Они могут заключить, что, раз завод замаскирован, значит он слабо охраняется, и рискнут устроить внезапный налет. Что касается фотографирования, то, поскольку цель явно спрятана в лесу, сам лес и определяет цель. Зажигательные бомбы вполне заменят фотосъемку. И если все это пришло в голову ему, почему же англичане не могут рассуждать так же? Тем более что это довольно разумно, не так ли?

С внезапной дрожью Веглер подумал, отважится ли он принять решение, которого так жаждала его душа. Он хочет знать, что будет дальше! Он хочет дожить до ночи. Если самолеты не прилетят, для него все будет кончено, и он умрет так же глупо, как (он понял это только теперь) и прожил свою жизнь. Но если они прилетят…

Веглер снова облизал губы. Рот и горло горели. Завтра ночью! Неужели надежды его нелепы? Как знать, например, не прошли ли уже недели или по крайней мере несколько ночей? Взволнованный этой новой мыслью, он подумал немного и сунул руку под рубашку. Два дня назад на работе он получил ожог от брызнувшего горячего масла. Пальцы его пробежали по левому боку вдоль ребер. Вот ожог — он еще свежий.

Если все произошло этой ночью, который же теперь час? День или ночь? И сколько еще ждать до прилета бомбардировщиков?

Они обычно проносились вверху в одиннадцать часов. Значит, его ранили чуть позже. Пуля в животе, — его наверняка оперировали. (Доктор Цодер, тот самый, что осматривал его вчера в кабинете Баумера, чтобы определить, годен ли он для армии…) Сколько времени требуется на такую операцию? Час? Два? Остается только гадать. Но он, должно быть, пролежал без сознания несколько часов.

И вдруг все выяснилось само собой. Вот где ответ: штора затемнения на окне спущена, на столике у кровати горит ночничок. К половине седьмого утра, когда Веглер обычно завтракал, уже рассветало совсем. Значит, сейчас что-то между двенадцатью и шестью. Учитывая время, которое он был без сознания, можно довольно точно определить, что сейчас часа три-четыре ночи. Итак, надо ждать еще около двадцати часов, пока прилетят — или не прилетят — самолеты. Еще двадцать часов жизни, прежде чем он сорвет повязку.

Веглер громко застонал: неожиданно жестокая боль пронзила его где-то внизу живота. Он опять провел языком по губам. Как пересохло, как горит горло!

Сердце у него вдруг больно сжалось: он вспомнил прошлую войну и понял, почему у него такая жажда. Бывало в окопах солдаты, раненные в живот, всегда просили пить, но остальным было строго приказано ни в коем случае не давать им воды. А Гейнц, например, тот паренек, что был каптенармусом в его роте…

Образ Гейнца, такого, каким Веглер видел его в госпитале, отчетливо возник в его памяти, вселяя в него дикий страх. Сестра, пропуская его в палату, сказала, что Гейнц чувствует себя прекрасно. Но первые два дня, добавила она, были очень тяжелыми. Если Веглер хочет посидеть немножко с Гейнцем, она даст ему блюдце с водой и кусочек марли. Можно смачивать ему губы, можно даже дать ему пососать влажную марлю, но боже упаси дать ему выпить хотя бы глоток, как бы он ни просил: для него это — смерть.

Войдя, Веглер не узнал в лежащем на койке юноше так хорошо знакомого ему цветущего каптенармуса. У этого были серые, ввалившиеся щеки и стеклянные глаза. Но при виде Веглера землистое, как у трупа, лицо оживилось: Гейнц торопливо сделал Веглеру знак подойти поближе.

— Воды, Вилли, дай воды, — прошептал он.

Это было страшно. В глазах юноши, прежде таких ласковых и умных, мелькнула хитрость, которую можно было назвать только звериной.

— Воды! — требовал он. — Вилли, дай мне сейчас же воды!

— Гейнц, — начал Веглер, — сестра сказала…

Ему не пришлось докончить. Как только Гейнц узнал, что Веглер разговаривал с сестрой, он тотчас причислил его к своим врагам. Застонав от отчаяния и ненависти, он упал на подушку и с этой минуты больше не интересовался посетителем. И, как заметил Веглер, Гейнц вовсе не бредил, — он был в полном сознании и все время настороже. Но этот Гейнц словно и не видел своего товарища по роте и не слышал его рассказа о том, как ему посчастливилось урвать себе отпуск. Гейнца пожирал огонь — в горле, в животе, в груди, — и ничто его не интересовало, ничего ему не хотелось, кроме воды.

Воспоминание о Гейнце испугало Веглера. Он рассчитывал на двадцать часов. Неужели же через несколько часов он станет таким, как Гейнц, обезумеет от жажды, будет молить о глотке воды и забудет обо всем на свете? Что, если Баумер поднесет ему ко рту стакан воды? Гейнц тоже был нормальным человеком, пока его не ранило. Есть предел, за которым начинают таять и воля и гордость. И он знал: чем больше он будет отрицать обвинения Баумера, тем сильнее Баумер будет ожесточаться.

Одну мелочь он мог бы выдать Баумеру — то, что он знал о пасторе Фрише. Но да спасет господь пастора Фриша, и будь проклят тот, кто его предаст!

Что же делать? Они уже скоро придут!

Постепенно смятение его улеглось. На губах появилась улыбка.

А потом, когда он окончательно понял, что только сам он властен над собой, в сердце его хлынуло горькое торжество. Пусть Баумер требует от него что угодно, пусть доктор приходит шпионить за ним — теперь ему все равно. Не они, а только он сам будет решать, сколько ему еще жить. Нет на земле такой силы, которая заставит его сдаться, если он сам этого не захочет. У него одна задача: до наступления ночи делать вид, что он без сознания. Пока они будут думать, что он без сознания, его оставят в покое. Он не должен отвечать на вопросы, он должен лежать, не шевелясь, он должен бороться с жаждой, сколько хватит сил. Но в любой момент, когда боль или их настойчивость станут нестерпимыми, в его воле прекратить все это. Стоит только дотянуться рукой до повязки.

С минуту он лежал неподвижно, и тело его, и ум обессилели от напряженных размышлений. Но в душе его разливалась глубокая тихая радость. Да, это замечательный план! Водить их за нос двадцать часов. А потом с божьей помощью услышать, как на завод падают бомбы. Это стоит нескольких часов боли и жажды — ведь потом он будет мертв навсегда.

Веглер еще раз облизал губы. Он не шевелился, не открывал глаз. Квадратное, с крупными чертами лицо его горело, но на лбу уже не было испарины. Тяжкое басовитое уханье какой-то огромной машины донеслось до него сквозь ночь глухо и отдаленно, точно из другого мира. Мысль, что это, может быть, его паровой молот, не доставила ему никакого удовольствия.

С губ его опять сорвался стон. Второй раз он ощутил острую режущую боль в животе, совсем не похожую на прежнюю пульсацию. Так не годится, с досадой сказал он себе. Как бы ни было больно, нужно сжать зубы и терпеть. В предстоящие двадцать часов он должен выиграть состязание; в одной команде будет он сам (Вилли Веглер, глупый свистун), в другой — Баумер… с палачом у финиша. Надо как-то перетерпеть боль, не обращая внимания на жажду, и чем-то заполнить эти часы.

Вот еще одна новая мысль. Чем жалкому болвану с дыркой в брюхе заполнить свое время? Он может вспоминать о том хорошем, что было в его жизни: о покойной жене Кетэ, о блаженных днях… а если хватит смелости, то, возможно, подумает о годах путаницы и блужданий — и попробует разобраться, как же так вышло. Ему сорок два года, и он на пороге смерти. Он никогда никого не обманывал, не надувал, не совершал бесчестных поступков; он не нарушал законов, был лоялен ко всем правительствам по очереди и работал, как лошадь.

И все это кончилось неразберихой, а он не понимал, почему. Он чувствовал только, что, должно быть, когда-то чего-то не уразумел.

Тело Веглера оцепенело прежде, чем мозг успел предупредить его, что открывается дверь. Сердце бешено заколотилось. Огромным усилием воли он преодолел желание открыть глаза.

Доктор Цодер, смеясь, вошел в палату вместе с сестрой Вольвебер.

— Но я настаиваю, — говорила она. — Сколько вы успели поспать? Пять минут, не больше! Вы совсем измочалены, доктор Цодер. До завтрашнего вечера вы ни за что не продержитесь.

— В таком случае вам выпадет честь положить мне на веки два эрзац-пфеннига. А теперь убирайтесь. Мой раненый патриот нуждается во мне.

— Нисколько он в вас не нуждается, доктор. Взгляните на него. Он не шелохнулся с тех пор, как я ушла.

— И не шелохнется до восьми часов утра, — ответил Цодер. — Если Баумер явится хоть на секунду раньше, он зря потеряет время.

Сестра Вольвебер сложила на груди пухлые руки и громко фыркнула.

— Вы, кажется, собираетесь дать ему морфий? — Она была принципиальной противницей инъекций.

Цодер обхватил пальцами запястье Веглера, нащупывая пульс.

— Вы очень догадливы… Только помолчите.

Когда Цодер взял его за руку, Веглер заставил себя расслабить мускулы, хоть и был сильно взволнован. Любой наркотик будет его злейшим врагом. Он должен находиться в полном сознании, если что-либо произойдет, и должен слышать, что будут говорить возле его постели. В этой борьбе у него было только одно оружие — мозг. И если выключат его мозг, он наверняка проиграет.

— Пульс — сто пять.

Сестра Вольвебер записала цифру на карточке.

— Видите! — торжествующе воскликнула она. — Сепсиса нет.

Цодер с гримасой встряхнул термометр.

— Вы ручаетесь, что через час не будет сто двадцать?

— Ручаюсь! У меня чутье на такие вещи.

— О да, ваша арийская интуиция! — Он поставил термометр под мышку Веглеру, думая про себя: «Господи, до чего легко быть идиотом! Зачем я ввязываюсь в этот дурацкий спор? Она ставит меня на одну доску с собой, а я веду себя так, словно не менее глуп, чем она».

— Давайте заключим условие, доктор.

— Какое еще условие?

— Насчет инъекции морфия…

— Это не ваше дело!

— Разумеется, доктор… — миролюбиво согласилась она. — Но после инъекции не можете ли вы поспать до утра? Я послежу за ним.

Цодер не ответил. Он нагнулся над Веглером, ощупывая его ладонь и разглядывая ногти. Шок безусловно прошел; не совсем понятно, почему этот человек все еще без сознания. Действие эфира, несомненно, уже кончилось.

— Так как же, доктор?

Не отвечая, Цодер ощупал голову Веглера мягкими пытливыми пальцами.

Повреждение черепа? — осведомилась сестра. Цодер пожал плечами.

— Не вижу признаков. Но мне не совсем понятно это затянувшееся бессознательное состояние. — Он вынул термометр. — Какая была температура после операции?

— Тридцать семь и пять, доктор.

— Теперь тридцать восемь. — Цодер задумчиво уставился на Веглера. — Температура, пульс, дыхание — все неплохо. Не понимаю, почему он не приходит в себя. Посмотрите, — лежит, как бревно. Даже не шевельнется.

— Вы пойдете спать, доктор? Вы мне так и не ответили.

— Вы должны наведываться к нему каждые четверть часа, сестра.

— Непременно. Даю слово.

— Вы разбудите меня сразу же, как только он придет в себя?

— Обязательно, доктор. Клянусь честью.

— Тогда я подожду с инъекцией.

— Но вы все-таки ляжете спать, доктор? По-настоящему?

— О женщина, женщина! — язвительно воскликнул он. — Мне как-никак пятьдесят лет. Может, вы разрешите мне самому решать, что делать. Право, у меня нет больше сил слушать, как вы мелете вздор.

— Простите, — прошептала сестра и неожиданно разразилась рыданиями. — Я стараюсь делать, что могу.

Плачущее лицо ее стало очень жалобным, но Цодер не испытывал к ней никакого сочувствия. Наоборот, его охватил внезапный прилив злобы. «Плачь, мерзавка! — думал он. — Во всей Германии не хватит слез, чтобы смыть кровь с несчастного мира. Плачь, пока не ослепнешь, плачь кровью, пока не иссохнут твои проклятые внутренности. Такие, как ты, всю землю заставили обливаться слезами!»

Он отвернулся и поглядел на лежащего человека. «А ты! — думал он. — Все для меня было ясно, пока не появился ты. А теперь я растерялся, как малый ребенок. И все, что я в состоянии придумать, — это подождать до утра, когда я могу увидеться с пастором. Будь проклят и ты!»

— Не ревите! — прикрикнул он на сестру Вольвебер. — Глупая старая коза! — Доктор сердито вышел из комнаты.

Сестра Вольвебер, всхлипывая, утирала слезы. Она смертельно обижалась, когда доктор грубо кричал на нее, что случалось нередко. В ее возрасте она вовсе не обязана трудиться, как рабыня, в больнице. Презрение Цодера—вот и вся награда за ее патриотизм — да! — и за ее постоянное самопожертвование, ее преданность. Просто стыд!

Чем больше она жалела себя, тем больше злилась на Веглера. Это он, Веглер, не дает им обоим спать всю ночь, это он, Веглер, был причиной их ссоры. А они еще хлопочут над ним, словно он порядочный человек, а не мерзкий негодяй, хотевший погубить их всех.

С нарастающей злостью она сверлила взглядом человека на койке. Пухлое, хмурое лицо ее пылало от возмущения. Мало казнить такого мерзавца, негодовала она про себя. Его надо разорвать на куски, пусть бы помучилось это чудовище!

— Ах ты! — воскликнула она, не в силах сдержать гнева. — Скотина! Как ты мог сделать такое!

Она подошла к койке и, что-то бормоча, яростно глядела на Веглера. Его лицо было неподвижно и бесстрастно. Сестру Вольвебер крайне беспокоило, что у этого человека такие черты лица. Если бы она не видела его своими собственными глазами, если бы ей просто рассказали о совершенном им предательстве, она вообразила бы себе существо с отвратительной рожей в бородавках, свирепого большевика, или елейного крючконосого еврея, или сумасшедшего с зверским лицом. Кто же еще может изменить своей родине, пойти на преступление, которое, как с детства известно каждому немцу, гораздо хуже, чем измена семье или любимому человеку? Однако преступление совершил не кто иной, как этот белокурый, тевтонского типа, красивый — да, в самом деле, красивый — человек! Такой позор, что слов нет! Либо он действительно сумасшедший (но даже это его не оправдывает!), либо в крови его есть неарийская примесь.

— Ах ты, мерзавец! — опять воскликнула она, не в силах скрыть возмущение. — Что же ты за дьявол такой, а? Ну подожди, ты еще получишь свое! — И не успев даже сообразить, что делает, сестра Вольвебер плюнула ему в лицо.

На секунду она притихла, тяжело дыша и что-то чуть слышно бормоча себе под нос. И вдруг ей страстно захотелось, чтобы поскорее окончилась война, чтобы ее сыновья вернулись домой живыми и невредимыми, чтобы жизнь снова стала мирной и веселой.

Шумно вздохнув, она вышла из палаты, думая о том, что бедная сестра Шейтауэр еще не поправилась и завтра ей опять предстоит долгий рабочий день.

Зная, что все ушли, Веглер, прежде чем вытереть лицо, все же чуть-чуть приоткрыл глаза и обвел взглядом палату. Он даже не мог сердиться на сестру — слишком отрешен он был сейчас от подобных чувств. В сущности, то, что она сделала, было для него полезным предупреждением. Что бы ни случилось, он едва ли может рассчитывать на женскую жалость с ее стороны и ждать чего-нибудь, кроме предательства, от доктора.

Он понял также, что это посещение дало ему очень ценные сведения. В таких случаях, как у него, возможны повреждения черепа. Надо только «лежать, как бревно», по выражению Цодера, и стараться не застонать от боли. И тогда встречу с Баумером, которую Цодер назначил на восемь часов, будут все время откладывать. Одним словом, благодаря доктору он сделал крупный рывок вперед в состязании — теперь к нему не станут приставать до утра. И если ему хоть немного повезет, он сможет задержать их до ночи.

Он лежал, не шевелясь. В течение тех десяти минут, что Цодер и сестра пробыли в палате, он не ощущал пульсирующей боли в животе. Сейчас боль возобновилась с удвоенной силой. Веглер стиснул зубы и судорожно проглотил слюну. Он будет трудным, этот день последнего испытания — тут уж сомнений быть не может…

Что ж, решил Веглер, тогда попробую чем-нибудь занять мысли. Ему есть о чем подумать. Да, разумеется. Можно также про себя напевать всякие песни — из тех, что он, бывало, наигрывал на аккордеоне. Да, это будет совсем не плохо. Конечно, он найдет, чем заполнить всего лишь двадцать часов.

И вдруг бодрое настроение сразу покинуло Веглера. «Сегодня ночью я умру», — подумал он, и его охватила грусть, саднящее ощущение бесцельности и никчемности прожитой жизни. Он думал о Берте Линг, которая должна была стать его женой. Как грустно — грустно и обидно, что она предала его. Если бы не она, стрела из сена беспрепятственно допылала бы до конца.

И все-таки даже сейчас Веглер не чувствовал ненависти к Берте за этот поступок. Даже в своем горячечном исступлении он заметил, что с ней истерика от страха. Быть может, если бы он ей больше доверял или постарался бы получше объяснить, что у него на сердце, она не предала бы его, а, наоборот, помогла бы. Но он сам находился в таком смятении, так истерзаны были его душа и рассудок, что он не мог быть осторожнее и мало думал о ней. И в этом смысле он виноват больше, чем она. Берта — хорошая женщина, и она любила его. А он испортил жизнь и ей и себе.

Страшно было думать, какое будущее ждет Берту. Тридцать шесть лет, незамужняя, носит ребенка от него — ребенка, которого объявят отродьем изменника. Что будет с нею — с ласковой, пугливой Бертой, которой хотелось только немножко счастья?

Веглер вздохнул. Ему стало нестерпимо жаль Берту. Конец всем их мечтам. Было время, когда так славно мечталось о ферме, о подруге — доброй женщине с теплым телом, о подрастающем ребенке — доказательстве того, что они оба по-настоящему обрели вторую жизнь. Он верил в эту мечту — как будто они жили не на фашистской земле!

Ах, господи, что же он за человек! Почему прежде он жил, ни о чем не задумываясь, а теперь вот сделал это?

Почему какая-нибудь идея неожиданно завладевает человеком, цепко держит его и заставляет делать то, что сделал он? Ему сорок два года, но он, в сущности, ничего о себе не знает. И осталось ему всего двадцать часов, за которые нужно выяснить, почему он выбрал такую смерть — смерть изменника, отверженного человека, которому окружающие плюют в глаза.

Режущая боль снова опоясала его. Он скрипнул зубами и впервые за многие годы стал молиться.

— Господи, — шептал он, — сделай так, чтобы английские самолеты все-таки прилетели. Прошу тебя! И помоги мне думать о чем-нибудь. Я должен не поддаваться боли.

Годы прошлой жизни были словно перепутанные мотки пряжи, откуда тоскующий, чего-то ищущий разум Веглера вытягивал одну ниточку за другой. Вдруг вспомнились слова: «Вилли-Свистун». Так всегда звал Веглера его друг Карл, вкладывая в это прозвище оттенок ласкового пренебрежения. И впервые в жизни Веглер сейчас спросил себя с беспощадной прямотой: «Быть может, Карл был прав? Он называл меня большим бессловесным буйволом. Но как узнать человеку, правильно или неправильно он распорядился своей жизнью?»

Впервые Карл наградил этим прозвищем Веглера в окопах в 1918 году.

— Да что ты вечно свистишь! — с досадой воскликнул он однажды. — Ей-богу, когда же ты научишься относиться к жизни серьезно?

— Серьезно? — ухмыльнулся Веглер. — А я и так до того серьезен, что больше некуда. Иначе я не стал бы свистеть. Просто ты считаешь серьезным одно, а я совсем другое, вот и все.

Это было справедливо лишь отчасти: в ту минуту Вилли, посвистывая, и вправду только бравировал своей храбростью— рота готовилась к атаке; но и вообще, он научился относиться к жизни легкомысленно. Карл был настроен более мрачно и твердил одно:

— Это паршивая война. Она нужна только фабрикантам оружия, которые на ней наживаются, и больше никому.

На это следовал неизменный ответ Вилли:

— Конечно, война паршивая, но мой отец всегда говорил: «Умный человек во всем отыщет хорошую сторону». На, ворчун, выпей глоток шнапса и закрой свою пасть. Мы пока еще живы, правда? Я знаю одно: дома у меня есть моя голубоглазая Кетэ, и скоро у нас будет маленький. Вот к чему я вернусь домой, если смогу. Хочется еще пожить в свое удовольствие.

— Умный человек во всем отыщет хорошую сторону, — повторял Вилли и, просвистав несколько тактов песни, подбрасывал носком сапога ком земли. — Знаешь, что говорил мой отец? — обратился он однажды к Карлу. — «Жизнь похожа на пчелиные соты (так он говорил). Надо знать, куда прикладываться ртом, где сосать, что глотать и что выплевывать». Ну что, скажешь, неправильно, Карл? Это говорил человек, который знал, что к чему. Черт побери — если видеть только темные стороны жизни, тогда, конечно, дело твое дрянь. Ты думаешь, у моего старика была легкая жизнь? Как бы не так! Он работал как вол, потом получил отравление свинцом и десять лет мучился, покуда бог не взял его душу. Но во всем он старался найти светлую сторону и всегда чуть-чуть улыбался. Теперь возьми меня: чтобы прокормить мать, я работал с пятнадцати лет. А через неделю после того, как меня призвали, она умерла от воспаления легких. Вот какая чертовщина! Я так понимаю: жизнь нельзя поворачивать по-своему туда или сюда, нельзя даже загадывать вперед. Старайся найти во всем хорошее — вот моя философия. Живи в свое удовольствие, ничего не принимай слишком близко к сердцу, бери жизнь такой, как она есть.

— Иди ты со своей философией знаешь куда, — добродушно огрызнулся Карл. — Что глотать и что выплевывать! Значит, если пуля угодит в твою дурацкую рожу, ты ее выплюнешь, да?

— Это другое дело.

— Черта с два! Мир или война, но если ты рабочий, ты все равно получаешь пули.

На подобные возражения Вилли неизменно отвечал незлобивой насмешкой.

— Да здравствует Карл Маркс! — говорил он, потому что его приятель был сыном пламенного социалиста; его даже назвали Карлом в честь Маркса. — Возвращайся домой и начинай делать революцию. Ничего не имею против.

— А ты где будешь, когда я начну делать революцию?

— Кто его знает! — отвечал Вилли и принимался насвистывать. Он и ежедневные письма домой писал, насвистывая. Он был женат на дочери соседа; ей только недавно исполнилось семнадцать лет. Сколько Вилли себя помнил, он был глубоко равнодушен к соседской девчонке, а она — к нему, но когда он после военных учений приехал на десять дней домой, они неожиданно и страстно влюбились друг в друга. Как ни противились ее родители, убежденные, что дочь останется у них на руках солдатской вдовой, но прежде чем истек его отпуск, они обвенчались. Кетэ даже ушла из дому, не желая слышать от своей неумолимой обозленной мамаши колкостей по адресу Вилли. Она теперь жила отдельно и с трудом перебивалась на скудное пособие, которое правительство выплачивало солдатским женам. Вилли знал, что Кетэ живет одна, по не получал от нее ни слова жалобы на страшное одиночество. Позже они признались друг другу, что их письма были воздушными пирожными, начиненными любовью и обманом.

«Милая Кетэ, — писал Вилли, — я живу отлично и люблю тебя еще больше, чем прежде. Тут, где я сейчас нахожусь, тихо и спокойно, вокруг поют птицы. Даже не верится, что идет война. — (Эту ложь он повторял постоянно.) — Генеральный штаб постановил, что Вилли Веглер любой ценой должен вернуться к жене живым и невредимым. Карточка, что ты прислала, для меня дороже, чем десять тысяч марок. Подумай, каково мужу без карточки жены! Ты немножко похудела, дорогая моя Кетэ, но это не беда. После войны я тебя быстро откормлю. Писал ли я тебе, что научился играть на аккордеоне? Я лежал в госпитале с инфлюэнцей, — (еще одна ложь!) — там и выучился. Занятно. Вернусь домой и буду играть тебе каждый вечер — в перерывах между поцелуями…»

Вилли-Свистун… Он свистел и смеялся, но когда Карла ранило во время последнего отступления, Вилли тащил его на себе шесть километров.

— Не воображай, что я это сделал из любви к тебе, — сказал он Карлу, когда они очутились в безопасности. — Я вытащил тебя только потому, что мой отец состоял в профсоюзе строителей (черт его знает, как он там назывался!), а твой состоит в профсоюзе хлебопеков, а сыновья членов профсоюза должны помогать друг другу. Кажется, это называется классовой солидарностью, да?

И Карл, несмотря на боль в простреленной ноге, расхохотался.

Вилли посвистывал, но когда солдаты в его роте подняли мятеж и отказались идти на фронт, он присоединился к ним, хотя не совсем понимал смысл происходящего. Он тоже устал от войны, но Карлу не удалось убедить его, что мятеж — это путь к свободе и что застрелить офицеров — не такое уж преступление. И когда мятежников окружила верноподданническая дивизия, когда у них отняли оружие и каждого десятого потащили на расстрел, Вилли во время отсчета стоял в строю вместе с другими, ни от чего не отрекался, но думал про себя: «Почему я сюда попал? Я не хотел бунтовать. Я хочу только одного: остаться в живых и вернуться к Кетэ».

Но вот кончился военный кошмар. Наступило перемирие, и Вилли, белокурый девятнадцатилетний гигант с квадратным подбородком, вернулся домой. Вбежав по четырем пролетам лестницы в холодную, голую каморку, где сидела его Кетэ, осунувшаяся, с большим животом и усталыми глазами, Вилли крепко прижал ее к себе. Все еще ощущая в ноздрях зловещий запах смерти, он тихо произнес: «Милая моя!..» и понял — нужно сейчас же что-то сделать, чтобы не расплакаться… И он вдруг засвистел изо всех своих сил…

Но сейчас его Кетэ уже нет в живых, и Карла тоже, а он, Вилли, лежит на больничной койке, и ему гораздо хуже, чем им. Не смерть его пугала, а странная путаница. Где-то, когда-то беспечное посвистыванье увело его в сторону от главного. Сейчас он понял это. Но когда и как?

Мысли его снова вернулись к Карлу, к молодому коренастому крепышу, которого он так крепко полюбил за время тревожного окопного товарищества, а потом к тому человеку, которым впоследствии стал Карл…

Вилли и Карл жили в разных городах и после войны не виделись несколько лет. Они пытались переписываться, но для Вилли писание писем было делом нелегким, так что в конце концов они почти потеряли связь друг с другом. Но в 1928 году Карл с женой переехали в Кельн. Вилли бурно обрадовался встрече и довольно безразлично отнесся к тому, что Карл теперь занимал небольшую должность в коммунистической организации и все свои силы отдавал партийной работе. Вилли надеялся, что их крепкая дружба останется неизменной.

И действительно, сначала их отношения были более чем дружескими. У Карла и его жены не было детей, и они, по-видимому, наслаждались семейным уютом Веглеров. Угрюмая меблированная комната, тусклые коричневые обои, тараканы, затхлые запахи — все это так невыгодно отличалось от светлой двухкомнатной квартирки Веглеров с веселенькими занавесками, сшитыми Кетэ, с добротной мебелью, красиво выкрашенной руками Вилли, и с десятилетним мальчуганом, который своим щебетаньем придавал такую прелесть семейному обеду. Карлу и его жене никогда еще не случалось играть в «вопросы»: «Я вижу в комнате что-то голубое — ну-ка, быстро, что это такое?», или: «В зоопарке есть зверь, полосатый, большой, не пушистый и не кровожадный — кто такой?», или в другие игры, помогающие взрослым находить общий язык с детьми. Карлу даже взгрустнулось — Вилли видел это по его лицу, — что у него нет такого маленького сокровища. Про себя Вилли решил, что, когда он найдет постоянную работу, Карл с женой будут ужинать у них каждую неделю.

В первую же их встречу, когда Рихарда уложили в постель (он спал на кухне), а взрослые перешли в спальню, Карл перевел разговор на политику. И тут атмосфера сердечности начала омрачаться.

— Вилли, — начал Карл, — куда же ты себя теперь определил?

— Как, куда определил? Что ты хочешь сказать? Я работаю. У меня семья. Для такого замухрышки, как я, дела больше чем достаточно.

— Профсоюзную работу не ведешь?

— Да как сказать. Я состою в нашем профсоюзном спортивном клубе. По воскресным вечерам мы занимаемся гимнастикой. — Вилли засмеялся. — Ты же меня знаешь: я в пирамиде держу на себе четыре человека, глыба бетона, да и только. Впрочем, наши дела не так уж плохи. В прошлом году мы победили в профсоюзном соревновании.

— Отлично, — сказал Карл, чуть нахмурясь. — Но гимнастика… В конце концов, гимнастика не провалит фашистов на следующих выборах… и не даст работу безработным.

— Знаешь, Карл, — сказал Вилли, — должно быть, ты прав. Но я тебе скажу вот что: я хочу жить спокойно. Есть такие люди, что по воскресеньям с утра до ночи дуются в карты в садике у пивной — понимаешь? А другие до того помешались на политике, что по вечерам никогда не бывают дома. То они на партийных собраниях, то еще где-то. А у меня, видно, такой уж характер, — я люблю семейную жизнь. Приходит воскресенье, мы с Кетэ и малышом едем на трамвае через мост, за город. Иногда запускаем с сынишкой змея, потом завтракаем на свежем воздухе. Вот такую жизнь я люблю, понятно тебе, Карл? И ни пива, ни политики мне не надо.

Карл усмехнулся.

— А ты все такой же, Вилли. По-прежнему свистишь, а?

Вилли захохотал и просвистел несколько тактов какой-то песенки.

— И ты все такой же, а, Карл? Все хочешь переделать мир. — И добавил, обращаясь к Ирме, жене Карла: — Он и с вами тоже все время спорит? В окопах, бывало, как начнет на меня орать, так не слышно даже, как снаряды рвутся.

— Что ты врешь! — добродушно сказал Карл. Миниатюрная Ирма улыбнулась обоим и повернулась к Кетэ.

— А вы ведете какую-нибудь политическую работу?

Кетэ, занимавшаяся штопкой, даже вздрогнула от неожиданности. Подняв удивленный взгляд, она недоуменно покачала головой.

— Нет, что вы. Разве такие женщины, как я, занимаются политикой?

— Но все же Кетэ голосует, — вмешался Вилли. — Когда бывают выборы, она голосует.

— А за кого вы голосуете? — не отставала Ирма.

— Да за кого Вилли, за того и я, — простодушно ответила Кетэ.

Даже Вилли засмеялся над ее тоном.

— Вы знаете, кто такой Ленин? — спросила Ирма.

Кетэ неуверенно кивнула.

— Ленин говорил, что каждая кухарка должна уметь управлять государством. Как вам это нравится, Кетэ?

Кетэ пожала плечами, потом тихонько рассмеялась.

— А Ленин, наверное, не умел стряпать.

Карл громко расхохотался.

— Ну-ка, попробуй на это ответить! — обратился он к жене.

— И отвечу, — серьезно возразила она. — Но чего тебя так разбирает?

— Да просто смешно она сказала, вот и все.

— Видите ли, — продолжала Ирма, повернувшись к Кетэ. — Ленин хотел сказать, что в хорошо организованном обществе каждый человек должен участвовать в решении политических вопросов. Для вас не менее, чем для любого банкира, важно, какое у нас правительство и какие законы.

Кетэ кивнула и снова принялась штопать носки мужа.

— Следующий раз, когда мы увидимся, я дам вам статью Ленина о женском вопросе. Если, конечно, вы хотите.

Кетэ вежливо кивнула.

— Спасибо, Ирма, буду очень рада.

Вилли улыбнулся и на цыпочках пошел в кухню за своим аккордеоном. Голос жены Карла действовал на него завораживающе— независимо от того, что она говорила. Ирма была крошечная и тоненькая, с изящным худощавым личиком и большими живыми черными глазами. Ей было лет тридцать, но выглядела она шестнадцатилетней, и Вилли слушал, как околдованный, когда эта девочка начинала говорить взрослым женским голосом и со взрослой уверенностью.

Он вернулся в спальню и сел, держа аккордеон на коленях.

— Ну-ка, затянем старую солдатскую, — сказал он Карлу.

— Давай! Но сначала я хочу задать тебе один серьезный вопрос, Вилли.

Вилли хмыкнул, глаза его уже заранее улыбались.

— Твои политические интересы, — продолжал Карл, — по-видимому, сводятся к голосованию… Но за кого ты голосуешь? За какую партию?

— Партию? А мне в общем все равно. Один раз так, другой иначе. Впрочем, обычно за социал-демократов.

Впервые за весь вечер с Карла слетело его обычное добродушие.

— Ну, знаешь, Вилли! — воскликнул он. — Пора тебе наконец взяться за ум!

Вилли, как и всякий немецкий рабочий, даже далекий от политики, знал о глубоком расколе между социал-демократами и коммунистами.

— Почему? — засмеялся он. — А ты кем был, когда мы с тобой расстались? Где уж мне, простаку, уследить за твоими прыжками!

— Послушай, — сказал Карл, хорошо знавший своего друга и понимавший, что тот его дразнит, — ты это брось. Я был социал-демократом, пока Носке не объединился с этой сволочью юнкерами. Не прикидывайся наивным, старая лисица. Ты не хуже меня знаешь или должен бы знать, какую роль сыграли социал-демократы.

— Может, и знаю, — ответил Вилли, — а может, и нет. Дело в том, Карл, что, как я слышал, социал-демократы поносят вас, коммунистов, и, насколько я могу судить, не зря. Ну ладно, давай-ка лучше споем.

— Поскреби социал-демократа и обнаружишь социал-фашиста, — зло сказала Ирма. — Поживете — увидите, Вилли. Они предали немецких рабочих в девятьсот восемнадцатом; они предадут их опять. Они такие же шовинисты, как генералы старого времени, вроде Гинденбурга.

Вилли засмеялся и пожал плечами, как бы желая сказать, что совсем запутался в этих доводах и возражениях.

— Черт возьми, Вилли, — сказал Карл, — ты обязан решить для себя, кто прав и кто неправ. Правда остается правдой, Вилли. Факты есть факты. Как рабочий, ты должен разобраться.

— Знаешь, Карл, — ласково возразил Вилли, — если б у меня были две жизни, вторую я бы посвятил копанию в политических вопросах. Но жизнь у меня одна. Теперь посуди сам: я работаю или, если работы больше нет, ищу другую. На это уходят дни. Вечерами и в праздники я тоже занят. Семья требует времени, понимаешь? Я столярничаю, например. Вот тот шкаф… я сделал чертеж, потом смастерил по нему шкаф и сам покрасил. Сэкономил на этом немножко денег, понятно? И люблю это дело. А собрания да политика — это тоже требует времени, да и денег. Если удастся поднакопить деньжонок, так я лучше куплю себе когда-нибудь ферму, чем платить партийные взносы. Меня всегда тянуло пожить в деревне.

— Да, — сказал Карл, — я помню. Но слушай, друг, во всей Германии крестьян выживают с земли. Разве тебе это не известно?

— Ну, тогда мы, может, и не станем заводить ферму, — чуть смутившись, ответил Вилли: в душе он давно уже отказался от надежды приобрести клочок земли. — Но человек должен жить так, как ему нравится.

— Слушайте, Вилли, — спокойно сказала Ирма, — меня всегда удивляют люди, вроде вас. И знаете почему?

— А почему?

— Вы любите свою семью, но нисколько не заботитесь о том, чтобы обеспечить ее будущее.

Вилли усмехнулся.

— Понятно. Сейчас вы спросите, почему я не борюсь за то, чтобы сделать Германию лучше, и не вступаю в вашу партию, да?

— Но разве это не правда? — со страстной серьезностью спросила Ирма. — Банкирам совершенно наплевать, что будет с такими людьми, как веглеры. Вы видели безработных, ютящихся в лачугах на окраине города. Каждый день туда прибывает все больше народу, и живут они не лучше бездомных собак. Что будет с вами, если вы потеряете работу? То же самое, не правда ли?

— До сих пор, если я терял работу, то находил новую, — засмеялся Вилли. — И живем себе, славу богу, ничего.

Ирме не хотелось быть резкой, но она не сдержалась и со смешанным чувством досады и удивления колко сказала:

— Значит, пока вы живете «ничего», вам наплевать, как живут другие? Не понимаю, как можно быть таким эгоистом!

Вилли просто пожал бы плечами и не стал бы спорить, но за него неожиданно вступилась Кетэ, обиженная нападками на своего милого Вилли.

— Вы не смеете так говорить! — горячо воскликнула она. — Что вы знаете о Вилли? В прошлом месяце тут внизу выселяли фрау Баумейстер. Она вдова солдата, у нее больной ребенок. А Вилли — знаете, что он сделал? Как вернулся с работы, сразу же перенес все ее вещи и мебель обратно. А когда явилась полиция, он стал перед ее дверью. «Там больной ребенок, — говорит. — Я набью морду первому, кто попробует выбросить ее на улицу». Ох, я до смерти испугалась, что его арестуют. А когда в прошлом году профсоюз объявил забастовку, вы думаете, Вилли был штрейкбрехером? Он два месяца бастовал и сидел дома без работы. Но вам, видно, этого мало? Ну так имейте в виду, мы люди порядочные. Мы не считаем, что нужно непременно учинять беспорядки. Может, по вашему, приличные люди — одни только революционеры, но мы с вами не согласны.

— Ну, ну, не будем волноваться, — сказал Карл, сам взволнованный этой вспышкой. — Ирма, ты совершенно не права. Я знаю Вилли — лучше его на свете нет. Но видишь ли, Вилли, именно поэтому…

Вилли прервал его, порывисто растянув меха аккордеона.

— Музыкальный час, Карл. Скоро десять, пора и спать.

— Верно, — дружелюбно ответил Карл, сдаваясь. — Играй, а я буду свистеть. Как это?..

— Погоди минутку, — весело сказал Вилли. — Вот вы говорите о будущем… Вы оба из того сорта людей, которые хотят устроить на земле лучшую жизнь. Прекрасно! Возможно, упорным трудом вы этого и добьетесь. Поверьте, если вы сделаете революцию, я не буду стоять у вас на пути. Но мы просто разные люди. Я не могу лезть из кожи, работая ради новой жизни, которой никогда не увижу. Раньше у нас был кайзер, теперь — республика. Не вижу, чем одно другого лучше. Нет, Карл, я мелкая пташка и хочу жить в своем маленьком гнездышке и на свой немудреный лад. Так что ты, старина, приходи к нам, и мы будем вспоминать прежние времена, петь песни, но не трать на нас слов. Пусть политикой занимаются политики.

На том и кончилось, но с тех пор Карл навещал Веглеров не чаще одного раза в полгода. В тот вечер, ложась спать, Вилли поделился с Кетэ мыслью, которая заставляла его тихонько посмеиваться про себя во время спора.

— Знаешь, что я тебе скажу, Кетэ, — начал он. — Ручаюсь, это все не так просто. — Сидя на краю супружеской кровати, он схватил Кетэ за руки и, притянув поближе, поставил перед собой. — Ты присмотрись к Ирме. Наверное, она умна, как бес. Но понимаешь, — засмеялся он рокочущим смешком, — у нее нет таких волос, как у тебя. — Он с любовью провел рукой по мягким цвета пшеницы волосам Кетэ. — И мордочка у Ирмы какая-то остренькая. У нее нет такого ротика, как у тебя, самого хорошенького ротика на свете. Ты знаешь, какой у тебя красивый рот, Кетэ? Пожалуй, рот у тебя еще красивее, чем все остальное.

— Разве? — Кетэ покраснела от удовольствия.

— Неужели я тебе никогда этого не говорил? Значит, я никудышный муж!

— Ты мне говорил. Только я не верила. Я рада, что кажусь тебе хорошенькой. Один только ты так и думаешь, я уверена. Смотри, как я растолстела.

Вилли, смеясь, притянул к себе ее голову и поцеловал в губы крепким долгим поцелуем.

— Да неужели? Никто, кроме меня, не считает тебя красивой? Так, так. Может, оно и лучше. — Он шлепнул ее по пухлому заду. — Знаешь, — продолжал он, — у Ирмы фигура, как у девчонки-подростка. Плоская и гладкая, как доска. Бедняжка, уж ее-то красоту вот такое чудо не испортит… — Вилли взял в свои широкие ладони вызывающе торчащие груди Кетэ и, нагнувшись, поцеловал сквозь ночную рубашку. — А посмотреть на Ирму сзади — бр-р! Наверное, гладить ее — все равно, что наждачную бумагу. — Руки его скользнули под ночную рубашку и крепко сжали мягкое тело жены. — Вот я и думаю, — захохотал он, — что мой бедный приятель Карл тратит столько времени на политику потому, что дома у него нет занятия получше! — Приподняв Кетэ, он бросился на постель и притянул жену к себе. — А ты как думаешь? — спросил он, обнимая ее все крепче.

— Я думаю, что ты слепой, — сказала Кетэ. — По-моему, Ирма красивая, как картинка. Я бы хотела иметь такую талию, как у нее. И такие глаза.

— Красивая? Мне бы казалось, будто я совращаю малолетнюю. Она вся — как двенадцатилетняя девочка.

— Не всем же нравятся толстухи!

— Почему толстухи? Ты вовсе не толстуха. Слава богу, у тебя есть что взять в руки.

— Но Карл, должно быть, ее любит, иначе он не женился бы. Он, по-моему, вовсе не бесчувственный.

— Ты сошла с ума. Карл женился на ней потому, что он слишком занят политикой, у него нет времени на женщин. Как по-твоему, если б он сегодня лег в постель с тобой, неужели он помышлял бы о политике?

— А почему нет?

— Ты так думаешь?

— Почему же нет?

— Ты так думаешь, а?

— Вилли, не жми так крепко, — хихикнула Кетэ. — Нет, не думаю…

Острая боль снова пронзила живот. Вилли закусил губу. «Вилли-Свистун, — подумал он. — Да, теперь-то просто вспоминать и думать: „Возможно, Карл был прав… возможно, я жил слишком легкомысленно“. Но, честно говоря, я и сейчас не знаю, прав ли был Карл. Господи Иисусе, теперь-то мне незачем лгать перед самим собой. Человек таков, каков он есть. Своей природы не переделаешь. У меня никогда не было интереса к политике. И нет никаких оснований думать, что, если б я смог прожить жизнь сначала, я жил бы по-другому. Только… только, может, я бы поменьше свистел. Свист мой, как видно, ничего не стоил. Он и кончился… ничем».

Вилли провел языком по сухим губам и вдруг засмеялся беззвучно и горько. «Боже, — подумал он, — как все страшно запутано! Кто может знать, что верно и что неверно? Бредешь в темноте, сбиваешься с дороги и даже не знаешь об этом до самого конца… пока не упадешь в яму, как пьяный болван. Но и тут, разве ты можешь оглянуться назад и сказать: „Надо было идти вон тем путем или вот этим?“ Ты знаешь одно: твоя дорога привела тебя к плохому концу… Но, боже мой, я ведь этого не хотел! Нет же, нет!»

Крепко стиснув губы, Вилли беззвучно заплакал. Он думал о Кетэ, об их милой, простой жизни, об их мальчике, и соленые слезы жгли ему глаза. И снова он прошептал: «Господи, сделай так, чтобы прилетели английские самолеты. Молю тебя…»

Глава шестая

1

4 часа утра.

Устный доклад эсэсовца Блюмеля комиссару гестапо Керу содержал следующие сведения.

Относительно военнопленного, которого Берта Линг недавно купила на рынке за семнадцать марок, Блюмель установил, что до и после того, как Веглер поджег сено, поляк был надежно заперт в сарае. Единственный ключ от висячего замка хранится у Берты Линг, которая клянется, что всегда носит его на себе или при себе… Кроме того, с нескрываемой гордостью сообщил Блюмель комиссару Керу, он тщательно осмотрел стены сарая, окна и землю вокруг, с целью убедиться, что поляк не мог пользоваться каким-нибудь тайным выходом. Учитывая эти обстоятельства, Кер заключил, что пленного можно считать вне подозрений. Тем не менее, чтобы доказать свою дотошность начальству, которое скоро будет читать протоколы следствия, Кер приказал привести поляка.

И вот тут-то Кер допустил единственную оплошность в следствии по делу Веглера. Оплошность эта была неизбежна. Кер, как и большинство немцев, еще в детстве твердо усвоил, что поляки по воле создавшего их господа — существа, безусловно, низшие. Впоследствии воля господня была одобрена, развита и возведена в степень государственной политики неким Адольфом Гитлером. И в зрелые годы Кер продолжал верить в эту старую доктрину с той бездумной небрежностью, с какою большинство обитателей земли считает хоть одну какую-нибудь расу ниже своей собственной; больше того, он был глубоко убежден, что превосходство немцев над поляками — научно обоснованный факт. Так, в десять лет он узнал, а в пятьдесят искренне верил, что поляк несравненно грязнее немца по причине врожденной расовой лени и более обильных выделений сальных и потовых желез, что поляк — алчный и хищный скаред и обжулит немца в любой сделке, потому что у поляка нет совести, а у немца есть, И Кера, поскольку он никогда не задумывался над этим, ничуть не смущало, что он точно так же относился к евреям или что турки, по странному совпадению, говорят то же самое об армянах, англичане — об ирландцах, американцы — о неграх. Кер, подобно множеству других людей, просто был в плену издавна культивируемой теории, которая, словно легенда, передавалась предками из поколения в поколение; она была совершенно антинаучной и тем не менее казалась ему достоверной; она была нелепа и тем не менее крепко укоренилась в его проницательном уме; она была бесчеловечной, однако прочно засела в самых милосердных уголках его сердца. И поэтому он допустил промах в отношении единственного свидетеля, который мог бы дать ценные показания.

Одна из истин, в которых Керу и в голову не приходило сомневаться, заключалась в том, что все поляки по своей расовой природе — безнадежные лгуны. Поэтому, допрашивая военнопленного, он заранее был уверен, что поляк будет лгать или увертываться от ответов, которые могли бы навести Кера на след.

Он начал с обычного вопроса.

— Ваша фамилия Биронский?

Кер говорил по-немецки, так как Берта Линг сказала, что пленный знает их язык.

— Да, герр начальник. Стефан Биронский.

Эсэсовец Блюмель покраснел от злости и ядовито поджал губы. Блюмеля ничуть не тревожило, что пленный, очевидно, понял все оскорбительные слова, сказанные по его адресу в приемной, — но как он смел, этот выродок, слушать их разговоры, не доложив, что понимает по-немецки!

— Фармацевт, да? — спросил Кер, подняв глаза от досье поляка.

— Да, герр начальник.

— Что-то не верится, — заметил комиссар, не скрывая презрения, которое вызывала в нем внешность пленного. — Это точно?

— Да, герр начальник.

— Вы действительно кончили фармацевтический факультет в университете?

— Да, герр начальник.

— В каком университете?

— Кра… Краковском, герр начальник, — слегка запнувшись, ответил пленный.

— Ну что ж, пан Биронский, образованный поляк, хотели бы вы вернуться домой, в Польшу… в тот самый дом, где вы жили?

Пленный поднял голову, но Кер, вопреки ожиданию, не заметил на его лице никаких признаков волнения. Изможденное, грязное лицо было неподвижным; черные глаза глядели без всякого выражения.

— Вы хотели бы вернуться домой, а? Наверное, там у вас семья?

— Да, герр начальник. — (Его жена и двое детей на второй день войны были разорваны на куски шальным снарядом.)

— А если я скажу, что есть один верный способ устроить вам отправку домой, вы мне поверите?

— Да… да, герр начальник.

— Что ж, посмотрим… — Кер на секунду умолк: опять отрыжка! — Пан Биронский, не знаете ли, что случилось вчера вечером возле сарая, где вы ночевали? — продолжал он.

С той минуты, когда за ним пришел Блюмель, Биронский готовился к этому вопросу. И вряд ли когда-либо у кого-либо было больше оснований лгать, чем у него сейчас. Он не стал лгать, ибо для того, чтобы сказать неправду комиссару гестапо, требовалась воля и мужество. У Биронского уже не осталось ни того, ни другого. Когда-то и он был тем, что называется человеческим существом. Он мирно жил со своей женой и двумя девочками и усердно работал в аптеке. Но человек, что стоял перед комиссаром Кером, полгода пробыл в концлагере, а потом больше двух лет работал в штрафной рабочей команде на строительстве дорог. Медицинское освидетельствование установило бы, что он страдает болезнью почек и анемией и что еще четыре месяца такого существования — и где-нибудь в поле он упадет замертво на землю, как осенний лист с дерева. Священник или опытный психиатр, исследовав его душевное состояние, обнаружил бы и многое другое. Несомненно, прочие поляки — а также русские и французы, — выстрадавшие в плену не меньше его, в такие моменты проявили бы железную твердость духа; в их венах текла ярая ненависть и жажда отмщения, которую чувствовали и которой боялись захватчики. Однако не все люди закалялись в рабстве; некоторые превращались в жалкий студень — к их числу принадлежал Стефан Биронский. Тут хозяева Европы добились полного успеха. Он был делом их рук — безвольное тело, больная душа, — и таким он будет вплоть до того дня, когда упадет на землю замертво. Поэтому сейчас у него не было ни способности, ни цели, ни желания, ни сил утаивать правду о Веглере. Он рассказал комиссару все, что знал.

Ночью его разбудила сирена воздушной тревоги. От этого звука он всегда просыпался в холодном поту. Несмотря на страшное изнеможение, обычно проходило около часа, пока ему удавалось заснуть снова; поэтому он еще не спал, когда на поле за сараем началась какая-то суета. В стене над его соломенным тюфяком было маленькое вентиляционное окошко. Он вскарабкался на ящик и видел все, что произошло с той секунды, когда Берта Линг прибежала на поле и до того, как раздался выстрел и Веглер упал на землю. Его описание происшедшего точно совпадало с тем, что рассказывала Берта Линг.

— Скажите, пан Биронский, — спросил Кер, — вы что-нибудь знаете о причинах, толкнувших Веглера на преступление? Известны ли вам его сообщники? Не видели ли вы еще кого-нибудь с ним?.. Если вы сможете пролить свет на это дело, дорогой пан Биронский, я гарантирую вам возвращение к семье. — Он помедлил и добавил с отеческой строгостью: — Но помните, если вздумаете лгать, вам будет плохо.

— Да, герр начальник, — пробормотал пленный. — Лгать запрещено. Я знаю.

— Итак, вы что-то хотели сказать?

— Да… да, герр начальник.

Пленный, напряженно думая, наморщил лоб. То, о чем он собирался рассказать, произошло только вчера, но ему, когда-то знавшему латинские названия бесчисленного множества лекарств, стоило теперь огромного труда вспомнить, что было несколько часов назад. Однако случай был настолько удивительный, что еще не совсем вылетел у него из памяти.

— Этот немец… не помню его имени…

— Веглер?

— Да, герр начальник. Он подошел к сараю и заговорил со мной.

Кер порывисто выпрямился и широко открыл глаза.

— Он разговаривал с вами?. Когда? Перед тем, как он зажег сено, вчера вечером?

— Нет… еще до того.

— Точнее, когда?

— Это было… ночью, герр начальник… еще до того.

— Вы провели на ферме всего две ночи, — в какую же ночь это было?

— Только две ночи?.. Значит, в первую ночь.

— Вы уверены?

— Я… думаю, что так. Простите… мне… у меня плохая память. — Он неожиданно заплакал. — Я болен, герр начальник… я болен… мне нужно доктора…

— Прекратите сейчас же! — резко приказал Кер. — Стойте прямо!

— Да, герр начальник.

— Будем считать, что это была первая ночь… Ну и что же?

— Он уговаривал меня бежать, но я отказался.

— Лжете!

— Нет, герр начальник, клянусь вам.

— Не сочиняйте в надежде, что я вас отправлю домой. Я не так глуп.

— Да, герр начальник. Лгать запрещено. Я знаю, герр начальник.

— Так вы утверждаете, что он предлагал вам бежать?

— Перед богом клянусь. — Биронский дважды перекрестился. — Перед богом. Он подошел к сараю…

— Дальше!

— Я… ох… — Он запнулся и опять наморщил лоб, мучительно силясь припомнить. Внезапно морщины разгладились, он торжествующе улыбнулся. Улыбка на его заросшем землистом лице казалась жуткой, как если бы улыбнулся труп. — Вспомнил, герр начальник. Все вспомнил. Он разговаривал со мной через маленькое окошко. Сначала он дал мне сигарету. Но я… я сказал, что курить в сарае запрещено. — Возбужденно, с оттенком торжества в голосе, он добавил: — Я не стал курить, герр начальник; я никогда не нарушаю приказов.

— Дальше! — прикрикнул Кер. Глаза его сузились. К рассказу поляка он относился скептически.

— Потом он… он предложил написать за меня письмо домой… Но я сказал, что это запрещено.

— Расскажите, что он говорил насчет побега.

— Есть, герр начальник. Он… он сказал, что в любую ночь выломает для меня дверь сарая… Он сказал, что принесет одежду и… немножко денег… еды… и свое удостоверение личности, герр начальник.

Блюмель взглянул на Кера. Кер — на Блюмеля. Оба промолчали.

— И… вот и все.

— Почему же вы не бежали? Деньги, одежда, удостоверение… и вы говорите по-немецки. Что же вы не убежали?

— Бежать запрещено, герр начальник.

— Понятно, — иронически протянул Кер. — А он объяснил, почему он все это вам предлагает?

— Нет, герр начальник. Просто сказал, что хочет помочь мне.

— Вы с ним встречались раньше?

— Нет, герр начальник.

— Вы разговаривали с ним до той ночи?

— Нет, герр начальник.

— Почему же он вызвался вам помочь, — ради ваших прекрасных глаз, что ли?

— Не знаю, герр начальник. Я думал…

— Что?

— Я думал, он… хочет меня испытать или впутать в беду. Но я знаю, что побеги запрещены.

Керу, который вначале воспрянул духом, вся эта история уже казалась явной выдумкой. Ни в коем случае Веглер не мог предложить ему свое удостоверение личности. Даже если бы поляк дал ему целое состояние, он предложил бы ему любую помощь — но не это. Ведь куда бы ни бежал поляк, рано или поздно его схватили бы, и что было бы с Веглером, если бы у бежавшего пленного нашли его удостоверение? Нет, это вздор. По-видимому, поляк все врет.

— Герр комиссар, — зашептал Блюмель, наклоняясь к Керу, — если в этой чепухе есть хоть капля правды, я это выясню в две минуты. Разрешите мне…

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Кер. — Вы пустите в ход кулаки. И этот несчастный скажет все, что вы захотите. Нет уж, пожалуйста, я опытный следователь и в такой расправе не нуждаюсь.

Молодой Блюмель покраснел и отошел от стола. Он бросил яростный взгляд на поляка — из-за этой дряни ему делают выговор! — и промолчал.

Только одно соображение заставляло Кера колебаться. Конечно, поляк врет, как непременно врал бы на его месте любой другой из этой породы, однако эта нелепая история имеет некоторый смысл, если Веглер действительно сумасшедший. Немец, обратившийся с таким предложением к незнакомому поляку, не может не быть сумасшедшим — другого разумного объяснения нет. Но он, Кер, станет посмешищем всего главного управления, если в качестве доказательства своей версии о ненормальности Веглера представит показания пленного поляка. Наилучший тактический ход — сделать анализ общего положения и совсем умолчать о показаниях поляка. В конце концов, ведь сам он ему не верит, почему же должны верить другие?

— Отведите его на ферму, — отрывисто сказал он Блюмелю. — Мы зря теряем время.

— Герр… я… герр начальник, вы обещали… — умоляюще залепетал поляк.

Кер нетерпеливо мотнул головой. Блюмель пинком подтолкнул пленного к двери; тот опять заплакал. Они вышли.

Кер взял перо и записал, что допрос Стефана Биронского, бывшего фармацевта, не дал ничего нового.

2

А тем временем Якоб Фриш и молодой Пельц дожидались своей очереди в приемной. Товарищи по бараку после недолгих разговоров за закрытой дверью были отпущены домой. Ни один из них, выходя оттуда, не только не обмолвился хоть намеком, о чем идет следствие, но и вообще не раскрыл рта. Наконец, когда вызвали Блюмеля и поляка, Фриш решил заняться Пельцем, («Меня зовут Фриш, по профессии я хорек; интересно разнюхать, чем дышит этот юноша».) Они с Пельцем жили в одном бараке уже семь месяцев, но работали в разных сменах и мало знали друг друга.

Фриш применил свой обычный подход: стал расспрашивать Пельца о доме. Редкий рабочий, даже самый сдержанный на язык, не начинал изливать душу сочувствующему собеседнику, рассказывая об утраченной жизни в Эссене, Кельне или Дюссельдорфе («Я все думаю, уцелел ли мой дом?..»)… Пельц, остро тосковавший по своей деревне, мгновенно оживился и защебетал, как канарейка. Фриш слушал, порой о чем-нибудь спрашивая, улыбался и по мере возможности осторожно прощупывал его политические настроения. И вдруг юноша, почти испугав его, оборвал фразу на середине и молча, в упор посмотрел ему в глаза. Его худое, бледное лицо порозовело. Он жадно всматривался в Фриша, потом на секунду отвернулся и снова уставился на него. Наконец, запинаясь от неловкости, он пробормотал:

— Я… знаешь, Якоб… я давно уже хочу тебя спросить…

— О чем, Эрнст?

— Все называют тебя «пастором». Правда, что ты когда-то был настоящим пастором? Это не кличка?..

— Да, я был пастором, посвященным в сан, и имел приход.

— Понятно.

— Ты об этом и хотел спросить?

— Нет, я еще только собираюсь. Понимаешь, я всегда чувствовал, что ты — настоящий пастор.

— В самом деле? Почему же?

— Ну, как бы тебе сказать… Ты… Потому что я заметил: ты не обижаешь людей, — просто объяснил Пельц. Губы его искривила горькая усмешка. — Ты не станешь кричать человеку: «Эй, ты, однорукий!» Конечно, они это не со зла. Они понимают, что калекой я стал на войне. Просто они так говорят, и все. Должно быть, и я был таким, пока меня не покалечило. А вот ты никогда так не скажешь, Якоб. Я уж заметил.

Фриш задумчиво кивнул. Взгляд его сквозь толстые стекла очков был ясен и ласков, и Пельц, которому всегда нравился этот щуплый, невзрачный и такой серьезный человек, почувствовал облегчение. Он понял, что Фриш не обманет его доверия.

— Я знал, что только к тебе могу обратиться за советом, пастор.

— Постараюсь помочь чем смогу, Эрнст.

— А можно сначала спросить еще кой о чем?

Фриш опять кивнул, недоумевая, к чему все это приведет.

— Почему ты теперь не служишь в церкви?

— Не знаю, как тебе объяснить, Эрнст. Быть может, потому, что я счел необходимым спокойно разобраться в своей душе, прежде чем наставлять людей. После войны надеюсь опять стать пастором. — Такой формулой он пользовался со времени приезда на завод. Это была не полная правда, но в общем и не совсем ложь.

— Понимаю, — сказал Пельц. Казалось, он был удовлетворен ответом, несмотря на его неопределенность. — Пастор… дело вот в чем… Мне всего двадцать один год, через месяц исполнится двадцать два. Должно быть, мне теперь всю жизнь придется работать на заводе… наверно, единственное подходящее дело для такого калеки— подкладывать сырье в самую простую машину или копаться на складе, вот как я сейчас. Тут я хоть могу заработать себе на хлеб. Но… — в глазах его стояла нескрываемая боль, — жизнь это ведь не только работа…

Фриш ответил кивком.

— Я всегда мечтал: вот женюсь и буду работать на ферме. Теперь об этом и думать не приходится. Богатый фермер, если у него одна рука, наймет себе работников. А такой, как я, должен сам вместе с женой обрабатывать свои четыре гектара, иначе — беда. Понимаешь, пастор? Если б мне повезло, если бы у меня осталась хоть культяпка, мне бы приделали протез. Но видишь, руку отхватили до самого плеча, так что и приделать-то некуда.

— Да, Эрнст.

— Что ж… я притерпелся. Как-нибудь проживу. Хорошо, что не убили. И за это надо сказать спасибо.

— Ты можешь гордиться тем, что исполнил свой долг, — осторожно вставил Фриш. — Ты отдал руку за Германию, за фюрера. — Интересно, подхватит ли Пельц этот тон, или, что будет еще многозначительнее, пропустит его слова мимо ушей как напыщенный вздор.

— Да, конечно, — серьезно ответил Пельц. — Не думай, что я когда-нибудь забуду об этом, пастор. Бывает, что люди теряют ногу или руку от несчастного случая. Мне кажется, тут можно просто спятить, что тебе так не повезло. Им нечем даже утешаться, правда? А я не забываю, что помогал спасать Германию… и когда у меня бывает очень уж скверно на душе… иногда среди ночи… я думаю об этом. Ты даже не представляешь, как это для меня важно.

— Конечно, — подтвердил Фриш, подавляя вздох. «Мальчик, обращенный в сладостную для него веру, — с грустью подумал он, — и каких только глупостей он не воспримет! Паука, лангуста, волка нельзя ввергнуть в такие заблуждения, как человека. У них нет души, их нельзя ни возвысить, ни одурачить».

— И все же, Эрнст, — произнес он вслух, — жизнь нельзя строить только на том, что однажды ты выполнил свой долг, не правда ли?

— Именно, Якоб, к этому-то я и веду. — Пельц слегка покраснел. — Каждому… каждому человеку нужна своя женщина. Понимаешь, что я хочу сказать, пастор?

— Конечно.

— Раньше я нравился девушкам. — Это было сказано почти равнодушно, без всякого хвастовства.

— А теперь разве нет, Эрнст? Ты молодой и красивый. Этого война у тебя не отняла.

— Война отняла у меня больше, чем ты думаешь, — мрачно возразил Пельц. — Слушай, Якоб, вскоре после приезда сюда я познакомился с одной девушкой. Она живет на ферме, на другом конце деревни. Мы… ну, словом, я ей понравился, и она мне все позволяла. И мне тоже она очень нравилась. Я и подумал: «Чего ждать? Может, я и не найду такой, чтобы понравилась мне еще больше». Ну, я и сказал: давай, мол, поженимся.

— Ну?

— Она мне так и отрезала, пастор, — нет, и все. Ты, говорит, мне нравишься, но замуж я за тебя не пойду. — Пельц умолк и шумно вздохнул. — Одно дело, говорит, любиться в копнах клевера на лугу, а другое — выйти замуж. Пойдут дети, тут в шалаше не проживешь. Она мне все по-честному выложила: однорукий всегда будет на последнем месте, и работу ему будут давать самую паршивую, какую никто не возьмет. — Пельц судорожно глотнул. Затем, превозмогая душевную боль, упрямо продолжал — Понимаешь, она права; даже я согласен с этим.

— Не думаю, что она так уж права. Человек может многого добиться, если с ним рядом женщина, которая помогает жить и подбодрит, когда нужно.

Пельц промолчал.

— Пастор, — с досадой сказал он немного погодя. — Мне твоих проповедей не надо. Я знаю то, что знаю, — давай говорить прямо. Черт возьми, если вдуматься, как живет средний человек? Он должен работать как вол, чтобы свести концы с концами. А разве я какой-нибудь особенный? Я самый обыкновенный средний человек. А без руки я стал, пожалуй, и ниже среднего. Мне нужен твой совет, но я не желаю, чтоб меня похлопывали по плечу. Тут такой случай, когда надо крепко поразмыслить.

— Говори, — сказал Фриш. Он почувствовал угрызения совести: как стыдно, что он бормотал какие-то общие фразы!

— Три месяца назад я прочел в газете, что сам фюрер учредил специальное бюро, чтобы устраивать браки для бывших солдат-калек, понимаешь? Ну, я и… — Лицо его залилось краской. — Я написал в это бюро, просто из любопытства… — Помолчав, он со злостью поправился: — Нет, черт меня возьми, вовсе не из любопытства, а на что-то надеясь. Я понимал, что большинство девушек будут вроде той, что отказала мне… Ну, а вдруг какая-нибудь из тех, кто хочет найти мужа через бюро, отнесется к этому делу иначе, — ясно тебе?

— И что же?..

— Ну… началась переписка, заполнение разных анкет, фотографии, туда-сюда и прочее. Короче говоря, на будущей неделе назначена свадьба. Все сделалось по телефону, понимаешь, пастор?

— Кто же эта девушка?

— Ее зовут Эльза Зейферт. Она учительница, преподает природоведение в детском лагере, в Восточной Пруссии.

— Ты ее не знаешь, насколько я понимаю?

— Только по письмам и по карточке. — Пельц смущенно вытащил из кармана конверт и извлек оттуда любительскую фотографию. На ней была изображена девушка, окруженная детишками дошкольного возраста. Дети были голышом, девушка — в очень открытом купальном костюме.

— Да она просто красотка, Эрнст. — Девушка и в самом деле была хороша: лет восемнадцати, с энергичным красивым лицом и фигурой гимнастки. — По-моему, тебе здорово повезло, сынок.

— Не знаю, — мрачно ответил Пельц. — Слушай, пастор, в самом первом письме она писала, что влюбилась в меня сразу, что я ее идеал, и прочее.

— Ну и что?

— Это ерунда, вот что. Я увидел ее карточку и подумал: вот с этой я хотел бы спать. Может, и она думает то же самое, глядя на мою карточку, если у девушек бывают такие мысли — я не знаю. Но уверять, будто она в меня влюблена и прочее… это же сущая ерунда! Она влюблена в идею осчастливить героя войны, она хочет выполнить свой долг перед фюрером — вот и все.

Фриш молчал.

— И сейчас, когда надо решать «да» или «нет», меня берет страх. С одной стороны, мне, конечно, хочется жениться — попытать счастья. Как подумаю, что всю жизнь придется жить в одиночку, по-холостяцки и раз в неделю шляться к проституткам, так просто готов пустить себе пулю в лоб. Все время я себе говорю: разве мне когда-нибудь еще подвернется такой случай? Само собой, я бы женился на ней хоть сию минуту. — Он судорожно проглотил слюну. — Но, с другой стороны, я смотрю на это трезво. Чем она отличается от той девушки, что отказала мне? Та меня уже хорошо знала, позволяла все и даже не прочь была продолжать, потому что я…. гм… ну, словом, она считала меня подходящим для этого дела. Ясно, что Эльза не такая, пастор, — ей только восемнадцать, а той уже двадцать три. Фантазировать можно сколько угодно, но ведь в жизни-то все по-другому. Сейчас Эльза гордится, что она такая патриотка. Но когда кончится война, когда забудется, что газеты помещали ее фотографию потому, что она вышла за однорукого ветерана… когда ей будет двадцать пять, тридцать… что тогда? Слушай! — Голубые глаза Пельца затуманились. — Лучше мне жить одному, как последней собаке, чем через десять лет услышать от жены, что она загубила свою жизнь, выйдя за калеку. А я твердо знаю — придет день, когда ей станет невмоготу. Другие живут в достатке, а ее муж — нет, а может, ей и самой придется работать, потому что я ее не смогу обеспечить… Но, разрази меня бог — в тот день, когда она мне скажет, что жалеет, что вышла за меня, я ее убью! — Злобный огонь, вспыхнувший в его глазах, мгновенно потух, и лицо стало несчастным. — Но пусть даже я ее убью, все равно она будет права. Ни одна девушка не должна выходить за меня замуж. — Он криво усмехнулся. — Разве только какая-нибудь тридцатипятилетняя старая дева, на которую никто уже не польстится. Посмотрел бы ты, какие я получаю фотографии. — Он сделал неопределенный жест. — Вот так-то, пастор. Даже не знаю, зачем я прошу у тебя совета. Разве тут что-нибудь посоветуешь? Наверно, мне просто нужно с кем-то поделиться. — Пельц опустил голову и закрыл лицо руками, прячась от глаз Фриша. — Но я тебе честно говорю: я страшно запутался.

— Женись на ней, — негромко произнес Фриш.

Юноша поднял голову.

— Ты это серьезно?

— Да.

— А как же?..

— Ты напрасно не доверяешь девушке, вот что я тебе скажу. Откуда ты знаешь, быть может, она тоже обо всем этом думала? Здешняя девушка не хочет брать тебя в мужья. А та — хочет. В этом разница между ними, а вовсе не в том, что одна практична, а другая — нет.

— Если б я был в этом уверен, — угрюмо пробормотал Пельц.

— Знаешь, парень, брак такое дело, что ничего нельзя знать наперед. У тебя нет руки, и это тебя до того угнетает, что ты не хочешь верить в хорошее. Ты заранее требуешь гарантий, которых никто не может тебе дать. А знаешь, если человек однажды в жизни преодолеет свой физический недостаток… вот как Геббельс, например… он может многого достичь, именно благодаря этому. Так и в семейной жизни.

— Да, понимаю, — согласился Пельц. — А, черт! — воскликнул он. — И почему надо было, чтобы это случилось со мной? Почему, пастор?

Фриш молчал.

— Пастор, ты человек ученый. Скажи, зачем мы есть?

— Не понимаю, друг.

— Я о людях. Зачем люди рождаются на свет? Зачем они живут? Почему человек, у которого только одна жизнь — только одно! — должен стать калекой, как я, например?

— Ты должен был защищать свою страну, — тихо ответил Фриш.

— Но почему?

— Потому что на Германию напал враг. — Фриш сделал над собой усилие, чтобы в голосе его не сквозила горькая насмешка.

— Да я не об этом, пастор. — Пельц с трудом подыскивал нужные слова. — Я что хочу сказать… Почему на Германию напали вообще? То есть почему бывает война? Почему на земле живут евреи, которые всегда затевают войны? Человек рождается не для того, чтобы его калечили, вот что я хочу сказать. Если б не евреи, никакой войны не было бы, правда? Так зачем же бог создал евреев?

«О господи! — подумал Фриш. — С чего начать и как? Час назад мне показалось, что этот малый еще не безнадежен. Ему искалечили его единственную драгоценную жизнь… Но как мне добраться до сути его обиды? Каким заклинанием можно заставить множество таких, как он, изрыгнуть то гнусное пойло, которое им вливают в глотки?»

Фриш уставился на пол, подавленный, убитый отчаянием. Нет, не найти ему слов, чтобы выбить чушь из головы этого юноши. И все же какая-то надежда есть. Возможно, слова и не подействуют на него и ему подобных, но как пьяный не поймет, что он пьян, пока не свалится в канаву, а слепой не убедится, что слеп, пока не сверзится со скалы, так, быть может, и этот юноша, и множество немцев должны перестрадать, пережить катастрофу и только после этого поймут правду…

— Не знаю, — мягко сказал он вслух. — Не могу ответить на твои вопросы, Эрнст. Надеюсь, будущее покажет.

— Может, война ответит, — пробормотал Пельц. — Если мы принесем всем странам немецкую культуру, может, потом навсегда установится мир.

— Скажи мне, — медленно произнес Фриш. — Ты уверен, что мы победим?

— А ты — нет? — изумленно спросил Пельц.

— Уверен… Но я спрашиваю тебя, потому что ты солдат, ты лучше разбираешься в военных делах.

— Что может остановить нашу армию? Ничего. Мы непобедимы.

— Конечно. Приятно, что ты это подтверждаешь.

— Значит, ты думаешь, мне надо жениться, пастор?

— Да. Женись, и пусть у тебя будет много сыновей, парень. Они понадобятся твоей Германии.

Дверь кабинета открылась — оба подняли глаза. Вышел поляк, за ним — Блюмель. Поляк плакал, громко и беспомощно всхлипывая. Идя вслед за ним к выходу, Блюмель подмигнул им, ткнул большим пальцем в сторону пленного и захохотал.

Когда они вышли, Пельц тихо сказал:

— Видал этого беднягу, пастор? Мне его жалко.

— Жалко?

— Зачем бог создал поляков? Почему он не сделал всех людей немцами? Для чего поляк рождается на свет, если ему незачем жить?

— Не знаю, друг.

— Никогда у меня не бывало столько вопросов, пастор. Раньше я не задумывался о таких вещах.

— Не задумывался?

— Нет. А теперь у меня уйма всяких вопросов. Почему это, пастор?

— Не знаю, сынок.

— Ну ладно, спасибо тебе за совет. Я думаю… может, если мне повезет… то есть если я женюсь…

Дверь открылась.

— Эрнст Пельц! — резко бросил Кер, оглядывая их обоих. Пельц вскочил и выбросил вперед руку.

— Хайль Гитлер!

Бодро чеканя шаг, он прошел в кабинет; пустой рукав подрагивал при каждом его шаге.

Фриш прислонился головой к стене и закрыл глаза.

3

4 часа 15 минут утра.

Берту Линг после разговора с комиссаром Кером отвезли домой на машине эсэсовцы Блюмель и Латцельбургер. В первый раз с той секунды, как раздался выстрел и Веглер упал на землю, Берта осталась одна, без людей. Теперь уже незачем было притворяться спокойной, и, войдя в спальню, Берта рухнула на кровать.

Она лежала, совсем одетая, обессиленная до того, что не. могла заставить себя шевельнуться, и горькими слезами оплакивала человека, которого любила.

Берта выдала Веглера заводской охране не из какого-нибудь расчета, а в припадке истерики, в паническом страхе — страхе перед тем, чем это грозит им обоим, перед английскими бомбардировщиками, перед неведомым. Сейчас, когда она осталась одна, патриотические чувства уже не стояли непроницаемой завесой между ее потрясенной душой и неумолимой совестью; эсэсовцы восторженно поздравляли ее, называли благородной, мужественной женщиной, истинной немкой, но эти красивые слова, еще и сейчас звучавшие в ее ушах, не находили отклика в ее сердце. Никакая логика не могла унять душевную боль, никакие восхваления патриотизма не облегчат ее вины. Перед ее глазами стояла страшная картина: живая человеческая голова на плахе и сверкающее лезвие гильотины, с мерным стуком бесконечно ходящее вверх, вниз… оно отрубает голову, и струя крови бьет фонтаном… это голова ее любовника, голова с такими знакомыми чертами, с голубыми глазами и широким ртом, который она страстно целовала… голова, что когда-то лежала на ее подушке.

А рассудок ее, стараясь найти покой и оправдание, перебирал уже потерявшие убедительность доводы, придумывая новые; ум спрашивал у сердца: «Как же можно было поступить иначе?» Но и сердце ее было в смятении, ибо в каком-то его уголке горела ненависть к Веглеру. Ведь на самом деле это он ее предал. Веглер клятвенно обещал ей счастливое будущее и нарушил свое обещание. Он своими руками разорвал их переплетенные жизни. Она не видела в его поступке ни смысла, ни значения. «Зачем, зачем он это сделал?» — вертелось у нее в мозгу. И она не могла найти ответа; ей это казалось просто грубой, варварской выходкой, которую она никогда ему не простит.

Берта повторяла себе это беспрерывно. Но за всеми ее мыслями вставала спокойная, четкая истина — острие ножа, колющее ее мозг. Сильнее, чем что-либо, Берта чувствовала сейчас одно: Веглер хороший человек! В каждом человеке много разного, и Берта, давно перешагнувшая наивный девичий возраст, оценивала Веглера с практической точки зрения. Она знала, что он может стать необходимым ей помощником на ферме, она нашла в нем спокойного, легкого по характеру товарища и была благодарна ему за его зрелую мужественность — за то, что, прижимаясь к его большому телу, она испытывала радость и восторг. Словом, для нее, тридцатишестилетней крестьянки, было бы неслыханным везеньем, если бы Веглер стал ее вторым мужем. Кроме того, она с самого начала поняла, что Веглер — редкое исключение среди мужчин: честный, нравственно чистый, со скромным достоинством — словом, очень хороший человек. Но почему же этот хороший человек пошел на преступление, совершил страшный грех саботажа? И если уж хороший человек сделал такое, то кто же она, предавшая его?

И тут Берта не знала, что ответить. Перед этой мыслью все другие доводы теряли свою силу. И тогда ненависть к нему и тревогу за себя захлестывало истерически страстное желание подползти на коленях к больничной койке, целовать его руки и молить о прощении.

Берта плакала, и ни разум, ни сердце не облегчали ей смятения и боли.

Шел пятый час утра, когда Анна Манке подъехала к ферме на велосипеде Латцельбургера. Берта не слышала ни скрипа калитки, ни энергичного стука в дверь и испуганно вскочила с кровати, когда Анна громко окликнула ее, войдя в кухню. Сердце ее сжалось от страха при мысли, что ее опять вызывают к комиссару гестапо. Из чувства самосохранения она рассказала Керу далеко не все, что произошло этой ночью, и скрыла свой разговор с Веглером. Если будет второй допрос, вряд ли она сумеет выгородить себя.

Анна снова окликнула ее; Берта узнала Анну по голосу и мгновенно сообразила, что нужно схитрить. Сонным голосом она пробормотала: «Кто там?» — и вдруг быстро стянула с себя красивый свитер и сунула его под подушку.

Этот свитер, подарок сына, был бесконечно дорог Берте. В декабре прошлого года, когда был сбор теплых вещей для солдат, воевавших в России, Анна Манке явилась с такими увещеваниями, что Берте пришлось расстаться со своим единственным свитером. Сейчас снова близилась кампания «зимней помощи». Если Анна увидит этот новый свитер, то Берта и опомниться не успеет, как он исчезнет в проклятом мешке. Она решила не отдавать его ни в коем случае. Конечно, теплые вещи нужны бедным нашим солдатам, страдающим от лютых русских морозов (слава богу, ее мальчик пока что избежал этой пытки), но, в конце концов, в Германии тоже холодная зима. Как прикажете быть крестьянке, которая почти все время работает на дворе или в поле? И кто о тебе позаботится, если ты сама о себе не позаботишься?

— Встань, пожалуйста, Берта, — громко сказала Анна. — Мне нужно поговорить с тобой.

— Иду, иду! — сонным голосом ответила Берта. Она сняла юбку, раскрыла постель и растрепала волосы. Потом накинула латаный халат и открыла дверь. Анна водила по кухне лучом фонарика-карандаша; она уже успела опустить маскировочную шторку.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Спокойный же у тебя характер: так крепко заснуть после всего, что ты сегодня пережила! Бедняжка моя, надо же случиться такой беде!

Берта пожала плечами. Анна потушила фонарик.

— Зажги лампу, дорогая. Нам с тобой нужно серьезно поговорить.

Берта заколебалась. Она знала, что лицо у нее распухло и все в пятнах от слез; ей не хотелось, чтобы Анна заметила эти следы раскаяния.

— Лампа разбилась… свечей у меня нет. Если поднять штору, будет светло.

Анна передернула плечами и направила луч фонарика вниз. Берта подняла штору. В комнате разлился бледный предрассветный сумрак.

— Вот дела-то, а, Берта? — оживленно воскликнула Анна. — Подумать только, ты обручена с предателем! Просто не верится, что ты ничего за ним не замечала раньше!

— Еще что выдумали! — разозлилась Берта. — Вы на что намекаете? Я…

— Ну, ну, ладно, — торопливо перебила ее Анна. — Не сердись. Это я просто так обмолвилась. Ни на что я не намекаю.

— Паршивые же у вас обмолвки, — с яростью возразила Берта. — Хватит с меня! Не желаю слышать никаких намеков. Эти молодчики с завода на что уж ловки, а и то ничего не заметили. Ему дали крест за заслуги.

— Да, конечно, — умиротворяюще сказала Анна. — Забудем про это. Извини, пожалуйста. В конце концов, ведь ты спасла завод. Я тебя от души поздравляю.

Берта села.

— Ну а зачем вы явились среди ночи? Если потому, что до вас дошли слухи и вам захотелось посудачить…

«Странно, что это она так запальчива?» — подумала Анна, чувствуя, как в ней закипает раздражение.

— Знаешь, Берта, не дури. За этим я не пришла бы в четыре часа ночи.

— А зачем же тогда? Уж будьте добры, выкладывайте поскорее и дайте мне хоть немного поспать. Скоро рассветет, и мне надо будет доить коров.

— А как ты считаешь, зачем я пришла? — холодно спросила Анна. — За рецептом печенья, что ли? Может, ты забыла, что носишь ребенка Веглера?

— О!..

— «О!» — передразнила Анна. — Теперь, небось, прикусила язык? Анна Манке не такая уж дура, да? Она пришла сюда не сплетничать. Уж если говорить правду, она примчалась за пять километров на велосипеде в четыре часа ночи потому, что думает о благополучии фрау Линг. — Анна тоже села и неожиданно засмеялась. — Во всяком случае, хватит болтать глупости.

Нам с тобой нужно решить серьезный вопрос. И если мы будем злиться, то, пожалуй, не решим его правильно.

— А что тут решать?

Даже в тусклом предутреннем свете Берта увидела неподдельное удивление на лице Анны. Она внутренне вздрогнула, поняв, что сказала не то.

— По-твоему, нечего решать? — кротким тоном спросила она. — Ты… ты согласна носить… как бы это сказать… заклейменного ребенка? Чтобы вся деревня знала о твоем позоре? — Она с изумлением уставилась на Берту.

Берта молчала. Потом, хотя и понимая, что еще больше запутывает дело, сказала:

— Ребенок будет арийским, правда? Так что же тут плохого?

— Ничего! — отрезала Анна. — Только ведь это будет отродье изменника, так ведь?

Берта не ответила.

— Берта, — продолжала Анна уже более мирно. — Я знаю, ты меня не любишь. Почему — не известно. Но это неважно. Я пришла к тебе в интересах твоего благополучия. Откровенно говоря, мне жаль тебя, Берта. Веглер и так уже причинил тебе много горя. Зачем же всей деревне знать, что ты носишь ребенка от изменника?

Берта опять промолчала.

— Ну, так как же: хочешь, чтобы я помогла тебе скрыть это ото всех? Решай сама.

Берта молчала.

— У тебя что, язык отнялся?

— Что вы от меня хотите? — прошептала Берта.

— Прежде всего, много ли народу знает, что ты беременна?

— Только вы… да Веглер, конечно.

— Как? Ты больше никому не говорила?

— Никому.

— Это просто счастье! — ликующе воскликнула Анна. — Все будет намного проще!

Берта напряженно кивнула.

— Теперь самое важное — на каком ты месяце? Только точно, Берта.

— А почему это так важно?

— Неужели ты сама не понимаешь? Само собой, я должна устроить тебя в Дом незамужних матерей. Нужно туда написать; ответ, конечно, придет не сразу — словом, это в один день не сделается. Помни: тебе надо уехать, пока еще не заметно, что ты беременна. Потом, надо устроить, чтобы кто-нибудь смотрел за фермой, пока тебя не будет. Мы с тобой должны поговорить с Розенхартом. Но не беспокойся, я уж позабочусь, чтобы Розенхарт нам помог.

Берта молчала.

— И само собой, — продолжала Анна, — когда ребенок родится, тебе придется решать важный вопрос — конечно, если ребенок будет здоровым. Я на твоем месте отдала бы его на воспитание государству, особенно если будет мальчик. Но это дело твое… А пока что мне придется похлопотать. Ну, так как же?

Берта продолжала молчать.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что не считала недель?

— У меня не будет ребенка, — громко и грубо перебила ее Берта. — И ничего устраивать не нужно.

— Что? — опешила Анна.

— Да то, что я говорю. Я… я выкинула.

— Выкинула? — Анна сверлила Берту острым взглядом. — Когда?

Берта замялась.

— Да вскоре после того, как я сказала вам, что беременна.

— Врешь, — быстро сказала Анна. — Боже мой, неужели ты не понимаешь, что я хочу тебе помочь?

— Я не вру.

— Ты считаешь меня за дуру, — спокойно сказала Анна. — Я встретила тебя в городе всего два дня назад — в тот день, когда продавали поляков. Разве я не спросила, как ты переносишь беременность? А ты что мне ответила, а? Может, забыла, так я тебе напомню.

Берта прикусила нижнюю губу. У нее совсем выскочила из памяти эта случайная встреча. «Прекрасно, — ответила она тогда Анне. — Слава богу, меня даже ни разу не тошнило». Мысли ее бешено заметались, но она не могла придумать, как выпутаться из лжи.

— Ну, тогда вот что, — злобно крикнула Анна, вскочив со стула. — Извини, что побеспокоилась о тебе, извини, что примчалась ночью за пять километров, чтобы помочь тебе. Утром я пойду прямо к партийному начальству и скажу: «Берта Линг беременна от изменника Веглера. Решайте сами, что делать».

— Ну ладно… я скажу вам всю правду, — тихо проговорила Берта, окончательно сдаваясь. — Прежде всего, я и не была беременна.

Уродливое лицо Анны так перекосилось от изумления, что Берта расхохоталась бы, если бы не была так обессилена.

— Значит, ты врала, что беременна?

— Да.

— И выкидыша у тебя не было?

— Нет.

— Зачем же ты соврала? Для чего?

— Я обманула Вилли, чтобы он на мне женился, — грустно объяснила Берта. — Мы поссорились. А ведь он человек честный. Скажи я ему, что беременна, — он предложил бы пожениться. Так оно и было. — Берта глубоко вздохнула и угрюмо добавила: — А вас я обманула, чтобы вы не приставали ко мне. «Рожай от него, рожай от него!» С тех пор как мы с Вилли сошлись, вы два раза в неделю приходили меня грызть. Ну, я и сказала, что беременна. Мне до смерти надоели ваши приставания.

— Господи боже мой, — растерянно пробормотала Анна. — В жизни не слышала ничего подобного! — Она старалась разглядеть лицо Берты в неясном предутреннем свете. — Теперь не знаю, чему и верить.

— Пусть меня осмотрит доктор, если хотите, — сказала Берта все так же угрюмо. — Я не беременна, я все выдумала. Так что вам незачем идти к партийному начальству и незачем хлопотать, и вы зря примчались сюда в четыре часа ночи. И, пожалуйста, оставьте меня в покое, я пойду спать.

— Хорошенькое дело, — пробормотала Анна. — Хорошенькое дело!

— Что? — насмешливо спросила Берта. — Разве вы не рады? По-моему, вам должно быть приятно узнать, что я не беременна от предателя. Или, может, вы расстроены потому, что в деревне одним ребенком будет меньше и, стало быть, уменьшатся ваши заслуги?

— Ты с кем это так разговариваешь?!

Берта громко засмеялась.

— По крайней мере выяснилось одно, — холодно заметила Анна. — Ты неблагонадежная немка, тебе нельзя доверять. У, деревенская кость!

Берта пожала плечами и досадливо отвернулась.

— Если ты думаешь, что я порву твое личное дело, — ошибаешься, голубушка. Ты-то можешь врать, сколько угодно, а Анна Манке не станет. В своем отчете я напишу: «Фрау Линг солгала партийной уполномоченной насчет своей беременности».

— Ну и ладно! — со злостью сказала Берта. — Я всегда знала, что ты склочница. Что ж, старайся: может, получишь мою ферму.

— Я — склочница! Это потому, что…

— Да, ты, ты! Вечно суешься, куда тебя не просят!

— Замолчи, а то я на тебя донесу! Моя обязанность — поощрять деторождение в нашем округе. Раз ты осуждаешь мою работу, ты осуждаешь и фюрера.

— Убирайся отсюда! — крикнула Берта. От гнева лицо ее стало свекольно-красного цвета; захлебываясь, она исступленно выкрикивала бессвязные слова — Посмотри на себя— ведь ты была хорошей женщиной, когда была только учительницей. Я тебя уважала! Ха-ха! Знаешь, кто ты теперь? Дрянь паршивая! Да, я не хотела ребенка, пока не обвенчаюсь. Пусть я старомодная. Мне не нравится слово «незаконнорожденный». Сама рожай незаконнорожденных! Лицемерка ты, а не патриотка! Не приставай к людям, тогда они не будут тебе врать. Можешь доносить на меня, ступай, доноси, впутай меня в беду, добейся, чтобы у меня отобрали ферму, дрянь.

Анна внезапно разразилась слезами. Она горько всхлипывала, зажав рукой рот, словно от стыда. Берта, обессиленная после бурной вспышки, смотрела на нее с возрастающим удивлением. Анна Манке, такой выдержанный партийный товарищ, и вдруг — слезы!

— Как ужасно… как это мерзко! — давясь слезами, бормотала Анна. — Все так опоганить! Я приношу такие жертвы, отдаю столько энергии… И меня же обзывают дрянью за то, что я выполняю свой долг!

— Ну ладно, — сказала Берта. Она встала, смущенная рыданьями Анны. Ей не хотелось жалеть Анну и вообще никого, кроме самой себя. Ссора, брань куда лучше отвечали бы ее душевному состоянию. — Извините… Я тоже изнервничалась…

Анна внезапно перестала плакать.

— Ну и дура же я! Разревелась, как маленькая, из-за того, что меня обругала такая, как ты! — Она порывисто встала, выпрямилась во весь рост и презрительно посмотрела на Берту сверху вниз. — Ладно, сопливая рожа, пусть я по-твоему дрянь. Но настоящие немцы знают, что я патриотка. И если этот твой предатель, если он заразил тебя дурной болезнью, и не думай бежать ко мне. Ни один порядочный доктор не возьмется лечить такую сволочь. По крайней мере, пока я на своем посту.

— Ха-ха! Эх ты! — крикнула Берта в спину уходящей Анне. — Тебя-то никто не заразит, потому что ни один мужчина на тебя не позарится! С тобой спать — все равно что с доской!

Анна круто обернулась, лицо ее побелело от злости.

— Очень хорошо, — свистящим шепотом сказала она. — Думаешь, я на тебя не донесу? Очень хорошо. Не беспокойся, я такое сделаю, что тебе не поздоровится! — Она выбежала из кухни.

Берта застыла на месте. Ей стало страшно. У Анны есть связи в партийных кругах. Нечего и сомневаться, что она может впутать в большую беду. Как глупо, что она наговорила ей невесть чего!

Она заплакала. «О Вилли, Вилли», — проговорила она громко, с отчаянной тоской и бессильно опустилась на стул. И снова мысленно увидела тяжелую голову на плахе, сверкание падающего топора… Брызнула яркая кровь и расплылась несмываемым пятном, застилая от глаз Берты все на свете… Берта тихо и жалобно взвизгнула.

4

4 часа 30 минут утра.

— Так, значит, вы — пастор? — с любопытством воскликнул Кер, когда Якоб Фриш вошел в его кабинет. — Садитесь, пастор.

— Хайль Гитлер! Спасибо, герр начальник. — Чувствуя себя в западне, которая вот-вот захлопнется, Фриш, словно одеревенев, присел на краешек стула с прямой спинкой, стоявшего у стола, и тотчас принялся протирать очки.

Когда Фриш нервничал, он всегда начинал протирать очки, стараясь выиграть время. Люди обычно ждали, пока он их протрет, так как тупой взгляд его помаргивающих глаз без очков создавал впечатление, что он не только слеп, но и глух.

Комиссар Кер не стал ждать. Наоборот, он немедленно же спросил с дружеской улыбкой:

— Отчего же вы нервничаете, пастор? Разве вас что-нибудь тревожит?

— Герр начальник, — не сразу ответил Фриш, — я бы сказал вам, но я не знаю, кто вы. Да, меня действительно кое-что тревожит, герр начальник, но мне запрещено говорить об этом кому попало.

— Я — Адольф Кер, комиссар гестапо.

— Понимаю, герр комиссар. — Фриш водрузил очки на свой короткий мясистый нос и робко взглянул на грузного человека за столом. — Осмелюсь спросить, вы видели мое личное дело, герр комиссар?

Кер кивнул.

— В таком случае… Откровенно говоря, герр комиссар, меня пугает любой допрос. Как вам известно, я был в исправительном лагере. Поэтому я и нервничаю, герр комиссар. Вот и все.

Кер снова кивнул. Устремив на Фриша немигающий взгляд своих проницательных красивых глаз, он ожидал дальнейших признаний. Этот долгий взгляд был одним из его излюбленных приемов; впрочем, иногда он достигал результатов, а иногда и нет. Поскольку Фриш не вызывал у Кера особых подозрений и он не надеялся выжать из него какие-либо ценные показания, этот прием был, пожалуй, только формальностью, как и весь допрос. Однако не совсем. Фриш все-таки был довольно оригинальной фигурой, а в половине пятого утра Кер, усталый, сонный, отчаявшийся, готов был ухватиться за все, что хоть как-то могло его развлечь. В данном случае ему было любопытно ознакомиться с психологией пастора, побывавшего в концлагере.

Под его безжалостным взглядом Фриш трепетал, как бабочка на булавке. Во время долгого ожидания в приемной он был совершенно спокоен, но когда пришла его очередь, он вдруг опять испугался, что Веглер его выдал. Страх заметался в его груди, как спугнутая с гнезда полевая птица. Третьего дня, вечером, Веглер видел его в лесу и догадался, что это он писал антифашистские лозунги. Правда, весь ход следствия подсказывал логический вывод, что охотятся за Веглером, а не за ним (ведь из барака забрали вещи Веглера), но панический страх и логика никогда не уживаются в человеческой душе. Под жестоким, долгим взглядом Кера Фриш побледнел, невольно опустил глаза и молча проклинал себя за трусость.

Где-то в подсознании Фриша постоянно шевелилась мысль, которая порою заставляла его презирать себя. За последние полгода на заводе то и дело происходили мелкие случаи саботажа. Однажды в его цеху был перерезан электрический кабель; от рабочих он слышал о таких же случаях в других цехах. И каждый раз ловкость, с какой это было проделано, почти не оставляла сомнений, что тут согласованно действовала целая группа, а не одиночки. Кому, как не Фришу, это знать: он сам несчетное количество часов обдумывал способы саботажа и всегда убеждался, что осуществить какой-либо из придуманных им планов одному невозможно. И он страстно мечтал о том, чтобы установить связь с подпольной группой или группами, которые, конечно, существуют среди рабочих, и у него щемило сердце при мысли, что где-то тут рядом есть другие антифашисты. Но какое счастье, что я ни с кем не был связан, подумал он сейчас. Можно ли доверять жизнь других человеку, почти начисто лишенному мужества? Нет, с жестокой прямотой ответил он себе. Он — трус… комок дрожащей от страха плоти, он способен забыть о всех принципах, стоит ему лишь вспомнить концлагерь. Но даже сейчас, в дикой панике, сердце его плакало от стыда.

Наконец комиссару надоела эта игра. Тому, что Фриш явно нервничал под его взглядом, он не придал никакого значения. Он был достаточно опытен и знал, что зачастую честный человек волнуется в присутствии полицейского больше, чем преступник. Он перелистал бумаги в папке с надписью «Якоб Фриш, пастор» и негромко сказал:

— Вас не подозревают в подрывной деятельности, пастор, так что успокойтесь. — Проглядев бумаги, он вежливо начал: — Прежде всего, несколько вопросов о вашем происхождении. Я вижу, вы родились в Штеттине?

— Да, герр комиссар.

— Отец — электротехник… умер в тысяча девятьсот семнадцатом году… Он погиб на фронте?

— Нет, герр комиссар. Несчастный случай на заводе. Его убило током.

— Так, так…. Большое горе для восьмилетнего мальчика, а?

— Да, герр комиссар.

— Тут не говорится, на какие средства жила ваша мать.

— Видите ли… она получила компенсацию от завода… потом несколько лет ей немного помогал профсоюз… — Кер слегка приподнял брови. — Ну, и страховка тоже… Кроме того, мать занималась цветами на дому… то есть делала искусственные цветы.

Кер кивнул.

— В общем, не нуждалась, да?

— Не совсем так, герр комиссар. Все это были небольшие суммы. Фактически деньги вышли к тому времени, как мне исполнилось шестнадцать, а искусственные цветы оплачивались плохо.

— Да, — подтвердил Кер. — Тут сказано, что вы начали работать с шестнадцати лет.

— На том заводе, где работал отец, учеником электротехника, герр комиссар.

— Вы, конечно, состояли в профсоюзе?

— Да, герр комиссар.

— И само собой, раз профсоюз помогал вам деньгами, вы были сторонником профсоюзного движения?

— Право, я как-то не думал об этом, герр комиссар.

— Ну, ну, — сказал Кер, — так дело не пойдет, пастор. Я вас не собираюсь обвинять ни в чем. Мы оба знаем, какие функции выполняли профсоюзы во времена республики. Разумеется, теперь, — он вдруг перешел на официальный тон, — немецкий рабочий защищен от эксплуатации гораздо лучшими способами. Но если вы начнете отрицать очевидное, дорогой пастор, то мы с вами не сговоримся. Я должен верить, что вы со мной правдивы.

— Поверьте мне, герр комиссар, это истинная правда, — серьезно сказал Фриш. — Я могу объяснить это так: моя мать была очень религиозна, понимаете, и… словом, я был воспитан так же. Она всегда хотела, чтобы я стал пастором, и, поступив на работу, я продолжал учиться. По вечерам, герр комиссар.

Кер кивнул. Он поскреб свои маленькие усики, которые неизвестно почему вдруг неистово зачесались, и спросил:

— А при чем тут, собственно, ваше отношение к профсоюзам?

— Просто я никогда не думал о них, герр комиссар. Голова у меня была занята другим: ученьем и надеждами, что скоро я уйду с завода.

— Тем не менее, — спокойно заметил Кер, заглядывая в бумагу, которую он держал в руках, — я вижу, что в тысяча девятьсот двадцать шестам году вы вступили в партию социалистов.

— О нет, герр комиссар, — робко возразил Фриш. — Это ошибка.

— Так написано в вашем личном деле. — Там этого не было; Кер просто решил закинуть удочку.

— Но, герр комиссар, я был воспитан в духе, враждебном идеям марксистских партий… на религиозной почве. Мой отец был социал-демократом, но я ни разу в жизни не заглянул на собрание социалистов. Это меня не интересовало.

— Понятно, — сказал Кер. Он подергал толстую мочку уха и впился взглядом в Фриша. Ему хотелось узнать, до какой степени оппозиция пастора к государству носит марксистскую окраску. Но тон и весь облик этого перепуганного человечка с девичьими глазами и мелкими, незначительными чертами лица убеждали в искренности его возражений. Кер поверил, что такой человек в трудное для себя время ухватится скорее за религию, чем за политику.

— Во всяком случае, я вижу, в тысяча девятьсот тридцать пятом году вам удалось поступить в духовную семинарию. Сколько вам было лет?

— Двадцать шесть. В тот год умерла моя мать. Поскольку мне уже не приходилось содержать ее, я мог поступить в закрытое учебное заведение.

— А как вы в то время относились к национал-социалистской партии и к правительству?

— Я был их горячим сторонником, герр комиссар, — правдиво ответил Фриш.

— При всем том, что было с вами после? Я вам не верю, пастор.

— Если позволите, я объясню, герр комиссар… Мои убеждения были таковы: я считал, что проповедник слова божьего должен заботиться только о делах духовных. «Кесарево — кесарю». Я верил в это, герр комиссар. Я и сейчас верю. — Пастор лгал, он уже не верил в это, хотя раньше действительно верил.

— Почему же вы с такими убеждениями кончили концлагерем?

Фриш уже давно придумал ответ на этот щекотливый вопрос, поэтому сейчас ему не пришлось даже выбирать слова.

— Видите ли, герр комиссар, — сказал он покаянным и, казалось, искренним тоном, — я был конфессионалистом. Я подпал под влияние пастора Нимеллера — это моя большая ошибка. В то время мне казалось, что национал-социалисты вмешиваются в дела церкви, как утверждал Нимеллер, то есть не оставляли «богу — богово». Теперь я знаю, что Нимеллер был неправ.

— Почему? — с любопытством спросил Кер.

— А вот почему, — ответил Фриш. — Любая духовная организация, даже межцерковный совет, так или иначе имеет касательство к мирским делам. Я теперь понимаю, что национал-социалистская партия неизбежно должна была наблюдать за церковью, и это правильно. — Фриш не верил ни одному своему слову.

— Гм… понимаю, — сказал Кер. Подумав, он решил, что разговор становится слишком уж специальным и продолжать его в половине пятого утра ни к чему. — Значит, вы хотите сказать, что в настоящее время вы полностью согласны с политикой национал-социалистской партии и правительства?

— Да, герр комиссар. «Нет власти аще не от бога». Я убежден в этом. — (Еще одна ложь.) — Я не знаю, указано ли это в моем личном деле, но, как только началась война, я добровольно записался в армию.

— Да, тут это сказано. Довольно любопытный факт, если учесть, что вы еще были в концлагере. Почему вы записались добровольцем, пастор?

— Отечество дорого мне, как каждому немцу, герр комиссар… И я, как и пастор Нимеллер, считаю, что все немцы должны безоговорочно повиноваться своему правительству.

— Понятно, понятно, — сказал Кер. Он снова поскреб усики. Этот церковный педантизм становился ему непонятен, а все непонятное он считал скучищей. — В таком случае, пастор, вы не стали бы покрывать человека, который занимается саботажем в тылу, не так ли?

— Еще бы, герр комиссар! Изменника? Я застрелил бы его собственной рукой.

Кер кивнул. И, не сводя с Фриша пристального взгляда, рассказал ему о попытке Веглера учинить саботаж.

Недоверчивое удивление на лице Фриша было неподдельным. И вместе с удивлением на нега нахлынула бешеная радость; торжество разлилось по его венам, как горячее вино.

— Не могу себе представить! — лицемерно воскликнул он, качая головой. — Это невероятно. Невероятно! Подумать только: Веглер совершил такое преступление.

— Можете ли вы объяснить, в чем тут дело?

Фриш быстро заморгал. Он опять снял очки и стал их протирать.

— Нет, герр комиссар; видите ли, я почти не общался с Веглером. Мы работали в разных сменах. — Тупо моргая, он глядел в лицо Керу.

— Я знаю, — сказал Кер. — Скажите, как понимают пасторы слово «вина»?

— «Вина», герр комиссар? Человек чувствует себя виноватым, когда совершает прегрешение против бога или против ближнего своего.

— Можете ли вы представить себе, почему бы Веглер считал, что он совершил прегрешение?

Фриш надел очки.

— Осмелюсь спросить, он сказал что-нибудь в этом роде, герр комиссар? — робко осведомился он.

— Да, своей любовнице, Берте Линг. Он сказал, что чувствует себя виноватым «из-за этого поляка». А женщина клянется, что он и в глаза не видел поляка, который у нее работает. Следствие подтверждает это.

Грудь Фриша распирало от волнения, и, боясь, что радость его прорвется наружу, он тихо произнес:

— Не знаю, герр комиссар.

Нет, он знал. Он мог бы ручаться своей жизнью, что догадка его правильна. Но он не собирался делиться ею с Кером.

— Просто не знаю, — повторил он. — Мне это кажется диким, безумием каким-то. Либо за этим что-то кроется, либо он не в своем уме. Нормальный человек не может чувствовать себя виноватым перед тем, о ком он и понятия не имеет, не так ли?

— Именно! — воскликнул Кер. Он отметил про себя эту фразу, чтобы использовать в своем докладе. Превосходный способ объяснить подоплеку дела Веглера. — Послушайте, пастор, вы, по-видимому, человек интеллигентный. Скажите, вы согласны со мной, что людей толкают на поступки определенные причины и определенные страсти?

— Да, герр комиссар, согласен.

— Допускаю, что иногда и побудительные причины и страсти бывают весьма сложными, — продолжал Кер, впадая в напыщенный тон, как всегда, когда он пускался в рассуждения, которые считал философскими. — Но под всеми психологическими наслоениями, дорогой пастор, я неизменно нахожу твердое ядрышко: корысть или алчность, или ревность, свойственные всем человеческим существам. Во всяком случае, нечто эгоистическое. Вы согласны со мной?

— Согласен.

— «В каждом случае ищите женщину», — говорим мы, следователи. Или: «Нет ли тут корыстных интересов?» И если не находится ничего осязаемого в этом роде, что могло бы объяснить преступление, тогда мы абсолютно точно знаем, что имеем дело с какой-то странностью характера.

Фриш закивал с выражением робкого восторга на лице.

— Но, разумеется, — продолжал Кер, — я вовсе не склонен недооценивать класс людей со странностями. К нему относятся, например, биологические разрушители — так я определяю коммунистов, анархистов и прочих в этом роде; существуют и другие категории. Но Веглер не подходит ни к одной из них. Ergo[3], я начинаю думать, что он психически ненормален.

— Очень разумно, герр комиссар, — смиренно пробормотал Фриш. — По-моему, ваша логика неуязвима.

— Да, — вздохнул Кер. — Беда в том, что не всегда приходится иметь дело с интеллигентными людьми. Другие могут этого и не понять.

Фриш сочувственно кивнул.

— Ну что ж, — опять вздохнул Кер, — пожалуй, это все, пастор. — Он встал и обошел вокруг стола; Фриш тоже поднялся со стула. — Знаете, пастор, — прошептал Кер, — должен вам сказать, я весьма сожалею, что вам пришлось провести два года в концлагере. Я знаю, как это было тяжело. — Он поглядел на Фриша сверху вниз с соответствующим выражением сочувствия.

— Быть может, герр комиссар, — тоже шепотом ответил Фриш, — быть может, я обрел там более верное понимание бога и рода человеческого. Но было действительно трудно. И я очень благодарен вам за сочувствие.

Кер стиснул его локоть.

— Я не из тех, кто повернулся к богу спиной, — зашептал он. — Я хочу, чтобы вы это знали. — Откашлявшись, он продолжал уже более громко: — Между прочим, если вы услышите что-нибудь, что может мне помочь, я сделаю все возможное, чтобы стереть это темное пятно с вашей биографии. Можете рассчитывать на меня. Я веду честную игру.

— Благодарю вас, благодарю вас, — смиренно сказал Фриш. — Буду держать ухо востро. Если хоть что-нибудь услышу, сейчас же прибегу к вам, герр комиссар. — А про себя добавил: «Лицемер! Ты лет тридцать и не вспоминал о боге».

Кер снова пожал его локоть, закивал и заулыбался, довольный своей хитростью, и Фриш вышел из кабинета. И в то время, как оплот государства, как всерьез думал о себе Кер, усевшись за стол, принялся усердно штудировать личные дела каждого заводского рабочего, отбывшего срок в концлагере, — ему предстояло допросить всех до одного, — бывший пастор медленно возвращался в свой цех. Кер, конечно, никогда не узнает об этом, но благодаря ему пастор пережил самое радостное мгновение в своей жизни. Однажды, несколько лет назад, на кафедре маленькой церкви Фриш почувствовал такую же всепоглощающую радость, но она была смешана со страхом. А в тот день, когда он вышел из концлагеря, сердце его на секунду преисполнилось гордостью — все же он одержал победу. Но сейчас его радовало не собственное мужество, не своя победа, а нечто гораздо большее — душа человеческая. И после долгих лет поисков и горечи, отчаяния и мук Фриш понял, что наконец, благодаря поступку рабочего по имени Вилли Веглер, он нашел смысл человеческого существования на этой земле. Теперь-то, теперь он знал, что вновь обретет и бога, которого тоже потерял. Ибо, перестав понимать Человека, он перестал видеть лик божий. Это случилось после одной мрачной, холодной ночи в беспредельном одиночестве, когда он ползал на четвереньках под яркими фонарями вокзала… и по приказу божьих созданий лаял по-собачьи…

Глава седьмая

1

5 часов утра.

Когда дежурная эсэсовская машина с шумом подкатила к небольшому домику, где жил директор завода Эдмунд Кольберг, дверь открылась и на пороге показался сам хозяин. Лицо у него было небритое, заросшее, поверх мятой пижамы он накинул купальный халат. С нескрываемым раздражением он кивнул вышедшему из машины Баумеру и быстро скрылся в доме, оставив дверь настежь, как своего рода холодное приглашение войти. Баумер захохотал. Обернувшись к комиссару Керу, он тронул его за плечо и зашептал:

— Вот вам, Кер! Видите, с чем приходится бороться партии. Целая прорва производственных выродков, биржевых выродков, финансовых выродков! Этот — производственный выродок. О, я отдаю ему должное — свое дело он знает отлично. Но что было бы с ними, если б не партия, а? Перерезали бы друг друга из-за жалких крох в отсталой Германии! Мы поднесли им на блюдечке всю Европу — сосите из нее мед в свое удовольствие, — и что же? Они считают, что сами все это устроили. Поглядите на него — сердится, что я поднял его с постели на два часа раньше. И ведь знает, что я приехал по партийным делам. Политика его не интересует, этого выродка. Или же он считает, что может руководить политикой лучше партии!.. — Баумер плюнул и покачал головой с горькой насмешкой. — Что ж, пошли в дом, — сказал он.

Баумер зашагал к открытой двери; Кер, спокойно улыбаясь, последовал за ним. Домик Кольберга, маленький, всего в четыре комнаты, был выстроен наспех, как все дома вокруг завода. Но в виде компенсации за лишения военного времени — ведь человек, занимающий такое положение, привык жить гораздо комфортабельнее — домик был поставлен на самом краю заводского участка. Он уютно расположился в роще из вязов, вдали от грохота, сопровождавшего рождение танков, и был защищен от подвыпивших нарушителей тишины круглосуточной охраной из эсэсовцев.

— Герр Кольберг, разрешите представить вам комиссара гестапо Кера, — сказал Баумер, входя в гостиную.

Кольберг кивнул и сердито пробормотал:

— Хайль Гитлер… Садитесь, господа. Извините, я сначала допью кофе.

Каким бы скромным ни казался домик снаружи, внутри он был обставлен весьма комфортабельно. Кер безошибочно определил, что фрау Кольберг реквизировала не один заводской грузовик, чтобы перевезти свою мебель из Дюссельдорфа. Без всякой горечи, но с оттенком зависти он подумал, что богатым как-то удается благоденствовать, несмотря на войну и налоги. Судя по запаху кольберговского кофе, это был настоящий кофе; судя по виду сливок, которые он наливал в чашку, это были настоящие сливки, а дым его сигареты отдавал настоящим табаком. Что ж, в таких условиях можно недурно переждать войну.

— Итак, — без всякого вступления обратился Кольберг к Баумеру, — в чем же дело? — Он поднял глаза от чашки с кофе; в его холодном взгляде было и раздражение и любопытство. Кольберга, коротенького, плотного человечка лет под пятьдесят, рабочие прозвали Волосатиком. Причина этого прозвища была очевидна: директору приходилось бриться от самых глаз до того места, куда доходил воротник рубашки. Кер никогда в жизни не видел такого волосатого мужчины. И все же Кольберг был даже красив; от его лица и мускулистого тела веяло незаурядной силой, а глаза, блестящие и в то же время непроницаемые, были похожи на два черных мраморных шарика.

— Дело вот в чем, — начал Баумер. Спокойно, хотя внутренне он был вовсе не спокоен, и с улыбкой, хотя не находил тут ничего забавного, он рассказал Кольбергу о Веглере. Он притворялся спокойным, чтобы еще больше разозлить Кольберга. Между ними была давняя вражда, и каждый старался подловить другого на пустяковой ошибке, необдуманном слове, на вспышке злости. Они враждовали потому, что смотрели на заводские проблемы с различных точек зрения. Кольберг, прежде всего — делец, считал мерилом всех проблем прибыли, убытки и годовой финансовый план завода. Он был немецким патриотом, но не забывал, что завод принадлежит Стальному тресту, а не государству и только как представитель частной промышленности он получает недурное жалованье и, если все идет хорошо, ежегодную премию. Баумер же, как представитель и государства и партии, был убежден, что завод во все времена должен служить интересам нации. Эти два разные отношения не вызывали конфликтов, когда речь шла о важных политических вопросах, как, например, победа над врагом или замена четырех тысяч немцев четырьмя тысячами пленных поляков. Но в менее важных делах, в мелочах — вроде того, например, можно ли останавливать работу цеха на пятнадцать минут, пока Баумер скажет речь (Кольберг считал эти четверть часа напрасной тратой времени, Баумер — частью необходимой кампании за поддержание морального духа рабочих), — в таких делах они часто доходили до ссоры. Поэтому Баумер счел наиболее подходящим осведомить Кольберга о саботаже на заводе в таком тоне, каким домашняя хозяйка рассказывает о своих покупках.

Кончив, Баумер откинулся на спинку стула и со спокойной, раздражающей улыбкой следил за Кольбергом, который сначала побледнел, потом сорвался с. места и враскачку, как пьяный матрос, заметался по комнате. Кольберг не только отвечал за этот завод, — он был его гордостью, любимым детищем, его прошлым и будущим. Наконец Кольберг успокоился, и после того, как они поговорили о результатах Керовского расследования, которых, в сущности, и не было вовсе, Баумер спросил:

— А вы можете что-нибудь предложить?

— Предложить? — в ярости воскликнул Кольберг. — Еще бы! Предлагаю вам вспомнить, что у вас тут целая армия эсэсовцев, которых бесплатно кормят и содержат единственно ради того, чтобы они не допускали саботажа. Предлагаю также занести в отчет, что это я высказывался, чтобы крест дали кому-нибудь из членов партии, а вы настаивали, чтобы он достался рядовому рабочему, вроде Веглера. Что ж, пожалуйста! Вы блестяще доказывали, что награждение Веглера скрепит союз между национал-социалистами и беспартийными рабочими, — так что теперь предлагайте вы! Придумайте, как вам выйти из этого щекотливого положения! Придумайте, что вы скажете высшему командованию, если англичане разбомбят завод ко всем чертям… Ну? Что же вы молчите, гениальный молодой человек? Язык у вас отсох, что ли?

Зная Кольберга, Баумер ожидал от него какой-нибудь вспышки, однако обвинения были так несправедливы, что он с трудом сдерживался, чтобы не вспылить. Он вовсе не был обязан советоваться с Кольбергом, кого наградить крестом. Это дело касалось только Трудового фронта и было поручено министерством вооружений лично ему; то, что он посоветовался с Кольбергом, — только жест вежливости. А директор отплатил ему ударом ножа в спину, что совсем уж трудно стерпеть! Однако Баумер удовлетворился тем, что решил про себя припомнить ему это впоследствии. Сейчас же он прежде всего должен заняться срочным делом: составить план охраны завода. И он сделает это, несмотря на Кольберга, Кера и прочие помехи.

— Ну, Эдмунд, — язвительно произнес он, — вы уже облегчили душу? Можно перейти к делу или придется еще подождать? У меня лично сегодня работы по горло.

— Валяйте, валяйте, — пробурчал Кольберг. Он тяжело плюхнулся в кресло, рассеянно взял чашку с кофе, выпил ее одним глотком и налил из большого серебряного кофейника еще. — Мое дело обеспечить бесперебойную работу конвейера. И я буду следить за этим, пока английские самолеты, по сговору с вашим другом Веглером, не превратят завод в груду железного лома. Но этим я и ограничусь. Остальное — на вашей ответственности.

— Разумеется, — сказал Баумер. — На чьей же, если не моей! Только мне нужно, чтобы вы помогали, а не мешали.

Кольберг, шумно прихлебывая, выпил вторую чашку кофе и ничего не ответил. Он был не только возмущен происшедшим, но и сильно испуган. Воспоминания о страшных дюссельдорфских бомбежках бросали его в озноб. Но там он по крайней мере мог спрятаться в подвал своего дома, оборудованный под бомбоубежище. Здесь же нет ничего похожего. Он вспомнил о жене, спавшей в соседней комнате. Надо немедленно отправить ее в какую-нибудь деревню подальше от завода, решил он. Но подумав об этом, он застонал — так ему стало жаль себя. Он по опыту знал, что без своей дорогой Марии он будет погибать от одиночества. Все время, пока не кончится их разлука, он будет беспрерывно мучиться от раздражительности и запоров. Попросить ее остаться? Нет, у него не хватит духу. Все его недуги ничто перед сознанием, что он позволил ей остаться в таком опасном месте. Разве только… разве что устроить так, чтобы уехать вместе с ней. Сердце его подпрыгнуло при этой мысли. А почему бы и нет? — подумал он. Разве нельзя день проводить на заводе, а на ночь уезжать куда-нибудь километров за тридцать?.. Но вспыхнувшая было надежда тотчас угасла. Баумер, конечно, сразу же донесет, куда надо. Он только и ждет какого-нибудь пустячного промаха, чтобы наябедничать на него партийному начальству — герр директор, мол, отлучается со своего поста и не бывает на проводе все двадцать четыре часа в сутки.

Кольберг со страдальческим выражением на безобразно побагровевшем, заросшем щетиной лице, с раздувшейся бычьей шеей слушал Баумера, излагавшего свои соображения.

— Прежде всего, — говорил Баумер, — надо обсудить вопрос о митинге, который мы назначили на одиннадцать утра.

— Это вы назначили, а не я, — ввернул Кольберг.

— Хорошо. Я назначил, — спокойно согласился Баумер и повернулся к Керу. — По идее на этом собрании призыв в армию должен был превратиться в демонстрацию патриотизма. Понимаете? По моему плану Веглер должен был записаться добровольцем. За ним вызвались бы другие. Предполагалось, что об этом напишут в газетах, мы пригласили фотографа…

Кольберг громко захохотал. Кровь прихлынула к красивому лицу Баумера, но тотчас же вокруг губ его проступила бледность. Он спокойно продолжал:

— Поскольку набор в армию остается в силе, я не считаю нужным отменять собрание. В сущности, изменится только одно: вместо Веглера я попрошу выступить одного-двух партийных рабочих. Они запишутся добровольцами; разумеется, они будут подготовлены заранее. Так что тут все в порядке. Верно?

— Разве только никто из ваших неподготовленных рабочих не пожелает следовать их примеру, — заметил Кольберг. — Черт возьми, Баумер, я сам — член партии, и неплохой. Но для меня призыв в армию — это призыв, и не понимаю, зачем устраивать вокруг этого водевиль? Мы потеряем час рабочего времени.

— Кажется, мы уже говорили об этом на прошлой неделе, — устало ответил Баумер. — Вы думаете, наши рабочие горят таким же пылом, как юнцы из «Гитлерюгенда»? Черта с два! Это пожилые, усталые люди. Бомбежка выгнала их из родных городов, семьи где-то в Судетских землях, — они даже не знают, будет ли у них крыша над головой, когда они вернутся. Если вы не понимаете, почему таким людям необходимо патриотическое воодушевление, когда их посылают на фронт, значит вы не так умны, как я думал, Эдмунд… Кроме того, это произведет определенный эффект в тылу, не так ли?

— Ладно, ладно, — пробурчал Кольберг. — Договорились.

— В сущности, — добавил Баумер, — я не знаю, какой смысл продолжать работу. Завод надо закрыть.

Кольберг бросил на него острый взгляд.

— Что вы хотите сказать?

— Нам надо рыть щели, Эдмунд. И как можно быстрее! До сих пор нас спасала маскировка. Если англичане видели сигнал Веглера, что толку в маскировке? Нужно сделать убежище для рабочих.

— Да, — простонал Кольберг. — Вот проклятие! Знаете, кого мы сегодня ждем? Самого фон Бильдеринга. Он объезжает все наши заводы в Европе. Я хотел показать ему, что у нас здесь все идет как по маслу. О, проклятье!

— Может, вы попросите его отложить приезд?

— Нельзя, он уже в дороге. Он едет на машине — звонил мне вчера вечером.

— Значит, ничего не поделаешь, — сказал Баумер. — Мне тоже это неприятно… Во всяком случае, вот что я предлагаю: пусть ночная смена отсыпается — вся, кроме поляков. А дневная смена и поляки пусть начинают рыть щели, как только кончится митинг. Надо тащить отовсюду все, чем можно копать — от лопат до ложек. Я уже велел капитану Шниттеру из противовоздушной обороны начертить планы — где, какой глубины, и так далее.

— Господи! — внезапно перебил его Кольберг, забыв, что по этикету национал-социалистской партии не полагается упоминать бога. — А самое главное-то! Как же мы будем без зениток, без барражирующих самолетов? — Румянец сполз с его внезапно побелевшего лица.

— Уже сделано, — сказал Баумер. — Самолеты, конечно, будут действовать так, как решит командование воздушными силами. Что касается орудий — шестнадцать установят к полдню, а к вечеру — все тридцать два. К концу недели их будет по крайней мере вдвое больше, надеюсь.

Кольберг нервно кивнул.

— Заметьте, — сказал Баумер, — я не думаю, что нас будут бомбить. Мы потушили огонь очень быстро — я уверен, что англичане не успели его заметить. Все это просто меры предосторожности.

Кольберг мрачно пожал плечами.

— В Дюссельдорфе был целый арсенал орудий. Много ли это нам дало? И много ли даст, если они прилетят сюда?

Кер откашлялся.

— Простите, господа, — почтительно произнес он. — Я не собираюсь вмешиваться не в свое дело, но как вы объясните рабочим, почему так срочно роются щели?

— Скажем им правду, — не задумываясь ответил Баумер, — а как же еще? Я расскажу им о саботаже. Думаю, результат будет неплохой. Поскольку саботаж навлек на них опасность, они будут возмущены. И производительность повысится — вот увидите.

— Может быть, может быть, — пробормотал Кольберг. — Может, они будут возмущены, а может, и нет. Вы объявите им, что немецкий рабочий, только что награжденный крестом за преданность родине… да ведь это почти наверняка наведет их на разные мысли! Вы, очевидно, убеждены в лояльности наших рабочих, но я — нет. Девять десятых — такие же предатели, как Веглер. Все до единого в душе относятся к нам враждебно.

Кер, а за ним и Кольберг вопросительно взглянули на Баумера. Тот только усмехнулся.

— Может, так, а может, и не так, — сказал он. — Во всяком случае, мы не станем рисковать и не наведем их на разные мысли, как вы выразились.

— Каким же образом?

— Преступление совершил не Веглер, — небрежно пояснил Баумер. — У Веглера воспаление легких. Заболел внезапно. Завтра или послезавтра его отправят в городскую клинику, где ему обеспечат лечение, которого заслуживает такой патриот, как он. А вскоре станет известно, что Веглер умер, бедняга. В конце концов, можно даже устроить гражданскую панихиду по этому мерзавцу.

— А кто же преступник?

— Да конечно же поляк. Тот самый поляк, который работает на ферме, где все и произошло. Это просто, это логично, это правдоподобно. К тому же это уничтожит всякие дружеские чувства, которые могут зародиться у наших немецких рабочих к пленным полякам.

Кольберг и Кер помолчали, обдумывая его слова. Потом Кольберг кратко произнес — Это умно, Баумер, — и налил себе третью чашку кофе. Кер молчал.

— Однако, — продолжал Баумер, — если Керу удастся добыть какие-нибудь сведения, которые мы сумеем выгодно использовать, или если я сегодня добьюсь чего-нибудь от Веглера, мы сможем пересмотреть этот план.

— Как вам угодно, — согласился Кольберг. — Но я думаю, что поляк — идеальный выход из положения. Будь моя воля, я бы повесил его на деревенской площади и согнал бы на это зрелище всех поляков. Я их боюсь. Вы должны крепко держать эту сволочь в узде, Баумер. У каждого из них черная душа предателя. Вот увидите! При первой же возможности на нашей земле появится целая армия партизан.

— Знаете, — с беспокойством сказал Кер, — боюсь, с поляком будет не так-то просто… Я…

— Вы хотите сказать, — перебил его Баумер, — что уже многие знают о Веглере?

Кер подтвердил это кивком.

— Знают человек пять-шесть моих эсэсовцев. Их можно заставить молчать. Знают доктор Цодер и эта женщина, Берта Линг.

— С ней-то я поговорю, — сказал Кер. — Мне все равно придется допрашивать ее еще раз. Но вот рабочие из барака Веглера… Правда, я велел им не болтать, но все же надо будет сделать им внушение.

— И отлично. Соберите их, как только мы вернемся, — сказал Баумер. — А я займусь остальными. О чем тут беспокоиться?

— Пожалуй, не о чем, — подтвердил Кер. — Значит, договорились. Это превосходный план. Поздравляю вас.

Кер лгал. План ему не нравился. И не потому, что казался! ему малоэффективным. Наоборот, в этом смысле трудно было придумать что-нибудь разумнее. Дело в том, что у Кера были возражения морального порядка. За всю свою многолетнюю работу в полиции он не раз бывал свидетелем, а нередко и участником довольно грязных махинаций. Но брать взятки, вынести преступнику более суровый приговор, чем он заслуживает, или использовать служебное положение, чтобы переспать с женщиной, — все это были невинные проступки. Повесить же ни в чем не повинного человека, будь то даже поляк, — это уже серьезное прегрешение против той буржуазной морали, на которой, как ему казалось, зиждется государство. Типичный для национал-социалистов жестокий бандитизм, от которого ему всегда становилось не по себе. «Что необходимо, то и справедливо», — с жаром утверждали баумеры и считали это идеализмом. Быть может, так оно и есть… Но, живя в волчьем логове, разве можно знать, кого и когда сожрут?

— Значит, остается только одно дело, — сказал Баумер. — Учебная тревога. Мы тут совсем заржавели. Предлагаю устроить тревогу в пять часов дня, чтобы ночная смена тоже могла участвовать до выхода на работу.

Кольберг молча кивнул. Он все думал, как бы ему изловчиться, чтобы уезжать отсюда на ночь.

Баумер встал.

— Да, Эдмунд, — криво усмехнулся он, — когда придет победа, мы честно заслужим свой покой, а? Прошли, видно, прежние времена, когда мы в несколько недель захватывали очередную страну и подбрасывали вашему Стальному тресту все новые и новые заводы.

— Да, — буркнул Кольберг. — Да.

Он не смел высказать свое убеждение в том, что фюрер сделал огромную ошибку, напав на Россию. После Дюнкерка Англия превратилась в прогнившее яблоко. Можно было закрепить за собой континент даже без бомбежек, а Россию оставить напоследок. А теперь Германия кровоточит всеми своими порами.

Баумер улыбнулся. Он знал, что Кольберг боится возможной бомбежки, и это его забавляло. Нельзя сказать, чтобы сам он радовался такой перспективе, но он будет держаться, как подобает мужчине.

— Не падайте духом, Эдмунд, — холодно засмеялся он. — Как-нибудь переживем. К осени все изменится. Летом мы разобьем красных и бросим все наши воздушные силы на Англию. Пусть на своей шкуре испытают, что значит бомбить женщин и детей.

— Да, да, — сказал Кольберг. — Я этого только и жду.

Он проводил их до дверей и рассеянно попрощался с Кером. Закрыв дверь, он немного постоял, потирая рукой свое заросшее щетиной лицо. Потом тихонько прошел через комнату и вошел в спальню.

Жена еще спала. Он лег рядом в теплую кровать так, что бы видеть лицо жены. Она была пухленькая блондинка, на десять лет моложе его, нашедшая смысл своей жизни в том чтобы обожать и баловать своего энергичного, удачливого мужа, превозносить его достоинства, быть для него матерью светской хозяйкой дома или покинутой женой — в зависимости от его прихотливых настроений. Ее разбудил скрип кровати С сонной улыбкой она открыла глаза.

— Что с тобой? — спросила она, мгновенно почуяв, что он расстроен.

— Душенька моя, — пробормотал Кольберг. Нашарив пуговицы ее ночной рубашки, он оттянул шелк, обнажая ее тяжелые груди. Он нагнулся и, закрыв глаза, прижался лицом к теплому телу. Жена успокаивающе обвила его руками.

— Ах, душенька, — прошептал он, — когда же кончится эта война?

2

5 часов 30 минут утра.

Было время, когда Рихард бегал и повторял нараспев:

«Чик-чик, чик-чик,

Я — буксирчик,

Я тяну большие лодки.

Чик-чик, чик-чик!»

Тогда ему было пять с половиной лет, вспоминал Веглер. И в этом же возрасте он прибежал, весь горя от возбуждения: «Папа, послушай, что мы видели: мы с мамой видели сегодня радугу, и она была вся раскрашенная!» А потом он научился сам причесываться и относился к этому очень серьезно. Однажды утром Веглер брился, а малыш взобрался на табуретку, чтобы видеть себя в зеркало. Он рьяно приглаживал щеткой непослушные вихры на макушке, приговаривая: «Ты что там торчишь, вот я тебя сейчас причешу, — и упоенно, нараспев, повторял — Вот та-ак. А сейчас вон тех позади ка-ак причешу!..»

Мальчик! Маленький мальчик, учившийся причесываться, как взрослые, старательно, неуклюже, с восторгом приглаживал щеткой свои волосенки..

Они родятся голенькими, родятся невинными, и сердце отца или матери переполняется радостью от того, как чудесно растет и развивается этот маленький комочек плоти. Несколько дней подряд Веглер надеялся, что у него будет другой ребенок, от Берты. Узнав, что его семя зародило в ней новую жизнь, он почувствовал себя накрепко спаянным с нею. Как ничто другое, это дало ему надежду, что и он еще может начать жизнь заново. А теперь, помоги ей боже, ей придется носить незаконного ребенка или безжалостно убить его. Если бы он мог вымолить у нее прощение за это!..

Веглер пошевелился на койке. Он вздохнул, облизал губы и с трудом проглотил слюну.

Он вспомнил один случай — это было в первые недели жизни Рихарда. Он, Веглер, стоял над его колыбелькой, и вдруг Рихард чихнул. Веглер, не помня себя от восторга, крикнул жене: «Ты посмотри! Он совсем как человек!..» — и под громкий хохот Кетэ сбивчиво стал объяснять, что он имел в виду… Вероятно, он имел в виду то самое — постепенное узнавание… формирование тельца и развитие способности владеть им; беспомощный, мяукающий кусочек мяса начинает видеть, по запаху чувствует приближение материнского соска… в шесть месяцев жизнерадостно хлопает ручонкой по бутылочке, из которой сосет; в год уже умеет, как гордый собственник, хватать ее крошечными ручонками, обладающими невероятной силой, и что-то громко лепечет, как бы заявляя: «Это мое. Оно принадлежит мне по праву. Я уже постиг этот первый принцип собственности…»

А потом ребенок стал расти, крепнуть, превратился в мужчину, и для этого мужчины, оказывается, была уготована особая судьба. Он умер, завоевывая чужую страну — страну людей, которые спасались от него бегством среди студеной зимы, по заснеженным дорогам, в тоске прижимая к себе голеньких, невинных детишек… А когда он умер, ты, Вилли Веглер, его отец, кротко спрашивал: «Зачем все это? Для чего? Страсть и рождение, кормление и воспитание — зачем, для какой цели, к чему?» И не находил ответа…

Веглер опять проглотил слюну, облизал губы. Раздраженно подумал: «Какая горячая подушка. Почему она такая горячая? Почему Кетэ не сменит ее?» Очнувшись от дремоты, он застонал и услышал далекое уханье завода. Его Кетэ только тень, его Рихарда, водившего щеткой по шелковистым волосам, нет в живых — на свете только и есть, что пульсирующая боль в животе, острое покалывание в паху и пересохшее, воспаленное горло.

Он думал: «Когда же все это началось? Да, сейчас я ненавижу фашистов. Но почему я не раскусил их раньше — год, пять лет назад? Как мог взрослый мужчина жить, словно во сне?»

Потом, с еще большей грустью подумал: «Ха! Ну, положим, я бы знал все раньше — ну и что? Черт, как глупо, вспоминая прошлое, твердить „если бы“. А было эго не так уж давно. Зачем лгать? Помню, как я относился к жизни. Я жил, посвистывая, как последний болван, пока… должно быть, пока они не взяли у меня Рихарда. А тогда было слишком поздно. Тогда я… верней всего, я запутался. Запутался — и испугался. Да, господи Иисусе, зачем лгать? Я говорил: тут ничего не поделаешь. Что может изменить один человек?»

Когда наступил 1933 год и Гитлер стал рейхсканцлером, Вилли не верил в какие-либо особые перемены. Некоторые, в том числе и его друг Карл, горячо доказывали ему, что национал-социалисты — враги рабочих, значит, и его враги.

— Возможно, — отвечал Вилли. — Не думайте, что я голосовал за них. Но раз уж Гитлер стал канцлером, должен же он уважать законы, правда?

Что бы ни говорили Карл и другие в первые недели нового режима, Вилли казалось бесспорным одно: закон есть закон. Кроме того, правительство надо уважать. Сколько Вилли себя помнил, эту заповедь постоянно повторяли все умные люди: его учителя, сержанты-инструкторы и авторы газетных статей. Конечно, в Германии было далеко не все благополучно — это понимали даже те, кто, как Вилли, не интересовался политикой. А Гитлер утверждал, что знает, как решить все проблемы. «Что-то непохоже, — говорил Вилли, — но время покажет». Человеку, вроде Вилли Веглера, хотелось иметь работу, семью, маленькую квартирку— его вполне устраивал этот тесный мирок. Республика дала ему все это — и он был в общем доволен; если дадут национал-социалисты, он и ими будет доволен. «Подождем — увидим, — говорили веглеры. — Всегда успеем провалить их на выборах».

И Вилли ждал. Но потом жизнь стала как-то изменяться. Газеты запестрили новыми словами, которые раньше не были в ходу: «истинно немецкий народ», «арийцы», «расовая чистота»… Вскоре все больше и больше людей, и не только члены нацистской партии, стали говорить на этом газетном языке. Но все же это были только слова, а слова не так важны, как содержимое корзинки с завтраком.

Начали появляться и чрезвычайные декреты, особенно после пожара рейхстага. Германия была объявлена на положении непрерывной боевой тревоги, изданы постановления о евреях и коммунистах, которые устраивают заговоры против государства — так, по крайней мере, писали в газетах. Вилли вдруг узнавал, что хозяина магазина, где он однажды купил костюм, арестовали, потому что он — еврейский спекулянт. Или Эрнст, рабочий-коммунист, вдруг перестал выходить на работу, и шепотком передавали слух, будто Эрнст арестован за подпольную деятельность. Все это было необычно и тревожно, тем более поскольку Вилли знал, что Эрнст — ветеран войны, как и он сам, и славный малый, независимо от своих убеждений, а торговец-еврей получал такой ничтожный доход от своего захудалого магазинчика, что вряд ли мог снабжать деньгами заговорщиков, но все же ничего такого не случалось ни с Вилли, ни с его семьей. И хотя шептались, что кругом идут аресты, улицы по-прежнему были полны народу и Вилли ни разу не видел, чтобы кого-нибудь арестовывали. Однажды, еще в самом начале нового режима, он попытался разыскать Карла. Ему хотелось знать, что думает его старый друг о происходящем. Но Карл куда-то переехал из меблированных комнат, и хозяйка, услышав его имя, захлопнула перед носом у Вилли дверь.

Конечно, Вилли не понравилось запрещение профсоюзов. Профсоюзы много помогали людям в заработной плате — это знал каждый немецкий рабочий. Однако в то же время было официально объявлено, что национал-социалисты создают другие союзы. Может, они будут не хуже прежних, думал Вилли. Он был настроен скептически, но… подождем — увидим. Кому охота высовываться и наживать себе неприятности? Да и что тут можно сделать?

И вскоре, сам еще толком не зная почему, Вилли выработал привычку обрывать разговор, когда собеседники начинали роптать. Он привык также не высказывать вслух своих мыслей, если в них была хоть тень осуждения нового режима. «Попадешь в беду», — шептались вокруг. Лучше уж быть поосторожнее. Раньше слово «беда» имело точный смысл. Надо было ждать беды, когда человек явно нарушал определенный закон. Теперь беда таилась в каждом углу, она наползала, словно туман на спящий город. И если Вилли узнавал, что бывший руководитель его профсоюза арестован, ему было неприятно, но он старался поскорее забыть об этом. Да, откровенно говоря, он не желал попасть в беду. И, откровенно говоря, в голове у него все спуталось. Радио, газеты, бесконечные марширующие колонны, ежедневные беседы на работе внушали ему, что то, что кажется несправедливым, на самом деле справедливо, и все, что требует улучшения, будет улучшено и что Германия, в которой он живет, сейчас возрождается — а он ничего не мог взять в толк и запутывался, безнадежно запутывался.

Через некоторое время взгляды Вилли, почти незаметно для него самого, стали чуточку изменяться. Версальский договор— камень на шее Германии, разве это не правда? В свое! время так говорили даже социал-демократы. А немцев, живущих в соседних странах, жестоко притесняют. Вилли до сих пор об этом не знал и даже засомневался, но все утверждали, что так оно и есть, в газетах помещали снимки всяких зверств, — и это, конечно, казалось явной несправедливостью. Если Гитлер хочет исправить это зло — что же тут можно возразить? Кроме того, время шло, а другие государства, Англия и Франция, например, не противились требованиям Германии. А ведь, казалось бы, должны были противиться, если бы эти требования были несправедливы. По крайней мере все так говорили.

А потом Вилли наслушался столько разговоров о евреях, о том, как они отравили жизнь Германии, что уже и не знал, чему верить. Среди его знакомых почти не было евреев, как же он мог судить сам? «Нет дыма без огня», — говорили люди. Во всяком случае, он-то — не еврей. Правительство уверяло, что жизнь станет куда лучше, когда страну очистят от евреев. Кто знает, так это или не так? Вилли, разумеется, не знал.

Все это, однако, было еще до того, как с Германией произошло удивительное превращение: она стала совсем иной страной. Вилли сначала не замечал этого превращения. Он увидел его только тогда, когда оказалось, что его сын живет уже не в древней стране Германии, а в новой — Гитлерландии.

Когда Гитлер стал рейхсканцлером, Рихарду было без малого пятнадцать лет. В шестнадцать он уже носил форму «Гитлерюгенда». И Вилли внезапно понял, что, пока ему снились сны наяву, мир вырвался из привычной орбиты и бешено кружится где-то в недосягаемом для него пространстве.

— Отец, — как-то сказал ему Рихард. — Я хочу поговорить с тобой по душам.

Он только недавно вернулся домой, отбыв годичную трудовую повинность, и произнес эти слова с важным достоинством восемнадцатилетнего юноши, который относится к жизни с похвальной серьезностью.

— Говори, — ласково усмехнулся Вилли.

Они шли по лугу на окраине города. Много раз они гуляли тут в былые годы, когда Рихард восседал на плечах у отца. Сейчас юноша был одного роста с отцом, почти так же широк в плечах, и у него были такие же светлые брови и ресницы и крупный подбородок. Вилли очень гордился сыном.

— Ты ведь знаешь, я очень уважаю тебя, отец, — начал юноша.

— Я рад.

— Но понимаешь, какое дело… В общем, меня это расстраивает, — слегка покраснев, сказал Рихард. Вот досада, что он не нашел более подходящего слова. Это совсем не то, что ему подсказали вчера в комитете национал-социалистской партии.

— Отец… я теперь стал старше, смотрю на вещи по-взрослому и уже не могу… относиться к тебе, как раньше.

— Не можешь? Что так?

— Видишь ли, я пришел к выводу, что ты… ну, что ты — эгоист, отец. — («Будь с ним поделикатнее», — сказали ему).

— Эгоист?

— Ты живешь только для себя.

— Это я? Только для себя? — удивился Вилли и ласково добавил — А разве не для тебя, не для твоей матери?

— Ведь это же все равно, понимаешь? — торжествующе пояснил Рихард. — Мое поколение, — добавил он, все больше проникаясь пафосом, — учится жить для всех — для Народа, для Государства. Жить иначе — значит быть эгоистом, отец.

Вилли с облегчением улыбнулся.

— А я боялся, что натворил бог знает что — ограбил банк, например.

— Пожалуйста, не шути, отец. Я хочу гордиться тобой, но как мне гордиться, если ты не принимаешь активного участия в общем деле? Ты должен быть кандидатом национал-социалистской партии.

— Видишь ли, сынок, дело вот в чем: политика, митинги, собрания всю жизнь были не в моем духе.

— Мало ли что, — ты можешь переломить себя.

— Да, но давай рассуждать так: я люблю играть на аккордеоне. Я старался научить тебя, но у тебя к музыке не лежит душа. Теперь скажи — я когда-нибудь заставлял тебя играть насильно?

— Нет, — нехотя ответил Рихард.

— А почему? Потому, что я знаю: у разных людей разные взгляды. Люди и думают по-разному, и вкусы у них разные.

— Но мы же говорим не об игре на аккордеоне, — возразил юноша. — Речь идет о куда более серьезных вещах: о долге, об идеалах. С этой благодушной демократической чепухой насчет того, что у одних есть обязанности, а у других — нет, покончено навсегда, неужели ты не понимаешь? Теперь у каждого немца должна быть одна обязанность, одна идея, одно желание!

Вилли молчал. Слово «чепуха» задело его.

— Отец, ты был бы плохим немцем, если бы позволил мне иметь взгляды, противоречащие интересам государства, правда? А я был бы плохим сыном, если бы…

— У разных людей разные взгляды, — упрямо перебил его Вилли. — Это так естественно.

— Ничего подобного! — негодующе воскликнул сын. — Вовсе не естественно! Прости, отец, но я говорю о принципах, которые понимаю лучше тебя. Мы в лагере прослушали не меньше десятка специальных лекций. То, что ты говоришь, и есть суть еврейско-демократического образа мыслей. Смотри, как отравлен твой ум! Нет, отец, ты просто должен понять, что с этих пор у каждого немца может быть лишь одна идея— идея нашего фюрера!

Вилли повернулся и поглядел на сына, на его искаженное лицо и злые, холодные глаза. И в первый раз за всю их совместную жизнь он узнал горчайшую отцовскую муку, поняв, что его сын, родная плоть и кровь, стал чужим, враждебным по духу. Его бросило в дрожь.

— Сынок, — с отчаянием сказал он, беря его за локоть. — Я охотно попробую жить по-новому, чтобы идти в ногу с твоим поколением. Ты же знаешь, я не против национал-социалистов.

— Большего я и не прошу, — с энтузиазмом перебил его Рихард. — Только попробуй.

— Но и я хочу тебя кой о чем попросить.

— Все, что угодно! Я принесу тебе нужные книги, я поведу тебя на наши собрания…

— Нет, я о другом… — Голос Веглера стал хриплым, молящим. — Помню, однажды мы с тобой были вот здесь, на лугу, сынок. Тебе тогда было года три, ты только еще учился правильно выговаривать слова. Мы втроем — я, ты и твоя мать — в воскресенье устроили тут пикник. Помню, задремали мы на траве — кажется, вон там, под тем деревом. И вдруг ты проснулся — над тобой пролетела стрекоза. Ты вскочил и пустился за ней вдогонку: «Ой, какой большой тликозел!»

Рихард засмеялся:

— Неужели я так говорил?

Но Вилли не смеялся. С робкой мольбой в глазах он, слегка запинаясь, торопливо продолжал:

— Слушай, сынок, пока у тебя не будет своего ребенка, ты никогда не поймешь, как много значат такие мелочи — они навсегда врезаются в душу отца. Вот я смотрю на тебя и вижу не только красивого молодого человека — я вижу тебя таким, каким ты был о тот день. Вижу тебя и в четыре года, когда ты учился запускать змея. Ты был еще слишком мал для этого, но тебе казалось, что главное — бежать, держа его за веревку, и тогда змей взлетит в небо. И ты мчался что было сил, мордашка у тебя раскраснелась, ты весь взмок, но бежал бегом, пока не споткнулся. Полежал минутку, отдохнул — и снова бежать. И помню, как тебя в первый раз отводили в школу, а ты боялся и плакал. И много, много чего еще я помню! Вот это, сынок, и значит быть отцом… так сказать, носить в себе целый ворох всяких воспоминаний. И если я сейчас отношусь к политике не так, как ты, не отворачивайся от меня. В мире есть еще столько всего, кроме политики. Я тебя люблю, сынок, и всегда буду любить, какие бы у тебя ни были политические убеждения.

— Конечно, отец! — Рихард был искренне тронут. — Я ведь тоже тебя очень люблю.

На том и кончилось. Но оба понимали, что Вилли попросту замял разговор, ударившись в сентиментальность. Отныне и навсегда между ними легла пропасть. И внешние проявления любви не помогали перекинуть через нее мостик.

В последующие годы Вилли часто раздумывал над этим разговором. Одна фраза, сказанная сыном, особенно врезалась ему в память: «Прости, отец, но я говорю о принципах, которые понимаю лучше тебя».

Это верно. У его сына были принципы. Его сын жил, действовал и судил обо всем согласно определенным принципам. И когда сын женился на Марианне, красавице с невинно-кротким выражением лица, которую он встретил где-то, когда отбывал трудовую повинность, — оказалось, что и она тоже во всем руководствуется принципами. Она была не слишком умна, эта темноволосая дочь почтового чиновника, но голова ее была набита принципами, определенными и точными, неизменными и всеобъемлющими принципами. И Вилли, бывший на двадцать лет старше ее, вдруг однажды спросил себя: «А какие же принципы могу противопоставить им я? Каким принципом я руководствуюсь в жизни?» И не смог на это ответить. Он копался в своей душе и запутывался все больше и больше.

— Боже мой, Кетэ, — воскликнул он однажды вечером в приступе смятения, — что происходит в Германии? Знаешь, кого я сегодня встретил? Артура Шауэра — помнишь? Он приходил к нам в Кельне с Карлом. Мы с ним воевали в одной роте.

— Шауэр? — шепотом повторила Кетэ, хотя они были одни в своей кухне. — Ведь он, как будто, тоже коммунист?

— Да. Думаю, что да. Ну так вот, он подошел ко мне на трамвайной остановке. «Вилли Веглер, кажется?» — спросил он. Я его сперва не узнал. Он выглядит шестидесятилетним стариком — сгорбленный, почти седой… «Я, — говорит, — Артур Шауэр». А я возьми да и брякни: «Да что это с вами сталось? Вы болели, или что?» И знаешь, что он сказал? Оглянулся, нет ли кого поблизости, и шепотом мне: «У меня, — говорит, — было воспаление легких. Я сидел в концлагере за политику, только недавно вышел оттуда. И еще не поправился».

«Воспаление легких, — повторяю я, как болван, — но…»

«В лагере, конечно, прекрасные условия, — говорит он. — Только климат нездоровый. Почти все болеют воспалением легких. Карла помните?»

«А где Карл? — спрашиваю. — Я Карла не видел целую вечность».

«Карл умер».

«Умер?»

«Он был там, где и я. В первую же неделю схватил воспаление легких».

Вилли поглядел на жену, его крупное лицо перекосилось от гнева.

— Ты понимаешь? — сказал он. — Они убили Карла, вот что! Мне плевать на его политику. Он был честным человеком и ветераном войны. Что у нас делается, что делается!.. Ведь это… это же преступно! Это добром не кончится!

— Вилли, Вилли, ради бога тише, — тревожно взмолилась Кетэ.

— Ну вот, видишь, — гневно зашептал он, — мы одни в своем собственном доме и должны говорить шепотом. Неправильно это, Кетэ. Знаешь, что я начинаю думать? Мне кажется, что национал-социалисты… ну, словом, говорят они одно, а на деле выходит другое.

— Но послушай, — возразила Кетэ, — у нас больше нет безработных. Тут они как обещали, так и сделали. Может, ты и забыл, но я-то всю жизнь буду помнить, как весь тридцать второй год ты сидел без работы. И потом, прекратились наконец ужасные бои на улицах. Они навели порядок, и теперь все спокойно, разве не так?

— Знаю… Но убить Карла, такого человека, — разве это порядок?

— Но ведь это только Шауэр так говорит. Ты же не знаешь. Может, он врет.

— Я и от других много слышал про эти лагеря. Да и ты тоже, Кетэ.

— Да, но что поделаешь, Вилли? Разве мы с тобой в силах что-нибудь изменить?

Вилли промолчал; сколько раз он задавал себе тот же вопрос, и ничего не мог ответить.

— А теперь, смотри, Чемберлен и другие приедут сюда заключать договор, — продолжала Кетэ. — Если б фюрер поступал неправильно, разве они приехали бы?

— Должно быть, нет, — пробормотал Вилли, — должно быть, нет. Теперь уже трудно понять, что к чему.

— Все-таки нам живется неплохо… правда, Вилли? Сейчас, конечно, труднее, потому что много всяких вычетов, но у тебя же есть постоянная работа.

— Да.

— Подождем — увидим. Что нам еще остается?

— Наверное, ничего.

…И таким образом все годы, пока шла постепенная подготовка к войне, Вилли Веглер по-прежнему оставался солидным и надежным гражданином своей страны. Новые, раздражающие правила на работе, добавочные налоги, вычеты за обещанный автомобиль, который был ему не нужен, или увеличение рабочего дня — все это, конечно, вызывало его недовольство. Однако жизнь не была невыносимой. И Вилли снова повторял про себя: «Может, все еще наладится. Может, они и правы — так надо». А пока что у него была работа и была Кетэ. А пока что к ним иногда наезжал сын, служивший в армии. Пока что день, как положено, сменялся ночью, а ночь — днем. Вилли жил среди людей, которым он не мог заглянуть в душу, но которые с виду казались основательными, спокойными и довольными. Быть может, на самом деле это было не так, но расспрашивать Вилли не смел. Так и жил Вилли Веглер, тихий, смирный, сбитый с толку — одним словом, надежный гражданин своей страны.

В этом и заключался основной принцип его жизни, хоть он того и не подозревал. Покоряться судьбе, как испокон веков покорялось большинство людей, почти не делая попыток изменить ее; покоряться своей доле, определенной от рождения; покоряться заповедям великих, но туманно-далеких обитателей вселенной; быть кротким и тихим, если только повседневная жизнь не становится абсолютно нестерпимой, — вот в чем состоял принцип Вилли, принцип, по которому всегда жила и живет большая часть человечества. Но Вилли никогда не углублялся в подобные размышления. Он просто жил, как живет множество его собратьев, потому что таков железный закон, которому обучает чистых и невинных беспощадно жестокая жизнь.

Войну Вилли воспринял так, как воспринял бы болезнь. Скверно, но ничего не поделаешь, не в его силах что-либо изменить. Война 1914 года оставила у него такие страшные воспоминания, что никакая пропаганда не могла его переубедить. Немецкие войска быстро захватили Польшу, и он радовался — не потому, что это означало победу, а потому, что, как он надеялся, скоро наступит мир. Но мира все не было; Вилли пал духом и одно время клял англичан и французов за то, что они не кончают войну. Фюрер желает мира, писали газеты, но враги Германии предпочитают воевать.

После Польши пришла очередь Норвегии, и тогда война коснулась и Вилли. Рихард был парашютистом и погиб в первые же дни кампании. Эта весть пришла к Веглерам не как простое уведомление о смерти. Рихард, по-видимому, погиб, как герой. Молодой вдове должны были вручить его посмертную награду.

Узнав о гибели сына, Кетэ впала в прострацию. Вилли один отправился в деревню близ Дюссельдорфа, где жили родители Марианны, — вместе с маленьким сынишкой она переехала к ним на время войны.

Торжественная церемония состоялась на ступеньках ратуши. Полковник парашютных войск вручил фрау Марианне Веглер Железный крест. Какие-то люди произносили речи, звучала подобающая музыка — словом, зрелище было очень воодушевляющим, как говорили вокруг. Во время церемонии Вилли стоял словно каменный — крупный, светловолосый человек с застывшей на лице болью и поникшими могучими плечами. Время от времени он потирал одной рукой другую, медленно и неуклюже, точно пальцы его окоченели от холода. В мозгу его стучало: «Рихард умер», но сердцем он не мог этому поверить. В сердце его жил Рихард светловолосый, кудрявый, вприпрыжку бежавший по улице… В сердце его Рихард говорил нараспев: «Чик-чик, чик-чик, я — буксирчик»… и озорно выпаливал за столом, при гостях:

«Рыжий, рыжий,

Какой ты бесстыжий:

Сделал лужицу в кровать.

И давай бежать!»

В сердце его Рихард был полон горячей, бурной жизни, и, наверное, полковник ошибся — этого не может быть! Но полковник не ошибся, и Вилли знал это.

В тот вечер Вилли глядел, как Марианна укладывает спать его внучонка. За весь этот долгий день она ни разу не выказала своего горя, даже когда ей сунули в руки крест Рихарда. Она гордо и высоко держала голову, и до ушей Вилли не раз долетали одобрительные замечания насчет ее патриотизма. Марианна спокойно застегнула малышу пижаму и спросила, рассказать ли ему сказку, но Вилли видел, что она разрыдается, как только останется одна. И тут он впервые в жизни ясно понял, что значит слово «принцип».

— Расскажи про воробья, — сказал малыш.

Марианна машинально улыбнулась Вилли.

— Это он требует каждый вечер, — объяснила она и склонила голову к сыну, прижавшись щекой к его щечке. Ее прелестное лицо было неподвижно, как маска, но в красивых глазах стояла жгучая боль.

— Паук убивает муху, — начала она. — Потом воробей убивает паука, а сова убивает воробья, а лисица убивает сову, а собака убивает лисицу, а волк убивает собаку… А потом что? — спросила она ребенка.

— А потом что? — повторил он.

— Ну, ты же знаешь. Кто убивает волка?

— Сама скажи, — пролепетал мальчуган.

— Человек, конечно! — сказала мать. — Так и ведется на свете, сынок. Сильные всегда побеждают и убивают своих врагов. Ты будешь сильный, когда вырастешь?

— У-гу.

— Ты будешь самым сильным на свете и убьешь всех врагов твоей родины, да?

— У-у-гу-у.

— А кем ты будешь, когда вырастешь? — Марианна с гордой улыбкой полуобернулась к Вилли.

— Са-датом, — ответил малыш.

— Солдатом, — повторила Марианна.

— И-оем, — продолжал малыш.

— Да, героем, как твой папочка, — сказала Марианна.

— И болоться за фю-лела. — Малыш протянул ручонку, словно салютуя.

— Да, сказала Марианна, и, хотя губы ее дрогнули, а лицо побледнело, в глазах ее не было ни слезинки.

А Вилли? Он глядел на Марианну и молчал. Позже он понял, что на лице его, должно быть, отразился тот ужас, которым было наполнено его сердце. Ибо под его страдальческим взглядом Марианна вдруг вспыхнула.

— Ну, что? — злобно воскликнула она. — Вам это не нравится?

Вилли ничего не ответил; да, конечно, это ему не нравилось. Войны — войнами, тут уж ничего не поделаешь, но что нас ждет, если матери будут готовить своих сыновей к смерти?

— Ну и пусть не нравится! — в бешенстве крикнула Марианна. — А мой ребенок будет воспитан как следует: он усвоит принципы истинного немца, которым научил бы его отец!

И, быть может, только в эту минуту Вилли ясно понял, что прежней Германии уже нет, она окончательно превратилась в Гитлерландию. В прежней Германии взрослые всегда старались внушить уверенность подрастающей молодежи. Теперь же неуверенными стали взрослые, и он в том числе; он казался себе щепкой, которую бросают во все стороны разбушевавшиеся волны, а молодежь, и даже крошечные дети, шагали по жизни с непоколебимой уверенностью. У них были наготове ответы на все вопросы, у них было точное определение добра и зла, и в пять лет они знали, что в восемнадцать будут убивать.

И это было их принципом. А какие принципы может противопоставить им он?

Вилли открыл налитые кровью глаза. Невидящим взглядом он уставился на стену больничной палаты. «Нет, у тебя никогда не было принципов, Вилли, — пронеслось в его усталом мозгу. — И сейчас нет. Ты никогда не понимал, что такое нацисты, — и сейчас не понимаешь. Ты знаешь только, что все вокруг себя они заражают гнилью».

Он лежал неподвижно, облизывая сухие губы. И опять, будто эта новая мысль засела в мозгу и сердце, как острие ножа, он подумал: «Нет, Вилли, принципов у тебя не было и нет. Но на что человек без принципов тратит свою жизнь? Ответь, Вилли. Неужели и на это ты не можешь ответить?»

На сосновых досках потолка Вилли увидел пляшущий отсвет пламени. Он в отчаянии закрыл глаза. Но пламенное небо багровело теперь на горячем пергаменте его век.

«Это началось там, — шептало его сердце. — В огне, который спалил Дюссельдорф. Нахлынул гнев, потом стыд. Теперь ты знаешь, Вилли. Даже у тебя есть сейчас принцип, маленький, но твой собственный, — принцип гнева и стыда».

Он лежал, не открывая глаз. Сердце его стучало.

Книга вторая

ГНЕВ ИЕГОВЫ

(Декабрь 1941 года — август 1942 года)

Глава восьмая

1

Когда на Дюссельдорф налетели английские бомбардировщики, Вилли работал в ночной смене. Выбравшись из заводского бомбоубежища на залитые огненной зарей улицы, он увидел, что пятиэтажный дом, где он жил, словно разрублен надвое. Кетэ была в подвале вместе с другими. Он помогал откапывать мертвые тела. Как старый солдат, много раз видевший смерть, он понял, что Кетэ умерла без мучений. Но даже старому солдату не под силу смотреть на труп своей жены с оторванными руками, с вывороченными внутренностями…

В тот день он проклял англичан. Стоя на устланной щебнем и битым стеклом мостовой, он грозил кулаками небу. А потом, перестав проклинать чужеземных мародеров, он умолк и застыл, как изваяние, не пролив ни одной слезы. Со стороны он мог показаться олицетворением скорби. Но это была не скорбь. Это было нечто лежавшее за пределами скорби. Это было оцепенение, новая стадия бытия, тупое безразличие человека, чья душа погрузилась в глубокий сон.

Через несколько недель он молча стоял в молчаливой шеренге людей на унылой платформе глухого полустанка. Было воскресенье, семь часов утра; шла война.

На горизонте над теряющимися в дымке бесконечными бурыми полями вставало холодное солнце, безрадостно приветствуя их на новоселье. Рабочие, усталые и грустные, держали в руках свой скудный багаж — чемодан, рюкзак или картонную коробку. У многих, в том числе и у Вилли, в единственной коробке заключалось все имущество, оставшееся после сорока лет жизни и труда. Даже у тех, кому во время последних бомбежек посчастливилось больше, пожитки были ничуть не богаче. Жены и дети рабочих были отправлены на восток, неизвестно куда; их квартиры заперты на замок. Они почти не надеялись найти свое имущество в целости после войны. Так или иначе, а добром это не кончится, с мрачной уверенностью думали они.

Люди стояли молча, тишину то и дело нарушал чей-нибудь приглушенный сухой кашель, они тряслись от холода и ждали, выстроившись шеренгой, ибо им было велено ждать в строю. Большинство было из Дюссельдорфа, некоторые из Кельна, кое-кто из Дуйсбурга и Эссена. Двадцать восемь часов они провели в набитых битком вагонах, где невозможно было даже прикорнуть. И пока они стояли на платформе, всех точила одна и та же угрюмая мысль: война перестала быть пикником! Теперь уже нечего ждать каждую неделю фунта желтого масла от своего Герхардта из Дании или Отто из Норвегии. Уже не будет посылок с ветчиной из Голландии, шелковыми чулками и иголками из Франции, свитерами и обувью из Бельгии. Запасы иссякли, подливка вылизана, реки, текущие молоком и медом, выпиты до дна. Теперь приходили только страшные бумажки из военного министерства: «С прискорбием сообщаем, что ваш сын Пауль… ваш брат Гейнц… ваш отец Томас… на Восточном фронте… Ношение траура будет считаться нарушением патриотического долга».

Теперь война дошла и до них!

Стуча зубами от холода, они ждали в унылом свете утренней зари. Наконец прибыли грузовые машины; рабочих выстроили в колонну, по трое в ряд. Под надзором целой стаи эсэсовцев — здоровых, упитанных атлетов, хорошо выспавшихся и тепло одетых, — они погрузили свой скарб на грузовики. «Запоминайте номер своей машины!» — орали эсэсовцы. Взвыли моторы, покатились колеса по мерзлой земле, и грузовики помчались по дороге, идущей через деревню. Колонной, по трое в ряд, еле волоча ноги от усталости, они по команде двинулись на другой конец платформы. Вскоре начали подходить еще грузовики. Люди набились в них, стоя вплотную друг к другу; ветер хлестал им в лицо.

Так первый состав рабочих в количестве тысячи человек, прибывший в деревню X., вступил в новую жизнь.

2

Вилли был направлен чернорабочим в кузнечный цех. Наверное, когда наступит мир, его прежнее ремесло водопроводчика опять станет нужным. Но в средних танках не делают ни уборных, ни умывальных раковин. В Дюссельдорфе за несколько месяцев до начала войны Вилли мобилизовали на военный завод. Там его физическую силу и мощное сложение решили использовать для тяжелой черной работы. Здесь произошло то же самое.

В первый же день Вилли немало удивил рабочих, да и самого себя тоже, причем не больше других понимая, как это вышло. Он добровольно вызвался обслуживать «Убийцу великанов».

«Убийцей великанов» назывался кузнечный молот, огромный автоматический паровой молот, тяжко бивший по наковальне каждые тридцать секунд и штамповавший детали из брусков холодного металла, которые мгновенно расплющивались, словно комки глины от удара кулаком. Тот, кто борется с «Убийцей великанов», говорили рабочие, может нажить две профессиональные болезни: либо грыжу, если у него крепкие нервы, либо нервное расстройство, если у него крепкие кишки. Во всяком случае, эта машина рано или поздно непременно доконает любого силача. Когда молот падал вниз всей тяжестью своих трех тонн, каждая плита бетонного пола отзывалась грохотом и каждый рабочий думал про себя: «Хорошо, что я не стою рядом». Обычно у молота работал какой-нибудь малый, лет двадцати с небольшим, могучий, как бык. Но и он через полгода — год либо сбегал, либо сваливался с ног. И никогда не бывало, чтобы человек сорока двух лет сам вызвался на эту работу.

Дело было так: у парового молота работал Шенк, приземистый двадцатичетырехлетний парень с необычайно широкими плечами; ему дали отсрочку от призыва в армию из-за глуховатости. Он проработал у молота несколько месяцев в Дюссельдорфе и здесь был назначен на ту же должность. На второй день он, до тех пор ни на что не жаловавшейся, подошел к мастеру Гартвигу и со стоном растерянно произнес: «Герр мастер, из меня льет кровь». Гартвиг тридцать лет проработал в кузнечном цеху, испробовав разные специальности. Ему и без расспросов было все ясно. Он только вздохнул, выключил ток, приводивший в действие эту чудовищную машину, и сказал: «Ступай в больницу». Затем с удрученным видом приставил лесенку к узенькой галерейке и пошел к начальнику цеха.

Через четверть часа работу в цехе остановили — предстоял митинг. Вилли и другие рабочие, сравнительно недавно пришедшие на завод, с любопытством ждали, что будет дальше. Старые рабочие цинично кривили губы. Они точно знали, что произойдет: сейчас начнут приглашать добровольца, причем начальство будет в равной степени упирать как на патриотизм, так и на высокую оплату. И рабочие не ошиблись — все так и было, но добровольцев не нашлось. Патриотизм патриотизмом, но истекать кровью никому не хотелось. Даже члены национал-социалистской партии упрямо думали про себя: «Пусть бы лучше вызвали сюда какого-нибудь парашютиста или танкиста помоложе — те еще могут выдержать это буханье. А нам, немолодым, идти добровольно на такую работу — просто сумасшествие. Только надорвешь себе нутро неизвестно чего ради».

Вдруг Вилли поднял руку. Почему — он и сам не знал, хотя много раздумывал об этом впоследствии. Он вдруг ощутил потребность померяться силой с холодной яростью этой бухающей металлической башни.

Начальник цеха Купер спросил, сколько ему лет.

— Сорок два, герр Купер.

Купер взглянул на Гартвига, Гартвиг взглянул на Купера, и оба заколебались. Веглер — человек крупный, и, видимо, сила у него незаурядная. Но все-таки — сорок два… Наконец Купер кивнул. Такая уж это работа, на нее надо идти только по своей воле. Другого выбора нет, что ж, пусть он попробует.

Работа сама по себе была несложной. Все, что Вилли надо было знать, Гартвиг объяснил за полчаса. Дело было в ритме, в выносливости — вот и все. К шести тридцати вечера, когда кончилась смена, Вилли был еле жив от усталости, зато прочно занял место у парового молота.

3

Рабочие часы незаметно шли один за другим, наступало утро, потом переваливало за полдень, а там близился вечер — и вот еще один рабочий день становился смутным воспоминанием. Для Вилли Веглера недели проходили словно какой-то фантастический сон. Зато по ночам он снов не видел. Он ужинал, мылся, вваливался в барак и мертвым сном засыпал до утреннего гудка. Паровой молот превращал его дни в тяжелый дурман, а ночи — в небытие. Но именно на это он и надеялся, вызвавшись работать у молота, хотя сам еще не знал, почему и как это будет. Душа его жаждала единоборства с этой страшной машиной; он инстинктивно чувствовал, что в поединке с нею он найдет спасение от мыслей и воспоминаний. В первые месяцы после смерти Кетэ «Убийца великанов» помог ему остаться в живых.

Да, он слишком стар для парового молота, и все же он ему не сдастся. Он никогда не был толстым, но молот содрал с его костей всю мякоть, как бегущая по скалистому склону вода сдирает последние крупицы земли, оставляя после себя только твердый камень. После двухнедельной работы у Вилли Веглера были одни только железные мускулы под туго натянутой кожей. Глаза у него ввалились, щеки запали, тело, казалось, было вылито из какого-то светлого металла. Молот был страшен, и человек стал страшен тоже. Как гиганты, равные по силе, они молча боролись день за днем. Борьба была однообразна: Вилли стоял перед молотом, широко расставленными ногами упираясь в пол. Через первые полчаса на лице его появлялись грязные бороздки пота, тонкие светлые волосы свисали взмокшими прядями. Молот не отпускал его от себя ни на секунду. Он бесшумно скользил вверх и вниз вдоль смазанного маслом ствола туда-сюда, полметра вниз, полметра вверх, всегда наготове, всегда ожидая. Не двигаясь с места, Вилли наклонял туловище влево. Это было первое движение, всегда одно и то же — поворот бедер вбок. Длинными стальными щипцами Вилли выхватывал тяжелую болванку из лежащей на цементном полу груды. (Чернорабочий с тачкой непрерывно пополнял ее.) И снова Вилли делал поворот, возвращаясь в прежнее положение, на этот раз с усилием, от которого мускулы его рук, спины и бедер вздувались и покрывались потом. Он бросал болванку на наковальню, удерживая на месте железной хваткой щипцов. И тут начиналось единоборство с молотом. В одно кратчайшее неуловимое мгновение молот падал вниз. С тяжким грохотом он обрушивал на наковальню три тонны бешеной ярости. Он бил по болванке, и стальной брусок тотчас же принимал нужную форму. И вместе с ударом раздавался отвратительный низкий человеческий рев: «Ых-х!» Вилли слышал это, перекидывая щипцы направо и сбрасывая поковку на движущийся конвейер, и каждый раз с одинаковым, никогда не исчезающим удивлением убеждался, что этот рев издает он сам, издает невольно, словно страшная мощь машины насильно исторгает крик протеста откуда-то из глубины его живота. И тотчас же Вилли снова поворачивал туловище, не трогаясь с места и раскрывая щипцы. Груда болванок лежала наготове, молот ждал… Он обладал колдовской силой: какие бы мучительные мысли ни начинали одолевать Вилли, они исчезали в то мгновение, когда молот падал вниз. А Вилли только этого и хотел. Случись ему задуматься над этим, возможно он понял бы, как все это любопытно. Меньше чем три года назад, когда Вилли впервые вошел в кузнечный цех завода в Дюссельдорфе, он побледнел от оглушительного громыхания машин. Разве человек, привыкший к сравнительно тихой работе на строительстве, сможет долго пробыть в таком грохоте? Он ждал, что вот-вот утихнет этот разрывающий уши шум. Но шум не утихал, и когда Вилли понял, что, согласно новым законам военного времени, ему придется работать тут семьдесят два часа в неделю, в нем затрепетал каждый нерв. А теперь все наоборот. Теперь только завод и поддерживал его жизненные силы — шум и рев, паровой молот и все остальное. Теперь грохот кузнечного цеха стал ему приятен, как шум прибоя, когда лежишь летней ночью на берегу. Впрочем, скорее не как шум прибоя, а как тот славный шум в голове, когда выпьешь и чувствуешь наконец, что пьянеешь, когда во всем теле начинается гул, а ты лежишь на кровати и знаешь, что сейчас провалишься в сон, лежишь и не чувствуешь ни боли, ни грызущей тревоги, ни стыда, ни тоски… когда наступает блаженное забытье, словно от наркоза.

Это была самая подходящая работа для Вилли, для человека, внутренне оцепеневшего и не желавшего, чтобы это оцепенение прошло.

4

Так протекало существование Вилли шесть дней в неделю. По воскресеньям тоже все шло по заведенному порядку. Утром гудок не будил рабочих, и они спали допоздна. Питались они, впрочем, так же, как всегда: в праздник их кормили тоже два раза в день — в полдень и в пять часов. Вилли не вставал до полудня. Потом час уходил на стирку — он стирал комбинезон, в котором работал всю неделю, свои три пары носок, заплатанную пару теплого белья, которую надевал на ночь. С такой пустяковой стиркой Кетэ управилась бы меньше чем за час, но Вилли нарочно возился подольше, чтобы как-то убить время. Потом он возвращался в барак и лежал, куря одну безвкусную сигарету за другой, пока не выкуривал весь свой недельный паек, приберегаемый на воскресенье. Он разговаривал мало, и то только, если к нему обращались с вопросом. Однако такие, как Хойзелер, Келлер или Руфке, беспрерывно болтавшие о чем угодно, считали его не угрюмым, а просто молчаливым. Когда его спрашивали, он отвечал дружелюбно; когда Фриш показывал свои уморительные номера — параличную старуху, которая доит корову, близорукого кондуктора в вагоне или самое их любимое — Эмиля Яннингса, играющего Поля Крюгера, вождя буров, — Вилли улыбался и хохотал вместе со всеми. Товарищам он нравился, они восхищались его силой и выносливостью, но его душа была для них закрыта, так же как и их души — для него.

В пять часов — вот когда наступал самый сладостный час воскресного дня. Незадолго до пяти все надевали праздничные костюмы, такие же обтрепанные, как и будничные. Праздничная одежда Вилли состояла из синего шерстяного костюма, купленного девять лет назад. Костюм залоснился, но в общем выглядел прилично, если не считать разъехавшегося шва на спине. От работы у парового молота у него увеличились мускулы плечей и спины, поэтому пиджак стал узковат. Вилли был бы рад, если бы английские бомбардировщики оставили ему вместо костюма кое-что другое из его имущества: пару ботинок из настоящей кожи, или аккордеон, или альбом с фотографиями, которые они с Кетэ собирали больше двадцати лет. Но поскольку английский король решил даровать Вилли Веглеру синий шерстяной костюм и ничего больше, то он надевал этот костюм по воскресеньям, как надевал его уже девять лет по праздникам, — вот и все.

Приодевшись, они шли в столовую. «Сегодня не будет брюквы, ребята, — говорили они друг другу. — Сегодня — воскресенье». По воскресеньям их кормили вкуснее, чем всю неделю. Конечно, разве можно сравнить эту еду с воскресным обедом, который в прежние времена подавался дома, на кухне… но все же хоть какое-то разнообразие за целую неделю. Хлеб, суп, картошка, ломтик солонины, яблоко. Или колбаса с жареной картошкой, или тушенка из овощей и мяса и так далее. В прежние времена они презрительно плюнули бы при виде тех жалких порций, какие выдавали им теперь. Но в годы подготовки к войне, в годы «пушек вместо масла» они узнали, что их организмы способны выдерживать целый рабочий день на таком количестве пищи, какое раньше они съедали в один присест. Им давно уже не приходилось смаковать вкусную еду; они вставали из-за стола не насытившиеся, почти голодные. И все же они как-то жили… и даже работали.

После обеда начиналось самое интересное за всю неделю: поход в деревню. А лучшим в этом походе было самое его начало, когда они шли к шоссе через лес. В это время почти каждому из них — признавался он в том или нет — буйная фантазия рисовала одну и ту же картину: вот он встречает в лесу какую-нибудь одинокую крестьянку, муж которой на фронте, завязывает знакомство, а потом ложится с ней в постель. Всю неделю они предавались этой мечте, и к тому времени, как начиналась прогулка, их распаленное воображение не знало удержу. Лишь бы женщина, а какая — неважно. В первое время они высматривали хорошенькое личико или аппетитную фигуру. Прошло несколько недель, и хотя воображение рисовало им женщин, созданных по их вкусам, глаза их пленяла любая юбка. Они были отчаянно голодны — и все тут.

Однако голод этот не был чисто физическим. И хотя Хойзелер бесконечно расписывал свои былые победы, хотя Келлер вырезал десятки фотографий из порнографических журнальчиков, которые постоянно ходили по рукам в цехах, на самом деле они страстно мечтали снова о тихой семейной жизни, о доме, о своих детях… и о том, чтобы поскорее кончилась война. Даже заводя похабные разговоры о женщинах, они остро тосковали по дому и семьям. Это были усталые люди, изнуренные тяжелой работой и постоянным недоеданием. Живи они дома, они с трудом добирались бы до постели и засыпали мертвым сном, даже не притронувшись к женам. Но в этой похожей на кошмар жизни они вели себя, как распаленные подростки.

Прогулка по лесу — самое приятное за всю неделю — быстро подходила к концу. Выбравшись на дорогу, они вступали в реальный мир. Дорога приводила в деревню — всего около пяти километров от завода, час ходьбы. И когда они приближались к деревне, им становилось ясно, что все их сладостные ожидания — сущий вздор. Конечно, Пельцу, такому молодому и красивому малому, даже болтающийся пустой рукав не помешал завести знакомство с деревенской девушкой, и по воскресным вечерам он исчезал, весело помахав им на прощанье. Но завод кишел мужчинами, а деревня была маленькая. И в этой охоте за немногочисленными женщинами, из которых далеко не все стремились изменять своим мужьям, много ли шансов на успех оставалось толстобрюхому пятидесятилетнему Келлеру или Хойзелеру с его кислой физиономией? Шансов не было никаких, и они это поняли после первых же двух воскресений, потраченных на тщетные поиски. Тем не менее каждую неделю они по-прежнему отправлялись в путь, и, пока не входили в деревню, их веселило радостное предвкушение. Настроение начинало портиться после того, как они проходили мимо первого дома. Созданная мечтами Анна не здоровалась с ними на улице, а пухленькая Мария не снимала лифчик в незанавешенном окне, как им мерещилось весь этот день. Так, дойдя до пивной Поппеля, они окончательно спускались с небес на землю. Тогда Хойзелер, обернувшись к Келлеру, говорил: «А не выпить ли по маленькой?» И Келлер совал руку в карман, нащупывал несколько монет и, пожав плечами, отвечал: «А что ж? Все равно, делать нам нечего». Вот это. и было воскресеньем. Они шли к Поппелю, где воздух был насыщен кислым запахом пива, запахом эрзац-табака и усталого мужского тела, и, если позволяли средства, напивались вдрызг. Они орали, пели и рано или поздно кто-то лез в драку. И когда говоруны вроде Руфке окончательно решали, как расправиться с Англией и какие части России можно оставить русским, когда у молчаливых, вроде Вайнера, которые сидели над своими кружками, точно каменные, кончались деньги, тогда все, шатаясь, ковыляли домой, и головы у них кружились, а в животах урчало, и, повалившись на постель, они храпели до утреннего гудка.

Так проходило воскресенье и заканчивалась неделя. Так жил и Вилли Веглер. Вилли, никогда не бывший пьяницей, теперь стал регулярно напиваться. В первые же недели он убедился, что просидеть все воскресенье одному в бараке или даже бродить по лесу — значит обречь себя на целый день страдании. Шесть дней в неделю он слишком уставал, чтобы думать. Но в воскресенье, когда он оставался один, перед глазами его стояла Кетэ — не такая, как в славные годы их совместной жизни, а всегда такая, какой она была в последний раз, — труп с оторванными руками, с изуродованным, распоротым телом; он старался думать о Рихарде и пробовал повторять про себя «Чик-чик, чик-чик, я — буксирчик», но и это оказывалось невозможным: он не мог вызвать в памяти того Рихарда. Ему представлялся только Рихард, вернувшийся из трудового лагеря, и сын того Рихарда, гордо вытянувший ручонку для фашистского салюта и лепечущий: «садатом»… «илоем»… «болоться за фюлела». А он не мог жить с этими воспоминаниями, они душили его. И вот по воскресеньям вечером он вместе со всеми отправлялся в пивную Поппеля и молча тянул дешевое пиво и сивушный шнапс, чтобы, напившись, прийти в полное остолбенение, заглушить мысли и воспоминания.

Так он жил первые четыре месяца на заводе. Потом он встретил Берту Линг. После этого жизнь его круто изменилась.

5

30 апреля 1942 года.

Нет возможности предугадать, какие жизненные обстоятельства приведут мужчину и женщину к любовной близости. В истории Вилли Веглера и Берты Линг можно усмотреть некоторую иронию судьбы: их свел случай саботажа на заводе— акт не бог весть какой важности, задуманный и приведенный в исполнение несколькими людьми, чьи имена навсегда остались для них неизвестными.

Случилось это так: вечером, в обычную рабочую смену, ровно в десять минут десятого в кузнечном цехе внезапно прекратилась подача тока. В огромном, похожем на пещеру помещении, где всегда царило такое дикое оживление, вдруг наступила мертвая тишина. Вилли, как и все остальные, беспомощно стоял возле своей машины и ошеломленно моргал глазами. Тело его, привыкшее к определенному ритму работы, не могло примириться с неожиданной остановкой, уши болели от тяжести внезапной тишины. «Как? Что? Почему? — было написано на его растерянном лице. — Значит, что-то случилось?»

Он взглянул на ленту конвейера. Колесики, пронзительно скрипевшие под лентой двадцать четыре часа в сутки, застыли на месте. Металлические детали на ленте были неподвижны, как узники после казни. Даже рычащие сварочные агрегаты стали тихими, как дохлые мухи. Пещера цеха превратилась в катакомбу.

Наконец Вилли, как и многих других, осенила догадка. «Митинг!» — сказал он себе. И сразу же ему стало спокойнее и как-то легче, по крайней мере хоть понятна причина такого беспорядка.

Но никто и не намеревался устраивать митинг. Немного погодя мастера Гартвига вызвали на галерейку для переговоров с Купером. Вернувшись, он негромко объявил, что на электростанции поврежден генератор. Весь завод прекращает работу на двадцать четыре часа.

Разумеется, никаких официальных заявлений относительно саботажа не было и в помине. Среди заводского начальства даже шли разногласия по поводу причин аварии. Директор герр Кольберг советовался с инженерами, но ни к какому заключению не пришел. Он заявил Баумеру, что почти на всех немецких заводах машины изнашиваются очень быстро. Просто глупо, утверждал он, впадать в панику из-за того, что отказала машина. Это неприятно, но неизбежно. К сожалению, такого рода аварий нужно ожидать и впредь.

На все это Баумер кратко ответил:

— Вздор! Мотор отказал, да? — саркастически спросил он. — Но почему этот мотор отказал как раз накануне первого мая?

Кольберг пожал плечами.

— Совпадение!

— Возможная вещь, но это не так!

— Ваши доказательства?

— Мой нюх, вот доказательство! Я чую здесь саботаж. Черт возьми, Кольберг, сопоставьте факты! Первое мая — марксистский праздник. Мы сами объявили его нерабочим днем. Почему? Потому что иначе половина нашего рабочего класса под первое мая внезапно заболеет. Что же получается? В этом году мы выпускаем приказ: «Ввиду чрезвычайного положения в стране пятница первого мая объявляется рабочим днем». Все прекрасно — только тридцатого апреля выходит из строя генератор! Изношенность механизма? Да ни в коем случае!

— Все это очень разумно, — ответил Кольберг, — но никак не может служить доказательством… Так или иначе, работа прекращается до завтрашней ночной смены.

— Я созову всех руководителей ячеек, — угрюмо сказал Баумер. — Официально мы объявим, что генератор отказал вследствие изношенности частей. О противоречащих слухах немедленно доложат мне. Тем временем я постараюсь использовать это как моральный фактор:, двадцать четыре свободных часа для всех рабочих… всем предоставляется выходной до завтрашнего вечера. Наилучший выход из положения — это сделать милую улыбку.

Само собой, Вилли ничего не знал о закулисной суматохе. Он понимал только одно: его на двадцать четыре часа выбили из жестокой, мертвящей рутины, которая так облегчала ему существование. Но сам он об этом не думал. Он просто почувствовал глубокое душевное смятение, как заключенный, перед которым неожиданно распахнули привычную дверь камеры. Ему подарили свободный день, — а он не знал, куда себя девать.

Около часу он притворялся перед самим собой, что это воскресенье. Но это не было воскресеньем, и он решил, что незачем притворяться. Он смотрел, как его соседи играют в карты, и старался разжечь в себе азарт, угадывая, кому достанется роскошный выигрыш — кусок мыла, но его не переставало томить смутное беспокойство, от которого он не находил себе места. Наконец, позавтракав в полдень, Вилли вдруг решил: он пойдет в пивную Поппеля, и пойдет один.

Вилли предпочел бы идти в компании — когда кругом люди, можно слушать их болтовню и ни о чем не думать. Но он знал, что к концу недели все его сожители остаются без денег. Многочисленные вычеты настолько уменьшали их жалованье, что большинство рабочих ходило без гроша с воскресного вечера до следующей субботы. Только горсточка высококвалифицированных рабочих могла позволить себе напиваться два раза в неделю. Благодаря «Убийце великанов» Вилли тоже принадлежал к числу избранных. А так как денег, лежавших в кармане спецовки, хватало только на то, чтобы одурманиться самому, он взял в конторе Трудового фронта пропуск и после завтрака тихонько ушел, никому не сказав куда.

Было сыро и туманно в этот последний день апреля; добравшись до деревни, Вилли весь продрог. В такой ранний час у Поппеля было пусто. Вилли подсел к печке в обществе болтливого старика хозяина. Поппель говорил без умолку и то и дело наполнял стакан Вилли; тот молча кивал головой и пил, стакан, за стаканом вливая себе в глотку поппелевский шнапс, вернее ту жидкость, которая почему-то носила это название.

— Политура, — после каждого стакана говорил Вилли.

— Ха-ха, — откликался хозяин.

— Политура!

— Ха-ха. И за это скажи спасибо, сынок. Скоро ничего не будет, кроме того вонючего пива, что они мне присылают. Я уж теперь многого и не требую. Ха-ха. Получаю, что могу: продаю, что получаю.

— Еще один, пожалуйста, — учтиво говорил Вилли. — А потом я запью это кружкой вашего распрекрасного пива.

К наступлению сумерек, когда привычка взяла свое и Вилли почувствовал, что пора идти на завод обедать, он уже еле держался на ногах.

— Д-доброе утро, — вежливо раскланялся он с Поппелем. Сдвинув брови в отчаянной попытке собрать разбегающиеся мысли, он тяжело поднялся со стула. Медленным деревянным шагом, как ходят пьяные, когда стараются показать, что они абсолютно трезвы, Вилли двинулся к двери. Еще раз учтиво сказав Поппелю «доброе утро», он, пошатываясь, вышел на улицу.

От холодного вечернего воздуха его развезло еще сильнее. Прислонясь головой к кирпичной стене, он бессмысленно улыбался. Потом, словно осененный какой-то четкой и ясной мыслью, с размаху ударился головой о твердый кирпич. Удар был сильный, Вилли стало больно. Он застонал, приложил ко лбу руку и вдруг, рванувшись вперед, шаткой походкой заковылял по улице в сторону завода.

Туман, окутывавший деревню весь день, стал еще гуще от моросящего дождя. Тонкий свитер и спецовка на Вилли очень скоро промокли насквозь, но он даже не замечал этого. От шнапса и пива ему было жарко, и он с удовольствием подставлял лицо под дождь. Он стал петь, вспоминая народные песни, которые когда-то, в прошлой жизни, играл на аккордеоне.

Раз или два он спотыкался на выбоинах темной дороги и грузно шлепался на землю, но как ни в чем не бывало подымался и брел дальше. Потом свернул с дороги на картофельное поле, серьезно и деловито, словно крестьянин, осматривающий всходы, описал большой круг и снова вышел на дорогу.

Так, очень довольный, в том блаженном состоянии, в какое алкоголь может привести на время даже самого несчастного человека, Вилли шел к себе на завод.

Изгородь из колючей проволоки, ограждавшая от посторонних территорию завода, служила также границей участка в пять гектаров, принадлежавшего вдове Берте Линг. Много раз, на пути в деревню и обратно, Вилли проходил мимо, даже не взглянув на ее домик. Неизвестно почему, он в этот вечер решил остановиться у калитки. У него и в мыслях не было постучаться к вдове или даже войти во двор. Просто на него вдруг напало идиотское пьяное желание покачать деревянную калитку и послушать, будет ли она скрипеть.

Калитка заскрипела, и довольно громко. Вилли стоял под дождем, с обвисшими мокрыми волосами, с широкой бессмысленной ухмылкой и упоенно раскачивал калитку взад-вперед. Но эта маленькая радость продолжалась недолго. Из темноты с тихим и злобным урчаньем, как настоящий сторожевой пес, выскочила собака фрау Линг, помесь черного спаниеля и коричневой овчарки, безобразная сука с отвратительным нравом. Она бросилась к калитке, и тихое рычанье перешло в свирепый рев.

Не будь собака так разъярена, все это осталось бы лишь комедией. Забор был высокий, а сука — приземистая и жирная. Стоило Вилли захлопнуть калитку, и он был бы в безопасности. Но вместо того, услышав рычанье, он, словно нарочно, распахнул калитку настежь. В суке, несмотря на ее короткие лапы, очевидно, сказывалась кровь ее предков — овчарок. Она метнулась в открытую калитку и с кровожадным рычаньем прыгнула на Вилли, пытаясь вцепиться ему в горло.

Комедия продолжалась. Собака не смогла достать до горла — Вилли был слишком высок — и, сомкнув челюсти, ухватила лишь пуговицу комбинезона на животе. Она снова подпрыгнула, но на этот раз без разбега, поэтому совсем невысоко. Вилли пнул ее ногой, не от страха — он был так пьян, что не понимал ни дикой свирепости собаки, ни грозившей ему опасности. Ему просто было смешно. Он был в той блаженной стадии опьянения, когда человек беспечно переходит улицу перед мчащейся машиной или укладывается спать в глубокую лужу. Пинок был машинальным — путается под ногами какая-то собачонка! — и пнул он так же добродушно и неуклюже, как делал все в этот вечер.

И тут комедия кончилась. Нога его только задела собачий бок, отшвырнув собаку шагов на десять, но не причинив ей никакой боли. А Вилли потерял равновесие и рухнул на колени.

От падения он немного пришел в себя и сквозь пьяный туман вдруг осознал опасность. И потому, что он был очень пьян, опасность представилась ему в сильно преувеличенном виде. Его сковал дикий, безрассудный ужас; он стоял на коленях, упираясь руками в землю, а собака уже мчалась к нему опять. Только в последнюю секунду у него хватило соображения прикрыть локтем лицо.

И это его спасло. Другая собака вцепилась бы куда попало, но эта разъяренная дворняжка прицеливалась только к горлу. Она бросалась на него, натыкаясь на локоть, отскакивала и бросалась снова, а Вилли тем временем вышел из оцепенения и стал молотить кулаком наугад. Один удар пришелся по собачьей морде, и сука, визжа, покатилась по земле, но тут же опять кинулась на Вилли. А он все махал своим огромным кулачищем, и на этот раз мощный удар обрушился ей на череп. Собака упала и больше не подымалась. Лапы ее слегка дернулись, потом она затихла.

Быть может, она еще не издохла, а была только оглушена, но установить это уже не удалось. Когда собака завизжала от первого удара кулаком, Берта Линг выбежала во двор — и все дальнейшее происходило у нее на глазах. Закричав, Берта побежала к забору, но поздно — собаку уже ничто не могло спасти. Какой-то странный подсознательный толчок заставил Вилли вспомнить способ убийства, которому его обучали еще новобранцем в армии, и он, шатаясь, поднялся на ноги. Согнув колени, он высоко подпрыгнул над собакой и с размаху стал на нее обеими ногами. Берта услыхала хруст собачьих ребер. Она истошно закричала. А Вилли, изумленный ее внезапным появлением, испуганный ее криком, растерянно глядел то на незнакомую женщину, то на собаку. От физических усилий голова его кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Он вдруг понял, что наделал, и не знал, куда деваться от стыда.

Берта подбежала к неподвижной собаке, опустилась на колени и громко окликнула ее. Собака не шевельнулась. Берта подняла и опустила бессильно упавшую собачью голову, потрогала рукой жирное туловище. Наконец с испугом и гневом она убедилась, что собака мертва. Вскочив на ноги, Берта дала волю своей злости: посыпались самые грубые крестьянские ругательства. И вдруг она замолчала. К ее удивлению, убийца исчез. Она взглянула на дорогу — его не было. Она пробежала несколько шагов в сторону завода — она сразу догадалась, что это один из заводских рабочих, — но впереди была только тьма да туман. Вне себя от злости, Берта вернулась к собаке.

Берта разозлилась вовсе не потому, что была привязана к собаке. Суку завел когда-то ее муж, а Берта терпеть не могла это злобное существо. Но почему же не иметь на ферме собаку, тем более такую, которую и кормить не надо — она поедала всяких грызунов, кишмя кишевших в сарае и на полях. А всего неделю назад Фримль, мясник из их деревни, предлагал ей за собаку четыре марки, если она будет держать язык за зубами, а он уж распорядится собакой по-своему. Берта хоть и отказалась, но обещала подумать. С одной стороны, одолевают крысы, с другой — времена тяжелые, и четыре марки на дороге не валяются. Теперь, конечно, крысы заживут в свое удовольствие, а Фримль вряд ли купит мертвую собаку. А если и купит, размышляла Берта, то, небось, скостит цену, скряга чертов! Сделка тайная, так что она будет в его руках.

Вконец расстроившись, Берта решила оттащить собаку на ночь в подвал. Завтра утром она пораньше отвезет ее в город и попробует договориться с Фримлем.

Волоча за собой тяжелую, неподатливую собачью тушу, она пошла к двери, которую оставила настежь, когда выбежала во двор. Она подняла собаку за шиворот, перетащила через порог и вдруг застыла на месте от страха. В кухне возле раковины пил воду из стакана пьяный убийца.

Если бы Берте, когда она выбежала из дому, попалась под руку палка, она раскроила бы Вилли череп, нисколько не думая о последствиях и не боясь за себя. Сейчас же, столкнувшись с ним в своей собственной кухне, она перепугалась. Она не знала, что Вилли вошел в ее дом без всякой цели, как незадолго до того забрел на картофельное поле, а увидев кран, понял, что его мучает нестерпимая жажда, и стал пить стакан за стаканом — это был уже четвертый.

Она видела в нем только озверевшего, пьяного в стельку мужчину, — чего доброго, он прикончит ее, как прикончил собаку.

Молча, вся дрожа, она смотрела, как он выпил полный стакан воды и налил еще. Потом встрепенулась, взяла себя в руки и быстро распахнула входную дверь, чтобы обеспечить себе отступление, если он вдруг бросится на нее.

— Эй, — резко крикнула она, — какого черта ты тут делаешь? Вон отсюда, быстро!

Вилли, успев налить только полстакана, медленно обернулся. Нижняя челюсть его отвисла, как у слабоумного. Вид у него был отталкивающий. Налитые кровью глаза, мокрые всклокоченные волосы, промокшая и разорванная собачьими когтями спецовка — его можно было принять скорее за бродягу, чем за рабочего. Но больше всего пугало Берту то, что он такой большой. Она привыкла к крупным мужчинам, но этот, хоть и ссутулившийся, еле державшийся на ногах, казался просто громадиной. Однако возмущение пересилило в ней страх.

— Ты что, не понимаешь? — закричала она. — Вон из моего дома!

Вилли молча таращил на нее глаза. Он не совсем понимал, кто она такая. Потом, увидев собаку, уразумел, что к чему, и растерянно хмыкнул.

— Ваша собака… — еле ворочая языком, пробормотал он. — Я ее нечаянно…

— Ты уйдешь или нет? — угрожающе крикнула Берта, еще больше повышая голос. — У меня есть телефон! (Это была неправда.) — Я позвоню в полицию!

Вилли, испугавшись, сразу же двинулся к двери.

— Поставь стакан! Ты хочешь заодно и стакан украсть?

Он остановился, как вкопанный, глядя на стакан. Потом торопливо поставил его на самый край стола. Стакан упал и разбился.

— Господи! — воскликнула Берта. — Теперь еще и стакан!

— Простите, простите, — растерянно бормотал Вилли. Он опустился на колени, чтобы подобрать осколки. И вдруг, прежде чем Берта успела крикнуть, чтобы он ничего не трогал и убирался прочь, Вилли неуклюже грохнулся на пол лицом вниз и мгновенно заснул.

— Вставай! — завопила Берта. — Вставай сию же минуту!

В ответ послышалось звучное басовое храпенье.

— Ox! — Подбежав к распростертому Вилли, Берта пнула его в бок башмаком на деревянной подошве, но услышала все тот же сладкий, безмятежный храп. Разгневанная Берта побежала к раковине, налила полное ведро воды, потом перевернула Вилли на спину и вылила всю воду ему на голову. Но с таким же успехом она могла бы облить и паровой молот. Тот реагировал бы точно так же, как Вилли. Тогда Берта принялась колотить его по ребрам тяжелым деревянным ведром — и колотила, пока вдруг не рассмеялась беспомощным смехом. Зря она старается: его, видно, ничем не проймешь.

Немного погодя она присела к столу и стала доедать остывший ужин. Потом пошла в спальню. К двери она придвинула тяжелый комод, а на стул возле изголовья положила самый большой кухонный нож. Ее опять разобрал смех — ну и дурацкая же история! — потом она разозлилась и наконец заснула.

6

Берта проснулась еще до восхода солнца. Она тихонько оделась, приотворила дверь спальни, осторожно заглянула в щелочку и на цыпочках вошла в кухню. Вилли лежал все там же и блаженно спал на осколках разбитого стакана. Берта заколебалась, не зная, за что взяться. У нее много работы по хозяйству: коровы, куры; надо бы съездить на велосипеде в город, отвезти мяснику собаку, да поехать пораньше, чтобы добрые соседи не заинтересовались, что она везет в корзине. Но она не решалась приниматься за дела, пока этот человек в ее доме. Кто знает, что он еще выкинет? Того и гляди, подожжет дом и уж наверняка что-нибудь стянет…

Надеясь на этот раз добиться своего, она опять налила воды в ведро и вылила на Вилли. Он зашевелился. Берта окатила его еще раз. После третьего ведра Вилли открыл глаза и со стоном сел.

— Ну, — сказала Берта, попятившись к столу, где лежал нож, — продрал глаза наконец? Теперь убирайтесь вон. И живо, а то позову полицию!

Вилли уставился на нее тупым взглядом, не понимая, как он попал в дом к незнакомой женщине. Сон почти начисто стер память о вчерашнем. Он сидел у Поппеля и пил шнапс… а дальше он ничего не помнил.

— Ну? — грозно сказала Берта. — Уберетесь вы или нет?

Очевидно, дело было так, подумал Вилли: вчера он каким-то образом познакомился с этой женщиной, и она привела его к себе домой. По-видимому, это здешняя крестьянка. Но все-таки, если женщина приводит к себе мужчину, он просыпается не на полу. И бабенка в таких случаях не орет на него, как мегера. В чем же дело? Разругались они под конец, что ли? Из-за чего? Он — человек смирный, он никогда ни с кем не ссорился.

Кряхтя от боли в голове и ломоты в ребрах, Вилли с трудом поднялся на ноги.

Берта отступила назад, крепко сжимая в руке нож.

— Простите, — смущенно сказал он, — как я сюда попал?

— Вломился в дом. Словно громила. Вот как!

— Вломился? — Вилли не сомневался, что она лжет.

— Ах, вы, конечно, не помните? — Высоким плачущим голосом она передразнила его: — «Я нечаянно… Я был пьян… Ничего не помню!» Знаю я вас, мужчин. Все вы свиньи!

— Простите, — почти жалобно сказал Вилли. — Ради бога, простите. Я сейчас уйду. Только скажите, где я?

— На моей ферме, вот где! Вы, небось, с завода?

Вилли смущенно кивнул.

— На завод идти в ту сторону, по дороге. И очень жаль, что вы не дошли туда, а ввалились в мой дом и стали бить посуду, как сумасшедший.

— Бить посуду? — с вялым испугом спросил он. — А что я разбил?

— Глядите. Этот стакан.

— О-о!.. Не беспокойтесь. Я заплачу.

— А собака? За нее вы тоже заплатите?

Вилли вытаращил глаза.

— Какая собака?

— Да вон та, — указала Берта. — Моя собака, которую вы убили.

Он уставился недоуменным взглядом на окоченевший, безобразный труп собаки у порога, подозревая, что женщина просто выдумывает. Как он мог убить собаку? Зачем? Но, главное, как он сюда попал?

— Я ее убил? Неужели правда? — спросил он.

— Может, вы скажете, что она живая? Может, она, по-вашему, лает? Эх вы, скотина этакая!

— Как же я ее убил?

— Раздавили ножищами, вот как. Сначала хватили ее кулаком по голове, а потом давай топтать. Все кости ей переломали, а. какая была собака! Я в ней души не чаяла. Ну, так как же, заплатите или мне идти в полицию?

— Заплачу, конечно, заплачу, — торопливо заверил ее Вилли. — Я честный человек. Раз вы говорите, что я ее убил, я вам заплачу за нее. Только как же это могло быть? Зачем бы я стал убивать собаку?

Берта, конечно, знала, что ее зловредная дворняжка сама виновата — должно быть, накинулась на этого прохожего, как раньше кидалась и на других. А так как нрав собаки хорошо знаком в деревне, то, сколько бы Берта ни грозила полицией, все это были лишь пустые слова. Но когда Вилли поспешно согласился возместить убытки, у нее даже дух захватило. Вот повезло-то!

— Слушайте, — сказала она. — Что сделано, то сделано. Я понятия не имею, почему вы ее убили. Я знаю только, что она никогда в жизни никому не сделала вреда. Ласковая была, как овечка. Может, она подбежала, чтобы вы ее погладили, а вы, скотина бесчувственная, взяли да убили бедняжку!

— Это ужасно, — пробормотал Вилли. — Бедная собачка!

— Нечего теперь нюни распускать. Хотите, чтоб все было честно-благородно, платите деньги.

— Я заплачу. Я же сказал, что заплачу!

— Она ученая была, имейте в виду. Не простая собака.

— Я заплачу. Скажите сколько.

— Когда стадо шло домой, разве я когда-нибудь ходила встречать коров? Бывало, скажешь: «Пригони коров», она побежит и пригонит.

— Мне очень жаль, очень жаль, — убито бормотал Вилли. — Поверьте мне, я уплачу.

— И уж как я ее любила! Я женщина одинокая, она у меня и сторожем была. Где теперь найдешь такую собаку?

— Мне очень, очень неприятно, — в отчаянии сказал Вилли. — Если б можно было ее оживить, я бы оживил. Но я честный человек и…

— Ладно, если вы честный, давайте восемнадцать марок, — это и за стакан тоже.

Вилли опешил.

— Восемнадцать марок?

— Ха! Как видно, честный вы только на словах.

— Но… восемнадцать… Да ведь самая породистая собака стоит…

— Что вы мне толкуете о породистых собаках! — язвительно перебила Берта. — На что фермеру ихняя порода? Мне нужна такая собака, чтоб работала, чтобы знала свое дело, а не породистая финтифлюшка с закорючкой вместо хвоста! А потом, я же не говорю, что четыре года назад заплатила за нее восемнадцать марок. Вовсе нет! Но ее столько лет учили— это стоит денег, правда? Вы должны возместить то, что собака стоила мне. Так что платите, или я иду в полицию. А полиция возьмет с вас больше, не беспокойтесь! Они не такие добрые, как я. В полиции вы еще и штраф заплатите!

— Ладно, ладно, — быстро сказал Вилли. — Восемнадцать марок! Что ж, заплачу. — Он сунул руку в карман и вынул два пфеннига. — О-о! — тихо протянул он.

— «О-о!» — передразнила его Берта.

— Я принесу, даю вам слово. Сегодня же вечером принесу.

Сердце Берты дрогнуло от разочарования. Кажется, плакали ее денежки. Ведь она не решится идти в полицию.

— Слушайте, — сказал Вилли, по-своему поняв выражение ее лица, — вот мое удостоверение личности. Если я не принесу деньги, можете заявить на завод.

Берта внимательно поглядела на удостоверение.

— А когда вы принесете? Вечером можете?

— Могу.

— Ладно, значит, сегодня вечером — не то завтра утром я иду в полицию.

Вилли кивнул. Неуклюже потоптавшись на месте, он пробормотал: «До свиданья», — и вышел.

Берта на цыпочках подошла к двери и постояла, глядя вслед Вилли, шедшему к калитке. «Сроду не видела такого простофили!» — подумала она, смеясь про себя. Она взглянула на окоченевший труп собаки и ткнула его носком башмака.

— Вот уж повезло, так повезло! — воскликнула она вслух с приглушенным смешком. — Отделалась от этой дряни да еще восемнадцать марок заработала!

При таких довольно неприятных обстоятельствах встретились мужчина и женщина, которым было суждено полюбить друг друга.

Глава девятая

1

Вилли пришел поздно вечером, когда Берта уже собиралась ложиться. Почти весь день он проспал, затем потратил несколько часов, чтобы собрать пять марок, которые сейчас лежали у него в кармане. Он терпеливо ходил от одного знакомого к другому, одалживая по монетке то тут, то там. И весь вечер он ругал себя за то, что пропил последние деньги у Поппеля. Не материальные, а чисто моральные соображения заставляли его раскаиваться — как можно было дойти до такого скотского состояния! И хотя темная тяга к шнапсу была в нем сильнее гордости, все же и пьянствуя он никогда не мог заглушить тайный стыд.

Он пришел на ферму к девяти часам вечера. Увидев, что в окнах темно и маскировочные шторы не спущены, он заколебался, не зная, как быть. Может, этой женщины нет дома и он должен подождать? А если она уже спит, может будить ее неудобно? Вилли, заводской рабочий, живущий в бараке с электрическим освещением, не знал, какое ничтожное количество керосину выдавалось по карточкам. Но для одинокой крестьянки Берты Линг, которой почти все вечера приходилось сидеть в темноте, нехватка керосина была одним из самых тягостных лишений военного времени. Сейчас она сидела на кухне и парила ноги. Деревянные подошвы новых башмаков «Победа» набивали ей мозоли.

Вилли пошел на компромисс со своей нерешительностью, постучав еле слышно. И невольно вздрогнул, услышав громкий голос из кухни:

— Да? Кто там?

— Это я… Веглер… с завода.

— Одну минутку, — отозвалась Берта, взволнованно вскакивая с места. Она босиком подбежала к окну, спустила шторку и зажгла лампу, потом быстро отворила дверь. — Входите, входите, — приветливо сказала она, охваченная наивной алчностью, которую не могла даже утаить. — Я… — Она застыла на месте с открытым ртом. Неужели это тот самый человек? Не может быть! Весь день Вилли представлялся ей таким, каким она видела его утром, — огромным оборванцем с идиотски-бессмысленной рожей. У того громилы и стоявшего на пороге мужчины было только одно общее — мощное сложение. Вилли приоделся — синий шерстяной костюм, чистая белая рубашка, галстук, вычищенные ботинки. Он совершенно сознательно хотел исправить неприятное впечатление, которое наверняка произвел на женщину вчера вечером. И вовсе не потому, что его интересовала сама Берта. По правде говоря, в памяти у него остались только ее громкий голос да злобная сварливость. Но в характере Вилли имелась одна глубоко скрытая черта: для него было невыносимо знать, что кто-то думает о нем плохо. И сегодня вечером, собираясь рассчитываться с незнакомой женщиной, он полчаса приводил себя в порядок, словно шел на праздник.

Вилли даже не подозревал, каким успехом увенчались его старания. Вместо вчерашнего бродяги Берта неожиданно увидела перед собой аккуратно одетого, представительного и даже красивого мужчину. Ей стало стыдно за свой вид; она подбежала к двери босиком, платье на ней было старое и грязное, а волосы… почти бессознательным движением она подняла руку и потрогала, не откололись ли косы. Наконец, оправившись от неожиданности, она сказала:

— Ну, что же вы не входите? — и чуть надменно добавила — Очень уж вы поздно. Я собиралась ложиться.

— Простите, — извинился Вилли и робко шагнул в кухню. — Дело в том, что… — Он запнулся. — Пришлось занимать деньги, понимаете. На это ушло много времени.

— О, вам пришлось занимать, — повторила Берта не без некоторого смущения. Фримль уже заплатил ей за собаку две марки. Получить за дохлого пса целых двадцать марок вроде как бы грешно. Чтобы скрыть смущение, она громко воскликнула — Что ж, может, теперь не будете убивать чужих собак!

— Нет, нет, вы не думайте, ради бога… я не такой человек.

— Ну, и что же?..

— Ну и вот… Дело в том, что сегодня я достал не все деньги. Не удалось столько занять.

— Ах, вот как!..

— Но завтра вечером я принесу остальные.

Берта нахмурилась.

— Вы обещали сегодня.

— Я старался, как мог. Поверьте. — Вот, у меня только пять марок. В воскресенье непременно принесу остальное. — Он протянул ей деньги.

— Вы же сказали — завтра. А завтра не воскресенье, а суббота.

— Да… суббота, — запинаясь, поправился он. — Завтра вечером, это точно. Завтра у нас получка.

— Ладно, значит завтра. — Она подставила ладонь, и Вилли положил в нее монеты.

— Да, завтра, — туповато повторил он. — Значит, вот какое дело… — Он переминался с ноги на ногу. Сейчас, в трезвом виде, он заметил, что женщина не так уж неприятна. Ему казалось, что следовало бы извиниться перед ней поделикатнее.

— А какое дело? — спросила Берта с чуть насмешливой улыбкой. Робость вчерашнего хулигана начинала ее забавлять.

— Значит, до завтра. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Вилли шагнул к двери и вдруг сразу же остановился. У Берты мелькнула мысль, что у него, наверное, не хватает винтиков. Что за человек этот огромный увалень? Убивает кулаком собак, но платит за это восемнадцать марок. Вчера напился, как свинья, сегодня скромен, словно мальчик из церковного хора. Уходит, останавливается, четыре раза, как идиот, прощается, а теперь еще что?

Вилли пристально смотрел в угол кухни. Проследив за его взглядом, Берта поняла, что он глядит на аккордеон.

— Ну? — воскликнула она.

Вилли вздрогнул.

— Это у вас аккордеон?

— Не рояль же.

— Аккордеон, — мягко проговорил Вилли, будто в этом слове для него заключалось что-то очень дорогое.

— Ну и что?

Вилли обернулся к ней с таким сиянием в голубых глазах, что Берта только молча дивилась на него.

— Я раньше играл на аккордеоне, — так же мягко сказал он. Ему стало трудно дышать от внезапной горько-сладостной тоски. — Я… я любил это. Но мой аккордеон погиб во время бомбежки.

Берта ничего не ответила.

— Вы играете?

— Мой муж играл.

— Он на фронте?

— Я вдова.

Вилли кивнул.

— Ну, значит, спокойной ночи. — Не успев сделать и шага, он снова остановился. — Фрау?..

— Линг.

— Фрау Линг… нельзя ли… не разрешите ли вы мне поиграть минутку? На аккордеоне?

— Сейчас?

— Я… хотелось бы сейчас. Но если…

Берта пожала плечами.

— Ладно, только недолго.

— Спасибо.

Вилли быстро подошел к ящику, который служил аккордеону футляром. Осторожно вынув аккордеон, Вилли глядел на него заблестевшими глазами. Берта следила за ним взглядом, опять поразившись нежности, так неожиданно засветившейся в его глазах, и уже невольно интересуясь им. Он явился, когда обещал, не нарушил их уговора насчет денег и теперь больше не вызывал в ней враждебного чувства. Может, он и буянит, когда напьется, но вообще-то, видно, он не грубиян. По правде говоря, этот собачий убийца был довольно привлекателен. Вчера вечером, когда она не знала, чего от него можно ожидать, ее испугало то, что он такой большой; сейчас она смотрела на его широкие плечи и мощную грудь уже другими глазами. Единственное, что ее смущало, — это бесстрастность его лица. Никогда еще не видела она человека с таким каменным лицом — не жестоким, не злым, а просто без всякого выражения.

Она разглядывала его в упор. Вилли сел, поставив аккордеон на колени. Он слегка пробежался пальцами по клавишам, потом вытер их рукавом. Несколько секунд он сидел неподвижно, устремив рассеянный взгляд на инструмент. Очевидно, он забыл о ее присутствии. Она не знала, что в памяти его встают ушедшие годы и что аккордеон — единственный предмет из его прошлого, сохранивший на себе солнечный отблеск.

— Ну? — спросила она.

Вздрогнув от неожиданности, Вилли поднял глаза.

— Вы, кажется, хотели играть?

— Да, — торопливо ответил он. Положив пальцы на клавиши, он вытянул ноги и заиграл. Полилась нежная, грустная, совсем незнакомая Берте мелодия. «А ведь Иоганн играл куда хуже», — после первых же тактов подумала она. Тихонько вздохнув, она села и все смотрела на Вилли. Немного погодя она отвела взгляд и закрыла глаза. Музыка ей нравилась, но наводила грусть. Мужчина, играющий вечером на аккордеоне, был для нее как бы олицетворением всего, чего она лишилась, когда умер муж. Часто она с горечью думала, что городской женщине гораздо легче сносить одиночество. Городская может пойти работать на фабрику, а там всегда есть с кем перекинуться словом; а по вечерам можно пройтись по людным улицам, заглянуть к знакомым или поболтать с какой-нибудь соседкой. Но здесь, на ферме, — ужасно! Берте было не так тоскливо, пока сына не забрали в армию и пока у нее жил работник, хоть он был на редкость угрюмый малый. Словом, пока весь долгий день рядом была живая душа. Кто-то, с кем можно завтракать, ужинать и скоротать вечер. Очень тяжело, проведя целый день в одиночестве, и вечерами сидеть одной в темноте, одной ложиться в постель и знать, что проснешься, а в доме — никого. Уже почти год, как уехал сын, и два месяца, как нет даже работника; и вот в ее кухне появился мужчина, играющий на аккордеоне, и это просто жестоко, это невозможно вынести, потому что теперь она еще острее будет чувствовать свое одиночество по вечерам.

— Ну, хватит! — вдруг грубо сказала она. — Мне пора спать.

Вилли оборвал аккорд. Торопливо и смущенно он поднялся с места. Он не понимал, почему рассердилась женщина, и обиделся. Но без возражений положил аккордеон обратно в ящик.

— Спасибо вам, фрау Линг. Прекрасный инструмент. Мне было так приятно…

— Напрасно я вам позволила играть, — резко перебила его Берта. — Уходите. Я устала.

— Д-да, — запинаясь, сказал он. — Простите. — Окончательно растерявшись, он быстро вышел.

— Смотрите же, — крикнула Берта ему вслед, подбегая к двери, — остальные деньги в субботу, или я иду в полицию, так и знайте!

Она сердито захлопнула дверь. Направляясь в свою комнату, она вдруг расплакалась. Тихо всхлипывая, она раздевалась и так жгуче, хотя и необъяснимо, ненавидела Вилли, что готова была убить его. Больше часу она лежала без сна. Последнее, что она слышала, была заводская сирена, дававшая сигнал воздушной тревоги, — это значило, что приближаются английские самолеты. Берта со злостью подумала: «Это мужчины затевают войны, а не мы. Мужчинам нравится заниматься политикой и убивать друг друга. Свиньи, им что, умереть-то нетрудно, а каково нам жить одним!»

Наконец она заснула.

2

На другой вечер по дороге на ферму Вилли обдумывал, как бы поближе познакомиться с фрау Линг, чтобы после того, как он сегодня расплатится с ней, можно было бы приходить к ней в гости. Цель его была проста, но побуждения сложны, и Вилли не совсем отдавал себе в них отчет. У него было одно определенное стремление: еще раз пережить те десять минут, что он провел в ее кухне. Музыка всегда доставляла ему радость; когда он ушел с фермы, на него нахлынуло множество светлых воспоминаний. И по крайней мере хоть ненадолго, но на душе у него стало легче. Снова вырваться из беспросветного мрака, еще раз пережить это чудо — тишину чистой кухни и присутствие женщины, пусть непонятной, своенравной, даже иногда сварливой, но женщины, — вот к чему сводилось его простое, осознанное желание.

На самом деле все было гораздо сложнее. После целого десятилетия событий, которые не мог вместить его разум, на Вилли нашел как бы душевный столбняк. Вилли инстинктивно стремился выключиться из жизни — так раненый зверь забивается в глубь пещеры, в мрак и тишину и там зализывает свои раны. Но если раненый зверь не погибает, он в конце концов не может не выползти на свет, на воздух, за пищей, — так и душа Вилли рано или поздно должна была выйти из сонного оцепенения. И все это — музыка, кухня, женщина, блеск медной сковородки, скрип калитки, запахи жилья, — все это было воплощением живой жизни и будоражило в нем давно погребенные чувства. Еще не все умерло в его душе, и когда на него пахнуло теплом мирной жизни, он был охвачен глубоким волнением.

Сегодня, открыв скрипнувшую калитку, он увидел под дверью полоску света. И теперь он в свою очередь был поражен видом встретившей его женщины. Это уже не злобная ведьма, оравшая на него в ту ночь, когда он напился, и не вчерашняя неряшливая крестьянка, не спускавшая с него настороженного взгляда. Берта улыбалась ему, лицо ее стало удивительно приятным, и вся она показалась ему просто красавицей.

Берта готовилась к приходу Вилли старательно, обдуманно и на что-то смутно надеясь. Она аккуратно заплела в косы свои жесткие темные волосы, вымылась, надела самый вычурный наряд из своего скудного гардероба: платье из дешевого черного атласа, туго облегающее фигуру. Вилли вдруг потянуло к ней, как к женщине, — она поняла это по его глазам. Поняла, взвесила и осталась довольна, — на это она и рассчитывала.

— Добрый вечер, — тихо сказала она. — Входите, герр Веглер.

— Добрый вечер, — медленно ответил он, глядя на нее во все глаза. И неловко добавил — Сегодня дождь не идет.

Улыбка ее стала чуточку шире.

— Да. Вечер прекрасный. Вы не посидите немножко? — Она указала на стул.

— Спасибо. — Огромный и неуклюжий, он присел на краешек стула. Берта уселась рядом, на качалку. С ее полных губ не сходила еле заметная, затаенная улыбка.

— Я принес остальные деньги… — смущенно начал Вилли. — «Какая же она красивая, — думал он про себя. — Почему я вчера этого не заметил?» — Он пошарил в кармане, вынул деньги и положил на стол. — Может, пересчитаете?

Берта пожала плечами.

— Надеюсь, все верно, — медленно ответила она, улыбаясь. — Надеюсь, герр Веглер, в трезвом виде вы считаете правильно.

Вилли покраснел.

— Я знаю, деньгами такую собаку не окупишь, — сокрушенно сказал он. — Мне до того неприятно, что я ее убил, фрау Линг, просто сказать не могу. Поверьте мне.

— Да ладно, что там вспоминать! — быстро воскликнула Берта. Смиренность его была так искренна, что ей стало не по себе. Она бессовестно надула его, и он же просит прощения, — от этого она еще острее чувствовала свою вину. Она вскочила, схватила со стола деньги и бросила их в глиняный кувшин на буфете. — Хватит об этом, герр Веглер. Вы со мной честно рассчитались. Все кончено и забыто.

— Нет, погодите, — взволнованно сказал Веглер. — Я не… Мне не хочется, чтобы вы думали, будто я такой… будто это часто со мной бывает.

Берта передернула плечами и ничего не ответила. Ее молчание и этот жест совсем сбили его с толку: очевидно, он просто дурак. Ясно же, он отдал деньги, и больше ей ничего от него не нужно. Сразу погрустневший и разочарованный, Вилли поднялся со стула.

— А вы не хотите поиграть на аккордеоне? — тихо спросила Берта.

— Да, конечно! — обрадовался Вилли. — Я надеялся, что… Но вчера это вам было неприятно.

— Ничего подобного, — улыбнулась Берта. — Мне нравится, как вы играете…

— Спасибо. Я как раз надеялся…

Вилли тотчас же пошел к ящику в углу кухни. И на этот раз опять, едва он коснулся инструмента, глаза его мгновенно смягчились. Берте это нравилось, хоть было и непонятно, и в то же время она грустно думала: «Почему же у него каменное лицо? Что заставляет такого человека напиваться и безобразничать? У женщин тоже немало горя, но они не безобразничают».

Больше всего на свете Берта ненавидела грубую жестокость мужчин и, как почти все женщины, часто этого и не сознавая, противилась мужским законам, которые управляли ее жизнью. С детских лет ей пришлось бороться с укоренившимся в ее среде презрением к женщине, с тысячелетней традицией, созданной мужчинами, а теперь приписываемой богу, природе или государству. Вероятно, поэтому ее так тронула застенчивость Вилли. Он не слюнтяй какой-нибудь — достаточно взглянуть на него, чтобы убедиться в этом, а Берта терпеть не могла слюнтяев. И если при первой встрече Берта была возмущена его бессмысленной пьяной жестокостью, то сейчас она мгновенно почувствовала, что этот человек не станет презирать женщину за то, что она — женщина. Он просил у нее прощения искренне, без всякой снисходительности, и Берта, имея за плечами тридцатишестилетний опыт хитрого маневрирования в мире, созданном мужчинами для себя, поняла, что он не такой, как другие.

Их роман начался с той минуты, когда Вилли сел и положил на колени аккордеон. Взяв первые аккорды, он взглянул на Берту с застенчивой благодарной улыбкой, и, сами того не подозревая, они уже начали любить друг друга.

Берта слушала, не отрывая от него затуманенного взгляда. От музыки прошло напряжение, сковывавшее Вилли, твердую линию рта смягчила рассеянная улыбка. В его лице проступила доброта, и оно уже не казалось таким застывшим.

— Вы откуда, герр Веглер? — немного погодя спросила Берта; ей уже хотелось знать о нем побольше.

Вилли поднял глаза.

— Из Дюссельдорфа. Но много лет я жил в Кельне.

— A-а, из Дюссельдорфа, — протянула она. И чуть-чуть смущенно добавила — У вас, наверное, есть семья?

— Нет, — сказал Вилли и перестал играть — так пронзительна была тоска, внезапно хлынувшая в его сердце. Голубые глаза его снова стали пустыми, а лицо таким же мертвым, как и прежде. Ровным, бесстрастным голосом, будто повторяя заученные слова или будто то, о чем он говорил, давно уже стало ему неинтересным, Вилли сказал: — У меня были жена и сын, фрау Линг. Сын погиб под Нарвиком. Жена убита во время бомбежки. Теперь я один. — Он замолчал и словно окаменел, негодуя на нее за этот неизбежный вопрос, как всегда негодовал на тех, кто любопытствовал насчет его прошлого.

Берта растерялась. Она хотела сказать что-нибудь сочувственное, но устремленные на нее пустые глаза как бы запрещали ей говорить банальные слова. Наконец, подумав о своем собственном горе, она сказала просто:

— Я тоже ненавижу войну. Мой муж погиб из-за войны. И такая глупая смерть — глупая и… жестокая, как сама война. Он поехал в город по делам. Была учебная тревога, затемнение, и он попал под машину. Это была машина скорой помощи, подумать только! До того глупо!.. Они помолчали.

— Уже два года прошло, — тихо добавила Берта. — И почти год, как забрали сына. Когда началась война с Россией. Ему было всего семнадцать лет, подумайте!

— Да? — сказал Вилли. — В прошлую войну я тоже пошел на фронт семнадцати лет.

— Мой сын, слава богу, во Франции. Там не воюют. Молю бога, чтобы его не послали на русский фронт. Он такой славный парень, — с откровенной гордостью сказала она. — Стройный, как березка, и сердце у него доброе. Если с ним что-нибудь случится, я умру.

Она заметила, что Вилли нервно постукивает пальцами по клавишам.

— Сыграйте, — ласково сказала она. — Сыграйте еще что-нибудь.

Теперь она знала — жены у него нет. Почему-то она предчувствовала это. В тот вечер, когда Вилли так робко пришел отдать деньги, а потом сидел в кухне с аккордеоном на коленях, сердце ее шептало: «Вот так оно и должно быть… это тот, кто тебе нужен». До этой минуты Берта боялась признаться себе в этом. Она сознавала, что томится по мужчине, что уже год, как она присматривает себе нового мужа. Без мужчины хозяйство пойдет прахом, а она сама зачахнет. Ей хотелось благодатной мужской любви, хотелось стирать мужскую пропотевшую одежду, засевать поле под горячим солнцем бок о бок с мужем. Она понимала, что без мужчины она ничто, мертвая плоть. Так всегда было и будет.

Но она отвергла Розенхарта, местного ортсбауэрнфюрера, хотя у него были серьезные намерения. Он был… не такой, какого ей нужно. Она гнала от себя и эсэсовцев, и других, кто просто охотился за женщинами, кто хотел использовать ее, как проститутку, только бесплатно, — так она, разозлившись, сказала одному из них. И ей уже казалось, что надеяться не на что: в этом мире, где мужчины воюют, она увянет, как растение без воды, рано состарится и ни один мало-мальски привлекательный мужчина на нее и взглянуть не захочет. И когда она почти потеряла надежду, откуда ни возьмись появился Вилли, и вот он сидит в кухне и играет на аккордеоне. Он помоложе Розенхарта, и силы у него с избытком хватит, чтобы стать хорошим фермером; он свободен; он ей нравится. Он возник из ночной тьмы, человек, ни с кем и ни с чем не связанный, словно кто-то направил его нетвердые шаги к ее ферме, словно он тоже искал подругу и домашний уют.

И вдруг, охваченная древним страхом перед тем неведомым, что таится в каждом мужчине, она громко и резко спросила:

— Но зачем вы так напиваетесь? Что вам за охота превращаться в скотину какую-то?

Вилли перестал играть и медленно снял пальцы с клавишей. По крупному лицу его, по впалым щекам разлилась краска, стыда. Он ответил, не задумываясь, первое, что пришло ему в голову, но слова его сказали Берте о нем больше, чем он думал.

— Раньше я никогда не пьянствовал, — смущенно проговорил он. — Я и теперь не люблю пить. Это просто потому… ну, словом… — Он запнулся, кусая губы.

Берте стало стыдно. Мужчины вообще пьют, а этот потерял семью, — ясно, отчего он пьет. Но ведь теперь он приходит к ней не пьяный. Разве этого ей недостаточно?

— Вы извините меня, — огорченно сказала она. — Просто мужчины… не люблю я пьющих мужчин. Мой муж… он был хороший человек, это истинная правда. Но бывало в компании хватит лишнего и становится… непохожим на себя. Он колотил животных, а порой и меня.

Вилли промолчал. Берта вдруг вскочила.

— Хотите чашечку кофе, герр Веглер?

Он вежливо кивнул.

— А у вас хватит?

— Да.

Она радостно улыбнулась ему и побежала к плите. Угостить Вилли чашкой кофе — значит в какое-то утро на той неделе остаться без кофе самой. Но это не беда.

— Играйте, пожалуйста, — обернулась она. — Мне так приятно. Вы очень хорошо играете.

Вилли играл, смотрел на Берту и думал о ней. Перед уходом из барака он равнодушно слушал похабную болтовню соседей, которые с ласковой завистью следили, как тщательно он одевался. Сейчас он вспоминал их грязные намеки. Он не слепой. Фрау Линг нарядилась для него. Она не отослала его прочь, как только он выложил деньги… она предложила ему кофе… она вдова. Почему бы и нет, если она не против? Он напросится к ней в гости еще раз, а там видно будет. Может, в дальнейшем его ждет нечто большее, чем игра на аккордеоне.

Вилли не помышлял о женитьбе. Думать о женщине как о жене — значит думать о будущем. А Вилли не мог думать о своем будущем. Он жил сегодняшним днем, сознательно преследуя одну только цель: чем угодно заглушить душевную боль, мучительные мысли, воспоминания. И в этой женщине он искал того же, что в свое время в паровом молоте, — болеутоляющего средства. Любая женщина в любой кухне могла бы пробудить в нем душевную потребность в домашней жизни, и любая не слишком безобразная женщина могла бы удовлетворить его половые потребности. Он думал о Берте именно так, как ей меньше всего хотелось бы, и хотел от нее совсем другого, чем она хотела от него.

Он смотрел на нее, раздумывал и мысленно раздевал. Она ему нравилась — приятное лицо, сильное, полное тело. Интересно, легко ли она согласится лечь с ним в постель.

— Хорошая песня, — обернулась к нему Берта. — Мой муж тоже играл ее, но не так хорошо. Он всегда сбивался и начинал сначала. — Весело улыбнувшись, она отвернулась к плите. Вилли кивнул, продолжая играть. Он смотрел на ее толстые ноги, на бедра, на теплую белую полоску шеи над воротником платья. В нем разгоралось желание, он думал, как хорошо было бы, если б она отдалась ему без всякой канители. «Столько возни перед этим, — думал он. — Сначала жмешь руку на прощанье дольше, чем надо, и это первый шаг; потом первый поцелуй, когда говоришь „спокойной ночи“; на следующий раз более длинный поцелуй. Черт знает сколько всякой чепухи, прежде чем лечь в постель. А может, теперь стало по-другому? Я уж давно не занимался такими вещами. Что бы ей взять да протянуть мне сейчас руки и сказать: „Я все понимаю… я тоже этого хочу…“».

Мысли его оборвались. В мозгу возникло страшное видение — Кетэ, его жена, ее обнаженное тело, распоротое от груди до паха… вывалившиеся внутренности…

Видение томило его недолго. В последние месяцы он овладел особой техникой забвения. Он стиснул зубы и прикусил губу. Нагнувшись над аккордеоном и спрятав свое крупное лицо от Берты, он заставил пальцы бегать по клавишам. И вскоре и память, и лицо его, и глаза стали совершенно пустыми — такова была техника, которой научила его боль. Надо думать только о настоящей минуте.

— Но до чего хорошо вы играете, — повторила Берта, ставя кофе на стол. — Мой муж никогда так не играл.

— Я учился еще в молодости, — неторопливо пояснил Вилли. — В восемнадцатом году мне пришлось поваляться в госпитале. Там меня учил один приятель. А потом уж я сам продолжал.

— Положите аккордеон и пейте кофе, а то остынет. Вот беда-то, ведь у меня ничего нет к кофе! — Берта вздохнула, но тут же рассмеялась. — Ячменный кофе — и ни крошки печенья. Ну и жизнь!

— Ничего, фрау Линг, и так хорошо. — Она и не знала, как он был благодарен ей за этот жест гостеприимства.

— Уж и не помню, когда я в последний раз пекла печенье к кофе. Мы теперь едим, как арестанты. Подумайте, даже мы, фермеры! Но теперь все на учете, головой ручаюсь, у них уже наперед сосчитана каждая капля молока от моих коров, каждое яичко от моих кур и каждая картошка. И все у меня забирают. Попробуй-ка оставить себе лишнюю чашку молока — ха! — сразу очутишься за решеткой. — Она покрутила головой и тихо рассмеялась. — Одного я никак не могу взять в толк: я отдаю молоко как молоко, а когда люди покупают его в городе, оно синее и жидкое, как водичка. Любопытно, что они с ним делают? — Колыхаясь всем телом, Берта захохотала с явным презрением крестьянки к горожанам. — Наверное, они думают, что городские — как свиньи: все сожрут. «Снятое молоко — для свиней и поляков», — так говорят фермеры.

Вилли рассеянно улыбнулся. Он не сводил глаз с ее круглого веселого лица. Ему оно нравилось. Кожа с широкими порами, несколько крошечных оспинок на лбу и на одной стороне короткого тупого носа. Но это было живое, теплое, очень женственное лицо; Вилли волновали эти крупные полные губы и блестящие черные глаза. Ему захотелось перегнуться через стол и впиться губами в смеющийся рот. Хотелось погладить темные косы, прижать ее всю к себе, почувствовать на своей груди эту теплую колышущуюся грудь. «А почему бы нет? — лихорадочно подумал он. — Почему не попробовать? Я ничего не потеряю. Может, она только этого и ждет. А если не захочет — ну и черт с ней». — Но тут же он сказал себе: «Не будь идиотом. Женщины не любят, чтобы их считали доступными. Она, пожалуй, рассердится. Поторопишься — так чего доброго останешься ни с чем».

Нельзя сказать, чтобы Берта не замечала взглядов Вилли и не понимала их значения. Она видела, как оживлялось каменное лицо, когда он смотрел на нее, и сердце ее переполнялось надеждой и радостью. Поддерживая разговор, она весело болтала, а глаза ее блестели все ярче под его загорающимся взглядом. Она тоже изголодалась по горячим ласкам, и если б у нее на уме было только это, она бы не постеснялась и начала бы заигрывать с ним. Она не маленькая, ее не стала бы мучить ни совесть, ни девичий страх. Но у нее уже были свои виды на этого человека, и если он об этом еще не догадывается, то скоро узнает. «А пока, — подумала она, посмеиваясь про себя, — если его немножко разбирает — тем лучше. Со мной делается то же самое, так пусть относится ко мне всерьез».

Они пили кофе; Берта оживленно болтала. Она рассказывала о ферме, о том, как трудно управляться по хозяйству одной. Батрака и лошадь мобилизовали. Поля вспаханы кое-как отрядом городских школьников, которые ничего не смыслят в полевых работах. Посевы в этом году взошли поздно — мало удобрений, а ведь только и слышишь, что стране нужно побольше продуктов и долг каждого фермера — увеличить урожай.

— А как? — спросила она, беспомощно рассмеявшись. — Я работаю с раннего утра и до вечера. Я женщина одинокая. Пусть кто-нибудь из этих умников научит меня — как? И разве я виновата, что в январе не было снегу и вся моя рожь померзла?

— Да, вам нужна помощь: в хозяйстве без мужчины не обойтись, — произнес Вилли, и у Берты сладко замерло сердце. Она взглянула на Вилли с застенчивой улыбкой. Но надежды ее оказались тщетными — он больше ничего не сказал. Он вспоминал о том, как двадцать лет назад мечтал завести свою ферму.

— Подумайте только, — после недолгого молчания продолжала Берта, — вот-вот наступит лето. Для урожая теперь главное — как следует обрабатывать поля в эти месяцы. Надо окучивать картошку, надо два раза скосить сено — на ферме ведь ничего само собой не делается. Будь у меня тут хороший работник, сколько бы забот с меня свалилось!

— Да, — сказал Вилли. Он допил кофе и понимал, что согласно приличиям ему пора уходить. Но уходить не хотелось. Он все ждал от нее чего-то такого, что позволит ему быть с ней посмелее, — хотя он и не представлял себе, чего именно. После стольких лет семейной жизни ему приходится ломать голову, как подступиться к женщине!..

— Так что, сами видите, — говорила Берта, — одинокой женщине жить на ферме не сладко.

— Да, — улыбнулся ей Вилли. — Знаете что, — вдруг сказал он, — я всю жизнь жил в городе, но много лет назад мечтал скопить денег и купить ферму.

— Правда? Вы понимаете в хозяйстве?

Вилли покачал головой.

— Нет, но мне всегда казалось, что я полюблю эту работу. Я это надумал, еще когда был во Франции, во время прошлой войны.

— Быть фермером не так просто, надо уметь. Это вам не кнопки нажимать на заводе.

— Знаю. Но я думал, что смогу научиться. Руки у меня хорошие.

— А почему же вы не купили ферму?

— Так и не накопил денег, — с сожалением вздохнул он. — Только начнешь откладывать, как опять остаешься без работы. Я разводил лук в ящике на подоконнике — дальше этого дело не пошло.

— Настоящий фермер! — засмеялась Берта.

Он улыбнулся.

— А что, лук был хороший. — Он неохотно поднялся. — Ну, фрау Линг, мне, пожалуй, пора идти. Я, наверное, засиделся.

— Да нет, нисколечко. Не думайте так. Я очень рада.

— Спасибо за кофе и за… — Он показал на аккордеон. — Знаете, если бы вы захотели продать его, фрау Линг…

— Не могу, — ответила она. — Это память мужа… Но постойте, — добавила она, будто это только что пришло ей в голову, — вы ведь можете иногда приходить и играть.

— Вы не возражаете?

— Мне очень приятно.

— Хорошо… Спасибо вам.

Эта игра кончилась тем, что Вилли вдруг рассмеялся и с такой добродушной веселостью, которой Берта в нем и не подозревала, сказал:

— Я хитрый плут, фрау Линг. Я и не собирался покупать аккордеон. Я просто добивался, чтобы вы пригласили меня заходить, — ну и добился!

Берта тоже рассмеялась. Но, увидев то, что стояло в его глазах, она почувствовала острую жалость.

— Понимаете, мне так… одиноко на заводе, — просто сказал он. — А… сидеть в такой комнате с вами — это… не могу сказать, как это чудесно.

— Да?.. — пробормотала Берта. Она больше не могла скрывать той правды, которую глубоко запрятала в своем сердце, и лицо ее вдруг стало жалобным и по-детски беспомощно откровенным. — Но на заводе вам все же не так одиноко, как мне здесь, герр Веглер. Потому-то я вас и пригласила.

Они замолчали, глядя друг на друга.

— Фрау Линг, — сказал он мягко, даже нежно, как ей показалось. — Фрау Линг…

Губы ее задрожали, она смотрела на него с выражением такой глубокой, такой беспредельной покорности, что Вилли едва совладал с порывом бешеного желания.

— Фрау Линг… — прошептал он, не сводя с нее тяжелого, воспаленного взгляда. Берта отвела глаза, опустила голову и стояла не шевелясь. Вилли дотронулся до ее волос. — Фрау Линг…

Берта коротко всхлипнула и взглянула на него все с той же безвольной покорностью. Она не ждала этого, не хотела, чтобы это случилось сейчас. Но стоило ей признаться в своем одиночестве, как ее вдруг обуяло желание, точно слова эти были заклинанием, вызвавшим темных духов. Рассудок остерегал ее: «Не сейчас. Он будет тебя презирать. Не надо». Но тело ее налилось горячей, опьяняющей истомой, и побороть ее Берта была уже не в силах.

Колени ее ослабели от этого поцелуя. Она упала бы, если бы Вилли не прижимал ее к себе так крепко. Впившись губами в ее губы, он смело и жадно ласкал рукой ее грудь. Они стояли, прильнув друг к другу, изнемогая от желания, которое у каждого из них было совсем иным. Не отрываясь от ее губ, не разжимая тесного объятия, Вилли повел, почти понес ее в спальню. Берта не сопротивлялась. Она была опьянена страстью, гораздо более глубокой, чем вожделение, которое мог вызвать этот или любой другой мужчина; и эта страсть оказалась сильнее всех ее расчетов, ее гордости, ее представлений о женском достоинстве.

Наваждение прошло так же внезапно, как и началось. Когда Вилли опрокинул ее на кровать, она открыла глаза и в неясном свете, падавшем из кухни, увидела его лицо. Оно стало животно грубым, в глазах была жестокость. С болью в сердце она вдруг поняла, что нежность, которую она в нем почувствовала, — не настоящая, что и настоящего сочувствия к ней в его душе нет. И внутренне сопротивляясь тому, что вот-вот должно было случиться, она умоляюще закричала:

— Нет! Не надо! Пустите меня!

Вилли отпустил ее — сам не зная почему. Вовсе не из сочувствия. Слишком сильна была его собственная тоска, чтобы думать о других. И не из жалости, потому что Берта не ошиблась, увидев на его лице жестокость. Вилли не мог этого знать, но сейчас он был страшен: лицо его исказила та же зверская гримаса, что и тогда, когда он убил собаку.

В тот вечер он, добродушный пьянчужка, повинуясь какому-то странному порыву, вдруг прыгнул на собаку и раздавил ее насмерть; так и сейчас, в порыве желания, им овладела не та нежность, которую даже самый чувственный мужчина испытывает к предмету своей кратковременной страсти, а неистовая жестокость. В течение десяти лет Вилли получал неизгладимые душевные раны, и теперь где-то в темном уголке его души назрела смутная, не поддающаяся определению ненависть. Кого и что ненавидел Вилли, он сам не знал. Но сильнее желания обладать этой женщиной было его желание причинить ей боль.

Трудно сказать, что заставило его разжать руки и медленно подняться, отвести от нее глаза и тупо уставиться в окно. Он сам не понимал себя. Быть может, в грубом верзиле, озверевшем от шнапса и способном растоптать ногами собаку, еще жил тот человек, что таскал на плечах ребенка по лугу у реки. Душа того человека услыхала жалобный крик Берты — и ему стало стыдно. Он отпустил ее.

Наступило долгое молчание. Берта села. Ее трясла дрожь, но глаза ее были сухи. Она медленно оправила на себе платье и взглянула на Вилли. Тот с окаменевшим лицом смотрел пустыми глазами на поля, освещенные тусклым светом луны.

— Ах, вы… — низким и хриплым от волнения голосом сказала она. — Теперь я знаю, что вы за человек! Я по вашему лицу вижу… Вы смотрели на меня так, будто я для вас последняя тварь. И ни на черта я вам не нужна. Я даже не знаю, что вам было нужно. Вы просто скотина, вот что! Все мужчины в душе скоты!

— Нет, — с трудом выговорил Вилли, оборачиваясь к ней. — Я… Я не… — Он умолк, ошеломленный вдруг прихлынувшей к сердцу жгучей злостью.

— Дура я, вот дура! — с жаром воскликнула Берта. — Я же чувствовала, что вы меня и в грош не ставите! Убирайтесь отсюда. Убирайтесь сию минуту. И чтоб ноги вашей здесь больше не было! — Закрыв лицо руками, она горько заплакала от унижения и обиды.

— Не плачьте, — сказал он. — Только не плачьте. Вы хорошая женщина, право же. Только… — Он запнулся и вдруг гневно крикнул — Черт возьми, перестаньте реветь! Нечего прикидываться обиженной! Я вас ничем не обидел. За собаку я вам заплатил сполна, верно? А кто просил меня посидеть еще? Вы сами во всем виноваты! Я не хотел этого. Я хочу только одного, чтобы меня оставили в покое!

— Я виновата? — Берта в ярости вскочила на ноги. — Уходи отсюда, свинья паршивая! Уходи, а то я не знаю, что с тобой сделаю!

Вилли отвернулся. Чуть поколебавшись, он вышел из комнаты. Она стояла неподвижно, дрожа с головы до ног и прислушиваясь к скрипу его ботинок в кухне. По лицу ее покатились соленые слезы. Услышав, что Вилли остановился возле двери, она затаила дыхание.

— Фрау Линг, — сказал он из кухни, — простите меня. Вы ни в чем не виноваты, ни в чем. Я… — Она не могла видеть, что он вздрогнул всем телом, но слышала, как жалобно прерывался его голос. — Я болен, — простонал он. — Я сам не понимаю, что делаю.

Берта метнулась к двери в кухню. Никогда, ни один человек не был ей так ненавистен, как Вилли в ту секунду, когда он пытался овладеть ею и она увидела на его лице злобное презрение… И все-таки через мгновение он отпустил ее. Эти две секунды показали, что он может быть разным, этот человек… и что он носит в себе какую-то душевную муку, которую она должна облегчить.

И она заговорила с ним. Она не взвешивала, не обдумывала своих слов, — бесхитростно и просто она открыла ему самые сокровенные свои мысли. Так велико было ее смятение, что оно оттеснило гордость и стыд, лукавство и пошлые упреки.

— Я думала, я вам нравлюсь, — начала Берта. — Я позволила вам остаться, потому что вы мне тоже понравились. Знаете, что было у меня на уме? Мне ничуть не стыдно. Я одинокая. Я знаю, что вы тоже одинокий. Я надеялась, что потом, если у нас все будет ладно, мы поженимся. Неужели вы думаете, что я позволяю целовать себя первому встречному? Как бы не так! Но вы мне очень понравились, и я не выдержала… а вы взяли да испортили все!

Она умолкла, задыхаясь от волнения и муки, надеясь и не надеясь, что он как-то сумеет залечить раны, которые нанес и себе и ей.

Вилли обернулся к ней искаженным лицом.

— Я знаю, — пробормотал он. — Я это понимал.

— Тогда почему же вы… зачем вам было нужно?.. — Она тщетно искала подходящих слов.

— Я болен, — опять простонал он и быстро закрыл лицо руками, словно ему было нестерпимо стыдно признаваться в своей слабости. — Во мне ничего уже не осталось. Я ничто. Я уже ничто.

— Почему? — спросила Берта, подходя к нему ближе. — Что с вами? Почему вы такой?

Вилли не ответил на это. Взглянув ей в лицо, он сказал:

— Да, я тоже одинок. Я так одинок, и у меня такая тоска, что мне хочется покончить с собой.

— Значит, я вам не нравлюсь? — спросила она. — Все дело в этом, да?

— Нет, я… — Вилли запнулся. — Вы мне нравитесь. Но там, в спальне, я… не знаю, что на меня нашло. Вы мне напомнили… я стал думать о своей жене. — Он глухо застонал. — А это невозможно вынести. Я вижу, как она лежит на земле, лицо изуродовано, руки оторваны, а тело — будто его взрезал мясник. И тогда мне хочется кого-нибудь убить. Если б она умерла от какой-нибудь болезни… Если б были похороны, я, может быть, плакал, как плачут мужчины… Но я хороню ее десять раз на день, а она все тут, со мной, лежит на земле, вся изувеченная…

Берта подошла к нему и стала рядом: она все поняла и не могла больше ненавидеть его. И когда она заговорила, в голосе ее было столько печали, столько сострадания, что Вилли показалось, будто сердце его сейчас разорвется от пронзившей его острой боли.

— Мы оба очень одиноки, — сказала она. — Таким людям, как мы, нужно поплакать вместе.

— Не надо, — прерывисто прошептал он. — Не надо. Я вам все сказал. Теперь я пойду. Я жалею, что пришел.

Вероятно, в жизни женщины, вроде Берты, только раз бывает минута, когда она проникается таким глубоким сочувствием к человеку, что уже не колеблется в своих поступках и не рассуждает, хорошо это или дурно. Берта взяла его руки и прижала к своей груди.

— Останься, — ласково прошептала она и, привстав на цыпочки, обвила руками его шею. С безмолвным сочувствием она покрывала его щеки, рот и лоб частыми, быстрыми поцелуями. — Будем вместе, Вилли, — шептала она. — Мы еще чужие, но нам нужно любить друг друга! Я тебя уже люблю. Ты видишь, Вилли, я потеряла всякий стыд. Если ты уйдешь, я не знаю, что со мной будет.

Вилли молчал, содрогаясь всем телом в ее объятиях.

— Но почему тебе так трудно поплакать со мной? — продолжала Берта. — Я тоже могу плакать о твоей жене. Смотри, вот я уже плачу…

Она крепко прижала его к себе, и многолетняя его душевная сумятица и тайная боль вылились в бурное горе; она обнимала его, гладила по голове, а он плакал и плакал, слезы падали на ее лицо, а все его большое железное тело дрожало от муки. И в эту минуту Берта познала такую глубину жалости и любви, какой ей еще не приходилось, да, вероятно, и не придется больше знать.

Всю ночь Вилли лежал в ее объятиях. Сбивчиво и прерывисто он рассказывал о своей жизни, порой начинал безудержно рыдать, потом снова говорил и говорил.

Когда забрезжило утро, оба в изнеможении заснули.

Глава десятая

1

Май — июль 1942 года.

Стой бурной ночи Вилли смотрел на Берту глазами, затуманенными невыразимой благодарностью. Они полюбили друг друга, как двое одиноких людей, счастливо нашедших друг друга; но Вилли, любя Берту как женщину, был привязан к ней, как ребенок к матери, и видел ее сквозь сияющую дымку обожания. Она сумела дать выход скорби, которая изглодала его сердце, ей одной он обязан тем, что вернулся к жизни. Иногда Вилли пытался объяснить, что он к ней чувствует, но каждый раз сбивался и что-то беспомощно мямлил. Тогда он просто обнимал Берту, стараясь жаркими ласками сказать ей то, чего не мог выразить в словах.

А Берта понимала его и без слов. Неделя шла за неделей, и Берта с переполнявшей сердце радостью замечала, как непонятный, замкнутый Вилли, которого она полюбила, становился все менее непонятным, менее замкнутым; это был другой Вилли, который умел смеяться, который принимался свистеть, входя в ее комнатку по вечерам, славный товарищ, просто и радостно вошедший в ее жизнь. И по мере того как перед ней раскрывалось его сердце, расцветало все, что было искреннего и доброго в ней самой, ибо нельзя было не откликнуться душой на его скромное внутреннее благородство. Порой, работая в поле, она останавливалась, счастливо вздыхала и думала: «Неужели же может быть так, чтобы женщина тридцати шести лет, мать взрослого сына, нашла новую любовь и новую жизнь?»

Раньше из всех дней недели воскресенье было самым унылым днем для обоих, теперь оно стало сплошным праздником. По будням Вилли был обязан являться в барак к одиннадцати вечера. Он приходил на ферму, поужинав в заводской столовке. Берта в это время обычно возвращалась с поля. Он оставался у нее до девяти, редко позже, так как Берте надо было вставать еще раньше, чем ему, — а потом уходил домой. Но субботний вечер и воскресенье они проводили вместе. И оба всю неделю мечтали об этих блаженных часах, как узник о свободе.

С усердием, каждый раз потешавшим Берту, Вилли по воскресеньям учился хозяйничать. Не было такой работы, которую он не старался бы перехватить из ее рук, и если ему случалось отнести помои в свинарник, он громко хвастался, что уже стал опытным фермером. По утрам, когда Берта стирала на себя и на него и болтала с ним через открытое окно, Вилли, раздевшись до пояса, пилил на солнце дрова на всю неделю. Покончив с дровами, он клал пилу и, насвистывая, подходил к окну.

— Эй, хозяйка, что прикажешь делать своему батраку? — говорил он. Перегнувшись через подоконник, он притягивал ее к себе, терся потным лицом о ее теплую шею и целовал, целовал без конца.

— Ах ты, ведьма этакая! — говорил он. — Ты не даешь батраку никакой работы. Не удивительно, что твой Шпиндлер сбежал от тебя в армию!

— Ах, так! — отвечала она, колотя по его литой груди. — Ах, вот ты как!

Он только ухмылялся, гордясь своей силой.

— Выходи сюда, женщина! Я научу тебя делать гимнастику.

— Ха-ха! Гимнастику! А от твоей гимнастики будет расти картошка, хотела бы я знать?

— Тебе надо делать гимнастику. Ты толстеешь.

— Вот еще! На что крестьянке твоя гимнастика? Ты думаешь, я всю неделю только и делаю, что нажимаю кнопки, как ты?

— Это я нажимаю кнопки? — возмущался он. — Ха! Нажимаю кнопки!

Когда наступало время доить коров, они вместе отправлялись в хлев, и по пути Вилли передразнивал птиц, распевавших на деревьях. Каждое воскресенье Берта покатывалась со смеху, глядя, как он тщетно тянет за соски брыкающуюся корову.

— Вот болван! — ласково кричала она. — Ну, какой из тебя выйдет фермер? Надо выжимать молоко, а не отрывать вымя. Это тебе не машина, негодяй!

И каждое воскресенье Вилли вызывался лезть в курятник. Он вылезал оттуда, держа в огромных ладонях теплые яйца, и с неизменным удивлением на лице размышлял о чудесах природы. Или застывал у свинарника, созерцая поразительное для горожанина зрелище — шесть поросят, тычущихся пятачками в брюхо свиньи, — пока не раздавался насмешливый голос Берты:

— Эй, эй, ты долго будешь там стоять? Может, сам хочешь пососать с поросятами?

В свободные часы Вилли играл на аккордеоне либо ходил с Бертой в сладко пахнущие поля, а иногда они прогуливались по деревенской улице. Берта с откровенной гордостью брала его под руку и выступала рядом с ним, как королева.

По вечерам — те несколько часов, пока Вилли не уходил на завод, — они бывали всецело поглощены собой. Лунный свет прохладным голубым покрывалом одевал их трепещущие тела. Ненасытная тяга друг к другу даже пугала их. Однажды, когда ощущение счастья переполнило его благодарное сердце, Вилли воскликнул:

— Ну что ты за женщина, ей-богу! С тобой я чувствую себя так… я не знаю… ну, словно мне девятнадцать лет… словно жизнь еще только начинается!

Его удивило то, как Берта отнеслась к этим словам. Сразу погрустнев, она нежно прошептала:

— Ты слишком хороший, Вилли, я тебя не стою.

— Что? — удивился он. — Это еще почему?

— Правда. Я ведь знаю. Вилли, милый, если я сделаю что-нибудь, что тебе не понравится, постарайся не сердиться. Помни только, что я тебя люблю.

— О чем ты говоришь! И что во мне особенного?

— Лучше тебя быть не может.

— Еще что! — засмеялся он.

— Ну, так ты сам мне скажи, какой ты человек?

— Я-то? О, я… — Вилли вдруг замолчал.

— Ты что, заснул? — ласково ткнула она его в бок.

— Кто его знает, какой я человек, — задумчиво сказал он.

Берта приподнялась и, опершись на локоть, поглядела ему в лицо.

— О чем ты думаешь? — серьезно спросила она.

— Ни о чем. А о чем мне думать?

— Да вот. я и спрашиваю: о чем? — Она засмеялась. — Эх вы, мужчины!

— Эх вы, женщины, — насмешливо ответил он. — Ну, слушай: я люблю играть на аккордеоне, я люблю свистеть, я люблю работать и… — он обхватил ее поперек туловища, как борец, и крепко прижал к себе, — …люблю гимнастику.

— Это я знаю, — засмеялась Берта. — А еще что?

— Ничего.

— Ты любишь ходить в церковь? Когда поженимся, надо бы иногда ходить по воскресеньям. Пойдешь со мной? Мы, фермеры, только в церкви и видимся.

— Пойду, конечно.

— Ты любишь принимать гостей?

— Конечно.

— Надо бы тебе познакомиться с Гутманами. И с Ирмой Винц, она моя соседка и старая подруга.

— Ирма! — воскликнул Вилли.

— Ты ее знаешь?

— Нет. Когда-то у меня была одна знакомая, тоже Ирма.

— Имей в виду, я ревнивая. Ты был в нее влюблен?

— Нет. Это жена моего приятеля.

— А кто он?

Вилли ответил не сразу. Он никогда не рассказывал Берте о Карле и сейчас обнаружил, что ему трудно говорить о нем. Но в конце концов он рассказал ей все.

— Да-а, — протянула Берта. — Но, конечно, если он был коммунистом… туда ему и дорога.

В первый раз с тех пор, как они сошлись, Вилли гневно повысил голос. (На следующий вечер он смиренно просил прощения.)

— Он был хороший человек! — резко крикнул он. — Нечего говорить о том, чего не знаешь! Он был честным человеком, и убивать таких — преступление!

— Но… — испуганно залепетала Берта, — прости меня… Это верно… я его не знала. И зря я это сболтнула. — Вилли молчал, и она продолжала: —А ты… ты никогда не говоришь о национал-социалистской партии и правительстве, Вилли. Может, ты из тех, кто…

— Не говорю, потому что не думаю о них, — сердито ответил Вилли. — Я хочу жить спокойно, и больше ничего.

Вилли кривил душою. В последнее время тайные мысли его беспрестанно вертелись вокруг политики, даже против его воли, даже если он, спохватившись, старался думать о чем-нибудь другом.

— Хочу жить спокойно — вот и все, — говорил он тем же сердитым тоном. — Хочу работать здесь, на ферме, если это возможно, и быть с тобой. — Он страстно обнял ее. — И мне нет дела ни до чего на свете. Лишь бы мы могли жить с тобой здесь тихо и мирно.

— Мы так и будем жить, — пылко зашептала Берта. — Вот увидишь, какой я буду хорошей женой. А если что тебе не понравится, ты только скажи, милый, я все сделаю по-твоему.

Вилли громко засмеялся в ответ. С нежностью глядя на Берту, он погладил ее по щеке.

— Ты даже не знаешь, как я люблю тебя, Берта, — прошептал он. — С тобой я забываю все, что мне не хотелось бы помнить. Ты словно… не знаю, как сказать. Но без тебя я ничто.

В жарком объятье они прильнули друг к другу.

— Милый, — прошептала она, — скажи… когда мы с тобой вот так… ты все еще думаешь о… ну, о своей первой жене?

— Нет, — мягко ответил он. — Нет!

— Я тоже никогда не думаю об Иоганне. Никогда, Вилли.

Оба сказали не полную правду, и это было правильно, иначе не могли поступить мужчина и женщина, которые испытывали такую потребность в любви.

2

Берта и Вилли переживали счастливые дни, но счастье их не было безмятежным. Его омрачало многое, и прежде всего Анна Манке. Через несколько недель после того, как Вилли стал постоянно бывать на ферме, Берта получила официальный вызов к уполномоченной национал-социалистской партии. Анна Манке наскоро осведомилась о здоровье Берты, а та, поблагодарив, в свою очередь спросила, как ее желчный пузырь (было общеизвестно, что у Анны неполадки в этой области), после чего Анна приступила прямо к делу.

— Итак, — приветливо улыбаясь, сказала она, — прежде всего тебя нужно поздравить, а?

— С чем?

Улыбка Анны стала еще шире.

— Ну как с чем? А герр Веглер?

— Откуда это вам известно? — опешила Берта.

— Не все ли тебе равно? Мало ли у меня возможностей, — не без гордости усмехнулась Анна.

— Нет, все-таки скажите, — настаивала Берта, и не из любопытства, а потому, что вдруг испугалась. Как ни сильно она полюбила Вилли, все же нельзя сказать, чтобы она знала его достаточно хорошо. Мужчины часто хвастают своими любовными делами. Неужели и Вилли разболтал про нее на заводе? — Пожалуйста, скажите, — повторила она. — Мне очень нужно знать.

— Да никакого колдовства тут нет. Когда заводской рабочий не ночует по субботам в бараке, естественно, начальство интересуется, куда он ходит. Вот и все.

— Значит, за Вилли следили?

— А что тут такого? Сейчас война. Всех нужно проверять. Но так или иначе, все оказалось благополучно. Герр Веглер ночует по субботам у фрау Линг. Великолепно! Все довольны. Само собой, меня поставили в известность. При первой же возможности я вызвала тебя. А теперь скажи, как у вас дела?

— Хорошо.

— Все уже решено? Вы поженитесь?

— Все решено.

— Отлично. Надеюсь, ты уже беременна?

— Нет.

— В чем же дело?

Молчание.

— В понедельник утром доктор Цодер с завода принимает в городе. Поезжай, он тебя осмотрит.

Берта почесала крохотные оспинки возле носа.

— Зачем меня осматривать? Я здорова.

— Как зачем? Чтобы выяснить, почему ты не беременеешь.

— Я и так знаю почему. Потому что не хочу. Вот выйду замуж, тогда и забеременею. Но не раньше.

— Ах, вот что! — холодно сказала Анна. — В тысяча девятьсот сорок втором году немецкая женщина рассуждает так, как рассуждала ее бабушка!

— И в тысяча девятьсот сорок втором году ублюдок будет ублюдком!

Это окончательно вывело Анну из себя.

— Не смей говорить такие слова! Ребенок есть ребенок! Думаешь, тебе удастся опоганить чистое немецкое дитя грязным словом? Это только мысли у тебя грязные! Стыдно тебе!..

Берта пожала плечами… Она стояла, положив руки на бедра, крепко упираясь в землю сильными, толстыми, широко расставленными ногами. Наступило долгое молчание.

Анна, решив пойти на мировую, повернула разговор иначе.

— Кстати, я все собиралась тебя спросить: в твоей учетной карточке сказано, что у тебя было трое детей, но остался в живых только один.

— Да, Руди. Он в армии.

— Я знаю Руди. Очень хороший мальчик. А двое других умерли, должно быть, еще до того, как я сюда приехала?

— Да.

— Болели, наверное? Это следовало бы отметить в твоей карточке. До чего небрежно тут вели учет, просто скандал!

— Они умерли еще совсем маленькими, — спокойно сказала Берта. — Девочки… Заигрались, и меньшая упала в колодец — так мы потом себе это представляли, — а старшенькая старалась ее вытащить.

— Какое горе, ужас! Но хорошо, что они были не хворые.

Молчание.

— Когда же вы собираетесь пожениться?

— Руди хочет познакомиться с Веглером. А потом уж… Руди собирается приехать в отпуск.

— Значит, скоро?

— Думаю, через две-три недели.

— Только-то? Ну, срок невелик, отчего же ты боишься забеременеть?

Берта лукаво улыбнулась.

— Раз срок невелик, отчего же мне не подождать?

— Но мало ли что может потом случиться.

— Ха, вот именно. Потому-то я и не спешу.

— Но как ты можешь, Берта, в таком деле думать только о себе? Ты же все-таки не эгоистка. Гитлер надеется, что каждая здоровая женщина во время войны исполнит свой долг. А это значит — рожать детей…

Молчание.

— Ну, так как же?

Молчание.

— Берта, пойми ты наконец, это уже не твое личное дело. Я расспрашиваю вовсе не из любопытства. Это дело всего немецкого народа.

Молчание.

— Ах, уж эти мне крестьяне! — засмеялась Анна, — когда заупрямитесь, вас ничем не проймешь, хоть об стену головой бейся! Что ж, ладно, мы еще поговорим. До свиданья, Берта.

— До свиданья.

Это было начало их борьбы. Через неделю Анна зашла к ней. Есть ли вести от Руди? О, значит, отпуск откладывается? Подумать только, сколько времени уходит зря! Так можно потерять несколько месяцев. А какой смысл? И как это непатриотично!

Анна уговаривала ее, не жалея сил. Но так как от одних уговоров не забеременеешь, то ситуация становилась несколько комичной. Все это только забавляло бы Берту, если бы не Вилли. Постепенно она стала чувствовать какую-то неуловимую перемену, и это ее тревожило. Словно в гладкую ткань их отношений вплелась какая-то шероховатая нитка, и как ни старалась Берта, выдернуть ее она не могла.

Впервые тревога шевельнулась в ней в тот вечер, когда они стали обсуждать практические возможности их брака. Как ни стремилась Берта поскорее узаконить их отношения, она не могла не считаться со своим сыном. По новому закону о праве собственности на землю участок принадлежал Руди. Чтобы Вилли и Берта могли быть уверены в том, что прочно обоснуются на этой ферме, необходимо было заручиться согласием Руди на их брак. И хотя у Берты сейчас не было желания сильнее, чем жить вместе с Вилли, ей все же хотелось сохранить и любовь сына, и право хозяйничать на ферме.

— А что, если он скажет «нет»? — спросил Вилли, когда она ему рассказала об этом. — И как хочешь, все-таки глупо двум взрослым людям просить у мальчишки разрешения пожениться.

— Он не скажет «нет». И не разрешения мы у него просим.

— Если так, почему нам не пожениться сейчас?

— Не могу я, Вилли. В конце концов, мой родной сын… Я должна уведомить его заранее, хотя бы из приличия. Я же тебе сказала, какой вышел закон. Мы теперь потомственные крестьяне, и…

— Закон я понимаю. Но что, если твой сын скажет «нет»? Что, если он решит, что довольно и одного мужчины на ферме?

— Не будет этого. Обещаю тебе. Здесь нужны двое мужчин.

— Ты не отвечаешь мне, Берта. Я говорю: давай поженимся. Если твоему сыну это не понравится, — что ж, очень жаль. Ты думаешь, без этой фермы мы с тобой не проживем? Еще как проживем!

— Но почему ты не хочешь подождать, Вилли? Долго ли ему ответить?

— Я говорю, давай поженимся.

И все последующие недели, пока они ждали ответа от Руди, Вилли повторял одно и то же: «Берта, почему мы тянем со свадьбой? Давай поженимся, Берта». Он не повышал голоса, не требовал и не умолял. И все же вскоре Берта стала замечать, что он говорил «давай поженимся» всегда одним и тем же тоном. Этот тон ставил ее в тупик; она тщетно старалась понять его. В нем слышалась и грусть, и растерянность, и странная неудовлетворенность. И все вместе это было так сложно, что Берта не могла уяснить себе, что за этим тоном кроется.

Этого не понимал и сам Вилли. Он знал только, что ему страстно хочется поскорее начать новую жизнь. Завод стал действовать на него угнетающе: он напоминал о Дюссельдорфе. Вилли не мог дождаться дня, когда он сможет сказать: «Вот это и есть моя настоящая жизнь, именно такая, и другой у меня никогда не было».

Вскоре подобный же спор возник у них по поводу ребенка. Однажды вечером, когда Берта рассказывала ему о ферме и своих хозяйственных заботах, Вилли вдруг перебил ее:

— Берта, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Да? (Ты совсем не слушал, что я говорю, верно ведь, милый?)

— Ты сказала… Ты как-то сказала, что еще можешь иметь детей. Это верно, Берта?

— Думаю, да. Трудно сказать наверняка, но моя мать рожала до сорока трех лет.

— Тогда… скажи, может, ты уже беременна? — с надеждой спросил он.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю.

— У тебя были месячные?

Берта засмеялась.

— И без этого можно знать.

— Как, Берта?

— Дурачок!.. Я кое-что делаю… Я пока не хочу ребенка.

Вилли помолчал. Он был уязвлен ее ответом.

— Ты не хочешь ребенка?..

— Пока мы не поженимся — нет. А ты как считаешь?

— Да, конечно, но тогда — почему мы не поженимся, Берта?

— Вилли, Вилли, мы уже десять раз говорили об этом. Ты знаешь почему.

— Знаю. Милая, я знаю, лучше подождать, пока мы поженимся, но…

— Но что, Вилли?

— Но я хочу ребенка, Берта. Конечно, если тебе не опасно рожать…

— Вот еще! Я наверняка могу нарожать еще целую кучу ребят, — самодовольно перебила она. — Я здоровая, как телка. А ты… — она перегнулась через стол и жадно поцеловала его, — …от тебя я могу забеременеть и в шестьдесят лет. С тебя станется…

— Тогда… раз мы все равно поженимся…

— Нет! — перебила Берта. — Пока не обвенчаемся — нет!

— Да… пожалуй, так. Лучше подождать, — сказал он, нахмурясь; голос выдавал его волнение.

— Господи боже, Вилли, ответь-ка мне на один вопрос. Почему ты так торопишься жениться и иметь ребенка? Почему ты не можешь подождать месяц-другой?

— Я сам не знаю, Берта! — вдруг засмеялся Вилли. — Глупо, правда?

— Знаешь, что мне кажется? — глубокомысленно заметила Берта. — Это все неспроста, что-то такое тебя заставляет спешить.

— А что же?

— Ха! Если бы я знала, неужели я бы тебе давно не сказала? Может, тебе осточертел завод и хочется поскорее стать фермером. Ты считаешь, что крестьянский труд легче легкого. Может, поэтому?

— Гм!..

— «Гм!..» — передразнила она. — Так это или нет?

— Я не знаю. Я думаю.

— Ладно, миленький мой, думай. Но я крестьянка, и мне пора спать. За меня машины не работают. И никакой паровой молоток вместо меня полоть не станет. Так что убирайся, ступай в свой барак.

— «Молоток»! Когда-нибудь я его тебе покажу, этот молоток, — шутливо отозвался Вилли. — Тогда поймешь, какой я человек.

— Я и так знаю! — Берта обвила руками его плечи. — Я знаю! — Она склонилась над ним, покрывая его лицо поцелуями. — Милый мой! Ты ни о чем не беспокойся. Мы поженимся. У нас будет ребенок, и даже не один.

Вилли прижался лицом к ее груди.

— Ох, да! — вздохнул он. — Я так этого хочу!

— Знаешь, Вилли, может, я… Может, женщина должна скрывать свои чувства, но я не могу. Ты не представляешь, как я тебя люблю, милый. — Берта тихонько засмеялась. — Если б ты велел мне украсть, я бы украла. Прикажи мне что угодно, Вилли, я скрывать ничего не могу. Захочешь — я побегу по улице на четвереньках, как собака…

— Тогда давай поженимся, Берта.

Она расхохоталась.

— Заладил одно и то же, как кукушка. Спокойной ночи, моя кукушечка. Я ложусь спать. И слушай, ты тоже, как придешь, ложись и засыпай. Не растравляй себя своими глупыми тревогами.

— Да кто тревожится? Я никогда не тревожусь.

— Неправда. Ты меня не проведешь. Хоть бы тебя поставили на какую-нибудь другую работу. Ручаюсь, это все из-за твоего ужасного молота.

— Знаешь, Берта, вот что я тебе скажу: я тоже начинаю так думать. Мне этот молот теперь ни к чему. И работать поэтому стало труднее. Но вчера я говорил с мастером, только намекнул ему, так, мол, и так. Он не хочет отпускать меня.

— Ну, ничего, Вилли. Мы ведь скоро поженимся, правда? И тогда ты будешь жить на ферме.

— Вот и я так думаю. Еще немножко я продержусь.

— Спокойной ночи, милый. Спи крепко.

— Спокойной ночи.

Но в последнее время Вилли перестал засыпать мгновенно, как раньше. Берта сняла каменную тяжесть с его души, и ему уже незачем было отрекаться от жизни. Прошлое он вспоминал теперь не без горечи, но как застарелую, уже привычную печаль. Однако из той могилы, куда он шагнул когда-то в душевном оцепенении, вышел уже не прежний Вилли. В нынешнем Вилли жизнь вызывала сердитое беспокойство, которого он не знал прежде, неясную, но очень ощутимую тревогу, которой он не мог ни понять, ни перебороть. Часто он лежал без сна, обессилевший, но с лихорадочно работающей мыслью и спрашивал себя: «Что со мной? Что мне не дает покоя? Конечно, не Берта. Берту я люблю. Может, проклятый молот? Но что за чертовщина? Почему я не могу спать?» Так он лежал с открытыми глазами, пока его не бросало в жар, тогда он внезапно срывал с себя одеяло и стонал, чувствуя себя больным и разбитым.

И этот новый Вилли чувствовал жгучую необходимость думать, размышлять о жизни, своей и других, разобраться в своем прошлом, в своем сыне, в Карле… попытаться извлечь какой-то смысл из тех беспечных лет, кончившихся так скверно…

И это смятение и тревога порождали его постоянную грустную мольбу: «Давай поженимся, милая. Пусть у нас будет ребенок». Ему казалось, что все будет хорошо, если только расцветет эта его новая жизнь.

Но его задумчивость омрачала счастье Берты. Часто, говоря Вилли о самых важных вещах, она убеждалась, что он даже не слушает.

— Ну и денек у меня сегодня! — сказала она ему однажды. — Слушай, Вилли, и посоветуй, что делать. Я была у Розенхарта. Он наш ортсбауэрнфюрер. Я тебе говорила, что он предлагал мне выйти за него замуж?

— Нет, — ответил Вилли. Стоял теплый июньский вечер, и они сидели перед домом. — Какой вечер! Ты только понюхай воздух, Берта.

— Слушай меня. Я хочу рассказать тебе о Розенхарте.

— Я слушаю.

— Эрих у нас важная персона. Славный человек и старый мой приятель. Он хочет познакомиться с тобой. Ну так вот, пошла я к нему. «Эрих, — говорю, — ради бога, мне нужно помощника на ферму. Женщине не управиться одной на пяти гектарах». — «Помощь скоро прибудет, Берта, — говорит он. — Нам обещали рабочие команды». — «Я уж это давно слышу», — говорю. А он как заорет: «А что я могу сделать? Рожу я их, что ли?» — «Но послушай, Эрих, — говорю я, — рассуди сам. Фермерское бюро дало мне скот из Дании, так? Коровы — первый сорт. Но даже датскую скотину надо кормить, верно? Ну, ладно, у меня полтора гектара покоса для сена на зиму. Эти полтора гектара надо скашивать два раза в лето. А кто будет косить? Полтора гектара по вашему приказу я засеяла сахарной свеклой. Может, ты прикажешь свиньям собрать урожай, когда придет время? А картошка, а соевые бобы? Разве я одна осилю такое хозяйство? Даже вдвоем с работником мы еле управлялись, а теперь и его нет…» Слышишь, как я с ним разговаривала, Вилли? Я ему выложила все начистоту. Ну, тут Эрих просто взбесился. Он вообще-то славный человек, только вспыльчивый очень. «Иди домой! — орет он. — Как будто во всей деревне одной тебе трудно! Может, ты не знаешь, что сейчас война?» И думаешь, я ушла, Вилли? Ха-ха, как бы не так. Меня не проведешь. Если я сейчас не пристану к нему с ножом к горлу, то не видать мне помощи, когда приедут рабочие. Только так с ним и надо. И я, будто глухая, твержу свое: «Ты мне скажи, ортсбауэрнфюрер Розенхарт, чем я буду кормить свиней в январе, если мне не помогут убрать сахарную свеклу? Вот прирежу тогда свиней — и кончено, а ферму все равно у меня не отберешь, и не думай!» — «Зарежешь свиней без разрешения, мигом очутишься в концлагере». Вот что он мне ответил. Можешь себе представить? «Тогда давай помощь», — говорю. «Да будьте вы все прокляты! — отвечает. — Пропади вы пропадом! Ступай домой! Стоит болтает — за это время полгектара картошки успела бы прополоть! Придет помощь — получишь!» Ну, я и ушла, Вилли. Когда Эрих говорит «будьте вы все прокляты!», я уж знаю, что пора уходить. Но не беспокойся, на той неделе я опять к нему пристану. Я знаю, что я делаю… Но ты видишь, как мне живется. Столько забот, что просто с ума сойдешь.

И после всего этого Берта, ожидавшая от Вилли по крайней мере утешительных слов, вдруг услышала:

— Ты представь себе, сегодня десять тысяч убитых. Вот что означает война.

— Что такое? — удивилась Берта.

— Ты только подумай, Берта. Вот что значит война. Сегодня на земле не стало десяти тысяч человек. А на самом деле, наверное, вдвое больше.

— Ты что, совсем меня не слушал, Вилли?

— Нет, слушал. Конечно, слушал. — Он смущенно хрустнул пальцами.

— Ну скажи, о чем я говорила? И не хрусти пальцами, Вилли, терпеть этого не могу. У меня мурашки по телу ползают.

— Прости… Ты говорила о Розенхарте.

— А что я о нем говорила?

— Я все слышал, Берта. Только вдруг подумал: «Сегодня за один день погибло такое множество людей. И среди них, должно быть, есть и женщины и дети». Помню, в восемнадцатом году сидишь, бывало, в окопах, смотришь на луну и думаешь: «Вот эта самая луна светит сейчас над мирными спящими городами. Неужели это возможно?» И сейчас я опять думаю про все это.

— Да, ужас! — согласилась Берта, пожав плечами. — Но что толку думать об этом?

— Зачем это нужно? Вот о чем я все время думаю.

— Что ты хочешь сказать? Ведь мы воюем. Ты бы лучше делал, как я, Вилли. Я стараюсь не думать о войне. Если и подумаю, что моего Руди могут отправить на русский фронт, так сейчас же стараюсь забыть про это. Что толку ломать себе голову? На свете всегда что-то случается, даже когда нет войны. И люди, должно быть, всегда погибают ни за что ни про что или мрут с голоду. Но что тут поделаешь? Надо заботиться о себе — вот и все. Нельзя думать о целом свете…

— Почему вообще бывают войны? — спрашивал себя Вилли. — Кто затеял эту войну? Может, та самая шайка, что затеяла и прошлую, — фабриканты пушек, как всегда говорил Карл? И когда же настанет мир? И какой будет жизнь потом? Вернутся ли прежние дни, прежняя Германия? Или национал-социалисты останутся на веки вечные?

Его вопросы и особенно внезапная молчаливая задумчивость пугали Берту.

— Слишком много думаешь, — говорила она. — Если кто-нибудь услышит, о чем ты спрашиваешь, ей-богу, будет беда.

А Вилли, уставившись на нее голубыми рассеянными глазами, размышлял вслух:

— Да, беда. Вот слово, о котором тоже стоит подумать. Беда. Я всегда боялся попасть в беду, так? Да, что верно, то верно.

— Интересно, кто же это хочет попасть в беду, Вилли? О чем ты толкуешь? Что хочешь сказать?

— Ничего, Берта, ничего, — мягко отвечал он. — Я просто думаю. Стараюсь доискаться.

— Чего ты хочешь доискаться, ну, чего?

— Не знаю. Что-то чувствую, а понять не могу.

— Ей-богу, можно подумать, что ты спятил. Хватит тебе думать. Поиграй на аккордеоне.

— Да. Да, я болван, — внезапно соглашался он. — О чем я только беспокоюсь? — И, насвистывая, шел в угол за аккордеоном. Вернувшись, он склонялся над инструментом, низко пригнув к нему голову и как бы сосредоточиваясь, но Берта понимала, что он все еще думает, все еще чего-то допытывается. И в такие вечера он неизменно играл одну и ту же мелодию — доиграет до конца и начнет сначала. Это была ария из генделевского «Мессии», которую Вилли подобрал по слуху. Он не знал ни имени композитора, ни слов: «Люди презрели и отвергли его, человека, познавшего великую скорбь». Вилли играл эту мелодию бесконечно, словно никакая другая музыка не могла выразить то, что у него на сердце…

Берта огорчалась — все это бросало темную тень на их счастье. Но в такие минуты и она говорила себе, что, когда они поженятся, когда Вилли станет жить на ферме, все будет хорошо.

Так прошла весна и начало лета.

Наконец от Руди пришел ответ. В письме не говорилось ни «нет», ни «да», но оно сулило реальную надежду. Даже Вилли признавал, что малый поступает благородно. Руди писал, что второе замужество — личное дело матери. Она еще молода, и он вполне понимает, что ей хочется иметь мужа. С другой стороны, так как им предстоит жить на ферме вместе, он просит отложить свадьбу, пока он не познакомится с Вилли. Долго ждать не придется. Он рассчитывает получить отпуск в конце июля.

Вилли и Берта пережили самый счастливый вечер в своей совместной жизни. Была суббота, они лежали обнявшись и радостно говорили о будущем, о ферме, о том, какое счастье, что они вместе. И в первый раз с тех пор, как Вилли вышел из бомбоубежища в Дюссельдорфе, он крепко поверил, что он еще найдет свою тихую пристань.

В одиннадцать ночи, когда заводская сирена предупредила, что скоро пролетят английские бомбардировщики, Вилли и Берта, нежно обнявшись, лежали в постели, прислушивались и тихонько смеялись. Рядом шла жизнь, клокотала война, но их ничто не тревожило. Этот маленький клочок земли стал для них островком. Они хотели остаться на нем навсегда.

Глава одиннадцатая

1

Суббота в августе 1942 года.

Близился вечер. Жаркие лучи солнца лились в кухню сквозь занавешенные окна, рисовали на полу золотой филигранный узор, и Берте казалось, будто сам бог шлет благословение ее дому. Никогда еще с первого дня войны домик ее не выглядел так празднично. Всюду были расставлены полевые цветы в вазочках, на столе стоял букет, а зеркало обвивала гирлянда. Потертый пол сверкал чистотой, медные кастрюли горели на солнце, в кухне вкусно пахло жареной свининой и молодой картошкой.

Берта неслышно ходила на цыпочках по кухне. Она накрыла стол кружевной скатертью — это был свадебный подарок, и за двадцать лет Берта пользовалась ею раз десять, не больше. Она заглядывала в духовку, принюхивалась и поливала соком жирное мясо, постепенно становившееся мягким, как масло.

Стол был накрыт на троих. Снова и снова с пылкой гордостью Берта шептала про себя: «Оба мои мужчины — за одним столом». Она часто останавливалась перед зеркалом и каждый раз видела в нем сияющее лицо — лицо, которое не могло скрыть восторженной радости, переполнявшей ее сердце. То и дело она поглядывала на старые часы, ожидая, пока стрелки остановятся на пяти.

Сын вернулся домой. Незадолго до полудня он вошел во двор; на одном плече у него висел туго набитый рюкзак, на другом — тяжелый сверток, фуражка была лихо сдвинута набок. В военной форме он выглядел таким красавцем, что Берта, выбежав ему навстречу, чуть не задохнулась от гордости. Руди ушел на войну деревенским пареньком, со щеками, как яблоки, с круглой, добродушной физиономией, слишком юной для его массивной фигуры. Сейчас он стал старше на год с лишним. Берта с первого же взгляда заметила, как он переменился. Лицо его потеряло округлость, тяжеловатая нижняя челюсть выдалась вперед. Он похудел и вместе с тем стал как-то крупнее. За этот год к нему пришла зрелость, и Берте было горько и приятно видеть это.

Они крепко обнялись.

— Ну, мама, — сказал Руди, — как тебе нравится твой фермер?

— Руди, какой ты красивый! Ты стал выше, а плечи-то какие широченные! Ха! Что скажет Гедда Гутман, когда увидит тебя! — Берта лихорадочно целовала сына, искала слов, чтобы выразить свою любовь, и сердилась, что в голову приходят одни только глупости вроде упоминания о Гедде Гутман. — Ох, милый, ведь целый год без тебя, такой длинный, трудный год!

— Ну вот! И почему это женщины не могут без слез? — досадливо сказал Руди.

— Ничего. Захотелось поплакать, я и поплачу. Ты здоров? У тебя все хорошо?

— Я здоров, как бык. — Руди не мог сдержать хвастливой улыбки. — Конечно, деревенская работа наращивает мускулы, это факт. Но настоящим мужчиной можно стать только в армии, уж можешь мне поверить. Ты бы посмотрела, какая у меня теперь грудь! А ноги!

— Ты — мужчина? Да тебе и девятнадцати еще нет. Ребенок!

Руди, ухмыляясь, приподнял ее с земли.

— Вот сейчас я тебя в свинарник!.. Теперь я — герр Линг, хозяин дома… Ну?

Берта обняла его, не помня себя от гордости.

— Правильно. Теперь ты — герр Линг. Я не посмею называть тебя Руди. — Возмужалость сына приятно волновала ее. Она живо представляла себе его малышом — темные, взлохмаченные волосенки, пухлые щеки, два кривых передних зуба. У него и сейчас остались эти неправильные зубы, но теперь Руди был худым, загорелым, с хрипловатым голосом, взлохмаченные волосы превратились в аккуратный ежик, из тугого воротника мундира выпирала крепкая шея. — Ну, как, герр Линг, — со смехом спросила она, — хорошо снова очутиться дома?

— Ох! — сказал Руди. — Ты даже не представляешь, до чего хорошо! Не скажу, чтобы в армии было трудно. Пока что это была просто веселая прогулочка. Но дома! — Он засмеялся совсем как прежде: весело и добродушно. — Когда война кончится и я вернусь насовсем, я и шагу отсюда не сделаю, даже в пивную Поппеля не загляну. — Он схватил мать за руку. — Идем, мама, покажи мне ферму, я хочу видеть все!

Первый час его пребывания дома ушел на осмотр скота и посевов. Руди покачал головой, увидев траву для сенокоса: она перестоялась, ее давно уже пора было скосить.

— Еще немного, мама, и она пойдет в цвет, это не годится.

Снова став крестьянином до мозга костей, он слушал Берту, жаловавшуюся на трудности, на невозможность управляться на ферме одной. И тут они неизбежно подошли к делу, о котором еще не было сказано ни слова.

— Ага, — шутливо сказал он, — теперь я понимаю, почему ты хочешь выйти замуж. Работник понадобился, да?

— Не только поэтому. — Берта слегка покраснела. — В мои годы женщине еще трудно жить одной.

— Конечно, — добродушно подтвердил сын. Он остановился и окинул ее взглядом. — Знаешь, а ведь ты еще хоть куда!

— А, перестань!

— Нет, серьезно. Раньше ты была просто мамой — и все. А теперь, после разлуки, я смотрю на тебя другими глазами. Ну, так что это за человек, а?

Берта описала Вилли, не скупясь на хвалебные слова: он и порядочный, и еще молодой, и силой бог не обидел — справится с любой работой…

— Член нашей партии?

Берта заколебалась.

— Кажется, нет.

— Очень жаль.

— Его сын был награжден Железным крестом, — волнуясь, добавила Берта.

— Да?

— Он убит в Норвегии.

— Очень хорошо, но все-таки жаль, что Вилли не национал-социалист.

— Смотри, как ты стал силен в политике, Руди! Раньше тебя это совсем не интересовало.

— В армии многому научишься, — пожал плечами Руди. — Там все время лекции. Я теперь образованный. Я уже не деревенщина.

— Так как же насчет Вилли?

— Вообще-то я не возражаю… если мы условимся, что ферма — моя.

— Конечно, твоя. По закону. Вилли знает это.

— Я не о том. Я тоже знаю закон — ферма переходит ко мне и к моему старшему сыну. Я терпеть не могу неурядиц, вот что я хочу сказать. Когда я вернусь, я буду управлять фермой сам, и чтоб никто мне не указывал, что делать.

— А чего ради он тебе будет указывать? Ведь фермер ты, а не он.

— Кто его знает? Вот почему я хотел сперва с ним познакомиться, посмотреть, что он за птица.

— Хороший, смирный человек, Руди. Вот увидишь. Он вечером придет.

— Ладно. Если мы с ним сойдемся — отлично. Можешь выходить замуж хоть завтра. Если нет… — Он пожал плечами. — Я уже не ребенок, мать. Я все обдумал. Можешь, конечно, выходить за него, если хочешь, но я не желаю, чтоб на моей ферме кто-то путался у меня под ногами.

— Он тебе понравится, наверняка понравится, Руди.

— Ладно, вечером увидим. А теперь хватит. Я спать хочу. Две ночи не спал.

— Бедный мой мальчик! Неужели правда?

— И вчерашнюю ночь почти не спал, пришлось стоять. Что делается в поездах, ты себе не представляешь!

— Но как же насчет вечера? Ты писал с вокзала, чтобы я позвала на сегодня гостей. В первый же вечер — не пойму, зачем это.

— А ты их позвала?

— Да, но ведь ты же устал.

— Посплю днем и буду как огурчик. Ты бы посмотрела на нас во время маневров: целый день топаем, поспим четыре часа и опять топаем! Я привык… Так кто же придет вечером?

— Ты же просил позвать только Гутманов. Больше я никого не приглашала. Ну, и Вилли будет, конечно.

— Как Гедда?

— Гедду я не видела с тех пор, как ты уехал. Она работает на заводе. И мать ее тоже не видела. У нас ведь сразу после пахоты отобрали лошадей, так что в гости мы теперь не ездим. А ты Гедде писал?

— Нет.

— Что ж ты так ею интересуешься?

— Понимаешь, — усмехнулся Руди, — она мне всегда нравилась. Когда мне пообещали отпуск, я сразу стал думать о Гедде. Кто знает, может, я женюсь на ней после войны.

— Тогда ступай спать. Нельзя показываться Гедде в таком виде. В твоей комнате все приготовлено.

— А выпивка у тебя найдется? — спросил он, когда они вошли в кухню.

— Нет… полбутылки черносмородинного вина.

— Неужели та самая бурда, что мы пили, когда я уезжал?

— Да.

Руди захохотал.

— Твоим вином только грудных младенцев поить! Нет, сегодня надо выпить шампанского.

— Шампанского? Как же! Еще что прикажете, герр Линг?

— Думаешь, я шучу? — Он разорвал тяжелый сверток, привезенный с собой, и стал вытаскивать завернутые в солому бутылки. Ухмыляясь, он эффектно расставил их в ряд на столе. Бутылок было семь. — Вуаля, как говорят французишки. Сегодня пьем шампанское.

— Руди! Ведь это же, наверное, стоит бог знает сколько! Выбросить такую уйму денег!

— Во Франции, — широко улыбнулся Руди, — немецкий солдат может купить все, что хочешь, почти задаром. Ну-ка, мать, поди сюда. Чем ты пахнешь? — Он притянул ее к себе, и, громко втягивая воздух, понюхал ее шею. — Фу, фермой от тебя несет! — Он открыл рюкзак и, пошарив, вытащил маленькую яркую коробочку. — Знаешь, что такое духи? Или ты такая неотесанная деревенщина, что никогда и слова такого не слыхала?

— Конечно, знаю, — взволнованно ответила Берта. — Ты это купил мне?

— Не коровам же. У тебя когда-нибудь были духи?

— Один раз. Твой отец привез мне из города. Но не такие. Я уж вижу, что эти страшно дорогие, — возбужденно говорила она, открывая коробочку. — Я видела объявления. Настоящие французские духи, подумать только! Я буду пахнуть, как фея из сказки. — Она понюхала флакон. — Как цветы, Руди! Как в раю!

— Мать, — остановился он перед ней, — ты, кажется, писала прошлой зимой, что тебе пришлось отдать твой свитер на «зимнюю помощь»?

— Да неужели же ты мне и свитер привез, Руди? Не может быть!

Руди запустил руку в рюкзак.

— Скажу тебе правду, он не совсем новый, это образчик из магазина. Но не хуже нового. — Руди торжествующе достал свитер. — Знаешь, сколько такая штучка стоила бы в Германии?

У Берты загорелись глаза. Свитер был чисто шерстяной, мягкий, темно-красного цвета.

— Ох, Руди, милый мой, просто не верится! Да такую вещь в Германии ни за какие деньги не купишь. Разве только, если ты миллионер…

— Тебе нравится?

— Нравится? Ха! Пусть Анна Манке попробует отобрать! Я ее задушу.

— Посмотри-ка вот это! — Он вытащил две розовые ночные рубашки тонкого шелка, отделанные кружевами.

Берта онемела. На глазах ее выступили слезы. Она притянула Руди к себе и поцеловала.

— Господи, какое же это счастье иметь любящего сына!

— Ну вот, мать, опять плачешь!

— Так разве удержишься? — засмеялась Берта. — Я не посмею надеть такие вещи. Я буду похожа на киноактрису!

— Что? Ты не будешь это носить?

— Буду, конечно, буду! И буду чувствовать себя королевой. Но кто мог подумать? Господи, какие они, наверное, богатые, эти французы!

Руди расхохотался.

— Теперь уж они не богатые. Все магазины очищены. Солдаты забрали все до нитки.

— Но сколько же все это стоит, Руди?

— Я же тебе сказал, мать. Курс обмена такой, что все получается дешевле пареной репы — двадцать французских франков за одну марку. Мы идем в ресторан, заказываем обед — вино, пиво, жаркое, паштеты, и за все платим одну марку. Ну, я пошел спать. Строгий приказ: разбудить меня в пять часов. Надо еще побриться, вымыться…

— Сейчас поставлю на плиту воду. Но ты лучше поспи до шести. Вилли раньше семи не придет с завода.

— В пять часов. Вот мой приказ. Я хочу еще раз осмотреть ферму.

— Хорошо, солдатик мой, — засмеялась Берта. — В пять, так в пять.

Руди пошел к себе в комнату. А Берта, сияя от счастья, принялась готовить угощение.

Часовая стрелка наконец-то подползла к пяти. Берта остановилась перед зеркалом, еще раз бросив взгляд на свой красивый свитер. Потом тихонько вошла в комнату Руди.

Во сне лицо его стало мягче и казалось совсем детским. «И такой птенец должен пройти через все ужасы войны!» — вздрогнув, подумала Берта. Многих убивают на войне, но то чужие сыновья, а ее мальчик будет жив и невредим. Бог, конечно, сохранит его матери. Берта нагнулась и нежно поцеловала его в лоб. Как он похож на отца, подумала она. Глаза и волосы у него темные, как у нее, но во всем остальном — вылитый отец: толстый нос, густые брови, тяжелый квадратный подбородок. Конечно, он не похож на киноактера, но у него отцовский мужественный склад лица — настоящий немецкий крестьянин из здоровой семьи. В конце концов, самое важное — характер и кровь, а не красивый нос. Не у каждой матери такой заботливый сын, как ее Руди: он так аккуратно шлет письма и привозит подарки. Отец его был хорошим человеком и хорошим фермером, таким же будет и сын.

— Руди, — сказала она, тихонько тряся его за плечо, — уже пять часов.

Лицо Руди вдруг странно исказилось, он испуганно открыл глаза.

— Господи, что с тобой? — спросила Берта.

Руди облегченно вздохнул и засмеялся.

— Веришь ли, мне снились треклятые французы. — Он помотал головой и не совсем искренне засмеялся. — Будто в казарму ко мне ворвался французишка с ножом в руке. А нож длинный, как штык. Француз нагнулся надо мной, и тут я проснулся. Сволочи! Они теперь всем нам портят нервы. Ты не знаешь, что это за народ, мать. Никакой культуры. Злые, как черти. Ну, просто свиньи, да и все.

Берта погладила его лоб.

— Бедненький Руди. Какой ужас эта война!

Руди зевнул, обнажив крепкие кривые, пожелтевшие от табака зубы.

— Я бы еще поспал.

— Герр генерал, вы приказали лейтенанту разбудить вас в пять часов. Сейчас ровно пять. Я выполняю ваше приказание, герр генерал. В точности, как велено.

— Мама, как тебе идет свитер! Ух ты! Ну прямо жена банкира, ей-богу, или депутата рейхстага!

— Он мне не тесен? — озабоченно спросила она. — Боюсь, он слишком меня обтягивает.

Руди скользнул взглядом по ее пышной груди. Свитер, конечно, ей маловат.

— Нет, — соврал он. — В самый раз. Носи на здоровье.

И, усмехнувшись про себя, подумал: «Многовато у тебя спереди, мамаша. Француженки-то поизящней. А у тебя словно тыквы за пазухой». На мгновение ему стало совестно: нехорошо так думать о родной матери. Впрочем, тут же он посмеялся над собой. «А что особенного? — подумал он. — Меня ведь не под капустой нашли. Папаша лежал с мамашей, и они делали то, что делают все люди. Небось, когда этот Вилли увидит мать в моем свитере, ему захочется сразу же повалить ее на кровать. Смешно. Мне всегда казалось, будто моя мама ничем таким не занимается. Ребячий вздор! Так думаешь в двенадцать лет, когда впервые узнаешь про это. Черт, та француженка была не моложе мамы».

— Ну, лентяй, — сказала Берта, — горячая вода готова. Налить в чан?

— Да, конечно! Чем это так пахнет из кухни?

— Ничем. Ужин сегодня будет неважный.

— Мама! Это жареная свинина!

Берта просияла.

— И молодая картошка. Осенью фермерское бюро получит на несколько картошек и на одну свинью меньше, но мой Руди будет вкусно есть, пока он дома. Знаешь, что я сделала весной? Когда Розенхарт считал поросят, я одного припрятала.

— Да что ты? Если б тебя поймали…

— Не беспокойся. Эрих хорошо ко мне относится. Я не боюсь. Если бы на его месте был кто другой… А знаешь, чем я тебя накормлю завтра?.. — Она увидела, как вдруг изменилось его лицо, и замолкла.

— Завтра, завтра, — тихо произнес Руди и сделал гримасу. — Боюсь, что завтра тебе уже не придется меня кормить. Я хотел сказать тебе попозже, но, в конце концов, это все равно.

— Ты не пробудешь здесь десять дней? — почти утвердительно сказала она, словно заранее зная ответ.

Руди покачал головой.

— Всего неделю? — с отчаянием спросила Берта.

— Только без слез, мать. Я уезжаю сегодня вечером.

Лицо Берты побелело, губы задрожали.

— Не сегодня. Нет, нет, ради бога, не сегодня.

— Я должен поспеть на поезд в час тридцать ночи.

— Но это же несправедливо! Целый год ты без отпуска!

— Война, мать.

— Офицеры-то, небось, получают отпуск, когда хотят, — с горечью заметила Берта.

— Ты, мать, пожалуйста, так не говори. Это неуважение. Офицер — это офицер.

— В последнем письме перед отъездом ты писал, что тебе наверняка дадут десять дней.

— Да, но послушай, знаешь, где бы я сейчас был, если бы у меня не сработали мозги? В России. Всю мою дивизию погрузили в поезд и — прямехонько на Восток, а меня и еще нескольких отпустили домой. Так что скажи спасибо, мать. — Руди потрепал ее по плечу. На лице его появилась веселая и хитрая гримаса. «Что он там придумал?» — мелькнуло в голове у Берты. Она хорошо знала это выражение: Руди перенял его у отца.

— Ну, говори, — прямо сказала она. — Что ты от меня скрываешь?

Руди захихикал.

— Так и быть, скажу. Я догадывался, что нас пошлют в Россию. Тогда я подал заявление, чтобы меня приняли в части СС. — Он ткнул мать большим пальцем в бок и, еле сдерживая смех, продолжал — Я патриот не хуже других, но зачем мне ехать в Россию, если можно не поехать? Почти все эсэсовские части остаются — знаешь где?

— Где?

— Здесь, в Германии.

— Руди!

Уже не сдерживаясь, Руди расхохотался.

— Так что, вероятно, до конца войны я буду стеречь русских пленных. Знаешь, как наши ребята между собой называют Россию? «Большая мясорубка».

Берта тоже рассмеялась. Глядя на сына заблестевшими черными глазами, она крепко стиснула его руку.

— Мы, Линги, нигде не пропадем, а? Я же знала, что ты как-то там извернешься.

— Знала? Откуда ты знала?

— Да уж наперед догадалась. Ты весь в отца. — Берта затряслась от смеха. — Утки-то, утки, Руди! Помнишь, как отец продавал уток?

Руди ухмыльнулся.

— Ты тогда еще был маленький, но…

— Он их продавал на вес, да? — захохотал Руди.

Берта совсем развеселилась, вспоминая этот случай. Как-то, лет пятнадцать назад, к ним на ферму ввалилась целая орава горожан с тугими кошельками и жадным желанием полакомиться утками.

— Утки у вас есть? — нетерпеливо спросили они.

Отец Руди молча кивнул, но Берта подметила на его лице насмешливо-хитрое выражение, означающее, что он измышляет какой-то подвох.

— Продайте нам четырех уток. Мы, видите ли, устраиваем пикник. Едем к месту привала.

Хозяин снова кивнул.

— Сколько возьмете за уток?

— А почем вы их покупаете в городе? Само собой, столько же заплатите и мне.

— В городе они продаются ощипанные.

— Я их вам ощиплю.

— Но ведь тут утки дешевле, чем в городе, — рассудительно заметил один из приезжих, как видно, их вожак. — Вы продаете их перекупщикам. А перекупщики наживаются и на вас, и на нас.

— Верно.

— Тогда давайте разделим разницу. Мы купим дешевле, чем обычно, а вы продадите дороже. Будем считать на вес. — Он назвал цену.

— Ладно. Вам пожирнее или тощих?

— Пожирнее! Жирные вкуснее. Только приготовьте их так, чтобы сразу можно было жарить. Да поскорее, нам еще шестьдесят километров ехать.

— Ладно, будут вам жирные, — сказал хозяин. И Берта увидела на его лице ту самую плутоватую гримасу, которая появилась сейчас на физиономии Руди. Позже Берта узнала, в чем дело. Ее Иоганн надул покупателей с помощью старой крестьянской уловки, каравшейся по закону, если птица продавалась на рынке. Он взял штопальную иглу и продырявил у каждой утки крупную артерию в груди; потом через небольшой шланг накачал артерии водой. Это было минутное дело, и — чего не случалось ни раньше, ни потом — трехфунтовые утки покинули ферму, веся пять фунтов. Над этим случаем все потешались много лет подряд. О нем и до сих пор любили рассказывать в деревне…

— Яблочко от яблони недалеко падает, — ласково пошутила Берта. — Мы, Линги, все сметливые.

— Во всяком случае, мужчины! — воскликнул Руди, снова ткнув ее в бок большим пальцем.

— И слава богу. Я понимаю, кто-то должен погибать на войне. Но ведь не обязательно же ты. Каждый день, пока тебя не было, я говорила себе — не обязательно ты. Я тоже патриотка. Но пусть уж другие матери кричат «хайль Гитлер» и радуются, когда погибают их сыновья.

— А ты будешь кричать «хайль Гитлер», только если твой сын останется жив-здоров, а?

Берта обняла его и прижалась щекой к его щеке.

— Слава богу, ты умеешь поберечь себя. Ведь если сам…

— Знаю, знаю, если сам о себе не позаботишься, кто же тогда о тебе позаботится. Что-то мне кажется, будто я это уже слышал!

— Ну и что? Такие слова не грех и повторить лишний раз… Ты наверняка знаешь, что тебя не пошлют на фронт?

— Наверняка, конечно, никто не знает. Иногда посылают и дивизии СС. Но большей частью они остаются в Германии или на оккупированных территориях за границей. Меня могут послать, например, в Норвегию. Было бы неплохо. Говорят, зимы там холодные, зато девушки горячие.

— Руди!

— А что? — захохотал он. — Ты думаешь, я маленький мальчик?

— Ну ладно, — сказала Берта, переводя разговор на другое. — Вода уже нагрелась. Принести чан сюда?

— Да, хорошо было бы. — Руди с наслаждением потянулся. — До чего обидно, что нельзя побыть тут подольше! Ей-богу, у нас дома как в раю. Ну что ты, мать, опять плачешь!

— Откуда ты взял?

— Я же по лицу вижу. У тебя глаза на мокром месте. Радуйся, что я тут, а не на фронте под Сталинградом.

— Я и радуюсь. Я радуюсь. А ты что думал?

— Давай договоримся, мать. Вечером будем делать вид, будто я приехал надолго. Будем смеяться, пить, веселиться, — и если ты увидишь, что я разок-другой ущипну Гедду за мягкое место, когда мы будем танцевать, не кричи «Руди!» Договорились?

— Договорились, — улыбнулась Берта.

— Теперь тащи горячую воду, лейтенант. И смотри, чтобы она была действительно горячая!

2

Руди вытер губы тыльной стороной руки и с восхищением поглядел на мать.

— Ну и свинина! — в десятый раз воскликнул он. — Как мед! И жевать не надо, а, Вилли? Сама во рту тает. Здорово ты готовишь, мать. Вилли, хватим еще по стаканчику шампанского.

Вилли, начинавший ощущать действие четырех больших стаканов, взглянул на Берту. Он знал, что она будет недовольна, если он напьется.

— Может, не стоит, — виновато сказал он. — Может, лучше оставим гостям?

— Да бросьте вы, это не по-мужски! Там еще пять бутылок, — сказал Руди. — Подставляйте-ка стакан.

— Пей, пей, Вилли, — с жаром подхватила Берта. — Почему не выпить? Сегодня у нас праздник. — Она улыбнулась сыну, стремясь поддержать в нем хорошее настроение. — Разве нам когда-нибудь случалось пить шампанское? — добавила она.

Руди ухмыльнулся и налил стаканы.

— Все имеет свою хорошую сторону, даже война. Хайль Гитлер!

Вилли, довольно усмехнувшись, поднес к губам стакан. Шампанское казалось ему восхитительным; хорошо бы выпивать такую бутылочку каждый вечер за обедом. Он поглядывал на Берту, кивал, подмигивал и улыбался.

Вилли чувствовал себя отлично. Несмотря на то, что о браке не было сказано еще ни слова, он не сомневался, что все будет в порядке. Дело шло на лад. Час назад, когда он пришел на ферму, у калитки его встретила взволнованная Берта.

— Он здесь, Вилли, — прошептала она. — Постарайся ему понравиться! Если ты ему понравишься, мы сможем сразу же пожениться, милый.

Очень хорошо. Быть любезным не так уж трудно. Тем более что малый оказался славным, веселым, приветливым и был ласков с матерью. Последнее особенно тронуло Вилли. У парня, который приехал из армии с целой охапкой подарков для матери, безусловно, есть и характер и душа. Очень хорошо.

Правда, в первые полчаса, сидя за обеденным столом, Вилли немного волновался. Они ели, пили шампанское и говорили обо всем на свете, кроме самого главного. Стоило Вилли намекнуть на интересующий его вопрос, как Руди тотчас же менял разговор. Это чрезвычайно беспокоило Вилли, пока он вдруг не понял, в чем дело. Малый затеял своего рода игру, он поглядывал на Вилли с хитрой усмешкой и спрашивал:

— Значит, вы тот самый Вилли, о котором она мне писала, да? — и сразу же принимался говорить о чем-нибудь другом. Или восклицал — Так, так! А с какого конца корова дает молоко? Хоть это вы знаете, Вилли?

Ну и что же, очень хорошо. Правда, на месте Руди Вилли поступил бы иначе. Он уселся бы с будущим женихом в сторонке, завел бы разговор по душам, а затем сказал бы прямо— да или нет. Но если Руди захотелось повести дело по-другому, что ж, его можно понять. Парню девятнадцать лет, ему хочется поважничать. Очень хорошо. Жениться на своей горячо любимой Берте, зажить с ней на ферме — это все, чего хотел Вилли. Он был готов даже льстить молодому человеку, чтобы достичь этой цели. Пусть малый чувствует себя главным в доме. Еще немножко выпьем, еще немножко посмеемся, и он уж не отвертится от прямого ответа.

— Пить так пить! — сказал Вилли, осушая стакан. — В жизни не пробовал ничего лучше.

— Ха-ха! — засмеялся Руди. — Вот молодчина!

— Пить так пить! — весело хохотал Вилли. — Почему не выпить, а, Берта? Когда сын приезжает домой — это большой праздник. Пить так пить! Руди, ты когда-нибудь занимался гимнастикой?

— Немножко, на параллельных брусьях во время учений, вот и все.

— А я участвовал в пирамиде, — сказал Вилли. — Держал на себе четырех человек.

— Да что вы! А делать стойку на одной руке вы можете? — с интересом спросил Руди.

— Сейчас нет, надо поупражняться. Если часа два поупражняюсь, то смогу.

Вилли немножко смущало, что он так расхвастался, но он делал это нарочно. Времени, чтобы произвести на Руди впечатление, было мало, а он знал, что юноши всегда относятся с уважением к физической ловкости.

— Ты бы посмотрел, как Вилли делает фокус с носовым платком, — с гордостью подхватила Берта.

— А как это? — спросил Руди.

Прикусив свиной хрящик кривыми передними зубами, он с любопытством уставился на Вилли.

— А, это просто, — сказал Вилли. — Платок кладется на пол, потом надо постепенно сгибать колени, руки выбросить в стороны и поднять платок зубами. Понятно? Это каждый может.

— Покажи ему, Вилли! — воскликнула Берта. — Ему будет интересно.

— Конечно, — подтвердил Руди.

Вилли засмеялся.

— Если я стану показывать этот фокус, набив живот свининой, знаете, что будет? Уж лучше не просите. Разве попозже.

— Хорошо, — сказал Руди, — вы покажете мне потом. Если это легко, я хотел бы научиться.

— С такими мускулами ты за пять минут научишься, — с чувством сказал Вилли.

— Ладно, — сказал Руди. — Так не забудьте же… Эй, мама! Ты что, жалеешь картошку? Смотри, у меня пустая тарелка! Разве так встречают защитника отечества?

Он весело засмеялся. Ему тоже было хорошо. Хмель приятно бродил у него в желудке, и, сидя во главе стола, где всегда раньше сидел его отец, он чувствовал себя почти королем. Он никогда и не думал, что ему придется занять место хозяина фермы в таком раннем возрасте. Жаль, конечно, что умер отец, — Руди любил его, — но стать землевладельцем в девятнадцать лет, разве это не здорово?

— Что ж, Вилли, — ухмыльнулся он, — сперва надо решить первый вопрос. А вопрос такой: что появилось сначала — яйцо или курица? — Он громко захохотал. — Мама, как ты думаешь, он знает? Подложи-ка еще свинины. Что ты скаредничаешь?

— А тебе, Вилли, — спросила Берта, — дать еще свинины? И луку?

Вилли, вздохнув, покачал головой.

— Я, кажется, скоро лопну, Берта. Наверное, целую неделю не смогу работать. Уже лет десять я так не ел.

— Вуаля! — сказал Руди ни с того ни с сего. — Вуаля, вуаля! Мама, открой-ка еще бутылочку. — Он повернулся к Вилли. — Ваш сын убит, да?

Вилли кивнул.

— Мама говорит, он получил Железный крест.

— Да, в Норвегии. Он был парашютистом.

— Ого! — почтительно воскликнул Руди.

Вилли выпил свой стакан до дна. Лучше бы Руди не заговаривал о его сыне. У него заныло где-то внутри. Он вспомнил то утро, когда он стоял со своей невесткой перед ораторствующим полковником. И тогда он чувствовал то же, что и теперь, — не гордость, а боль… боль и злость.

— Слушай, мама, — Руди внезапно огляделся вокруг. — А где же наша сука?

Берта покраснела. Слегка заикаясь, она ответила:

— Мне пришлось ее продать, Руди.

— Почему? Кто ее купил?

— Мясник Фримль.

Она старалась не глядеть в глаза ни Вилли, ни Руди. В свое время, уступая ее настояниям, Вилли взял обратно свои восемнадцать марок, но все-таки ей было стыдно вспоминать этот случай.

— Фримль? Что ты говоришь! — удивился Руди. — Я помню, как он пинал ногами щенка Рольфа, который был у меня в детстве. Фримль терпеть не может собак.

— Он купил не для того, чтобы держать в доме, Руди.

— А для чего?

— Для… еды… — с трудом выговорила она.

Руди ошеломленно уставился на нее.

— Рано или поздно это сделал бы кто-нибудь другой, — торопливо объяснила Берта. — Теперь никто у нас уже не держит собак. Вот я и подумала, почему кто-то другой должен наживаться на моей собаке? А Фримль охотно купил ее.

Руди перестал жевать.

— Никто не держит собак? — медленно спросил он.

— Ты знаешь, сколько мяса нам выдают по карточкам? Ха! Может, ты думаешь, что мы едим так каждый день?

— Когда я уезжал, выдавали… — Руди наморщил лоб, — выдавали пятьсот граммов в неделю. Так, кажется, мама? А теперь сколько?

— Теперь триста. С апреля месяца.

— Триста? — Он глядел на нее, сдвинув брови. — В армейской газете об этом не писали.

— Вот почему я продала собаку. — Она засмеялась. — «Кролик с крыши» — так мы теперь зовем кошек. Пойди сам посмотри в мясной лавке.

Руди положил нож и вилку. Он ничего не ответил, но был явно смущен.

— И ведь все так, — продолжала мать. — Даже картошки не хватает. С прошлой зимы.

— Почему же не хватает картошки?

— Кто его знает? Спроси в Берлине, — угрюмо ответила Берта. — Но если всюду было так, как у нас… Тут было такое дождливое лето, какого я и не упомню, а потом ударили ранние заморозки. Почти половина моей картошки погнила, даже свиньи есть не стали.

Руди медленно налил себе шампанского.

— В армейской газете писали, что в тылу живут отлично, — недоуменно сказал он.

Берта фыркнула:

— Попробуй-ка поноси мои башмаки хоть денек. Попробуй выпить чай, который мы получаем.

— В армейской газете писали, что здесь все хорошо, — настойчиво повторил Руди. — Писали, что теперь на Украине живут немецкие фермеры, что в этом году они уже собрали урожай.

— А где же он?

— Может быть, скоро пришлют.

— Очень хорошо, если пришлют. А пока что твоя армейская газета врет.

— Армейская газета никогда не врет! — резко оборвал ее Руди.

Берта пожала плечами. Наступило молчание.

— Почему ты не писала мне об этом? — спросил Руди.

— Это запрещено. На почте висят объявления: «Гражданское население должно поддерживать моральный дух солдат. Никаких жалоб!»

— Понятно, — сказал Руди. — А табак тоже урезали? — обратился он к Вилли.

Вилли кивнул:

— Три сигареты в день.

— Три? И вы курите только три в день?

— Я приберегаю их на воскресенье, потом выкуриваю все разом.

Руди пошарил в нагрудном кармане и швырнул на стол пачку сигарет.

— Возьмите, у меня есть еще. Настоящий турецкий табак.

Вилли благодарно улыбнулся.

— Значит, вам здесь приходится туго, — сказал Руди. — Ну ладно, потерпите. Я уверен, что армейская газета говорит правду — на рождество вы будете есть русский хлеб. Жизнь станет куда легче.

— Будем надеяться.

— Мне здорово повезло, что я сейчас в армии. Нам дают консервированные помидоры, свежий хлеб, килограмм мяса в неделю. И все самое лучшее.

— Подавать кофе? — спросила Берта.

Мужчины утвердительно кивнули. Она принялась убирать со стола.

— Замечательный обед, мама. Как, по-вашему, Вилли?

Вилли усмехнулся.

— Знаешь, кому действительно повезло? Солдатам, которые первыми вошли во Францию. Мне говорили, что они намазывали маслом плитки шоколада. А когда я приехал, магазины были почти пустые.

— Какие они, должно быть, богатые, эти французы, — завистливо вздохнула Берта.

— Богатые, толстые и глупые, — презрительно добавил Руди. — Французы вечно хвастались своей культурой. Какая там культура! — В порыве злости он стукнул кулаком по столу. — Они просто варвары. Только о том и думают, как бы пожить получше да накопить побольше денег. — Он несколько раз отрыгнул и начал смеяться. — Но шампанское они делают неплохо, а, Вилли?

Вилли охотно согласился.

— Извините. — Руди, раскрасневшийся от еды и вина, внезапно выскочил из-за стола и торопливо вышел.

Берта быстро зашептала:

— С минуты на минуту придут Гутманы. Вилли, ты должен поговорить с ним.

— Не беспокойся, я поговорю.

— Он сейчас в хорошем настроении. Ты от него не отставай, не давай ему увиливать.

Вилли сжал ее руку.

— Я тянул нарочно, а сейчас спрошу его прямо.

Он нагнулся и нежно поцеловал ее.

— Я умру, если ничего не выйдет, Вилли, — жарко зашептала Берта, покрывая его руку жадными, быстрыми поцелуями.

Вилли погладил ее темные косы. Душа его была переполнена любовью и гордостью обладания.

— Не волнуйся, дорогая моя. Мы волновались три месяца, но теперь все будет хорошо. Я это понял сразу, как только увидел его. Славный у тебя парень, Берта. Он не будет стоять у нас поперек дороги. Он хочет поважничать, вот и заставляет нас ждать. — Вилли прижался губами к ее щеке. — Никто у меня не отнимет тебя, Берта, никто!

— Так, так, — послышался голос Руди с порога. — Влюбленные голубки. Благословляю вас, дети мои.

Вилли откашлялся.

— Руди, твоя мать тебе писала. — Он встал. — Мы хотим пожениться. Я тебя уверяю…

— Ух ты! — Руди, моргая, уставился на Вилли, словно видя его в первый раз. — Да ты, черт этакий, оказывается, просто великан, Вилли! Прости, мать. Я сам не знаю, что говорю. Сказать по правде, я немножко пьян. И где ты откопала такого быка? — Он захохотал. — Ты посмотри, пиджак на нем вот-вот треснет!

— Руди, — с терпеливой улыбкой сказал Вилли. — Пожалуйста, ответь — да или нет. Ночью ты уезжаешь, скоро придут гости. Пора нам решать.

Руди тяжело плюхнулся на стул.

— Да, ночью я уезжаю, — мрачно повторил он. — Покидаю свою ферму. — Лицо его погрустнело. — Ну, конечно. А почему нет? Женитесь себе на здоровье, мне-то что. Меня, наверно, пошлют на фронт. А там меня убьют. Молодым всегда не везет. Только старикам счастье.

— Нет, нет! — закричала Берта. — Что ты говоришь, Руди! Ты останешься в Германии, ты же сам сказал. Не мели языком, Руди.

— Кто знает, — сказал Руди и опустил голову на руки. — Я пьян, меня совсем развезло на воздухе. — Он вскинул налившиеся кровью глаза и опять улыбнулся. — Ну, так как же, Вилли, с какого конца корова дает молоко? Ты мне так и не сказал.

— С какого конца — я знаю, — ответил Вилли терпеливо и добродушно, — но молоко это не для меня.

Руди захохотал.

— Корова-то не электрическая, а? Тут тебе не кнопки нажимать.

— Ну, — спросил Вилли, — что же будет, Руди? Я прошу только права работать на ферме. Я хороший работник, вот увидишь. Я на все руки мастер и скоро стану настоящим фермером.

— Только давайте договоримся об одном, — вдруг сказал Руди почти сердито. — Хозяин на ферме — я. Как я скажу, так и будет.

— Безусловно. — Вилли подошел к нему. — Вот тебе моя рука, — взволнованно сказал он. — Как ты скажешь, так и будет. Слушай, я работал на хозяев всю свою жизнь. Так не лучше ли работать на тебя?

Руди снова отрыгнул и засмеялся.

— Но помни: куры дают только яйца. Не пытайся доить кур. Они этого не любят. — Он захохотал и хлопнул Вилли по спине. — Валяй. Поцелуй маму. Хочу посмотреть, как вы целуетесь, будто молоденькие. Господи, какие у него плечи, мать! Если весной у тебя не будет лошади, запряги его. Он тебе вспашет весь участок.

Берта, сияя, бросилась к сыну.

— Сначала тебя, — сказала она дрожащим от нежности голосом и поцеловала его. — Да благословит тебя бог и вернет к нам целым и невредимым, чтобы ты опять сидел за столом, как глава семьи. — Она поцеловала его еще раз.

Руди засмеялся.

— Ты у меня хорошая, мать. Ты тоже ничего, Вилли. Ну иди же поцелуй ее.

Вилли обвил рукой плечи Берты, наклонился и поцеловал ее в губы.

— Я твою мать очень люблю, — радостно сказал он. — Обещаю тебе, что буду добрым с ней.

— Только не слишком добрым, — посоветовал Руди. — Женщина должна знать свое место. Слышишь, мама?.. Ну вот, мы все, слава богу, счастливы. Надеюсь, ты сможешь сразу перебраться на ферму, Вилли. Маме нужен помощник. Тут до того все запущено, просто сердце кровью обливается.

— Как только мы поженимся, я пойду к Розенхарту, — сказала Берта. — Он обещал мне помочь.

— Ладно. — Руди улыбался, раскачиваясь на каблуках. — А невеста хороша, ничего не скажешь. Да, Вилли?

Вилли улыбнулся. Нечто большее, чем радость, — безмятежная ясность заполнила его сердце. «Но это же настоящее счастье! — шептал его рассудок. — Только пережив горе, понимаешь, что такое счастье».

— А свитерочек-то, — вдруг прыснул Руди, смеясь, — свитерочек все-таки узковат в груди? Как ты считаешь, Вилли?

Вилли усмехнулся. Ему показалось, что это немножко грубо со стороны Руди, но в общем ему было все равно. Пусть говорит, что хочет. Ведь сегодня ночью он уедет.

— Ах, этот свитер! — продолжал Руди, восхищенно улыбаясь какому-то воспоминанию. — Ничего-то вы не понимаете. Ты не знаешь, как я его достал, мать, и что со мной было! Ух, что было! — Он громко захохотал. — Ничего, что он тебе узок в груди!

Берта, смутившись, повернулась к столу.

— Надо сказать тост, Руди. Как можно без тоста?

Все подняли полные бокалы.

— Я скажу тост, — заявил Руди. Лицо его на мгновение стало серьезным и ласковым. — За тебя, мать, и за тебя, Вилли. Желаю вам хорошей жизни и много счастья.

Они молча выпили.

— Ох, я сейчас зареву! — воскликнула Берта. Она повернулась к Вилли и прижалась лицом к его плечу. — Разве он не самый хороший сын на свете?

— Да, — ответил Вилли, ощущая комок в горле.

— Тихо, мама! — насторожился Руди. — Кто-то входит в калитку. Это, наверное, они?

Берта побежала к двери.

— Они! — взволнованно сказала она и вышла.

Руди бросился к зеркалу. Он торопливо застегнул мундир, вытер сальные губы и закурил сигарету. Потом обернулся и, широко улыбаясь, выпрямил плечи.

Первым вошел Гутман, фермер лет шестидесяти, лысый, с бычьей шеей, мясистым лицом и шишковатым носом. Увидев Руди, он широко улыбнулся и протянул ему большую мозолистую руку.

— Значит, вернулся целым и невредимым, — хрипло сказал он. — Отлично, отлично!

Руди улыбнулся, но не отрывал глаз от двери. Гутман с вежливым любопытством взглянул на Вилли и поздоровался с ним кивком. Вилли тоже молча кивнул в ответ, но Руди, напряженно ждавшему Гедду, не пришло даже в голову познакомить их. Следующей, к досаде Руди, вошла Берта в обнимку с фрау Гутман, тощей женщиной лет пятидесяти, с кислым выражением лица. Казалось, она ненавидела весь мир, что, впрочем, более или менее соответствовало действительности. Когда-то она слыла первой красавицей в деревне, но пятеро детей и тридцать лет тяжелого труда высосали из нее все соки. Она тихо поздоровалась с Руди, поцеловала его, хотела было что-то сказать, но замолчала. Берта поняла, что она думает о своих сыновьях, воевавших в России.

Затем появилась Марта Гутман, и Руди, увидев, что вслед за ней никто не идет, чуть не заплакал от отчаяния. Он ждал, что первой вбежит Гедда — немецкая дева, пылко приветствующая возвратившегося воина. Он машинально пожал руку Марте. Еле отвечая на ее приветствие, он прошептал:

— А где же Гедда? Неужели она не пришла?

— Пришла, конечно, — ответила Марта. Обернувшись, она крикнула: — Гедда, где ты там?

Руди ожидал, что после этого маленького спектакля Гедда войдет застенчиво, но ошибся. В улыбке появившейся на пороге Гедды не было и следа застенчивости. Наоборот, девушка улыбалась вызывающе, даже слегка враждебно, да и держалась она точно так же. Явно рисуясь, она остановилась в дверях, втыкая полевой цветок в темно-рыжие волосы, и оглядела комнату с надменным видом принцессы. Ошеломленный ее красотой, Руди не обратил внимания на эту странную улыбку. Только потом он понял ее горький смысл. Когда он уезжал, Гедда была веселой, бойкой шестнадцатилетней девчонкой; теперь спустя лишь год Гедда ослепляла своей почти царственной красотой.

И не один Руди был поражен при виде Гедды. Берта, чувствуя, как к глазам ее подступают слезы, бросила быстрый взгляд на мать Гедды. Она будто снова видела перед собой Эльзи Гутман такой, какова она была четверть века назад, — девушку совсем не крестьянского склада, не широкобедрую, а стройную, как березка, изящно сложенную, с прелестной округлой грудью; скулы у нее были не широкие, нос не толстый, кожа не грубая, наоборот, черты ее лица были тонкими, точеными, почти классически прекрасными.

Руди порывисто бросился ей навстречу, хотя в планы его вовсе не входило проявлять к ней такой интерес. Он думал, что будет стоять в стороне, чуть надменно, как и подобает суровому воину, и снисходительно отвечать на почтительные приветствия девушки.

— Гедда! — восторженно закричал он, хватая ее за обе руки. — Что с тобой случилось? Ты стала красивая, как киноартистка! — Он возбужденно обернулся к фрау Гутман. — Теперь я знаю, почему мама говорит, что вы были самой хорошенькой девушкой в деревне!

К его смущению, фрау Гутман ничего не ответила и неодобрительно поджала губы. Руди испугался: неужели он сказал что-нибудь не так? Сейчас он твердо решил быть в наилучших отношениях со стариками Гутманами.

— Ну а ты рада видеть меня, Гедда? — смело спросил он.

— Да, конечно, — ответила она, и на этот раз улыбка ее была ласковой и искренне дружелюбной. — Я очень рада тебя видеть. А ты тоже переменился. Ты выглядишь отлично, настоящий солдат.

Руди, очень довольный, ухмыльнулся, не зная, что сказать.

— Боже мой! — воскликнула Берта. — Какая же я дурища! Я не познакомила вас с Вилли. — Гордо взяв своего возлюбленного под руку, она стала представлять его гостям.

— Мама, — засмеялся Руди, — что ты стесняешься? Герр Веглер… работает на заводе — и больше ничего?

Залившись жарким румянцем, Берта сказала:

— Да, это еще не все. Вилли и я… мы хотим пожениться.

На секунду гости примолкли от удивления, затем Эльзи Гутман в первый раз улыбнулась.

— Берта, дорогая моя, — сказала она, подходя к ней и Целуя ее. — Это замечательно. Желаю вам счастья от всей души.

Радостно и чуть глуповато улыбаясь, Вилли жал руки всем гостям по очереди.

— Я ведь опытный фермер, имейте в виду, — заявил он, — умею выращивать лук в ящике на окне.

Гутман захохотал, и даже жена его улыбнулась.

— Валяй, Вилли, расскажи им, откуда берется молоко, — сказал Руди.

— Молоко берется из консервных банок, — сияя, ответил Вилли. — Картошка растет на деревьях, а яйца делают на фабрике. Я опытный фермер из Дюссельдорфа. Я все знаю.

Гутманы захохотали. Им понравилось, что он не корчит из себя знатока деревенской жизни.

— Не беда, — сказала Берта, потрепав Вилли по плечу. Она была в восторге от того, что он произвел на Гутманов хорошее впечатление. — Вот увидите, какой фермер из него получится через год.

— Ну что ж, надо бы сказать тост и выпить настоящего французского шампанского, — сказал Руди.

— Французского шампанского? В самом деле? — живо откликнулась Гедда. Она встрепенулась и захихикала. — Интересно, какое оно.

— Потрясающее, — авторитетно заявил Руди, вытаскивая пробку. — Слышишь, как стреляет?

Не отрывая взгляда от Гедды, он принялся разливать вино в стаканы. Гедда внезапно покраснела и отвела глаза.

— Гляди, что делаешь, — сердито буркнула она. — Ты льешь мимо.

Руди нахмурился. В чем дело? — недоумевал он. Они с Геддой всегда были друзьями. И сам он сейчас так откровенно восхищается ею, почему же она такая… Он не мог найти подходящего слова… такая чудная? То она вроде бы рада его видеть, то вдруг сердится.

— За здоровье жениха и невесты, — хрипло закричал Гутман. — Желаю счастья и… — Он остановился, чуть было машинально не добавив «и побольше сыновей». Вместо этого он неловко закончил: —…и долгой жизни вам обоим. — Он торопливо выпил шампанское. У него даже вспотело лицо, но про себя он потешался. «Вовремя спохватился, — думал он. — В конце концов, они же не молоденькие». — Господи боже, какое вино! — восклицал он. — Неужели французы пьют его, когда хотят?

— Теперь нет, — ответил Руди. — Теперь пьем его мы.

— Оно похоже… я даже не знаю, на что оно похоже! — восхищенно воскликнула Гедда и, громко отрыгнув, спросила: — Можно мне еще, Руди?

Он показал на бутылки.

— Сколько угодно. Все это твое.

— Гедда, — резко сказала мать. — Помни!

— Да ладно, — капризно отмахнулась от нее девушка.

— Давайте сядем за стол, так нам будет удобнее, — весело воскликнула Берта. — Садись сюда, на стул, Эльзи, и вы тоже, Гуго. Дети, возьмите себе стулья. Руди, налей еще. Сегодня у нас настоящий праздник.

— Если бы только наши сыновья вернулись домой, — вздохнула Эльзи Гутман.

— Ну вот, мама, — недовольно сказала Марта, строго взглянув на мать. Марте было двадцать два года; она не отличалась такой красотой, как младшая сестра, но тоже была изящна и хорошо сложена. — Ну. как там во Франции? — быстро спросила она Руди.

— Во Франции — пикник, — откровенно признался Руди. — Пока что сплошной отдых. Не могу похвастаться никакими особыми победами.

— Неужели? Даже над французскими девушками? — осведомилась Гедда, дерзко вскинув голову.

— Французские девушки… — Руди осекся, он хотел было прихвастнуть, но передумал. — Француженки не стоят мизинчика такой немецкой девушки, как ты, — галантно закончил он.

— А ты знаешь? Ты уверен? — спросила она, вызывающе блеснув глазами.

Руди не мог устоять перед этим взглядом.

— Знаю. Уверен.

— Значит, во Франции тихо? — спросил Гутман.

— Иногда бывают бомбежки, но там, где я живу, возле Орлеана, довольно спокойно. Около наших казарм нет никаких заводов. Конечно, саботаж доставляет нам немало хлопот.

— Саботаж? — медленно произнес Вилли, пристально глядя на Руди.

— А в газетах пишут, что во Франции все спокойно! — воскликнул Гутман. — Я читал, что французы подчиняются Новому порядку.

Руди снисходительно засмеялся.

— Конечно, они подчиняются, паршивцы. Когда мы следим за ними — они подчиняются. Когда мы стоим возле них — они подчиняются. Когда мы их расстреливаем — они тоже подчиняются. А иначе — нет, уж поверьте мне.

— Вот как? — сказал Вилли и нахмурился.

— Зачем говорить о неприятном? — перебила Берта. — Эльзи, сколько земли вы отвели под овощи в этом году?

— Что они о себе воображают, эти французы? — спросил Гутман, не обращая внимания на Берту. — Неужели они не понимают, что мы их победили?

Руди пожал плечами.

— Не беспокойтесь, поймут. Знаете, что сказали нам, солдатам, когда мы прибыли во Францию? Строгий военный приказ: «С французами обращаться хорошо, быть вежливыми, показать им, что немцы их друзья». Ну и что вышло? Саботаж. Они взрывают поезда, где только могут. Они жгут пшеницу. Они могут пырнуть ножом нашего солдата, если он идет ночью один. Откровенно говоря, ничего приятного тут нет.

— А ты говоришь — отдых, — мгновенно пригорюнилась Берта, подумав об опасностях, подстерегавших ее мальчика. — Хорош отдых!

Руди ухмыльнулся.

— Орлеан — не Берлин, — ответил он с хитрым выражением лица, — но зато и не Ленинград. — Он громко захохотал.

— Подумать только! — возмущенно воскликнула Марта. — Так-то они платят нам за добро!

— Не беспокойся, — сказал Руди и таинственно закивал, словно поверял тайну. — Мы им тоже спуску не даем. За каждый случай саботажа они расплачиваются в десять раз дороже. Приходится вдалбливать им, кто у них хозяин.

— Руди, — спросила Гедда, взглянув в его горящие глаза. — А ты расстрелял хоть одного француза?

Руди пожал плечами.

— Я служу в стрелковом взводе, — небрежно ответил он. — Ну, и всех назначают по очереди.

— И ты многих расстрелял?

— Троих.

— Что же ты при этом чувствовал?

— Да что тут чувствовать? Привыкаешь, вот и все. Первый раз… ну, первый раз мне было немножко не по себе, а потом привыкаешь.

— А как ведут себя приговоренные? — не унималась Гедда. — Они плачут или…

— Ну, хватит! — резко перебила Эльзи Гутман. — К чему мы заговорили об этом? Расстреливают каких-то несчастных людей, а тебе непременно нужно знать все подробности.

— Несчастных? — с негодованием переспросила Марта. — Это мне нравится! Боже мой! Преступники, люди, которые всаживают ножи в спину немецким солдатам! Да их мало расстрелять!

— Если французы саботируют, Руди, — медленно сказал Вилли, — тогда… если откроется второй фронт, они…

— Не беспокойся, — ответил Руди. — Наши офицеры нам все объяснили. У нас свои планы. В случае, если откроется второй фронт, мы одним махом сбросим англичан в Ла-Манш. Им никогда не пробиться через наши укрепления. А если французские свиньи вздумают поднять голову, ну, так они пожалеют об этом, вот что я вам скажу.

— Ха! — с горечью воскликнула Марта. — Что же это делается на свете! Мы принесли во Францию мир и порядок. Мы протягиваем им руку помощи, хотя они нам навязали войну. И что же? Они готовы вонзить нам нож в спину. Ну что за народ эти французы!

Наступило молчание.

— А что бы мы делали, если бы французская армия оказалась здесь? — внезапно спросила фрау Гутман. — Ты-то не помнишь восемнадцатый год.

— Это что еще за разговоры, мать? — удивленно спросила Марта. — В восемнадцатом году рейнские земли захватили французы со своими черномазыми солдатами. Разве это можно сравнивать с тем, что происходит сейчас? Может, по-твоему, мы должны уйти из Польши, чтобы поляки опять напали на нас?

— Я хочу, чтобы кончилась война — вот и все, — тихо ответила мать. — Я хочу, чтобы мои сыновья вернулись домой, а до Польши мне нет дела и до Франции тоже.

— Мы все хотим, чтобы кончилась война, — колко ответила Марта. — Но в Германии не настанет мир, пока мы не уничтожим наших врагов.

— Это верно, Эльзи, — подтвердил Гутман. — Как, по-вашему, герр Веглер?

Веглер молчал. Он словно застыл на стуле, рассеянно глядя на пустой стакан, который держал в своих больших руках, и, когда он поднял глаза, сердце Берты сжалось — столько горечи было в его взгляде.

— Самый быстрый путь к миру и будет самым лучшим, — ответил он, уклоняясь от прямого ответа.

— Вилли, а не сыграешь ли ты на аккордеоне? — спросила Берта. — Вы не представляете себе, до чего хорошо он играет, — похвасталась она перед гостями.

— Отлично, отлично, давайте послушаем! — оживился Гутман.

— Руди, — сказала Марта, прежде чем Вилли успел встать. — Ты слышал, что выдумали американцы? — Руди отрицательно покачал головой. — Можешь себе представить, они издали закон: каждый немец, живущий в Америке, должен носить на груди черную свастику.

— Бандиты! — возмущенно воскликнула Гедда.

Руди кивнул с важным видом.

— Как сказал наш майор, — нетвердо выговорил он, язык его заплетался, — в Германии не должно существовать границ: либо немецкая культура, либо культура недочеловеков. Середины быть не может.

— Так когда же кончится война? — тихо спросила Эльзи Гутман. — Как может Германия покорить весь мир?

— Когда кончится, тогда и кончится, — отрезала Марта. — Ты что, не веришь фюреру?

Мать вскинула голову.

— Я хочу, чтобы вернулись мои сыновья!

— Твои сыновья, твои сыновья! — раздраженно передразнила Марта. — Мне стыдно за тебя, мать. Перед другими стыдно. Ты думаешь, я не хочу, чтобы мой муж вернулся домой?

— Руди, налей еще, — вмешалась Берта. — Сегодня у нас праздник, а мы тоску друг на друга нагоняем. Это не годится.

— Правильно, — сказал Руди. — Гуго, пейте. Вилли, налить тебе еще?

Вилли молча покачал головой. Он ненавидел такие разговоры. Он только и думал: хоть бы нашелся предлог, чтобы выйти отсюда. Пусть другие легкомысленно болтают о покорении мира, он-то будет помнить восемнадцатый год всю жизнь. Эти разговоры означали для него лишь одно: опять бесконечные месяцы войны, опять множество смертей, опять голод — словом, повторение все той же кровавой кутерьмы. И ради чего? Этот вопрос стал часто приходить ему в голову. Для какой цели? Куда идет Германия? Когда национал-социалисты пришли к власти, он не слишком радовался этому, но смирился. Когда Ричард сказал ему: «Отец, я отношусь к тебе не совсем так, как прежде», он был удручен, но смирился. Когда погибла Кетэ, он в бессильном протесте поднял кулаки к небу, а потом, с затуманенным рассудком и опустошенной душой, опять молча смирился. Но теперь, когда ему приходилось слушать этих строителей «нового порядка» — в казармах, на продовольственном складе или в кухне Берты, — у него начинало мучительно ныть внутри, и в первый раз в жизни он стал спрашивать себя, к чему это все приведет, к какому концу.

— Ах ты господи, — сказал Гутман. — Я чуть не забыл, Берта. Я сегодня видел Розенхарта. Есть новости. Сначала не самое главное. Вышел новый закон — ты получишь бумажку. Мы должны стричь скотине хвосты. Оставлять только маленькую кисточку на конце, чтобы корова могла отмахиваться от мух. Волос надо собирать в мешок и сдавать в фермерское бюро.

Берта расхохоталась.

— Чего только не придумают! Слышишь, Руди? Так мы теперь и живем. Вот глупость-то!

— Позволь, Берта, — вмешалась Марта, чуть покраснев. — Ты должна понимать, что закон не может быть глупым. Я случайно знаю, в чем дело. Волос пойдет на текстильные фабрики. Из него будут делать материю. Что же тут глупого?

— Конечно, конечно, — виновато сказала Берта. — Раз надо, значит, надо. Ты, пожалуйста, не подумай чего-нибудь… А еще что, Гуго?

Гутман усмехнулся.

— Как ты управляешься на ферме одна?

— Просто из сил выбиваюсь. Мое сено скоро совсем пересохнет, а картошка…

— На будущей неделе у тебя будут помощники.

— Нет, серьезно? Откуда вы знаете?

— Я видел сегодня Розенхарта. Прибывают рабочие команды.

— Ну, слава богу! — с жаром воскликнула Берта. — Руди, Вилли, вы слышите?

Руди хмыкнул:

— Давно пора. Когда кончится война, я хочу получить ферму, а не пять гектаров бурьяна.

Берта восторженно вздохнула:

— До чего хорошо! Какой счастливый день!

— А еще что ты слышал от Розенхарта? — тихо спросила фрау Гутман. — Что же ты не расскажешь, Гуго?

— Эльзи, ведь мы решили не говорить.

— А что такое? — заинтересовалась Берта.

Гутман пожал плечами.

— Да ничего. Скажу в другой раз. Руди, может нальешь еще по стаканчику, если тебе не жалко?

— Пейте вволю, — добродушно ответил Руди.

— Руди, слышал про моего Эрнста? — спросила Марта, протягивая стакан. — Он получил награду.

— Правда? Это здорово, Марта, — завистливо сказал Руди. — А где он теперь?

— Да все там же, в Африке. — Марта засмеялась. — Гоняет англичан. Он пишет, еще одна атака — и они будут уже в Египте.

— Умеют бегать эти англичане! — воскликнула Гедда. — Руди, если я буду пьяная от этого чудного шампанского, виноват будешь ты! Англичане умеют заставлять других воевать за себя — и бегать. Вот и все.

— Да ведь у англичан нет ни морали, ни чести, — добавила Марта. — Ей-богу, я написала своему Эрнсту, что, раз он воюет с англичанами, ему должны дать еще один орден или я не пущу его домой.

— Ордена! — негромко повторила ее мать. Она устремила на дочь свои печальные красивые глаза. — Ты думаешь, война — это прежде всего ордена? Четыре человека из нашей семьи сражаются на войне. Ты думаешь, им достанутся только ордена?

— Мать, это же просто пораженческие разговоры! — сердито воскликнула дочь. — Ты что, за ребенка меня считаешь? Новый мир нельзя создать без жертв.

— В газете напечатаны статистические данные, Эльзи, — успокаивающим тоном вставил Гутман. — На всех фронтах мы пока что потеряли три миллиона пятьсот тысяч человек, и большинство из них— раненые. А у русских уже восемь миллионов убитых.

— Что мне твоя статистика? — презрительно сказала фрау Гутман. — На прошлой неделе мы получили письмо от Гертруды. — Она обернулась к Берте. — Ее Лютц убит.

— Как? Сын Гертруды Брандит?

Лицо Эльзи Гутман стало злым.

— А Вальтер Беккер возвращается домой. Как раз вовремя, чтобы в сентябре помочь отцу рыть картошку. Только он совсем без ног, так что это, пожалуй, будет ему трудно.

— Мать, может быть, ты перестанешь? Ведь это же просто глупо! — заявила Гедда. — Это пораженчество.

— А близнецы Розенхарта, — неумолимо продолжала фрау Гутман. — Вы помните их?

— Эльзи! — прикрикнул на нее муж. — Ты же обещала.

Берта переводила взгляд с одного на другого. Лицо ее побелело.

— Они ранены?

Эльзи горько улыбнулась.

— Не ранены, не в плену и не пропали без вести — еще двое для статистики.

Берта прижала дрожащие пальцы ко рту.

— Неужели убиты, Эльзи? Неужели эти славные, красивые мальчики погибли?

— Оба погибли, оба. Им еще и двадцати двух лет нет, и оба убиты.

— О господи, — прошептала Берта и с тоской поглядела на Руди. — Ах, бедный Эрих.

— К черту! Довольно ныть! — сердито закричал Руди. — Давайте веселиться.

— Герр Веглер, — прохрипел Гутман. — Берта говорит, вы хорошо играете. Давайте-ка споем. — Сурово нахмурясь, он взглянул на жену.

Вилли встал. Он поглядел на Эльзи Гутман, и лицо его словно окаменело. Потом нетвердыми шагами — он был немножко пьян — подошел к ящику, в котором хранился аккордеон.

— Эй, Вилли, что-нибудь повеселее! — закричал Руди. — Чтобы забирало, понимаешь? — Он взглянул на Гедду, думая, как бы ему подвинуть свой стул ближе к ней, чтобы не заметила эта мегера, ее мать. — Давайте сдвинем стулья так, чтобы видеть его, — громко сказал он, когда Вилли пошел за аккордеоном. Он подвинул свой стул вплотную к стулу Гедды и захлопал в ладоши. — Занавес, занавес! — крикнул он. — Или, как говорят французы, вуаля!

Вилли сел и начал играть.

— Гедда, — зашептал Руди, не слушая музыку, — ты просто красотка. Ей-богу, я таких не видел.

Гедда улыбнулась и вскинула голову.

— Чего бы я не отдал, чтобы только не уезжать сегодня! Годовое жалованье отдал бы, ей-богу!

— Ты уезжаешь? — шепотом спросила она. — А твоя мать говорила…

— Да, сегодня уезжаю. Ты мне напишешь, Гедда, если я пришлю тебе письмо?

Она не ответила. Улыбка исчезла с ее лица.

— В чем дело? Ты сегодня какая-то чудная, Гедда. Я тебе не нравлюсь, что ли?

— Ты мне нравишься, — тихо сказала она. — Ты мне всегда нравился. Но за весь год ты мне ни разу не написал, а я все ждала…

— Я… я не знаю, что сказать, — залепетал он. — Я все хотел тебе написать. Я о тебе думал. Но я… как-то, понимаешь…

— Слишком много французских девушек, да? — ехидно спросила она.

— Нет, ей-богу, нет. Я о них и не думал вовсе.

Гедда презрительно фыркнула. Вилли окончил первую песенку, и она громко захлопала в ладоши.

— Как вы хорошо играете! — воскликнула она и кисло улыбнулась матери. Фрау Гутман во время ее разговора с Руди не сводила с дочери хмурого взгляда.

— Вилли, сыграй какой-нибудь танец, — сказал Руди. — Ты умеешь играть танцы?

— Я могу сыграть вальс, — тихо ответил Вилли.

— Вот и отлично! — Руди вскочил с места. — Идем танцевать, Гедда.

— Нет, — сквозь зубы ответила она.

— Что, ты не хочешь со мной танцевать?

— Нет, — сказала она. Лицо ее снова стало враждебным.

Марта встала со стула.

— Зато я хочу танцевать, Руди. Пойдем со мной.

— Нет, — упрямо сказал он. — Я приглашаю Гедду и хочу танцевать с ней, а не с тобой, Марта. Ты только, пожалуйста, не обижайся, — торопливо добавил он. — Но почему Гедда не хочет со мной танцевать? Друзья мы или нет?

— Руди, — натянутым тоном сказала Эльзи Гутман. — Гедда не совсем здорова. Не упрашивай ее танцевать.

— О! — Руди тотчас же раскаялся. — Простите, пожалуйста. Ну, хорошо, Марта, если ты…

— Вранье! — внезапно закричала Гедда, вскакивая на ноги. — Мне надоело это вранье!

— Придержи язык! — крикнула на нее мать.

Белое лицо Гедды загорелось румянцем.

— Ну и пусть тебе будет стыдно, старая дура! — взвизгнула она. — А я горжусь этим! — Она круто повернулась к Руди. — Знаешь, почему я не могу танцевать? Потому что я беременна. Через семь месяцев я стану немецкой матерью.

— Потаскушка! — крикнула мать, заливаясь слезами. — Боже мой, что же это за жизнь!

— Ну, почему ты меня не поздравляешь? — обратилась Гедда к Руди. На лице ее появилась та же недружелюбная улыбка, которую он заметил, когда она вошла в комнату, — холодная, желчная и самоуверенно-дерзкая.

— Ты вышла замуж? — спросил он.

— Нет, я не замужем. Разве девушка обязательно должна выйти замуж, чтобы исполнить свой долг перед фюрером? Я не желаю выходить замуж.

— Ах ты! — завопила ее мать. — Чем хвастаешься? Скажи мне, ради бога, чем ты хвастаешься перед посторонними?

— Тихо, Эльзи, — прохрипел Гутман. Его мясистое лицо посерело, он кусал губы. — Теперь другие времена.

— Нет, времена совсем не другие, — исступленно закричала мать. — Нагуляла ублюдка, так он ублюдком и останется.

— Мать, прекрати этот безнравственный разговор, — возмущенно заявила Марта, стараясь защитить сестру. — Ребенок будет усыновлен фюрером, ты же знаешь.

Фрау Гутман истерически засмеялась. Она повернулась к Берте, ломая руки.

— Они совсем сошли с ума, эти молодые. Заладили одно и то же, как граммофонная пластинка. Белое стало черным, ублюдок считается вроде почетной медали. Как тебе это нравится?

— Ты просто старая дура, — презрительно фыркнула Марта — Германия идет вперед, а моя мать стоит на месте.

— Ах, моя дочь еще не довольна! Она хочет, чтобы и ее мать стала шлюхой!

— Не смей называть меня так! — в бешенстве закричала Гедда. — Все порядочные немцы меня уважают.

— Все порядочные немцы посмотрят на твой живот и поднимут тебя на смех, потаскушка.

— Я донесу на тебя в полицию! — кричала девушка. — Я расскажу Анне Манке все, что ты говорила. Ты враг государства!

— Доноси, доноси! — Мать ожесточенно сплюнула.

— Да успокойтесь вы, ради бога! — взмолился Гутман. Он обернулся к Берте с исказившимся от отчаяния лицом. — Вы уж нас извините. Девчонка еще молода, она не понимает…

— Ох, это невыносимо! — крикнула Гедда, плача от злости. — Родители должны были бы относиться ко мне с уважением: я дам ребенка государству, может быть даже будущего солдата. За меня уже заплачено в Дом незамужних матерей, и все меня уважают, кроме родителей!

— И отца твоего ребенка, — ядовито добавила фрау Гутман. — Ты забыла. Он так мало тебя уважает, что пожалел денег на разрешение на брак.

— Врешь! — в бешенстве выкрикнула девушка. — Я и не собиралась выходить за него!

— А, черт бы вас взял! Замолчите! — заорал на них отец. Он весь побагровел и сжал кулаки. — Чтобы я больше не слышал ни одного слова! Понятно? Ты тоже закрой рот, Эльзи. Не желаю ничего больше слышать. Дайте мне хоть немножко покоя, не то я повешусь!

В комнате воцарилось молчание. Фрау Гутман горько плакала. У Берты дрожали губы; она смотрела на Вилли, а Вилли с тем знакомым ей окаменевшим, мертвым лицом, которого она боялась, рассеянно уставился в пол. Руди медленно налил себе стакан шампанского и, выпив его залпом, налил еще.

— Ты пьешь за меня, Руди? — неприязненно спросила Гедда.

Руди уставился на нее, потом тупо сказал:

— А почему не выпить? — и быстро осушил стакан.

— Пошли домой, — хрипло сказал Гутман. — Идем, Эльзи. Девушки, пошли.

Он встал.

— Нет, — начала Берта, — погодите… — Она осеклась, когда Гутман повернул к ней побледневшее лицо. — Ну что ж, спасибо вам… за то, что пришли… — запинаясь, пробормотала она.

Гедда стояла, не сводя глаз с Рудди.

— Ну, скажи-ка, — холодно спросила она, — ты все еще намерен писать мне?

Руди запустил в печку стаканом, который разлетелся на мелкие осколки.

— Нет, черт тебя возьми, не намерен. Убирайся отсюда к черту!

Гедда окинула его взглядом, полным ненависти и презрения.

— Свинья! — бросила она и выбежала из комнаты. Сестра быстро последовала за ней. Гутман, обхватив жену за талию, повел ее к двери. У порога он остановился, оглянулся на Берту и махнул своей большой мозолистой рукой. Это был жест смятения, беспомощности, бессильной злобы.

Дверь за ними закрылась.

Руди сел за стол; лицо его подергивалось, глаза от ревности стали страдальческими.

— Руди, — начала Берта. — В конце концов, Гедда не единственная…

— Я не желаю говорить об этом! — грубо перебил Руди, стукнув кулаком по столу. — Слышишь? Не желаю!

— Конечно, конечно, — торопливо сказала мать. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться от горькой жалости к сыну.

Руди лихорадочно стал откупоривать бутылку — последнюю из семи, привезенных им с собою.

— Вилли, — прошептала Берта, — поиграй немножко.

Вилли взглянул на нее отсутствующим взглядом и ничего не ответил.

— Вилли?

Он медленно поднялся и подошел к столу. Налив полный стакан шампанского, он выпил, налил второй стакан и снова выпил.

— Почему нам испортили вечер? — с тоскливой злобой закричала Берта. — Проклятые Гутманы! Чего ради они затеяли тут семейную свару? Руди, вот что я скажу: может, эта Гедда и хорошенькая, но она не стоит твоего ногтя. Думаешь, такой красивый мужчина, как ты, не найдет себе других?

Губы Руди сложились в надменную гримасу.

— Еще бы. — Язык его заплетался. — На что она мне? — добавил он. — Может, она к тому же и больна, эта шлюха.

— Ладно, — сказала Берта. — Бог с ними, с этими Гутманами. Давайте веселиться. Нам было так хорошо сначала. Ведь для нас-то ничего не переменилось, правда? Руди, ты поступишь в эсэсовские части, ты останешься в Германии, а мы с тобой, Вилли, поженимся. Ты будешь работать на ферме. И давайте не думать о чужих бедах. На свете беды хватает. Нельзя жить, если все время думать о других.

— Да, конечно, — сказал Вилли, — конечно… — Но тон его не соответствовал словам.

Глаза Вилли были устремлены на Берту, но он, казалось, не видел ее, думая о чем-то своем, а на губах его появилась кривая ироническая улыбка. Эта улыбка вывела Берту из себя. Ей хотелось крикнуть: «Ради бога, да что с тобой, Вилли?» Но вместо этого она возбужденно заговорила:

— Руди, налей мне тоже, я хочу как следует покутить. Через несколько часов ты уедешь, давайте повеселимся. — Она снова взглянула на Вилли и увидела все ту же кривую ироническую улыбку. — Вилли, сыграй! — громко приказала она. — Что-нибудь хорошее.

Вилли рассеянно кивнул. Он сел и положил пальцы на клавиатуру.

— Ох, какое шампанское! — воскликнула Берта. — Руди, ты замечательный сын. Ты тащил на себе столько бутылок всю дорогу из Франции! Играй же, Вилли, играй.

Вилли тихо заиграл генделевскую мелодию «Люди презрели и отвергли его, человека, познавшего великую скорбь». Кривая усмешка не сходила с его губ.

3

Последний раз похлопав по рюкзаку, Руди встал.

— Ну, мама, теперь попрощаемся.

Берта в отчаянии прижалась к нему.

— Я передумала, я пойду на станцию. Побуду с тобой хоть лишние полчаса.

— Нет, мать, это ни к чему. Ты устанешь до смерти. А в этих башмаках… — он засмеялся, — Вилли придется тащить тебя домой на спине. Нет, ты уж лучше ложись. Хочешь не хочешь, а утром надо доить коров, правда ведь? Этого война не отменила. Ну, до свидания, мама. — Он поцеловал ее и потрепал по плечу. — Береги себя.

— Ты мне пришли свой новый адрес.

— Конечно, как только приеду.

— Так обидно, что нам испортили вечер!

— Почему испортили? — Руди сделал широкий пьяный жест. — Хочешь знать правду? Мне на эту Гедду наплевать. Девушек на свете хватит.

— Вот и хорошо. Правильно ты говоришь.

Вилли поднял рюкзак и взвалил его на плечи.

— Пора, Руди. Как бы не опоздать на поезд. — Он опять улыбнулся той же странной кривой иронической улыбкой, которая не сходила с его губ, когда он играл на аккордеоне.

Берта встревожилась. Что-то нехорошее было в этой улыбке. Это даже не улыбка, а одна видимость. Ей вдруг страстно захотелось, чтобы Вилли был немножко попроще, чтобы он не скрывал так много где-то в тайниках души.

— Слушай, ты забыл научить меня фокусу с платком, — сказал Руди. — Ну, ладно, следующий раз научишь. Все равно я сейчас пьян. — Он повернулся к матери. — Смотри же, — шутливо сказал он, — осторожнее стирай этот свитер. Если он хоть чуть-чуть сядет, пропали все мои хлопоты.

— Можешь не беспокоиться, — засмеялась Берта, ласково хлопнув его по спине.

Руди положил руку ей на плечо, и они вышли. Когда они шли через двор и Вилли немного отстал от них, Берта прошептала Руди на ухо:

— Тебе нравится Вилли?

— Конечно… Он славный. Это хорошо, что ты выходишь замуж.

— Я так рада, Руди. Ты очень понравился Вилли, он мне уже сказал.

Они остановились у калитки.

— Ну, мама…

— Я немножко пройдусь с тобой по дороге.

— Нет, оставайся здесь. Наш участок кончается за калиткой, а ты должна быть на своем месте. До свидания. И не плачь. — Они крепко обнялись. — Смотри же, не плачь, — добавил он. — Пошли, Вилли. Если я опоздаю на поезд…

Они вышли на дорогу.

— Ночь-то какая, — сказал Руди. — И луна и звезды светят в мою честь. И никаких английских самолетов. Где же эти самолеты, о которых ты мне говорила, мама?

— Я послала телеграмму английскому королю, чтобы сегодня самолетов не присылали. — Она не сводила глаз с сына, и губы ее дрожали. — Только помни, Руди, если случится быть в бою, ты особенно не геройствуй. Лучше возвращайся домой целым и невредимым.

— Не беспокойся, — засмеялся он. — До свидания.

— До свидания, мой дорогой. Я буду молиться за тебя каждый вечер.

Она стояла у калитки, борясь со слезами, пока фигуры двух мужчин не превратились в колеблющиеся тени на залитой лунным светом дороге. Тогда она тихо заплакала. Она смотрела им вслед, пока тени не исчезли. «Господи, боже мой, — думала она. — Кто затеял эту войну? Кому она нужна? Проклятые англичане! Звери они, а не люди!»

Плача, она вернулась в дом. Присев к неубранному столу, она положила голову на скрещенные руки.

— Господи, — шептала она, — спаси и сохрани мне Руди. Не дай американским солдатам прийти сюда, потопи все их корабли, боже. Вразуми их, чтобы они оставили нас в покое. Неужели мы, бедные, скромные люди, не можем пожить спокойно?

Наконец она перестала плакать, выпрямилась и отерла глаза. Она окинула взглядом кухню, не зная, ложиться или сначала убрать со стола. Она очень устала, но спать ей не хотелось. Мозг ее лихорадочно работал, перебирая события дня. Она решила вымыть посуду, а потом уже лечь. Сегодня суббота, Вилли не нужно возвращаться в барак, а завтра утром, управившись по хозяйству, они могут немножко поспать. Кроме того, приятно будет поболтать с Вилли, когда он вернется со станции. Ведь им нужно о стольком переговорить и столько решить. Может быть, завтра они пойдут в город повидаться с Розенхартом, она точнее узнает насчет рабочих команд, о которых говорил Гуго, и начнет хлопотать о переводе Вилли на ферму.

«Ох, эти Гутманы! — со злостью подумала она. — Все они бесчувственные, а Гедда хуже всех. Даже слепой и тот заметил бы, что Руди без ума от ее хорошенькой мордашки. Он всего на один вечер приехал домой, — почему не могла она придержать язык и быть с ним поласковее, может быть, даже поцеловать его?

С другими-то, небось, не очень-то скупилась на поцелуи, потаскуха этакая!»

Берта вздохнула. Никогда в жизни у нее не бывало так, чтобы все шло гладко. Вот теперь Вилли — до чего беспокойный человек. Его расстроили разговоры о войне; она видела это по его лицу. И почему это мужчины всегда беспокоятся о разных вещах, которые их совершенно не касаются? Чтобы жить хорошо, надо стараться думать только о приятном — в этом весь фокус. «Ах ты, — вдруг подумала она, — ну, я же тебе задам! Не воображай, что, когда вернешься, я буду говорить с тобой об убитых близнецах Розенхарта или о том, когда наконец кончится война! Я тебе покажу!»

Она громко рассмеялась. Вилли придет домой не раньше чем через час. Она притворится, будто спит. Пусть он увидит ее в одной из этих французских ночных рубашек, тогда он поймет, что все его тайные мысли ничего не стоят. Она примеряла ночные рубашки сегодня днем. Как и свитер, они были ей чуточку тесноваты, особенно в груди. Вот он увидит ее в розовой рубашке и подумает, что в постель по ошибке забралась какая-то французская потаскушка. Смех ее звенел в тихой комнате все громче и громче. Когда она услышит, что он открывает калитку, она сбросит простыню и соблазнительно раскинется на постели в этой рубашке. А к утру все его непонятные мысли вылетят у него из головы.

Улыбаясь и тихонько напевая, она стала мыть посуду.

4

Берту разбудил скрип калитки. «Это вернулся Вилли», — сонно подумала она и лежала в полудремоте, пока в кухне не послышались его тяжелые шаги. Тогда, вспомнив о своем плане, она торопливо откинула простыню и руками разгладила на себе рубашку. Берта лежала, спокойно улыбаясь, прислушиваясь к его шагам, и ждала, когда он войдет в спальню.

Но он все не шел. Берта, недоумевая, перегнулась на постели и заглянула в полуоткрытую дверь. Она увидела его массивный силуэт возле раковины. Вилли стоял неподвижно, спиной к спальне, потом медленно подошел к столу и сел, полуосвещенный падавшим из окна серебристым светом луны. Берта не могла разглядеть его лица, но увидела, что он положил на стол руку и крепко стиснул кулак. Ее охватило раздражение. «Ну, что еще? — подумала она. — Как мало надо мужчине, чтобы расстроиться вконец. Может, Руди сказал ему что-нибудь неприятное, — или он все еще думает о войне?»

Берта встала с постели и босиком прошла в кухню. Вилли не обернулся, но по тому, как слегка дрогнули его плечи, она поняла, что он слышал ее шаги. Она молча остановилась у его стула, наклонилась, прижалась губами к его лбу. Потом ласково взъерошила его волосы. Она улыбалась, и улыбка ее была нежной и в то же время чуть презрительной.

— Руди уехал благополучно? — негромко спросила она.

Вилли ответил не сразу.

— Да.

— Ты не хочешь лечь в постель?

Вилли не ответил. Она слегка отодвинулась, чтобы он мог лучше видеть ее.

— Я хотела сделать тебе сюрприз и надела новую рубашку. Я думала, ты войдешь в спальню, а я буду лежать в кровати, как французская аристократка.

По крупному телу Вилли пробежала дрожь. Он ничего не ответил и поглядел на нее измученным взглядом.

— Ну, в чем дело? — сердито крикнула она. Вилли молчал. — Ах ты, боже мой! Ну, что с тобой? Почему ты такой сегодня?

— Мне надо поговорить с тобой, Берта, — тихо произнес он. — Надо поговорить.

Несмотря на закипающую злость, Берта улыбнулась.

— Тогда пойдем ляжем, Вилли. Поговорим в постели.

— Нет, здесь, — сказал он. — Сейчас. Прошу тебя.

— Мне холодно. — Она придвинулась ближе и с игривым видом наклонилась к нему. — Я сяду к тебе на колени, а ты меня согреешь.

— Нет, — ответил он. — Мне нужно поговорить. Накинь что-нибудь, если тебе холодно. Пожалуйста.

Берта резко выпрямилась.

— Нет! — запальчиво воскликнула она. — Раз ты мне сказал «нет», так и я отвечу «нет»! Я устала. Поговорить мы можем и завтра. Я ложусь спать. — Но, встретив его взгляд, она на мгновение застыла: в глазах его вдруг появился яркий лихорадочный блеск, как у смертельно раненного человека. — Вилли, — изменившимся голосом сказала она. — В чем дело? Если что-то случилось, скажи мне, дорогой. Я буду тебя слушать, конечно, я буду слушать. Я просто была немножко взволнована, я думала, что ты приласкаешь меня, когда вернешься. Я просто обиделась.

Она умолкла.

— Берта, — страдальческим тоном произнес Вилли, — прошу тебя, накинь что-нибудь. Эта твоя красивая ночная рубашка — я не хочу ее видеть.

Берта, пораженная, заглянула ему в лицо, но он отвел глаза.

— Хорошо, Вилли, — пробормотала она. Молча она пошла в спальню, накинула на себя старенький халат и так же молча вернулась в кухню. — Хочешь, я зажгу лампу?

— Нет, — хрипло ответил он. — То, что я тебе скажу, должно быть сказано в темноте. Ты не захочешь видеть меня, а я не хочу видеть тебя.

Берта присела на край стола, руки ее начали трястись от волнения.

— Ты поссорился с Руди? — Это было первое, что пришло ей в голову.

— Нет, я не ссорился с Руди, — глухо ответил он. — Берта… Он глубоко вздохнул. — Берта… не знаю, как тебе сказать, моя дорогая, только выслушай меня.

— Я слушаю, Вилли. — «Неужели он пьян? — подумала она. — Да нет, непохоже». — Что случилось, Вилли? Скажи мне.

— Все оказалось сплошной мерзостью, вот что, — убито ответил он. — Ты и я, мы могли бы так славно жить вместе. Я часто думал, что мы будем жить на этой ферме, как… как на острове. Отдельно от всех. Но теперь этого не будет.

— Почему? — мягко спросила она. — Скажи мне, о чем ты думаешь? Не скрывай от меня. Я твоя жена, Вилли.

Он повернулся и посмотрел ей в лицо. Взгляд его смягчился от благодарности за ее любовь.

— Возьми мою руку, Берта. — Он протянул ей руку через стол. — Давай крепко держаться за руки, любимая. Не отнимай свою руку, что бы я ни сказал.

Берта обеими руками схватила его крепкую кисть.

— Нет, я тебя не отпущу, — прошептала она. — Что бы ты ни сказал, я не выпущу твою руку… пока ты любишь меня, Вилли.

— Да, я тебя люблю. Не знаю, что бы со мной было, если бы я тебя не полюбил, — со страстью сказал он и вздохнул. — Ну, хорошо, слушай. Сегодня у нас был праздник, — глухим голосом начал он. — Так приятно выпить шампанского, выкурить настоящую сигарету. А Руди привез тебе подарки — духи, ночные рубашки. Я скажу тебе, как Руди добыл все это, Берта. Руди мне все выложил. Он был пьян и хвастался, как иногда хвастается мужчина перед мужчиной. Должно быть, он сильно разозлился на Гедду. Я тоже мужчина, мне легко понять, что у него на душе. Его мучила ревность. Если девушка с кем-то путалась, то почему она отвергла его? Словом, желая показать мне, что он не ревнует, Руди рассказал мне одну историю. «Стану я унижаться перед какой-то Геддой», — заявил он и рассказал мне про французских женщин.

Пальцы Берты сжали его руку.

— Понятно, — с горечью перебила она. — Сыновья не рассказывают матерям такие вещи. И мужья женам — тоже. Но женщины не так уж глупы, мы знаем, какие бывают мужчины. Мужчины — всегда мужчины, тут уж ничего не поделаешь. Что ж, скажешь, ты никогда не ходил к проституткам до женитьбы?

— Да, я ходил к проституткам.

— Вот видишь. Почему же Руди должен быть другим? Он в армии, он на войне. Я стараюсь не думать о таких вещах, да и что толку.

— За несколько дней до отъезда домой Руди послали арестовать какую-то женщину. Руди пошел не один, их было человек десять. Женщина жила одна с четырнадцатилетним сыном. Они пришли рано утром, когда женщина и мальчик спали.

— Вилли, зачем ты мне это рассказываешь? — с ожесточением воскликнула Берта.

— Берта, если ты выпустишь мою руку до того, как я расскажу тебе все, я… я не знаю, что я сделаю…

Берта испугалась и сразу притихла, потом нехотя проворчала:

— Говори!

— Эта женщина была богата. Она жила на окраине маленького городка. У нее было имение с большой фермой и большим домом. Амбар у нее был полон зерна. Накануне за этим зерном приехали грузовики — у нее хотели отобрать все, — и она подожгла амбар. Поэтому Руди и другие пришли арестовать ее. — Вилли оперся лбом на ладонь свободной руки. В голосе его слышалась огромная усталость, — Они не стали дожидаться, пока им откроют, они выломали дверь. Женщина соскочила с кровати в ночной рубашке — в розовой, — сказал Вилли (Берта тихонько ахнула), — и встретила их наверху в коридоре. Мальчик был с нею. Тогда унтер-офицер, командовавший отрядом, объявил женщине, что она арестована. Она ничего не сказала, словно давно ждала этого. Она только попросила унтер-офицера дать ей несколько минут, чтобы переодеться. Он разрешил. Когда она ушла в спальню, унтер-офицер созвал своих людей. «Слушайте, ребята, — сказал он, — так рассказывал мне Руди, — эту женщину сегодня же утром расстреляют, мне это точно известно. Почему бы нам не доставить ей удовольствие перед смертью? Сами видите, она лакомый кусочек». И они вошли в спальню.

— Ох, перестань, перестань! — закричала Берта. На руку Вилли закапали горячие слезы. — Зачем ты это?

— Мальчик пытался остановить их. Тогда один из солдат подтащил его к кровати. Унтер-офицер все время повторял ему: «Смотри хорошенько, вот как аист приносит детей». Руди рассказывал это, покатываясь со смеху. Ему это казалось страшно смешным.

Берта молчала и горько плакала.

— И вот, прежде чем увести ее, солдаты стали рыться в ее шкафу. Капрал сказал им: «Не стесняйтесь, ребята. С какой стати оставлять эти вещи французам?» Вот каким образом немецкая мать получила красивый свитер, две ночные рубашки и флакон духов.

Берта дрожала всем телом.

— Я ведь не отняла руку, — прерывисто сказала она. — Ты доволен?

Они долго молчали: им нечего было сказать друг другу. Берта горестно всхлипывала, потом вдруг взорвалась:

— Чего ты от меня хочешь? Ведь не женщины затевают войну, а мужчины. Мы, женщины, рожаем мальчиков, мы стараемся вырастить порядочных людей, и вот какими они становятся! Мужчинами — вот кем они становятся, и старшие учат молодых, каким должен быть настоящий мужчина. Что же ты от меня хочешь?

С трудом подбирая слова, Вилли сказал:

— Ты не понимаешь, Берта. Дело не в Руди. Я был на прошлой войне. Когда мужчины воюют, многие из них всегда так поступают с чужеземными женщинами, я сам это видел.

— С чужеземными? — яростно перебила Берта. — Уберите ваших полицейских — и тогда увидите, что будет. Ты думаешь, немцы не поступали так с немками? Спроси мою соседку, Ирму Винц… Вы… вы… мужчины… у вас только одно на уме.

— Нет, — хрипло сказал Вилли. — Ты не права, Берта. И ты все-таки не понимаешь.

— Чего я не понимаю? — со злостью спросила она.

— Дело в том, что Руди не было стыдно, — медленно, с горечью сказал он. — Мужчины ведут себя как звери, я знаю. Когда побываешь на войне да насмотришься, как вокруг умирают люди, то становишься другим, я это по себе знаю. Когда-то я заколол француза — всадил ему нож в горло. Когда мужчинам приходится убивать и они месяцами сидят в окопах, то нетрудно забыть о всякой порядочности и, увидев женщину, взять ее силой. Но, убив француза, я не радовался. Я убил его потому, что иначе он убил бы меня. Но я не радовался. Я видел солдат, которые поступали с женщиной так, как Руди и другие поступили с той француженкой. Но после у них были тоскливые лица, им хотелось забыть о том, что они сделали. — Вилли повысил голос, стараясь преодолеть внутреннюю боль. — Они ничуть не гордились этим, Берта. А Руди гордился. А потом они не грабили женщину и не посылали ее свитер и ночные рубашки в подарок своим матерям.

Берта молча кусала губы. Вилли встал и зашагал по комнате.

— Слушай меня, Берта, — резко сказал он. — В нашей жизни завелась какая-то гниль, и я вижу, где она. Когда Руди рассказывал мне эту историю, хвастаясь и хохоча, я чуть его не убил. Я поднял с дороги камень и держал его в руке. Я знал, что одним ударом могу рассчитаться с ним за ту женщину.

Берта с приглушенным криком стала медленно подниматься со стула.

— Ты ничего ему не сделал?

Вилли пристально взглянул на нее, и Берта так же медленно села.

— Нет, — сказал он. — А что, если бы и сделал? — Он подошел к ней, глядя ей в глаза. — Что, если бы я его убил?

— О господи! Не мучь ты меня! — крикнула Берта, отводя взгляд.

— Если бы я его убил, Берта?..

— Тогда, клянусь богом, тебя повесили бы, — с ненавистью сказала она. — Ты был бы убийцей, убийцей моего родного сына!

— Да, — тихо сказал Вилли, не отрывая от нее взгляда. На губах его снова появилась кривая ироническая усмешка. — Ты не понимаешь меня. Ты не понимаешь, о чем я говорю. Ты единственная на свете, кого я люблю. Но ты не понимаешь, о чем я говорю.

— Я все понимаю. Но той француженки уже нет на свете. Что было, то прошло. Если бы ты убил Руди, ты был бы во сто раз хуже, чем он.

— Но эта гниль?.. — спросил Вилли с пылким удивлением, — неужели ты не понимаешь, где она, эта гниль? Дело не в том, что Руди сделал, и не в том, что он плохой человек. Руди — юноша, которого мы с тобой считаем хорошим. Руди любит свою мать. Руди был добр ко мне. Руди не чудовище и не преступник, и все-таки ему ни капельки не было стыдно, Берта, Вот в чем эта страшная гниль. — Голос его стал гневным, резкие слова хлестали ее. — Слушай меня. Я не доктор Геббельс, не генерал и не университетский профессор. Я не читаю книг, не умею говорить громкие слова. Я не способен схватывать сложные вещи на лету. Но что такое порядочность, справедливость — это я знаю! Что несправедливо, постыдно, грешно — это я понимаю! Когда молодой человек привозит своей матери одежду женщины, которую он изнасиловал, — я понимаю, что он заражен гнилью. Если для девушки родить ребенка — все равно что испечь хлеб в печи, — я понимаю, что это такое! — Задохнувшись, он умолк.

— Вилли…

— И еще одно я твердо знаю, — резко перебил он. — Я не стану жить с этой гнилью! Не стану! Ни одной минуты. Меня она не коснется. Слышишь, Берта? Меня она не коснется. Я не могу жить так. Я порядочный человек.

Берта глядела на него, поняв его по-своему и страшно испугавшись. Все ее страхи выразились в единственном скорбном вопросе:

— Что ты собираешься делать?

Вилли не ответил.

— Ты хочешь меня бросить, да?

Он поднял на нее удивленный взгляд. Этот вопрос на мгновение сбил его с толку.

— Бросить тебя? Ты с ума сошла.

— Нет, ты меня бросишь! — истерически закричала Берта. — Я вижу по твоему лицу. У тебя сейчас такое лицо, как в ту ночь, когда ты впервые вошел в мой дом. И я уже не раз сегодня это вижу.

— Берта, милая, — горячо заговорил он. — Ты просто сошла с ума. — Он схватил ее руки, стал целовать их. — Как же я тебя брошу? Я ведь не могу жить без тебя.

— Нет, ты что-то задумал, — все так же испуганно продолжала Берта. — Я вижу, ты что-то хочешь сделать. Я знаю.

— Да, — пробормотал Вилли. Он снова стал целовать ее руки, потом прижал их к своему лицу. — Ты должна понять, — зашептал он, словно боясь сказать это вслух. — Мой сын, Рихард… Все время, когда я рассказывал тебе о Руди, я думал о Рихарде. Словно… не знаю, как сказать… как будто… то, что случилось с Рихардом и Кетэ, повторилось опять. Словно то, что было с Рихардом, теперь случилось с Руди… Будто это одно и то же.

— Вилли, о чем ты говоришь? — в смятении спросила Берта. — Твоя жена убита во время бомбежки…

— Я знаю, — перебил он. — Но это то же самое. А я… я хочу уйти с этой фермы! — вдруг крикнул он.

— Уйти? Уйти отсюда, с моей фермы?

— Вместе с тобой, Берта. Уйдем вместе. Поселимся где-нибудь в другом месте.

— Бросить мою ферму?

— Мы найдем другую. Это его ферма. Я не хочу работать на его ферме.

— Боже мой, Вилли! — воскликнула Берта. Мысли ее лихорадочно заметались, стараясь уцепиться за какой-нибудь веский довод. — Ну хорошо, ты не хочешь жить с Руди. Но ведь Руди нет.

— Это его ферма. Я не…

— Ах, господи, давай говорить начистоту, — перебила Берта. — Ведь кто знает, вернется Руди или нет, а пока зачем нам уходить отсюда? Ты думаешь, фермы валяются на дороге, как камни, — нагнулся и подобрал?

— Ты не понимаешь, — пробормотал он.

— Я понимаю больше, чем тебе кажется. Это гниль — думаешь, я слепая? Но у тебя в голове все перепуталось, Вилли. Если бы Руди был здесь, тогда другое дело. Но ты припутал сюда свою погибшую жену, погибшего сына…

Вилли закрыл лицо руками.

— Господи, боже мой, я уже не знаю, что и думать. Не знаю даже, что я за человек.

— Милый мой, дорогой! — закричала Берта. — Ты самый хороший, самый честный человек — вот кто ты. Клянусь тебе, мы с тобой будем счастливы. Возьмем да пошлем всех к черту, а сами… — Она остановилась, не решаясь произнести ту ложь, что пришла ей в голову, потом медленно сказала: — А у нас родится ребенок, и мы будем счастливы. — Не слова, сказанные ею, а скорее ее тон заставил Вилли взглянуть на нее. — Да, — мягко подтвердила она. — Я ношу твоего ребенка, Вилли. Я хотела сказать тебе сегодня ночью. Теперь ты сам видишь, мы не можем уйти с фермы, пока не родится ребенок, правда ведь? Куда мы пойдем?

— Ребенок, Берта? Наш ребенок? — прошептал Вилли.

— Да, милый, — солгала она.

— О! — произнес он. — О!

Вилли молча смотрел ей в лицо. Немного погодя она протянула ему руку.

— Теперь ты возьмешь мою руку, Вилли? Я ведь не выпустила твоей, хотя то, что ты говорил, было ужасно. Возьми же теперь мою руку, Вилли, и скажи, что мы останемся здесь, на ферме, вдвоем.

Вилли медленно взял ее руку, крепко сжал, потом притянул Берту к себе. Она целовала его лицо, его горячий лоб, чувствуя, что сердце ее разрывается от нежности к этому доброму, честному человеку с раненой душой. Он молча прижал ее к себе.

— Ах, Вилли, — сказала она, — милый мой, любовь моя.

Он ничего не ответил, прижимая ее к себе еще крепче.

— Дорогой, — сказала она, — выйди во двор на минутку. Эти вещи, что привез мне Руди, когда ты вернешься… их уже не будет. Я сожгу их, и больше не будем вспоминать об этом. И вернись ко мне со спокойной душой, милый. Я буду ждать тебя в спальне. Ты ляжешь со мной, обнимешь и назовешь своей женой. Ну, иди, милый, побудь во дворе, пока я тебя не кликну.

Он страстно поцеловал ее, погладил пальцами по лицу, потом вышел за дверь.

Берта кинулась в спальню и сбросила с себя халат. Морщась от какой-то тайной душевной боли, она стащила через голову розовую ночную рубашку. «Мой родной сын! — думала она, швырнув рубашку на пол. — Какие звери эти мужчины!»

Она снова накинула халат и вытащила из комода вторую рубашку, потом подбежала к шкафу и сорвала с вешалки мягкий темно-красный свитер. И, наконец, по пути в кухню схватила флакончик духов, который еще час назад казался ей такой драгоценностью.

Она открыла печную дверцу, сунула в темное отверстие скомканную газету и подожгла. Со злобой она смотрела, как вспыхнула газета. Розовая ночная рубашка полетела в огонь. Шелк мгновенно запылал, и ей почудилось, будто она видит в огне лицо Руди. Она торопливо бросила сверху вторую рубашку и вскрикнула, глядя, как яркий огонь лижет блестящую материю. Берта хотела было бросить в печь и свитер, но вдруг остановилась, ее вытянутая рука, державшая свитер, застыла в воздухе. «Да ведь это же глупо! — кричал ей внутренний голос. — Тряпки — это только тряпки. Свитер — ведь только свитер. Что дурного может быть в свитере? Что я делаю! Жечь такие прекрасные вещи просто безумие!»

На секунду у нее закружилась голова. Что скажет Вилли?.. Рассудок быстро подсказал ответ: Вилли ничего не узнает. Она припрячет свитер подальше, а после как-нибудь раздобудет краски. Стоит только перекрасить свитер, и что получится? Другой свитер. Она что-нибудь выдумает — скажет, например, что свитер прислала двоюродная сестра. Месяцев через шесть, когда начнутся морозы, теплый свитер ей будет необходим, Вилли уже обо всем забудет. Что бы Руди ни натворил, теперь уже ничего не поправишь. Конечно, это возмутительно, но почему ее должна мучить совесть из-за какого-то свитера? Это ребячество. Ночные рубашки теперь пропали, но потеря не велика. Это просто безделушки, которые наверняка разлезлись бы после второй стирки. Но уничтожать такой прекрасный свитер или духи — это чистое безумие.

Берта закрыла печную дверцу. Побежав в спальню, она аккуратно сложила свитер и спрятала его в ящик комода под стопку других вещей. Флакончик духов она засунула в другой ящик и быстро вернулась в кухню. Она с удовлетворением заметила, что пахнет горелой материей: Вилли не разберет, в чем дело. Неслышно ступая, она подошла к входной двери. Вилли стоял у калитки спиной к дому, опустив голову.

— Милый, — окликнула она. Вилли медленно обернулся. — Иди, милый! — Берта бегом вернулась в спальню.

Вилли вошел в кухню, ноздри его дернулись от запаха гари. В щели печной дверцы виднелись перебегающие по золе последние искорки. Он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Берта лежала обнаженная, с нежной трепещущей улыбкой на губах. Вилли присел на кровать, пальцы его комкали простыню.

— Берта, любимая, — тихо сказал он, — спасибо тебе… за то, что ты сожгла эти тряпки.

— Молчи, — сказала Берта. — Все забыто. Я это сделала не только ради тебя, но и ради себя, Вилли.

— Да, — неуверенно произнес он. — Я знаю. Вот почему я… я люблю тебя, Берта.

Она прижалась губами к его руке.

— Ты больше не хочешь уйти от меня, Вилли?

— Нет. Как ты могла так подумать?

— Я так испугалась…

— Но после войны…

— Молчи, — сказала она. — Потом поговорим. Сейчас ты ляжешь со мной, Вилли. Обними меня.

— Прошу тебя, — сказал Вилли почти робко, — после войны, когда Руди вернется домой, я хочу… мы уедем с фермы, Берта. Клянусь, милая, я найду тебе другую ферму. А, может быть, даже… может, мы уедем в другую страну. Тут у меня было слишком много горя. Иной раз мне просто трудно тут дышать. Я еще не так стар, я могу заработать на жизнь где угодно.

— Молчи, — перебила Берта. — Мы еще успеем поговорить.

— Но я хочу знать сейчас. Ты поедешь со мной?

— Да, — прошептала она. — Пока ты будешь называть меня женой, я всегда буду там, где ты.

— Спасибо, — пробормотал он. — Спасибо тебе, Берта. Бог тебя благословит.

— Милый, — зашептала она, — брось ты об этом думать. Положи сюда голову, вот сюда, где наш ребенок.

Медленно, с пылающим лицом она притянула к себе его голову.

— Мы вырастим его таким, как ты, — сказала она. — Мы сделаем из него хорошего, честного человека, да, Вилли? Да, мой хороший, любимый Вилли?

Она крепко прижала его голову к своему мягкому теплому животу.

Глава двенадцатая

1

В понедельник, как обычно, ровно в полдень гудок возвестил о перерыве на обед. В кузнечном цехе выключили ток. Вилли с минуту постоял, устало моргая глазами и еще чувствуя всем телом ритмические удары уже остановившегося парового молота. Потом он положил щипцы, тщательно вытер лицо и грудь вынутой из кармана тряпкой и торопливо пошел к шкафчику за своей курткой. Столовая была довольно далеко, а через тридцать минут он должен был вернуться на место.

Все шло, как обычно. Вилли работал точно так же, как и каждый день в течение семи месяцев. И если бы спросить о нем мастера Гартвига или Хойзелера, работавшего у штамповального станка неподалеку от Вилли, они ответили бы: «Вилли? Да он такой же, как всегда. Он при молоте, а молот при нем. Сколько работает молот, столько и Вилли. Молодец парень, он и сам словно из железа».

Но на душе у Вилли было совсем не так, как обычно. Мысли о Руди не давали ему покоя, словно он сам был соучастником его гнусных похождений. Что бы ни говорила Берта, а Руди невольно напомнил ему о Рихарде и сынишке Рихарда, о Карле и Артуре Шауэре. Прежде это были бессвязные, хотя и мучительные воспоминания; Руди заставил Вилли почувствовать в них какую-то общность, и теперь они казались ему разрозненными кусочками мозаики, которые, как в детской игре, надо подобрать один к другому, чтобы получилась картинка.

Не так-то легко начать думать всерьез. Не так-то просто найти смысл и закономерность в том, в чем он никогда не видел ни особого смысла, ни закономерности. Теперь он знал, что его страна, его народ заражены тем, что он определил для себя, как гниль, но откуда она возникла, чьей рукой был отравлен чистый колодец, он еще не понимал. Конечно, можно все валить на национал-социалистскую партию. Но это объяснение казалось ему чересчур простым; ведь и сам он много лет жил под властью этой партии. Нет, такой ответ не помогал ему проникнуть в глубь всего происходящего и не объяснял его тревожного смятения. Знать бы теперь, какие сдвиги свершались в те дни, когда он, беспечно посвистывая, шел по жизни, как лунатик, и жил только настоящей минутой. Вспомнить бы, что говорил ему Карл в 1931 году и что было написано в листовке, которую кто-то сунул ему в руки на другой день после пожара в рейхстаге… или сложить и вычесть все те бесчисленные мелкие события, которые, наверное, породили эту гниль…

И за всеми этими мыслями в мозгу его шевелился один и тот же настойчивый вопрос: где же настоящий путь? Куда идти?

Разум его не находил ответа, он только подсказывал ему, в чем можно найти убежище: в себе самом, в своей милой Берте, в ребенке, который будет плодом их любви. По крайней мере я-то ничем не запятнан, говорил себе Вилли, и Берта тоже чиста душой. А когда родится ребенок, они посвятят свою жизнь тому, чтобы охранить детскую душу от этой гнили.

Но тем не менее нельзя же совсем отмахнуться от внешнего мира, от других мужчин и других женщин. Все утро он пытался разобраться в жизни и окружавших его людях. Вот Хойзелер, например… что за человек этот Хойзелер? До сегодняшнего дня он знал только голоса и лица своих соседей по бараку, теперь ему хотелось узнать о них побольше, даже не вдаваясь в подробности, но хотя бы самое основное. Ему хотелось знать, есть ли среди них такие, которые могли бы сказать: «Да, ребенок — это ребенок. Ребенок — это драгоценность, им нельзя распоряжаться, как буханкой хлеба». А может быть, есть и другие, которые скажут: «Да, до сих пор мы были заодно с нацистами, но когда человек поступает, как зверь, пусть не рассчитывает, что слава будущего тысячелетия оправдает его. Преступление есть преступление. Добро есть добро. Зло есть зло. Грех остается грехом. Мы знаем это». А возможно, найдутся и такие, которые сказали бы: «Мы верим в одно — на свете есть такая штука, как порядочность. Человек должен быть порядочным. Ведь люди не волки».

Кто же они, его товарищи по работе? Из головы у него не выходил этот простой, но жгучий вопрос, и все утро он присматривался к окружающим и пристально вглядывался во всех, кого он встречал на пути в столовую, шепча про себя: «Должны же найтись такие. Я поговорю с Пельцем и с пасторам, — его я увижу в воскресенье. В бараке эти люди никогда не высказываются против национал-социалистов. Но ведь и я тоже молчу. Может, они держат все это про себя. Может, в душе они такие же, как я».

С утра все шло, как всегда, пока не настал обеденный перерыв. Подойдя с тарелкой к столу, за который неизменно усаживались он и его сожители по бараку, Вилли услышал оживленный разговор. Это было настолько непривычно, что Вилли насторожился. Обычно все сидели, уткнувшись в тарелки, и в полном молчании жадно поглощали еду. Разговаривать они начинали потом, когда выходили на солнцепек и свертывали самокрутки. Но сегодня в огромной столовой стоял все нарастающий многоголосый гул.

— А вот и Вилли! — весело сказал Келлер, руководитель ячейки. — Мы тебя ждали. Садись, парень, и как следует прочисти уши.

— Сегодня мы собрались, чтобы над этой чечевичной бурдой устроить политический митинг, — заявил Пельц. — Я…

— Ладно, хватит молоть языком, — оборвал его Хойзелер. — Фриц, не тяни душу, давай дальше!

Длинное смуглое лицо Хойзелера было угрюмо, как всегда, хотя глаза его горели любопытством.

— Я знаю, отчего Хойзелер так волнуется, — сказал Пельц, подмигивая Келлеру. — Он думает, ты уже подал ту петицию, Фриц. Нам пришлют греческих девочек, верно?

— Девственниц, — игриво вставил старый Руфке, щелкнув вставными зубами. — Так ведь, Фриц?

— Господа, — сказал Келлер, — пора бы выдумать что-нибудь новенькое. Эти шуточки насчет греческих девственниц так протухли, что от них смердит. Теперь слушайте. Я только что пришел с собрания в партийной канцелярии; там были все руководители ячеек.

— Ты уже третий раз это повторяешь, — раздраженно заметил Хойзелер. — Дальше-то что?

— Но Вилли же еще не слышал.

— Ну вот, теперь он уже слышал.

— Война кончилась, — сказал старый Руфке, — ты это хотел сказать, а, Фриц? Красные сдаются, Англия запросила мира, а в Америке восстание против евреев.

— Заткни свою пасть!

— Дело вот в чем, — сказал Келлер. — К нашей маленькой компании со вчерашнего вечера прибавилось еще четыре тысячи.

— Что? — спросил Руфке. — По паре ляжек на четверых мужчин? Какая заботливость, какое внимание к нашим удобствам!

— Четыре тысячи польских пленных.

Внезапно наступило молчание. Все с любопытством глядели на Келлера. Вилли уставился в тарелку с мутным чечевичным супом.

— А зачем? — спросил Пельц. — На что нам эти поляки?

— Некоторых пошлют на фермы, но большинство будут обучать работе у станков.

Хойзелер прищелкнул языком.

— Значит, вместо каждого поляка один из наших пойдет в армию?

Пельц кисло усмехнулся и хлопнул по своему пустому рукаву.

— Быть вам в России, ребята. Счастливого пути.

Келлер покачал головой.

— Насчет армии Баумер ничего не говорил. Может, кое-кого из нас переведут на другой завод.

Пельц засмеялся.

— Попомните мои слова: через неделю будет новый набор в армию. Летняя кампания стоила нам больших потерь.

— Какая ерунда! — негодующе воскликнул старик Руфке. — У нас фактически совсем нет потерь. Я читал вчера в газетах — мы проходим сквозь русские войска, как горячий нож сквозь масло.

Пельц снова тряхнул пустым рукавом и презрительно усмехнулся.

— Готовься в армию, — сказал он сидящему рядом Вилли, — уж я знаю.

Вилли ничего не ответил. Нахмурясь, он смотрел на Келлера. Ему вспомнились слова Гутмана о рабочих командах.

— Все узнаем в свое время, — сказал Келлер, — а сейчас я должен ознакомить вас с инструкцией. Слушайте внимательно. — Он достал из кармана листок бумаги. — Первое: никаких дружеских отношений между немецкими рабочими и пленными; те, кому придется обучать поляков, должны особенно следить за этим. Понятно?

— Еще бы! — фыркнул Руфке. — За кого ты нас принимаешь?

— А как ты будешь обучать поляка, если ты не знаешь ихнего языка? — спросил Пельц.

— Будут переводчики… Хотя, насколько я знаю, большинство пленных родом из пограничных районов и говорят по-немецки. — Келлер откашлялся. — Второе и весьма важное: строжайшим образом следить за попытками саботировать. На всех заводах вводится круглосуточное дежурство часовых из СС. Но к каждому пленному приставить часового невозможно, поэтому на нас налагаются соответствующие обязанности. Эти поляки — наши враги; как истинные немцы мы должны следить, чтобы…

— Слушай, — перебил Хойзелер, — мы не малые дети. Думаешь, мы будем стоять сложа руки и спокойно смотреть на саботаж?

— Ты меня не перебивай, друг. Что мне велено вам сказать, то я и говорю… Если заметите что-нибудь подозрительное, должны сейчас же доложить.

— Скоро ты кончишь? — сказал Хойзелер. — А то мне еще нужно сбегать в уборную.

— Третье: мы должны следить за темпом работы, особенно там, где оплата производится не с выработки. Поляки будут делать попытки затянуть работу. О таких случаях необходимо докладывать.

— А не лучше ли надавать им по шее? — весело спросил Руфке. — Это на всех языках понятно.

— Четвертое и последнее, — продолжал Келлер. — Мы обязаны следить, чтобы в период обучения производительность не падала, поэтому, обучая пленных, необходимо строго наблюдать за каждой операцией. Иначе завод целый месяц будет выпускать бракованную продукцию, а это недопустимо…

— Это зависит от того, — сказал Хойзелер, — рабочие они или крестьяне. Они когда-нибудь работали на заводе?

— Об этом нам ничего не сказали. Наверно, там есть всякие.

— Черт возьми! Не желаю я обучать деревенщину! — с отвращением сказал Хойзелер.

— Обратите внимание, кто это говорит, — заметил Пельц. — Хойзелер, торговец скобяным товаром! Ты же сам хвастался, что три года назад в первый раз в жизни увидел завод. Разве тебя не пришлось учить?

— Да, но я же немец, а не поляк, — с жаром возразил Хойзелер. — Или, по-твоему, это одно и то же?

Вилли уставился на Хойзелера. «Я немец, а не поляк» — эти слова точно обожгли его. В тот вечер, идя с Руди по дороге, он вдруг остановился и с тоской воскликнул: «Неужели тебе это кажется смешным, Руди? И тебе ничуть не стыдно? Разве ты поступил бы так с другими женщинами? А что, если другие так же поступят с твоею матерью?» И Руди пришел в ярость. «Ты что, спятил?! — закричал он. — Сукин сын! Ты просто пьян. Вздумал равнять немку с француженкой! Уж не хочешь ли ты, чтобы я одинаково уважал и французскую диверсантку и свою родную мать?»

Да, Руди, по-видимому, был искренне оскорблен, так же как оскорблен сейчас Хойзелер. Вилли переводил взгляд с Хойзелера на Руфке, с однорукого Пельца на Келлера. «Да, — шептал он про себя, — вот так обстоит дело. И тут гниль. Немец, а не поляк. С поляком или француженкой можно делать что угодно и не видеть в этом ничего позорного».

Он глядел на своих товарищей, и внезапно ему предстало странное и страшное видение: эти разные лица, разные голоса слились в одно лицо и в один голос — лицо ухмыляющееся, прищелкивающее языком… И этот язык выговаривал слова: «Я же немец, а не поляк», а лицо ухмылялось. И, глядя на лица товарищей, прислушиваясь к их жесткому смеху, Вилли начал ненавидеть их ярой, всепоглощающей ненавистью, вспыхнувшей в сердце его, как пламя. И в то же время он почувствовал себя чужим среди них и бесконечно одиноким. Он стал глядеть на другие столы, надеясь найти лицо без ухмылки, лицо, которое было бы грустным, глаза, которые встретили бы его взгляд, как бы говоря: «Это гниль, я согласен с тобой». Но он нигде не видел таких глаз; вокруг него были лица, которые ничего ему не говорили. И на него вдруг нахлынул страх и отчаяние, ему стало жаль себя до слез.

За окнами вдруг раздался крик: «Эй, пленных ведут!» В огромной столовой поднялся шум. Рабочие вскочили с мест и побежали к двери.

— Идем! — возбужденно крикнул Пельц. — Посмотрим, с кем нам придется работать.

— Заранее могу сказать, ничего хорошего не увидите, — сказал Хойзелер, подымаясь со стула. — В прошлую войну я был на Восточном фронте. Это такие тупицы, каких еще свет не видел.

— Ну, Вилли, — сказал Келлер, когда они вышли, — как ты живешь, Вилли?

Вилли хмыкнул. Ему страстно хотелось сказать: «Ты мне всегда был симпатичен, Келлер, неужели даже ты не видишь, что всех разъедает гниль?», но он побоялся.

— Знаешь, недели две назад мы видели тебя в деревне с твоей бабенкой. Мы здорово подвыпили, поэтому я сказал ребятам, чтобы они к тебе не приставали. Не хотелось тебя смущать, понимаешь. — Он толкнул Вилли локтем в бок. — А бабенка хороша, тебе повезло.

— Мы собираемся пожениться, — внезапно сказал Вилли. — Я переезжаю к ней на ферму.

— В самом деле? — Келлер хлопнул его по спине. — Рад за тебя, Вилли. Желаю тебе всякого счастья. Но, слушай, ты уверен, что Баумер разрешит тебе оставить молот? Ты же ценный рабочий, сам знаешь.

— Да, — пробормотал Вилли, — я уверен. На фермах тоже нужны люди. А раз мы поженимся…

Он не докончил. Приглушенный говор в толпе рабочих, собравшейся перед столовой, внезапно утих. Появилась первая партия поляков.

Их было около двадцати; впереди и сзади колонны шагали эсэсовцы с автоматами. С каждой стороны тоже шел эсэсовец с револьвером на боку и толстой кожаной плеткой, свисавшей с петли вокруг запястья.

Поляки шли молча, и так же молча смотрели на них немецкие рабочие. Пленные, в большинстве своем крупные, широкие в костях крестьяне, были все, как один, обриты наголо, у многих кожа на голове шелушилась и была покрыта болячками. Они не смотрели ни вперед, ни в небо, ни друг на друга — только себе под ноги. Лица у них были давно не мытые, изжелта-бледные, изможденные, на шее отчетливо проступали жилы. Они с трудом волочили одеревеневшие ноги, потому что пять дней их не выпускали из вагонов для скота. Одни шли босиком, другие — в рваных опорках, у некоторых ступни были обмотаны тряпьем. Одежда их состояла из рубашки и штанов, на груди была нашита желтая буква «П» — знак принадлежности к низшей расе. Поравнявшись с толпой, никто из них не поднял глаз, не повернул головы, не переглянулся с соседом. Все упорно смотрели в землю и молча шли вперед.

Даже не зная никаких подробностей, нетрудно было догадаться, почему эти пленные плелись, не глядя по сторонам. Вилли сразу понял все. Эти сгорбленные, безмолвные, еле двигающиеся фигуры говорили о вопиющей правде: о том, что после трехлетнего плена у одних душа была опустошена, выжжена страданиями — они не сознавали, где они, да, впрочем, им было все равно и поэтому, как все забитые люди, они не поднимали опущенных глаз; других же тяжкое рабство только закалило — они точно знали, где находятся, и в их сердцах трепетала такая ненависть, которой не выразить в словах, — эти тоже глядели в землю, боясь, как бы глаза их не выдали.

Но не успели пройти мимо первые ряды пленных, как Вилли отвел от них взгляд и стал смотреть на своих соотечественников. Какие мысли проносятся сейчас в их мозгу? На этих надменных лицах ясно написаны презрение и насмешка. Ему уже было знакомо выражение этих лиц, они как бы заявляли: «Я немец, а не поляк» — и самодовольно ухмылялись. А что же другие — люди с застывшими лицами и ничего не выражавшими глазами? Что прячется за этими глазами — жалость или просто равнодушие? Быть может, среди них есть и такие, которые стиснули зубы, которые так же, как и он, считают бесчеловечной подлостью изнурять людей голодом, как этих поляков, и гнать их на работу под дулом револьвера, точно рабов.

На электростанции завыл гудок, призывая всех — и немцев и поляков — спешить к станкам. Вилли вздрогнул, как от удара. Он почувствовал, что у него начинают трястись руки, и торопливо пошел вперед. «У эсэсовцев есть плетки», — подумал он.

«Скорей, скорей, — выл гудок, — машины вас ждут!»

2

Почти все пленные были назначены на завод, но в этот день после обеденного перерыва в кузнечный цех направили лишь несколько человек. Их поставили на черную работу, — так приказал директор Кольберг, предварительно посоветовавшись с арбейтсфронтфюрером Баумером. Машинное оборудование кузнечного цеха было одним из самых ценных на заводе, поэтому Кольберг счел необходимым тщательно проверить всех поляков, назначенных в этот важнейший цех. И хотя в других заводских помещениях на каждые десять пленных полагался один эсэсовец, в кузнечном цехе к тридцати полякам было приставлено пять: трое эсэсовцев с револьверами и ременными плетками внизу и двое с карабинами вверху, на галерейке.

Один из пленных был назначен в подручные Вилли. На это Вилли и надеялся. Возвращаясь из столовой в цех, он придумал некий план, и когда увидел, что старший мастер Гарт-виг ведет к нему пленного, сердце его взволнованно забилось. Он решил хотя бы одному пленному сказать слова, которые, по его убеждению, поймет всякий. Это так просто. Надо только сказать ему: «Брат!», а потом: «Слушай, друг, мне больно за тебя. Я понимаю, как тебе тяжко. Я сочувствую тебе». Вилли знал, что, пока он не скажет этих слов какому-нибудь поляку, а тот, возможно, передаст их другим, ему не найти покоя. Если бы ему пришло в голову задать себе вопрос, почему такая мелочь вдруг приобрела для него столь важное значение, он не смог бы ответить. Он просто ощущал жгучую потребность отмежеваться от окружавшей его гнили — от эсэсовцев на галерейке, от Руфке и Хойзелера и всех тех, которые глядели на поляков с откровенным презрением.

Вилли даже не сознавал, как глубока эта потребность и как давно она в нем существует. Долгие годы она постепенно созревала в его душе и сейчас, в сущности, была не чем иным, как жаждой искупления. Он должен искупить то, что много лет назад, подслушав на скамейке парка разговор двух нянек, не выполнил своего долга, искупить все позорные моменты своей жизни: и то, что он молчал, когда у него отняли сына, и промолчал, слушая клятву малыша умереть в восемнадцать лет, и промолчал, узнав, что Карла замучили в концлагере. Вилли вдруг сердцем начал понимать эти прошлые события и воспринимал их не как политические явления, а просто как мелкие подлости, превратившиеся в одну огромную подлость, как гниль, которая подступает к нему все ближе и ближе. И сейчас, когда он столкнулся с этими поляками, душа его ощупью искала хотя бы самого простого выражения протеста.

Первые полчаса он только наблюдал за своим новым подручным. Работу пленному дали несложную: подкатить тачку к погрузочной платформе на другом конце кузнечного цеха, нагрузить ее стальными болванками и отвезти груз к паровому молоту. Тут он сваливал болванки на пол возле Вилли. Поляк был молодой, коренастый и мускулистый, хотя явно истощенный и кашлявший сухим, раздирающим грудь кашлем. Вилли следил за ним и вскоре стал оборачиваться каждый раз, когда приближался пленный. Он придумал, с чего начать сближение, и ему уже не терпелось осуществить свой план.

Поляк не обращал на него никакого внимания. Работая, он не подымал покорно опущенной головы. Наконец, бросив быстрый взгляд в сторону эсэсовца на галерейке, Вилли отвернулся от молота и дотронулся рукой до волосатого запястья пленного.

— Поляк, — произнес он.

Пленный остановился и медленно поднял голову. Его широкое бледное лицо было неподвижно, но в глазах мелькнуло тупое недоумение.

— Хорошо! — сказал Вилли. Он потрепал поляка по руке и указал на кучу болванок. — Очень хорошо! — Вилли выговаривал слова, старательно шевеля губами, — он думал, что так поляку будет легче понять его. Он приветливо улыбался, кивал головой и похлопывал пленного по руке в знак дружелюбия.

И поляк понял. На его бесстрастном крестьянском лице появилось животное выражение. Широкий рот приоткрылся, оскалив зубы. Тусклые глаза в ответ на улыбку Вилли сверкнули ненавистью. И словно волк, ищущий, куда бы вцепиться зубами, поляк перевел взгляд на его горло. Так они стояли, смотря друг на друга.

Тем все и кончилось. Сбоку послышались шаги. Пленный быстро отвернулся, вывалил из тачки груз и торопливо покатил ее по цеху.

Эсэсовец Латцельбургер крупными шагами подошел к Вилли с выражением начальственного гнева на бульдожьем лице.

— Что тут происходит? — резко спросил он. — Хотите, чтобы я на вас донес?

— Я… Мне нужно было сказать ему… куда сваливать болванки, — запинаясь ответил Вилли.

— Ах, вот как! А вы говорите по-польски?

— Нет, но я… показал ему. Это пустяки.

— Если вам надо что-нибудь сказать пленному, позовите меня, я сам объясню ему, что нужно, или кликну переводчика. Смотрите, чтобы я больше не видел, что вы разговариваете с пленными. — Он зашагал прочь, сердито похлопывая плеткой по голенищам сапог.

Вот и все. «День кончился без всяких происшествии», как доложил старший мастер Гартвиг.

3

Через несколько часов Вилли медленно шагал по дороге на ферму. В небе переливались яркие звезды, но голова Вилли была низко опущена, широкие плечи бессильно поникли. Он не побрился, не смыл с лица и рук заводскую сажу и даже не сменил пропотевшую спецовку. Его мучил такой острый стыд, что он чувствовал себя физически больным. Перед его глазами неотступно стояло волчье лицо поляка и слепящая ненависть в его глазах.

Сегодня Латцельбургер избил плеткой одного из пленных. Вилли не знал почему и не присутствовал при этом, но он видел, как поляка волокли из цеха, и успел заметить кровь на его лице и остекленевшие от боли глаза.

Позже, когда Хойзелер сказал ему: «Ты слышал, что выкинул этот польский недоносок? Он не послушался приказа, сказал, что ему это не под силу или что-то вроде этого», Вилли охватила такая ярость, какой он не испытывал еще никогда в жизни — ни в окопах, ни когда погибла Кетэ, ни даже тогда, когда Руди рассказал ему о француженке. Лицо Хойзелера на мгновенье расплылось в его глазах, бешенство ударило ему в голову и на какое-то время ослепило его. Но потом разум зашептал ему знакомые слова: «Осторожнее, осторожнее», и Вилли сдержался. Его била внутренняя дрожь, к горлу подступала тошнота, мысли кружились вихрем.

Он шел к Берте как проситель. «Помоги мне, Берта, — хотел сказать он. — Я погибаю. Я больше не выдержу ни дня на заводе. Добейся, чтобы меня перевели на ферму, или я не знаю, что с собой сделаю. Так жить я больше не могу».

В доме было темно. Вилли открыл скрипучую калитку и прошел по двору. Он заглянул в кухню, потом в спальню. Берты не было дома. Не затемнив окон, Вилли зажег лампу. Пусть оштрафуют, все равно. Если Берта в поле, она увидит свет в окнах. Потом Вилли заметил на столе записку. «Милый Вилли», — обращалась к нему Берта. Она уехала в город и просила его подождать. Записка была подписана: «Твоя жена».

Вилли уныло присел за стол, держа в руках записку. Он читал и перечитывал подпись: «Твоя жена», жадно надеясь, что эти ласковые слова прогонят мучительный образ, стоявший перед его глазами. Сердито и жалобно он еще раз спросил себя, как спрашивал весь день: «Что с тобой, Вилли? Почему ты должен отвечать за грехи других? Поляк не понял — вот и все. Ты поговоришь с другим поляком. Ты ему все объяснишь».

Он медленно встал. Задув лампу, он прошел в спальню, лег на постель и закрыл глаза. Ему вдруг вспомнился далекий солнечный день на лугу и голос ребенка: «Папа, мама, вон там тликозел!»

С тоской он подумал: «Что же случилось? Куда девалась человеческая доброта? В каком мире мы живем?»

Чьи-то голоса за окном вывели Вилли из беспокойного забытья. У ворот прерывисто зарокотал мотор грузовой машины, затем все стихло. Вилли лежал неподвижно, равнодушный, словно одурманенный. Вдруг он услышал голос Берты. Ему показалось, что она где-то под окном спальни. Он сел и выглянул в окно. При свете луны он увидал ее довольно далеко — она быстро шла по полю в сопровождении нескольких человек. Вилли догадался, что они идут к сараю, и не мог понять зачем. Он хотел было пойти за ними, но потом решил остаться здесь. Он хотел видеть только Берту. Посторонних он не мог бы вынести.

Он устало поднялся с кровати, пошел в кухню и стал смывать копоть с лица и рук, подставив голову под струю холодной воды из крана. Вытираясь, он снова услышал голос Берты и подошел к окну. Двое мужчин, видимо торопясь, быстро шагали через двор, за ними шла Берта. Направляясь к воротам, они прошли мимо дома. Один из них был эсэсовец с карабином в руках.

У Вилли тупо засосало под ложечкой. Когда Берта шла к сараю, с ней было трое мужчин, он был в этом уверен. Он остановился, боясь додумать мысль до конца. Глядя на эсэсовца с карабином, он вспомнил эсэсовцев в кузнечном цехе. Вилли не двигался с места, пока все трое не прошли мимо двери. Тогда он выскользнул во двор.

Грузовик, шум которого разбудил его, стоял у ворот. В отличие от всех заводских грузовиков у этого был закрытый кузов, как у мебельных фургонов. Эсэсовец обошел машину и потрогал болт, запиравший задние дверцы. Вилли услышал оживленный голос Берты:

— Спокойной ночи, Эрих, — попрощалась она со вторым мужчиной. — Спасибо тебе, Эрих.

Заревел мотор, мужчины сели в кабинку, хлопнула дверца, и грузовик двинулся по дороге в направлении завода.

Вилли стоял как вкопанный. Тупая боль сводила его внутренности, все тело покрылось испариной.

— А, Вилли! — увидев его, воскликнула Берта. — Ты давно тут? Почему ты не вышел к нам? Это был Эрих Розенхарт. Я хотела познакомить тебя с ним.

Она ласково обняла его и привстала на цыпочки, чтобы поцеловать. Вилли заметил, что на ней черное платье, которое она надевала лишь в особых случаях.

— Господи, Вилли, — оживленно затараторила Берта высоким, почти пронзительным голосом. — Посмотри на себя! Ты все еще в спецовке. Фу, от тебя плохо пахнет. — Она ласково оттолкнула его. — Понятно, с тех пор, как я обещала выйти за тебя замуж, ты уже не считаешь нужным прихорашиваться ради меня. Ох, уж эти мужчины! — Она схватила его за руку. — Пойдем, миленький. Ты, наверно, поел на заводе, а я умираю с голоду. Ты видел мою записку? Мне пришлось мчаться в город к пяти часам. Спасибо, Розенхарт подвез меня домой на грузовике.

— Берта, — глухо спросил Вилли, когда они вошли в кухню, — зачем ты ездила в город?

Берта нагнулась над лампой и чиркнула спичкой.

— Зачем? — Она засмеялась, но смех ее был чуточку резковат. — Давно я так не веселилась. Как на ярмарке! Погоди, я сначала соберу на стол. У меня столько новостей, что я не знаю, с чего начать.

Она засуетилась, а Вилли сел, следя за ней глазами. Он не сказал ни слова.

— Ты выпьешь стакан молока, Вилли? У меня осталось еще немножко свинины, давай поедим вместе. Уж и не знаю, когда еще придется попробовать свинины.

Вилли отрицательно мотнул головой.

— Ты устал, милый? Много тяжелой работы сегодня?

— Да, — сказал он.

Берта остановилась и с сочувствием поглядела на него.

— Ничего удивительного. Целый день взаперти, в грохоте, среди машин. Не знаю, как ты выдерживаешь. — Она принялась за еду. На лице ее вдруг появилось озорное выражение, глаза заискрились лукавством. — Но, может быть, теперь все это кончится. Что ты об этом думаешь, Вилли?

Он вопросительно взглянул в ее сияющее лицо.

— Да, милый! — воскликнула она. — Может быть, сейчас, в эту минуту Эрих разговаривает с арбейтсфронтфюрером на твоем заводе. Он мне обещал это. Как только мы поженимся, он наверняка все устроит. Подумай, всего через несколько дней тебя переведут на ферму! Я уверена, что возражений не будет. Что же ты, милый, ничего не скажешь?

— Берта, — испуганно спросил он, — ты кого-то заперла в сарае?

Берта вспыхнула. Несколько месяцев они мечтали о том, что его переведут на ферму, а сейчас, когда настала эта минута, Вилли воспринял ее слова так, будто речь шла о погоде.

— Да, заперла, — резко ответила она. — Поляка. Он будет у меня работать. Вот почему я ездила в город.

— И каждый… у всех фермеров есть теперь поляки? — напряженно спросил Вилли.

Берта глядела в свою тарелку.

— У всех, кто может себе это позволить, — ровным голосом сказала она. — Это недешево. Мне пришлось заплатить семнадцать марок.

— Заплатить? — прошептал Вилли.

Пока он ждал ее ответа, ему казалось, будто сердце его перестало биться.

Берта неприятно усмехнулась.

— Я вижу, ты не знаешь наше фермерское бюро. Считается, что оно должно помогать фермерам, но, как всегда, оно больше заботится о своей выгоде. Господи! Воображаю, как они нажились на сегодняшней продаже. Конечно, это все пойдет государству.

— Берта, — простонал Вилли, — Берта.

— Что такое?

— Как ты можешь… — неожиданно резко заговорил он, — как ты можешь так спокойно говорить об этом? Ты купила человека, Берта. Ты заплатила за него деньги.

— Да ты просто дурак, — огрызнулась Берта. — Ведь это же пленный, я его вовсе не покупала. Я просто заплатила государству за то, что он будет работать на моей ферме, пока не кончится война. Все так делают. — Она вскинула голову и уже другим, веселым и звонким голосом заговорила — Жаль, что ты не поехал со мной в город, Вилли. Я встретила столько старых знакомых, сколько с самого начала войны не встречала. Мне хотелось похвастаться тобой. Там было так весело. Мне не повезло, я приехала поздно, потому что эти проклятые эсэсовцы, которые должны были уведомить всех фермеров, пришли ко мне в последнюю очередь. Когда я приехала, всех, кто посильнее, уже разобрали. А сосед мой, Винц, как отличился! Взял четырех поляков — четырех, можешь себе представить? А жене взял девушку, чтобы она помогала по дому. Господи, теперь Винцы палец о палец не ударят. Будут жить, как короли.

— Где же был торг, Берта? — глухо спросил Вилли. — В церкви?

Берта залилась румянцем, но так же весело затараторила:

— Нет, куда там, в церкви не поместилось бы столько народу. Это было на площади, где памятник солдатам. Там построили помост, поляков ставили на помост, чтобы можно было их осмотреть. А Эрих продавал их с аукциона. Не знаю еще, какое сокровище мне досталось. Может, лодырь и бездельник.

— Теперь он твоя собственность? — прошептал Вилли.

— Никакая он не собственность! — снова огрызнулась Берта. — Я просто наняла его и потеряю семнадцать марок, если он окажется никуда не годным. Это бюро всегда выдумывает столько правил! Мы будем нести ответственность, если поляк сбежит. Бюро имеет право отдать его нам напрокат, а мы не можем отдать его никому — как тебе это нравится? Если он окажется никчемным, — все равно от него уже не отделаешься. — Берта покрутила головой и без передышки затараторила снова — Ну, ничего, свои семнадцать марок я уж как-нибудь из него выжму. Там, в бюро, мне поклялись, что он крестьянин, и дали медицинское свидетельство, что он здоров. Хорошо хоть, что мой говорит по-немецки, все-таки с ним будет легче. — Она вдруг пронзительно засмеялась. — Эх, жаль, Вилли, что ты не видел Винца. Вот смеху-то было! Последнего поляка, которого он покупал, он осмотрел с ног до головы, все мускулы перещупал и спрашивает Розенхарта: «А у него нет никаких болезней? Плоскостопием он не страдает?» А Розенхарт говорит: «Он совсем здоров и силен, как бык, это сразу видно». И вдруг Винц говорит поляку: «Открой рот», а тот стоит и хлопает глазами. «Открой рот», — говорит переводчик по-польски. Поляк стоит и будто не слышит. Наконец Эрих говорит: «Ах да, тут в медицинском свидетельстве говорится, что поляк немножко глуховат». «Немножко? — орет Винц. — Вот так „немножко“! Заберите его обратно. Я его и даром не возьму. Даже бык и тот должен слышать, что ему приказывают». Можешь себе представить, Вилли, все просто катались со смеху.

— Скажи, Берта, — спросил Вилли, — поляки тоже смеялись?

Берта сразу замолкла. Поджав губы, она спросила:

— Ты не в духе, Вилли?

— Да, — глухо и твердо сказал он. — Я очень сержусь, фрау Линг. По-моему, фермерское бюро вас надуло. Разве вы сами не видите? Когда я убил вашу собаку, вы взяли с меня восемнадцать марок, а сегодня за человека заплатили семнадцать. Куда ж это годится, неужели собака стоит всего на одну марку дороже человека? Вас надули, фрау Линг.

— Что ты болтаешь? — разозлилась Берта. — Какая я тебе «фрау Линг»? Ты думаешь, это смешно? Нисколечко. Не понимаю, что ты все чудишь!

Но Берта, конечно, все понимала. Она была не глупа, и нельзя сказать, чтобы у нее на душе было спокойно. Покупать человека с аукциона — в этом было что-то нехорошее. Хотя она уверяла себя, что просто наняла военнопленного, она инстинктивно чувствовала, что Вилли рассердится. Эльзи Гутман отнеслась к этому торгу точно так же. Она твердила всем, что брать человека напрокат — грех. Она обозвала Розенхарта негодяем и бранилась так громко, что муж насильно увел ее, боясь, как бы ее не арестовали. А некоторые совсем отказались покупать. Но хорошо Эльзи Гутман быть такой добродетельной. Ей не грозит, что у нее отнимут ферму, а Берте нужно сдавать обязательные поставки. Розенхарт так и объявил: когда начнется уборка урожая, рабочие команды будут в первую очередь направлены на те фермы, где владельцы держат поляков, остальные же будут считаться не выполнившими свой долг перед государством. Что же ей было делать? Не возьмет поляка — не получит помощи во время уборки урожая. Не уберет урожай — значит, не выполнит поставки. А тогда не посмотрят, что она потомственная крестьянка, и отберут ферму в два счета.

— Ну что ж, давай поговорим, — вздохнула она. — Я знаю, о чем ты думаешь. Сейчас мы с тобой все обсудим… Только дай, пожалуйста, сначала сказать мне, Вилли.

Вилли ничего не ответил. Он глядел на Берту и неподвижно сидел на стуле, прижав руку к груди. Он глядел на эту женщину — женщину, которую любил, и ему казалось, будто под гнетом отчаяния его вены судорожно сжались, а вся кровь до последней капли превратилась в лед.

Берта вспыхнула, увидев выражение его лица, но сдержала гнев.

— Я крестьянка, Вилли, а ты не крестьянин. Если я не сдам поставки, у меня отберут ферму. Ты этого хочешь?

— Я хочу… Я хочу, чтобы ты отвезла поляка обратно, — хрипло проговорил Вилли.

— Обратно?

— Да.

— Ты просто спятил, Вилли! За него уже заплачено.

Вилли ничего не ответил. Покусывая губы, он не сводил с нее пристального взгляда.

— Ты же не понимаешь, — закричала Берта. — Ты хоть выслушай меня, Вилли.

— Да, я слушаю.

— Завтра утром мне пришлют отряд пленных косить сено, — торопливо заговорила Берта. Голос ее дрожал, поведение Вилли начинало ее пугать. — Ты же знаешь, в каком состоянии мое сено, Вилли. Половина травы уже пошла в колос. Она пересохла и уже никуда не годится. Может, удастся спасти остальное, если все скосить за одно утро. Но знаешь, почему мне пришлют помощь? Потому что я взяла поляка. «Не возьмешь поляка — не будет тебе помощи», — так сказал Розенхарт. Надо выполнить свой долг перед государством, если хочешь получить от него помощь. Теперь скажи мне прямо, Вилли, что я должна делать? Вернуть поляка, а сено пусть пропадает?

— Да, — прошептал он.

— Что? Значит, всю зиму морить голодом скот? Ты считаешь, что это правильно?

— Да, — сказал он. — Да, да, да.

— Конечно, тебе легко говорить, — с горечью возразила Берта. — Ведь ферма не твоя. Ты не поливал каждый клочок этой земли своим потом и кровью. Тебе-то все равно.

— Нет, не все равно, — сказал Вилли сдавленным голосом. — Не все равно. — Он на секунду умолк, потом заговорил молящим шепотом — Берта, милая, отдай поляка обратно. Прошу тебя, дорогая моя. Это так скверно. Ты купила человека, словно козу или лошадь.

— Я не покупала его, — перебила Берта. — Я просто его наняла.

— Берта! — крикнул Вилли. — Прошу тебя, дорогая, отдан его обратно. Я буду работать с тобой по вечерам, по воскресеньям. Когда меня переведут, я…

— Перестань молоть чепуху, — разъярилась Берта. — Я должна быть практичной. Если даже тебя переведут, ты думаешь, что сразу станешь крестьянином? Будь Руди дома, все было бы иначе. Но его нет. А с тобой вдвоем мы не сможем ни спасти сено, ни через месяц убрать урожай. Так что же, я должна потерять ферму, умереть с голоду, погубить себя из-за какого-то вонючего поляка? Если государство дает мне польского пленного и говорит: «За работу плати не ему, а нам», — что я должна делать? Я, что ли, взяла его в плен? Разве я виновата, что он полез воевать с нами? Нет, я не виновата! Я знаю только одно: теперь я могу требовать помощи и ферму у меня не отнимут.

Вилли молчал. По его лицу разливалась сероватая бледность. Берта вызывающе смотрела на него в упор, в глубине души чувствуя себя виноватой и поэтому злясь еще больше.

— Ха! — воскликнула она. — Я вижу, тебе нечего ответить.

Ты понимаешь, что я по сути дела права. Ты понимаешь, что я поступаю практично и не могу поступить иначе.

Вилли молчал, прижимая руку к груди. С чувством страха и удивления он понял, что сидит в этой кухне с чужой, мало знакомой женщиной, по имени Берта Линг. Он заметил, что она смотрит на него красивыми и злыми черными глазами и что ее круглое лицо раскраснелось. Он знал, что недавно целовал эти губы, обнимал это тело, закрыв глаза, прижимался лицом к теплой, сладко пахнущей груди. Он знал также, что до сегодняшнего вечера он не мог смотреть на нее иначе, как с обожанием, и внутренне трепетал от благодарности и любви… А теперь она стала совсем чужой, и он с ужасом понял это. Он молча поднялся со стула, потому что ему нечего было сказать этой чужой женщине, и, не оглядываясь, пошел из комнаты.

Берта бросилась за ним. У двери она схватила его за рукав.

— Нет, ты меня выслушаешь! — яростно крикнула она. — Не смей уходить, пока я не договорю! Ты тоже за все это отвечаешь. Думаешь, нет? Не забывай, что мы должны пожениться. Я ношу твоего ребенка. Надо сейчас же договориться. Мне надоели твои фокусы.

Вилли обернулся.

— Уберите руку, фрау Линг, — медленно сказал он.

Берта отпрянула, испугавшись того, что она увидела на его лице.

Вилли ушел. Она слышала его шаги во дворе, потом — скрип калитки.

— Боже мой! — пробормотала она. Комната закружилась у нее перед глазами. — С ума можно сойти!.. Вилли! Вилли! Ты должен меня выслушать, Вилли. Я люблю тебя, — задыхаясь, глухо закричала она и, рыдая, упала на пол.

4

Выйдя из дома, Вилли, не останавливаясь, зашагал по дороге. Он слышал тоскливый вопль Берты, но это только подкрепило его решимость.

Когда-то, в библейские времена, другой человек шел так же непреклонно, как шел сейчас Вилли, повинуясь слепому устремлению. Он поднимался на вершину одинокого холма, к священному жертвеннику. Это был патриарх Авраам, который вел к жертвеннику единственного сына, надеясь отвратить от себя гнев Иеговы. Вилли свернул с дороги и зашагал к сараю. В этом сарае находился человек, который был куплен на деревенской площади некоей Бертой Линг за семнадцать марок.

И Вилли шел к нему, внутренне готовый совершить всесожжение.

Он должен действовать. Каждое слово, произнесенное Бертой в свое оправдание, еще больше убеждало его в этом. В сердце его сейчас не было места жалости к Берте, обидам или злобе. Все это придет позже. Первый раз в жизни Вилли действовал под влиянием внутренней необходимости, которая пересилила его характер и заставила переступить через все — любовь женщины, желание покоя и страх. Сорок лет он был Вилли Веглером, человеком, который, подобно миллионам других Вилли, повторял: «Я должен думать о своей семье… Я должен быть осторожным». Но теперь он перерос того Вилли, стал сильнее и значительнее и внезапно превратился в человека вообще. И этот человек отбросил сложную мудрость тех мудрых людей, к чьим предостережениям прислушивался всю жизнь. Им владела одна-единственная мысль: нужно действовать немедленно, ждать больше нельзя.

Дверь сарая была задвинута болтом и заперта на замок. В первую секунду Вилли хотел было навалиться на дверь и вышибить ее. Но, несмотря на охватившее его безумие, он не потерял способности соображать и решил не делать этого. Берта теперь была его врагом, а дом ее стоял всего в ста метрах от сарая. То, что он задумал, нужно сделать без шума.

Тихонько крадясь вдоль стен, прячась в тени, он обошел сарай. На одной стене под самой крышей он заметил дверцу, через которую сено подавалось на чердак. Но сколько он ни шарил по земле, он не мог найти лестницу. Наконец на освещенной луной стене сарая он разглядел маленькую отдушину, немного выше его головы. Он снова стал шарить под ногами в поисках камня или ящика, но не нашел ничего такого, на что мог бы взобраться. Согнувшись и припадая к земле, как солдат, перебегающий поле боя, он побежал обратно к дому. У колодца он заметил тускло поблескивающее ведро. У него не было ножа, чтобы перерезать толстую веревку, привязанную к ведру; тогда он стал терпеливо раскручивать ее. Потом одну за другой он разорвал руками каждую прядь.

Вернувшись к сараю, Вилли поставил ведро вверх дном и встал на него, стараясь удержать равновесие. Лунный свет падал прямо в окошко. Вилли заглянул внутрь; на полу сарая лежали серебряные лунные узоры, но пленного не было. Вилли с опаской оглянулся на безмолвный дом и шепотом позвал:

— Поляк!.. Поляк!

Внутри что-то зашуршало, будто метнулась мышь, но ответа не последовало. Вилли легонько постучал по деревянным планкам.

— Поляк, — сказал он уже громче. — Поляк.

Из сарая донесся стон, потом надрывный кашель. Стефан Биронский, бывший фармацевт, окончивший Краковский университет, очнулся от беспокойного сна на прелом соломенном тюфяке.

— Поляк, — снова окликнул его Вилли. — Поляк!

— А?.. Что?.. Кто там? — ответил Биронский по-польски.

Вилли застонал, услышав слова на чужом языке. Берта сказала, что пленный говорит по-немецки. Неужели же он опять потерпит неудачу оттого, что они говорят на разных языках?

— Поляк! Сюда, к окошку, — в отчаянии прошептал он. — К окошку.

— Кто там? — на хорошем немецком языке спросил поляк. — Где вы?

— Здесь, — почти крикнул Вилли, не помня себя от радости. — Маленькое окошко в стене, с планками. То, куда светит луна. Ты видишь?

— Да, я вижу, — медленно произнес голос поляка.

— Подойди сюда. Ты можешь встать на что-нибудь? Мне нужно поговорить с тобой.

Поляк не ответил, но Вилли слышал его шаги, потом шорох — очевидно, он что-то тащил. Наконец в окошке появилась голова Биронского.

Как на всех пленных, которых Вилли встречал раньше, на Биронском были видны знакомые стигматы рабства: бритая шелушащаяся голова, запавшие щеки, бледное одутловатое лицо. Но этот человек был старше того, который работал с ним в кузнечном цехе.

— Слушай, поляк, — взволнованно прошептал Вилли. — Ты меня слышишь?

— Да, хозяин.

— Не называй меня хозяином, — пробормотал Вилли. — Не я твой хозяин. Называй меня как-нибудь иначе. Мое имя— Вилли. Так меня и зови.

Поляк ничего не ответил.

— Как тебя зовут?

— Стефан Биронский, поляк, хозяин.

Вилли прикусил губу.

— Биронский, слушай меня. — Он запнулся, подыскивая слова. — Я немец, но у меня нет к тебе ненависти. Я бы не запер тебя в сарай и не стал бы покупать тебя за деньги, как скот. Ты человек — и я человек, я хочу помочь тебе. Ты понимаешь меня, Биронский? Я немец, но хочу тебе помочь. Мне жаль тебя.

Молчание. Потом, как замедленное, слабое эхо его слов, до Вилли донесся шепот:

— Помочь?

— Да. Я хочу помочь тебе бежать! — воскликнул Вилли с безудержным ликованием в сердце.

Опять молчание. И опять одно слово, как эхо:

— Бежать?

— Разве ты не понимаешь? Убежать отсюда. Я все придумал, я знаю…

— Прошу вас, — робко перебил поляк. — Я голоден. Я не ел целый день. Мы все время шли…

— Ах, черт! — простонал Вилли. — Я бы тебе дал поесть, но у меня ничего нет… Постой, я придумал. Я залезу в курятник и достану тебе яиц, но не сейчас, попозже.

— Да, яиц, — сказал Биронский. — Пожалуйста, хозяин, яиц. Я болен. Яйца, это очень хорошо. Мне нужно доктора.

— Хочешь курить?

— Курить?

— Я сверну тебе сигарету.

— Нет… Нет, хозяин. Курить запрещено. Но если бы яиц…

— Сейчас я не могу достать их, надо немножко подождать. Меня могут увидеть.

— Да, хозяин, прошу вас.

— Но послушай меня, Биронский. Разве ты не хочешь бежать? Я все уже обдумал. Я достану тебе немножко денег и какую-нибудь одежду. Я дам тебе свое удостоверение личности и какой-нибудь еды. Потом, когда ты будешь готов, я выломаю дверь. Замок не очень крепкий, это будет нетрудно. Я могу сделать это в любую ночь, когда ты скажешь. И могу написать письмо твоим родным, чтобы они знали, что ты скоро придешь.

Поляк молчал. Он пристально разглядывал Вилли через косые планки окошка.

— Ну? Что же ты молчишь? Ты говоришь по-немецки, с моим удостоверением ты можешь убежать.

— Бежать запрещено, — тупо сказал Биронский.

— Конечно, запрещено. Но здесь они будут обращаться с тобой, как с собакой, пока не загонят тебя в гроб, а с моим удостоверением ты можешь убежать. Что ты теряешь?

— Меня поймают, — тупо сказал Биронский, — и будут бить. — Глаза его внезапно оживились и лихорадочно заблестели. — А для чего вы это затеяли? Хотите, чтобы мне было еще хуже? Конечно, вы принесете мне яйца, а потом меня изобьют за воровство. Уходите. Я вам ничего плохого не сделал.

— Да нет же. Послушай, я только хочу тебе помочь. Почему ты мне не доверяешь? — умоляюще сказал Вилли. — Разве ты не понимаешь, что это опасно и для меня тоже? Почему ты мне не веришь?

Пленный открыл рот, но не издал ни звука. Потом хрипло и злобно крикнул:

— Верить вам? Верить немцу? Немцу? — и сразу задохнулся, будто что-то его душило. — Что я говорю! Я не то хотел сказать. Я верю вам. Я верю вам, хозяин. Конечно. Только уходите.

Он исчез в темноте, и оттуда донесся его тоскливый, умоляющий голос:

— Уходите. Не впутывайте меня в беду, прошу вас, хозяин. И яиц мне не надо.

Вилли свалился с ведра, словно от удара. Он упал на колени, закрыл лицо руками и заплакал.

Книга третья

ВИДЕНИЕ ЯКОБА ФРИША

(Август 1942 года, от б до 11 часов утра)

Глава тринадцатая

1

6 часов утра.

В шесть часов утра, секунда в секунду, заводской гудок возвестил о рождении нового дня. По часам природы для восхода солнца было слишком рано, хотя его первые лучи уже слегка окрасили горизонт. Но людям давно уже было пора вставать. Поэтому гудок заливался долго и настойчиво, предупреждая всех на несколько километров вокруг, что уже шесть часов по военному немецкому времени, напоминая, что отечество на военном положении и что работа не ждет.

На койках в заводских бараках зашевелились люди. Они вздыхали, с трудом открывая опухшие, слипающиеся веки. Они ждали, чтобы в их онемевшие тела снова хлынули жизненные силы, и грустно вспоминали о других утрах — о блаженстве проснуться и встретить улыбку пышнотелой жены, добродушно рявкнуть на ребенка, вдохнуть ароматный запах настоящего кофе. Со стоном и невнятными проклятиями они садились на койках, кашляли, сплевывали накопившуюся за ночь мокроту, автоматически подчиняясь ритму дня, который они проживут так же автоматически, как вчерашний день, и так же автоматически, как завтрашний. Сон был частной собственностью человека — больше почти ничего не принадлежало ему в этой новой жизни. «Ничего не поделаешь — война», — говорили они, каждый со своей особой интонацией. Но все с одинаковым трудом натягивали на себя пропитанные застарелым запахом пота спецовки и спешили в умывальни, в уборные, в столовку. Ничего не поделаешь — война. И машины ждут.

На заводе рабочие ночной смены при звуке гудка вздрагивали и начинали работать с удвоенной энергией. Через полчаса будет еда, сигарета, сон. Еда будет скудной, табак — плохим, сон — тяжелым и беспокойным. Это была война, но и войны рано или поздно приходят к концу. «А тем временем, — говорили цеховые мастера и кольберги, политические деятели и финансовые магнаты вроде фон Бильдеринга, — тем временем нажимай, берегись брака, выдавай побольше продукции. Иначе мы проиграем войну, и эти тяжкие времена ты будешь вспоминать, как веселый пикник. Тут мы все должны быть заодно, что бы ни случилось. Так старайся же, если ты, рабочий, хочешь остаться свободным, старайся, если ты любишь свою семью, если хочешь когда-нибудь получить свои неприкосновенные сбережения. Старайся, потому что над тобой занесен советский сапог…»

Коровы на окружающих фермах, заслышав пронзительный вой гудка, беспокойно топтались в хлеву. Уже семь месяцев они ежедневно слышали этот звук и все-таки нервничали. Берта Линг, сжимая коровьи соски, увидела, что беспрерывная струйка теплого молока вдруг иссякла. Обычно она смеялась над этим, но сейчас прислонилась головой к коровьему животу и подумала: «Хоть бы умереть». Она глядела на ведро, наполовину наполненное пенистым молоком, и думала о Вилли, лежащем на больничной койке.

— И так мало дней прошло с тех пор, как приезжал Руди и мы хотели пожениться, — прошептала она. Ей вдруг представилась голова на плахе, взмах и удар топора, и она охнула — О господи! Что же я наделала?.. — Но гудок умолк, и Берта снова принялась доить корову. Нужно сдавать поставки, и тут уж не жди никаких поблажек.

А в бараке Веглера Фриц Келлер, руководитель ячейки, застегнул засаленную куртку, затянул брючный пояс на обвислом животе и вяло сказал:

— Ну, ребята, пора тыловым солдатам идти выполнять свой долг.

Фразу эту выдумал сам Келлер и когда-то очень гордился ею. Так и должен был политический руководитель напутствовать своих товарищей в начале рабочего дня. И он изобретал самые разнообразные оттенки, чтобы слова эти звучали как можно жизнерадостнее. Но сегодня утром он произнес эту фразу тоном бальзамировщика, объявляющего родным покойника: «Друзья, труп готов», и через секунду он пробормотал:

— Нет, с моим дрянным сердцем я не выдержу еще такую ночь. Будь проклят этот Веглер, вот что я скажу!

А молодой Пельц, крепко сжав губы, бросил взгляд на пустую койку Вилли и вполголоса произнес:

— Я все-таки не могу поверить. Вилли — предатель!

Старый Руфке, расчесывая свою пышную седую шевелюру, блеснул глазами и весело сказал:

— Напоминаю, что нам приказано не болтать об этом. Однако…

— Не все ли равно, — перебил Хойзелер. — Мы-то знаем. Просто не нужно говорить остальным.

— Однако, — продолжал старый Руфке, — скажу вам, что в этом Веглере всегда было что-то подозрительное. Ничего такого я за ним не замечал, но нюхом чуял в нем подозрительный душок.

— Комиссар гестапо Руфке! — фыркнул Хойзелер. Он испортил воздух. — Понюхай вот это, нюхальщик.

— Во всяком случае, — сказал Келлер, направляясь к двери, — он получит по заслугам, не беспокойтесь. Пошли, ребята. Пора тыловым солдатам идти выполнять свой долг.

Так наступил день на заводе. Медленно светлеющее небо смотрело вниз на этот лес, изрыгающий танки, с безмятежным равнодушием созерцало камуфляжные сетки, фальшивые деревья, нарисованные луга и кустарник, сделанный из проволоки и тряпок. И ему было все равно. Это небо видело много жестокостей и увидит еще немало. Ему не было дела до людей, до их добра и до их зла.

2

6 часов 5 минут утра.

В одной из комнат административного корпуса, занимаемой сейчас комиссаром гестапо Кером, у телефона стоял Баумер. Он слушал доктора Цодера, что-то доказывавшего ему на другом конце провода. Его пальцы выбивали на столе нервную дробь. За столом сидел комиссар с чашкой чуть теплого ячменного кофе в руках. Его красивые глаза опухли и слегка покраснели, но поросячья физиономия была по-прежнему спокойной, солидной и безмятежной, — иначе говоря, он держал себя как истый блюститель интересов государства. Кер читал и перечитывал какую-то страничку своей черной записной книжки.

Эта спокойная сосредоточенность была сущим притворством— с таким же видом он мог читать биржевую сводку. Сведения, которыми он располагал, были крайне неутешительны. Он раздраженно подумал, что сейчас знает о деле Веглера не больше, чем пять часов назад. Кер любил повторять своим коллегам: «Есть некий артистизм в том, чтобы составлять из отдельных нитей стройную систему и сочетать логику с философией и психологией в целях выявления правды. Это работа правильная и четкая, она заставляет жизнь идти по намеченному курсу, не сбиваясь в сторону». Но полицейский инспектор оправдывал свое кредо только в тех случаях, когда добивался успехов. Саботаж среди его рабочих доставлял Керу не больше удовольствия, чем священнику — пьянство и буйный разгул среди его паствы. И дело было не в самолюбии и не в тревоге за свое положение. Репутация его была настолько прочной, что не могла пострадать от случайной неудачи. Если перспектива докладывать начальству о неудаче смущала его, так только потому, что он идеализировал свою профессию. «Врач государства», как он иногда с удовольствием думал о себе, не может допустить существование преступного гнойника в государственном организме. И поэтому, несмотря на растерянность и гнетущую усталость, он продолжал изучать свои заметки и рыться в кипе папок с личными делами на столе… и повторять себе каждый раз, когда его энергия иссякала: «Встряхнись, дружище, где-то тут ключ ко всему. Твой моральный долг найти его».

Баумер положил трубку; Кер поглядел на него, вскинув брови.

— Есть что-нибудь новое? — с надеждой спросил он.

Арбейтсфронтфюрер покачал головой, нервно барабаня пальцами по столу.

— Веглер все еще без сознания.

— Вы уверены, что ваш доктор достаточно опытен?

Баумер кивнул. Его точеное лицо осунулось, в голубых глазах появился стеклянный блеск.

— Да, Цодер знает свое дело. Он хочет ему что-то вспрыснуть немножко попозже. Он ничего не может обещать. Нам не повезло — вот и все. — Он сделал усталую гримасу. — Можно сказать: счастье на стороне преступников.

— Быть может, дело обернулось бы иначе, если бы я смог поговорить с Веглером. А так я нахожусь в очень трудном положении, — хмурясь, сказал Кер.

«Отговорки, отговорки, — раздраженно подумал Баумер. — Если бы голова твоя была хоть чуточку умнее твоего жирного зада, ты бы уже что-нибудь разнюхал». Вслух он сказал:

— Ну, я должен вас покинуть. Прежде чем вы приступите к дальнейшей работе, советую вам собрать рабочих, которые уже знают о Веглере. Им необходимо заткнуть рты.

Кер кивнул.

— Может быть, вы подскажете, какой линии мне следует держаться?

— Да. Что если, скажем, так — никакой лжи, только откровенное объяснение политических причин: если, мол, станет известно, что человек, получивший крест за военные заслуги, совершил саботаж, это деморализует рабочих. Поэтому вы приказываете держать язык за зубами. Если просочатся какие-нибудь слухи, они ответят за это.

Кер погладил свой пухлый подбородок.

— Хорошо, но…

— Но что? — С загадочной улыбкой Баумер поглядел на смущенное лицо комиссара. — Итак, что вы хотели сказать?

— Если, как вы говорили герру Кольбергу, вы намерены объявить виновным поляка фрау Линг… — Кер остановился и снова вскинул брови.

— Да, намерен.

— В таком случае, не лучше ли сказать рабочим, что я открыл нечто новое, а именно, что поляк был сообщником Веглера? Понимаете? Нет смысла признаваться, что мы… — Он закашлялся и опять замолчал.

— …повесили ни в чем не повинного поляка? — негромко добавил Баумер.

Кер пожал плечами.

— Если хотите, да.

Баумер засмеялся.

— Разумеется. Блестящая мысль. Поздравляю.

— Значит, договорились?

— Послушайте, скажите мне одно, — произнес Баумер. — Как вы сами относитесь к обвинению поляка?

Кер пожал плечами.

— Когда мы сидели у Кольберга, — улыбнулся Баумер, — ваше лицо было, как зеркало, мой друг. Вам очень не нравилась моя мысль. Вы — честный, справедливый буржуа, не так ли? Повесить невинного человека — это не в вашем вкусе.

— Я — следователь, — сквозь зубы ответил Кер. — Политические решения — не моя специальность.

— Не очень ловкая увертка, Кер, — засмеялся Баумер. — Однако я знаю, что вы думаете. Вы недоумеваете, почему мы не хотим выдвинуть версию, которая будет нам на руку, но не вешать поляка, а переправить его в какой-нибудь другой район. Ведь так?

Кер снова пожал плечами.

— Ну так я вам скажу почему. — Баумер уже не улыбался. Он присел на край стола и нагнулся к Керу. — Не по той причине, что вы думаете, — презрительно сказал он. — Не смейте осуждать меня за безнравственность. Я не Кольберг. О, он тоже готов повесить поляка, но, знаете, почему? Знаете, что такое Кольберг? — Рот его искривился. — Кольберг готов на все ради денег. С виду он такой же человек, как и мы. Видит бог, у него есть мозг, как у вас и у меня… и печень, и легкие, и даже несварение желудка. Но заметьте… — Презрительно улыбаясь, Баумер постучал по столу указательным пальцем. — Весь этот организм существует только для того, чтобы служить кольбергам… Нет, даже не так. Это еще нелепее — служить счету в банке, которому служит Кольберг. Народ, государство, принципы— это только цифры в его бухгалтерской душонке. Укажите Кольбергу, какую выгоду он может извлечь из еврея — и он заключит сделку с евреем. Докажите, что он может нажиться на травле еврея, — и он будет поддерживать национал-социалистскую партию. Скажите ему, что партия не даст ему никаких преимуществ, — и он наплюет на партию и обнимется с евреем. Вот вся сущность кольбергов и их политические взгляды. Вот почему он охотно повесит поляка — счетная машинка видит выгоду в антагонизме между немцами и поляками. — Баумер вдруг стукнул по столу ладонью. — Но я человек другого склада, Кер, не забывайте!

Улыбаясь краешком рта, Кер вежливо кивнул. «Ладно, — подумал он, забавляясь про себя. — Но к чему весь этот пыл, партейгеноссе Баумер? Кто вас заставляет оправдываться? Что вы стараетесь доказать? Что вы человек высоконравственный? И кому вы хотите доказать это?»

— Послушайте-ка, что я вам расскажу, — негромко произнес Баумер. — Может, тогда вы иначе отнесетесь к нашим планам насчет поляка, мой друг.

«Мой друг, мой друг, — иронически подумал Кер. — Я тебе вовсе не друг. Ты и меня повесишь, если тебе понадобится. У Кольберга в сердце счетная машина, но по крайней мере тут дело ясное. А что в твоем сердце, палач-идеалист?»

— Много лет назад, когда я только что вступил в партию, мне дали одно задание, — вполголоса заговорил Баумер. — В городе жил один коммунистический вожак. Он был у нас, как бельмо на глазу. Язык у этого негодяя был, как дьявольский хлыст: вы слушали его и уходили, разбитые в пух и прах. Мы получили приказ убрать его… избавиться от него. — Лицо Баумера стало суровым и сосредоточенным. — Дело было поручено двоим: опытному, старому национал-социалисту и мне. Меня испытывали, понимаете… Не думайте, что я не колебался. Хладнокровно убить человека… нас не так воспитывали. Но потом я стал размышлять: либо я верю в свои принципы, либо я гнусный лицемер. Я все хорошенько обдумал. И понял, как все просто, когда твои мозги не обволакивает туман и ты ясно видишь факты. Что ужасного в хладнокровном убийстве? Ведь каждый день на улицах я видел, как тысячи добропорядочных немцев гибнут от безработицы. Я видел, как паразиты хладнокровно умерщвляют государство, и подумал: ну что, мелкая мещанская вошь, разве все это для тебя ничего не значит? И сразу решился. Когда тот, другой, сказал мне: «Ты попроси у него сигарету, Баумер, а я всажу ему в спину нож», я ответил: «Нет, черт возьми! Нож отдай мне».

Баумер вздохнул и помолчал. Потом заговорил едким тоном:

— Это было давно, Кер, но я помню, что я думал после того, как всадил нож. Этот красный негодяй был крупный детина, белокурый баварец. Я смотрел на его труп и думал: «Эх ты, молокосос несчастный! Ты бы мог быть порядочным немцем, если бы кто-то не начинил твою голову всякой ерундой. Но ты сам себе вырыл марксистскую могилу. Так и лежи в ней, черт тебя возьми!»

Арбейтсфронтфюрер холодно улыбнулся.

— Конечно, это было хладнокровное убийство, не так ли, Кер? А что такое война? Разве не убивают немцев каждый день? В этой войне существует единственный этический принцип: победа! Для победы необходимо использовать труд русских пленных? Значит, это этично. Для победы необходимо поддерживать моральный дух? Значит, этично наградить Веглера крестом «За военные заслуги» и неэтично признавать, что он совершил преступление против государства. Люди — пешки, Кер. Вы — пешка, и я — пешка, и поляк с фермы фрау Линг — тоже пешка. И пока я не убедился, что до сих пор не понимал, в чем настоящая этика… Государство должно уцелеть во что бы то. ни стало! Это этично. Государство существует не для наживы горстки людей вроде кольбергов или фон бильдерингов, хотя они уверены в обратном. Государство существует, чтобы выполнять свое расовое предназначение. И если люди не служат этой цели, — они аморальны… Вот почему будет повешен этот поляк, мой друг. — Баумер резко поднялся с места. — Я дам вам знать, когда он должен быть арестован. Я хочу, чтобы приказ исходил от вас, а не от меня. И я хочу, чтобы его провели по территории завода в наручниках.

Кер кивнул.

— Сообщите, если нападете на какой-нибудь след, — отрывисто сказал Баумер, — а я должен присмотреть за рытьем щелей. — Он вышел.

«Ну и ну, вот так речь! — подумал Кер. — Пожалуй, чересчур многословная, зато чрезвычайно чувствительная и поэтичная. Но неужели твоя национал-социалистская душа обеспокоена, партейгеноссе Баумер? Неужели тебя что-то тревожит? — Кер негромко засмеялся. — Нет, мой дорогой фанатик, я чую слабый аромат вины. Слишком много слов для чистой совести. Ради твоей новой этики ты забыл десять заповедей. Но тебе плохо спится, как женатому человеку в постели проститутки. Ха-ха! Ты считаешь меня тупоголовым сыщиком, но сколько я видел таких, как ты, кончивших свои дни на плахе! В последний момент все можно прочесть в их глазах: сознание вины, страстное стремление души к искуплению. Продолжай, мой дорогой фанатик. Старайся смыть с себя кровь словами. Все равно, пятно останется». — Тихонько напевая себе под нос, Кер полистал страницы своей черной записной книжки. — «О, эберты и штреземаны, — подумал он, — брюнинги и гинденбурги — все они исчезли без следа. А вскоре, быть может, исчезнут без следа и баумеры. „Сегодня вверх, а завтра вниз“, как говорится. Но керы — вот это стойкое племя! Нет, керы жили и будут жить! Они составляют костяк государства».

Кер нажал зуммер на письменном столе. В дверях тотчас же вырос эсэсовец Зиммель.

— Молниеносный Зиммель, будьте так добры — есть маленькое спешное дело. Через десять минут здесь должны быть следующие господа: Фриц Келлер, Хойзелер, Руфке, Пельц, Якоб Фриш, Вайнер, Эггерт. Часам к… — он взглянул на часы, — часам к восьми доставьте сюда эту женщину, фрау Линг. — Он бессмысленно усмехнулся. — И пусть на ней будет тот же свитер. К тому времени мне понадобится что-нибудь этакое, иначе меня сморит сон. Ну, валяйте, Молниеносный Зиммель. И смотрите, не потеряйте свои вставные зубы.

— Есть, герр комиссар! — довольно ухмыльнулся тот. — Хайль Гитлер!

Кер хмыкнул.

3

6 часов 35 минут утра.

Минут пять из заводских корпусов лился поток рабочих ночной смены. Мужчины, все как один, сворачивали к столовой. Женщины из деревни, работавшие на заводе, спешили к воротам, где ждали грузовики, которые отвозили их домой.

Доктор Цодер стоял у двери одной из проходных. Высокий, сутулый и хмурый, он оглядывал чумазые лица выходивших рабочих. Он искал пастора Фриша. Толпа стала редеть, а Фриша все не было, и Цодер решил отбросить осторожность.

— Вы знаете Якоба Фриша? — спрашивал он проходящих.

— Нет… — А какой он, такой высокий?… — Кажется, нет, — следовали неутешительные ответы.

Наконец почти последним вышел Беднарик, старый цеховой мастер. Слегка поколебавшись, Цодер окликнул его:

— Эй, доброе утро!

— Герр доктор! Доброе утро, хайль Гитлер, — почтительно ответил Беднарик.

— Хайль Гитлер, — торопливо повторил Цодер. — А я вас ищу. Как ваш стригущий лишай? Вам следовало бы показаться мне еще раз.

— Он так хорошо подсыхает, что я не хотел вас беспокоить. Та мазь, что вы мне дали…

— Не хотели беспокоить! Знаю я вас, баварцев. Для вас хуже нет, как показаться врачу, даже если это бесплатно. Нигде не чешется?

— Нет, герр доктор, нигде.

— На груди не появлялись новые пятна?

— Нет, доктор.

— Отлично. Бог даст, еще поживете. Кстати, мне нужно было бы увидеть одного пациента, он работает в вашем цехе. Он все старается улизнуть от меня, трус. Тут нужно маленькое хирургическое вмешательство. Фриш, Якоб Фриш. Я не видел его среди выходящих.

Беднарик заколебался.

— Вероятно, вы найдете его в административном корпусе.

— Что он там делает? Переводится в бухгалтерию?

Беднарик осторожно оглянулся и понизил голос.

— Тут у нас что-то неладно. Эсэсовец увел пастора в половине третьего, привел обратно в пять и снова забрал минут пятнадцать назад.

— Хм… — сказал Цодер, стараясь казаться спокойным. — Вы думаете он… а?

— Когда за ним пришли первый раз, я подумал самое худшее. Но потом узнал от… Словом, я слышал, что в главную контору вызывали многих. Там идет какое-то расследование. И знаете, что еще?

— Что?

— Вся дневная смена должна выйти на рытье щелей. Как вам это нравится? Срывают работу, ну и прочее. Должно быть, ожидают бомбежки. Как по-вашему?

Цодер пожал плечами.

— Ух! У меня все внутри дрожит, как кисель, — сказал Беднарик. — Вы были в Дюссельдорфе?

— Нет.

— Кошмар! В прошлую войну я воевал в окопах. Тоже несладко. Но сидеть на месте и ждать бомбежки…

— Не стоит тревожиться заранее, — перебил Цодер, стремясь поскорее уйти. — Между прочим, на вашем месте я бы не болтал об этом, — строго добавил он.

— Да что вы, герр доктор, ведь я… ведь я только вам…

— Да, да, понятно, — сказал Цодер, хлопнув его по спине. — Я не хочу, чтобы такой славный малый попал в беду — вот и все. Я-то вас не выдам.

— Спасибо, доктор.

Доктор придурковато ухмыльнулся и торопливо направился к административному корпусу. Его сильно встревожило то, что сказал Беднарик. Если Фриш взят на подозрение, — ему не стоит лезть в это дело. В конце концов, пастор — человек с прошлым. «Все же… все же, — подумал он, — ведь допрашивали и других. Если бы они что-то узнали о Фрише, ему не позволили бы вернуться в цех. И если вести себя осмотрительно…»

Цодер замедлил свой быстрый шаг. «Куда меня черт несет? Что за нелепость гоняться за Фришем? И вообще, зачем он мне?» Цодер растерянно остановился, все его мысли вдруг улетучились, взгляд стал бессмысленным. Он неслышно засмеялся. «Цодер, — сказал он себе. — Кончилась твоя музыка. Струны твои лопнули, дека треснула. Не пора ли убираться, да побыстрее? Скажем, чуть-чуть надрезать сонную артерию? Или подсластить ячменный кофе цианистым калием?.. Да, да. Тогда ты, наконец, спокойно отдохнешь».

Эта мысль вызвала у него веселую улыбку. В карманчике для часов он всегда носил с собой ампулку с цианистым калием и в последние дни с удовольствием думал о самоубийстве. Особенную радость доставляла ему мысль о том, чтобы убить себя где-нибудь в общественном месте — в заводской столовой, на политическом митинге или в городской церкви. Он забавлялся, думая о том, как всполошит людей его смерть. Он крикнет что-нибудь вроде «Я отравил суп» или «Водопровод отравлен» — и рухнет на землю, прямой, как доска. Ох, как они будут метаться, эти мыши! Начнется такая паника, какой не было со времен черной чумы…

«Ей-богу, перестань ты трепыхаться, словно курица с отрубленной головой, — сердито сказал он себе. — Ты решил повидать Фриша. Зачем? Из-за этого мерзавца Баумера, не так ли? Баумер придет в восемь часов. Ты должен решить, как поступить с ним и с. Веглером. Ладно, тогда ищи Фриша. Возьми себя в руки. Что с тобой делается в последние дни? Ты не можешь сосредоточиться на одной мысли больше пяти минут».

Когда он подошел к административному корпусу, дверь открылась и вышла группа людей. Среди них был Фриш.

Цодер пошел медленнее и нахмурился, ища какой-нибудь предлог, чтобы отозвать Фриша в сторону.

— Хайль Гитлер, — сказал он, подходя к рабочим.

— Хайль Гитлер, — ответило несколько голосов.

— Рано сегодня встали, герр доктор, — заметил старый Руфке.

— А, вот кого я ищу! — воскликнул Цодер, разыгрывая Удивление. — Герр Фриш, почему вы не пришли вчера, как я велел? Вы запустите болезнь, и она станет хронической. Вы не сможете работать. Вам нужна маленькая операция.

Пристально глядя на доктора, Фриш негромко ответил:

— Простите, доктор. Можно зайти попозже?

Цодер засмеялся.

— Знаю я вас! Стоит выпустить вас из рук — и вы не появитесь еще неделю. — Он махнул остальным. — Идите завтракать, друзья. Не ждите его. Я его теперь не отпущу.

Все, засмеявшись, зашагали дальше.

— Пойдемте со мной, — прошептал Цодер. Они пошли рядом. — Мне необходимо поговорить с вами сейчас же, — взволнованно объяснил Цодер.

— О чем?

— Об одном важном деле. Мне думается, вы знаете, о каком.

— Откуда мне знать? — сдержанно отозвался Фриш. Он не доверял Цодеру.

— У меня лежит один пациент. — Цодер быстро огляделся по сторонам. — Веглер.

— Ну и что же?

— Он совершил диверсию. Разве вы еще не знаете?

— А мне-то что?

Цодер рассвирепел.

— Да что это с вами стряслось? Разве вы переменили убеждения с тех пор, как мы виделись в последний раз? К чему эта игра?

Фриш глубоко перевел дух.

— А вы-то сами? Ваши последние слова были: «Убирайтесь к черту!»

— О, — сказал Цодер. — Так вот оно что. Вы мне не доверяете. Послушайте, не будьте дураком. Я обратился к вам потому, что… черт знает, я сам не понимаю почему. Мне нужен совет. В восемь часов я должен принять Баумера. Веглер в коматозном состоянии, понимаете? Баумер требует, чтобы я привел его в сознание.

— А вы это можете? — быстро спросил Фриш.

— Вероятно, смогу.

— Ну?

— Я не знаю, что делать, вот и все. — Цодер закусил губу. — Я понимаю, вы думаете, что я сумасшедший. Может, и так. Но у меня осталась последняя гордость — мой ум. Я стараюсь рассуждать здраво. Я человек науки. Все должно быть логично. Вот почему я пришел к вам. Вы думаете, я ваш единомышленник? Нет. Вы мне ничуть не нравитесь. От вас просто разит высокомерием. Мне и Веглер вовсе не нравится. Но я растерялся. Я ничего не могу решить сам, и моя гордость уязвлена… Ну, что же вы скажете?

Оба замолчали — мимо прошла группа рабочих с лопатами и кирками. Мысли Фриша бежали, обгоняя одна другую. Он и в самом деле считал Цодера сумасшедшим и хотя бы поэтому не доверял ему. Полгода назад, во время их последнего разговора, Цодер поделился с ним своей безумной мечтой о том, что наступит день, когда чума сотрет с земли всех немцев. И Фриш тогда ответил: «Прекрасно, друг мой, раз вы говорите все это всерьез, я вам тоже кое-что скажу… Либо возвращайтесь в сумасшедший дом, ибо только там вам и место, либо примите яд. Вы никому не нужны». «Убирайтесь к черту! — яростно огрызнулся Цодер. — Я достаточно нормален, чтобы донести на вас». — «О, да, — ответил Фриш, — в память вашей дочери вы будете теперь сотрудничать с гестапо. Прекрасно. Логическое следствие вашей ненормальности».

Но после того с ним ничего не случилось, и он убедился, что Цодер его не выдал. Однако с тех пор уже больше полугода они избегали друг друга. И сейчас Фриш остерегался откровенничать с человеком, уж во всяком случае, неуравновешенным. С другой стороны, если Баумер…

— Ладно, — быстро сказал он. — Я приду к вам в больницу. Но не сейчас. После завтрака.

— Пастор, откладывать нельзя, — нетерпеливо возразил Цодер. — Я уже вам сказал: Баумер придет в восемь.

Фриш покачал головой.

— Я должен явиться к завтраку как всегда. Сегодня ночью всех моих соседей по бараку допрашивало гестапо. И каждый смотрит на другого с подозрением. Если я не явлюсь, им покажется это странным.

— Сколько времени займет завтрак?

— Пятнадцать-двадцать минут. Я потороплюсь. В случае каких-либо расспросов — меня опять беспокоит та болезнь.

— Понимаю.

— Я хочу повидать Веглера. Это возможно?

— Не знаю. Это опасно.

— Я не спрашиваю вас об опасности.

— Зачем вы хотите его видеть?

— Это я скажу вам потом.

— Ладно, посмотрим. Я не знаю, придет ли он вообще в сознание.

— А он выживет?

— Состояние его не так плохо. Но он слишком долго не приходит в себя. Подозревается повреждение черепа, хотя наружных следов нет.

— Пока, доктор.

— Вы наверняка придете?

— Да.

Фриш повернул к столовой; Цодер глядел ему вслед. Неподалеку эсэсовцы выстраивали отряд рабочих с лопатами. Офицер что-то приказывал им. Цодер не слышал его слов, но знал, в чем дело: они готовились к налету английских бомбардировщиков. Крысы принялись рыть норы! Цодер неслышно засмеялся от удовольствия. В мозгу его вдруг возникла фраза из библии, как часто случалось в последние дни. Тридцать лет он не открывал библию, но сейчас тайком читал ее каждую ночь. Ветхий завет был проникнут гневом, и это ему нравилось. Хорошо бы тряхнуть этого эсэсовского офицера за плечи и выпалить ему в лицо:

«И господь услышал слова ваши, и разгневался, и поклялся, говоря: „Никто из людей сих, из сего злого рода не увидит доброй земли, которую я клялся дать отцам вашим…“».

«Нет, это не совсем логично, — весело подумал про себя Цодер. — Но подходит. Очень подходит. Они еще все испытают на своей шкуре, эти волки».

Внезапно он помрачнел. Ведь к Веглеру это не подходит. Веглер путал все карты. Да, к Веглеру это не подходит. «О, будь ты проклят, Веглер! — подумал он. — Почему ты не сыграешь в ящик? Тогда вес было бы в порядке. Твои прусские предки ждут тебя, свинья!»

Внезапно, словно марионетка, которую дернули за веревочку, он повернулся и торопливо зашагал к больнице.

4

6 часов 40 минут утра.

Сестра Вольвебер подняла голову и близоруко прищурилась на входящего Цодера. Она вытирала Веглеру лицо влажным полотенцем.

— Я вам нужна, доктор? — спросила она.

— Да. Я хочу начать обход, — ответил Цодер. — Пошли. Быть может, у меня будут распоряжения.

— Что вы, доктор, — кротко возразила она, — почему вы нарушаете распорядок? Сейчас не время обхода. Сейчас время завтрака. Обход в половине восьмого. Ведь так было всегда.

Ухмыльнувшись, Цодер низко поклонился.

— Ваше высочество, — сказал он, делая вид, что заикается от робости. — Если будет на то ваша милость, дозвольте объяснить: в восемь часов прибудет партийный руководитель Баумер. В семь часов придет человек с трещиной в прямой кишке — срочный случай. У нас война, мы должны уметь справляться с непредвиденными трудностями. Наше отечество в опасности! Хайль Гитлер! Идете вы или нет?

— Хайль Гитлер. Иду, иду, доктор. Извините.

— Сначала проверьте его пульс.

— Только что проверяла, доктор. Пульс — сто двенадцать, температура — тридцать восемь и одна, дыхание — двадцать четыре.

— И что же вам подсказывает арийская интуиция, ваше высочество? Не начинается ли перитонит?

— Вы смеетесь надо мною, доктор. Я ведь стараюсь выполнять свой…

— Положите ему на губы влажную марлю. Полагаю, никаких признаков сознания, иначе бы вы мне сказали.

— Лежит, как мертвый, доктор.

— Гм… Должно быть, мозговая травма, а? Иначе он бы уже скулил «дайте воды».

— Я тоже так думаю, доктор. Скотина! Он этого не заслужил. Ему следовало бы умереть от жажды. Пусть бы хоть помучился за свое злодейство!

— Совершенно верно, совершенно верно. Пусть расплачивается за грехи — как я.

— Как вы, доктор?

— Разве вы не замечали? — Он подошел к ней ближе. — Боли в спине. Вы хотите сказать, что я удачно скрывал их от вас?

— У вас болит спина, доктор? Я не знала…

— Ладно, ладно, будто вы не были замужем. В молодости я много шалил, сестра. — Он ущипнул ее за щеку. — Теперь, конечно, расплачиваюсь. Я уверен, оба ваши сына…

— Убирайтесь! — сказала она, хлопая его по руке. — Вы просто идиот!

— Как-нибудь ночью, ваше высочество, — сказал он, подмигнув, — как-нибудь ночью, моя красавица, я постучусь к вам в дверь. Мы заберемся в вашу непорочную постель — я и мой шанкр… — Цодер вышел из палаты. — Пошли, моя голубка.

Сестра Вольвебер улыбнулась, покачала головой и, кряхтя от ломоты во всем теле после бессонной ночи, пошла за ним с тазиком в руках. Закрыв за собой дверь и увидев на середине коридора длинную, тощую фигуру Цодера, она с гордостью подумала: «Да, он сумасшедший, но какое беззаветное внимание к пациентам! Какое счастье служить отечеству под руководством такого человека!» Тяжело переводя дух, она поспешила за ним.

Со стоном облегчения Вилли открыл глаза. Сестра Вольвебер пробыла в палате почти десять минут. Влажное полотенце приятно освежило его пылающий лоб и шею. Но надо было делать почти нечеловеческие усилия, чтобы лежать неподвижно. Никогда еще он не испытывал таких физических мук. Когда он пришел в себя, первые несколько часов все ощущения были притуплены наркозом. Он чувствовал боль и жажду, но все это было вполне терпимо. Рев шестичасового гудка, донесшийся с электростанции, как бы провел резкую грань. Впервые в жизни Вилли узнал пытку беспрерывной боли. И сейчас он понял, что его решение лежать молча быстро ослабевало. К чему? — стал думать он. Стоит произнести хоть слово — и доктор даст ему морфия. Планы английских самолетов не изменятся, если он заснет. Они либо прилетят, либо нет. Ночью ему удавалось отвлечь себя то одной мыслью, то другой, но сейчас жажда становилась невыносимой. Незадолго до того, как сиделка выжала несколько капель влаги из марли ему в рот, Вилли чуть было не начал кричать. К чему эти лишние страдания? — спрашивала его плоть. У плоти не было любопытства, у плоти не было ни гордости, ни ненависти, которые поддерживали бы ее. И от жаркого пламени, пожиравшего тело Вилли, его решимость стала таять, как воск горящей свечи.

Поддавшись боли и жалости к себе, Вилли слабо всхлипнул. Но слез не было. В его теле не осталось ни капли влаги. Сделав усилие, он поднял правую руку, сунул пальцы в рот и прикусил зубами. «Не сдавайся, Вилли, — твердила его гордость. — Думай о том, что будет, если прилетят английские самолеты. Тогда тебе и жажда будет нипочем».

«Воды! — вопила плоть. — Воды!»

А гордость отвечала: «Думай о чем-нибудь. Напевай про себя песенку. Думай о Кетэ или о Берте. Ты не должен сдаваться, Вилли. Ты никогда не выказывал особого мужества, так выкажи хоть сейчас, в свой последний день. Если бы ты лежал на поле боя, ты бы не стал рассчитывать на помощь врача. Ради бога, хоть немного мужества! Сейчас семь часов утра. Ночь уже прошла, пройдет и день. Тебе нужно подождать только до полуночи. Значит, пять… семнадцать часов. И тогда — либо прилетят самолеты, либо ты сорвешь повязку. Не будь же таким жалким трусом, Вилли».

Мысль о том, что он трус, возникла и стала точить душу Вилли час назад. Казалось, будто в нем два человека, и один из них — враг, старающийся сделать другому побольнее. И эти два человека боролись между собой за его гордость, за те крохи самоуважения, что в нем остались.

«Трус! — говорил враг. — Где и когда ты был мужественным?»

«Я сражался на войне», — отвечал Вилли.

«Сражался! Что за вздор. Ты все время трясся от страха, как и другие».

«Во всяком случае, я был порядочным человеком. Я жил честно. Я никому не причинил вреда».

«Честно? Когда ты сидел на той скамейке в парке, разве ты был честным? Разве ты предупредил мать того ребенка?»

«Человек может ошибаться. Я пошел к поляку — разве это было не мужественно? Я был готов помочь ему. Если бы поляк захотел, я бы сделал все, что обещал: достал бы ему еды и денег, отдал бы свои документы, выломал бы дверь сарая. Не моя вина, что поляк от этого отказался. А сигнал, зажженный мной для английских самолетов, — что это, разве трусость? Ведь это требовало мужества, разве не так? Я могу гордиться этим».

«Ну, ну, — презрительно сказал враг. — Ты много о себе воображаешь. Скажи мне, Вилли Веглер, как ты смотришь на свою жизнь? Хорошо ли ты ее прожил? Можешь ты оглянуться на нее без стыда? Всегда ли ты поступал разумно, думал ли ты о других?»

«Я ведь только человек, — бормотал Вилли. — Что ты от меня хочешь? Я не ангел. Теперь-то легко вспоминать прошлое и твердить, что я должен был поступать иначе…»

Вилли застонал, сообразив, что говорит почти вслух. Это очень опасно. Он должен следить за собой, иначе все пропало. Сиделка сказала, что температура у него тридцать восемь и одна. Значит, бреда быть не может и такой слабости нет оправдания.

«Ах, Вилли, Вилли, — бормотал он про себя. — Будь же гордым в этот свой последний день. Борись до конца. Тот поляк несчастнее, чем ты. Правда же, он несчастнее. Почему ты плачешь? Вчера Баумер вручил тебе крест „За военные заслуги“, — вот когда надо было плакать, а не теперь. Тебе сейчас нечего стыдиться за себя. Кое-что ты все-таки сделал. Ты это знаешь. И бог это знает тоже. А если бога нет, то узнают люди, по крайней мере некоторые. Где-то услышат, где-то, конечно, об этом будет написано. Ты веришь в это. Правда, Вилли?»

Стыд — коварная штука. За два дня до того, как Вилли совершил преступление против государства, он и не помышлял об этом. Он пошел в сарай Берты Линг не столько затем, чтобы помочь польскому пленному, сколько для того, чтобы успокоить свою совесть. И если бы поляк принял его помощь, возможно, этот единственный акт милосердия Вилли счел бы полным искуплением и потом закрыл бы глаза на окружающий мир. А может быть, и нет, — кто его знает.

Но поляк отверг его помощь. Это было так, словно священник отказал в утешении страждущему брату во Христе. И когда Вилли, спотыкаясь и ничего вокруг не видя, брел в темноте к баракам, он снова и снова повторял себе с бунтарской гордостью, что поляк был к нему несправедлив. Про себя он кричал небу, что он не животное, вроде Руди, что он неспособен купить человека за деньги, как Берта. В чем же его вина? — спрашивал он себя. Поляк считает, что он заодно с другими, — ведь это несправедливо. Поляк испугался; он не понял — вот и все.

Ни одно из этих опровержений не приносило ему облегчения. Его бурно колотившееся сердце чувствовало правду, которую не решался признать его разум. Как ни странно, но не кто иной, как Юлиус Баумер, помог ему разгадать головоломку и опрокинул последний, не слишком честный довод, который как самозащиту придумал его рассудок. И если где-то уже было предопределено, что на следующую ночь Вилли будет стоять на лугу и зажжет огонь, подавая сигнал врагам своей родины, то, конечно, было предрешено и то, что арбейтсфронтфюрер Баумер даст ему в руки трут.

Вернувшись в барак, Вилли лег на койку и всю ночь пролежал без сна, с открытыми глазами. Он закрыл их, лишь когда прозвучал гудок и зашевелились на койках его товарищи. Он не мог смотреть на этих людей. Он ненавидел их — и в равной степени был испуган этой ненавистью. Ведь он еще не потерял рассудок. Но, прислушиваясь к их голосам, он ощутил непреодолимое желание вскочить и, схватив за шиворот, изо всех сил столкнуть их лбами… хотя и понимал, что это безумие. Он сознавал, что мозг его начинает стучать, как неистовый мотор, что в нем мечутся дикие мысли. Он этого не хотел. Это его пугало.

От Келлера, как от ревностного партийного руководителя, не укрылось поведение Вилли. Заметив, что время идет, а Вилли еще валяется наг койке, он подошел и потряс его за плечи.

— Эй, Вилли, — ласково окликнул он. — Ты еще спишь? Пора вставать.

— Я не сплю, — отвечал Вилли, не открывая глаз.

— Выдохся парень, а? — радостно заметил старый Руфке, водя гребнем по своей красивой белой шевелюре. — Что ты, Келлер, в самом деле? Разве не понимаешь, он размечтался о своей бабенке? Ах ты, проказник! Видно, воскресенье кажется тебе слишком коротким, да?

— Ну, вставай, вставай, — сказал Келлер. — Ты завтрак прозеваешь.

— Я не хочу завтракать.

— Тебе что, нездоровится? — забеспокоился Келлер. Вчера вечером Келлера вызывали к арбейтсфронтфюреру Баумеру. В присутствии каких-то, видимо, очень важных шишек его попросили дать политическую характеристику Веглера, и он узнал, что Вилли решено наградить крестом «За военные заслуги». — Слушай, если ты болен…

Вилли не ответил.

— …я сейчас позову доктора.

Вилли открыл глаза и тупо уставился на Келлера.

— Я, Фриц, не болен. Я выйду на работу вовремя. Мне просто не хочется сегодня есть.

— Ладно, дружище, — ласково сказал Келлер. — Ну, пока.

Все ушли, и Вилли вдруг принял новое решение. Сначала он хотел было притвориться больным. Ему необходимо остаться одному и хорошенько все обдумать. Для него была невыносима мысль, что ему придется жить и работать бок о бок с этими поляками, с этими несчастными созданиями, которые ненавидят его и которых он из бессмысленной жажды отмщения тоже начинал ненавидеть. Он не сомневался, что, будь у него время спокойно подумать, он изобрел бы что-нибудь, чтобы его перевели на другой завод.

Предложение Келлера позвать доктора привело его в себя. Доктор осмотрит его и сразу поймет, что он симулирует. Одно такое темное пятно в личном деле — и прощай возможность перевестись отсюда. Нужно рассуждать здраво. Придется как-нибудь собраться с силами и вытерпеть соседство этих поляков еще несколько дней.

Придя к этому решению, он заставил свое усталое тело подняться. Пошарив в шкафу, он достал полотенце, кусок эрзац-мыла и бритву и поплелся через рощу к умывальной. Занятый своими мыслями, он не обратил внимания на то, что делалось вокруг. Роща была усеяна валунами; пять-шесть эсэсовцев, обливаясь потом, усердно красили в зеленую краску каждый валун. Если бы Билли заметил это, он решил бы, что это делается в целях маскировки. Вокруг завода постоянно шли такие работы, однако никогда этим не занимались эсэсовцы.

Войдя в просторную умывальню, он заметил, что даже внутренние стены красят краской несколько человек в черной форме, и только тогда заинтересовался этим.

— Что такое? — спросил он. — Тоже маскировка?..

— Не суйся куда не просят, — свирепо гаркнул один из эсэсовцев.

— Я… только… — удивленно пробормотал Вилли.

— Не трепли языком, если не хочешь попасть в беду, — сердито перебил его эсэсовец. — Знаю я эти шуточки! Вы, рабочие, не такие уж простаки.

Вилли не стал возражать и замолчал. Беда? Нет, он не хочет попасть в беду. Он никогда этого не хотел. Он начал даже раскаиваться в своем безумии, которое заставило его предложить документы поляку. Это навлекло бы на него настоящую беду. Пусть себе хоть весь завод красят в зеленую краску, он не станет спрашивать ни о чем.

Вилли побрился и подержал голову под краном, пока гудок не прогудел во второй раз; тогда он поспешил в кузнечный цех. Так как он не слышал, о чем взволнованно шептались рабочие за завтраком, то ничего не знал о событии, взбудоражившем весь завод: за ночь на валунах в роще и на стенах умывальной появилось множество антифашистских лозунгов.

В цехе происходило нечто необычное. Рабочие ночной смены, которые в это время всегда толпились у выхода, стояли рядами вдоль стен. Пленных поляков выводили из цеха под конвоем. Поляки из дневной смены не появлялись вообще. И, что было уже совсем странно, не успели рабочие дневной смены проработать у станков и получаса, как Гартвиг выключил главный рубильник. Машины внезапно застыли замертво. Грохот конвейеров умолк, и только флуоресцентные лампы горели, как всегда, заливая ярким голубоватым светом затихшую пещеру.

Через минуту выяснилось, в чем дело. Все взгляды устремились вверх, на галерейку — в одном конце ее открылась дверь, ведущая в соседний корпус, и вошло четыре эсэсовца. Стуча каблуками по решетчатому железу, они бойко прошли к центру галереи и стали навытяжку. За ними показался директор Кольберг с рассеянно-торжественным выражением на смуглом заросшем лице. А следом за Кольбергом шел Баумер. Рабочие поняли: предстоит митинг.

И, поняв это, они мгновенно насторожились. Настороженность была так осязаема, что Баумеру показалось, будто между ним и стоявшими внизу рабочими выросла глухая стена. Как хорошо он знал эти признаки — беспокойное шарканье подошв, напряженные фигуры, лица, глядевшие вверх, как застывшие глиняные маски. Ему. казалось, что, вздумай он протянуть руку, он ударится о твердую завесу враждебности. Эта мысль вызвала у него кислую усмешку. Он знал, что их волнует. Накануне, через час после того, как появились пленные поляки, к нему стали поступать донесения. «Четыре тысячи поляков, — шептались рабочие. — Черт возьми! Это значит, что четыре тысячи нас, немцев, возьмут в армию». На заводе работали люди лет сорока, сорока пяти и пятидесяти, и сколько бы ни было среди них членов партии, Баумер заранее ждал такой реакции. Большинству из них уже довелось побывать на фронте; в эту войну они предпочитали побеждать, сидя дома.

И так как Баумер был чуток к настроениям окружающих, он сразу стал настаивать на необходимости провести несколько митингов подряд.

— Было бы преступлением, — настойчиво внушал он Кольбергу, — провести этот набор в армию обычным путем.

Рабочие не ошиблись в своих догадках: секретный приказ, который Баумер получил две недели назад, предписывал через пять дней после прибытия поляков отправить в военные казармы тысячу немецких рабочих, а в течение следующего месяца представить еще три тысячи. И один только бог знает, сколько человек потребуется в дальнейшем.

Баумер видел в этом нечто гораздо большее, чем обучение новичков, которые встанут на место ушедших на фронт рабочих. Для него это выросло в политическую проблему, требовавшую ума и чуткости. Он чувствовал, что на него возложена моральная обязанность позаботиться о том, чтобы люди, уходившие с завода на фронт, шли туда с воодушевлением. Поэтому он представил Кольбергу тщательно разработанный план. Несколько недель назад, сообщил он директору, он обратился в министерство вооружений с просьбой разрешить награждение крестом «За военные заслуги» одного из заводских рабочих. Разрешение уже получено, и он только ждал подходящего случая. Теперь этот случай представился. Прежде всего надо наградить кого-то крестом. На этом митинге не будет сказано ни слова о призыве в армию. Рабочие, конечно, почувствуют большое облегчение и будут довольны. Но на следующий день будет второй митинг, на котором им объявят о призыве. После этого Веглер, простой рабочий, награжденный крестом, вызовется добровольцем.

— Ясно вам? — спросил Баумер Кольберга. — Вы поняли?

— Разумеется, понял, — холодно ответил Кольберг. — Из поколения в поколение немцев призывали соответственно году рождения. Вы заводите новый порядок. Конечно, я понял — это великолепно! Вы должны предложить свою выдумку генеральному штабу.

— Глупости, — возразил Баумер. — Не искажайте моих слов. Само собой, мы будем принимать во внимание год рождения при дальнейшем отборе. Нам придется проверять и степень квалификации, не правда ли? И здоровье также. Я предлагаю только одно: давайте сделаем так, чтобы этот набор в армию был не мрачным событием, а демонстрацией патриотизма. Раз наш человек вызовется добровольно, за ним последуют и другие. Главное, чтобы новобранцы ушли с завода весело, с уверенностью в победе. Теперь-то вы понимаете, Эдмунд?

— Понимаю, понимаю, — ответил Кольберг. И хотя все это казалось ему страшной чепухой и бессмысленной тратой рабочего времени, он, как всегда, уступил Баумеру, учитывая его партийное положение.

А сейчас Баумер с кривой усмешкой смотрел вниз, на рабочих кузнечного цеха, и соображал, с чего начать. После его разговора с Кольбергом в заводскую жизнь вторглось нечто новое и крайне неприятное — в роще и на стенах умывальни были обнаружены подрывные лозунги. Об этом тоже надо будет поговорить сегодня. До того как поступили донесения, эти лозунги успели увидеть очень многие, и очень многие уже слышали о них. Поэтому нельзя было обойти молчанием эти признаки подпольной деятельности.

Баумер молча глядел на рабочих, а рабочие молча глядели на галерею, на чуть заметно усмехавшегося арбейтсфронтфюрера, на двух техников, устанавливавших микрофон, по которому речи будут передаваться во все заводские корпуса. И когда Баумер шагнул к перилам и поправил перед собой микрофон, по цеху, словно шелест ветра, пронесся вздох. «Ну вот, начинается, — мелькнула одна и та же мысль почти у всех мало-мальски здоровых рабочих. — Вот оно, никуда от этого не денешься». И с напряженными непроницаемыми лицами они покорно ждали решения своей судьбы. «Ничего не поделаешь — война, — думали они. — Выбора у нас нет».

Баумер начал тихо, своим обычным серьезным тоном:

— Граждане немецкого государства! Сотоварищи по великой индустриальной армии! Сегодня мы собрались ради необычного случая…

В толпе снова пронесся вздох.

— Весь мир содрогается при виде наших побед. Сами посудите, в наших руках вся Европа. Мы почти овладели русским колоссом, проникнув в глубь страны на полторы тысячи километров. Ныне над далеким городом на Волге мы занесли острый меч, который освободит Европу от большевистской угрозы. А Англия? — В голосе его послышалась насмешка. — Страна летчиков и империалистов? Англия, дрожа от страха, ждет дня расплаты, ждет нашего гнева и того возмездия, которым грозил ей фюрер после бессмысленных бомбежек наших городов.

Баумер сделал паузу, потом заговорил очень тихо; красивое лицо его засветилось от гордости.

— Я спрашиваю вас, каким образом все это стало возможно? Наши враги, ломая руки, ищут объяснения, но так как они не только тупоголовы, но и морально развращены, им никогда не додуматься до истинной причины. «Танки, — говорят они, — самолеты, военная стратегия». Дурачье! Не металл, не нефть и не золото побеждают в войне. Это все есть и у наших врагов. Нет, войны выигрывают люди, только люди! — Голос его зазвенел от гордости. — И не всякие люди побеждают в войне, а только те, у кого есть великая цель и кто готов ради этой цели на любые жертвы.

Он остановился — национал-социалисты зааплодировали. Переждав, Баумер с воодушевлением сказал:

— Сегодня мы будем чествовать героический немецкий дух. Всем нам известно о блестящих подвигах наших солдат. Мы аплодируем им. Но иногда мы забываем о подвигах в тылу. Мы думаем о наших лишениях, о карточках, о длинном рабочем дне, забывая, что это не только лишения, но и великолепная гарантия победы. Без нас немецкие армии не могли бы сражаться в глубине России. Без того бесконечного потока боеприпасов, которые производим мы, немецкий солдат сражался бы не под Сталинградом и Каиром, а под Дрезденом, Берлином и Штеттином. Но позвольте вас заверить: если мы порой забываем о тыле, то фюрер никогда не забывает. И сегодня фюрер хочет почтить наградой представителя тех рабочих и работниц, которые самозабвенно сражаются на заводах, в нашем тылу. — Баумер повысил голос. — Вилли Веглер! Будьте добры, расстаньтесь с вашей машиной и поднимитесь сюда.

По кузнечному цеху пронесся недоуменный шепот. Те, кто знал Вилли, обернулись в его сторону, те, кто его не знал, с любопытством оглядывались вокруг. Но Вилли словно застыл возле парового молота, неподвижный, как чудовище, которым он управлял. Молчание затянулось и становилось неловким.

— Веглер! — снова сказал Баумер в микрофон. «Быть может, кто-то что-то напутал и этого человека здесь нет?» — подумал он.

Вилли не двинулся с места. Слова Баумера звучали в его ушах, а в мозгу метался тревожный вопрос: «Меня? Он вызывает меня?»

К нему быстро подошел Гартвиг.

— Веглер, — тревожно прошептал он. — Ты что, не слышишь? Ступай наверх.

Под общий смех Вилли бросился к лестнице, ведущей на галерейку. Баумер, довольный и слегка растроганный, следил за ним глазами. Очевидно, он скромен, этот человек: он не мог поверить, что именно ему выпала такая честь.

Небольшая группа улыбающихся чиновников расступилась, пропуская Вилли, который торопливо взобрался на галерею. Он остановился перед Баумером, глядя на него с высоты своего роста. Рядом с красивым стройным арбейтсфронтфюрером Вилли выглядел типичным заводским рабочим. В замасленной спецовке, с обнаженными мускулистыми руками, опущенными вдоль тела, он казался Баумеру живым воплощением завода — безыменной массы людей и машин. Баумер был в восторге от того, что их выбор пал именно на этого человека.

— Веглер, — произнес он мягко и торжественно, но не забывая говорить в микрофон. — Мне выпала честь выразить вам уважение фюрера, а в вашем лице — и всем мужчинам и женщинам, работающим на нашем заводе.

Гартвиг зааплодировал, к нему присоединились и остальные. Баумер выждал, пока не воцарилась тишина.

— Вас отметили, Вилли Веглер, как образцового рабочего этого огромного танкового арсенала. — Баумер перевел взгляд на рабочих внизу. — Позвольте мне рассказать вам немного об этом человеке, Веглере, который так скромно стоит рядом со мной. Веглеру сорок два года. Юношей он сражался в прошлой войне. Потом долгие годы спокойно и скромно трудился и воспитал прекрасного сына. Этот сын двадцати лет погиб в Норвегии за фюрера и отечество. А через несколько месяцев жена Веглера, его любимая подруга, с которой он прожил более двух десятков лет, погибла в Дюссельдорфе во время бомбежки. Я рассказываю вам обо всем этом потому, что даже те, кто близко знает Веглера, вероятно, не догадываются о том, какие испытания выпали на долю этого человека. Но Веглер не из тех, кто любит жаловаться. Он не нытик. Если он ожесточился, то знает, против кого — против врагов нашей родины. К такому заключению пришел Веглер. Он решил это про себя, молча. Ни слез, ни громких слов — просто молчаливая решимость.

Баумер на мгновенье остановился. Веглер с безучастным видом смотрел на железный решетчатый пол галереи. Это слегка удивило Баумера. Он ожидал хоть какого-то отклика на свои прочувствованные слова.

— Соратники-рабочие! — продолжал он, повысив голос. — Вот это и есть немецкий национальный характер. Это не политическая закалка. Вилли Веглер еще не вступил в национал-социалистскую партию. Он переносит испытания так мужественно потому, что его сердце — чисто немецкое сердце, а его кровь — чисто немецкая кровь. И родина ему дороже всего на свете. — Баумер незаметно начал впадать в пафос. — И поэтому сегодня мы чествуем этого человека. Мы чествуем сорокадвухлетнего рабочего, который добровольно, не дожидаясь просьб, взял на себя одну из самых тяжелых работ на заводе — работу у парового молота в этом цехе. В течение семи месяцев, не пропуская ни одного дня, не опаздывая ни на минуту, не произнеся ни одного слова жалобы, Вилли Веглер отважно сражается с этой машиной, которая подорвала силы многих людей помоложе, чем он. И если сегодня наши танки сметают с лица земли русские укрепления под Сталинградом, то только потому, что Вилли Веглер и вы, пятнадцать тысяч рабочих на этом заводе, отлично выполняете свой долг.

Баумер быстро обернулся. Один из эсэсовцев, шагнув вперед, протянул ему маленькую плоскую коробочку.

— Вилли Веглер, мне выпала честь вручить вам от имени фюрера крест «За военные заслуги». Это символ благодарности фронта тылу. Ведь это вы обеспечиваете нашим войскам победу.

Баумер приколол крест на грудь Вилли; внизу в цехе громко зааплодировали. Один из техников быстро переключил микрофон, и стены кузнечного цеха внезапно задрожали от громовых аплодисментов, доносившихся через репродуктор из других корпусов.

Баумер смотрел на Веглера, скрывая за улыбкой неясную тревогу. Он уже начинал опасаться, что этот Веглер просто болван. Даже сейчас на лице его не было и признаков взволнованности. Любой человек на его месте улыбался бы или прослезился, если он сентиментален, и вообще выразил бы хоть какие-нибудь чувства. А этот стоит, как статуя или как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг. Неужели у него одни мускулы и никаких мозгов, у этого молчаливого человека, которого они избрали в герои? Скверно, если он окажется круглым идиотом и не сможет завтра обратиться с речью к рабочим.

Аплодисменты стихли. Баумер медленно повернулся к Вилли, строго глядя ему в лицо, и негромко произнес:

— Вы не хотите что-нибудь сказать нам, Веглер?

В наступившей тишине Вилли молча открывал и закрывал коробочку, где лежал крест. Он был слишком ошеломлен и не мог собраться с мыслями.

— Ну? — сказал Баумер с беспокойным смешком. Он был положительно смущен. — Вы так потрясены этой честью, что не можете произнести ни слова?

Вилли, не отрывая глаз от пола, открыл рот, как рыба, вынутая из воды, потом закрыл его и открыл снова.

— Прошу вас… я бы… позвольте мне…

— Ну, ну? — подбодрил его Баумер. — Говорите же.

— Позвольте вернуться к молоту… Я бы хотел… пожалуйста…

Наступило неловкое молчание. Потом Баумер, глубоко взволнованный этим ответом, который он понял по-своему, подскочил к микрофону и схватил его обеими руками.

— Вы слышали? «Позвольте мне вернуться к молоту!» У этого трудового героя одна только просьба: пустите меня строить танки — я хочу снабжать оружием своих кровных братьев на фронте! — В голосе Баумера звенело ликование. — Его устами говорит единство немецкого народа, друзья мои! Одни из нас состоят в партии, другие нет, но все мы национал-социалисты. И если наши враги все еще не понимают нашего единства, мы сумеем нм растолковать. Они убедятся в этом на горе себе.

Гартвиг внизу начал было аплодировать, но Баумер, увлекшись, уже не мог остановиться. Патриотизм Веглера начисто опроверг его сомнения в искренней лояльности среднего немецкого рабочего. Он был опьянен этим проявлением патриотических чувств.

— Я должен еще кое-что сказать вам о нашем единстве, друзья мои. Знаете, что говорили наши враги, когда началась война? Они говорили: немецкие рабочие ненавидят национал-социалистскую партию, они откажутся воевать. Заводы будут выведены из строя саботажем. А что говорили мы? Мы говорили, что национал-социалистская партия завоевала доверие немецких рабочих. Мы говорили, что после тысяча девятьсот тридцать третьего года был создан новый немецкий народ. Что у нас нет классов и мы все братья, но братья по крови. И что же? — с ликующей гордостью спросил он. — Кто был прав, враги или мы? Ответьте же мне.

Внизу тотчас же раздались крики:

— Мы! Мы!

— И где у нас было дезертирство? — продолжал Баумер. — В сражениях за Норвегию или Францию, или, может быть, в Дюнкерке?

Внизу визгливо захохотали.

— Или во время нашего полуторатысячекилометрового продвижения в глубь России? Большинство наших солдат — рабочие или сыновья рабочих. Разве они дезертировали?

— Нет! Нет!

— Вот ответ нашим врагам! — кричал Баумер. — И ответ тем презренным клопам, которые ползали по заводской территории вчера ночью, делая свое жалкое дело. Быть может, не все из вас знают, о чем я говорю. Я скажу вам прямо: вчера ночью — ведь такие клопы могут действовать только под покровом темноты — на одной-двух стенках были намалеваны подрывные лозунги. И такие же лозунги, как помет, испачкали один-два валуна в роще. Многие из моих партийных соратников взволновались. «Это ужасно», — говорили они. «Нет, — ответил я, — ничего ужасного тут нет. Это значит только, что в нашем немецком доме еще осталось немножко клопов. Ну что ж, если мы их поймаем, то раздавим. Если не поймаем — потому что наш дом велик, а клоп крохотный, — так пусть себе иногда пачкают своим дерьмом какую-нибудь стенку. Все равно им от этого будет мало проку». — Внизу захохотали и зааплодировали. — Верно? — спросил Баумер.

— Верно! — последовал ответ.

— И еще одно: разве мы порабощаем других? Или, наоборот, освобождаем все нации от гнета евреев и коммунистов, вызволяем их из большевистского и капиталистического плена?

— Правильно! — заорал кто-то.

— Вы — немцы, — исступленно крикнул Баумер, — и вы должны понимать: скоро везде воцарится новый и справедливый порядок. И не кто иной, как мы, принесем его миру. Эта война — борьба между старым и новым. И либо погибнет старое, либо погибнем мы. А если погибнем мы, то предупреждаю вас: исчезнет не только национал-социалистская партия, но и все мы, вы, весь народ, все государство, потому что наши враги поклялись нас уничтожить. Но мы не погибнем, заверяю вас. Восемнадцатый год никогда не повторится! Когда война окончится победой, для нас начнется новая, чудесная жизнь. Ясно вам, друзья мои?

— Ясно, ясно! — ответил десяток голосов.

— Ну, а как же быть с этими польскими пленными? Разве у нас есть основания жалеть их? Разве мы их просили затевать с нами войну? Нет! Эти ничтожные прихвостни англичан потеряли право иметь свое государство. В будущем такими народами будут управлять те, кто заслужил право управлять. Это тоже вам ясно?

— Ясно, ясно!

— Значит, так тому и быть! — страстно воскликнул Баумер. — Это наш ответ всем клопам на свете… Это всё, друзья мои, и в грядущие дни помните о стойкости и патриотизме Вилли Веглера. А теперь — за работу. Старшие мастера всех корпусов, включите электроэнергию. Хайль Гитлер! Да здравствует победа! Зиг хайль!

— Хайль! — привычно гаркнул хор голосов внизу.

— Зиг…

— Хайль!

— Зиг…

— Хайль!

Баумер опустил руку. Шеренги распались, рабочие направились к своим машинам, и кузнечный цех сразу же вошел в повседневную жизнь. Баумер повернулся к Вилли, его потное лицо сияло от удовольствия.

— Пройдемте ко мне, Веглер, — прошептал он. — У меня есть для вас одно дело…

Всего двадцать четыре часа прошло после этого митинга в кузнечном цехе, а сейчас Вилли Веглер лежал на больничной койке, сжигаемый жаждой, с распухшим языком, с потрескавшимися губами и с пульсирующей болью в животе и паху. Он вспомнил, как Баумер крикнул в микрофон: «Вилли Веглер! Будьте добры, расстаньтесь с вашей машиной и поднимитесь сюда», и на несколько секунд он перестал ощущать боль и жажду — так сильна была захлестнувшая его душевная боль, вызванная этим воспоминанием… Он вспомнил ту мучительную мысль, что пронзила его, как молния, когда у него на груди заблестел приколотый Баумером крест. В то мгновенье Вилли понял наконец горькую истину, что он тоже виноват и виноват не меньше всех остальных. Что, верно служа паровому молоту, он помогал порабощать этих поляков… Что он вместе с Руди привез Берте Линг свитер расстрелянной женщины. Что и он купил на городской площади поляка за семнадцать марок и что добросовестный труд и молчание сделали его со-участником этих преступлений и теперь он тоже запятнан навеки.

И сейчас Вилли заплакал от стыда. Он плакал и с ненавистью говорил себе: «Все эти годы, когда ты так высоко держал голову, когда ты считал себя честным человеком, ты был не столько честен, сколько слеп. С каждым годом слепота твоя росла. Все эти годы, когда ты говорил Рихарду и его жене: „У нас с вами разные принципы“, какие же принципы были у тебя? „Я не сторож брату моему“, — вот твой принцип. И кончилось тем, что тебе нацепили крест на грудь и ты стал хозяином рабов. И теперь ничего уже не поправишь. Ты помогал убивать людей, попавших в руки немцам. Ты помогал бомбить города, разрушенные немецкими самолетами. Вот чем кончилась твоя честная жизнь, Вилли Веглер!»

Он плакал и в тоске, в жару начинал говорить вслух.

— Господи, — молился он, — сделай так, чтобы прилетели английские самолеты. Пусть они разбомбят завод. Дай мне дожить до этой минуты. Дай мне сделать хоть одно дело за всю мою жизнь! Молю тебя, господи. Ведь в душе я хотел, чтобы жизнь сложилась совсем иначе,

Глава четырнадцатая

1

6 часов 55 минут утра.

Капитан Шниттер, опираясь на трость и сильно раскачиваясь при каждом шаге, как все, кто ходит на протезе, вошел в приемную арбейтсфронтфюрера.

— Доброе утро, синеглазка, — сказал он телефонистке. — Какие волнующие события принес нам этот летний день?

Фрида, не оборачиваясь, усмехнулась и сказала в трубку: «Соединяю». Потом повернулась к смеющемуся красивому офицеру.

— Ровно никаких, — ответила она. — Тихо, как на кладбище. Только я работаю уже шестнадцать часов подряд, и если моя сменщица задержится, я просто свалюсь.

— Бедняжка Фрида, — сказал капитан. — Будь я на месте Блюмеля, я бы сумел позаботиться о своей подружке. Когда же наконец вы его бросите и возьмете меня?

— В ту же минуту, когда родится ваш второй ребенок, капитан. Как себя чувствует ваша жена?

— Прекрасно. Прекрасно. Мне нужно видеть Баумера.

— Есть, капитан! — Она воткнула шнур в ячейку. — У него сейчас герр Кольберг… Вас хочет видеть капитан Шниттер… Надеюсь, ваша зенитная батарея смазана маслом, капитан?

— Безусловно. Улыбнитесь мне, Фрида.

Она сделала усталую гримасу.

— Это не улыбка. В летнее утро такая хорошенькая девушка, как вы… Ведь даже моя жена и та… — Он вежливо повернулся к Баумеру, показавшемуся в дверях кабинета.

Баумер выглядел усталым и озабоченным. Раскачиваясь на ходу, Шниттер двинулся ему навстречу.

— В чем дело? — тихо спросил Баумер. Он держался напряженно и сосредоточенно, как человек, который старается сберечь оставшиеся силы.

— Прибыли экскаваторы для рытья ям под машинное оборудование. Нужны рабочие, чтобы доделывать остальное…

— Понятно, — нахмурился Баумер. — Герр Кольберг, — сказал он через плечо, — можно вас на минутку?

Из кабинета вышел Кольберг. Под темным налетом отросшей щетины лицо его было серым, как у больного язвой желудка.

— Вот в чем дело, — сказал Баумер. — Капитан Шниттер говорит, что прибыли экскаваторы.

— Какие экскаваторы? — рассеянно спросил Кольберг. Его острая память сегодня совсем отказывалась служить ему. На территории завода рабочие рыли щели, и это зрелище вконец расстроило директора.

— Мы же с вами говорили об этом всего полчаса назад, — раздраженно ответил Баумер, — по телефону.

— Разве речь шла об экскаваторах? Не помню.

— Но послушайте, — еле сдерживаясь, сказал Баумер. — Вы же хотели вырыть ямы, чтобы на случай налета спрятать какие-то ваши особенные станки!

— Ах да… Ну?

— Я сказал, что я добуду для этого дела экскаваторы.

— Да, разумеется. Простите меня. Что это со мной сегодня? Совсем ничего не помню. Значит, экскаваторы уже… Это замечательно.

— Два уже приступили к работе.

— Великолепно. Вы очень распорядительны, Баумер.

— Дело вот в чем, — сказал Шниттер. — Слой земли над ямами, конечно, укроет ваши станки, но этого недостаточно. Нужны мешки с землей, камуфляжная сетка, куриные перья, проволока. Понадобятся рабочие руки. Сооружение большое и сложное, за день тут не справиться.

— Как насчет рабочих ночной смены? — обратился Баумер к Кольбергу.

Директор ожесточенно затряс головой.

— Если они целый день будут копать, то с таким же успехом можно совсем остановить завод вечером. Вы забыли, ведь приезжает герр фон Бильдеринг.

— Да мне-то все равно, — возразил Баумер. — Если вы не станете заботиться о своих станках, то я — тем более.

— А почему нельзя использовать рабочих дневной смены?

— Они копают щели для людей.

— Пусть сначала выкопают ямы.

— Нет! — отрезал Баумер. — За безопасность людей отвечаю я. Пока не будут выкопаны щели, они не возьмутся ни за что другое.

— Ладно, — со вздохом уступил Кольберг. — Пошлите рыть ямы ночную смену. Придется остановить завод на двадцать четыре часа. Как все это глупо! Бомбить нас не будут, и ничего этого не нужно, я уверен. А вы, капитан?

Капитан Шниттер улыбнулся с плохо скрываемым презрением.

— Сказать по правде, нет.

— Послушайте, — сказал Кольберг, — я не говорю, что мы не должны принимать меры предосторожности. Но вся эта спешка — это же просто истерика… Я мыслю так: предположим, англичане видели сигнал предателя. Все равно они не станут бомбить без разведки. Это невозможно.

— Герр директор, — негромко сказал Шниттер, — предположим, вы командуете британскими воздушными силами. Вам докладывают, что в таком-то месте замечен сигнал. Как бы вы поступили?

— Да так, как я сказал: послал бы разведку. Англичане не дураки. Откуда они знают, например, что этот сигнал не трюк с целью завлечь их в зенитную ловушку? Кроме того, налеты планируются заранее.

— Верно, — ответил Шниттер. — Тем не менее, стрела указывала на лес, не забудьте. Один из способов проверки — это разведка. Но разведкой вы невольно предупреждаете противника. Второй способ — быстрый налет с зажигательными бомбами. Поймите меня, я не ожидаю форсированного налета без предварительной разведки, но пробный вылет «москитов» — это вполне осуществимо. Все зависит от умонастроения британской авиации. Позволю себе напомнить вам Клаузевица: «Основной принцип войны — внезапность». А ведь англичане тоже читают Клаузевица.

— Значит, вы думаете, что ночью будет налет? — с нескрываемой тревогой спросил Кольберг.

Шниттер опять презрительно улыбнулся.

— Вообще говоря, нет. Я просто прикидываю возможности.

— Есть еще какие-нибудь вопросы? — нетерпеливо перебил Баумер.

— У меня — нет, — ответил Кольберг. — Между прочим, вы добились грузовиков?

— Пока нет.

— Ах, господи…

— Прошу вас, — перебил Баумер, заливаясь краской, — не все сразу. Очень вас прошу. Черт возьми! Ведь ямы же еще не готовы. Свое дело я сделаю, можете быть уверены. Ямы будут глубокие, в них будут деревянные настилы, чтобы грузовые машины могли съехать вниз. Грузовики будут круглые сутки дежурить у каждого цеха, который вы укажете. Вам остается только организовать погрузку станков. Делайте ваше дело, а я займусь своим. И не дергайте меня, ради бога.

— Хватит, хватит, — понизив голос, надменно сказал Кольберг. — Что с вами? При телефонистке… Неужели вы не можете держать себя в руках? — Он повернулся на каблуке и широкими шагами вышел из приемной.

Баумер поморщился от раздражения и усталости.

— Послушайте, мне сейчас некогда, — тихо сказал он Шниттеру. — Посидите здесь с Фридой, пожалуйста. Она знает, кому позвонить, чтобы вызвать рабочих ночной смены и достать нужные вам материалы.

Капитан кивнул.

— Вы слышали, Фрида? — спросил Баумер.

— Да, герр Баумер. Я знаю, кому позвонить.

— Я буду у комиссара гестапо Кера.

— Герр Баумер… — неуверенно начала Фрида.

— Да?

— Мне очень неприятно беспокоить вас в такое время…

— Вы никогда не беспокоите меня, Фрида, — сказал Баумер со вздохом. — Вы одна из немногих, в чьем спокойствии я могу быть уверен. Кроме капитана. Вас никогда ничего не беспокоит— правда, Франц? Ну так в чем же дело, Фрида?

— Меня должна сменить Марта Гутман. Ее до сих пор нет, а она никогда не опаздывает. Я работаю уже много часов без перерыва — я не жалуюсь, герр Баумер, но когда я очень устаю, то начинаю ошибаться. Если бы мне хоть несколько часов поспать…

— Вы звонили Марте?

— У нее на ферме нет телефона.

— Скажите Зиммелю, пусть пошлет за ней машину.

— Спасибо, герр Баумер, — благодарно улыбнулась Фрида.

— Что за улыбка у этой девушки! — воскликнул Шниттер. — Видали вы такую улыбку, Юлиус? Разве не прелесть?

Баумер усмехнулся.

— Перспектива бомбежки вас веселит, Франц? Опять есть чем заняться после семимесячной передышки?

— Врать не стану, — ответил капитан, — мне не так уж весело. Дело в том, что я еще не опомнился от бомбежки в Смоленске. Между прочим… мне кажется, настроение рабочих оставляет желать лучшего. Они копают эти щели с видом могильщиков.

— Знаю, — проворчал Баумер. — Мне уже докладывали. Я устрою митинг пораньше, в десять пятнадцать.

Шниттер кивнул, и Баумер направился к двери. На пороге он столкнулся с Мартой Гутман.

— Вот и вы наконец! — воскликнул он. — Именно сегодня не надо было опаздывать. Ну, ничего. Садитесь за работу.

Он хотел было выйти, но Марта дотронулась до его плеча.

— Герр Баумер, — сказала она тихим, сдавленным голосом.

— Да? — Он пристально взглянул на нее. — В чем дело? У вас нехороший вид.

— Да, герр Баумер, — ответила Марта, и голос ее задрожал. — Простите, что я опоздала. Я пришла… попросить вас дать мне сегодня выходной.

— Слушайте, дитя, — хрипло ответил он, — если вы могли прийти, значит, сможете и работать. Сегодня вы здесь нужны. Возможно, нас будут бомбить. Фриде необходимо немножко поспать, а потом вы обе будете дежурить у коммутатора.

— Бомбить? — повторила Марта, широко открыв глаза.

— Да. Понятно вам? А теперь…

— Но, герр Баумер, я не больна… У меня особенный случай.

— Марта, я спешу.

— Прошу вас, герр Баумер. — Она расплакалась. — Мой муж убит, я недавно узнала.

Баумер прикусил губу. Он поколебался, потом обнял одной рукой рыдающую девушку и провел ее в свой кабинет. Притворив ногою дверь, он усадил Марту на стул и дал ей воды. Она выпила, держа стакан дрожащими руками.

— Когда вы узнали об этом? — мягко спросил он.

— Вчера вечером, герр Баумер. Он был в Африке.

— Да… Слушайте, Марта. Вам будет нелегко, как бы вы ни держались. Но я вас уверяю, самое лучшее средство: зажать себя в кулак и работать изо всех сил.

— Знаю, герр Баумер. Вы правы, я знаю, — ответила она сквозь рыдания. — Я буду работать. Но только сегодня… Это так важно для меня — я хочу пойти в церковь.

— В церковь? — удивленно переспросил Баумер.

— Я все понимаю, — тоскливо пробормотала Марта. — Я сама не знаю, почему меня туда тянет. Но я хочу пойти.

— Я не знал, что вы религиозны. Вы ведь руководитель отряда «Гитлерюгенда», не так ли?

Марта, вся дрожа, кивнула головой.

— Я не была в церкви пять лет. Я сама не знаю, почему мне хочется в церковь. Но я чувствую, что должна пойти. Он лежит где-то, может быть, даже не в могиле. Если моя молитва хоть немного ему поможет…

— Не поможет, — резко сказал Баумер. — Вы сами знаете, что не поможет. Это глупости. У вас просто истерика. Ходите себе в церковь сколько угодно, мне наплевать. Но сегодня вы должны работать. Черт возьми, девушка! Мы ждем бомбежки, надо подготовиться.

— Мне все равно! — дико закричала Марта. — Пусть его разбомбят, ваш завод, какое мне дело! Мне теперь незачем жить. Боже мой, вам даже не понять, как я его любила!

— Ну, Марта, успокойтесь. Ваш муж умер как солдат, и вы должны быть стойкой.

— Не хочу я быть стойкой, — рыдала девушка. — Верните мне моего мужа. Боже мой! Зачем нам эта война? Что она нам дает? — Ее лицо вспыхнуло. — Не все ли мне равно, возьмем мы Египет или нет? На что мне этот Египет? Пусть себе важные шишки в Берлине…

— Марта! — строго перебил он.

— Это правда, правда! Вся Африка не стоит моего мужа…

Баумер схватил ее за руку. Губы его побелели.

— Замолчите! — резко приказал он. — Прекратите эти разговоры! Кто-нибудь услышит, и вас арестуют.

— Ох! — крикнула она. — Пустите руку, мне больно.

— Вы слышали, что я сказал? Я нарочно делаю вам больно. Вас надо привести в чувство. — Он отпустил ее руку. — Думаете, вы единственная женщина, у которой убили мужа? Война есть война. Не знаю, что у вас там было до сих пор в голове, но если что и было, так немного. Вот, значит, каковы ваши убеждения? Вы считаете, что фюрер зря ведет эту войну?

— Нет, нет, — задыхаясь от слез, сказала она.

— Тогда возьмите себя в руки.

— Если бы вы только отпустили меня… на сегодня.

— Нет! — резко бросил Баумер. — Именно сегодня вы обязаны работать. Вы останетесь здесь. Я ухожу. Надеюсь, когда я вернусь, я застану вас за работой.

Он вышел из кабинета, закрыл за собой дверь. Подойдя к коммутатору, он сказал Фриде:

— Пусть Марта побудет одна минут десять. Потом пойдите к ней и скажите, чтобы она принималась за работу. Посидите с ней немножко, пока не убедитесь, что она владеет собой. Потом поспите несколько часов.

— Хорошо, герр Баумер.

— А если Марта скажет что-нибудь такое, чего не следует говорить, сообщите мне.

— Что вы имеете в виду, герр Баумер?

— Вы сами поймете, что я имею в виду.

С суровым выражением лица он пошел по коридору. Поднося сигарету ко рту, он заметил что рука его дрожит. Губы его сжались в тонкую полоску. Марта вывела его из себя. Полгода она была его секретаршей; он считал ее преданной, самоотверженной и политически более развитой, чем другие, достигшие ее возраста. И сразу такой надлом характера и воли — это тревожно. Это было вроде веглеровского саботажа: как будто бы мелочь, но это поколебало его уверенность.

Сердито хлопнув дверью, Баумер вошел в приемную Кера. Он даже не заметил сидевших там рабочих и Берту Линг, которая вскочила на ноги, когда он проходил мимо Он распахнул дверь в кабинет и громким хриплым голосом сказал:

— Я хочу поговорить с вами.

Кер молча взглянул на него и кивком отпустил допрашиваемого. Как только за ним закрылась дверь, Баумер спросил:

— Ну?

Кер покачал головой.

— Пока что глухая стена, если только… — Он не докончил.

— Если только что?

— Если только вы не пожелаете обратить внимание на мою теорию насчет сумасшествия и поговорить об этом спокойно.

Баумер глубоко перевел дух.

— Я так и знал, — глухо произнес он. — Ваша главная забота — сочинить удобную теорийку для отчета, и дело закрыто. На земле все благополучно. Кер получает повышение… А подпольные связи Веглера так и не обнаружены. Кто марал марксистские лозунги на стенах, неизвестно. Засорение канализационных труб, поломка генератора на электростанции, пожар в столовой, все эти мелочи, происшедшие за последние месяцы, — тоже результаты сумасшествия, как и преступление Веглера… — Баумер сплюнул и, уже не сдерживая гнева, закричал — Черт вас возьми, Кер! Вы какой-то недотепа. Неужели вы не понимаете, что здесь существует подпольная организация? Почему мне не прислали кого-нибудь другого, у кого есть политическое чутье?

— Я попрошу вас успокоиться и следить за своими словами, — с ледяным спокойствием возразил Кер. — Я нахожусь здесь примерно шесть часов, и вы хотите, чтобы за это время я расследовал случаи саботажа пятимесячной давности?

— Да ничего подобного! — крикнул Баумер. — Я хочу, чтобы вы поняли характер веглеровского преступления. Как вы можете расследовать это дело, если вы подошли к нему, вбив себе в голову эту дурацкую теорию? А это дело политическое. — Он стукнул кулаком по столу. — Политическое! Вы хоть понимаете это слово?

— Вам стоит только поднять трубку и позвонить в главное управление, — спокойно ответил Кер. — Я уверен, что вам пришлют другого следователя. А пока что я буду вести это дело, опираясь на свой тридцатилетний полицейский опыт. Теперь же, если вам больше нечего сказать, будьте добры, не мешайте мне работать. Я тоже устал.

Баумер заколебался. Губы его искривились.

— Извините, я вспылил, — неохотно сказал он. — Я вообще очень вспыльчив. Я уверен, вы делаете все, что в ваших возможностях. Только теперь на одних человеческих возможностях далеко не уедешь. — Он помолчал, вздохнул. — Будто взбираешься на гору во сне… Карабкаешься, карабкаешься, и все без толку… О, черт! Немедленно арестуйте поляка с фермы той женщины. Пусть его проведут по территории на глазах у рабочих. Конвойные должны пустить слух, что он зажег для англичан сигнальный огонь… Через час я пойду к Веглеру. Если что-нибудь вытяну из него, дам вам знать.

Баумер быстро вышел. Кер молча откинулся на спинку стула и закрыл глаза. «Только этого мне не хватало, — подумал он. — Случай и так нелегкий, а тут еще этот сукин сын, у которого есть родственник в штабе Гиммлера, так что он может наплести на меня что угодно и я даже не смогу оправдаться. — Он протер глаза обеими руками и вдруг хихикнул. — Прекрасно, — философски подумал он, — подождем несколько лет, партейгеноссе Баумер, а там увидим».

2

7 часов утра.

Доктор Цодер, сгорбившись, удобно облокотился о стол и уткнулся подбородком в ладони. На нем был длинный белый халат, в котором он всегда делал обход. Рядом остывала чашка мутного кофе, приготовленного сестрой Вольвебер.

Снаружи стояла странная тишина. Несмотря на рабочий день, с испытательной площадки не доносился грохот танков, а в кузнечном цехе не слышно было тяжкого уханья. Отдаленный стук лопат не заглушал птичьих голосов и шелеста листвы под утренним ветерком. Отрадное чудо.

Глаза его были закрыты, но он не спал. Он мечтал, и на его жестких губах трепетала еле заметная улыбка. Сейчас для него был двадцать седьмой год, а не лето сорок второго. Оказывается, и время можно обмануть. «Что? — постоянно твердила какая-то частица его разума. — Тысяча девятьсот двадцать седьмой? Тысяча девятьсот девятнадцатый? Глупости! Сейчас тысяча девятьсот сорок второй год». Все равно, не мешай. Это так прекрасно, — настаивало все его существо. Итак, сейчас тысяча девятьсот двадцать седьмой год и Цодер живет на своей дачке возле озера в Шварцвальде. Сейчас утро, и он только что проснулся после долгого сна.

— Тебя, наверное, мучили кошмары? — сказала ему жена. — Что тебе снилось?

Ответ его, разумеется, прозвучал весело:

— Какие-то глупости. Представь себе, мне снилось, что гитлеровская шайка пришла к власти и… Гм… забыл, что было дальше. Но сон был неприятный.

— Ну, вставай, лежебока, и иди завтракать. Мы с Элли умираем с голоду.

В спальню вбежала Элли.

— Папочка, знаешь что? Отто поймал черепаху. Самую настоящую! Идем скорей, ты должен посмотреть.

Они вышли на веранду, где собака исступленно лаяла на черепаху, а дети визжали от восторга.

— Где ты ее поймал, Отто?

— Я купался, а она сидела на плоту, герр Цодер.

(Отто был очень вежливым мальчиком. Интересно, что с ним стало? Наверное, убит. Русские не понимают немецкой вежливости.)

— Так, так. Черепаха на плоту. Пожалуй, это можно вставить в наше кукольное представление.

— Папочка! — пронзительно закричала Элли. — Можно я ее куплю? Отто говорит, что он отдаст ее, если я заплачу.

— Значит, в десять лет ты уже стал дельцом, Отто? Сколько же ты хочешь?

— Одна марка не много будет, герр Цодер?

— Одна марка за настоящую новенькую черепаху? Да ты так прогоришь, Отто. Я дам тебе две.

Элли завизжала от радости. Он вспомнил, что в восемь лет она ничего не умела делать тихо. Между восемью и одиннадцатью годами она была очень шумным ребенком.

— Где же ты будешь держать черепаху, Элли?

— Я сделаю ей бассейн из камней и буду кормить ее мухами и кузнечиками.

— А когда ты ее откормишь, мы сварим из нее суп, хорошо?

Неописуемый визг.

— Папочка, ты ужасный человек!

— Или, может, мы ее анатомируем?

— Папа, ты невозможно ужасный человек!

— Ну что ж, если у тебя нет склонности к науке… Отто, я иду завтракать, напомни мне попозже— за мной одна марка.

— Э… э…

— Ах ты господи! Я, кажется, сказал: одна марка? Две, конечно две. Пошли, Элли. Отто постережет черепаху.

Так он предавался фантазиям, иногда сочиняя один за другим эпизоды длинного счастливого дня — и все время сознавая, что все это неправда. Но сегодня, войдя в дом вслед за весело щебечущей дочкой, он увидел за столом не жену, а пастора Фриша, и улыбка тотчас же сбежала с его лица; он протер глаза, зевнул и понял, что кто-то стучит в дверь его кабинета.

— Войдите, — хрипло сказал он.

Это был пастор. Он робко вошел в дверь, его близорукие глаза оглядывали кабинет недоверчиво и пытливо.

Цодер быстро поднялся.

— Закройте дверь, пастор. Идите сюда.

Он торопливо прошел через соседнюю приемную в тесное, заставленное приборами помещение — кабинет электротерапии. Фриш, медленно шагавший за ним, остановился на пороге темной комнаты и, когда Цодер указал ему на табуретку, отрицательно покачал головой.

— Такое хорошее утро, — тихо сказал он, — давайте лучше выйдем. Там и поговорим.

Он ждал ответа, чуть склонив голову набок и опустив правое плечо.

— Я не могу отлучаться из больницы, — раздраженно ответил Цодер. — Что с вами? Я же вам сказал: Баумер явится к восьми часам.

— Сейчас только семь, — так же тихо, но упрямо сказал пастор.

— А что если Веглер придет в себя? Или ему понадобится срочная помощь? Тоже, нашли время для прогулки!

— Может быть, в вашем кабинете будет удобнее?

— Какого черта!.. — Цодер остановился: его осенила догадка. — Понимаю. Вы мне не доверяете. Вы хотите разговаривать в другом месте, так как считаете, что здесь, среди всех этих приборов, легко спрятать диктофон?

— Ничего подобного, — солгал Фриш.

— Я вам вот что скажу, — заявил доктор недружелюбным покровительственным тоном. — Вы и без того в моих руках. — Он комически погрозил Фришу длинным костлявым пальцем. — О, вы хитрюга, что и говорить. Эти подрывные лозунги, которые так всех взволновали вчера… «Немцы! Если вы будете порабощать других, вы сами станете рабами». Ха-ха! Раньше, бывало, пасторы писали на камнях в гораздо более евангельском духе: «Придите, страждущие…» или что-нибудь в этом роде. А теперь проповедники взялись за политику. Вы нынче проповедуете как марксист, а, пастор?

— Вздор! — резко бросил маленький человечек. — Что вы на меня наговариваете? Я сейчас уйду. Неужели вы думаете, что я…

Цодер захохотал.

— Я пригляделся к одной такой надписи, прежде чем ее закрасили, мой друг. Эсэсовец поскреб затылок и сказал: «Кто-то ухитрился стянуть краску. Но каким образом? Вся краска для камуфляжных работ всегда запирается на ночь». Ха-ха! Я бы мог ему объяснить. — Цодер нагнулся вперед, в глазах его мелькнули хитрые искорки. — Как ваши десны, друг мой? Все еще кровоточат? А вы не боялись, что сестра Вольвебер доложит мне? Между прочим, она и доложила. Она сказала: «Помните этого Фриша, который приходил сюда на электротерапию — трещина в прямой кишке? Он приходил сегодня. Жаловался на какую-то инфекцию во рту. Попросил у меня марганцовки. Я дала ему несколько кристалликов — это ничего, доктор?»

Фриш молчал. Он снял очки и стал их протирать.

Цодер ухмыльнулся.

— Очень умно придумано, пастор. В школе вы, должно быть, получали по химии пятерки? Растворить в воде немножко марганцевого калия, и получится неплохая эрзац-краска. Ею можно много написать на камне или на стене умывальной комнаты. Теперь слушайте, пастор: как вы думаете, разве я не мог бы донести об этом? Если учесть ваше прошлое, то для гестапо этого вполне достаточно.

С неожиданной смелостью Фриш негромко сказал:

— Полгода назад, когда мы с вами разговаривали впервые, я спросил, нельзя ли воспользоваться вашей больницей, чтобы слушать английские коротковолновые передачи… и сообщать о делах завода. Сейчас вы согласны на это?

— Нет, черт вас возьми! Нет! — отрезал Цодер. — Не впутывайте меня в вашу борьбу.

— Мне нужно еще немножко марганца для десен. Вы дадите мне, доктор?

— Что вы ко мне пристаете? — со злостью спросил Цодер. — Я вам сегодня уже сказал: я не одобряю ни вас, ни то, что вы делаете. Думаете, мне хочется кончать жизнь в концлагере из-за этой вашей чепухи? Может, я и сумасшедший, но не настолько.

— Ладно, — ответил Фриш, что-то вдруг решив про себя. Он присел на табуретку. — Я вам верю. Вы могли бы донести насчет марганца, но не донесли. Что же дальше?

Цодер встал.

— Сначала я все приготовлю, — пробормотал он. — Эта моя сиделка… она может ворваться сюда каждую минуту. Сейчас мне нужен предлог, чтобы отлучиться от Веглера. У вас опять начались боли в области крестца, понятно? — Фриш кивнул. Цодер положил губчатый электрод на процедурный стол. — Спустите штаны и садитесь сюда. Я дам слабый ток. Если вы ляжете, нам будет неудобно разговаривать, так что, если войдет сиделка, сделайте вид, будто вы только что сели. Все будет выглядеть нормально. Она близорукая к тому же.

— А почему слабый ток? — спросил Фриш с безжалостной иронией. — В последнее время у меня опять начались боли. Лечите уж меня как следует, раз такое дело.

— Вот как? Ток либо поможет, либо… Разумеется, голубчик, у вас, наверное, в сорок пять лет рак желудка.

— Благодарю вас.

— А я при чем? Благодарите ваших соотечественников из концлагеря.

Фриш сел на губчатый электрод. Другой электрод он приложил к животу.

— В наших концлагерях развиваются чрезвычайно интересные болезни, — сказал Цодер, включая ток. — Тайна костей динозавра побледнеет перед загадками, с которыми столкнутся будущие антропологи. «Итак, подумаем, — будут размышлять они. — По-видимому, перед нами братская могила немцев двадцатого века. Но какое странное разнообразие костных повреждений: разбитые коленные чашечки, раздробленные суставы пальцев, переломы тазовых костей — очень любопытно. Быть может, у немцев под влиянием климата развивалась особая хрупкость костей или это от недостатка кальция?» — Цодер невесело засмеялся. Придвинув табуретку к процедурному столу, он подсел к Фришу и устремил на него злобный взгляд. — Эх вы! — презрительно воскликнул он. — Вы прошли через все это, а не я. Почему вы бережете жизнь таких чудовищ?

Фриш пожал плечами.

— Я не берегу… Вы об этом хотели поговорить со мной?

— Нет, — пробормотал Цодер. Он помолчал, потом вдруг произнес: — Слушайте, будьте со мной честны. В тот раз, когда мы поссорились, вы сказали, что я сумасшедший. Вы действительно так думаете?

— Нет, — спокойно солгал Фриш. — Я просто разозлился тогда. Могу я повидать Веглера?

— Разумеется, нет. Слишком опасно!

— Это уж мое дело.

— А почему вы хотите его видеть?

— По многим причинам.

— Это невозможно. Сиделка стережет его, как овчарка. Я рассуждаю вполне логично, как вы находите?

— Да. Если вы действительно хотите помочь, то можно придумать, как мне повидать его.

— Я истерзанный человек, пастор. Я буду откровенен с вами. В последние дни я часто подумываю о самоубийстве. Для чего мне жить? Ради чего живете вы, пастор?

— Ради многого.

— Ах да, — безрадостно засмеялся Цодер. — Ради освобождения немецкого народа, так ведь? И ради вашего рака.

— Так как же насчет Веглера? Разговор с ним может оказаться очень важным для дела.

— Все должно идти своим логическим путем, — пробормотал Цодер. — Слушайте, быть может, я немножко ненормален. Я ведь врач и могу наблюдать за собой. Я не забываю о том, что сидел в сумасшедшем доме. Паралич, который хватил меня в Польше, был чисто нервного происхождения. Я это понимаю.

— Как же насчет Веглера? — тихо повторил Фриш. — Прошу вас… у нас нет времени для приятной беседы.

— Я к тому и веду. Все это связано одно с другим. Видите ли, я хорошо разбираюсь в себе. Я сознаю, что иногда мне в голову приходят странные мысли. Я плохо сплю. Я очень нервен. Но с другой стороны, я не теряю чувства логики. И если вы будете придерживаться логики… Будете?

— Конечно, — ответил Фриш, не понимая, о чем речь.

— С Веглером дело обстоит так. Либо он все еще без сознания, либо притворяется. Перед вашим приходом меня позвала сиделка. Она клянется, что, проходя мимо его палаты, слышала его голос. Нет, это не то, что вы думаете. Температура у него повышена, но не настолько, чтобы вызвать бред. И никаких причин такого затяжного бессознательного состояния я не вижу. Но даже если причина существует, я могу привести его в себя уколом стрихнина. Однако… это даст возможность Баумеру учинить допрос.

— Ну?

— Вопрос в том, должен ли я делать укол?

— То есть должны ли вы помогать Баумеру? — с холодным презрением спросил Фриш. — Это и есть ваша главная проблема? Конечно, помогайте Баумеру! Руководствуйтесь тем, как поступила бы ваша покойная дочь. Она, конечно, одобрила бы ваше сотрудничество с баумерами! Быть может, Веглер в полусознательном состоянии скажет и то, что ему известно обо мне — а ему кое-что известно! Можете ликовать — Баумер увеличит вам табачный паек!

— Погодите, — хрипло сказал Цодер. — Выслушайте меня, пожалуйста. — Его уродливое морщинистое лицо стало вдруг жалким. — Как вы думаете, почему я задержал Баумера до утра? Конечно же, чтобы сначала поговорить с вами. Я знаю, я говорю путано. Но я хочу поступить справедливо. Помогать Баумеру — нелогично, но помогать Веглеру — тоже нелогично. Я должен придерживаться твердых принципов. Это все, что у меня осталось, — мои принципы. Вы даже не знаете, пастор, какой вулкан недоверия постоянно кипит во мне!

— К кому?

— К кому? Да хотя бы к вам, — с яростью сказал Цодер. — К вам, потому что вы — немец. К Веглеру, потому что он — немец. К самому себе, потому что я — немец. Нет, на этом вы меня не поймаете, — хитро усмехнулся он. — Тут я вполне логичен. Я помню о своих человеческих принципах. Вы меня не собьете.

«Значит, вот к чему все свелось: надо сидеть наедине с сумасшедшим и обсуждать этические принципы его сумасшествия!» — с грустью подумал Фриш.

— Слушайте, — сказал Цодер, — если вы считаете, что я рассуждаю нелогично, докажите это. Я отдаю должное поступку Веглера. Но, думаете, я не наблюдал таких веглеров в Польше? Веглер — немец. По чьей милости на улицах валялись трупы стариков и старух? Кто ради забавы разбивал лопатой черепа евреям? «Приказ», — говорили они, если только вообще что-нибудь говорили, и пожимали плечами. Нет уж, вы не рассказывайте мне про веглеров! Порядочный человек, получив приказ заколоть штыком ребенка, ответит: «Убейте меня, но я этого не сделаю!» Или застрелит офицера и поплатится за это. А как поступали веглеры в Польше? Они пожимали плечами и говорили: «Приказ!» Но что-то я не слыхал, чтобы немецкому солдату приказывали насиловать крестьянских девушек. А он делал это с радостью и даже просил приятелей запечатлеть его подвиги на пленке. — Рот Цодера перекосился, глаза, обычно такие безжизненные, горели дикой злобой. — И кто же они, эти немецкие чудовища в человечьем облике, эти каннибалы, прикидывающиеся обыкновенными людьми, но умеющие только строчить из автомата? Кучка солдат-эсэсовцев? Не будьте наивным! Вся немецкая армия — плоть и кровь немецкого народа. Я видел их на войне. А на площади нашего городка я недавно видел их родителей. Во всей Германии хозяйки ощупывают мускулы польских девушек, а мужчины осматривают зубы у русских, словаков и прочих несчастных созданий, которых они покупают, как рабов. Можно ли этому поверить? Да, такое происходит повсюду. На наших улицах продается человеческая плоть. Баумер сказал мне, что у нас в стране работает уже шесть миллионов пленных. И каждый день прибывают все новые эшелоны рабов. — В углах его перекошенного рта вскипали пузырьки слюны. — Будь прокляты немцы! — крикнул он. — Будь они прокляты, прокляты!

— Тише, — перебил его Фриш. — Вас услышат.

— Будь они прокляты! — шепотом продолжал Цодер, — отныне и во веки веков будь прокляты все немцы! Это зачумленный народ! Раса поработителей. Вот уже семьдесят лет, как мы стали такими. Все без исключения. Пусть только вас возьмут в армию, и вы тоже станете пожимать плечами: я, мол, должен подчиняться приказу!

— А Веглер? — мягко спросил Фриш. — Разве он тоже такой? Вы ведь сами понимаете, он не такой, как другие. Он дал сигнал англичанам. Нет, вы так и не объяснили, что такое Веглер, мой логически рассуждающий друг, и те немцы-антифашисты, что на моих глазах погибали в концлагерях. Больше того, вы сами знаете, что немцы бывают разные.

Цодер молчал, кусая губы.

— Послушайте, — сказал пастор. — Мы живем в недоброе время. Разве я это оспариваю? Я не был в Польше, но газеты я читаю. «К двенадцатому июля Роттердам будет очищен от евреев… Части СС карают деревню за укрывательство партизан…» Я понимаю, что это означает. Между строк я читаю об убийстве ни в чем не повинных людей. История не сможет зарегистрировать все преступления этих страшных лет…

— Преступления немцев, — вставил Цодер.

— Да, немцев. Но вы не младенец, вы должны понимать, что зло родилось не вчера. Мы прожили с ним бок о бок много лет, Цодер. — Голос его стал злым. — Черт вас возьми… Вы видели, как эти негодяи захватили власть на горе нашему народу. Вы видели, как одурачивали людей, как затыкали им рты. Никакой тайны не было. Так происходило повсюду. И так может случиться опять. А теперь наш народ, одураченный, озверевший, разносит эту чуму по всему миру. Да, мы виноваты в этом! Должны ли мы наложить на себя епитимью и стремиться к искуплению? Должны ли мы очистить нашу культуру от милитаризма, от расовой гордыни? Да, да. И должны ли мы возместить…

— Возместить? — почти закричал Цодер. — Разве можно вернуть к жизни хоть одного безвинно убитого? Разве сто миллионов сердец облегчит какая-то епитимья?

— Тише! — сказал Фриш. — Будьте же…

— Какая чепуха! — опять перебил его Цодер, понижая голос. — Неужели, божий человек, это и есть ваша мораль, эти пустые слова об епитимье?

— Нет, — грустно ответил Фриш. — Вы не хотите меня слушать, поэтому и не понимаете.

— Чего я не понимаю?

— Что зло на земле не ново! — Голос пастора задрожал от волнения. — В Риме сжигали христиан, а готы разгромили Рим; в Англии протестанты убивали католиков, а во Франции католики устроили резню протестантов. Зло не ново, друг мой, и ни один народ не обладает монополией на добро: нужно понимать истоки зла — оно не зарождается в воздухе, его не приносит ветром, у него есть свои источники и причины, свои условия для роста и существования. И это нужно понять!

Цодер криво усмехнулся.

— Это и есть ваша логика? Общественное развитие движется вперед. Сифилис я лечу не заклинаниями, как раньше лечили его знахари. И нет оправдания современным людям, если они ведут себя, как каннибалы.

— Отлично, — сказал Фриш, — но какой вывод вы делаете из этого?

— Должно прийти возмездие! — шепотом сказал Цодер, близко наклоняясь к Фришу. — Необходимо защитить человечество. Этот очаг чумы должен быть сметен с лица земли. Вот ради чего я живу — чтобы увидеть возмездие.

— Да, — сказал Фриш, — возмездие должно прийти, это верно. Но в восемь часов придет Баумер, и я вас спрашиваю: кому вы будете помогать, ему или Веглеру?

— Не знаю, — простонал Цодер, прикрыв глаза дрожащей рукой. — Тут нет логики. Мне следовало бы дать Веглеру умереть и покончить со всем злом. Я знаю… знаю… Веглер — враг Баумера. Я тоже враг Баумера. Это меня и сбивает с толку. Я хотел поговорить с вами…

Фриш вдруг протянул руку и тронул Цодера за плечо.

— Взгляните на меня, — мягко произнес он.

Цодер отнял руку от глаз.

— Вы же знаете, что Веглер — это не Баумер. Да, он тоже немец, но другой.

Цодер кивнул.

— Дружище… не думайте, что я не могу вас понять.

Глаза пастора, только что бывшие такими враждебными, сейчас смотрели на измученное лицо доктора теплым, лучистым взглядом.

— Будьте же честны, дело не в Веглере. Вы сами это знаете. Вы знаете, что он ненавидит этих преступников так же, как и вы. Дело в вас самом, в вашей душе. Вы не можете вынести бесчеловечности нашего времени, и ярость заставляет вас обвинять всех, слепо и огульно. А Веглер опровергает ваше обвинение. Поэтому вы сбиты с толку. Нет, дело не в Веглере, и даже не в Германии: вы увидели Человека, и это повергло вас в смятение.

Цодер отвел глаза.

— Я нисколько не в смятении, — проворчал он. — Мой принцип ясен. Я…

— Послушайте, — мягко сказал Фриш. — Когда-то моим символом веры были слова пророка Михея: «Чего требует от тебя господь — действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред богом твоим». И я носил эти слова в своем сердце. «Как это удивительно! — думал я. — Это тот нравственный путь, который я изберу для себя». Какой вздор! Разве я понимал, что такое нравственность? Ничего я не понимал. И знаете почему? Потому что я ничего не знал о Человеке и его жизненных потребностях. Я и о боге ничего не знал, так как я убежден, что нельзя понять бога, не видя Человека.

— Я знаю человека, — сказал Цодер. — Он гнусен. Я видел следы его ног. Они кровавы. В нас есть первобытная слизь. Да поможет нам бог — мы мерзкие созданья. Где в животном мире вы встретите неосознанную жестокость немецкой солдатни? Нигде! Звери загрызают зверей, когда голодны, но не ради забавы. Нет, я не верю в вашего бога, в вашу совесть — и в вашего человека.

— Было время, — медленно сказал Фриш, — когда я испытывал те же чувства, что и вы. Но я не так труслив, как вы, Цодер, и не до такой степени нелогичен.

— Что?! — У Цодера запрыгали губы. — Если вы еще раз назовете меня сумасшедшим, я вас ударю. Клянусь вам, ударю! Мне не нравится ваша физиономия. Знаете, на что она похожа? На неумелый рисунок. Ни черт, ни характера. Бесцветная. И зачем, спрашивается, я вас слушаю?

— Вы слушаете меня потому, что вы — порядочный человек, — спокойно ответил Фриш. — Но повторяю: вы — трус.

Может, раньше я и считал вас сумасшедшим, но теперь нет, уверяю вас. Вы стали мне гораздо понятнее. Я не освобождаю вас от моральной ответственности. Вы во многом виновны и к тому же трусливы… а вашу пресловутую логику вы носите в жилетном кармане и достаете, когда понадобится… — Фриш умолк и настороженно прислушался. Снаружи донеслись голоса. Они приближались и стали отчетливее.

— Да нет, не здесь, — вон там, — сердито крикнул кто-то. — И не по прямой, неужели вы не понимаете? Зигзагами, понятно?

— Они роют щели, — сказал Цодер.

Фриш кивнул; напряженность отпустила его.

— Который час?

— Двадцать пять минут восьмого.

— Ладно. — Он закашлялся, и лицо его слегка исказилось. — Цодер, помолчите минутку и выслушайте меня.

Доктор передернул плечами.

— Я вам не союзник, — пробормотал он, — и вы мне тоже.

— Когда я учился в духовной семинарии, — торопливо начал Фриш, — у меня была одна цель: постичь бога. И мне казалось, что это мне удалось. Но один вечер перевернул все мои представления. Вы помните? Это был тот вечер, когда коричневорубашечники потащили меня на вокзал. Знаете ли вы, Цодер, что чувствует человек, когда божьи создания избивают его, унижают, заставляют бегать на четвереньках, а другие смотрят и молчат? Огромное отчаяние. «Зачем жить? — думал я. — Ради чего? Если человек таков, значит у него нет души, он — зверь, и разве мыслимо жить среди таких людей?»

Хриплый голос прокричал снаружи:

— Щель должна быть по плечо человеку, иначе она ни к черту не годится! Ну-ка, полезайте туда, измерьте сами!

— Но потом я попал в концлагерь, — вполголоса продолжал Фриш. — Там я два года размышлял о том, что такое мораль, Я толковал об этом с другими. И постепенно мне стало ясно, как далека от живого человека та этика, которой нас учили в семинарии. «Добро и зло», — говорили мы. — «Человек должен быть добродетельным». А что мы знали о происхождении добра и ала? Поверьте мне, мораль не имеет ничего общего с церковной кафедрой. Церковь — только место для сборищ, где можно — разумно ли, глупо ли — обсуждать вопросы морали. Человеческую мораль порождают условия жизни. Добродетели и пороки людей — как плоды, произрастающие на почве их существования. Богач никогда не станет красть хлеб. Ему это не нужно. Он украл бы империю, если б мог, и считал бы это нравственным поступком. А какой добродетельный поступок должен совершить отец, на глазах у которого умирает от голода ребенок? Как пастор, отвечу: он должен украсть. Этот поступок нельзя осуждать, он неизбежен. Что должно считаться нравственным для русских, родину которых захватил враг? Убивать. И какую нравственную идею усвоил пастор, побывавший в концлагере? Отвечаю твердо, Цодер, без всякого смирения: он научился ненавидеть существующее ныне зло, ненавидеть людей, использующих свою власть, чтобы творить зло, и ненавидеть убеждения, которые порождают зло. — Фриш остановился; его влажные молящие глаза не отрывались от лица Цодера. — О, выслушайте меня! — горячо зашептал он. — Если мы твердим: «Не убий», не вникая в причины убийства, то это не нравственность, а безнравственность. Люди затевают войны, но по каким причинам? Ведь несчастный немецкий крестьянин, гибнущий в России во имя ложного патриотизма, не жаждет завладеть русской нефтью или пшеницей. А если даже и жаждет, тогда он дважды одурачен, потому что, если он выживет, добыча достанется не ему, а прежде всего тем, кто послал его воевать. Разве вы не понимаете, Цодер? Кто вдолбил нашим детям, что воевать — это высшая честь? Почему? Кому нужны пешки? Вы — врач. Когда к вам приходит человек с гноящимися болячками, то, пусть он даже отвратителен, вы все равно стараетесь найти микробы заражения. Неужели вы не видите микробов зла? Это те, кто превратил людей в марионеток, Цодер! Кто стремится сделать Германию империей — вы, я, Веглер? Господи боже, да поймите же вы наконец, в чем дело! Когда дети голодают, их отцы воруют! Когда такой народ, как наш, истязают голодом, потом обманывают, потом раздувают в нем самомнение, то его легко можно сделать хищным. Так действует зло, Цодер, и его источники легко нащупать, они реальны, они имеют свою историю и свое происхождение.

— Не говорите мне, что правители развратили немецкий народ, — холодно, сквозь зубы, произнес Цодер. — У каждого народа такое правительство, какого он заслуживает. Я не хуже вас знаю нашу имперскую грабиловку. Но когда человек убивает ни в чем не повинного младенца, нельзя ссылаться на дурное воспитание. Он знает, что делает! Он мерзок, он развращен, и его уже ничто не исправит. Моральный принцип нашей немецкой души состоит в том, чтобы захапать весь мир. Чтобы не упустить ни одной прекрасной страны, ни одной красивой женщины, ни одной грозди винограда или виноградной лозы. Вот она, наша настоящая мораль!

— Нет! — горячо возразил Фриш. — Это не немецкая мораль! Ни у одного народа нет предопределенного удела. Вы думаете, я оправдываю преступления? Есть немцы, которых ничто уже не исправит, это верно! Кому же это знать, как не мне? Ведь немцы искалечили мое тело. Но ответьте мне: разве человеческая подлость так уж редка на земле? Разве другим народам она неведома? И еще ответьте мне: откуда это все взялось? Вы говорите, вы — ученый. Можете вы показать мне эту предопределенность в составе немецкой крови? Что это — какая-нибудь таинственная инфекция?

— Вы о чем?

— Я говорю о национальной развращенности… Я требую, чтобы вы мне показали ее в немецкой крови!

— Да что вы плетете! — зло огрызнулся Цодер и вдруг, хлопнув в ладони, расхохотался. — Когда-то у меня была одна мечта, — неожиданно сказал он, поглощенный какою-то своей мыслью. — Я представлял себе, как Гитлера притаскивают в зал суда. Там я показываю ему пробирки с кровью, взятой у него, у француза, еврея, китайца и негра. И говорю ему: «Ну, ты, маляр паршивый, посмотри-ка на каждую из этих проб в микроскоп и скажи, есть ли между ними разница!» — Дикая радость исчезла с лица Цодера так же внезапно, как и появилась. — Но в Германии нет такого судебного зала, — простонал он. — И микроскопов нет ни одного!

— Но откуда же все это взялось? — мягко повторил Фриш. — Каждое поколение рождается чистым и невинным. Каким же образом взрослые превращаются в варваров?

— Кто знает! — пробормотал Цодер. — Пусть вам ответят те, кого это интересует. Меня же интересует только справедливое возмездие.

— Нет, — презрительно бросил Фриш, и его кроткие глаза загорелись гневом. — Вас вовсе не интересует справедливое возмездие. Вы — циник, а циники всегда трусливы. Вы отстранились от жизни и умыли руки. Вы думаете, виноваты все немцы, кроме вас? Нет, вы тоже виноваты. Так слушайте же: если Веглер симулирует бессознательное состояние, значит, у него есть на то свои причины. Да будет над ним милосердие господне, но и вы обязаны защитить его. А если он не симулирует, вы все равно обязаны защитить его. Я прошел длинный и горький путь, Цодер. Веглер — мой последний пророк. Теперь я узнал, что такое Человек, в чем его нравственность и каким может быть его будущее. И мне кажется, теперь, наконец, я снова познал бога. И, как человек нравственный, я готов пожертвовать жизнью, чтобы защитить Веглера от вашего цинизма и вашей трусости.

Некоторое время оба молчали, уставясь друг на друга. Потом Фриш смиренно произнес:

— Вы должны выслушать меня, Цодер. Умоляю вас. Осталось всего несколько минут. Дайте мне возможность повидаться с ним. Я знаю, слова мои были бахвальством. Веглер, в конце концов, на вашем попечении.

Цодер пожал плечами.

— Я ничего не могу обещать. Ваша совесть говорит одно, а моя — другое. У вас ваша пасторская мораль, у меня — мое отвращение.

— Хорошо. Но послушайте! Вы сказали, что немецкая армия состоит из таких людей, как Веглер. Неужели вы не понимаете, Веглер — тоже немец, но он стал саботажником. И я знаю почему. Я знаю, что у него в душе.

— Откуда вы знаете?

— Знаю, потому что он обратился ко мне за помощью.

— Когда?

— Вчера.

Цодер помолчал, недоверчиво глядя на Фриша.

— Вот как! — произнес он наконец.

— Вчера днем я спал у себя в бараке, — начал Фриш. — Веглер пришел и разбудил меня. Он сказал, что ему нужно поговорить со мной. Мы пошли в лес. Мне уже было известно, что его наградили крестом «За военные заслуги». Я ему не доверял. Я спросил, почему он не на работе, но он не смог объяснить мне. Потом он сказал нечто такое, что меня испугало. «Вчера поздно вечером я возвращался домой, пастор… — сказал он. — Я шел лесом. И видел вас. Правда, на расстоянии, но я вас узнал». Тут он замолчал. Как видно, заколебался. Он смотрел на меня так, будто старался заглянуть в мою душу. «А почему вы были не на работе, пастор?» — спросил он. Я сказал, что мне нездоровилось. Понимаете, под этим предлогом я и ушел вчера с завода. Мастер отпустил меня на полчаса. Марганец был у меня с собой, и времени хватало, чтобы написать лозунги.

Цодер кивнул.

— Тогда Веглер спросил: «Пастор, скажите правду, это вы писали на камнях?» А что я мог сказать? Веглера я не знал. Молчаливый человек, каких тут много. То, что о нем было известно, не внушало доверия: сын — эсэсовец, теперь вот — крест… Я стал отрицать. Я подумал, что меня, наверное, заподозрили и это просто неуклюжая ловушка. — Фриш помолчал; глаза его погрустнели. — А потом, когда меня вызвал комиссар гестапо, я понял, зачем приходил ко мне Веглер. Он одинокий, растерявшийся человек. Мы живем в джунглях, где никто не знает, что на уме и на сердце у других. Его привело ко мне отчаяние, душевная тоска, но он боялся меня, а я — его. И когда я повернулся к нему спиной, он стал действовать в одиночку, слушаясь своей совести.

— Откуда вы знаете? — подозрительно спросил Цодер.

— Знаю. Веглер собирался жениться на одной крестьянке. Она сказала комиссару, что Веглер чувствовал себя виноватым перед поляком, которого она недавно купила. Комиссар не понял, что это значит. Он спросил меня: «Почему человек может чувствовать себя виноватым?»

«Если он согрешил перед господом или перед ближним своим», — ответил я.

«Нелепость какая-то, — сказал комиссар. — Как мог Веглер чувствовать себя виноватым перед поляком, когда он его и в глаза-то не видел?»

— Но я все понял. А вы понимаете, Цодер? Веглер ощущал свою вину так же, как ощущаете вы. Он не мог вынести, что немцы покупают людей, как скот. Вот почему Веглер дал сигнал англичанам. Другого объяснения нет! Он хочет поражения Германии так же, как хочу этого я! Потому что только на развалинах этого сумасшедшего дома можно построить нечто новое. — Глаза пастора загорелись. — Но вы, Цодер, в моральном смысле гораздо ниже Веглера и ниже меня. Вы уклоняетесь от ответственности, вы умыли руки. И разуверившись в Германии, вы разуверились и в Человеке. Вы ничего вокруг себя не видите, вы живете только ненавистью. А это либо трусость, либо сумасшествие. Выбирайте сами!

— Что может породить, — сердито проворчал Цодер, — что может породить такой зачумленный народ, как наш? Один человек саботирует. Другой пишет на стенах умывалки. Разве это что-нибудь значит по сравнению с общим моральным разложением?

— Да! — страстно воскликнул Фриш. — Люди далеко не ангелы, это верно. Но если человека можно повести по пути зла, то можно направить и на путь добра. В своем историческом развитии Человек великолепно шагнул вперед, но, увы, иногда он делает шаг назад. Неужели вы этого не понимаете? Я говорю уже не о нашем немецком народе. Я говорю о Человеке. В концлагере я увидел, до какой степени унижения можно довести людей. Но зато я узнал, сколько в людях благородства. А если одни могут быть подлецами, а другие благородными, — значит, благородными могут быть все. Вы думаете, я считаю себя ни в чем не виноватым? Тысячу раз нет! Почему не восстал мой дух, когда убили первого еврея? — Фриш вдруг стукнул себя кулаком в грудь. — Я молчал, и вы тоже молчали, и молчал весь мир! Среди моей паствы не было евреев, и я никогда не считал их своими кровными братьями. А почему? Потому, что моя милая добрая мать внушила мне глупый, бессмысленный предрассудок, который когда-то переняла у своей матери… Потому что даже в моей богобоязненной семинарии существовал этот предрассудок. И только когда веревка захлестнулась вокруг моей собственной шеи, а на груди появилась бессмысленная надпись: «Я — еврейский прихвостень», — только тогда я понял, что сам накинул себе на шею эту петлю, что после моего молчания это было неотвратимо, как наступление ночи после дня.

По хрупкому телу Фриша пробежала дрожь. Он протянул руки, словно моля о чем-то.

— Но таков человек, Цодер, и таковы его заблуждения; никакому народу, пусть даже доведенному до отчаяния своими бедами, не свойственна такая бессмысленная тяга к самоистреблению. Я не прошу вас верить в доброту человека, такого, как он есть, но верьте в его потенциальную доброту, в то, что он может быть хорошим, если общество перестанет толкать его на путь зла. Он заслужил пожалованный ему крест. Это не было комедией. В этом горькая ирония человеческой судьбы. Вы думаете, другие народы и другие правительства не несут ответственности за существование этого немецкого чудовища? Что они сделали, чтобы спасти Чехословакию? Где была совесть человечества во время событий в Испании, в Мюнхене?

Фриш порывисто прижал ладонь ко лбу.

— Говорю вам, Цодер, человеку трудно быть добрым. Кто он, человек? Существо, пришедшее из первобытной дикости. Ему пришлось учиться обращению с огнем, с самыми простейшими орудиями труда. С каждым шагом он несет на себе груз наследия от своих диких предков. Он медленно нащупывает путь к добру, потому что он всего-навсего человек и не обладает сверхъестественным разумом. Он часто поклоняется ложным богам, но что же тут можно поделать? Он ограничен своей человеческой сущностью и жизнью, для которой он рожден. А вокруг всегда находятся люди, стремящиеся испортить его, люди, которые учат его быть покорным, учат безропотно повиноваться велению ложных богов; и тогда он будет убивать евреев и вести войну для тех, кто управляет им, как марионеткой, и, вконец одурманенный, станет твердить: «Я добиваюсь справедливости, я охраняю свою родину…»

Фриш беззвучно заплакал. Сняв очки, он продолжал:

— Вот я сижу здесь, почти слепой. Я болен. Тело мое разрушили люди. Я не знаю своего будущего. Я не предсказатель. Сейчас — лето серок второго года, мир охвачен войной. Если победит Германия, не известно, что станется с Человеком на протяжении многих поколений. Если Германия будет побеждена, кто знает, что сделают с ней победители? Быть может, вынося на суд ее мерзкие преступления, они будут достаточно разумны, а может, отплатят такой же бессмысленной жестокостью. Но в одном я уверен так же твердо, как в том, что я сижу здесь, полуслепой, больной и невежественный: я знаю, что это злое время пройдет. Я знаю, что солнце почернело на небе, что земля усеяна костями убитых, как щебнем, но я твердо верю, что жестокость эта исчезнет без следа. И знаю, что Человек пробьется вперед, к золотому будущему. Даже в слепоте своей я вижу это. И если бы в Германии был один только благородный человек и имя его было бы «Веглер», я все же сказал бы: в деянии его я вижу высокую нравственность будущего! И я верю в это. Если вы не поможете этому человеку, Цодер, если вы не сделаете все возможное, чтобы спасти от того, что ему грозит, тогда во имя высокой морали я, как пастор, выслежу вас и убью. Клянусь вам!

Он низко склонил голову и заплакал.

Снаружи мерно и глухо стучали о землю кирки и лопаты, роющие убежища, и слышался говор — взволнованный, напряженный и приглушенный, чтобы не потревожить небо.

Глава пятнадцатая

1

7 часов 55 минут утра.

Теперь Вилли стало легче превозмогать боль и жажду. Он осознал это и тихонько рассмеялся про себя смехом призраков или глубоких стариков, которым все уже безразлично. Когда сиделка выбежала из палаты и Вилли понял, что она заподозрила что-то неладное, его на несколько секунд охватил ужас. Но когда вошел доктор Цодер, когда он заговорил с ним и приподнял ему веки большим пальцем, ужас сменился ненавистью. Вилли узнал Цодера. После того, как ему вручили крест, Баумер увел его в свой кабинет. Туда был вызван этот доктор.

— Слушайте, Цодер, — сказал ему Баумер в присутствии Вилли, — этот человек должен пройти медицинский осмотр. Собственно говоря, мне следовало бы подумать об этом раньше. Очевидно, Веглер не сможет сделать благородный жест и записаться добровольцем в армию, если армия признает его непригодным. Осмотрите его, ладно?

Так Веглер познакомился с этим доктором Цодером.

— Кашель есть? — спросил его Цодер, не подымаясь со стула.

— Нет, герр доктор, — ответил он.

— Пот по ночам?

— Нет.

— Геморрой? Кровь при испражнении?

— Нет.

— Осмотр закончен, — со смешком сказал Цодер Баумеру. — Армии ничего больше не требуется. Теперь не тридцать девятый год. Если ничего такого у человека нет, его можно назначать в команду для расстрелов.

Да, Веглер узнал этого доктора. И охватившая его жгучая ненависть придала ему новые силы. Всю свою жизнь он считал таких людей, как Цодер, чуть ли не мудрее всех на свете. Врач — человек ученый, говорили люди, и делает благородное дело. Но тут, в кабинете Баумера, в одно мгновение Вилли как бы заново увидел их всех — и врачей, и адвокатов, и учителей, и государственных деятелей, людей светлого ума, доброй воли, словно созданных для управления страной, и генералов, которых он всегда почитал, и законников, которым он всегда повиновался, — и понял, что все они — мошенники. Всю жизнь он чтил их и свято соблюдал все их законы только затем, чтобы прийти к такому недостойному концу, потерпеть такой крах. Когда-то в его среде был в ходу анекдот об усердном клерке, который приходил на службу минута в минуту, чурался профсоюзов, никогда не бастовал и покорно сносил снижение заработной платы в надежде, что, когда ему стукнет шестьдесят, он в награду за усердие получит золотые часы. В кузнечном цехе Вилли Веглер получил свои золотые часы — крест, пожалованный ему рабовладельцами. А в кабинете Баумера он словно увидел себя со стороны и окончательно понял, что он все время играл еще более глупую, более трагическую и шутовскую роль, чем тот клерк с золотыми часами.

Но зато сейчас Цодер снова пробудил в нем ненависть. И эта ненависть оказалась сильнее жажды, сильнее острой боли в паху. Да, он глупо прожил жизнь. И за это должен умереть. Но по крайней мере он швырнул им в лицо эти часы. Пусть опять является этот Цодер с его уродливой рожей. Вилли не издаст ни звука. Он знает, что он на краю могилы, и будет молчать. Он уже не чувствовал жажды. И не чувствовал боли. Ничего, кроме ненависти.

2

5 часов утра.

Баумер опустился на стул возле письменного стола Цодера.

— Хайль Гитлер, — хрипло произнес он.

— Доброе утро, — ответил Цодер с кудахтающим смешком. — Чего желаете? Старые банки-склянки? Может, часы без механизма или вставную челюсть? Мы торгуем всем, милостивый государь. Самые высокие цены в городе.

— Веглер уже пришел в себя?

— Лежит, как бревно. Хотите, попробуем стрихнин? — предложил Цодер и опять засмеялся.

— Да.

Цодер вскочил и прошел в нишу за спиной Баумера, где была умывальная раковина, несколько полок с лекарствами и инструментами и стерилизатор.

— Скажите, пожалуйста, доктор, почему вы смеетесь при каждом втором слове? — спросил Баумер.

Цодер помолчал, доставая пинцетом шприц из стерилизатора.

— Право, не знаю. Привычка, — сказал он и ухмыльнулся Баумеру в спину. — Вообще-то, жизнь мне кажется невероятно забавной.

— Неужели?

Цодер положил цилиндр шприца на полотенце.

— Вы слишком серьезны, Баумер. Ваша беда, если можно так выразиться, заключается в том, что вы перегружены идеалами. — Он вложил в цилиндр шприца поршень и вставил длинную иглу. — Идеалы давят на человека, превращают его в горбуна. — Он бросил на Баумера быстрый взгляд через плечо.

— Кто знает, есть ли у меня еще идеалы? — устало произнес Баумер. — Я, например, уже не знаю. Раньше голова моя была полна возвышенных мыслей. Теперь она полна проблем. Это вроде того, что отправиться по делу на другой конец города пешком. Идешь, идешь, пока не начинаешь думать, а не заблудился ли ты. Ну и продолжаешь идти дальше. А что остается делать?

— Правильно, — весело сказал Цодер. — Что такое идеал? Это шоколадная конфета с проблемой вместо начинки. — Он вышел из ниши, изящно держа на весу уже наполненный шприц и придерживая поршень большим пальцем. — Вы съедаете конфету, чувствуете сладкий вкус, но в желудке остается начинка, которая не переваривается. Вам следует быть циником вроде меня, Баумер. Разумеется, циники всегда трусливы. Они отстраняются от жизни и умывают руки. Так сказать, наблюдатели со стороны. — В другой руке он держал маленькую ампулку с отпиленным кончиком. — Можно вам предложить оставшиеся капельки стрихнина? Он горький, но я гарантирую вам обострение чувствительности, зрения и слуха.

Баумер криво усмехнулся.

— Хотел бы я получить лекарство, которое помогло бы мне. Я вымотан вконец. Ей-богу, я чувствую усталость даже в костях.

— Доктор прописывает вам отдых. Ривьера, побольше вина, солнца и веселых француженок. Конечно, даже тут есть своя проблема. Можете вернуться с венерической болезнью.

— Я знаю, что мне нужно, — сказал Баумер. — Я хотел бы разучиться думать. Хорошо бы стать рядовым солдатом на Восточном фронте. Абсолютно ни о чем не думать и нести службу. Никаких забот — только убивать. Вам случалось убивать, Цодер?

— Нет еще, — ухмыльнулся доктор; его уродливое лицо исказила гримаса, придавшая ему сходство с химерой.

— Это очень облегчает душу. Я убивал в первые годы нацистского движения. Это мне очень помогло. В жестокости есть своеобразный хмель. Солдат сознает, что исполняет свой долг. Больше ничего ему знать не нужно. Он поддается долгу, как женщина поддается мужчине во время полового акта. Это мужчина должен беспокоиться, как бы не оказаться бессильным. Женщине все равно. Она может отдаваться даже мертвая.

— Право, не знаю, — со смешком сказал Цодер. — Сейчас я хотел бы сделать эту инъекцию.

— И на что вы рассчитываете? — спросил Баумер, вставая.

— Рассчитываю? Ни на что. Я только надеюсь. Стрихнин действует по-разному, в зависимости от особенностей и состояния пациента. Я надеюсь на возбуждение деятельности сердца и дыхательных центров, в результате чего может вернуться сознание. Но только в том случае, если у пациента шок. Если же это мозговая травма… — Цодер безнадежно махнул рукой. — Что ж, пошли?

Баумер кивнул. Они молча шли рядом по длинному коридору. Возле двери в палату Веглера Цодер сказал:

— В палате прошу не разговаривать. После инъекции я должен слушать его сердце.

Он открыл дверь. Сестра Вольвебер, сидя у койки, обтирала Веглеру лицо мокрым полотенцем. Она тотчас вскочила на ноги, вытерла руки о халат (к ученому негодованию Цодера) и засучила рукав пижамы на правой руке Веглера. Взяв флакончик со спиртом и ватку, она протерла кожу.

— Это капельное вливание физиологического раствора с глюкозой, — пояснил Цодер, указывая на прибор. — Для восполнения жидкости в кровеносной системе.

Баумер равнодушно кивнул. Он смотрел на лежащего Веглера, на его воспаленное лицо, распухшие губы, на вздымавшуюся и опускавшуюся могучую грудь. При виде этого человека, двадцать четыре часа назад стоявшего рядом с ним на галерейке кузнечного цеха, Баумера вдруг охватила бессильная ярость. Ему неудержимо захотелось измолотить это тело кулаками. Негодяй имел наглость принять крест «За военные заслуги»!.. Чудовищно! Разве можно доверять рабочим, если даже человек с такой незапятнанной репутацией, как Веглер, оказался непримиримым ненавистником национал-социалистов? Кто знает, сколько среди рабочих таких же, как он? Они исправно работают и держат язык за зубами, но поди их разбери!

Он глядел, как Цодер склонился над мускулистой рукой, нажал на вену и воткнул в нее иглу. Большим пальцем Цодер медленно нажимал на поршень. Опорожнив шприц, он осторожно вынул иглу и отступил назад. Сестра Вольвебер села у койки и прижала ватку к месту укола. Цодер, улыбаясь и кивая Баумеру с таким видом, будто переживал самые счастливые минуты своей жизни, вынул из кармана стетоскоп, придвинул стул и сел с другой стороны койки.

«О черт! — подумал Баумер. — Хоть бы повезло!» Он вытащил портсигар и вопросительно взглянул на Цодера. Тот энергично замотал головой. Баумер неохотно сунул портсигар в карман и, когда Цодер приложил стетоскоп к груди Веглера, шагнул к койке, с надеждой переводя взгляд с Веглера на Цодера. За последние несколько часов он убедил себя, что Веглер, очевидно, главарь оппозиционных элементов на заводе. Если ему удастся вырвать у Веглера признание, он сможет одним ударом уничтожить всю эту преступную шайку. Если же нет — кто знает, что еще может произойти. Придется каждую ночь отряжать патрули и проверять окрестности завода. То, что натворил Веглер, может повториться.

Прошла минута. Две. Три. Стрелка на часах Баумера отметила пять минут. А Цодер все слушал, кривя губы в угрюмой усмешке, и Баумер почувствовал, что каждый нерв в нем дрожит от нетерпения. Веглера надо заставить говорить. Пока он молчит…

Шесть минут. Семь. Восемь.

Когда истекла двенадцатая минута, Цодер повернулся к Баумеру и весело хихикнул.

— Кому везет в любви, не везет в саботаже, — громко сказал он. — Ничего не выходит, Баумер. Сердечная деятельность чуть-чуть усилилась. Но пациент никак не реагирует на это. Наш стрихнин не помогает. Теперь надо положиться на природу и ждать.

— Ждать? Нет, ждать я не намерен! — вспылил Баумер. Он выхватил из нагрудного кармана позолоченный перочинный нож. — Если ваш стрихнин не действует, у меня найдется более сильное средство! — Он щелкнул одним из маленьких лезвий.

— О господи! — в ужасе закричала сестра Вольвебер. — Да что это вы задумали, герр Баумер?!

— Вон отсюда! — приказал ей Баумер.

— Одну секунду! — Цодер поднялся со стула, став между Баумером и койкой Веглера. — Здесь распоряжаюсь только я.

— Что-о?

Бессильно повисшие вдоль тела руки Цодера начали дрожать.

— Здесь распоряжаюсь только я, — повторил он. — Вам не удастся привести этого человека в сознание. Вы его только убьете. А пока он здесь, я за него отвечаю. Прошу вас, Баумер, не надо. Еще несколько часов — и он, быть может, очнется.

— Вы мне это еще ночью говорили, — яростно огрызнулся Баумер. — Откуда я знаю, очнется он или нет?

— Вы и не можете знать. Я тоже не могу ручаться. Но если вы станете его пытать, вы его убьете. За это я ручаюсь.

— Ну что ж, и убью! Это мое дело.

— Все, что происходит в больнице, — мое дело! — захлебываясь, крикнул Цодер. — Я не желаю попасть в гестапо, где десять врачей будут давать показания против меня! Они скажут, что возможность допросить государственного изменника потеряна потому, что я не выполнил элементарных правил медицины! Я не могу удержать вас от этой идиотской затеи, раз уж вы так решили. Но только не здесь. Вызывайте полицию. Забирайте его отсюда. Тогда вы будете отвечать, а не я!

— А, будьте вы прокляты! — воскликнул Баумер. — Ладно! — Он беспомощно пожал плечами, уже сдаваясь. — Ладно, ладно! Дайте мне знать, когда он очнется.

Понурившись и опустив плечи, он вышел из палаты.

— Доктор, неужели он и вправду хотел сделать это? — испуганно прошептала сестра Вольвебер.

Цодер не ответил. Руки его тряслись, лицо было мертвенно-бледным.

— Неужели он действительно собирался сделать такое?

На лице его медленно появилась хищная улыбка.

— Бросьте, бросьте, — сказал он. — Этот человек — изменник. Вы хотите сказать, что вам его жаль?

— Нет, нет, конечно нет, — всполошилась сестра. — Раз он изменник, то… Но все-таки это бесчеловечно…

— Хорошенькое дело! — сказал Цодер. — Какая же вы немка после этого? Ведь в наших концлагерях изменников так и учат: плетью, зажженной сигаретой в глаза, палкой по паху…

— Боже, что вы говорите! — с подавленным стоном воскликнула сестра Вольвебер. — Как вам не стыдно! Вы просто чудовище. Немцы никогда так не поступают.

— А почему бы нет? — хихикнул Цодер. — Ведь это изменники, как же с ними обращаться? Думаете, я лгу? Спросите-ка наших эсэсовцев.

Сестра Вольвебер молча таращила на него глаза: ее пухлая, добродушная физиономия выражала полнейшее смятение.

— Ну ладно… смеряйте ему еще раз температуру и идите по своим делам, сестра. С ним сейчас уже не нужно возиться. Если он придет в себя, мы это легко узнаем — он будет реветь во всю глотку: «Дайте воды!»

Цодер ухмыльнулся и вышел. Как только он очутился за дверью, улыбка сбежала с его лица и все тело словно обмякло. Он шел по коридору так, словно на ногах у него были кандалы. Войдя в свою приемную, он прошел через смежную комнату в кабинет электротерапии. Пастор Фриш, лежавший на столе, быстро сел. Цодер молчал; пастор спрыгнул на пол.

— Ну? — спросил он.

Не глядя на него, Цодер медленно ответил:

— Все в порядке. — Он почти рухнул на табуретку. — Дело сделано. Я впрыснул воду. Баумер не заметил.

— A! — сказал Фриш, глядя на Цодера блестящими глазами.

Цодер неожиданно заплакал. Он сидел очень прямо, кусал губы, и по лицу его катились горячие слезы.

— Я не помог своей дочери, — сказал он надорванным от горя голосом. — Я помог Веглеру, а родной дочери не помог. Я позволил ей умереть ужасной смертью… ужасной…

— Ее уже не вернешь, — прошептал Фриш. — Теперь она обрела покой.

— Да, — сказал Цодер, задыхаясь от слез, — но я не помог ей. И мне нет покоя.

— Знаю, — ответил Фриш. — Знаю, что вам нет покоя. — Он нагнулся и поцеловал его. — Знаю.

3

8 часов 15 минут утра.

Идя вслед за Зиммелем в кабинет комиссара Кера, Берта Линг спустила с плеч шаль и сложила губы в улыбку, так и застывшую на ее лице. От страха ее била внутренняя дрожь, а колени подгибались, словно резиновые. В те часы, что прошли со времени первого допроса, она лихорадочно обдумывала свое положение. Ее может очень выручить то, что именно она позвала эсэсовский патруль, — это Берта понимала. Но, с другой стороны, она лгала Керу насчет патриотизма Вилли. Это было подсказано чувством самосохранения. Стоило ей признать, что Вилли осуждал правительство, как последовал бы вопрос: «А почему вы не сообщили об этом тогда же, фрау Линг?» И у нее не было другого выхода, как скрыть все и солгать; но теперь ей стало страшно. Как знать, может быть, этот следователь уже что-то разнюхал? Может быть, он за это время успел допросить Вилли. Если так и если он все узнал от Вилли, то дело ее совсем плохо. Чего доброго, в наказание они отберут у нее ферму; да и мало ли что они еще могут придумать. Нет, она должна во что бы то ни стало отрицать, что ей были известны изменнические мысли Вилли. Таков был ее план, и она твердо решила следовать ему… Но когда Берта увидела комиссара, который поднял глаза от лежавших перед ним бумаг и улыбнулся ей, сердце ее заколотилось. «Черт бы побрал этих мужчин с их улыбками, — подумала она. — Сейчас он тебе улыбается, а через минуту оставит в дурах».

— Доброе утро, фрау Линг, — сказал Кер, вскочив на ноги и выходя из-за стола ей навстречу. Он протянул ей рук у, как старой приятельнице, и кивком приказал ухмыляющемуся Зиммелю выйти из комнаты.

— Доброе утро, герр комиссар, — пробормотала Берта. — Хайль Гитлер! — добавила она, стараясь улыбаться как можно дружелюбнее.

— Должен вам сказать, фрау Линг, после всех мужчин, которых я сейчас допрашивал, мне особенно приятно увидеть прелестную женщину. — Он не дал Берте высвободить руку и, задержав ее в своей, нежно поглаживал влажным большим пальцем. — Но вы, кажется, плакали, да?

— Да… немножко, — торопливо ответила Берта. Она ожидала этого вопроса. Выходя вслед за эсэсовцем Блюмелем к служебной машине, она мельком посмотрелась в зеркало и увидела свои красные, опухшие веки. — Я разволновалась, герр комиссар. Такая дикая история… всякий бы на моем месте расстроился.

— Конечно, конечно, — благодушно отозвался Кер. Он выпустил наконец ее руку и поставил для Берты стул рядом со своим. — Я ненадолго задержу вас, фрау Линг.

Пока Кер перелистывал свою черную записную книжку, Берта застыла на стуле, разглаживая пальцами лежавшую у нее на коленях шаль. Она не сводила глаз с отверстия от выпавшего сучка в дощатой стене над плечом Кера. «Если я ему нравлюсь, тогда еще ничего», — с удовлетворением думала Берта. Ей вспомнилось, что во время первого допроса он назвал себя холостяком. Она достаточно хорошо знала мужчин — если мужчина торопится заявить, что он — холостяк, значит, это наверняка неправда. Она прекрасно понимала, что у Кера на уме, и решила, что сейчас незачем давать ему отпор. Вот пусть только закончится следствие, тогда она отошьет этого комиссара с его болтовней насчет холостячества. Она не кобыла какая-нибудь, чтобы допускать до себя каждого встречного жеребца. А кроме того, лучше держаться от полиции как можно дальше — это знает всякий фермер.

— Итак, фрау Линг, — начал Кер, — этот ваш поляк, Биронский… Ночью вы говорили, что у Веглера не было с ним никакой связи?

— Да, герр комиссар.

— Почему вы так уверены в этом?

— Могу доказать, герр комиссар, — твердо сказала Берта. — Вилли зажег огонь вчера ночью. А я привезла поляка третьего дня вечером. Со мной приехал наш ортсбауэрнфюрер герр Розенхарт. Мы с ним вместе заперли поляка в сарае. А весь следующий день Вилли был на заводе. Когда же ему было связаться с поляком?

— Поляк говорит, что Веглер разговаривал с ним в первый же вечер.

— Да врет он. Нашли кому верить — поляку! Вилли его и в глаза не видел. Я-то знаю.

— Веглер провел у вас всю ночь?

— Нет, герр комиссар. Он ушел… вскоре после того, как я привезла поляка.

Кер смотрел на нее молча. Потом спросил:

— Как Веглер отнесся к тому, что вы купили поляка?

— Как?.. — В голосе ее послышались пронзительные нотки. — Он… А как он мог отнестись?

— Вы говорили, он чувствовал себя виноватым перед поляком.

— Да… но он сказал это только вчера. Не в первый вечер.

— Понимаю. — Кер поскреб усики, обдумывая ее ответы. Они вполне соответствовали его собственным логическим выводам, но не соответствовали тому, что он чуял нюхом, как он любил выражаться. Его не переставали смущать ее живые черные глаза — они были столь же красивы, сколько и хитры. Однако он не мог найти каких-либо веских оснований для подозрения. В конце концов, она — спасительница завода.

— Значит, вам не известно, фрау Линг, что в тот самый вечер, когда вы привезли поляка, Веглер виделся с ним и предложил устроить ему побег?

— Нет, — удивленно сказала Берта. — Не может этого быть! Кто вам сказал?

— Поляк.

— Ах!.. Неужели же вы верите поляку? Я же вам сказала— он был заперт в сарае.

— Поляк утверждает, что Веглер разговаривал с ним через маленькое окошко… Впрочем, нет… — Он заглянул в записную книжку. — Через отдушину в стене. Есть там отдушина, через которую они могли разговаривать?

— Отдушина?.. Да, есть… есть, герр комиссар.

Берта вдруг что-то вспомнила, но не решалась сказать об этом, боясь, как бы не навредить себе.

— Ну? — сказал Кер, заметив, что она колеблется.

— Я вспомнила… это совсем было выскочило у меня из головы… вчера утром я нашла возле сарая ведро, что висело у колодца. Я еще подумала, что это, наверное, мальчишки напроказили — перерезали веревку и закинули ведро подальше. Но, пожалуй, верно — если Вилли стал на ведро… он такой высокий… Да, он мог разговаривать с поляком через отдушину.

— Слушайте, — возбужденно заговорил Кер, — это точно… насчет ведра? Вы уверены, что раньше его у сарая не было?

— Уверена.

— Оно всегда висело на веревке?

— Да.

— А веревка оказалась перерезанной?

— Да, герр комиссар. И концы даже разлохматились. Это я помню, потому что сама связала ее опять.

Кер откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Ему хотелось запеть ликующую песнь. Его теория о сумасшествии Веглера перестала быть просто догадкой, черт возьми! Пусть Баумер бесится, сколько угодно, — он, Кер, может теперь представить своему начальству неопровержимые доказательства!

— Послушайте! — сказал он, устремив на Берту строгий взгляд. — То, что вы рассказали о ведре, гораздо важнее, чем вы думаете. Поляк наговорил тут такого, чему я не поверил. Он заявил, что Веглер предлагал помочь ему бежать — предлагал деньги, одежду и даже свои документы. Это со всех точек зрения — сущая нелепость. Если поляку предложили такую помощь, почему же он не попытался бежать? Да потому, что никто ничего ему не предлагал — он просто хотел подлизаться ко мне, ну и выдумал всю эту историю. А если взять Веглера, — с какой стати, спрашивается, немец будет предлагать помощь совершенно неизвестному поляку? Веглер будто бы пожалел его, — так говорит поляк. Это совсем невероятно! Кто станет отдавать свои документы незнакомому пленному? В какую нормальную голову может прийти такая мысль? Видите, фрау Линг, вот мы и нашли ответ. Вот что подтверждают ваши показания. Мы теперь можем почти не сомневаться, что Веглер разговаривал с поляком. И если то, что рассказывает поляк, соответствует истине — чему я не могу поверить, — значит, Веглер сошел с ума. Если даже он говорил поляку не это, а что-нибудь другое, все равно он безусловно сумасшедший. Только психическое расстройство может служить связующим эвеном между его репутацией истинного патриота и этим безумным поступком. Какие бы побуждения ни заставили Веглера разговаривать с поляком, они не могут быть нормальными… Итак, скажите: готовы ли вы повторить ваше показание насчет ведра перед судом? Потому что суд не поверит поляку, но вам поверит.

— Да, герр комиссар. Это чистая правда, — твердо сказала Берта.

Кер засмеялся от удовольствия. Глаза его заблестели при мысли о том, какую пилюлю он вскоре преподнесет Баумеру.

— А теперь скажите, не замечали ли вы в нем раньше чего-нибудь такого… каких-нибудь признаков ненормальности?

Лицо Берты вдруг вспыхнуло гневным румянцем.

— Да, замечала! — крикнула она; острая обида на мгновенье вытеснила в ней все остальные чувства. — Ведь он хотел меня убить! Он погнался за мной с вилами — за мной, своей нареченной! Конечно, он сошел с ума. Да, да! Теперь все понятно!

— Что вам теперь понятно?

— Понятно, почему человек, которого я так хорошо знала… которого любила, — да, любила, хоть он и преступник, — почему он сделал такое. Когда порядочный человек ни с того ни с сего становится изменником, чего же тут ломать голову? Он помешался. Все ясно.

— И раньше вы не замечали в нем никаких признаков политического недовольства?

— Нет, — солгала Берта. — Ровно никаких. А то я, конечно, сразу же сообщила бы куда следует.

Кер негромко рассмеялся.

— Отлично, отлично, — сказал он довольным тоном. — Понятно, почему его наградили крестом. Вы мне очень помогли, фрау Линг. Я чрезвычайно вам благодарен.

— А он… он еще не пришел в себя? — нервно спросила Берта.

— Нет.

Она облегченно вздохнула.

Кер вдруг щелкнул пальцами.

— Хочу попробовать одну штуку. Слушайте, фрау Линг: вы уверены, что Веглер вас любил, не так ли? Вряд ли можно предположить, что он все время обманывал вас с целью улучить удобный случай для саботажа?

Берта тихо охнула: Кер словно ударил ее кулаком.

— Нет, что вы! — с жаром возразила она. — Этого быть не может! Нет, он был… правда же, он был хорошим человеком. Нет, он просто сошел с ума, вот и все.

— В таком случае, — сказал Кер, — вы должны кое-что для меня сделать, фрау Линг. Я хочу, чтобы вы навестили Веглера.

От лица Берты отхлынула кровь.

— Чтобы я его навестила?..

— Иногда любовь делает то, что не в силах сделать медицина. Веглер без сознания. Как знать, быть может, помешательство его только временное? После ранения к нему мог вернуться разум — от потрясения, понимаете? В общем вам следует пойти к нему. Вы с ним заговорите, он услышит ваш голос — и кто знает?.. Стоит попытаться.

— Ох нет, не посылайте меня к нему! — взмолилась Берта.

— А я настаиваю. Почему бы вам не пойти?

— Я… к нему… Ой нет, я боюсь! — воскликнула она, стараясь найти какой-нибудь предлог.

— Чего вы боитесь?

— Он еще убьет меня!

— Вздор. Он в постели, тяжело ранен.

— Все равно! Вы не знаете, какой он. У него силы на троих. Пусть даже он ранен, но если он схватит меня своими ручищами… может, он еще сумасшедший, кто его знает?

— Ну, успокойтесь, — мягко сказал. Кер. — И не будьте дурочкой. Я пошлю с вами человека. Он останется за дверью, так что Веглер его не увидит, а вы будете в полной безопасности. В конце концов, сто шансов против одного, что Веглер вообще не очнется. Но вы должны оказать мне эту последнюю услугу, Фрау Линг. А из больницы отправитесь прямо домой. Я уверен, что больше не будет необходимости беспокоить вас. Следствие почти закончено.

Берта молчала. При мысли, что ей придется опять увидеть Вилли, она чувствовала дурноту.

— Вы окажете маленькую услугу мне, а я вам, фрау Линг. — Улыбаясь, Кер встал со стула, придвинулся поближе к Берте и облокотился о стол. — Собственно говоря, я уже оказал вам одну услугу — исключительно из расположения к вам.

Берта глядела в сторону.

Голос Кера стал медовым.

— Сегодня у меня была одна посетительница… фрау Анна Манке…

Берта окаменела.

— Она сообщила не совсем приятные сведения о вас…

— Я…

— Нет уж, — улыбаясь, перебил ее Кер. — Помолчите, пожалуйста. Фрау Манке сообщила мне, что… в общем это весьма серьезное дело. — Он нахмурился. — Я даже не знал, что ей сказать.

У Берты побелели губы; пальцы ее нервно крутили шаль.

— Но потом я подумал: могу ли я допустить, чтобы такой милой, скромной женщине, как фрау Линг, партия причинила серьезные неприятности? Если даже ей и случилось неуважительно отозваться о фюрере…

— Я… — Берта привстала со стула.

— Сидите! — сердито сказал Кер. — Во всяком случае, я это уладил, фрау Линг. Фрау Манке покинула мой кабинет только после того, как дала обещание никому не говорить ни слова об этом. И она сдержит свое обещание, так как знает, что у фрау Линг есть теперь друг в самых верхах гестапо. — Кер благосклонно улыбнулся. — Ну вот, — продолжал он, легонько положив руку ей на плечо, — разве это не настоящая услуга?

— Да, — благодарно прошептала Берта.

— Я ведь добрый человек. Природный инстинкт заставляет меня защищать очаровательных женщин вроде вас. — Он нежно сжал ее плечо.

— Спасибо, — прошептала Берта; она сидела, словно оцепенев, и глядела мимо него на дырку от выпавшего сучка. — Бог его знает, что может натворить какая-нибудь сплетня.

— Да, — ответил он. — Бог его знает что. — Он почувствовал, как от этой небольшой победы в нем загорается желание, и ласково провел рукой по ее волосам. — Вы и в самом деле прелестная женщина, фрау Линг. Вам сегодня трудно пришлось, я очень сочувствую. Может быть, я сумею вас подбодрить, если загляну к вам как-нибудь, когда закончится следствие? Скажем, в один из ближайших вечеров. Выпьем по чашке кофе, поболтаем…

— Я буду… очень рада, — ответила Берта.

— Отлично, — просиял он, — великолепно. Вы даже не представляете себе, как я буду этого ждать! — Он неохотно снял руку с ее головы. — Так вот… несколько слов напоследок, — добавил он оживленным тоном. — Если заводские рабочие узнают, что Веглер — преступник, это плохо повлияет на их настроение. Поэтому никому ни слова об этом. Решено говорить, что он заболел.

Берта кивнула.

— И еще вот что: вы вскоре узнаете, что ваш поляк… как его фамилия? Да, Биронский, — что это он зажег огонь. Собственно говоря, он уже арестован.

— Но… но ведь это не он зажег… — Кер ничего не ответил. — Но…

— Пожалуй, лучше не задавать вопросов, фрау Линг. Понимаете? Сено зажег поляк. И если вас спросят, так и отвечайте.

— А я, значит, останусь без поляка? — резко спросила она. — Я отдала за него семнадцать марок!

— Не сомневаюсь, что вы получите другого, — сказал Кер, что-то записывая в своей книжечке. — Я поговорю об этом с Баумером. Видите, как я забочусь о вашем благополучии, фрау Линг, — улыбнулся он.

— Спасибо.

— А теперь мы позовем Зиммеля, и вы пойдете в больницу.

Берта встала. Кер оглядел ее с удовольствием и торжеством.

— Если Веглер очнется, я сейчас же приду туда. Если нет, я зайду к вам в один из ближайших вечеров, а?

Она кивнула и, вдруг осмелев, улыбнулась ему в ответ.

— Буду очень рада, — сказала она, а про себя добавила: «Скотина!»

Кер положил ей руку на плечо.

— Я провожу вас до крыльца, фрау Линг.

4

8 часов 30 минут утра.

Территория завода преображалась на глазах. Плотно утрамбованный грунт возле заводских корпусов и мягкая, поросшая травой земля на лесистых участках превращались в сложную систему траншей. Люди, подгоняемые страхом, копали быстро, используя все мало-мальски пригодные инструменты, которые удалось собрать на заводе и в соседней деревне. По приказу капитана Шниттера тысячи рабочих разбились на три группы. Каждая группа копала в сумасшедшем темпе ровно десять минут; по свистку мастера рабочие бросали инструменты, вылезали из траншей и отдыхали, а на их место становилась следующая группа. Объяснять ситуацию не было надобности. Как только стало известно, что обе смены должны рыть щели, все поняли, что это не просто мера предосторожности. Это было УГРОЖАЕМОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, ТРЕВОГА… Это уже напоминало страшные дни Дюссельдорфа и кельнские массовые налеты… У большинства рабочих эти воспоминания пробудила знакомая ломота в пояснице. Люди копали яростно, шумно дыша открытым ртом; они знали, как много зависит от глубины щели. Те, кто отдыхал, курили одну самокрутку за другой, не думая о табачном голоде, который наступит завтра. Они курили, смотрели друг на друга напряженным взглядом, пронзительно выкрикивали тупые остроты, над которыми никто не смеялся, перешептывались, и в каждом их слове был неприкрытый страх.

— О, черт… семь месяцев нам здесь жилось уютно, как клопам в перине, — сказал Хойзелер пастору Фришу, когда они отдыхали, лежа на животе. — Попадись мне этот Веглер, знаешь, что бы я сделал? Я бы его не повесил. Это слишком легкая смерть. Я бы придумал такое, чтобы он как следует помучился. — Его смуглое, угрюмое лицо исказилось от злобы.

Фриш подмигнул Келлеру, который в изнеможении лежал на боку и тяжело дышал, хотя их группа отдыхала уже почти целых десять минут. Такая работа была не под силу для Келлера, страдавшего пороком сердца.

— Знаешь, где бы я хотел быть сейчас? — сказал Фриш. — В Греции. Как считаешь, Фриц?

Келлер усмехнулся этой старой шутке и вытер лоб.

— Слыхали — к ночи эти щели должны быть глубиной нам по плечо? — спросил старик Руфке. Его освободили от рытья из-за возраста, но он помогал носить воду. — По плечо к ночи — значит, сегодня нам не миновать бомбежки.

— Заткни пасть, — нервно огрызнулся Хойзелер. — Вовсе ничего это не значит… Сволочь проклятая этот Веглер! Живет у нас, а сам…

— Не распускай язык насчет Веглера, — отдуваясь, сказал Келлер. — Комиссар что говорил?

— Да нас никто не слышит.

— Все равно заткнись.

— Это все поляк подстроил, — решительно заявил старик Руфке. — Он из английской разведки. Он предложил Веглеру кучу денег, потому-то Веглер и пошел на это.

Вайнер, лежавший на спине с закрытыми глазами, внезапно перевернулся на бок.

— Что, что? — спросил он. — Откуда ты знаешь, что он предложил Веглеру деньги?

— Это само собой ясно, — ответил Руфке. — А как ты иначе объяснишь это? Я догадался, едва только комиссар сказал нам про поляка.

Вайнер презрительно хмыкнул и опять перевернулся.

«Ну вот, — подумал Фриш, — за двадцать четыре часа ты заговорил второй раз, мой хмыкающий друг. Первый раз — когда Руфке стал обливать грязью католиков. Тебе это не понравилось. Второй раз — сейчас. Какая необычная для тебя разговорчивость. Ей-богу, ты, по-моему, немножко встревожен этой историей с Веглером».

Он перевел взгляд на вайнеровского приятеля, Эггерта, который, сидя поодаль от всех, сосал погасшую трубку и смотрел на копавших рабочих. «А ты как, второй молчальник? Не шевельнулась ли случайно и в тебе такая же тревога?»

Раздался свисток. Люди, копавшие в траншеях, полезли наверх; лица их лоснились от пота. Следующая группа вскочила на ноги.

— Остается всего десять минут отдыха, — сказал Келлер. — Трудно мне это. Если Пельца освободили потому, что он однорукий…

— Эй, — перебил старый Руфке, — что это там?

— Где?

— Да вон, между деревьями, — показал Руфке.

Метрах в двадцати, наискосок от них двигалась небольшая процессия. Первым в шеренге шел эсэсовец с автоматом наперевес, за ним — юный Латцельбургер, тащивший на веревке человека в наручниках; шествие замыкал второй эсэсовец с автоматом. Человек в наручниках был Стефан Биронский.

Руфке скверно выругался.

— Это тот поляк, что устроил саботаж! — закричал он. — Клянусь чем хотите! — Он побежал к медленно приближавшемуся шествию. Остальные, которых его слова заставили подняться с места, присоединились к нему с не меньшим любопытством. Когда они поравнялись с этой группой, к ней уже со всех сторон стали сбегаться люди.

— Что случилось? — крикнул кто-то эсэсовцам.

— Прочь с дороги! — ответил Латцельбургер. — Ребята, хотите знать, почему вы роете противовоздушные щели? Из-за этого мерзавца. Он зажег огонь на поле — подал сигнал английским самолетам.

Отчаянный крик вырвался из перехваченного веревкой горла Биронского:

— Это не я! Видит бог, это ошибка! То совсем другой…

Латцельбургер обернулся и с размаху ударил его по лицу.

Поляк откачнулся назад и получил сильный удар прикладом в плечо от стоявшего за ним эсэсовца. Поляк упал на колени. Из одной ноздри его и уголка рта потекла кровь. Правое ухо его, распухшее и ставшее втрое больше нормальной величины, напоминало огромную луковицу.

— Сказано тебе, не смей открывать рта! — свирепо заорал Латцельбургер и ткнул его кулаком в ребра-Вставай, не то я тебе голову оторву! — Он дернул за веревку; Биронский с трудом поднялся на ноги.

— Убью, негодяй! — вдруг завопил Хойзелер, бросившись к пленному и занеся над ним кулак.

— Прочь! — приказал Латцельбургер, одним прыжком очутившись между ними. — Он арестован. Его будут судить.

— Я его убью! На куски разорву! — орал Хойзелер.

— Не беспокойся, он получит то, что ему полагается. Уйдите с дороги! — крикнул Латцельбургер толпе перешептывающихся рабочих. Он выпятил вперед свою бульдожью челюсть, явно наслаждаясь властью.

Старик Руфке поднял комок земли и, размахнувшись, запустил им в лицо поляку.

— Видали? — радостно заржал он. — Видали, как я его?..

— Эй, прекратите немедленно! — крикнул Латцельбургер, увидев, что еще несколько рабочих подбирают с земли комья. — Кто швырнет камень, будет сейчас же арестован… Убирайтесь с дороги!

С болезненной тоской, чувствуя подступающую тошноту, Фриш проводил взглядом удаляющуюся процессию. Потом он поглядел на рабочих, тоже смотревших вслед поляку, на злые, хмурые лица хойзелеров и пустые каменные лица вайнеров… и, быстро повернувшись на каблуке, побежал к траншее.

— Герр Беднарик, — окликнул он мастера.

— Что там происходит? — с любопытством спросил Беднарик.

— Поляка ведут. Говорят, он зажег огонь для английских самолетов.

— Значит, вот почему мы… Ах, сволочь! — взорвался Беднарик. — Вздернуть бы его на первом же суку!

— Герр Беднарик, — сказал Фриш. — Разрешите отлучиться. Мне нужно в уборную.

— Слушай, пастор, — сердито ответил мастер, — ты это брось. Не нравятся мне твои штуки — вечно просишься в уборную в рабочее время. Знаю я эти уловки. Думаешь, я дурак?

— Поверьте мне, это не уловка, — смиренно сказал Фриш. — Вы же знаете мою болезнь. Сегодня утром я опять был на процедуре. Спросите доктора Цодера. А когда мне…

— Ладно, ладно, иди, нянчись со своими кишками, — засмеялся мастер. — Но имей в виду — я буду за тобой следить. Как вернешься, сразу явишься ко мне.

— Хорошо, герр Беднарик. Мне нужно забежать в барак за мазью, а потом…

— Ручаюсь, что у тебя просто триппер, — весело сказал Беднарик. — Ох, уж эти пасторы! Чтоб через пятнадцать минут ты был здесь!

— За пятнадцать минут мне наверняка не обернуться, — сказал Фриш. То, что он задумал, отнимет не меньше получаса.

— Ну ладно, ладно.

Фриш убежал. Беднарик взглянул на часы, поднес к губам свисток и дважды свистнул.

— Нажимай, нажимай! — рявкнул он. — Это вам не пикник, черт бы вас взял!

Одна группа быстро сменила другую.

Глава шестнадцатая

1

8 часов 45 минут утра.

— Хайль Гитлер! — бойко отчеканил Зиммель, щелкнув каблуками.

— Хайль Гитлер, — отозвался Цодер.

Зиммель протянул ему письменный приказ комиссара гестапо Кера, подтвержденный подписью Баумера.

— Очень хорошо, только бессмысленно, — взглянув на бумагу, пробормотал Цодер и поднял взгляд на Берту. Кусая губы, она отвела глаза в сторону и плотнее запахнула на себе шаль.

— Идемте, — сказал Цодер.

Они пошли за ним по коридору. Возле палаты Веглера Зиммель почтительно сказал:

— Приказано впустить ее одну, доктор.

Цодер кивнул.

— Можете говорить ему что угодно, — сказал он Берте, — но ни в коем случае не тормошите его и вообще не пытайтесь разбудить.

Он бесшумно открыл дверь. Лицо Берты побелело. Глубоко втянув в себя воздух, она вошла в палату.

Шторы на окнах были опущены. Берта медленно, на цыпочках, подошла к койке. Сначала она увидела очертания тела Вилли под простынями, потом его лицо.

Голова Вилли была повернута в сторону, но даже в профиле его она увидела признаки близкой смерти — неестественный румянец, распухшие губы, провал между скулой и челюстью, как у трупа. Сердце ее больно сжалось. По дороге из административного корпуса в больницу комплименты, которые расточал Зиммель по поводу ее героизма, помогли ей сосредоточить мысли на предательстве Вилли и почти забыть, что ведь и она — предательница. Но когда она увидела, каким жалостно беспомощным стало его сильное тело, когда в ее воображении опять возникла страшная картина — голова Вилли на плахе и блеск падающего топора, — ей захотелось закрыть глаза рукой и броситься вон из палаты. Она снова почувствовала всю тяжесть своей вины; она почти упала на стул возле койки и залилась горьким плачем, забыв, что за дверью стоит Зиммель и наверняка подсматривает.

Вилли мгновенно понял, что это — Берта. Услышав, как открылась дверь, он подумал было, что вошел доктор или сиделка. И как каждый раз, когда кто-нибудь из них входил в палату, Вилли напрягал нервы, внутренне подготовившись ко всему, что может произойти. Поняв, что пришла Берта — он узнал ее по плачу, — он заволновался. Он не хотел, чтобы она плакала и горевала. Ненависть, с которой он думал о ней еще так недавно, совсем исчезла. Ему неудержимо хотелось протянуть руку, погладить ее по голове, сказать: «Берта, девочка моя, не плачь… Мне так жаль, что ты носишь ребенка от меня…»

Берта опустилась на колени возле койки. Жалобно и умоляюще, задыхаясь от горя и раскаяния, она зашептала:

— Вилли, Вилли!.. О Вилли, бедный мой, родной!..

Вилли крепко вцепился пальцами в матрас. Внезапно он почувствовал прикосновение ее губ к своей руке — к той руке, что была привязана к кровати. И почувствовал, как на нее закапали горячие слезы. Сам того не сознавая, он застонал и повернул к Берте голову. Его пронзила острая жалость к самому себе — он понял, чего он лишается, потеряв Берту. Зачем он поддался этому безумию? Он, как слабоумный, срубил под корень свою собственную жизнь, взял их светлое совместное будущее и бессмысленно разрушил его.

— Бедный, дорогой мой! — шептала Берта, горько плача. — Ты мучаешься, тебе больно! О Вилли, ты меня не слышишь, но, может, бог меня услышит. Я люблю тебя. Что я с тобой сделала! Лучше бы мне умереть. — Она покрывала его руку поцелуями. — Если б можно было все поправить, Вилли! Если б вернуть вчерашнюю ночь!

Вилли поглядел, чуть-чуть приоткрыв веки. Он слышал ее шепот:

— Зачем ты сделал это, Вилли? Какой в этом смысл? У тебя, должно быть, помутилось в голове…

Вилли слышал эти слова и вдруг увидел на ней свитер — тот самый снятый с француженки свитер, который Берта якобы сожгла.

Он закрыл глаза. Его охватило отвращение, в котором не было даже горечи. Любовь к ней, переполнявшая его секунду назад, превратилась в яростное презрение. Он вспомнил все, что произошло между ними вчера вечером, и с ожесточением мысленно произнес: «Жаль, что я тебя не убил до того, как ты меня предала. Ты такая же дрянь, как и другие. И любви твоей грош цена».

Берта перестала плакать. Она высморкалась и снова села на стул.

— О Вилли, Вилли! — пробормотала она и умолкла. Она смотрела на его неподвижное лицо и думала: «Если бы можно было все поправить. Зачем, зачем это случилось? Боже милостивый, зачем?»

В тот вечер, когда они поссорились из-за поляка и Вилли так безжалостно, без единого слова, покинул ее, Берта пришла к тягостному решению: либо Вилли должен уступить ей и не спорить насчет поляка, либо она никогда не выйдет за него замуж. С тяжелым сердцем она сказала себе, что слишком хорошо знает мужчин и даже любовь не делает ее слепою. К тридцати шести годам она много навидалась в своем маленьком мирке. Она видала пьяниц, которые хоть и стыдились своего порока, но пить не бросали. И какие бы ни были у них жены — любящие и заботливые, либо пилившие их с утра до ночи, — все равно мужья пьянствовали, а у жен была не жизнь, а сущий ад. Так же будет и у нее с Вилли, решила Берта в тот вечер. Ничего хорошего из их брака не выйдет, если Вилли не прогонит одолевавших его бесов. Поссориться с ней из-за поляка — ведь это чистое сумасшествие! Чего доброго, они начнут ссориться из-за мясного пайка или башмаков на деревянной подошве. Жизнь всегда трудна: и в детстве жилось нелегко, а сейчас еще хуже. Жизнь приносит почти одни только неприятности. И Берта приспособилась к ней по-своему: она закрывала глаза на все дурное и радовалась хорошему. Если Вилли не научится жить так же, то их брак не сулит ничего хорошего.

На следующий вечер Берта ждала Вилли с трепетным беспокойством, надеясь, что в обычное время она услышит его свист. Прождав час, она не выдержала и расплакалась. Сердце понуждало ее бежать к нему на завод, но разум твердил: «Не надо». Разум подсказывал ей, что ссора была слишком серьезна. «Он придет завтра», — утешала себя Берта.

Она разделась и легла в постель. Но как ни сильно она устала за день, заснуть ей не удавалось. Она ворочалась с боку на бок и через каждые несколько минут приподымалась на локте и смотрела на старый будильник, стоявший на столе. Мысли ее вертелись вокруг одного и того же: она заснет, и Вилли разбудит ее поцелуем; она откроет глаза, увидит его улыбку и поймет, что он уже не сердится; он крепко прижмет ее к своему мускулистому горячему телу и прошепчет: «Прости меня, мы никогда больше не будем ссориться».

Около десяти часов она услышала скрип калитки. Это Вилли, он, конечно, пришел просить прощения! Она спрыгнула с кровати, накинула халат и, дрожа от радости, побежала в кухню. Не успела она добежать до двери, как на пороге появился Вилли; оба они остановились и молча смотрели друг на друга. Ночь была темная; Берта не видела глаз Вилли и не могла угадать его настроение. Но он все-таки пришел, и больше ей ничего и не надо.

— О Вилли! — воскликнула она и, бросившись к нему, обхватила его руками.

Вилли обнял ее молча. Берта прижалась к нему всем телом и, пригнув к себе его лицо, стала целовать его.

— Милый, — шептала она, — я так тебя ждала! Давай забудем все, что было вчера вечером. Я люблю тебя, Вилли. Дорогой мой, я тебя так люблю, что не могу переносить ссор. Меня это совсем убивает!

Вилли молча гладил ее по голове. Он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы. Потом сказал:

— Берта, не напоишь ли ты меня кофе? Я сегодня не обедал.

Такая странно-обыденная просьба в первую же минуту их примирения смутила Берту. Тем не менее она с готовностью откликнулась:

— Конечно, Вилли!

Она спустила шторку и зажгла керосиновую лампу. Вилли сел за стол, а Берта захлопотала у плиты, не переставая украдкой наблюдать за ним. Она все еще не могла понять, в каком он настроении. Он как будто бы спокоен — он обнимал ее, улыбался. Но глаза у него были воспаленные и тревожные; взгляд его рассеянно блуждал по комнате. И — хотя это была совсем уж мелочь — она огорчилась, увидев, что он в рабочем комбинезоне.

У Берты, взволнованной, уставшей после долгого дня гнетущей неуверенности, не хватило выдержки. Она внезапно отвернулась от плиты и в упор поглядела на Вилли.

— Ты обратил внимание на мои поля? — смело спросила она. — За одно утро скошено все сено! — Она тревожно ждала, что он ответит.

— Да, я видел, — тихо произнес Вилли.

— Мне прислали целую команду пленных поляков; они и скосили, — неуверенно продолжала она.

— Да? — отозвался Вилли. — Значит, тебе уже нечего волноваться. — В голосе его не было иронии.

— А я вообще никогда не волнуюсь, — возразила она, внезапно улыбнувшись, и совсем другим, очень ласковым тоном сказала — Это ты вечно из-за чего-то волнуешься. — И не желая, чтобы он считал ее бессердечной, добавила: — Мне до того жаль этих пленных. Они такие несчастные, просто смотреть невыносимо. И знаешь, что им дали на обед? По куску хлеба да какой-то мутной водицы вместо супа. Ну скажи, может мужчина работать на таких харчах?

Вилли ничего не ответил. Лицо его было бесстрастно, держался он спокойно, но горящие глаза говорили о том, что спокойствие это обманчиво.

— Но что поделаешь? — упрямо продолжала Берта. — Мы им ничем не можем помочь. У каждого свои трудности. Сено мое, например, уже никуда не годится. Половина травы цветет — это будет солома, а не сено. А этот мой поляк! Ха! Ну и брехун же Розенхарт! Божился, что поляк — крестьянин, но я через пять минут поняла, что он сроду не работал на поле. Мы с ним складывали сено в стога; там, где я за десять минут управлялась, он возился целый час. Подумать только!

Вилли молчал.

— Да зачем нам говорить об этом! — сказала Берта с чувством торжества. Она быстро подошла к нему, наклонилась и поцеловала в губы. — Вот что мы с тобой должны делать, правда? — Она погладила его по лицу. — Милый, ты еще немножко сердишься на меня? Не сердись, родной, не надо!

Вилли ласково улыбнулся.

— Я уже не сержусь.

Дрожа от радости, Берта обеими руками схватила его большую, жесткую руку, поцеловала и прижала к своему животу.

— Ты вот о чем думай, — прошептала она. — Тут наш ребеночек. Скоро он уже начнет толкать меня целый день — запросится поскорее на свет божий. — Берта тихо засмеялась; эта ложь почти не вызывала у нее угрызений совести. — Если это мальчик, он будет похож на тебя, Вилли? Наверное, как толкнет, так у меня все ребра затрещат.

— Да, — произнес Вилли, чуть заметно вздохнув.

— Милый! — Берта подождала, пока он не взглянул на нее. — Хочешь, поженимся сейчас же? Я хочу. Нам теперь уже ничто не помешает. Давай не откладывать.

Вилли смотрел на нее молча. Потом, подавив стон, медленно сказал:

— Больше всего на свете я хотел бы жениться на тебе, Берта… и жить счастливо. Но, понимаешь, я сегодня говорил с Баумером…

— Да? — неуверенно спросила она, почуяв неладное. — С арбейтсфронтфюрером?

— Меня не переведут на твою ферму.

— Нет? О господи! Почему? — Но, стараясь быть мужественной, она тут же сказала: — Ну, ничего… через несколько месяцев мы опять попросим об этом. А пока…

— Берта, — мягко перебил он ее, — меня берут в армию.

Лицо ее исказилось. Она смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Ей хотелось сказать: «Это ничего, война скоро кончится», но она не могла.

— О-о, — простонала она. — Q-o!.. — И в отчаянии крикнула: — Значит, я и тебя потеряю!

Вилли промолчал.

— Еще не известно, вернешься ли ты с войны, — тоскливо заговорила она. — А может, пропадешь на несколько лет. И забудешь меня. Или тебя убьют. Да, вот что мне суждено — тебя убьют! Я знаю.

Вилли покачал головой со странной улыбкой, которая показалась ей обидной.

— Значит, тебе все нипочем? — злобно воскликнула она. — Смеешься, будто речь идет о погоде! Неужели тебе все равно, Вилли?

— Я не пойду в их армию, — медленно ответил он.

Берта уставилась на него растерянным взглядом.

— Я правду говорю, Берта… — Он умолк и глубоко перевел дыхание. Руки его внезапно стали дрожать; он снял их со стола, словно желая спрятать от нее, и вцепился пальцами в колени.

— Я правду говорю, милая, — повторил он. — Я не… Это не то, что ты думаешь. — Он не сводил с нее горящих глаз. — Со вчерашнего вечера было много чего… то есть многое случилось.

— Что же случилось? — спросила Берта.

Он, казалось, даже не слышал ее вопроса.

— Я вроде бы… я все понял, Берта. Я должен что-то сделать.

— Да что сделать-го? — воскликнула она, выходя из себя. — И как это так ты не пойдешь в армию? Раз призвали, значит, должен идти!

Вилли покачал головой.

— Я… — Он запнулся. Он не знал, как ей объяснить и с чего начать. Его привела к Берте не надежда, что она поймет и одобрит принятое им решение, а одиночество. Во всем мире у него не было ни одного близкого человека, ни одного человеческого существа, которому он мог бы открыть душу. Поэтому он пришел к Берте. Но вот он стоит перед ней — и что же он может ей сказать? Ведь дело не в том, что его наградили крестом «За военные заслуги» — это он может ей рассказать, — и не в унизительном предложении Баумера вызваться завтра добровольцем в армию и своим примером подстрекнуть на это других рабочих. Все это он, вероятно, мог бы рассказать Берте, но как сказать ей о всех тех годах, которые предшествовали этому? Уже не что-то одно было для него нестерпимо, а вся жизнь, весь мир, весь позор. И сейчас, когда он это понял, у него не находилось слов, чтобы объяснить, что с ним творится: как рассказать о смятении, бушевавшем в его душе?

— Вилли, что ты должен сделать? — не унималась Берта. — О чем ты толкуешь?

— Я должен… что-то сделать, — с трудом выговорил он. — Надо… действовать. — Он уже не был спокоен. Голос его начал дрожать.

— Как это — действовать? — Это слово раздражало ее уже тем, что было малопонятно.

— Твой поляк… тот, которого ты купила…

— При чем тут поляк? — резко спросила Берта.

— Он держит нас… то есть я хочу сказать, — сбивчиво продолжал Вилли, — мы виноваты. И я тоже. Мы отвечаем за это.

— Вилли, ты мелешь чепуху! — вне себя крикнула она.

— Ты не понимаешь, Берта?

— Нет!

— Это почти то же… знаешь… что сделал Руди… И я тоже виноват. Словно это я сам привез тебе свитер. Я — соучастник. Я делаю танки. И ты со своей фермой — тоже соучастница. Мы все виноваты. Все убийства — на нашей совести.

— Ничего не понимаю! — неистово крикнула Берта. — Ты, должно быть, пьян. Это верно? Ты напился, Вилли?

Он покачал головой.

— Тогда отчего же ты говоришь так, что я ничего не понимаю? Что с тобой, Вилли?

— Меня сегодня наградили крестом «За военные заслуги», — вдруг сказал он и ударил себя по лбу кулаком. — Боже мой, что же я за человек? Почему я раньше ничего не понимал? Когда мой Рихард отвернулся от меня, почему я не понял, что он заражен гнилью? Как можно прожить жизнь и оставаться таким дураком? Мы свиньи, Берта! Они превратили нас в свиней. — У него на секунду перехватило дыхание. — А теперь они хотят, чтобы я записался добровольцем в их армию. Им нужно побольше войн, побольше убийств; больше свитеров и больше людей, которых можно продавать в деревне за семнадцать марок. — Он стукнул обоими кулаками по столу. — Я не желаю! Хватит! С меня хватит! Кто-то должен наконец сказать им Нет!

Берта в растерянности и страхе отпрянула от него.

— Берта! — взволнованно крикнул он. — Ты… — И внезапно снова заговорил очень тихо: — Разве ты не понимаешь… я должен что-то сделать… Ведь надо же, надо!..

— Что надо? — дрожащим голосом спросила она.

— Надо сказать… сказать Нет, Берта… и… действовать. Пойти против них.

— Пойти против правительства? — спросила она. — Ты это хочешь сказать?

Вилли кивнул.

— Да. Против гнили.

Вся дрожа, она зашептала:

— Боже мой, да ты знаешь, что ты говоришь? Ведь тебя убьют, Вилли!

Он ничего не ответил.

— Господи, да что же ты хочешь сделать?

— Что-нибудь.

— Но что? Ты даже не знаешь? Ты просто болтаешь, сам не зная что.

— Нет, — еле слышно ответил Вилли. — Я знаю. Раньше не знал. Но пока я сидел здесь, ты меня научила. Теперь я знаю.

— Я тебя научила? Чему я тебя научила?

— Берта, — жалобно произнес он, — ты мне поможешь? — Он знал, что от нее нечего ждать помощи. — Я не хочу быть один.

— Но что ты собираешься делать?

— Ты мне поможешь? — По его большому телу пробежала дрожь. — Поможешь?

— Я… — Она умолкла и обернулась к двери. Заводская сирена вдруг ожила и залилась протяжным воем. Звук этот взлетел вверх и падал, прорезая ночную тишину и предупреждая деревню, что надо быть настороже — скоро в небе пролетят английские самолеты. Берта бросила быстрый взгляд на Вилли и, внезапно решившись, сделала то, что было вовсе не нужно, как на окнах висели плотные маскировочные шторы: она протянула руку к керосиновой лампе, прикрутила фитиль и задула огонь.

— Вилли, милый, — сказала она глухим от отчаяния голосом, — ты расстроен, и я тоже. О. чем ты меня просишься еще никак не пойму. Ты мне объясни получше. — Она подошла к нему вплотную. — Это хорошо, что ты пришел ко мне поговорить. Теперь я знаю — ты меня любишь по-настоящему, раз пришел поговорить о таких вещах. — Она обвила его руками и тесно прижалась к нему грудью. — Любимый мой, я вижу, как ты расстроен. Верь мне, я понимаю. И я тебе помогу. Но сначала скажи, что- ты меня любишь. — Она наклонилась и, прижав к его рту жаркие губы, поцеловала его крепким, долгим поцелуем. — Ты любишь меня, Вилли?

Он помолчал, потом со вздохом сказал:

— Да, я тебя очень люблю, и от этого мне еще труднее…

— Спасибо, что ты это сказал, милый. Ну, пойдем, поговорим. Мы с тобой решим, что делать. Пойдем в спальню, Вилли. Давай обнимемся и поговорим.

— Да, — тихо ответил он. — Но сначала я должен на минутку выйти. Ты иди, подожди меня там.

— А ты скоро придешь, милый?

— Скоро.

Берта прижала его голову к своей груди.

— Ты и я, — прошептала она. — Ты и я. — Она выпустила его из объятий и пошла в спальню. Чувствуя, что ему нужно хоть минуту побыть одному, она притворила за собой дверь.

Вилли сидел неподвижно. Потом неслышно встал. Взяв со стола лампу, он на цыпочках подошел к водопроводной раковине, нагнулся и вытащил из-под нее жестяной бидончик, в котором Берта держала свой запас керосина. Он осторожно встряхнул его, прислушиваясь к плесканию внутри. Бидончик был наполовину полон. Держа в одной руке лампу, в другой — бидон, Вилли потихоньку вышел из дома.

Очутившись во дворе, он побежал бегом. План возник у него я ту минуту, когда Берта заговорила о скошенном сене. Придя к ней, он еще не знал, что делать, — она сама ему подсказала. Воспользоваться сеном, которое скосили поляки, — вот что он должен сделать. В первые дни войны он читал о пособниках немцев в Польше, которые выкладывали на полях стрелы из сухого сена, указывающие направление немецким бомбардировщикам. О таких случаях хвастливо писали газеты. Теперь он отплатит тем же.

Вилли бежал, охваченный истерическим страхом, жаркая испарина покрыла все его тело. Он обогнул дом и выбежал в поле, граничившее с территорией завода. Времени, чтобы выложить из сена стрелу, оставалось совсем в обрез. Ему не приходило в голову, что при этих приготовлениях надо соблюдать осторожность или что самолеты могут изменить курс и обойти эту местность стороной, как иногда бывало. Он даже не знал, хватит ли ему керосина и достаточно ли силен ветер, чтобы раздуть пламя после того, как выгорит керосин. Ему было все равно. Когда-то, много лет назад, он сидел на скамейке в парке и из осторожности убеждал себя, что бессилен что-либо сделать, а нянька тем временем увезла несчастного ребенка, которого он обязан был защитить. Сердце его никогда не забывало минут позорной трусости, как ни старался рассудок изгладить это воспоминание. Сейчас он должен держать ответ и за эту подлость, и за многие другие. Сюда входило все — отнятый у него Рихард, мертвая Кетэ и Карл, и образ той француженки, которую он никогда не видел, и беспощадная ненависть в глазах поляка, и он сам — за себя ему было стыдно сильнее, чем за все остальное, — и его потребность к самоочищению. С человеком или с многочисленной группой людей, а то и с целым народом бывает иногда так: вялая, измученная плоть порождает горький плод, и когда приходит время, ничто не удержит его развития, он созревает не медлительно, а с неудержимой быстротой, подчиняется не разуму, а логике своего времени. На сорок третьем году жизни наступил такой момент и для Вилли: ничто не могло удержать его от поступка, который он считал своим долгом.

Поле было невелико: двести метров в длину и сто — в ширину. Вдоль дальнего края тянулся забор из колючей проволоки, обозначавший границу заводской территории; на противоположных сторонах находились дом и сарай. На поле стояло несколько десятков небольших копен; в одну, словно специально для Веглера, были воткнуты вилы.

На секунду он остановился посредине поля, глазом прикидывая расположение копен. Потом бросился за вилами. С истерической энергией он разворошил ближайшую копну, подбежал ко второй, потом к третьей. Сено, которое он раскладывал толстым слоем по земле, быстро принимало форму стрелы. Он работал, не думая о времени и зная только, что нужно спешить, что огонь необходимо зажечь в то мгновение, когда приблизится первая эскадрилья бомбардировщиков.

Не прошло и пяти минут, как он наполовину закончил стрелу, но вдруг услышал изумленный крик Берты:

— Вилли, Вилли, что ты делаешь? — Она бежала к нему; полы распахнувшегося халата били ее по голым ногам.

Вилли не обратил на нее внимания. Он бегал от недоконченной стрелы к дальней копне, каждый раз притаскивая охапки сена.

— Вилли!.. Боже милостивый… ты с ума сошел? — кричала Берта. Она бегала за ним от копны и обратно, тщетно пытаясь схватить его за руку, и это выглядело даже комично. Наконец, когда он остановился, чтобы разбросать сено, она догнала его и обеими руками ухватилась за его спецовку.

— Вилли, Вилли! — кричала она, смеясь и плача. — Боже мой, что ты делаешь?

— Пусти! — Он вырвался из ее рук и побежал к копне.

— Вилли!.. Вилли!.. — беспомощно кричала она ему вслед.

Издали донесся прерывистый рокот — приближалась вражеская эскадрилья. И тут Берта все поняла. Она увидела, как сложено сено — в виде стрелы, указывающей на завод, — потом заметила бидон с керосином. От дикого, животного страха у нее все сжалось внутри.

— А-а-а! — пронзительно завопила она. — Английские самолеты! Вот что ты задумал!

— Иди в дом! — крикнул на нее Вилли, бросая охапку сена на землю. — Убирайся отсюда!

Берта уцепилась за него обеими руками.

— Они нас будут бомбить! — истерически завизжала она. — Они нас будут бомбить!

Вилли оторвал от себя ее руки и побежал было обратно, к копне, но Берта снова схватила его, стараясь удержать. Вилли обернулся. Не говоря ни слова, он изо всей силы толкнул ее кулаком, свалил на землю и пустился бежать.

Самолеты приближались. Стрела была еще не закончена, но Вил ли знал, что это будет последняя охапка — больше он не решится бегать за сеном. Неизвестно, сколько пролетит звеньев: если первые самолеты не увидят горящую стрелу, его план может провалиться вообще.

И тут он услышал голос Берты. Луна спряталась за облако, и Вилли не видел, как Берта бежала к изгороди из колючей проволоки, но услышал ее бессвязные крики о помощи. На мгновение он ошалело остановился, застыв от растерянности и не веря своим ушам. Потом уронил охапку сена на землю, схватил вилы и бросился туда, откуда слышались ее вопли. Он не знал, что она споткнулась, упала и ползет на четвереньках к изгороди; он бежал на ее голос.

И вдруг остановился. Самолеты были совсем уже близко. Он швырнул вилы и, ругаясь, побежал обратно, к стреле из сена. Схватив жестяной бидон, он отвинтил крышку и, весь в поту, быстро пошел вдоль стрелы, поливая сено булькающим керосином. До конца стрелы осталось еще несколько шагов, а бидон уже почти опустел; тогда он стал лить экономнее. Отбросив пустой бидон в сторону, он побежал к острию стрелы, упал на колени и вытащил из кармана коробку спичек. Точным движением ничуть не дрожавшей руки он зажег несколько спичек сразу. Керосин вспыхнул мгновенно. В бешеном ликовании он побежал дальше и на расстоянии трех шагов еще раз поджег сено. Перемахнув прыжком на другую сторону стрелы, зажег огонь и там. Потом перебежал обратно и так, зигзагами, быстро продвигался вдоль стрелы, на ходу поджигая сено. В висках его стучала кровь. Он уже не слышал ни криков Берты, ни гуденья второго звена самолетов, появившегося вслед за первым. Наконец он побежал за лампой. Отвертывая горелку, он услышал звук, на всю жизнь запомнившийся ему после тех лет, что он провел в окопах: резкое щелканье ружейного затвора и свист пули. Он быстро обернулся. Возле изгороди он успел увидеть фигуру в черной форме и блеснувшее в лунном свете дуло ружья. Он все понял и, дрожа от ужаса, метнулся к темному месту в стреле, где еще не занялся огонь. Он бросил на сено лампу и ощупью вытащил из коробки спичку…

И вдруг в глазах у него все вспыхнуло и бешено завертелось…

«Ага, теперь ты плачешь, — с безжалостной горечью подумал Вилли, лежа на койке и слушая приглушенные рыдания Берты, — Ну, плачь… мне тебя не жаль. Я уже почти не человек, Берта. Мне было бы легко простить тебе то, что ты со мной сделала. Ты испугалась английских самолетов; это я могу понять. Но я не прощу тебе этот свитер. Будь я даже самим богом, я бы никогда не простил тебе этот свитер, Берта». Он лежал, исполненный холодной, неумолимой решительности, и в сердце его не было ни капли тепла для этой женщины, которую он еще недавно так сильно любил. Если бы он мог заговорить, он сказал бы ей: «Уходи, Берта, иди на свою ферму, где заперт купленный тобой поляк, носи свой свитер. То, чего ты хотела, у тебя теперь есть; а то, что случилось со мной, — пожалуй, лучший для меня выход».

Берта сидела возле койки; слезы на лице ее уже высохли, пальцы теребили лежавшую на коленях шаль. «Что мне теперь делать? — с отчаянием думала она. — Я осталась одна, да еще эта скотина из полиции начнет приставать ко мне. Ох, боже мой, бывает же такая несчастная жизнь!» Но потом ей пришла в голову мысль: «Розенхарт давно уже хочет взять меня замуж. Он, конечно, не… Зато он добрый. За ним я буду, как за каменной стеной. Как-никак, он ортсбауэрнфюрер… Ни одна из наших женщин не отказалась бы от такого мужа…»

В палату на цыпочках вошел доктор Цодер. Нагнувшись над койкой, он вгляделся в лицо Вилли. Берта поежилась и вздохнула. «Сейчас мне велят уйти, — подумала она. — Не дадут мне даже поговорить с ним. Если б он очнулся хоть на секунду… если б я только могла шепнуть ему хоть словечко…»

Цодер положил руку ей на плечо. Потом показал на дверь.

— Нет, пожалуйста!.. — прошептала Берта.

Цодер покачал головой.

— Он не очнется. Вам нет смысла сидеть здесь.

Берта взглянула на Вилли. «Ты видишь его в последний раз», — мелькнуло у нее в мозгу. Повинуясь знаку Цодера, она направилась к двери. Но не успела она выйти в коридор, как колени ее подогнулись и она упала на руки подхватившего ее эсэсовца Зиммеля.

2

5 часов 55 минут утра.

В концлагере пастор Фриш убедился, насколько многогранна человеческая натура, поэтому он уже не удивлялся даже собственным поступкам. И это хорошо — по крайней мере это помогло ему понять, почему его одолевает желание громко расхохотаться. Ведь на самом деле он испытывал отчаянный страх.

Он боялся того, что делал и что собирался сделать. Огрызком карандаша он выводил на бумаге печатные буквы; когда начнется митинг, он разбросает эти самодельные листовки в пустых бараках и в лесу. А желание смеяться — чисто истерическое — вызывала в нем сама ситуация: для того чтобы написать правду в году от рождества Христова тысяча девятьсот сорок втором, человек должен прятаться в отхожем месте.

В уборной тянулся длинный ряд кабинок; Фриш, спустив штаны, сидел на стульчаке в самой дальней. Кабинки были без дверей, поэтому каждый исписанный листок бумаги он должен был складывать и прятать, а потом принимался выводить печатные буквы на следующем. И дважды в минуту он шептал про себя: «Если бы ты не так трусил, Якоб, буквы получались бы аккуратнее».

Он писал крохотным огрызком карандаша — ведь когда все будет написано, карандаш необходимо разгрызть на кусочки, бросить в унитаз и спустить воду, чтобы и следов его не осталось. Фриш писал, положив бумагу на подметку ботинка. На случай, если кто-нибудь войдет, он придумал объяснение, почему он снял ботинок. А если его застигнут в дверях какого-нибудь барака, он скажет, что кто-то из эсэсовцев — он не помнит, как его зовут, — приказал ему проверить бараки и созвать на митинг всех, кто там остался. Но, несмотря на эти предосторожности и уверенность, что его спасет царившая на заводе суматоха, он, начав писать четвертую листовку, вдруг беззвучно заплакал.

«Не поляк, а Вилли Веглер подал сигнал английским самолетам, — выводил он печатными буквами. — Доказательство: Веглер ранен, он в больнице. Гитлер ведет нас к гибели. Поступайте, как Веглер. Саботируйте!»

Он бросил писать и торопливо спрятал карандаш и бумагу: в дальнем конце уборной послышались шаги. Фриш выждал, пока не услыхал, что вошедший уселся на стульчак. Тогда он снова принялся писать.

Он исписывал крохотные листки печатными буквами, часто моргая, потому что глаза его застилали соленые слезы страха, и шептал про себя: «Несмотря на все их газеты, их армии, их мощь, наступит день, когда во всеуслышание прозвучит голос правды. Он пробьется сквозь их каменные стены. Но, боже мой, как я одинок… как страшно одинок!..»

Он неслышно сложил исписанный клочок бумаги и развернул чистый.

3

10 часов 15 минут утра.

Разговор, происходивший в кабинете Баумера, прервал гудок с электростанции, долгий, пронзительный, заглушивший все другие звуки. Баумер, зевнув, взглянул на часы, потер лицо и воскликнул:

— Пока соберутся рабочие, пройдет еще минут десять!

Комиссар Кер, прихлебывая кофе, произнес:

— Вы решили… — Он умолк и выразительно поднял брови.

— Да, да. Я как раз думал: быть может, хорошо, если бы вы выступили перед рабочими. Вы так и скажете — следствием доказано, что государственное преступление совершил этот полях, Биронский. Он, мол, сам в этом признался.

— Уверяю вас, ничего хорошего тут нет, — возразил Кер. — Речи — не моя специальность. Все это гораздо лучше изложите вы.

— Что ж, ладно, тогда я начну с преступления, а потом перейду к вербовке в армию.

— А зенитные орудия уже прибыли? — спросил директор Кольберг.

— Пока нет. К полудню я ожидаю три батареи. Под вечер прибудут еще четыре.

Кольберг хрустнул пальцами.

— Не слишком много, я бы сказал.

— Между нами говоря, да, — улыбнулся Баумер. — Но нам обещаны еще и истребители.

— A-а, на кой черт все это! — уже в который раз за это утро хрипло воскликнул Кольберг. — Я уверен, что англичане ничего о нас не знают.

— Судя по тому, как упорно вы это повторяете, — заметил Баумер, — вы крепко верите во власть духа над материей. — Он усмехнулся. — Ну что ж, пошли?

— Митинг будет опять в кузнечном цехе? — спросил Кольберг, вместе с остальными поднимаясь с места.

— Нет. Я хочу, чтобы сфотографировали добровольцев. Митинг будет под открытым небом, на испытательной площадке. Мы поднимемся на крышу сборочного цеха. Между прочим, Эдмунд, на оборудование ям для ваших станков мы поставили поляков. Теперь там дело пойдет быстрее.

— Знаю, — сказал Кольберг. — Я только что был там. Вы очень умно распорядились.

Баумер кивнул.

— Если бы еще англичане сыграли нам на руку, все было бы в порядке. Комиссар Кер, несмотря на мои раздраженные придирки, — приношу свои извинения! — отлично разобрался в деле Веглера. Если ваша версия о его ненормальности будет принята, это избавит от строгих взысканий всех нас, особенно меня.

Кер погладил свой подбородок и с трудом сдержал торжествующую улыбку.

— Что касается вас, Эдмунд, — почти весело продолжал Баумер, — если вы сумеете уговорить фон Бильдеринга остаться здесь до завтра, то, быть может, он увидит завод, который сделает честь вам, как директору, и обеспечит продление дивидендов от имперского Стального треста. — Он громко расхохотался — громче, чем того заслуживала шутка.

— Будем надеяться, — пробормотал Кольберг.

— Может быть, на нас будут ссылаться как на образцовый завод, кто знает? — Баумер подошел к двери, но вдруг остановился. — Впрочем, с другой стороны, очень вероятно, что нас сегодня ночью разбомбят. Он усмехнулся и вышел в приемную.

Несколько эсэсовцев быстро вскочили с места. Баумер, кивнув им, направился к выходу. Проходя мимо коммутатора, он остановился и пристально поглядел на Марту Гутман. Марта, чувствуя на себе его взгляд, не подымала глаз от щита коммутатора, пока рука Баумера не легла ей на плечо. Но все равно она старалась не смотреть ему в глаза.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, герр Баумер, — напряженным тоном ответила она.

— Это верно?

— Да, герр Баумер… только я…

— Что?

— Я бы хотела взять свои слова обратно, — торопливо зашептала Марта. — Я готова умереть от стыда. Не знаю, как я могла… Я была не в себе, герр Баумер.

— Ну, само собой, — сочувственно сказал Баумер. — Не думал же я, что вы будете распевать песни, узнав о смерти мужа. Я не болван. И не бесчувственный.

— Спасибо, герр Баумер, — благодарно прошептала Марта. Ее покрасневшие глаза налились слезами. — Я сделаю все, чтобы занять место моего мужа.

Баумер потрепал ее по плечу.

— Знаете, — вполголоса сказал он, — когда шагаешь по дороге, остается только одно: шагать и шагать вперед. Те, кто хо-чет повернуть назад, убеждаются, что обратного пути нет. Любопытно, не правда ли?

Чуть улыбнувшись, он снова потрепал ее по плечу и вышел.

«Ловкий же я обманщик, — думал он. — Ни на одну секунду я не поверил в ненормальность Веглера. Он — политический преступник. Но больше не могу отстаивать это, я слишком устал».

Позади гуськом шла его свита.

Услышав гудок, Веглер в первую секунду с надеждой подумал, что началась воздушная тревога. Когда он убедился, что это не сигнал, а обычный гудок, разочарование еще больше усилило его тоску.

В душе его почти иссякло мужество, и Вилли сознавал это. У него было такое чувство, будто что-то внутри него дало глубокую трещину, словно камень под ударами кувалды, и вот-вот рухнет совсем.

Надо бы кончать эту игру. Он уже терял к ней всякий интерес. Ему удалось победить боль, жажду, напряжение, страх — а теперь они брали над ним верх.

Уже дважды его пальцы ощупывали повязку на животе. Он вспомнил, что доктор Цодер говорил что-то о резиновой дренажной трубке. Он ощупью нашел ее. Каждое прикосновение к трубке отдавалось резкой болью где-то в глубине живота. Очевидно, если он ее выдернет, то истечет кровью и умрет. Но каждый раз он говорил себе: «Нет — подожду еще немножко».

Теперь он считал. Считал до ста, потом обратно, от ста до одного. Он начал считать с той минуты, как Берта вышла за дверь.

Но стоило ему остановиться, как в голову лезла одна и та же мысль: «О, как же я испортил свою жизнь, какой я дурак!» И торопливо начинал считать снова — от одного до ста и от ста до одного.

Он упрямо старался выгадать еще час, еще четверть часа.

Он чувствовал, что и считать ему уже надоело.

Через несколько минут после того, как замолк гудок, Вайнер, войдя в барак, увидел, что Пельц преспокойно спит на своей койке.

— Эй! — крикнул Вайнер, подходя к своему шкафчику. — Вставай, Пельц!

Пельц открыл глаза.

— Да знаю, знаю, — проворчал он. — Меня уже второй раз будят, чтобы я топал на этот митинг. Ты думаешь, я не слышал гудка? — Он показал на свой пустой рукав. — Зачем я туда пойду? Там будут вербовать новобранцев.

— Откуда ты знаешь? — Вайнер вынул из шкафчика трубку и кулек с табаком.

— Головой ручаюсь, — ответил юноша. — У меня нюх на такие вещи. — Он рывком поднялся с койки. — А, черт, все равно спать не дадут — придется пойти.

— Идем скорей, — поторопил его Вайнер. — Мы и так уже опоздали. — Он захлопнул дверцу шкафчика, и они вышли.

Пельц глубоко вдохнул в себя воздух и неожиданно расхохотался.

— Вот это жизнь! На работу не гонят, а кормят, как всегда. Хорошо бы хоть раз в неделю английские самолеты нагоняли такой страх.

Вайнер хмыкнул, но, как обычно, промолчал. Те несколько слов, что он сказал Пельцу, и так уже превысили его дневную норму.

— Между прочим, — весело заговорил Пельц, — ты знаешь, что я женюсь?

Вайнер повернулся и взглянул на него. — Поздравляю, — буркнул он.

— По телефону, — добавил Пельц. — В это воскресенье. Как тебе это нравится? Невеста моя — в Восточной Пруссии, а я здесь. Ловко, а? Или, может, тебя это оскорбляет? Может, ты, как католик, считаешь, что…

Вайнер пожал плечами. На его квадратном желтоватом лице не отразилось ровно ничего.

— Кстати, — продолжал Пельц, — ты вчера вечером здорово заткнул пасть нашему Руфке. Этот старый цирюльник становится слишком уж… Смотри-ка, никак это Якоб? — вдруг перебил он себя, указывая вбок, на рощу. — Вон там — входит в барак! Это он, слепая курица, я узнал его по походке.

Взглянув туда, куда указывал Пельц, Вайнер кивнул. Барак был шагах в ста от них.

— Давай позовем его, — предложил Пельц. — Если митинг будет нудным, мы попросим пастора показать, как бреется Кольберг.

Они шли по тропинке через рощу.

— А, здорово, папаша Дятел! — воскликнул Пельц, услышав вверху быстрое постукивание по стволу дерева. — Как делишки, много ли набрал личинок? Ты видишь его, Вайнер?

Тот, не замедляя шага, покачал головой.

— Мы опоздаем.

— Ну и что с того? — сказал Пельц. — Погода хорошая, в роще так тихо. Я будто бы снова стал деревенским парнишкой и иду на рыбалку. — Остановившись, он вдруг повернул назад, шагнул к кусту и нагнулся. На сучке был наколот маленький листок бумаги.

— Пошли, — произнес Вайнер.

Пельц ничего не ответил. Он не отрывал глаз от бумажки.

— Смотри! — резко сказал он. — Прочти это.

Вайнер молча, с каменным лицом, прочел листовку.

— Как тебе это нравится, а? — спросил Пельц со злостью. — То же самое, что и вчера ночью! У нас на заводе завелась целая шайка мерзавцев!

Вайнер по своей нелепой привычке запустил палец сначала в одно ухо, потом в другое.

— Пожалуй, надо снести это прямо в канцелярию СС.

Пельц кивнул.

— «Гитлер ведет нас к гибели!» — презрительно фыркнув, прочел он. — Какая… — Он умолк и взглянул на дверь барака, за которой скрылся Фриш. — Слушай, — спросил он угрюмо, — когда был гудок? Минут пять-шесть назад, верно?

Вайнер кивнул.

— Значит… эту бумажонку повесили только что!

— Откуда ты знаешь? — быстро спросил Вайнер.

— Да как же, ведь две-три минуты назад на этой дорожке было полно народу — все шли из бараков на митинг.

Вайнер не ответил и продолжал ковырять в ушах.

— Послушай, — напряженно прошептал Пельц, — зачем Якоб пошел в барак? Это же наш барак. Он совсем не по дороге на митинг.

Вайнер пожал плечами.

— Значит, надо, если пошел.

— Конечно, — сказал Пельц, — я тоже так думаю. Но я хочу узнать, что ему там надо… — Он быстро пошел к баракам.

— Постой… — начал было Вайнер, но тут же умолк и пошел следом за ним.

Шагах в пятнадцати от двери Пельц остановился.

— Номер два! — сказал он подошедшему Вайнеру, указывая на землю. Он столкнул ногой небольшой камень, под которым лежала вторая листовка, и, нагнувшись, поднял ее. — Опять то же дерьмо! — пробормотал он. — Подумать только: пастор Фриш!.. — Кровь бросилась ему в лицо. — Ах, сукин сын! Лицемер вонючий! Это вчера он малевал надписи! Ручаюсь, он в сговоре с тем поляком!..

— Ты погоди, — остановил его Вайнер. — Мы же не знаем наверняка, он ли положил эти бумажки.

— А кто же еще? — с жаром возразил Пельц. — Зачем он пошел в барак? Вот увидишь, мы найдем эту мерзость в каждом бараке. Пойдем посмотрим.

Вайнер схватил его за плечо.

— Постой! Может, он еще там, тогда мы схватим его за шиворот. Войдем потихоньку. Ты стой смирно. Нам от двери будет виден весь барак.

Пельц кивнул. Стиснув зубы, он подбежал к двери барака.

— Закрой за собой дверь, — шепотом сказал он Вайнеру. — Тогда он не увидит свет.

Они быстро и бесшумно проскользнули внутрь. Вайнер прикрыл за собой дверь. Они остановились, моргая глазами — после яркого солнечного света здесь им казалось темно, — и поглядели вдоль длинного центрального прохода. Помещение было разгорожено на секции, по восемь коек в каждой, но дверей в этих загородках не было — вместо передней стены стояла пустая рама.

— Что-нибудь видишь? — шепотом спросил Вайнер.

Пельц покачал головой.

— Он уже вышел с другой стороны.

Вайнер указал на ближнюю загородку.

— Иди потихоньку, — прошептал он. — Осмотрим все по очереди.

Они бесшумно переходили от одной загородки к другой, пока не очутились на середине барака.

— Его здесь нет, — сказал Пельц, уже не понижая голоса. — Давай попробуем поймать его снаружи.

Вайнер тронул его за плечо.

— Постой! Погляди-ка на ту койку.

Пельц подошел к койке.

— А что? — спросил он. — Я не… — Из горла его вдруг вырвались противные булькающие звуки: Вайнер своей мускулистой, согнутой в локте рукой, обхватил его шею и душил, стараясь опрокинуть на спину. Другой рукой он с силой пригибал голову Пельца назад. Юноша вцепился пальцами в неподвижную руку Вайнера, сжимавшую его шею. Ноги его судорожно и беспомощно задергались. В шее у него что-то хрустнуло, но он все еще боролся. И вдруг сразу обмяк.

Вайнер разогнул руку, и скрюченное тело упало на пол. Оно лежало лицом вниз, в нелепой и безобразной позе.

С посеревшим лицом, беззвучно шевеля губами, Вайнер перекрестился раз, потом другой.

Затем, сунув дрожащие руки в карманы, он тихо вышел из барака.

4

10 часов 30 минут утра.

На испытательной площадке, под маскировочным навесом, который в течение семи месяцев прятал танки от неба, стояли притихшие рабочие, ожидая, когда начнется митинг. Они почти не переговаривались, а смеха не было слышно и вовсе.

Арбейтсфронтфюрер Баумер, стоя на крыше сборочного цеха, зевнул, поглядел на часы и сказал:

— Ну, кажется, все здесь. — С иронической улыбкой он прошептал Кольбергу: — Как вы думаете, наступит такое время, когда мы сможем отдохнуть от речей? Быть может, после войны. Целую неделю будем праздновать без всяких речей.

Он шагнул к микрофону. «Всё проблемы и проблемы, — подумал он, глядя на множество белеющих внизу лиц. — Раньше я думал, что борьба скоро сойдет на нет. Конечно, я был чересчур наивен. Но как спастись от усталости?»

— Граждане немецкого государства, — начал он, и вдруг ему показалось, что над головой его разверзлось небо, — раздался протяжный вой сирены, возвещавший о воздушной тревоге.

Баумер не двинулся с места, рука его застыла на микрофоне. Эсэсовцы и заводские мастера стояли позади него, словно в столбняке. Толпа рабочих внизу не шелохнулась.

Вибрирующий вой не смолкал. Внезапно толпа рабочих взревела звериным ревом, слившимся с воем сирены. Ряды дрогнули и распались. Мыча, как стадо быков, рабочие в панике бросились врассыпную.

Баумер круто обернулся.

— Окружить поляков! — крикнул он Зиммелю. — Не спускать с них глаз!

Он побежал к лестнице, ведущей вниз, в сборочный цех.

Сирена не умолкала.

Веглер на своей койке, считая до ста, дошел до шестидесяти трех. Когда завыла сирена, он прислушался, не переставая считать. И, только досчитав до шестидесяти семи, он понял, что происходит.

Рот его приоткрылся. Грудь стала тяжело вздыматься. Он начал смеяться и плакать одновременно, пальцы его судорожно вцепились в матрас. «Хоть бы прилетели! — кричало его сердце. — Господи, сделай так, чтобы они прилетели! Не допусти, чтобы они повернули куда-нибудь в сторону. Они должны сбросить бомбы здесь. Господи, молю тебя, пусть это будет здесь!»

5

10 часов 40 минут утра.

Не вынимая рук из карманов, Вайнер безмолвно шел вдоль зигзагообразной щели, поглядывая вниз на съежившиеся фигуры рабочих. Потом спустился в щель. Эггерт сидел с остывшей трубкой в зубах и поглядывал на небо. Возле него было свободное место — он занял его для Вайнера, положив свою кепку. Вайнер поднял кепку, повесил ее на колено Эггерту и сел рядом с приятелем.

Прижавшись к стенке узкой щели, люди в напряженном молчании сидели на корточках. Бледные лица были подняты к небу. Только один не смотрел на небо. Он уткнулся лицом в колени; но его приглушенные рыдания все равно были слышны.

Вайнер ковырнул в ухе пальцем. Потом, наклонившись к приятелю и прикрыв ладонью рот, что-то зашептал ему в самое ухо.

Эггерт, выслушав его, повернулся и взглянул ему в лицо.

— А! — произнес он, и глаза его блеснули. — Значит, пастор Фриш, да? Надо будет с ним поговорить.

И оба снова откинулись назад. Как и все остальные, они стали смотреть вверх, на небо.

6

10 часов 45 минут утра.

Баумер сидел в своем кабинете у телефона, прислушиваясь к звучавшему в трубке голосу капитана Шниттера. Ровным, чуть-чуть отрывистым тоном дисциплинированного офицера капитан Шниттер говорил ему:

— Нет, направление полета еще не определено. Сюда идет небольшое соединение «москитов», но они еще могут изменить курс. Истребители стараются отрезать им путь. Пока всё!

Баумер положил трубку.

— Предупредить службу охраны, что самолеты пока еще держат курс на нас, — почти равнодушно сказал он эсэсовцу Блюмелю, стоявшему на пороге открытой двери его кабинета.

Блюмель выбежал в приемную и передал приказ телефонисткам. Выполнив поручение, он бегом вернулся на свои пост у двери и стал навытяжку, надеясь, что на лице его не отражается страх. Он никогда еще не бывал под бомбежкой.

Баумер сидел, не шевелясь и тихонько барабаня пальцами по столу. Его непринужденная поза и тихий голос, каким он говорил по телефону, вовсе не означали, что он спокоен, — это было проявлением нервной усталости, которую он уже не мог побороть. В эту критическую минуту он вдруг обнаружил в себе полное безразличие ко всему, что совершается во внешнем мире, и удивился этому. У него не было никаких разумных оснований сидеть сейчас за столом. Принимать донесения Шниттера мог бы кто угодно. Он знал, что ему сейчас нужно быть на командном пункте зенитных батарей… и что он мог бы принести куда больше пользы, если бы походил по щелям, среди перепуганных рабочих. Но он был не в силах двинуться с места. Что бы ни случилось — ему сейчас было все равно. Он хотел одного — сидеть молча, неподвижно, как сидят в сумерках старики, не зная, что принесет им наступающий вечер, тоскливо сожалея об ушедшем дне и ни о чем не думая.

Зажужжал зуммер телефона прямой связи со службой противовоздушной обороны.

— Да, — сказал он в трубку, перестав барабанить пальцами по столу.

— Англичане, безусловно, читали Клаузевица, — послышался возбужденный голос Шниттера. — Вторая эскадрилья «москитов» идет сюда по касательной. Командование противовоздушной обороны уверено, что целью являемся мы. Они идут низко, так что готовьтесь к бомбам замедленного действия, бомбам зажигательным и осколочным. У вас есть еще минут десять. Пока всё!

— Блюмель, налет начнется через несколько минут, — негромко сказал Баумер. — Служба охраны ожидает бомб замедленного действия, зажигательных и осколочных. Всем оставаться на постах. Всё!

Блюмель бросился к коммутатору.

«Пора подниматься», — подсказывал разум Баумеру. Но он продолжал сидеть неподвижно и барабанить пальцами по столу. И вдруг глаза его вспыхнули, он вскочил на ноги и, грозя небу кулаками, крикнул:

— Что ж, летите сюда! Сегодня вы бомбите нас, но завтра… завтра… завтра!..

Он выбежал наружу.

7

11 часов утра.

Теперь уже не было необходимости считать, бороться с жаждой и даже размышлять о прожитой жизни. За окном, где-то очень близко, начала стрелять зенитная батарея — словно по тугому барабану били молотками.

Жизнь Вилли кончилась, и он спокойно сознавал это. Он прислушивался к уханью орудий, чувствовал, как вздрагивает его койка, и думал: «Подожду, пока они бросят первую бомбу. А там все будет ясно».

Но на самом деле ему уже все было ясно. Он знал теперь, что его сигнал был замечен… он знал: то небольшое, что ему удалось совершить, все-таки чего-то стоило и будет оценено. И рука его медленно потянулась к повязке.

А снаружи, заглушая выстрелы зенитных орудий, уже слышался гул низко летящего роя самолетов. От их металлических туловищ, которых не видел со своей койки Вилли, быстро отделялись зажигательные бомбы и белые цветы парашютов, несущих фугаски.

Земля раскололась. Здание больницы вздрогнуло, как при землетрясении. Снаружи царила кутерьма — шатались охваченные пламенем здания; лес, завод, земля — все вставало дыбом.

В мозгу Вилли пронеслось последнее слово: «Пора!»

Сердце ответило на него спокойным биением.

В душе его наступил безграничный покой.

У глубинных источников гуманизма

Роман «Крест и стрела» и его место в творчестве Альберта Мальца

Действие романа Альберта Мальца «Крест и стрела» происходит летом 1942 года в фашистской Германии.

Эта книга написана американским писателем, над которым не рвались снаряды; он не сидел в концлагере; он не должен был надевать желтую звезду, выходя на улицу. Но он был гуманистом, умевшим слушать и чужое горе; вся его предшествующая общественная и литературная деятельность учили тому, что нельзя оставаться равнодушным, когда совершаются преступления. Он читал и думал о фашизме с того момента, как гитлеровцы пришли к власти в Германии. И не перестает думать об этом и сегодня.

Перед честными литераторами всего мира сам факт существования фашизма поставил проблемы, разрешение которых было жизненно необходимо миллионам людей. Почему в стране старой культуры стало возможным возвращение к средневековью? Каков был процесс принятия фашизма обыкновенными людьми? Кто сопротивлялся фашизму? Как сделать, чтобы это больше не повторилось?

Естественно, что отвечать на эти вопросы стремились и до сих пор стремятся прежде всего писатели-немцы. Однако проблема фашизма стала проблемой международной.

Если эти вопросы, хотя бы косвенно, были связаны с предшествующей творческой биографией писателя, он, услышав этот зов, этот социальный и моральный заказ, отвечал или пытался отвечать на них. Такого рода писателем был и Альберт Мальц.

* * *

Становление Мальца как человека (он родился в 1908 году) происходило в тот период, когда Америка была охвачена жесточайшим кризисом, когда рушились основы десятилетиями устоявшегося порядка вещей, когда приоткрылась бездна под мнимым благополучием и, казалось, приходил конец господству «его препохабия» капитала. После окончания университета он стал безработным и голодал вместе с миллионами своих соотечественников. Он соприкоснулся с множеством американских трагедий. В его внутренний мир, а затем и в его литературный словарь вошло слово waste — растрата, зряшное, ненужное существование, напрасная трата сил, богатств человеческой души. И он начал писать о людях, гибнущих понапрасну.

За прошедшие с тех пор тридцать лет Америка очень изменилась. Но и на родине Мальца и за ее пределами еще очень много горя, много несостоявшихся человеческих судеб — судеб, растраченных зря. И, постоянно думая об этих океанах горя, ощущая их приливы в собственном сердце, Мальц не может оставаться спокойным.

О Мальце можно сказать, что он коммунист чувства: еще в тридцатые годы по порыву сердца пришел писатель в коммунистическую партию США. Вместе с другими деятелями левого движения в Америке он искал выхода из тупика противоречий буржуазного мира, вместе с другими писателями-гуманистами искал тот тип общественных отношений, который вернул бы человека к Человеку. И тогда он столкнулся с тем, что такие поиски — поиски ответов на вопросы, как жить, что делать, — неизбежно ведут к выбору: принимать буржуазный мир как он есть и приспосабливаться к существующему порядку вещей или отвергнуть его и бороться. Так возникает в сознании писателя одна из главных проблем его жизни и жизни его героев — проблема выбора.

Мальц сделал свой выбор в юности и остался верен ему на протяжении всей жизни. Он избрал борьбу. Как и тридцать лет назад, его глубоко волнует возникновение зла, существование любого источника зла. Так же как и тридцать лет назад, он верит, что человек живет на земле не напрасно, что человек — это звучит гордо, что человек выявляет самое глубокое, самое естественное, самое человеческое тогда, когда он сражается против несправедливости. Как и тридцать лет назад, он уверен, что именно коммунизм (а в буржуазном обществе — борьба за коммунизм) дает возможность человеку оставаться Человеком.

Ему приходилось и приходится преодолевать по-своему естественное стремление к покою, к уверенности в завтрашнем дне, к обеспеченности горячо любимой семьи и, наконец, стремление оставаться профессиональным писателем, то есть прежде всего публиковать свои книги.

Выбор, сделанный Мальцем, лишил его всего этого.

В 1938 году Мальц разделил премию О'Генри за лучший рассказ вместе с Джоном Стейнбеком и Ричардом Райтом. Двадцать лет спустя восемнадцать американских издательств отказались печатать его роман «Долгий день в короткой жизни».

Мальц, считавшийся в период войны одним из самых талантливых сценаристов Голливуда, награжденный несколькими премиями, после пребывания в тюрьме в 1950 году находится в «черном списке». В 1960 году он, по существу, был внесен в этот черный список вторично, когда режиссер Фрэнк Синатра под давлением реакционных кругов разорвал заключенный было с писателем договор на сценарий. Более десяти лет Мальц живет вне своей родины (в Мексике).

Казалось бы, нечему завидовать в его судьбе. А между тем ему свойственна та удивительная человеческая цельность, которую можно встретить только у людей, оставшихся верными себе.

Он живет в сложном, разорванном глубочайшими противоречиями мире. А потому и его внутренняя цельность не может не быть результатом вновь и вновь преодолеваемых внутренних противоречий.

* * *

Уже в первых пьесах («Темная шахта», «Мир на земле», «Рядовой Хикс») и рассказах Мальца мир обездоленных, мир трудящихся предстает не только как объект жалости и сострадания; писатель рассказывает не только о страшных бедствиях и унижениях. Народ у него предстает и как мир личностей, богатых и ярких, — тот мир, где вопреки всему сохраняются и возникают и любовь, и красота, и настоящее человеческое благородство.

Развивая традиции мужественного американского реализма — традиции Норриса, Крейна, Драйзера, — Мальц изображал американскую жизнь со всеми ее противоречиями, со всеми ее кричащими контрастами. И вместе с тем человек в его произведениях, в отличие от многих героев современной американской литературы, не подавлен до конца, не безнадежно искалечен этой действительностью. Герои Мальца сопротивляются окружающей среде, в самой жизни находят глубинные источники протеста, с которым и связано пробуждение человеческого сознания.

Однако оставаться в рядах борцов в условиях капиталистической Америки чрезвычайно трудно.

Герой пьесы «Темная шахта» Джо Коварский просидел три года в тюрьме как участник забастовки. Он уже приобщился к борьбе. Но если оставаться борцом, тебе грозит черный список, безработица (а жена должна родить)… И Джо — с мучениями, с угрызениями совести — принимает предложение управляющего и становится доносчиком. Таков его выбор, и писатель тщательно мотивирует обстоятельства этого выбора. На сопротивление у Джо Коварского не хватило мужества, и он перестал быть человеком.

Герой другой пьесы, рядовой Хикс, солдат Национальной гвардии, бросил винтовку, отказавшись стрелять в забастовщиков. Его всячески пытается «обработать» майор, и здесь возникает тот вопрос, варианты которого мы впоследствии найдем во многих произведениях писателя. «Ради чего, сынок? Ради кого ты хочешь сделаться мучеником?» — спрашивает его майор. Здесь начало того большого спора, который ведется на страницах всех книг Мальца, спора о том, существуют ли вообще такие убеждения, которые надо отстаивать, за которые даже можно умирать, или есть только твоя, короткая и обособленная жизнь и все данные тебе силы надо использовать для устройства этой твоей жизни.

В рассказе «Такова жизнь» шериф решает сыграть злую шутку, инсценировав погоню линчевателей за молодым негром Бичером.

Подобные сюжеты многократно использовались американскими писателями. Принципиально новое в этом рассказе — изображение Бичера. Он — человек, который испытал ужас смерти, но преодолел страх. В положении почти безвыходном, убежденный в том, что за ним гонятся линчеватели, Бичер выбрасывается из машины. Он не стал безропотной жертвой, он избрал единственно возможную для свободного человека форму поведения в этой трагической ситуации.

Шериф Тохкью твердил Бичеру: «Ты узнаешь, какая она, жизнь, на самом деле. Все ползают, Бичер. Я ползаю перед мистером Смоллвудом, понятой Таун ползает передо мной, а негры ползают перед белыми». Юноша ответил: «Я больше не стану ползать. Хватит с меня». И он доказал это.

Мальц недаром начал свою литературную деятельность с пьес: его проза, особенно его новеллы, чрезвычайно драматичны. Писатель словно фарами освещает тот кусок жизни, где сосредоточен узел противоречий, тот момент, когда решается — по какому пути пойдет человек. Проблема по существу драматическая — проблема выбора — находит и соответствующую драматическую форму.

Читателю известно лишь предсмертное письмо Джона Питкена — заболевшего силикозом рабочего («Человек на дороге»). Но за этим письмом — целая трагедия жизни человеческой, страшная трагедия трудящихся в богатой Америке. Этот ранний рассказ жив и сегодня, потому что в нем не стареющее и не умирающее истинное, скромное благородство простого человека. Писатель умеет изнутри, с какой-то удивительной теплотой и проникновением показать красоту, золотые россыпи душ тех людей, мозолистые руки которых покрыты грязью и копотью.

* * *

В 1940 году заканчивалось одно из самых бурных десятилетий в американской истории и в истории американской литературы. Обстановка в стране резко изменилась в пользу реакционных сил. Надежды, которые возлагались на либеральные реформы так называемого «нового курса», оказались тщетными. Начала активно действовать комиссия Дайса (предшественника сенатора Маккарти) — комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Усилилась антисоветская пропаганда.

Немало интеллигентов, примкнувших к компартии США или бывших ее попутчиками в период «красных тридцатых», отходят от левого движения.

В это время Мальц издает роман «Глубинный источник» (1940), в котором воспевает человека-коммуниста.

Роман «Глубинный источник» документален в своей основе и непосредственно связан с тем историческим моментом, когда он возник; вместе с тем в нем поставлены проблемы более общие, выходящие и за рамки США, и за рамки тридцатых годов.

В центре книги — драматическая история похищения коммуниста Принси, рабочего на заводе Дженерал моторс, одного из организаторов профсоюза. Принси увозят подручные фашиста Джефри Гребба, начальника отдела личного состава в компании Дженерал моторс. Они пытаются подкупить Принси, уговорить его перейти на службу компании. Принси остается верен себе и принимает мучительную смерть.

Уже этот первый роман писателя напоминает по своей композиции новеллу. В основу его положен один драматический эпизод. Для него характерно стремительно развивающееся действие, привязанное к движению часовой стрелки, — недаром над каждой главой указаны часы и минуты…

Поединок Принси и Гребба продолжается всего несколько часов. Но в эти часы раскрываются две человеческие жизни, два индивидуальных характера, два противоположных мировоззрения.

Гребб тоже вышел из низов, но он давно решил, что надо жить для себя, что главное — ухватить свою долю жизненных радостей, а на все остальное ему совершенно наплевать.

В руках Гребба — сила и власть, в его руках — жизнь Принси. Гребб злорадно отмечает в Принси признаки того, что он считает проявлением «неизменной человеческой природы» — страх, слабость, сомнения. Но Принси преодолевает все это, причем художник показывает нам не только результат, а и самый процесс созревания мужества.

Мальц исследует глубины духа человеческого: а что же там, на самом дне, кроме страха смерти? Принси — один, его никто не видит, его решение приходит вне соображений о том, что скажут о его поведении другие. Он находит мужество в своей собственной душе, в ее глубинных связях с людьми, со всеми единомышленниками, сражающимися за счастье рода человеческого в разных странах мира.

В момент выпавшего на его долю огромного испытания Принси вновь и вновь ощущает свою причастность к великому целому, к партии: он — не один, его жизнь и его гибель не напрасны, как не были напрасными жизнь и гибель тех, кто прошел этим путем до него.

В «Глубинном источнике» изображен американский коммунист. Не много стран в мире, где бы так тяжко приходилось коммунистам, где борьба в рядах коммунистической партии требовала бы такого мужества, такой непоколебимой стойкости, такого умения подчинить свое личное общему делу, общим интересам, такого умения провидеть это общее в джунглях сегодняшней индивидуалистической Америки.

Газеты и радио, церковь и телевидение, книги и кино, рекламы магазинов и учителя школ на протяжении всей жизни назойливо убеждают американца, что на свете есть одно божество, один идол, которому можно и должно отдать молодость, красоту, ум, сердце и самую жизнь. Этот идол — доллар.

Коммунистическая партия не сулит вступающим в нее никаких материальных преимуществ. Наоборот, их ждет неизбывная бедность, черные списки, безработица, тюремная решетка. Их ждет тяжелая и далеко не романтичная работа: собирать деньги на газету, которая всегда под угрозой закрытия; участвовать в пикетах забастовщиков (и, значит, драться с полицией и штрейкбрехерами); уговаривать колеблющихся, обманутых, ободрять робких; день за днем отбиваться от клеветы, яростной брани и травли; с огромным трудом и опасностями пробиваться к тем, кто знать не хочет о партии.

Мужественное поведение Принси в поединке с Греббом — это сущая правда: это правда об американских коммунистах, создававших партию и профсоюзы в самой цитадели современного капитализма, это правда о коммунистах в фашистских застенках Италии, Германии, Японии, правда о расстрелянных французских коммунистах, правда о русских большевиках, которым выжигали на спинах пятиконечные звезды.

Мне всегда казалось, что разговор-исповедь Шульги и Валько в стенах тюремной камеры есть высший взлет романа Фадеева «Молодая гвардия». Там сильнее всего, непосредственнее всего ощущается органичность коммунистического мировоззрения, возникающего в сердцах простых людей, в обстановке райкомовско-промышленных, хозяйственных будней строящейся России; там сильнее всего чувствуется связь этих будней с самыми вершинами духа человеческого. Эти искры великого, не гаснущего Прометеева огня озаряют и трагическую гибель Принси.

Роман Мальца связан и с развитием основного потока американской литературы, с мыслями, чувствами, настроениями людей, далеких от коммунизма.

В Америке голодных походов и кризиса, массовых стачек, пикетов солидарности, в Америке массовых общественных работ для безработных, когда миллионы людей были объединены общими страданиями, родилось ощущение связанности человека с другими людьми — ощущение, отраженное наиболее чуткими писателями эпохи.

То высшее ощущение причастности, которое охватило Принси в трагический момент перед гибелью, свойственно и Матери, и Тому Джоуду в романе Стейнбека «Гроздья гнева». Похожее чувство испытывает и герой романа Хемингуэя «По ком звонит колокол» Роберт Джордан, сражающийся в Испании.

Роман коммуниста Мальца многими нитями связан со всей современной ему гуманистической, прогрессивной литературой, находится в глубинном потоке этой литературы. Недаром Эрскин Колдуэлл назвал «Глубинный источник» «одной из самых захватывающих книг».

Любимые герои Мальца всегда хорошие, порядочные, добрые люди. Только на этой основе человеческой нравственности вырастают их мироощущение и мировоззрение. Без этой основы любые речи о коммунизме остаются только пустыми словами. Принси — хороший, добрый, нежный человек; именно он и становится героем книги о коммунизме. Это было особенно важно в условиях лжи и клеветы на коммунистов, которую вела и ведет буржуазная печать.

* * *

Фашисты развязали вторую мировую войну. Потрясенный мир узнавал все больше и больше о зверствах, выходящих за пределы человеческого восприятия.

Многие буржуазные писатели были убеждены в том, что окончательно растоптана просветительская вера в человека. Казалось, ежедневные газетные сообщения свидетельствовали: человек по самой природе своей зверь, он способен на поступки, невозможные даже в волчьей стае.

Альберт Мальц в годы войны активно работал в Голливуде, создавал военно-учебные и пропагандистские фильмы.

Когда прозвучали первые сообщения о разгроме гитлеровских войск под Москвой, Мальц вместе с группой режиссеров и операторов смонтировал материалы советской кинохроники и написал дикторский текст сценария «Москва дает отпор».

В 1944 году вышел в свет его роман «Крест и стрела».

О том, что происходит в фашистской Германии, писали прежде всего немецкие писатели-эмигранты — Лион Фейхтвангер, Анна Зегерс и другие.

Позже мы узнали и книги, написанные в самой Германии, — книги Келлермана и Фаллады. После войны публикуются все новые и новые документы о подпольном антифашистском немецком сопротивлении. Но тогда, когда писалась и издавалась книга Мальца, все это было почти никому не известно.

В странах, подвергшихся нападению и оккупации, в том числе и в нашей стране, фашисты воспринимались как полчища диких зверей. И было очень трудно, почти невозможно разобраться— а есть ли среди них и нормальные люди, люди с рудиментами совести.

Умом, сознанием мы, конечно, и тогда понимали, что фашизм есть явление классовое, что гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается, что ведь именно немцы дали человечеству Гёте и Бетховена, Гейне и Маркса, Тельмана и Томаса Манна…

Но чувствовали мы иначе. Рядом были убитые, раненые, замученные. Были погибшие жизни, была опрокинутая судьба, была ленинградская блокада, были бездомные дети… А виною всему был немец — немец вообще, собирательный образ с наших военных плакатов, который так прочно вошел в сознание миллионов людей, в самую глубину их подсознания, что после войны наши маленькие дети, увидев живых — обыкновенных — немцев, удивленно говорили: «Они как люди».

Книга Мальца «Крест и стрела» была среди тех, что отвечали на вопрос, как возник и побеждал фашизм, как ему подчинялись обыкновенные немцы и, главное, как в самой Германии зрело сопротивление.

С приходом фашизма к власти та проблема выбора, которая была основной в творчестве Мальца, стала проблемой миллионов людей. Каждый человек, хотел он этого или нет, вынужден был выбирать.

В центре романа «Крест и стрела» — немецкий рабочий, в конце концов избравший борьбу против фашизма, немец, оставшийся Человеком.

В августовскую ночь 1942 года рабочий военного завода Вилли Веглер выкладывает на поле сено в форме стрелы — так, что острие стрелы указывает на замаскированные в лесу корпуса, — и поджигает это сено. На крик хозяйки фермы прибегает эсэсовец и тяжело ранит Веглера.

И вот, словно кинопленка, медленно прокручивается обратно человеческая жизнь. Вместе с комиссаром гестапо Керром, специально прибывшим расследовать «дело о диверсии», открываем мы досье Веглера. Ответы на подробнейший вопросник однозначны: нет, не было, не состоял, не участвовал, нет, нет, нет.

Веглер — «чистокровный ариец», образцовый рабочий, за день до поджога награжденный правительственной наградой — крестом «За военные заслуги».

Опросы свидетелей, товарищей по работе, любимой им женщины не дали никаких путеводных нитей для полицейского комиссара. Остается предположить одно, успокоительное для стоящих у власти: Вилли сделал это в припадке сумасшествия, он был невменяем.

Действие романа — как и всегда у Мальца — строго ограничено во времени, с указанием часов и минут; и это заставляет читателя непосредственно ощущать движение часовой стрелки. Развивается это действие в двух планах.

В настоящем — тяжело раненный Веглер лежит на койке, в заводской больнице, медленно возвращается к нему сознание, а как только он придет в себя, его ожидает мучительный допрос, пытки и казнь. Здесь время исчисляется минутами, предельно уплотнено. Казалось бы, герой абсолютно беспомощен. Но все яснее работает мозг, — а пока мысль действенна, он еще может быть опасен для «них». У него в руках одно оружие: он может сорвать бинты и покончить с собой. Останавливает лишь стремление выяснить, не напрасным ли был его поступок, заметили ли его сигнал английские самолеты, прилетят ли они бомбить завод. Мысли и чувства самого героя и окружающих его людей в течение суток и составляют микросюжет произведения.

Поведение Вилли на больничной койке передается главным образом через поток сознания героя. Это помогает писателю глубже проникнуть в его внутренний мир. Вместе с тем временами кажется, что говорит, думает, сомневается, скорбит и радуется не простой рабочий Веглер, а писатель Мальц. Это несколько разрушает достоверность образа.

Второй план — прошлое.

Мальц рассказывает, как сложилась в Германии жизнь простого рабочего Вилли Веглера; как судьба его страны изменялась, а он, Веглер, пытался жить обособленно, на своеобразном необитаемом острове, но остров этот затопило в фашистском море; писатель рассказывает, как судьба этого рабочего и судьба его родины скрестились в тот трагический и прекрасный момент, когда Веглер окончательно избрал борьбу.

Немцы принимали фашизм, покорялись фашизму по тысячам индивидуальных мотивов — из трусости и подлости, из фанатизма и равнодушия, в надежде на «завтрашний» переворот, в надежде на то, что все совершающееся слишком невероятно, чтобы быть правдой, — и многим и многим другим.

Перед читателем проходит множество фашистов: руководитель местной организации фашистского «Трудового фронта» Баумер — архитектор, пришедший в партию по «идейным мотивам» во время безработицы 1929 года. Его взгляды, его уверенность в победе немцев сильно поколебались после того, как немцы были разгромлены под Москвой, однако эти свои колебания он, разумеется, скрывает. Это демагог, иезуитски оправдывающий самые подлые преступления.

Комиссар гестапо Кер — циник, в душе он презирает штурмовиков и убежден в том, что основа нации — такие люди, как он. Он не получает удовольствия от насилия и подлостей и по возможности избегает их; однако он, не задумываясь, бьет по лицу женщину, которая уклоняется от ответа на его вопросы.

Директор завода Кольберг, стремящийся вообще не вмешиваться в политику, заботящийся только о производстве и о своем личном благополучии, презирает Баумера и всю его демагогию, но в то же время зависит от Баумера и боится его.

Анна Манке, партийный руководитель местной организации по работе среди крестьянок, — ханжа, азартно выжимающая деньги и вещи на все виды «помощи», — влезает в души людей, подслушивает и подглядывает. Деятельность Анны Манке, как и большинства других винтиков гитлеровского рейха, была направлена на то, чтобы при помощи полицейских мер исчезал частный человек и вместе с тем исчезала и личность с ее неповторимым внутренним миром.

И рядом с этими, крупным планом написанными портретами множество эскизных зарисовок статистов — рядовых штурмовиков и эсэсовцев, преимущественно молодых, с детства впитавших античеловеческие фашистские инстинкты…

Характер Вилли Веглера в основном сложился в то время, когда эти и подобные им люди пришли к власти. Солдат первой мировой войны, знавший и голод и безработицу, Веглер — типичный немецкий рабочий первой половины XX века. «Вилли-Свистун» — так прозвал его еще в юности друг, коммунист Карл.

Попытки вовлечь Вилли в ряды участников рабочего движения были безуспешными. Честно работать, содержать семью — жен у и сына, — а после работы отдыхать, веселиться, играть на аккордеоне — вот его жизненная программа.

Мальц верен действительности, создавая образ такого рабочего, типичного не только для Германии, но и для других стран Западной Европы и Америки. Приход фашизма к власти поначалу не поколебал их жизненного уклада. Как и другие, Веглер очень мало знал о том, что действительно происходило в стране: как и другим, ему не нравилось то, что он видел, как и многие другие, он считал невозможным бороться против этого. Так, он промолчал, когда узнал о смерти своего старого друга Карла в концлагере. Но пришел момент, когда фашизм постучался в двери маленького домика Веглера, который он надеялся отстоять как неприступную крепость своего счастья.

Активный член «Гитлерюгенда», восемнадцатилетний Рихард Веглер потребовал, чтобы отец ясно высказался по вопросам политики, вступил в партию национал-социалистов или во всяком случае активно и решительно поддерживал партию. Разговор Вилли с сыном — один из наиболее драматических моментов книги. Выясняется, что сын исповедует совершенно не приемлемые для отца взгляды, становится чужим. Когда он погибает в 1940 году при взятии Нарвика, Веглер едет на церемонию посмертного награждения сына Железным крестом — и видит, как вдова Рихарда, фанатичная нацистка, наставляя сынишку своими «сказками», уже готовит из него гитлеровского солдата. Но и тогда Вилли молчит.

В 1941 году при бомбежке Дюссельдорфа погибает жена Вилли; с ней, казалось, умирает все, что еще связывало его с жизнью. Он тупеет от горя и слепой ненависти; он еще не знает, что именно он ненавидит. После эвакуации завода Веглер знакомится с крестьянкой Бертой Линг; нарушается оцепенение Вилли, и вместе с любовью в его мир вновь входит казавшееся прочно погребенным понятием будущее. Но на этот раз ему уже не удается строить будущее только для самого себя.

Когда Веглер был еще юношей, он однажды случайно услышал разговор двух нянек, гулявших с грудными детьми. Та, что постарше, учила молодую подругу, как избавиться от детского крика, советуя некоторое время подержать ребенка над открытым газом — и тогда он моментально заснет. Потрясенный этой хладнокровной жестокостью, Вилли хотел немедленно бежать к родителям и сообщить, что их дети находятся в смертельной опасности. Но этот первый, естественный порыв тут же начинает подвергаться тысячам сомнений: а поверят ли мне, простому рабочему, — ведь обе няньки, несомненно, будут отпираться? Стоит ли вмешиваться? И уже где-то совсем в глубине души возникает мысль: да и опасность грозит не моему ребенку!

Долог, нелегок и непрям был путь от этих колебаний робкого юноши до той решимости прозревшего человека, с какой Вилли августовской ночью поджег сено и указал направление английским самолетам. Правда, и свой акт протеста против фашизма Вилли совершил в одиночку. Но в этом поступке сказалось уже ощущение связи с другими людьми, окончательная гибель замкнутого мирка, убеждение в том, что человек живет в обществе и обязан выработать определенное отношение к законам этого общества.

Все глубже и все тревожнее вглядываясь в окружающий мир, Вилли начинает ощущать гниль, гниль повсюду. И все тяжелее и мучительнее он задумывается о причинах, об источниках этой гнили и о том, почему люди — обыкновенные, даже неплохие люди — мирятся с этой гнилью.

В романе сознательного интернационалиста Мальца звериный шовинизм гитлеровцев предстает как одна из важнейших основ общественной безнравственности. Писатель размышляет в духе просветительской теории «разумного эгоизма». Нельзя насиловать, ибо, если можно, значит можно насиловать и твою жену, и твою дочь. Нельзя убивать, ибо, если можно, значит можно убивать и тебя, и твоих близких. Нельзя издеваться над стариками, ибо, если можно, значит можно издеваться и над твоим отцом, и над твоей матерью.

Пропагандисты гитлеризма разрушали эту основу: можно издеваться над поляками и над евреями, над французами и над русскими, но тебя, «чистокровного немца», тебя, «стопроцентного арийца», это не касается, ибо вы не равны, вы — из разного теста…

До Веглера наконец доходит этот элементарный расчет. Именно поэтому решающими для его прозрения оказывается рассказ пьяного эсэсовца Руди о насилии над француженкой и приход на завод пленных поляков. И он бунтует. Огромное, тяжкое чувство вины за соучастие в гитлеровских преступлениях (с ужасом понимает он, что военным крестом его наградили недаром, что частица и его усилий есть в позорной гитлеровской войне) приводит Вилли к необходимости как-то искупить свою вину. Он пытается заговорить с поляками (хотя это и чрезвычайно опасно), но встречает в ответ лишь ненависть к нему, как к немцу. И тогда он решается на «предательство».

Важное место в судьбе Веглера играет хозяйка фермы Берта Линг. Она искренне полюбила Вилли, она искренне мечтает об утраченном семейном счастье и на какой-то момент увлекает этой мечтой и Веглера.

Вместе с тем Берта — среди тех, кто поддерживает гитлеровский «новый порядок». Поддерживает не только из страха, но и по соображениям личной выгоды. Она тоже понимает, что покупать человека, как она купила пленного поляка для работы на ферме, — это плохо. Но сено не убрано, сено может сгнить, и перед этим все остальные соображения отходят на задний план — даже любовь к Вилли, даже страх потерять это неожиданное счастье.

Мальц касается здесь чрезвычайно важной стороны — непосредственно социальной основы принятия гитлеровского режима многими и многими рядовыми немцами. Поток посылок из завоеванных стран, прямой подкуп большого слоя людей заставлял их мириться с нарушением элементарных норм человечности.

Сын Берты, Руди, участвовал в аресте француженки. Командир предложил солдатам «развлечься» с женщиной, которой все равно грозит смерть; насилие совершалось на глазах четырнадцатилетного сына этой женщины. А потом Руди вместе с другими принял участие в грабеже и привез матери в подарок духи, белье, свитер этой француженки.

В тот трагический момент, когда Берта увидела, что Вилли готовится поджечь сено, ее истерический крик вызван прежде всего страхом и «лояльностью» послушной гражданки гитлеровского рейха.

Писатель очень тонко прослеживает диалектику отношений Вилли и Берты: их тянет друг к другу, Вилли вот-вот готов поверить снова в островок счастья; ей кажется, она сделает все, чтобы сохранить возлюбленного. Но обстоятельства и здесь сильнее людей, они воздействуют на них. Слишком поздно встретились Вилли и Берта: их жизненные пути ведут в противоположные стороны.

Книгу Мальца совершенно несправедливо упрекали в «непонимании социальной природы фашизма», в том, что «классовая суть фашизма» раскрыта автором весьма слабо. Да, в романе нет того героя-коммуниста, нет того персонажа, который бы яснее, чем Веглер, или пастор Фриш, или врач Цодер, понимал источники фашистских мерзостей. В книге нет такого героя, но есть это понимание. Это точка зрения самого автора, писателя-коммуниста Мальца.

Мальц показывает в своем романе многие — преимущественно первичные — формы протеста против гитлеровщины. Беззаветное сопротивление передового отряда немецкого народа — его коммунистической партии — было сильно органичной связью с теми, кто, не принимая фашизма, сопротивлялся, думая, что умирает в одиночку.

В образе Вилли Веглера автор сурово критикует буржуазный индивидуализм. Ведь индивидуализм заражает подчас широкие круги рабочих, и это, пожалуй, самая опасная его форма. Вилли остается индивидуалистом почти до конца дней своих. Уже поняв гниль фашистского режима, он кричит Берте: «Меня это не коснется», — его все еще заботит в первую очередь чистота собственных рук, то есть по существу все то же стремление остаться в стороне.

Иллюзия возможности жить, не вмешиваясь в большую политику, возможности «просвистеть» всю жизнь терпит у Вилли трагический крах. Она исчезает лишь тогда, когда, по словам автора, «первый раз в жизни Вилли действовал под влиянием внутренней необходимости, которая пересилила его характер и заставила переступить через все — любовь женщины, желание покоя, страх. Сорок лет он был Вилли Веглером, человеком, который, подобно миллионам других Вилли, повторял: „Я должен думать о своей семье… Я должен быть осторожным“. Но теперь он перерос того Вилли, стал сильнее и значительнее и внезапно превратился в человека вообще».

Мы смотрим на героя глазами многих людей: словно скульптура, освещаемая с разных сторон лучами прожектора, все более и более проясняется его облик. В действенном протесте против гитлеризма раскрывается подлинная человечность Вилли и его глубинная связь с другими людьми.

Смысл и значение его поступка должны понять не только гестаповцы, которым это необходимо по долгу службы, да и для спасения своей собственной шкуры. Еще важнее понять это людям, окружающим Веглера, людям, решившим, что душа Германии умерла. Поступок Веглера разрушает это представление об умерщвленной совести. В душе доктора Цодера, который окружающим представляется невинным шутом, осталось только одно чувство — испепеляющая ненависть. Ненависть к Германии, ко всем немцам и, следовательно, к самому себе. Цодеру постоянно снится один и тот же сон: разразится чума, эта чума умертвит всех немцев, и тогда он, Цодер, пересчитает трупы, а потом тоже умрет, так как и он немец, и он ответствен за тяжкие грехи Германии. Но Веглер нарушил его представление о всеобщей преступности немцев. Должен ли был умереть и Веглер во время чумы — ведь и он немец? Но он выступил против фашистской Германии…

Для Цодера ответить на эти вопросы — значило решить, как жить дальше. К мыслям о всеобщей гибели он пришел после того, как и его единственная дочь Элли, на которую донес ее муж, убила ребенка и покончила с собой. Самым страшным для Цодера было каменное, равнодушное, всеобщее — так ему казалось— молчание окружающих. Жизнь в Германии продолжалась так, как будто бы ничего не произошло: люди ели, пили, смеялись, ходили в театр, спокойно спали, а рядом почти на их глазах совершались невиданные преступления против человечности…

От Цодера зависит дальнейшая судьба Вилли: Баумер требует любыми средствами привести Веглера в сознание. Цодер колеблется, но в конце концов обманывает всесильного Баумера. Поступок Вилли разбудил такие чувства в его душе, что и он становится участником сопротивления.

Веглер играет важную роль и в судьбе пастора Фриша. Некогда осмелившийся противостоять гитлеровцам, прочитавший антинацистскую проповедь Фриш был подвергнут унизительной пытке и сослан в концлагерь. На какой-то момент он теряет веру в человека, но, выйдя из заключения, обретает ее вновь и становится на путь сопротивления. Но Фриш боится людей и все совершает в одиночку; он испугался и Вилли, когда тот пытался поговорить с ним перед тем, как дать сигнал английским самолетам. Поступок Веглера укрепляет решимость Фриша продолжать борьбу: он пишет листовки, вскрывая очередную ложь Баумера о том, что сигнал подал не Веглер, ибо «образцовый немецкий рабочий не может быть предателем»; он убеждает Цодера помочь Вилли. Спор между Цодером и Фришем становится одним из важнейших узловых пунктов всего романа: это спор о человеке — о вере в него, о его достоинстве и возможности творить добро. Фриш, прошедший через все круги гитлеровского ада, обличает равнодушие Цодера, его стремление остаться о стороне и втайне проклинать немцев.

Поступок одного человека влечет за собой многие последствия. Так, когда рабочий из той же смены, что и Фриш, заподозрил в нем автора листовок и собирался донести на него, другой рабочий, молчаливый Вайнер, задушил потенциального доносчика собственными руками.

* * *

После издания романа Мальца прошло больше пятнадцати лет. С тех пор многое изменилось в мире, много нового мы узнали о Германии периода фашизма. Мы знаем теперь, что там было организованное подполье, в котором руководящая роль принадлежала коммунистам. Деятельность его, несмотря на чудовищные условия, была весьма активной. В романе Мальца нет и намека на такое подполье. Писателю представлялось во время работы над романом, что в тот период каждому немцу все главные проблемы приходилось решать в одиночку, что из-за царящего террора была полностью подавлена предшествующая деятельность всех организаций и партий, выступавших против фашизма.

Кое-что в книге кажется умозрительным. Но в главном — в своем пламенном антифашизме, в своем глубоком гуманизме, истоки которого уходят в самую душу народную, во всем этом книга не устарела. Недаром она была издана и в ГДР, где нашла благодарных читателей. Поставленная и по-своему решенная Мальцем проблема сопротивления насилию, проблема борьбы против фашизма и сегодня весьма актуальна, особенно в условиях, когда войска бундесвера «тренируются» уже не только на территории Западной Германии, но. и во Франции…

Идеи, заложенные в романе «Крест и стрела», весьма органичны не только для предшествующего творческого пути, но и для последующих произведений писателя.

После войны Мальц написал повесть «Путешествие Саймона Маккивера» (1949). Это произведение озадачило многих поклонников таланта писателя, а некоторых привело к поспешным выводам о том, что Мальц «отклоняется от курса».

Между тем и эта повесть органически связана со всем его творчеством — с поисками чести, порядочности, благородства в простом трудящемся человеке и с проблемой выбора.

Мальц и здесь верен драматическому характеру своего таланта, избирая весьма сложную ситуацию и на первый взгляд весьма неблагодарного героя. В самом деле, какой выбор может быть у 72-летнего старика, больного тяжелой формой артрита, одинокого, вынужденного кончать свой век в доме призрения для престарелых?

Казалось, Маккиверу остается только один вид странствий — странствие в прошлое, воспоминания о тех периодах жизни, о тех поворотных пунктах, когда он мог еще выбирать…

Но Маккивер совершает другое, вполне реальное путешествие. С помощью своих товарищей по палате он бежит из богадельни, с огромными трудностями добирается до Лос-Анжелоса, где, как ему сказали, есть врач, излечивающий артрит. Излечиться для того, чтобы снова стать рабочим, излечиться для того, чтобы вернуться в строй, — вот что движет Маккивером, вот что помогает ему преодолеть почти невообразимые для человека в его положении препятствия.

Болезнь его неизлечима, и Саймон Маккивер возвращается в свою богадельню, но возвращается не побежденным. Ему помогли старые люди, профессор и его жена, они — вместе с другими, едва мелькнувшими на его пути, — укрепили его веру в человека, в самого себя, в то, что он сумеет выполнить свой давнишний замысел: составить большую книгу «Путь человека…» — сборник отрывков из произведений тех писателей, которые посвятили свои книги простым людям.

Маккивер ищет лучшего не только для себя. Он страстно хочет хоть немного улучшить жизнь людей на земле. Книга Мальца становится частью большого спора о человеке, о его возможностях, о его месте и назначении на земле. Как и в предшествующих своих книгах, писатель протестует против декадентских представлений о бессмысленности существования, он изображает богатый внутренний мир простого человека, его порядочность, душевную мягкость, доброту, его стремление докопаться до смысла вещей, его стремление служить людям, быть им нужным и полезным.

Много лет подряд Маккиверу снится один и тот же страшный сон: его раздавил автомобиль, причем все вокруг говорят, что он не человек, а таракан и нечего, следовательно, обращать на него внимание.

Этот мотив — превращение человека в таракана — составляет сюжет одного из самых известных рассказов Франца Кафки.

У Кафки ничего не противостоит этому превращению: человек безропотно становится насекомым. В повести «Путешествие Саймона Маккивера» писатель видит и признает, что порядок вещей, общественная система превращает людей в зверей, в отвратительных насекомых. Так, герой встречает на своем пути законченного негодяя Гарольда, который сначала заявляет, что продаст умирающему от голода старику ужин, а затем просто отнимает деньги, а еду уничтожает. Но писатель видит и силы, противостоящие озверению, находит в душах человеческих способность к сопротивлению.

Когда в свет вышла повесть «Путешествие Саймона Маккивера», уже начиналась маккартистская истерия в Америке. Преследования прогрессивной интеллигенции коснулись и самого Мальца. После получившего позорную известность далеко за пределами США процесса 1947 года над прогрессивными сценаристами, режиссерами, актерами Голливуда Альберт Мальц вместе с другими был приговорен к году тюремного заключения за «неуважение к Конгрессу». Это был период его чрезвычайно бурной и активной публицистической деятельности (речи и статьи Мальца собраны в книге «Писатель — гражданин»).

Последний роман Мальца называется «Длинный день в короткой жизни» (1957 г., русский перевод — 1958 г.). Перед читателем проходит один день в большой Вашингтонской тюрьме. На первой странице книги тюремный список: в нем приведены фамилии заключенных, номера камер, формулы обвинения, стадии рассмотрения дел. Что скрывается за этими скупыми данными? Какие человеческие судьбы, какие общественные и личные трагедии? Эти ответы призван дать писатель.

Почему человек становится преступником? Для писателя-гуманиста нет сомнений в том, что преступником человек именно становится, а не рождается. Почему же самые обыкновенные люди начинают красть, насиловать и даже убивать?

Мальц написал к своему роману маленькое предисловие, в котором, как бы облегчая работу критиков, сам сформулировал основные идеи книги. В этой небольшой статье Мальц-социолог, Мальц-философ ставит проблему преступности и пытается наметить пути ее разрешения. Однако, ни статистические данные о развитии преступности в США — сами по себе очень важные, — ни социологические объяснения происхождения и сущности преступления не заменяют ответа писателя-человековеда, того ответа, который дан Мальцем не в форме абстрактных умозаключений, а в живых человеческих образах.

Мы видим, как совершается выбор судьбы тремя главными героями — Флойдом Варнеем, Хью Уилсоном и Джо Макпиком.

Главная тема творчества писателя ясно проступает в этом романе, ибо сама обстановка тюремной камеры освобождает человека от многих «одежек», скрадывающих его подлинную сущность, — от устойчивого быта, окружения, привычек — и в человеке проявляется главное, ведущее начало. (В романе «Крест и стрела» этому выяснению главной темы послужили такие «необыкновенные обстоятельства», как фашизм.)

Флойд Варней, осужденный за убийство мужа своей любовницы, близок герою «Американской трагедии» Драйзера Клайду Гриффитсу. Он принял американский образ жизни, применился к нему. То, что он оказался сам на скамье подсудимых, — случайность, неудачный номер в рулетке. Он мог бы и выкарабкаться — попасть в число хозяев. Но он стал жертвой и вызывает жалость. Жалок его гнев, жалка его попытка самоубийства.

Как и Варней, юноша негр Хью Уилсон, попавший в тюрьму по ложному обвинению в нападении на белых с оружием в руках, определил свою судьбу до начала изображенных в романе событий. Но и сутки, проведенные в тюрьме, ставят перед ним необходимость новых и новых решений. Уилсон очень молод и душевно чист. Жизнь еще не оставила на нем почти никаких шрамов. Поэтому для него проблема бунтовать или принимать все, как есть, бороться или примириться с тем, что «такова жизнь», решается уверенно и просто.

Гораздо сложнее решить эту проблему медлительному южанину Макпику. Как и Вилли Веглер, Макпик начал свою жизнь — и хотел бы продолжать ее — в своем благоустроенном мирке, плотно отгороженном от большого мира. Он родился на юге США и с детства воспринял, как и огромное большинство его земляков, все предрассудки своей родины; никогда особенно не задумываясь над этими вопросами, он просто принимал за непреложное, что негры не равны белым. Под влиянием жизненного опыта, главным образом опыта классовой борьбы, он начал постепенно изменять свои взгляды. В его сознании постепенно тускнели представления, свойственные белому уроженцу Джорджии. Тускнели, но не исчезли окончательно.

Оказавшись случайным свидетелем уличной драки, Макпик бросился на выручку Хью Уилсону, над которым был уже занесен нож, и фактически спас ему жизнь.

Но теперь, очутившись в одиночной камере, Макпик начинает медленно осмысливать происшедшее, и все ему представляется в ином свете. Он не раскаивается в своем поступке, нет. Но как быть дальше? Защищать ли негра от ложного обвинения или поддаться уговорам полицейского агента и оставить юношу на произвол неправого суда?

Борьба в душе Макпика продолжается на протяжении всего романа, и писатель изображает эту борьбу во всей ее сложности.

Многие наслоения, образовавшиеся в сознании Макпика, уже перестали быть чем-то внешним, превратились в неотъемлемую часть его мироощущения, его психологии. Их очень трудно, даже невозможно снять. Надо действовать вопреки им, то есть вопреки себе самому. Благородство Макпика рождается и проявляется не в эффектных подвигах на глазах у рукоплещущих зрителей, а в медленном, трудном, мучительно выстраданном преодолении всего, что мешает человеку оставаться Человеком.

Это черты характера очень органичного, целостного. Противоречивость поведения Макпика — живая противоречивость, в ней естественное течение самой жизни.

Этот образ — одна из самых больших удач писателя. Здесь мы видим вариант проблемы выбора, не только сложный, но и наиболее убедительно разрешенный художественно.

* * *

Альберт Мальц находится в расцвете творческих сил. Рано, да и незачем подводить «итоги» пути художника. Необходимо, однако, определить, какое место среди его произведений занимает роман «Крест и стрела», с которым познакомился сейчас советский читатель.

Сам Мальц считает этот роман лучшим своим произведением. Разумеется, суждения писателя о своих собственных книгах далеко не всегда совпадают с их объективным значением. Однако в данном случае отношение самого Мальца к этому произведению далеко не случайно: именно в нем писателю удалось запечатлеть основные проблемы, мучающие его.

Выше уже шла речь о некоторой умозрительности данной книги, что объясняется оторванностью автора от того, о чем он писал. Ведь все произведения Мальца об Америке им выстраданы, пережиты, он не просто умом знает, о чем он пишет: он это ощущает пятью, или даже шестью чувствами, ощущает цвет, звук, запах — и это не может не передаваться и читателю. А гитлеровская Германия неизбежно воспринималась и ощущалась им все-таки преимущественно сознанием. Это обстоятельство определяет и достоинства и недостатки книги.

Да, не только недостатки, но и достоинства. Потому что основные проблемы творчества писателя — проблема выбора, необходимость бороться, чтобы оставаться Человеком, необходимость преодоления индивидуализма — в романе «Крест и стрела» выступают как бы с наибольшей отчетливостью, в наиболее обобщенном виде, с наибольшей остротой. Американский опыт писателя, помноженный на опыт немецкий, дает как бы почти лабораторное выделение «чистого» человеческого опыта.

Проблемы сопротивления насилию продолжают волновать писателя. Он работает сейчас над новым романом — романом о сопротивлении в фашистском лагере.

Своим творчеством Мальц участвует в постановке центральных проблем всей современной литературы — таковы проблемы противодействия человека насилию, борьбы за свободу, неисчерпаемости внутренних резервов человеческого духа.

Оторванный от своей родины, он продолжает писать, будучи тем самым живым свидетельством силы и жизненности прогрессивных идей.

Р. Орлова

Примечания

1

Перевод К. Чуковского.

2

Детей, церкви и кухни (нем.).

3

Следовательно (лат.).

Content

Альберт Мальц
КРЕСТ И СТРЕЛА

Пролог

Книга первая РАССЛЕДОВАНИЕ (Августовская ночь 1942 года, с 11 часов вечера до 6 часов утра)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Книга вторая ГНЕВ ИЕГОВЫ (Декабрь 1941 года — август 1942 года)

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Книга третья ВИДЕНИЕ ЯКОБА ФРИША (Август 1942 года, от б до 11 часов утра)

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

У глубинных источников гуманизма

Примечания