Наталия Миронина

В ожидании Синдбада

© Миронина Н., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пролог

Тот, второй, вышедший из машины, был очень красивым. Тетка, торговавшая на углу цветами, заметила это сразу. И одет хорошо – светлая рубашка, голубые джинсы, модная куртка. А водитель весь в черном. Цветочница оставила букеты и внимательно присмотрелась. «Странно. Чего это они здесь остановились?! Не за цветами же. Разве только сигареты купить. Тут больше ничего и нет», – подумала она. Перекресток казался безлюдным. Справа высились корпуса неработающего завода, слева – пустырь со строительными вагончиками. Жилые дома стояли поодаль.

– Сейчас, только сигареты куплю, – сказал водитель, выходя из машины.

– Да без проблем, – ответил второй, – я разомнусь.

Водитель дернулся при этих словах, а молодой парень пошел по тротуару.

Цветочница наблюдала за ним. «Хорош. Ой, хорош, ладный!» – думала она, радуясь хоть какому-то развлечению. Ее покупатели появятся позже, когда в больнице начнутся часы посещений. Парень тем временем дошел до угла и повернул было назад, как из-за поворота бесшумно вылетела машина. Она пересекла «сплошную» и затормозила около парня. Из машины выскочили двое. То, что произошло потом, цветочница еще долго пересказывала знакомым. Те двое скрутили молодого человека, который закричал и попытался сопротивляться, но его ударили в лицо, накинули на голову какую-то тряпку и затолкали в машину. Водитель внимательно наблюдал со стороны, а когда похитители скрылись, спокойно сел в свою машину и уехал в противоположном направлении. Ни на продавца сигарет, выскочившего на шум, ни на цветочницу никто не обратил никакого внимания.

Часть первая

1996 год

Глава 1

– Ника, вставай! Опоздаешь!

Ее трясли за плечо, потом попробовали сдернуть одеяло. Не тут-то было. Ника, с головой зарывшись в постель, одеяла не отпускала. Она всеми силами продлевала ночь. Утро и день не сулили ей ничего особенного – школа, контрольная. Вообще-то, она давно не спала. Уже час ее сон казался похожим на игру «замри» – неподвижность, закрытые глаза и много неприятных мыслей. Ей хотелось, чтобы этот день не начинался. «Надо вставать», – она прислушалась к маминым шагам, бодрым и энергичным. «Да, надо вставать! Мама обиделась – будила меня, будила, завтрак приготовила, а я все лежу. Непорядок! И потом, все равно уже не засну».

Ника вздохнула, откинула одеяло и только потом открыла глаза. Ближе всего стоял старый платяной шкаф, который когда-то достался им от бабушки. Шкаф был таким огромным и таким тяжелым, что любые попытки избавиться от него ничем не заканчивались. Потом Ника увидела свой письменный стол с горой учебников, среди которых стояла большая чашка в красных цветах. В ней мама приносила теплое молоко. Вечером это было сигналом прекращать занятия и готовиться ко сну. «Когда-нибудь мы все это выбросим. И вообще, когда-нибудь мы переедем в нормальную квартиру. Новую. В новом доме! – подумала Ника, прислушиваясь, как в кухне скрипят половицы. – Наш дом совсем старенький. Хотя мама и слышать не хочет ничего, все твердит про ремонт. А где такие деньги взять?!» Ника вздохнула и прокричала:

– Все, встаю, встаю!

Но как только ее босые ноги коснулись ледяного пола, она ойкнула и снова залезла под одеяло.

– Ника! Господи, ты опоздаешь в школу, я опоздаю на работу. Хоть и не платят денег, а кто-то должен заниматься ежедневными делами! – В дверях появилась мать, молодая, статная женщина. Одета она была скромно, но требовательно – ворот строгой белой блузки скрепляла большая камея, а на широкой юбке отглажены все складки.

– Мама, – тянула время Ника, – мама, а что случилось? Почему ты такая нарядная?

– Я уже семнадцать лет как мама, – сердито сказала Калерия Петровна Одинцова, – но вставать вовремя и не опаздывать так тебя и не научила! Живо поднимайся, шагай в ванную, и я жду тебя завтракать!

Калерия Петровна по-военному четко повернулась на маленьких каблучках и исчезла в дверях.

Ника вылезла из-под одеяла и прошлепала в ванную. Ванная тоже была предметом вечных споров и рассуждений. Старый кафель, старый нагреватель, разболтанный кран и новая шторка в золотых рыбках – гордость мамы. «Стоит, как кусок мяса, но нашу жуткую ванную хоть немного украсит! – сказала она, доставая пахучий, сложенный вчетверо квадрат полиэтилена. Ника помнила, что благодаря этой шторке в ванной исчез теплый сырой запах, а появился аромат новизны, ремонта, радостного обновления. На какое-то время шторка примирила Нику с домашней действительностью, но, впрочем, не надолго. Тоска по новому, свежему жилью появилась снова.

Ника присела на край ванны, включила кран и подставила пальцы, ожидая, когда польется теплая вода. На минуту Ника задумалась: «Еще два дня, а там выходные, а это значит, что приедет Егор».

Да, всего два дня, и он приедет. И все станет проще, легче, не так беспросветно. И совершенно ее не будет волновать их старый дом, требующий капитального ремонта, а будущее предстанет таким, в котором нет места проблемам. На минуту к Нике вернулось хорошее настроение. Но только на минуту, потому что из-за двери послышался голос матери:

– Ты там не заснула? Надеюсь, ты помнишь, что тебе надо в школу, а мне на работу. У меня сегодня совещание! Районное!

– Да, мама, слышу. Уже иду! – ответила Ника, прислушиваясь к маминому голосу. Ее всегда удивляло, откуда в матери столько энергии. Конечно, быть директором городского музея – это ответственность и нужно всегда быть в форме. Вот и совещания у нее часто. А она, Ника, в свои семнадцать лет часто ленится, бывает нерасторопной, благодушной и не демонстрирует готовности бороться с жизненными обстоятельствами.

– Ника! – прозвучало прямо под дверью. – Заснула опять? Я жду тебя завтракать!

– Да, сейчас, – пробормотала Ника и глянула на себя в старое пятнистое зеркало. Зеркало ответило заспанным лицом симпатичной семнадцатилетней девочки. «Это – я! – сказала себе Ника, увидев свое отражение. – Это – я! Рыжая, худая и вроде бы красивая. По крайней мере, так думает Егор. Но ведь это – главное!»

Ника улыбнулась и подмигнула себе.

– Ника, я опаздываю! – торопили ее снаружи.

– Все, мама, я иду. – Плеснула себе в лицо водой, быстро почистила зубы и напоследок окатила себя прохладным душем – бойлер работал из рук вон плохо. Закутавшись в мамин старый халат, она вышла на кухню.

– Вот тебе бутерброды. Да, это, конечно не ветчина, это какой-то заменитель. Ты не представляешь, с какой скоростью дорожают продукты! И когда это закончится?! На обед ничего нет, свари себе что-нибудь – молоко есть и банка тушенки. Можно макароны. Можно кашу какую-нибудь. Заодно и на ужин будет! – затараторила мама, наливая чай.

– Хорошо, – пробормотала Ника. Она согласна была сжевать этот жуткий бутерброд с «мыльным» вкусом, только бы ее оставили одну, не тормошили, не дергали, не торопили. Ника не любила суету, ей нравились тишина и возможность подумать о собственной жизни, представить себе, как Егор идет на лекции, помечтать о том, как они увидятся на выходных.

– Что с тобой сегодня?! – Калерия Петровна поставила чашку и внимательно посмотрела на дочь, – ты здорова?! У тебя ничего не болит?

– Нет, мам. Все нормально, – мотнула головой Ника.

– Хорошо, это я тебя, наверное, разбудила резко, – смягчилась Калерия Петровна. – Так бывает. Просыпаться надо медленно. Солнце ведь не вскакивает как оглашенное, рассвет – это целый ритуал! Все, я побежала!

Мать допила чай, поставила чашку в раковину, смахнула со стола крошки и вышла. Вскоре Ника услышала мягкий стук обитой дерматином двери. В окно увидела, как мать прошла по дорожке сада и на минуту задержалась у взошедшего после зимы пиона. Когда хлопнула калитка, Ника подумала: «Маме нужен новый плащ! Этот такой страшный, даже по плечам немного выгорел. Когда она воротник поднимает, особенно заметно!» И тут же дала себе слово, что они купят Калерии Петровне плащ. Новый, шикарный, с множеством хлястиков по теперешней моде. А еще они купят ей, Нике, сапоги, черные замшевые ботфорты. И отметят эти покупки большой пиццей, которую теперь продают в гастрономе.

Но это может случиться не раньше зимы – когда Ника уже поступит в институт, получит первую стипендию и устроится на какую-нибудь «подработку». «Обязательно – новый плащ маме! И теплый жакет!» – пообещала себе Ника. Ей и в голову не могло прийти, что очень скоро в ее жизни случатся события, которые заставят забыть о планах и аукнутся через много-много лет.

Оставшись одна, Ника обошла дом. Старенький дом, в котором жили еще бабушка с дедушкой. Она любила так делать. Здесь когда-то сделали ремонт – добротный, дорогой. От него остались югославские обои на стенах, новые половицы на полу, но не крашеные, а покрытые лаком, остались двери сосновые, тоже некрашеные. Но это все сделано давно и теперь немного выцвело. Ника еще раз заглянула в ванную, но теперь для того, чтобы понюхать мамины духи. Они, как обычно, стояли на полочке – «Нефертити», шесть рублей ноль-ноль копеек до всех денежных реформ.

В старом платяном шкафу одежды висело немного. Они с матерью новое покупали нечасто, экономно берегли старое и только недавно решились расстаться с длинным черным свитером толстой вязки, на котором вышиты алые цветы. Однажды Ника обнаружила в комнате бархатную моль и обвинила в этом старую одежду. Черный свитер казался «плечистым», с широкой проймой, но было ясно, что никуда, кроме как на огород, Ника его не наденет, потому что теперь он больше походил на решето. «Вот, доэкономились! Моль все сожрала!» – Ника с каким-то удовлетворением сообщила о происшествии матери. Конечно, обидно – свитер шел под ее рыжие волосы, она чувствовала себя королевой в нем и черных блестящих лосинах, а одноклассницы вздыхали от зависти.

Сейчас Ника выбрала узкую черную юбку, белую блузку, черные туфли. Это был ее строгий выходной наряд. Особенно Ника гордилась своими туфлями – замшевыми, с бантиками. Мама их купила у знакомой за огромные деньги. «На носу выпускной и поступление! Все равно придется покупать что-то нарядное», – сказала мама. Деньги за туфли договорились отдать в два приема.

Одевшись, Ника еще раз обошла дом, разложила вещи по своим местам – мама терпеть не могла беспорядка. На глаза ей попалась фарфоровая статуэтка, она взяла ее с книжной полки и повертела в руках. «Зачем мама поставила ее рядом с книгами? Она ведь может упасть и разбиться!» – подумала Ника, и тревога закралась ей в душу. Глядя на эту изящную вещицу, она вдруг мысленно увидела плачущую маму, а душой ощутила безысходность горя. «Господи, да ерунда какая! Что это на меня нашло сегодня?! Ведь все хорошо! Все просто замечательно! Вот и Егор через два дня приедет!» – Ника торопливо поставила фигурку на место, на всякий случай задвигая ее поближе к стене.

– Вера, Верка, выходи! – С улицы послышался противный голос. Ника подбежала к окну. Там, пряча зажженную сигарету, стояла ее подруга Наталья Шевцова. «Вредина эта Наташка! Всегда зовет меня Верой. Не Вероникой, не Никой. Именно Верой или Веркой. Моему имени завидует, что ли? – Ника усмехнулась. – Наверняка сейчас будет рассказывать о своих приключениях. При Аньке стесняется. Анька на язык резкая. До школы близко, но пойдем мы «долгой» дорогой. А в школе…» – Ника схватила ключи и выскочила на крыльцо.

– О, ты чего это при таком параде? – Шевцова указала на белую блузку.

– Надо, – загадочно ответила Ника.

– Ясно, – коротко ответила подруга и протянула сигареты, – будешь? Нормальные. Дорогие. Salem называются. С ментолом. Мне вчера Генка подарил.

– Деньги у этого Генки, видно, есть!

– Есть, есть. Я же тебе говорила. Он бабулек «пасет». Тех, что пироги пекут и на трассе торгуют.

– Егор говорит, что это не бизнес. Это так, разбой.

– Твоему Егору вообще легко рассуждать. Вот что он знает о жизни? Что? Он же всегда был сам по себе. И все из-за родителей!

– Ладно, – отмахнулась Ника, – я только хотела сказать, что у этого Генки действительно денег куры не клюют.

– Вот и я об этом. – Шевцова поправила челку, добавила: – Думаю, может, замуж за него выйти? Вот аттестат получу и сразу замуж. Чтобы уже не думать ни о чем.

– Нет, ты не выйдешь замуж за этого Геннадия, – вдруг резко сказала Ника. Она не переставала удивляться собственной резкости и совершенно необъяснимым предчувствиям.

– С чего ты это взяла? – возмутилась Наташа. – Ты знаешь, как он за мной бегает?! Он же под окнами у меня все вечера проводит. А цветы? Сколько раз он мне букеты приносил. И не эти, вениками, что Карасева «вяжет» на рынке. У нее же действительно веники, а не букеты. А он настоящие, такие, в гофрированной бумаге, с лентами. Говорят, это импортное все.

– А цветы наши?

– Не знаю! – отмахнулась Шевцова. – Важно, что очень красивые букеты! Генка, он такой, он всегда знает, чего я хочу. Понимаешь, вот идем по улице, и он раз – покупает мороженое. А ведь я и слова не сказала.

– Наташка, все знают, что ты сластена, – рассмеялась Ника.

– Нет, ты специально все это говоришь! Чтобы поиздеваться надо мной! А я же не все рассказываю просто. Ни тебе, ни Аньке. А на самом деле…

Как это ни удивительно, но слепое предчувствие событий не будет обманчивым. Ника поймет это только через несколько лет. И Наташа Шевцова вспомнит об этом разговоре, когда с ней случится несчастье. Она действительно не выйдет замуж за этого Генку. Она выйдет замуж за другого. За Сашу Лепесткова, бандита по прозвищу Лепесток. И его убьют на ее глазах. Они будут сидеть в новенькой «шестерке» на мосту и ждать знакомого. Но вместо него подъедет мотоциклист и два раза выстрелит ее мужу в голову. Она будет кричать, пытаться вытащить его из машины. Но будет поздно. Наташу не оставят его друзья – у нее всегда будут деньги. Ее будут по-особенному, боязливо «уважать» в городе. Но с ней не будут особенно дружить. И ей будет тошно, что хоть в петлю. А потом к Наташе Шевцовой посватается вдовец из Москвы. С пятью детьми. И она согласится. И сначала они будут жить здесь, в Славске, но постепенно дорогу в ее дом забудут прежние друзья. Кто-то будет винить ее в грехах бывшего мужа. Кто-то позавидует – второй муж будет любящим и заботливым. И в конце концов они переберутся в Москву. Наташин муж разбогатеет, и купят они большую квартиру, а потом построят дом. А Шевцова очень скоро превратится во всеобщую маму, няню и бабушку. И будет счастлива. В Наташе Шевцовой удивительным образом будет сочетаться хозяйственная практичность с любовью к авантюризму. Это сочетание станет ее судьбой. Все это случится в будущем, но девочки, семнадцатилетние девочки, даже не подозревают о том, что готовит им судьба.

В какой-то книжке Ника прочитала, что человека нельзя спасти, его судьба – это данность. В этой книжке еще писали, что от судьбы не уберечь, но можно только открыть глаза на то, что есть другой путь. Но почему именно сегодня Ника думает о будущем? Почему предчувствие чего-то мрачного и темного, появившееся еще дома, не отступает, не покидает ее душу, не дает ей покоя и отравляет солнечное утро.

– А может, ты права? Может, Генка – то самое? – Ника улыбнулась. Ей захотелось превратить все в шутку.

– Вот, видишь, ты сама понимаешь, – обрадовалась Наташа, – сама понимаешь, что не будет человек так просто год за мной ходить! Он же мог с любой гулять! Ты же Генку знаешь! Генка – это возможности!

– Да, конечно, – ответила Ника и вспомнила, что такие «возможности» есть у многих парней в городе. Возможности с ограниченной ответственностью, так сказать.

– Ладно, видно будет, – мечтательно улыбнулась Шевцова, – а ты когда-нибудь думала, за кого выйдешь замуж? Ну хоть прикидывала?

– А что прикидывать, – ответила Ника, – я и так знаю.

– Да ты что? – Шевцова даже остановилась.

Ника уверенно сказала:

– Ну, как тебе сказать, мне иногда кажется, что я себе представляю, как это будет.

– Как? Ну, скажи как? – Стало ясно, что одним предложением от Наташи не отделаться. Тема бракосочетания была ее любимая тема.

– Ну, – протянула Ника и вдруг сказала: – Я уеду учиться в Москву. Я поступлю в университет. И там встречу его.

– Нет, подожди, – взмолилась Шевцова, – ты с подробностями. Ну, где, как он выглядит, как одет. И какой характер у него.

– Характер? – Ника вздохнула. – Давай по порядку. Он будет аспирантом, а я – еще студенткой. Мы встретимся на кафедре, и он со мной заговорит.

– А дальше? – мечтательно спросила Шевцова.

– А дальше мы пойдем погулять, будем разговаривать.

– О чем? О чем вы будете разговаривать?

– Не помню, – пожала плечами Ника.

– Что значит «не помню»?! – возмутилась Шевцова. – Ты придумай!

– Ах, да… – смутилась Ника, – мы будем разговаривать обо всем: о жизни, о прошлом, о родителях.

– А как ты поймешь, что ему нравишься?

– Он скажет, что влюбился в меня.

– А дальше?

– А дальше – его родители будут против. Я им не понравлюсь.

– Это понятно, – кивнула головой Шевцова, – ты извини, Вера, характер у тебя очень сложный. Иногда с тобой тяжело. Даже неприятно.

– Ну, ты даешь! – Ника рассмеялась.

Наконец-то впервые за весь этот удивительный день ей стало смешно. Взрослые девицы, а занимаются такой ерундой. Вот она, например, придумала какую-то историю с замужеством в Москве. Хотя, скорее всего, это чушь полная, и только Шевцова, с ее любовью к «свадебным историям» может в это поверить. А если серьезно, то Ника выйдет замуж за Егора. Они это уже решили, договорились обо всем, но знать об этом никому не надо. Ну, хотя бы чтобы не сглазили.

– Я – без всякого, я – честно. Знаю-то тебя давно! – теперь смутилась Шевцова.

– Понятно, – миролюбиво сказала Ника, – скажу тебе по секрету…

– Что? Что ты скажешь по секрету?!

У Шевцовой от возбуждения даже дыхание остановилось.

– Скажу, что мы – страшные дуры!

– Почему это?

– Как можно знать будущее?!

– Знать нельзя, – согласилась Шевцова, – но можно помечтать. Вот, например, дети…

– А что дети?

– Вот я хочу много детей. А ты?

– Откуда я знаю, Наташ? Я пока думаю об институте, о карьере. Все-таки важно встать на ноги.

– Во-о-от! – с удовлетворением протянула подруга. – Я же говорю, Одинцова, с тобой очень тяжело. Мужчине нужен ребенок.

– Шевцова, ты неисправима. Но, думаю, ты права, – с сарказмом ответила Ника. – Что-то у меня голова разболелась от всех этих разговоров.

– Это плохо. Сегодня контрольная, если ты помнишь. Ты готова?

– К контрольной? – переспросила Ника.

– Подруга, ты что это сегодня такая малохольная? Что-то случилось? – Наташа озабоченно взяла Нику под руку.

– Со мной?

– Да, с тобой. У тебя с Егором все хорошо? Волноваться ни о чем не надо? – Наташка со значением скосила глаза куда-то вниз.

– Ах, ты об этом?! Я же тебе говорила, между нами нет ничего такого!

– Рассказывай, два года ходите вместе – и «нет ничего такого».

– Ой, Шевцова, ты неисправима! Успокойся, все нормально. В смысле, все хорошо.

– Смотри, если что…

– Да все хорошо. Я же тебе все объяснила. Просто сегодня не выспалась. Не обращай внимания! Готовилась, читала. Мне дали конспекты на два дня. Понимаешь…

– Понимаю, – улыбнулась Шевцова, – вот почему я ничего никогда не зубрю. Либо – выплывешь, либо потонешь. Это – судьба.

Их городок назывался Славск. Свое имя он получил от названия реки Славки, которое происходило от названия маленьких серых птичек, во множестве обитавших в густых прибрежных кустах. В некоторых путеводителях город называли купеческим, но это неточность. В давние времена купцов здесь было немного, в основном город населяли инженеры, технологи и рабочие, потому что лет триста назад город вырос вокруг большой шелкопрядильной мануфактуры. В Славске изготавливали плотные, тонкие, узорчатые, гладкие шелка и экспортировали их во многие страны мира.

Архитектура в городе была старая, больница при всех властях располагалась в том здании, которое в старину для нее построили. Так обстояло дело и со школами, поликлиниками, банями и прочими зданиями. Ника Одинцова о своем городе знала все: ее мама всю свою жизнь проработала в Центральном городском музее и все истории улиц и домов Ника выслушивала на ночь вместо сказок.

Внезапно сзади налетела Анька:

– Где вы ходите?! Вы что, не знаете, что произошло?! Весь город уже знает! – Ее голос звучал взволнованно.

– А что произошло? Только половина девятого! Что в нашем Славске может произойти утром? Тут и днем, и вечером ничего не происходит, – рассмеялась Шевцова.

Аня строго посмотрела на нее и перевела взгляд на Нику.

– Ника, ты действительно ничего не знаешь?

– А что я должна знать? – спросила Ника и тут тревога, которая совсем недавно исчезла, снова охватила ее. – Что такое стряслось?

– Убили Петра Николаевича, отца Егора…

– Господи! – воскликнула Ника. Она вдруг испугалась саму себя. «Так вот, значит, откуда это ожидание чего-то плохого, зачем я обо всем этом думала?!»

– Кошмар! – воскликнула Наташа и уставилась на Нику.

– Надо сообщить Егору, – ответила Ника, – но как? Нам надо что-то делать! – Ника еле сдерживалась, чтобы не броситься к Бестужевым. – Девочки, я не пойду на уроки! Мне нужно туда, к ним! Надо найти Егора!

– Подожди, подожди! Тебя не пустят никуда. И ты не сможешь ни с кем поговорить! Там милиция и следователи. Говорят, даже из Москвы должны приехать. Лучше потом…

– Как – потом? Когда потом?! Ты что такое говоришь?! Надо туда, к ним! – Ника сунула сумку с учебниками Шевцовой. – Пусть пока у тебя будет! Мне надо к Бестужевым срочно!

– Надо, но не сейчас, – рассудительно сказала дисциплинированная Аня. Она забрала учебники у Наташи и вернула их Нике, – сейчас там не до нас. Там милиция… И вообще. После школы, сразу после школы мы пойдем к ним. Все пойдем. И потом, девочки, надо контрольную все-таки написать.

Ника подчинилась, пытаясь понять, как вдруг ее тревога, страх и предощущение плохого из чего-то эфемерного вдруг превратились в жуткую реальность.

Глава 2

Бестужевы жили в девятиэтажном доме, который еще до перестройки успел построить комбинат. Квартиры были огромные, окна выходили на реку. Жили там и начальники цехов, и инженеры, и наладчики, и семьи простых рабочих.

В этом же доме получил квартиру директор шелкопрядильного комбината, назначенный на этот пост давным-давно и уверенно руководивший старейшим предприятием. Примерно с восемьдесят восьмого года из производства вытрясало душу так, что в городе уже открыто заговорили о закрытии.

– Надо уезжать!

– Пропадем.

– Это – конец.

Все это говорилось теперь на кухнях, где жены пытались, с одной стороны, успокоить мужей, с другой – сами не могли скрыть панику. Денег у людей не было, а те, которые были, – обесценивались. Отрезы тканей, которые выдавали иногда вместо зарплаты, ездили продавать в соседние города и в Москву.

И только Бестужев сохранял спокойствие. Не потому что имел накопления – он как раз был человеком не очень бережливым. Он сохранял спокойствие, потому что не мог допустить, чтобы подчиненные видели его паникующим. Ему надо было, чтобы комбинат работал любой ценой, хоть и вполсилы. Он готов был сократить производство и оставить один-единственный цех, но чтобы только не закрывать комбинат. Бестужев знал, что открыть комбинат больше не получится. Его разграбят, распродадут уникальное оборудование, а здание либо разрушат, либо сдадут под склады и автомастерские.

Бестужев был не наивным, прекраснодушным энтузиастом-патриотом своего дела, а скорее строгим практиком и отлично умел считать. Его не мог обмануть этот бум кооперативного движения – появление вареной джинсы на местном рынке не свидетельствовало о развитии производства. Оно лишь говорило, что у людей дела обстоят плохо и они вынуждены браться за любую работу. Бестужев знал, что будет еще хуже – поставщики один за другим либо закрывались, либо переходили на бартер. И от Бестужева не укрылось появление в городе тех, кто не работал, но имел большие деньги. Петр Николаевич понимал, что вся эта нынешняя муть рано или поздно осядет на дно, а настоящий капитал можно зарабатывать только настоящим делом, поэтому считал своим долгом сохранить комбинат.

Первые посетители появились у него в кабинете в девяносто первом. Он знал всех троих. Один когда-то работал у него в красильном цехе, другой был соседом, третий – одаренным математиком, когда-то гордостью местного отдела образования. Они вошли без стука, оттолкнув секретаршу. Бестужев зло прищурился и, нажав нужную кнопку, вызвал охрану. Он давно подготовился к таким визитам. Его коллеги директора окрестных предприятий уже рассказывали про этот новый вид знакомства.

– Если захотите поговорить – запишитесь на прием. На моем предприятии в этом смысле ничего не изменилось, – сказал Бестужев незваным гостям и приказал их вывести вон.

– Пожалеешь, – кинематографически прошипел математик.

«Дурак ты», – подумал про себя Бестужев. Он знал, что таких бояться не надо. Бояться надо других. И эти другие появились через месяц.

– Добрый день! Простите, я с Петром Николаевичем разговариваю? – Говоривший имел приятный солидный баритон.

– Да, это я, – ответил Бестужев.

– У вас очень похожи голоса.

– У кого? – не понял Бестужев.

– У вашего сына Егора и у вас, – ласково засмеялся собеседник.

– Вы хорошо знаете моего сына?

– Отлично знаю.

– А он подозревает об этом?

– Думаю, нет. И это совсем не нужно. Главное, об этом знаете вы.

– Понимаю, – ответил Бестужев, – вы хотите приехать ко мне поговорить? Правильно я понял?

– Совершенно правильно, – последовал ответ.

– Я жду вас. Пропуск будет выписан на имя?

– Николай.

– Нужна фамилия.

– Бесфамильные мы, – рассмеялся собеседник.

Через два часа в кабинет вошли двое высоких мужчин, отлично одетых, с манерами вкрадчивыми и спокойными. За их спинами маячила секретарша. В руках у нее был букет цветов и коробка конфет, в глазах – удивление.

– Проходите. Присаживайтесь, – Бестужев встал навстречу гостям.

Он наперед знал весь разговор и сейчас припоминал все то, что заготовил на подобный случай.

– Я – Николай, – сказал один из них.

– Виктор, – сказал другой.

– Слушаю, – Бестужев волновался, но всеми силами не показывал этого, – если хотите, курите.

– Что вы! Мы ведем здоровый образ жизни. Физическая подготовка, здоровое питание. И никаких сигарет.

– И водки, – добавил Виктор.

– Отлично. У меня так не получается, – вздохнул Бестужев, доставая зажигалку.

– Это потому что вы нервничаете.

– И беспокоитесь, – опять добавил Виктор, словно они играли в «найди синоним».

– По-другому не получается пока, – сухо отвечал Петр Николаевич.

– Бывает, – кивнул Николай. – А мы бы хотели поговорить о комбинате.

– Догадываюсь. Давайте сразу к делу. Вы уже вторые посетители, которые хотят о комбинате разговаривать.

– Всего лишь вторые? – удивился Николай. – А мы думали, тут очередь стоит.

– Может, и стоит. Только я об этом ничего не знаю. А вот трое уже приходили.

– И что вы?

– Я их выставил.

Николай изобразил на лице предостережение:

– Ну, может, люди просто потолковать хотели.

– Может. Только вели себя по-свински.

– Понимаем, – склонил голову Николай.

– Я слушаю вас.

– Для начала расскажите немного о производстве. Нет, без технических подробностей. Расскажите о том, какие ткани вы можете выпускать?

– Это как на уроках профориентации? – усмехнулся Бестужев.

– Да, на них.

– Хорошо. Итак, мы выпускаем шелк. Шелковые ткани бывают натуральные, искусственные, синтетические.

– Разница?

– Очевидная. Сырье для натурального шелка – шелковая нить-сырец. – Бестужев на минуту забыл, зачем пришли сюда эти люди. Он вдруг почувствовал прилив сил – рассказывать о том, что самому давно известно, и о том, что доставляет удовольствие делать, оказалось делом приятным.

– Так вот. Натуральный шелк – это уникальная штука. Сырьем для него является кокон, вернее, нить, из которого этот кокон сплетен. Эта нить не растительного и не животного происхождения. Это продукты специальных желез тутовых шелкопрядов. И происхождения этих выделений на восемьдесят процентов состоят из белка. Ну, и еще немного такого специального клеящего вещества. Повторяю, это уникальный продукт природы. Процесс получения нити – очень сложный, долгий и кропотливый. Его в древнем Китае изобрели, долго держали в секрете, а потом одна из принцесс китайских вышла замуж за иностранного принца и провезла в своей прическе тутовых шелкопрядов. Так мир узнал про шелк. Ну, не знаю, легенда или нет. Но Китай по-прежнему на первом месте по производству шелковых тканей. А ткут их из шелка-сырца. Кстати, знаете, почему шелк так блестит на свету?

– Почему?

– Нить в разрезе трехгранная. И свет преломляется, как в призме.

– Ух ты, – покачал головой Николай.

Виктор промолчал. Было вообще не очень понятно, слушает ли он.

– Еще есть искусственный шелк – это производное целлюлозы. Не буду мучить вас химическими деталями, но искусственный шелк – это тоже хорошо. Целлюлоза – это природное сырье. А вот синтетический шелк – это химия в чистом виде. Без этих тканей никуда – они прочные, устойчивые к свету и теплу. Но не всегда приятные на ощупь. И не всегда полезны для организма. Но мы их изготавливаем – спрос на них тоже высокий.

Конечно, самая дорогая ткань – натуральный шелк. Да, еще есть разные плетения – муслин, жаккард, креп, крепдешин. Ну, я думаю, это не так важно сейчас.

– Спасибо. В общих чертах все ясно.

– Можно выпускать ткани в сочетании – натуральный шелк плюс искусственные нити. Искусственный шелк плюс синтетические нити. Пожалуйста, тут огромный выбор. Смотря для чего вы это делаете. Искусственные ткани имели спрос. Их в промышленности используют, но и одежду можно шить. Характеристики у них хорошие – одежда носится долго.

– Скажите, а какие ткани сейчас может выпускать комбинат?

– Если быть точным – комбинат может выпускать все. Оборудование позволяет. Но сейчас почти ничего не выпускает, кроме искусственных материалов в очень ограниченном количестве. Поставщики простаивают. Я уже не помню, когда мы натуральное сырье получали. Работаем на остатках. Но и они вот-вот иссякнут. Есть небольшой запас вискозной нити. Но, должен сказать, этого запаса хватит на пару месяцев. А потом комбинат встанет. Я не могу этого допустить. Я заставляю людей выходить хотя бы на полсмены. Чтобы не разбежались. Чтобы было ощущение работы. Хотя, сами понимаете, ощущений недостаточно. Нужны деньги, чтобы кормить семью.

– Мы это понимаем, – сказал Николай.

– Понятно. То есть шелк-сырец не получаете?

– Откуда! – развел руками Бестужев.

– А что вы скажете, если мы попробуем решить эту проблему?

– Я возрадуюсь и спрошу, что за это вы потребуете.

Николай рассмеялся, Виктор хмыкнул. Из этих двоих Николай был явно сообразительнее.

– Хороший вопрос. Я бы сказал – ко времени. Ну, потребуем комбинат. Контроль над ним. Сами понимаете в «тимуровцев» играть неохота.

– Вы читали Гайдара? – не удержался от колкости Петр Николаевич.

– Не обижайте меня. Я много читал. Достаточно знаю. Но в ваш кабинет пришел не это обсуждать.

– Тогда объясните мне все по порядку.

– Хорошо. Мы беремся наладить связи с поставщиками шелка-сырца. Чтобы комбинат выпускал дорогие натуральные ткани. Нет, искусственные ткани тоже будут – на них спрос тоже скоро появится. Но упор надо сделать на дорогое производство.

Бестужев согласно кивнул головой. Этот молодой человек во всем черном, в дорогой кожаной куртке излагал сейчас его, Бестужева, мечту.

– Как – это наши проблемы. Не беспокойтесь, все решаемо.

– У нас сейчас развалились эти производства.

– Есть Средняя Азия, есть Грузия. Там можно решить проблему. Может, не в таких объемах, как раньше, но можно. Там люди тоже хотят есть.

– Это радует. Сейчас деньги предпочитают зарабатывать по-быстрому. Так и говорят, «срубить» по-быстрому.

– Да, имеют право. Но нам хочется немного другого.

– Я вас понимаю. Сам об этом думал.

– Вот и отлично.

– Чего вы хотите в конечном счете? Ради чего это затеваете? – Бестужев прищурился.

– Ради чего? Ради монополии на производство дорогой мануфактуры. Пока другие не проснулись.

– Но что я должен делать?

– Руководить. Организовывать. Писать планы и рекомендации. Не воровать. Не хитрить. Не вести переговоры за нашей спиной. Ну и провести акционирование предприятия, а затем сделать так, чтобы все акции были проданы нам. Мы должны владеть производством на все сто процентов.

Бестужев вздохнул. Собственно, это не самый плохой вариант в сегодняшних обстоятельствах. Гораздо хуже, если бы разворовали комбинат.

– Думать у меня времени нет?

– Нет, – подтвердил Николай.

– Я согласен, только не мешайте мне.

– Мешать не будем, будем следить. Вот – Виктор. Это новый сотрудник вашего коммерческого отдела.

– У нас нет такого отдела.

– Будет. Теперь будет. Кстати, реорганизацией займитесь прямо сейчас, не теряйте ни минуты. Когда мы наладим контакты, все должно уже вертеться, крутиться, не скрипеть. Да, отдел рекламы тоже нужен. Одним словом, начинайте.

Бестужев проводил гостей, приказал секретарше никого не пускать.

– Приятные люди. С цветами и конфетами, – удивленно сказала Римма Игоревна.

– Очень приятные, – подтвердил Бестужев и закрылся у себя. Он просидел в кабинете до позднего вечера, а когда вышел, в руках у него была стопка исписанных листков – реорганизация комбината в свете перехода производства на натуральное сырье. Бумаги он не оставил секретарю, отнес их домой, сам все медленно перепечатал и на следующий день позвонил Николаю.

– Вот это скорость, – удивился тот.

– На данном этапе наши цели совпадают. Или почти совпадают, – ответил Бестужев.

– А потом?

– Потом, надеюсь, тоже будут совпадать. Если нет – я уйду.

– Согласен, – кивнул Николай.

По городу поползли слухи, что Бестужев продался бандитам, что директор теперь миллионер – ему хорошо заплатили – и теперь всех с комбината уволят.

Ника помнила, как гудели горожане – все так или иначе были связаны с комбинатом. Из-за Бестужева Ника даже чуть не поссорилась с подругами.

– Знаешь, ты защищаешь Бестужева, потому что Калерия Петровна дружит с ним. А Егор за тобой бегает. Но люди говорят, что он продался, – сказала как-то Наташа.

– Заткнись, – грубо ответила Ника, – никто ничего точно не знает, но все галдят, как вороны.

– Ника, просто так никто говорить не станет, – осторожно вставила Аня, – мама зарплату не получает уже три месяца.

– А до этого получала? До того как он, как вы все говорите, бандитам продался, до этого – получала?

Наташа и Аня промолчали.

– Вот видите! И никого не уволили, ни одного человека! Более того, создали новые отделы – коммерческий и рекламный. И все это знают. Но все зудят и сплетничают.

Ника от гнева и беспомощности чуть не кусалась. В этих разговорах был весь их город – маленький и заполошный. Иногда хватало одного случайного слова, чтобы вранье расцвело большой клумбой. А Бестужев ни копейки не взял. Он сам не получал толком зарплату, пока «заинтересованные люди», которых представляли Николай и Виктор, не вложили в производство деньги. Ника и это помнила – в день первой большой зарплаты в городке царило радостное оживление, сквозь которое явственно читалось: «Ну, сам-то небось себе «мильоны» положил в карман!» Все это было противно.

– Не предъявляй к людям высоких требований. Они часто любят видеть плохое. И никого не слушай, – сказала Калерия Петровна дочери. – Бестужев – молодец. Настоящий мужик.

Последние слова она сказала как-то особенно тепло.

И вот Бестужева убили. Ника, которую все утро мучили предчувствия, летела по улице и пыталась понять, как связаться с Егором. По дороге ей попадались соседи и знакомые. Каждый считал нужным остановить ее и, сочувственно глядя в глаза, рассказать подробности случившегося. Ника делала вежливое лицо и не удивлялась тому, что каждый встречавший ее произносил примерно одну и ту же фразу:

– Ты к Бестужевым? Правильно. Беги, не задерживайся!

Из всего, что она услышала, было ясно одно – Петра Николаевича Бестужева застрелили в его кабинете рано утром. Директор приехал в семь часов, к началу первой смены, обошел цеха, встретился к главным инженером, а потом поднялся к себе. В приемной его ждал человек. Секретарши Риммы Игоревны еще не было.

– Вы ко мне? Проходите, – бросил Бестужев.

Он ждал наладчика оборудования, которого обещали прислать из другого города.

Человек, по всей видимости, прошел за Бестужевым в кабинет и выстрели ему в спину. Нике сказали, что тело директора нашли на пороге.

– Умер сразу, не мучился, – доверительно сообщила Нике одна из встретивших ее теток, – а тело нашла Римма, она опоздала в этот день. Нашла и потеряла сознание. Даже не смогла никого позвать. Но через пару минут в приемную пришла уборщица. Она-то и закричала. А выстрела никто не слышал. Цеха работают, а эти, из заводоуправления, приходят только к девяти. Говорят, хотели в сейф залезть. Там Бестужев деньги держал. Много денег. Чьи деньги, никто не знает, но ведь говорили…

– Откуда вы это взяли? Все эти подробности? И про деньги? – перебила тетку разозлившаяся Ника.

– Так весь город говорит! – охнула тетка и тут же спохватилась: – Ну, а что деньги?! Он работал! Он как волк работал. Жалко Петра Николаевича.

Ника ничего не ответила. Пошла еще быстрее – под гору ноги бежали сами собой. Ника разглядывала улицы, пыталась увернуться от знакомых и старалась не думать о том, что сейчас чувствует Егор. «Хоть бы Егора увидеть! – Сердце Ники сжималось от жалости. – Бестужева жаль, но его не вернуть. А Егор, который так любил отца и который так был с ним душевно связан, – страшно подумать, что чувствует сейчас Егор. А эти все болтают и болтают!» – зло думала Ника, наблюдая, как горожане в стайках обсуждают случившееся.

А город не болтал, город пытался понять случившееся – ничего похожего здесь еще не происходило. Город испугался, смутился, пожалел о своем злословии и громко ахал и охал. Впрочем, большинство были искренни в своем горе. Ника, теперь сторонний наблюдатель, понимала, что Бестужева любили. И верили ему, просто инерция досужего злословия и подозрительности оказалась велика.

– Сколько людей у дома! Скоро весь город соберется. – Кто-то указал на темнеющую толпу. Ника обернулась и в говорящей узнала коллегу матери.

– Что они там делают? Зачем пришли? – спросила Ника.

– Выразить участие. Бестужев был большим человеком. На нем почти весь город держался.

– Так всегда бывает, – сказала Ника, всматриваясь в темные окна знакомой квартиры, – сначала гадости говорят, потом на похоронах плачут.

Говорила она так не со зла. Она не представляла, что может сейчас утешить Егора. Не представляла, что чувствует Мария Александровна, жена, вернее, вдова Бестужева.

– Ты не права, Ника, – просто сказала женщина.

Да, Ника не права. Она знала, что сюда пришли не зеваки, сюда пришли близкие. Что с того, что Бестужев руководил предприятием? Считай, главным в городе? Отношения в таких местах, как Славск, маленьких, тесных городках измерялись соседством, а оно было близким, почти родственным. А потому напраслина, наветы особо больно ранили, в счастье все хотели поучаствовать, а беда становилась цементом.

– Господи! Да как же позвонить надо! – пробормотала Ника.

Людей у дома собралось много. Но стояли они группками, просторно. Ника пробралась к подъезду.

– Одинцова, младшая Одинцова, – зашептались вслед.

Около дверей ее остановил милиционер:

– Вы живете в этом подъезде?

– Нет, но мне надо к Бестужевым. Я знакомая. Близкая знакомая, – тихо сказала Ника.

– Не можем пустить, – милиционер почему-то употребил множественное число, – только прописанных в подъезде.

– Понимаете, я… Мне надо. Понимаете, Егор… Он в Москве. Надо с ним связаться. Мне надо узнать, сообщили ли ему… Может, помощь нужна. Пропустите. А вдруг он уже дома?

Милиционер посмотрел внимательнее:

– А зачем вам знать, дома ли Бестужев Егор?

Ника с удивлением уставилась на парня в форме.

– А как иначе? Если его нет, то я и проходить не буду. Если он дома – попрошу вас пропустить меня.

– Ага, – кивнул милиционер, – но пустить не могу и дать интересующую вас информацию – не имею права.

– Я поняла, спасибо. – Она сошла с крыльца и смешалась с толпой. Ника понимала, что, скорее всего, Егор с матерью занят приготовлениями, что ему не до разговоров, а утешения сейчас не услышатся. Они понадобятся тогда, когда все будет позади. Когда будни, обычные дни, рутинная жизнь вступят в свои права, но ежеминутно будут напоминать об утрате. Ника присела на угол дворовой лавочки и, прислушиваясь к разговорам, стала ждать.

У дома Бестужевых она пробыла довольно долго. Люди все время менялись, одни уходили, другие останавливались на минутку, потом задерживались. Разговоры велись тихо, но спорили о причинах случившегося, о виноватых, рассказывали истории соседних городков. Все были единодушны в том, что такого директора найдут не скоро. А может, и вовсе не найдут. Ника сидела, слушала. Некоторые ей выражали соболезнования. Она смущалась – в несчастье молва тут же сделала ее невестой Егора Бестужева, но что-либо объяснять или отрицать она не могла. И потом, здесь за день перебывал весь город, а спорить со всем городом занятие бессмысленное.

Наконец она решила оставить свой «пост». Никто из Бестужевых так и не приехал. Окна по-прежнему были темными. Апрельское теплое солнце сменилось сырой, почти зимней прохладой вечера. Такая пронизывающая и вместе с тем свежая сырость напоминала о позднем, не успевшем растаять снеге. Он обычно прячется в лесу, под мохнатыми ветвями елей и прошлогодней хвоей. Ника, вдыхая холодный воздух, вспоминала, как они с Егором сбегали в лес. Родители страшно ругались, хотя и не могли толком объяснить, чем же им не нравятся эти прогулки. А в лесу пахло именно так. И этот запах будоражил, обнадеживал, делал все вокруг волшебным. Казалось, пусть не кончается эта ранняя весна, пусть будет долгое предвкушение настоящего лета.

«Что же теперь?» – вдруг спросила себя Ника, пытаясь понять, что последует за тремя днями скорби, за неразберихой на комбинате и за волнениями в городе. Ее пугало то, что подправить, исправить, изменить ничего нельзя. В ее жизни это первая настоящая трагедия, и как вести себя, она не знала. Только поздно вечером она нашла в себе силы покинуть двор Бестужевых.

Дом Ники был темным. Не горели окна, не горел фонарь над крыльцом. «Мама еще на работе. Неудивительно. Сейчас все будут заняты одним делом». – Ника вытащила ключ, но дверь оказалась открытой.

– Мама? – Ника вошла в темный дом. – Мама, ты пришла?

Ветер зашумел на улице, и Нике показалось, что ей кто-то ответил. Но кто может быть в доме, кто открыл дверь? И почему здесь так темно? Вдруг страх охватил ее и не дал сделать ни единого движения. Ника стояла в темноте, всеми силами стараясь не закричать, – в доме слышались звуки.

Глава 3

– Кто здесь?! Мама? Это ты?.. – повторила Ника и поняла, что странные звуки доносились из комнаты матери. И эти звуки – плач. Тихий, сдавленный, отчаянный.

– Мама! Что ты меня пугаешь! Почему ты не отвечаешь? – Ника помчалась в комнату и там щелкнула кнопкой торшера. – Ты дома? Почему не отвечаешь? – Ника уже хотела возмутиться, но осеклась.

Калерия Петровна лежала на диване, уткнувшись в подушку. Плечи ее содрогались от рыданий.

– Что такое? Господи, мамочка, да что такое с тобой!

В ответ Калерия Петровна заплакала еще сильнее.

Ника сбегала на кухню, налила воды, накапала лекарства, силой заставила мать все это выпить.

– А теперь – говори! – Ника почувствовала себя взрослой. «Я и есть взрослая. Сколько можно быть маленькой дочкой?!» – подумала она и, взглянув на мать, все поняла.

– Бестужев? Петр Николаевич? – догадалась Ника.

Мать покачала головой, и слезы снова полились из глаз.

– Что ты! Перестань! Уже не поможешь. Мама, я же все понимаю, но не поможешь. Ты перестань плакать. Все пройдет. Вот увидишь. Все пройдет. Ты будешь его помнить. Всю жизнь. Но будешь помнить совсем другим и по-другому. Мама, поверь мне, я знаю. Я точно знаю. Ты ни разу не вспомнишь этот день. Но зато будешь вспоминать другие – радостные, светлые. Их ведь много у вас было? Теперь я все понимаю…

Калерия Петровна с удивлением посмотрела на дочь, которая все правильно поняла.

– Я тебе никогда не говорила. И думала, что ты ничего не заметишь. Не поймешь. Но сейчас даже скрывать не хочу. Я любила его. И он меня. Но мы не могли быть вместе.

– Я догадывалась. Тебе тяжело. Ты так и не вышла замуж, несмотря на одиночество.

– Он не ушел бы из семьи. И я не смогла ее разбить. Так все было сложно.

– Мама, так у всех. У всех есть что-то, что нельзя изменить. Ты это знаешь лучше меня.

– Похоже, что ты все-таки умнеешь, – улыбнулась Калерия Петровна. Она привстала с подушки и поцеловала дочь.

Ника смутилась, никогда мать не была с ней так доверительна.

– Я пойду чайник поставлю, а ты иди умойся и будем ужинать. Кстати, я контрольную написала, решила все задачи. И похоже, на сегодня это единственная хорошая новость, – грустно отчиталась Ника.

Ника готовила ужин – пока она взбивала яйца для омлета и варила картошку, она припоминала все, что еще недавно казалось таинственным и загадочным, а теперь стало явным. Ника вспоминала, как мать пыталась скрыть свою влюбленность. И Нике, совсем еще юной, стало жаль Калерию Петровну. «А ведь это и из-за меня тоже. Чтобы меня не расстроить, не навредить. Город-то маленький! – думала Ника, безумно жалея мать. – Ничего. Это только сейчас тяжело. Бестужева мы будем помнить живым. Все детали этих дней уйдут».

Сама того не подозревая, семнадцатилетняя Ника обнаружила «закон памяти» – сам по себе материальный мир воспоминанием быть не может. Воспоминания – это люди и чувства. Детали, предметы – это лишь орнамент.

– Все готово, давай ужинать, – позвала Ника мать. Тушенку Ника добавила к картошке и посыпала это все луком «с подоконника».

– Зачем ты омлет сделала? Картошки с мясом достаточно! – упрекнула ее мать.

– Мам, яйца в холодильнике еще есть. Но если надо, завтра еще купим.

– Ника, я иногда удивляюсь тебе. Ты что шикуешь?! Ты яйца в магазине когда видела? Я же целый день на работе, следить, что и когда привезут, не могу. Придется тебе после школы купить яйца, только не в «большом» магазине. Ты в наш, угловой загляни. Там все не так дорого. Но и очереди!

– Конечно, я куплю. Я завтра же куплю, – Ника пожалела об омлете. Вот тебе детали и «орнамент». Оказывается, о хлебе насущном надо все же помнить. Но она радовалась, что мать рассердилась – хоть немного отвлеклась от мыслей о Бестужеве.

Они сели за стол, принялись за еду, Ника незаметно рассматривала ужинающую мать. Что можно сказать об их отношениях? Вернее, что могла семнадцатилетняя Ника сказать о своих отношениях с мамой. Они были сложными, эти отношения. И Ника вдруг по-взрослому призналась себе в этом. Со слов матери выходило, что именно Ника причина их конфликтов. «Ты не слушаешься меня. Ты не занимаешься как надо. Ты не умеешь разговаривать». Вообще, всегда существовало очень много «не». С другой стороны, всегда находились примеры, которые с готовностью предъявлялись Нике. Это дети знакомых, соседей, а также какой-то мифической Тамары, которая когда-то училась с мамой в институте, а теперь не могла нарадоваться на свою одаренную и просто-таки выдающуюся дочь. О чем бы ни зашел разговор, дочь Тамары это уже сделала, узнала, выучила, освоила. Ника однажды не выдержала и огрызнулась:

– Мама, ты мне скажи, когда дочь Тамары выпьет свою первую рюмку водки. Вот тогда я последую ее примеру. А пока – погожу.

Эта фраза прозвучала, когда Нике исполнилось тринадцать лет. В ответ она получила легкую пощечину. В доме повисло молчание, которое прервалось только через неделю. Ника не извинилась перед матерью, она даже не пыталась сделать виноватый вид. Нике надоели эти неизвестные Тамара и ее дочка. Какое-то время прошло без упоминаний «идеального ребенка», но пьедестал пустовал недолго – дочь еще одной знакомой оказалась весьма подходящим объектом поклонения. Иногда Нике казалось, что мать придумывает эти все назидательные истории, поскольку ничего более убедительного предложить не может. И она опять начинала обижаться, ощущать готовность огрызаться и грубить в ответ. Но в глубине души даже у маленькой Ники жила жалость. Эту жалость она почерпнула у соседей и знакомых, эта жалость облекалась в словосочетание «мама – вдова». Она быстро узнала и значение слова «вдова» и, то, что ее отец был человеком очень хорошим, добрым и заботливым. Это она узнала от посторонних людей, мама об отце никогда не рассказывала. Ника не помнила, чтобы мама присела на краешек постели и стала вспоминать что-нибудь из прошлой жизни. Ника ничего не знала о привычках отца, его любимых книжках, фильмах, блюдах. Дочь пыталась задавать вопросы, но разговоры без всяких объяснений прерывались. Ника гадала: отчего это так? Ведь, судя по всему, до случайной смерти отца жизнь родителей была безоблачной. Во всяком случае, так твердили все. Только потом, во взрослой жизни, Ника нашла силы простить мать за эту скрытность и смогла объяснить ее поведение. Мать, безумно любившая отца, замкнулась, дабы никто не мог ее пожалеть, увидеть ее горе и слабость. От жалости она потеряла бы силы, а росла дочь, и рассчитывать можно только на себя.

Ника взрослела, но отношения доверительными не становились. Она с завистью смотрела на Шевцову Наташу, которая делилась с матерью всеми секретами, даже очень личными.

– Ты не боишься? – как-то спросила подругу Ника.

– А чего бояться, – вылупила голубые глаза Наташа.

– Ну, узнает, что вы целуетесь… – смутилась Ника.

– Так я сама все рассказала, – прыснула Шевцова.

Ника позавидовала и решила попробовать такую же откровенность в семье:

– Мама, я гуляла с Егором Бестужевым, – сказала как-то Ника.

– Не будь дурой! Егор взрослый парень, а ты мелкая еще, – ответила мать и замолчала на весь вечер. «Вот и поговорили!» – уныло подумала про себя Ника. А ей так хотелось рассказать о том, что сын Бестужева уделяет ей внимание, что он иногда провожает ее из школы. Что ведет он себя скромно, хотя и взрослее многих школьных нахалов. Но среди ночи ее разбудила мать, которая усадила ее на постель и заставила прослушать лекцию о половом воспитании. Ника поняла, что мать больше смутилась от признания дочери, чем рассердилась. А, смутившись, испугалась, что не позаботилась вовремя объяснить элементарные вещи. И вот, чтобы срочно восполнить пробел, устроила этот ликбез, словно до утра нельзя подождать. Но не в привычках Калерии Петровны откладывать важные дела в долгий ящик!

Ника взрослела, но тепла в отношениях не появилось. Иногда Ника пыталась понять, отчего так произошло, почему не получалось у них быть близкими. Почему так часто проявлялись раздражительность, придирки, недовольство матери, ведь нельзя же горе, уход мужа, превращать в наказание для дочери.

Все переменилось внезапно. И случилось это почти сразу после той памятной «воспитательной» ночи. Ника не сразу поняла, в чем дело, но потихоньку дома воцарилось спокойствие. Нет, откровенности особой не наметилось, но в матери появилась мягкость, ласка, добрая насмешливость. Ника поудивлялась, а потом и перестала об этом думать. Она была счастлива от таких перемен, хотя долго не догадывалась об их причинах.

Через два дня после ночной лекции Калерия Петровна записалась на прием к директору комбината Петру Николаевичу Бестужеву.

– У него есть полчаса с утра, – сказала секретарь Римма Игоревна, – подойдите к десяти. Только не задерживайтесь.

Калерия Петровна порадовалась, что она сообразила переговорить с Бестужевым в его рабочем кабинете: «Там проще. Можно коротко, по делу, никто не услышит и не узнает. Мало ли какие вопросы директор музея обсуждает с директором предприятия!»

К встрече Одинцова подготовилась – оделась строго, но в уши повесила большие серьги. Это был намек, что посетительница женщина не только деловая, но и, несмотря ни на что, следящая за модой. И что она отлично понимает важность и деликатность вопроса, который она пришла обсудить. Калерия Петровна и так была женщиной интересной, а когда ставила перед собой цель, то лицо озарялось неким подобием страсти, что очень ее украшало.

– Добрый день, чем могу помочь музею? – Бестужев вышел в приемную встретить Одинцову.

– Добрый день! – ответила Калерия Петровна и громко, чтобы услышала Римма Игоревна, сказала: – Ох, проблем много, не буду мучить сразу всеми. Хоть бы об одной с вами потолковать.

– Конечно, – улыбнулся Бестужев и пригласил жестом в кабинет.

В кабинете он сел не за свой огромный стол, а напротив Калерии Петровны, подчеркнув неформальность обстановки.

– Чай или кофе? – поинтересовался он.

– Спасибо, ничего не надо, – отказалась Калерия Петровна и приступила к разговору: – Я не о музее пришла поговорить. Хотя проблем там полно. Я пришла поговорить о наших детях.

– О ком? – изумился Бестужев.

– О наших детях. О моей дочери Веронике и о вашем сыне Егоре. Я долго не буду тянуть. Егор ухаживает за Вероникой. Но ему уже восемнадцать, ей всего пятнадцать. Со своей стороны я сделала, что возможно. Она понимает опасность этих отношений. А с другой стороны, он ей нравится. Но мужчина может быть настойчивым, нетерпеливым. Он может, – тут Калерия Петровна запнулась, – пренебречь условностями и правилами приличия. А мне не хотелось бы, чтобы Ника попала в неприличную ситуацию. Я прошу, поговорите с сыном. Лучше всего будет, чтобы эти отношения прекратились.

Закончив речь, Калерия Петровна подняла глаза на Бестужева. Тот сидел красный как рак.

– Э… что-то уже случилось? – осторожно произнес он.

– Насколько мне известно, нет. Но разве надо этого дожидаться?

– Что вы, конечно, нет, – Бестужев как-то неловко взмахнул рукой, – поверьте, Егор парень хороший. Он же учится, учится отлично. Кстати, когда они успевают встречаться?

– Он ведь приезжает домой, – пожала плечами Калерия Петровна, – вы поймите меня правильно. Может, я дую на воду. Скорее всего, я беспокоюсь напрасно. Но она школьница. Он – взрослый почти. В Москве. Своя жизнь у него.

– Не объясняйте, я вас отлично понимаю. И правильно, что пришли. Хочу только сказать, парень он хороший. Не шляется, не выпивает. Я доволен им. Специальность у него прекрасная, сам выбрал. Главное, чтобы работу нашел. Но, если что, возьму к себе. Он комбинат любит.

– Я рада за Егора. Думаю, вы его прекрасно воспитали. Но, Петр Николаевич, у меня дочь. Она без отца. Я работаю. Конечно, мне иногда бог знает что мерещится и кажется. Но это только от страха, что не услежу! Сами знаете, и возраст, и влияние.

– Да вы не волнуйтесь. Я с Егором сегодня же поговорю. Я ему… – Бестужев сжал большой кулак.

– Что вы! Не дай бог! – ужаснулась Калерия Петровна. – И вообще, не выдавайте меня. Я не хочу, чтобы Ника знала о моем визите к вам. А если узнает Егор, узнает и она. Нет, он ничего не скажет, да Ника все поймет сразу. Я ее знаю. Вы так, тихо, деликатно. Ну, намеком…

Калерия Петровна говорила, а сама думала, что это советовать легко. Трудно держать себя в руках, когда появляется страх за ребенка.

– Простите меня, я не хотела вас огорчать. И против Егора ничего не имею. Но, понимаете, Ника еще маленькая. Всего пятнадцать лет.

– Не извиняйтесь. Вы правильно поступили. И вообще, другая заманивала бы Егора. Зять-то он неплохой будет, – Бестужев не удержался от проявления отцовской гордости, – а вы вот так… Я с ним поговорю. А потом позвоню вам.

Бестужев очень скоро появился в музее. Приехал к концу дня, прошелся по маленьким залам и только потом заглянул в кабинет к Калерии Петровне.

– Можно? – Петр Николаевич сделал галантный взмах шляпой.

– Конечно, проходите. Садитесь. Я сейчас отпущу сотрудников, и мы сможем поговорить. – Покрасневшая Калерия Петровна поспешила в соседнюю комнату. Вернулась она минут через десять, держа в руках пакет с ванильными сухарями.

– Будем пить чай, – сказала она.

– Будем, – неожиданно легко согласился Бестужев, – только я водителя отпущу, мы в район соседний ездили, устал он. А до дома мы с вами и пешком дойдем, я вас провожу.

Бестужев вышел, а Калерия Петровна постаралась сделать вид, что ничего удивительного не услышала.

Просидели они долго. Так долго, что зашел музейный сторож, который заступал на вахту в десять часов вечера.

– Зачем вы сторожу про смету соврали? – рассмеялся Бестужев, когда они шли по ночной улице.

– А что я должна была сказать? Что мы с вами начали с обсуждения детей, а закончили воспоминаниями и рассказами о личной жизни? Кстати, вы не волнуйтесь, я никому ничего не расскажу. Я вас понимаю, когда такие плохие отношения с родным человеком – это очень тяжело. И в себе держать бесконечно нельзя. Да, развестись бы вам… И ей было бы легче, и Егор понял бы со временем, и у всех появился бы шанс стать счастливыми…

– Это вы хорошо сказали – шанс стать счастливыми. Я думал об этом, но, смешно и стыдно сказать, работа не давала личной жизнью заняться. Вроде понимаешь, что все плохо и никогда уже хорошо не станет. Знаешь, но ничего не делаешь. Сил не хватает. А потом, знаете, как раньше «давили на печень». Развод в семье руководителя, да еще партийного! Это сейчас времена меняются.

– И слава богу, – улыбнулась Калерия Петровна, – спасибо, что зашли. Спасибо, что с Егором поговорили.

Они пошли путями окольными. То ли оба, не сговариваясь, выбрали безлюдные улицы, то ли само собой так получилось. К дому Калерии Петровны они подошли в начале двенадцатого.

Одинцова улыбнулась:

– Вот я и пришла.

– Жаль, я бы вас еще раз проводил! – вздохнул Бестужев. – До свидания. Спокойной ночи. Буду держать ситуацию под контролем. И буду вам звонить.

Не дождавшись ее ответа, Бестужев скрылся в тени деревьев.

Так начался их роман. Роман, о котором многие догадывались, злословили, но в существование которого верили не до конца.

Утром Ника не стала будить мать. Она знала, что та взяла на работе отгулы. Впереди предстояли похороны, и, конечно, надо было избавиться от всех разговоров и пересудов. Ника быстро сварила кашу, сделала бутерброды, все поставила на стол и накрыла салфеткой. Дверь она прикрыла осторожно, пытаясь не греметь.

В школу Ника прибежала за пять минут до начала уроков.

– Ты где была? – спросила Наташа Шевцова, но ответа не дождалась. В расстройстве разглядывая петлю на колготках, подруга простонала:

– Представляешь, новые! Генка купил.

– Везет тебе, – зачем-то съязвила Ника, – вчера сигареты, сегодня колготки. А там, глядишь, пойдут куриные окорочка и вообще все, что необходимо для нормального ведения хозяйства.

– Он же от чистого сердца. Понимает, что все дорого, а, например, без колготок прожить нельзя, – обиделась Наташа, – тебе что, Егор ни разу подарков не делал?

Ника промолчала. Егор тоже делал подарки. Но они были смешные, добрые и с практической точки зрения совершенно бесполезные. Егор дарил игрушки, книжки, смешные открытки, конфеты. Однажды Ника посоветовалась с матерью:

– Другим девчонкам дарят вещи. Или деньги дают, чтобы они себе что-нибудь купили. А Егор словно ребенку дарит.

Калерия Петровна, с ужасом воспринимавшая обвальное падение нравственных устоев, ответила:

– Его правильно воспитали. Денег же он пока не зарабатывает. Только стипендию. Вот по деньгам – и подарки. Так что не переживай.

Первым уроком была история. Понятно, что после пяти минут объяснения новой темы разговор плавно перешел на трагическое событие, произошедшее в городе. Преподаватель истории молодой Илья Львович рассуждал:

– Мы никогда ничего не узнаем. Вряд ли милиция быстро раскроет преступление. Уж больно профессионально все сделано. Сами посудите…

Ника вполуха слушала историка и гадала, почему до сих пор не позвонил Егор. Почему до сих пор он никак не связался с ней. «А вдруг он не хочет со мной разговаривать?! Вдруг кто-то другой рядом с ним сейчас?!» – подумала было Ника, но вовремя опомнилась. Рассуждения такого рода неприличны и неуместны в данный момент, даже если учесть, что в любом возрасте женщина крайне эгоистична. Особенно если это касается отношений с мужчиной. Женщина горы свернет ради любимого, но в голове всегда будет маленькая мыслишка о его измене. Ника была слишком молода, чтобы пускаться в подобные рассуждения, она лишь старалась не терять голову.

Сделав вид, что прислушивается к гомону в классе, она решала, что ей надо сделать после уроков.

Внезапно в спину толкнули чем-то острым. Ника откинулась на спинку стула.

– Ник, слушай, а Егор-то тебе звонил? – прошептала сзади Аня.

– Не звонил, она и злится, – ответила все еще обиженная Наташа, сидевшая рядом с Никой.

– Нет, не звонил, – ответила она Ане, – сама посуди, он же сейчас должен быть рядом с матерью. Некогда ему.

– Не хочу тебя волновать, но все-таки странно, – прошептала Аня.

Ника на минуту представила себя на месте Егора. Не дай бог, как говорят в таких случаях, но она бы сразу ему позвонила. И вообще, она даже себе представить не могла, что в такой момент его рядом не будет.

– Девочки, потом, – прекратила разговор Ника.

– Зря ты так. Мы волнуемся за тебя. И за Егора тоже, – сказала Аня.

Все фразы она произносила ровным голосом, четко произнося окончания и правильно расставляя интонацией знаки препинания.

– Я знаю, – смягчилась Ника. – Я сама волнуюсь.

– С другой стороны, только вчера все произошло. Что себя нервировать, – успокоила практичная Шевцова и протянула всем по конфетке.

Беспокойство вместе с тоской – это был явный перебор, но Ника ощущала именно это. Ее совершенно не занимали догадки и домыслы одноклассников, раздражала самоуверенность, с которой отстаивались версии. Она демонстративно открыла учебник, наклонила голову и вдруг вспомнила, как познакомилась с Егором.

Всех своих поклонников Ника делила на «провожающих» и «непровожающих». Мальчики начали обращать на нее внимание еще в первом классе – стандартный комплимент «стукнуть линейкой по голове». Ника давала сдачи, и это расценивалось как ответное признание в любви. Если Ника только бросала «дурак», значит, у мальчика шансов не было. Лет в четырнадцать, когда она вдруг вымахала в высоту и округлилась в нужных местах, мальчики стали ее приглашать на танцы. Дискотеки, появившиеся в городе клубы, школьные вечера – везде Ника была желанной гостьей. И везде мальчики за нее боролись. Она же вела себя независимо – никаких звонков, взглядов, записочек. Ника не пользовалась тем арсеналом средств влияния, которыми пользовались ее подруги. Сколько бы ее ни приглашали, какие слова ни говорили, она отмалчивалась и не обнаруживала своих чувств. Когда Наташа Шевцова спрашивала, кто ей нравится, она презрительно корчила рожицу:

– Никто. Как они вообще могут нравиться? Глупые, крикливые.

Шевцова начинала расписывать достоинства поклонников, но Нику это не убеждало. После каждого вечера Нику шли провожать сразу несколько человек. Казалось, каждый не хотел оставить девушку наедине с соперником. Так она и возвращалась домой словно облепленная пчелами. У калитки она бросала относящееся ко всем сразу «Пока!» и исчезала в саду.

– Слушай, что ты таскаешь их за собой, – смеялась и сердилась Калерия Петровна.

– Они сами таскаются, – отвечала дочь.

Но однажды Ника, протанцевав целый вечер с разными кавалерами, вернулась с вечеринки одна. До калитки ее никто не проводил, по дороге никто не развлекал рассказами, никто не пытался взять ее за руку. Она удивилась, потом огорчилась, а потом позабыла об этом. Но так повторилось еще пару раз. Потом ее проводил парень из соседней школы, потом она опять шла одна. И все гадала, почему желающих потанцевать с ней становится больше, а вот проводить до дома – меньше. И только когда она сломала каблучок своих босоножек на развороченном асфальте, ей открылась нехитрая причина. Дом Одинцовых стоял в центре города, на одной из самых широких улиц. Но однажды городские власти решили благоустроить улицу, а заодно и поменять кабель и улучшить ливневые стоки. Приняв это решение, власти раскопали улицу так, что пробраться к месту, где стоял дом Ники, стоило огромных трудов. Теперь приходилось обходить три квартала, переходить железнодорожные пути и, пройдя по территории старого песчаного карьера, заходить на центральную улицу с другой стороны. Как поняла Ника, на этот подвиг ее поклонники способны не были. Куда интересней остаться в центре, потусоваться с друзьями, похихикивать с девочками, которые жили неподалеку, и спокойно, не измазавшись в глине и песке, отправиться домой. Ника поняла, что на пути к успеху встали коммунально-дорожные службы города. Ника расстроилась, но виду не подала. Она теперь уходила раньше со всех вечеринок. Так, чтобы никто не заметил, что уходит она в одиночестве.

Егор Бестужев учился в Москве. Он не был двоечником, не катался по Москве на ярко-красном «Мицубиси», подаренном папой-директором, не водил дружбу с московскими бандитами, не волочился за участницами конкурсов красоты и не сорил деньгами в многочисленных московских клубах. Егор Бестужев считался примерным студентом, который на каждые выходные приезжал домой, чем несказанно радовал родителей, живущих в непрочном и несчастливом браке. Егор, спокойный и душевный, понимал, что его присутствие необходимо родителям, что между ними нет нормальных отношений.

Егор был красив – отец всегда галантно утверждал, что в мать. Но на самом деле все самое лучшее было взято у Петра Николаевича. Серые глаза, светлые волосы, румянец и улыбка, в ответ на которую губы собеседника сами по себе улыбались. К этому прибавлялись рост и хорошая спортивная фигура. В городе он считался женихом номер один, но никто всерьез не думал, что невеста будет местная – все пророчили московских красавиц.

Ника увидела Егора на дискотеке. Она впервые внимательно его разглядела и вздохнула – молодой человек был взрослым студентом, и ей, школьнице, мечтать о нем казалось бессмысленным.

– Привет, ты не устала танцевать? – Егор оказался рядом с ней во время массовой пляски под Виктора Цоя.

– Нет, я не понимаю, как можно устать танцевать! – задорно ответила Ника. Вопрос она восприняла как сиюминутное вежливое внимание.

– Понятно, – Егор не отходил. Он топтался рядом, но ничего больше не говорил.

– А что? – вскинула Ника на парня удивленные глаза.

– Я думал, ты хочешь выйти. Подышать. Проветриться. Там весна, – улыбнулся Егор.

– Сейчас? – удивилась Ника. – Сейчас опять музыка будет.

– Она еще долго будет, – как-то настойчиво сказал Егор.

Ника внимательно посмотрела на него. Нет, ошибки не было, Егор специально подошел к ней. И выйти на улицу – это не просто от нечего делать. Это знак внимания «со значением». Ника улыбнулась.

– Пойдем, – согласилась она и, провожаемая десятками завистливых девичьих глаз, последовала за Бестужевым.

На улице, под запах сирени, под легкий ветерок они болтали обо всем на свете. Ника даже не поняла, как это у нее «развязался язык». У нее, которая обычно предпочитала помалкивать. Егор сам рассказал об учебе – остроумно, насмешливо, иронично, но объектом насмешек был сам Егор, и Нике это сразу понравилось.

– Знаешь, в Москве учиться здорово. Хоть она и большая – все близко. И погулять сходить куда-нибудь можно, и в театр.

– Ты часто ходишь в театр? – недоверчиво спросила Ника. Она боялась сомлеть от близости такого идеального молодого человека.

– В том-то и дело – ни разу. Я все время планирую, но как-то не получается…

– И что же мешает?

– Понимаешь, в будни сложно – учеба, конспекты. а в выходные сюда хочется приехать.

– Ясно. Но все-таки лучше сходить как-нибудь, а то окажется, что зря ты так туда стремился, – рассмеялась Ника.

– Схожу. Если я решил – обязательно сделаю, – сказал он серьезно.

– Хочется в Москву съездить. Посмотреть. Только мама не отпустит.

– Знаешь, это идея. Давай как-нибудь поедем?

– Я же говорю, не отпустит она меня.

– А если я поговорю с твоей мамой?

Ника растерялась, она даже представить не могла себе подобный разговор.

– Ну, надо подумать будет, – смущенно сказала она.

Разговор, случившийся между ними, не был похож на обычную болтовню, разговор шел спокойно, доверительно. «Так разговаривают взрослые», – подумала Ника, и ей стало страшно. Она-то не взрослая, она школьница. И не получится ли, что она обманывает Егора?

– Знаешь, ты не смотри, что я такая высокая. Мне всего пятнадцать, я учусь в школе, – неожиданно для себя произнесла Ника.

Егор удивленно посмотрел на нее.

– Я знаю. Я все про тебя знаю. И маму твою, Калерию Петровну, хорошо знаю. Она у нас в десятом классе доклад по краеведению читала.

Ника смутилась.

– Ты ведь на Центральной живешь? – спросил Егор, видя ее замешательство.

– Да, – кивнула Ника и добавила: – Но провожать меня не надо. Теперь все перекопали, к дому можно подойти только со стороны старого карьера.

Егор посмотрел на нее удивленно:

– И ты собираешься пойти одна?

Ника пожала плечами. Мол, что такого.

– Нет, мы пойдем вместе, – ответил Егор. И хотя вечер был в разгаре, он увел ее домой, проводив до самой калитки.

– Завтра я в Москву возвращаюсь, но на неделе буду дома. Я зайду за тобой, куда-нибудь сходим. Не возражаешь? – сказал он на прощание.

– Не возражаю, – ответила Ника, внимательно посмотрела на его испачканные глиной белые кроссовки и неожиданно подумала об отце. Она его плохо помнила, совсем не осталось воспоминаний об играх, прогулках, совместных занятиях, но Ника была уверена, что все это случалось в их жизни, даже если мать никогда не рассказывала ей об этом.

В этот вечер Ника впервые задумалась над тем, что в ее городе нет парня, который ей бы нравился. Ни среди одноклассников, ни среди соседей, знакомых. Ника для вида улеглась с учебником на диван и совершенно серьезно, словно ей было не пятнадцать лет, а все тридцать, принялась рассуждать, что никого подходящего на роль мужа в Славске не найти. Она вспомнила Шевцову, которая чуть ли не со второго класса мечтала о муже и собственном доме. Шевцова и сейчас об этом мечтала, но, рассуждая о семье, она почему-то говорила о кухонном гарнитуре, телевизоре и огороде.

На следующий день после их прогулки шепталась вся школа.

– Ну? – спросила Шевцова с горящими глазами.

– Что – ну? – сделала простодушные глаза Ника.

– Ладно, не притворяйся. Знаешь, о чем спрашиваю! – отмахнулась Шевцова. – Как он? Что говорил? Он до дома тебя проводил?

– Вряд ли, – подруга Аня усмехнулась, – там такую грязищу развели. Раскопали три улицы и никак не закопают. Папа сказал, что это надолго.

– Ну и слава богу! – отозвалась Ника.

– Ты это о чем? – удивились подруги.

– Хорошо, что копают.

– Чем же хорошо?! – рассмеялась Аня. – Ты домой по вечерам одна ходишь, ни один парень в такую даль топать не хочет. Да еще и извозюкаться.

– Ну, кому надо и кто нормальный – тот топает. Вы же сами видели.

На этом все разговоры о сыне директора были закончены. Ника на расспросы отвечала односложно и загадочно улыбалась. Наташа Шевцова, обожающая любовные истории, изнемогала от любопытства, а Аня отпускала злые шутки.

– Анька, ты завидуешь? – наконец спросила Ника.

– Я?! – задохнулась Аня. – Я? Чему? Кому? Да все знают, что у Бестужева-младшего в Москве девушка. Модель. А еще его хотят женить на дочери какого-то министра.

– Ну да, скажешь! Министра! Да где они возьмут его? – тут уже Шевцова не поверила.

– Ну, не министра, а начальника московского, – поправилась Аня, – мать говорит, что Егору не резон здесь оставаться. Он в Москве будет жить, и невесту там ему найдут. Здесь же не на ком жениться.

– А он – принц на коне? – рассмеялась Ника. – И ему принцессу подавай из хрустального замка?

– Зря ты злишься. – Аня поняла, что задела Нику за живое, и теперь воспользовалась моментом, чтобы сказать гадость с участливым видом. – Ты же понимаешь, родители хотят для детей лучшего. А кого можно у нас в Славске найти? Все живут кое-как. Работать идут сразу на комбинат. Или уезжают и работают в Москве. Самые умные идут в училище при комбинате. Ты можешь себе представить, что Егор Бестужев женится на ком-нибудь из училища?

– А, ну да. Не вышли рожей.

– Рожей как раз, может, и вышли. Со всем остальным неважно, – Аня довольно подвела итог. Она указала Нике ее место.

– Не знаю, как у вас. Но у нас в семье – не кое-кто. Моя мама – директор музея. С высшим образованием и диссертацией. И отец у меня был инженером. И живем мы не так, как ты описала, – не кое-как. Мы живем нормально.

– Ой, ну что ты злишься. – Аня наслаждалась ситуацией. Она разозлила Нику, которую растормошить было нельзя. – Не волнуйся, погуляет он с тобой. Но жениться в Москву поедет.

– Дура ты, Аня, – вдруг рассмеялась Ника, – дура ты, если в пятнадцать лет о свадьбе думаешь. Я вот думаю, в какой институт поступать буду. Где работать буду. Куда поехать в путешествие. Что для матери сделать. А ты все об одном и том же. Как будто других дел нет в жизни.

Теперь растерялась Аня. Это над Шевцовой всегда смеялись, как над любительницей помечтать о свадебном платье, а сейчас Ника взяла и высмеяла за это ее, Аню, серьезную отличницу. Оставалось только по-детски оправдываться.

После школы Ника собралась домой. Подруги на нее обиделись, словно в том, что Егор Бестужев ее провожал, была ее вина. Ника про себя усмехнулась: «Вы хотели подробностей, чтобы потом посплетничать. И обиделись, когда я вам их не рассказала. Но ведь это мое дело!»

В последующие три дня Ника сразу после школы шла домой. Она тщательно делала уроки, убирала дом, готовила обед. Закончив дела, выходила в сад и там принималась собирать листья, ломать сухие ветки и мести дорожку. Она занимала себя делами, потом приходила мать, они ужинали и расходились по комнатам. Ложилась спать Ника рано. Но как ни старалась Ника, дни текли медленно. Наконец в пятницу, выйдя из школы, она нос к носу столкнулась с Егором.

– Я жду тебя, – просто сказал он.

– Да? – растерялась Ника. Он знала, что Егор сегодня приедет в город, но никак не ожидала, что он встретит ее у порога школы.

– Ты – домой?

– Да, – опять односложно ответила она.

– Что это с тобой? На уроках язык откусила?

– Да, – ответила она машинально, и тут они оба рассмеялись.

Пока Егор гостил в городе, они встречались каждый день, бродили по знакомым улицам, уходили в лес, на реку. Они много разговаривали – о занятиях, о фильмах, о том, что происходит вокруг. Егор был вежлив, предупредителен, остроумен, весел. Ника сначала стеснялась, следила за каждым своим словом, за движением, старалась как-то по-особенному встать, сесть, чтобы казаться взрослее, изящнее. Так продолжалось до тех пор, пока Егор с удивлением не спросил:

– У тебя что-то болит?

– Почему? – удивилась Ника.

– Да ты какая-то скрюченная сегодня, – простодушно ответил Егор.

Ника вспыхнула, мысленно обозвала себя дурой и перестала жеманничать. С этого момента между ними воцарились те удивительно радостные и простые отношения, которые бывают в начале любого романа.

График встреч был предопределен занятиями Егора. В Славск он мог приезжать только на выходные.

– Много всяких контрольных и практических занятий, – объяснял он Нике, но все же улучал время и неожиданно возникал в середине недели.

– Послушай, все твердят, что никто не хочет заниматься, – как-то сказала ему Ника, – все твердят, что можно легко заработать много денег.

– А это как? – посмотрел на нее Егор.

– Ну, торговать. Смотри, у нас в городе полный рынок. Прямо барахолка.

– А еще можно рэкетом заниматься, тоже непыльно, – усмехнулся Егор, – ну, кооператоров «стричь».

– Можно, – согласилась Ника, – даже знаю таких, кто этим занимается.

– Я тоже знаю. Я бы этим не стал заниматься. Это не мое.

– Понимаю, – кивнула Ника, – у тебя есть выбор. У тебя семья, которая тебя защищает. А у некоторых таких родителей нет. Им приходится хвататься за что угодно.

– Слушай, ты же умная, что же ты ерунду такую говоришь? – Егор повернулся к Нике. – Нельзя заниматься рэкетом, как бы ни хотелось есть. Вернее, даже если ты с голоду подыхаешь.

– Многие ровесники в городе рассуждают не так.

– Это их проблемы. Причем проблемы серьезные.

– Я-то согласна с тобой. Но получается, что именно они, с проблемами, живут лучше.

Егор промолчал. Ника пожалела, что затеяла этот разговор. Но ей было так интересно узнать, что думает обо всем происходящем в городе этот чистенький, словно только что умытый парень.

– Знаешь, я очень хочу иметь много денег. Очень, – наконец заговорил Егор, – но я хочу их получить иначе.

– Как?

– Думаю, скоро каждый сможет заниматься тем, что ему нравится, и тем, что он умеет делать лучше всего. Понимаешь, каждый выберет себе дело и будет зарабатывать деньги. Вот ты любишь печь пироги, они вкусные у тебя, поэтому ты откроешь пекарню. И будешь зарабатывать деньги пирогами. Или откроешь школу. Понятно, на это тоже нужны деньги. Поэтому сначала нужно будет пойти работать к кому-нибудь. К тому, кто оказался расторопнее, удачливее. Кому повезло. Вообще, придется делать самую грязную работу, прежде чем создашь свое производство.

– Как комбинат твоего отца?

– Да. Только комбинат – это не его собственность, а государственная. А мое дело будет принадлежать только мне. И оно сделает меня очень богатым. А пока я совершенно не хочу замазаться в такой фигне, которой промышляют некоторые мои дружки. Это опасно не только потому, что в тюрьму посадят. За это и убить могут.

– И зачем тогда это все? Все эти перемены? Если запросто убить смогут.

– Так было везде, где начиналась частная собственность. Вообще-то надо учить историю, географию, а потом еще и политэкономию. Полезные науки, – рассмеялся Егор.

Нику удивил, озадачил и даже как-то напугал этот разговор. Егор не был похож на ее знакомых мальчишек. И не только манерами и умением внятно, не на жаргоне излагать свои мысли. Ника прокручивала в голове их разговоры, и они казались ей какой-то фантастикой. Еще никто не отменил комсомольские значки и пионерские галстуки, а тут спокойно рассуждают о собственном деле и капитале. Конечно, жизнь меняется, это трудно не заметить, но в изложении Егора получалось как-то все по-книжному. Словно читаешь у Драйзера про финансиста Каупервуда, собиравшегося построить железную дорогу в городе. «Он немного воображает. Понятно, умный, обеспеченный», – решила про себя она. Но эти их разговоры она не забывала, а все внимательней была к тому, что и кто ее окружал. Впрочем, иногда она задавалась вопросом, что же у них будет дальше? К чему приведут все эти прогулки и разговоры о вещах интересных, но к личным отношениям никак не относящихся. «Я ему нравлюсь, это же заметно. И стал бы он тратить столько времени на эти прогулки, будь по-другому? Но он ни разу об этом ничего не сказал. Почему?» – удивлялась Ника и, не выдержав, однажды поделилась с матерью. Что было потом – известно. Нике пришлось выслушать лекцию о том, что бывает с неосторожными и нескромными девушками, а при следующей встрече Егор сказал:

– Я не люблю делать глупости. И мы их не сделаем. Ты поняла меня?

С того дня они вели себя как влюбленные – ходили за ручку, могли обняться, поцеловаться, но ни разу Егор не позволил себе большего…

Школьный звонок отвлек ее от воспоминаний. Гул голосов и грохот отодвигаемых стульев вернул Нику к действительности.

– Я домой иду. Мама неважно себя чувствует, – Ника собрала книжки и пулей вылетела из класса. Ей хотелось побыть одной – отсутствие Егора, его молчание становилось невыносимым. Как ни уговаривала себя Ника, но объяснений внятных не было. «В конце концов, почему нельзя позвонить?! Хоть одно слово сказать?!» – вслух спросила она себя, стоя уже перед крыльцом дома.

В доме ее ждали тишина, наглаженные темные платья, которые приготовила Калерия Петровна.

– Во сколько завтра надо быть там? – спросила Ника.

– В десять, в здании музея.

– У вас?

– Да, у нас. – Калерия Петровна скрылась в своей комнате. Остаток дня прошел в молчании и тихих делах, которыми каждая из них занималась в одиночестве.

На следующий день они проснулись под стук моросящего дождика.

– Я не буду завтракать. – Калерия Петровна быстро собралась.

– Мам, хоть бутерброд съешь! – попросила Ника, но, взглянув на мать, отступила.

У музея уже стояли люди. Город собрался попрощаться с тем, кого любил, о ком сплетничал, кого уважал, кого считал виноватым в своих финансовых бедах и кого благодарил за реорганизацию. Все было так, как бывает у людей, – невозможность что-то изменить примиряет, заставляет горевать и мысленно просить прощение.

– Весь город здесь, – Ника держала мать под руку.

– Прекрасный человек. О нем только хорошее помнить будут, – спокойно сказала Калерия Петровна. Она здоровалась со знакомыми, что-то говорила, объясняла. Ника боялась, что мать не осилит этого мероприятия и сляжет, но сейчас удивлялась ее выдержке.

Ника увидела мать Егора с почерневшим лицом, ничего вокруг не замечающую. Ее поддерживали две заплаканные женщины средних лет – видимо, родственницы. Тут же были старик с тростью и парень – подросток лет тринадцати. Чуть дальше стояли сотрудники комбината.

– А где Егор? – Ника повертела головой. Ее вопрос никто не услышал.

– Мама, а где же Егор?

– Не знаю, не понимаю, может, он… – Калерия Петровна огляделась, – все, тихо… Начинают.

Заиграла музыка, вперед вышел главный инженер комбината.

До Ники доносились слова, значение которых она не разбирала, в голове вертелся один-единственный вопрос – почему на похоронах нет Егора.

Глава 4

Нику вызвали к следователю через два дня. Глядя на куцую повестку, Ника почувствовала тошноту.

– Мам, зачем это? – спросила она у Калерии Петровны.

– Не знаю. Наверное, что-то хотят узнать о Петре Николаевиче. Ведь идет следствие.

– А как же Егор?

– Про Егора я ничего не слышала. Все молчат. Словно воды в рот набрали.

– А ты сама как думаешь, где он?

Мать посмотрела на дочь. И в ее глазах была боль. Вообще произошедшее изменило их отношения. Словно исчезла разница в возрасте, словно они обе стояли на одной балансирующей доске и ни одна из них не имела права сделать шаг в сторону, потому что другая тут же упала бы.

– По городу ходят слухи… – сказала Ника.

– Не обращай на них внимание. Люди всегда что-нибудь придумывают.

– Но где же он?! Ты знаешь, что его мать уехала?

– Слышала, что к родственникам. Они в соседнем селе живут. Ты иди к следователю, не волнуйся, не горячись, лишнего не говори. Хочешь, я пойду с тобой? Подожду внизу.

– Не надо, я сама, – Ника замотала головой.

В городском отделении милиции ей встретились знакомый участковый, два соседа по улице и главврач поликлиники. Знакомые лица немного ее успокоили. К тому же следователь, приехавший из Москвы, был молод и буднично спокоен.

– Вероника Одинцова? – Он посмотрел на пропуск, который ей дали внизу.

– Да.

– Здравствуйте, присаживайтесь. Я вам задам несколько вопросов. Постарайтесь отвечать подробно.

– Постараюсь, – кивнула Ника.

– Вот и отлично. Скажите, пожалуйста, когда вы в последний раз видели Егора Бестужева?

– Егора?! – Ника в ужасе посмотрела на следователя. Ей казалось, что, кроме нее, все знают, где он.

– Да, Егора Бестужева.

Она задумалась, потом посмотрела на большой календарь, висевший за спиной следователя, и ответила:

– Он приезжал из Москвы за три дня до убийства Петра Николаевича. Мы встречались, ходили на реку. Пили чай у нас дома. Потом покупали гвозди и прочие строительные мелочи. Его отец попросил это сделать. Мы виделись днем. И вечером тоже. Были на дискотеке. Но совсем недолго – три или четыре танца протанцевали.

– Очень хорошо, – одобрил следователь, заканчивая записывать рассказ Ники, – а в день гибели отца вы виделись?

– Нет. Он ведь учится в Москве и приезжает только по выходным. Но когда все это случилось, Егор почему-то не приехал на похороны. Я удивилась – он очень любил отца…

– Понятно. Ну а были какие-нибудь события странные накануне? Вас что-то настораживало? Даже если это какой-то пустяк, не стесняйтесь, расскажите.

Ника задумалась. Все эти дни она не находила себе места, перебирала день за днем, слово за словом, встречу за встречей, гадала, чем же объяснить молчание Егора. Она перебрала прошлое, как сапер перебирает руками песок, в котором таится опасность. Но ни два дня назад, ни сейчас Ника не нашла и не вспомнила ничего, что могло бы насторожить или удивить.

– Ничего такого не припомню. Понимаете, мы дружим, – Ника покраснела и уточнила: – Я очень волнуюсь и чего только не передумала… Но ничего не было странного. Ни в поведении, ни в словах, ни в поступках. И не случалось ничего подозрительного.

– А Егор не был напуган? Или расстроен чем-то?

– Нет, нет, точно вам говорю! Я бы заметила, – Ника смутилась.

– Я вас понимаю. Очень хорошо понимаю, – серьезно ответил следователь, делая пометки на листе бумаги.

– А скажите, почему Егор не пришел на похороны отца? Вы что-то знаете?

Следователь помолчал, а потом произнес:

– Егор пропал.

– Как пропал?! – ужаснулась Ника.

– Его нигде нет. В институте он не появлялся. Дома тоже. У родственников его нет. К вам, как понимаю, он тоже не приходил.

– Что вы! Я бы не волновалась и вам сразу сказала бы! – Ника в ужасе смотрела на следователя. – А как он мог пропасть?! Он же…

– Не иголка в стоге сена, – кивнул мрачно следователь, – я тоже так думаю. И похоже, он исчез в день гибели отца.

Ника во все глаза смотрела на следователя. Она до конца не могла поверить в то, что слышит.

– Скажите, а Мария Александровна, она… как она это перенесла? – спросила Ника и тут же вспомнила, как на похоронах вела себя мать Егора. Ее как будто не было. Она походила на куклу с трагической неподвижной маской. «Так вот в чем дело! Она не только хоронила мужа!» – подумала Ника.

– Кстати, мы никому ничего не говорим об исчезновении Егора Бестужева. Это делается в интересах следствия. Мы не знаем, что и как может повлиять на ход расследования и на поиск. Я вас очень прошу – никому ни слова. Скажите, что мы с вами беседовали о Бестужеве-старшем. Об исчезновении Егора – молчать. В противном случае можете навредить делу и самому Егору.

– А если будут спрашивать? – Ника живо представила поведение подруг. Они не только будут задавать вопросы, они еще и свои глупые версии будут выдавать за официальные. А еще хуже дело обстояло с соседями, которые были в курсе дружбы Ники и Егора. «Эти набегут сегодня же. Будут приходить якобы за солью, а сами сразу в дом, и не выкуришь их оттуда. Господи, вот уж напасть!» Ника девушка вежливая, но терпеть не могла бесцеремонности в отношениях.

– Соседи уже интересовались.

– Скажете, Егор уехал.

– А почему он не был на похоронах? Город и так сплетничает.

– Понимаю. Говорите, уехал еще до всех событий. А на похороны не успел. Билет не смог купить. На самолет. А поездом долго. С матерью встретится у родственников. Будет с ней. Поддерживать будет. Вот так. И ничего лишнего.

– Хорошо. Вы найдете Егора?

– Мы ищем, – следователь подписал Нике пропуск, – мы ищем. Кстати, если вы что-то узнаете – сразу мне позвоните. Или дежурному. Вот тут телефоны. До свидания.

– До свидания.

Ника спустилась по лестнице и вышла на улицу. Во дворе под большим тополем сидела Калерия Петровна.

– Ну, что? – Она поднялась навстречу дочери.

– Нормально, – ответила та, жалея, что не поинтересовалась, можно ли рассказать правду матери.

– Хорошо, что нормально, – Калерия Петровна обняла дочь за плечи, – пойдем домой. Тебе надо отдохнуть.

Дома мама уложила Нику в постель. Ника не сопротивлялась. Ей хотелось спрятаться от всего, что обрушилось на нее. От всего, что произошло за последнюю неделю – убийство, похороны, исчезновение Егора, слухи, сплетни, нездоровое любопытство со стороны знакомых и, наконец, подтверждение догадок, что ее мать и Бестужева связывали любовные отношения. Ника была рада, когда Калерия Петровна принесла ей чай и бутерброды, и сразу же, не задавая лишних вопросов, вышла.

Как только за матерью захлопнулась дверь, Ника вытянулась на постели, положила руки за голову и стала думать. Каким странным казался мир. Внешне он не изменился – те же яблони в саду, так же хлопает калитка, скрипят половицы на кухне, точно так же в доме пахнет деревом. Все как всегда, но жизнь изменилась. И ничего не поделаешь. Ника чувствовала себя старой. «Я – старая!» – произнесла она тихо. Фраза не показалась смешной, она показалась страшной. Она представляла, что скажут ей сейчас многие – что ей всего семнадцать, жизнь длинная, что все перемелется и время свое возьмет. Но она только бы рассмеялась в лицо – она не может дожидаться, пока все это перемелется. У нее есть важное дело – найти Егора. «Господи, а что будет дальше? Что случится потом?» – думала она, надеясь, что удастся что-то изменить к лучшему. «Подправить», как она полюбила говорить. Ника, как уже случалось не раз, вспоминала отношения с Егором, и ей казалось, что такого одиночества, такой боли от расставания в ее жизни уже не будет. «Где он?» – думала она, и ей захотелось сию минуту бежать на край света, выручать его из беды. Только вместо этого она повернулась на бок, закрыла глаза и незаметно уснула.

Их знакомство, дружба, влюбленность, их ссоры и примирения, даже их ревность и подозрения – в этом во всем было так много незрелого, почти детского. Казалось, это вечная игра молодости – попробовать на зуб жизнь, осторожно ступить на зыбкую почву любви, обязательств, обещаний. Казалось, в эти игры можно играть бесконечно и беззаботно – возраст выдает бесплатный билетик на этот аттракцион. Но вот случается нечто и вмиг разлетается все, что так забавляло, что, казалось, составляет смысл жизни. И остается то, на чем, по сути, эта жизнь держится. Ника повзрослела за эти пять дней, но она этого не заметила, только вдруг стала видеть больше, понимать глубже и сочувствовать сильнее. Этот ее рост происходил помимо ее воли, сообразно обстоятельствам и готовил к вступлению в другую жизнь. В ту, где решения нужно принимать самой и где нет никого, с кем можно разделить все эти душевные тяготы.

Проснулась она поздно – за окном светило солнце, и было ощущение, что на улице жара. Ника перевела взгляд на часы и ойкнула – судя по всему, она проспала почти сутки. Услышав ее движения, в комнату заглянула Калерия Петровна.

– Как ты? Выспалась? – Она присела на край дивана.

– Да, мам. Я даже не помню, как заснула.

– Это хорошо. Так и должно быть.

– Ты на работу идешь?

– Я уже была на работе, – улыбнулась мать, я зашла тебя проведать и перекусить. Вставай, вместе пообедаем.

– Ты знаешь, у нас очень хорошо дома, – улыбнулась Ника.

– Знаю. – Мать поцеловала Нику и пошла на кухню.

– Ты сегодня оставайся дома. Поваляйся, книжки почитай. Дел никаких нет. За хлебом только сходи. – Калерия Петровна разогревала обед.

Ника с мокрой после душа головой сидела с ногами на стуле и грызла корочку хлеба.

– Схожу, – ответила Ника. – Может, еще что-нибудь надо сделать?

– Не надо. В выходные окна помоем.

При этих словах Ника сморщилась. Шло лето, но оно никогда уже не будет таким, каким его представляли они с Егором.

– Ника, перестань! – Калерия Петровна положила ложку и подошла к дочери.

– Мама, где Егор? – уже в голос зарыдала Ника. Все, что накопилось за эти дни, вырвалось наружу. Мать гладила ее по голове, пытаясь успокоить.

Одиночество – это лучший способ понять происходящее. Ника проводила мать на работу, уселась за письменный стол. На листе бумаги она аккуратно начертила таблицу. В каждую графу внесла дату и время, рядом записывала все, до мельчайших подробностей, что происходило в этот день. Зачем она это делала – она еще не знала. Егор был в Москве в день гибели отца. И это обстоятельство не давало предположить каких-либо версий. А Ника не знала и не догадалась спросить у следователя, был ли Егор в этот день на занятиях. В какое время ему сообщили о случившемся, как, на какой электричке, каком автобусе или на чьей машине он добирался до Славска. Ника ничего этого не знала, и получалось, что вместо этого жуткого дня образовалась «черная дыра». Свою таблицу она рассматривала несколько минут, потом вздохнула. Ника не была наивной – понятно, что никуда она не «полезет», ни в чем разбираться не будет, она побоится помешать розыску и следствию. Все, что она сейчас аккуратно записала в колонки, – она сделала, чтобы попытаться ответить на вопросы внутри себя.

За хлебом она пошла к вечеру. Пошла и очень пожалела. Город возвращался с работы, вел детей из садиков, вышел просто прогуляться. Каждый встречный считал своим долгом остановить ее и, выразив сочувствие, попытаться что-нибудь узнать.

– Что-то Егора не видно. Ты его давно видела?

– Ты не знаешь, кто в их квартире сейчас живет?

– Как Калерия Петровна? Переживает, поди?!

Последний вопрос задавали тетки. Время скорби в городе прошло, наступило время любопытства. Ника умело уворачивалась, ответы давала обтекаемые, неконкретные. Ее пытались «поймать», но она тут же прощалась и уходила от разговора.

– Ой, извините, мне батон надо купить, мама сейчас с работы придет!

В булочной стояла очередь.

– Ника, проходи, тебе белый? Черный? – продавщица окликнула ее, как только она вошла в магазин.

– Здравствуйте, тетя Галя, – поздоровалась Ника, – мне и белый, и черный. Но я постою, ничего страшного!

– Не выдумывай, проходи. Тебя пропустят, – продавщица Галя начальственно махнула рукой, а очередь промолчала. Гале не перечили.

– Как там мать-то?

– Нормально. В смысле, переживает, – спохватилась Ника.

– Понятно. Мы переживаем, а ей-то каково. Петр Николаевич чай не чужой вам был, – со значением сказала Галя. Ника смутилась. «Простота хуже воровства», – промелькнула у нее в голове любимая поговорка матери.

– Тетя Галя, мама, конечно, переживает. Но сегодня на работу пошла. Говорит, сотрудницы даже плачут.

– А кто там плачет?! Что им-то плакать. Вот мать твою жаль. Такой мужчина, такие отношения! Ты ей передавай привет. Скажи, чтобы заходила. Я-то ее хорошо понимаю. Помню, как мой Вася помер, я просто чуть с ума не сошла.

Покойный муж продавщицы Гали был пьяницей, изводил жену, а когда он помер, Галя расцвела.

– Спасибо, тетя Галя, я обязательно маме передам, – Ника взяла покупки.

– Иди, девочка, иди. И Егора что-то не видно? – уже в спину задала продавщица последний вопрос.

Ника с готовностью обернулась и не моргнув глазом ответила, как научил ее следователь:

– Не успел он на похороны, у родственников гостил. А сейчас прямиком поехал к Марии Александровне, она у родственников гостит. Они пока там будут.

– А, – продавщица Галя удовлетворенно кивнула головой. Очередь тихо внимала диалогу.

«Уф! – Ника вышла из магазина и перевела дух. – Вроде соврала честно!» Она поудобнее схватила свертки и пошла к дому. Только она сделала два шага, как ее окликнули:

– Ника, ты куда это?

Ника оглянулась и увидела Аню. Рядом с ней стоял молодой человек. Красивый, но в лице его было то, что всегда пугало Нику – грубость. Ника перевела взгляд на нарядно одетую Аню и поняла, что она ее остановила, чтобы дать разглядеть новое платье и спутника. Спутник не был доволен этой заминкой. Пока Аня и Ника обменивались приветствиями, молодой человек отошел в сторону.

– А мы гулять, – Аня пыталась понять, какое впечатление на Нику произвел ее спутник.

– Правильно, – Ника кивнула головой, – а я за хлебом.

– Ты завтра в школе будешь?

– Буду. Я и сегодня хотела прийти, но проспала.

– Понятно. – Аня сделала паузу, но, не дождавшись от Ники проявления любопытства, сообщила тихими голосом: – Это Семен. Он не наш, он из Александрова.

– А что здесь делает? – удивилась Ника.

– Ко мне приехал, – довольно сказала Аня.

– Здорово.

– Вообще-то у него свои дела там, в Александрове. Серьезные.

– Очень? – насмешливо спросила Ника.

– Не знаю. А что? – теперь удивилась Аня.

– Дела неприятными могут быть. Ты уж осторожней. Нам Наташки хватает с ее Генкой. – Ника вспомнила их разговор с Егором про рэкет, про наезды, про парней, которые вылезли из спортивных костюмов и стали одеваться во все черное, ездить на не новых, но иностранных машинах и обирать торговцев.

– Брось, – махнула рукой Аня, – так все сейчас живут.

– Не все, – отрезала Ника.

– Кстати, а где Егор? – Аня прищурилась. – В городе говорят разное. Может, у него тоже дела. Всякие, неприятные.

– Егор с матерью у родственников. Она плохо себя чувствует, – громко ответила Ника. Ей хотелось поставить на место подругу, но присутствие этого Семена мешало.

Дома Ника разложила покупки – сахар пересыпала в трехлитровую банку, карамель выложила в вазу. Она просмотрела уроки, повторила доклад, с которым должна была выступать через два дня, и стала разогревать ужин.

– Мам, как ты думаешь, если позвонить следователю и спросить, как идут дела, он расскажет? – спросила Ника.

Они с матерью вышли в сад. Там уже смеркалось, на темной земле выделялись первоцветы. Яблони блестящими, полными соков ветками образовали над ними шатер.

– Ника, прошло совсем немного времени. Вряд ли они что-то узнали.

– Но ведь… – Ника запнулась, – ведь не могло случиться самое плохое?

– Не думаю, – Калерия Петровна покачала головой, – так не бывает. Скорее всего, он уже с Марией Александровной. С тобой не связывается, потому что ему надо побыть одному, с матерью. Жизнь надо налаживать.

– Ты не обманываешь меня?

– Зачем? Я не буду этого делать. Я понимаю, ты любишь Егора. И он тебя.

– Ты никогда этого не говорила мне.

– Что именно я не говорила?

– Что ты понимаешь, как мы к друг другу относимся.

– Я про многое молчала, только вот не знаю, правильно ли я делала.

– Ты про Петра Николаевича?

– Да. Надо было честно тебе все рассказать, объяснить. Ты у меня взрослая не по годам.

– Мама, ты все правильно сделала. Кто знает, как бы я отнеслась к этому. Может быть, ревновала бы тебя. И ты бы мучилась, разрывалась между мной и им, а еще хуже, прекратила бы отношения. Нет, ты у меня молодец! Ты не побоялась полюбить.

Калерия Петровна рассмеялась, но в голосе чувствовались слезы:

– Ника, ну откуда ты у меня такая?

– Какая?

– Премудрая!

– Я – в тебя. И, наверное, в папу. Одним словом, обычный ребенок своих родителей.

– Пойдем спать, – Калерия Петровна встала, – уже поздно и дождем запахло. А завтра… Завтра будет утро…

Дождь налетел внезапно. Стукнуло окно, ветки зашуршали, что-то покатилось по садовой дорожке. Ника, которую сон свалил сразу, как только она прикоснулась щекой к подушке, открыла глаза. На улице гремело и ухало. Дождь завладел городом – потоки воды неслись вниз по улице, к пристани, к реке. «Господи, просто какой-то потоп!» – пробормотала Ника и получше накрылась одеялом. Она закрыла глаза, засунула правую руку под подушку и… И в это время послышался стук. Осторожный, словно боялись напугать. Ника замерла. Ночь за окном вдруг стала страшной, тени в комнате угрожающими. «Мне показалось, – подумала Ника, – это все дождь, это ветки, сад, вода. Нет там никого, и никакого стука не было!» Она приподняла голову над подушкой, в это время сверкнула молния и в окне показалась чья-то голова. Ника вскрикнула, выскользнула из постели, застучала босыми пятками по полу.

– Мама, проснись, у нас в саду кто-то есть! – Она тормошила за плечо Калерию Петровну.

– Ника, ты с ума сошла. Что ты кричишь?!

– Мама, я не кричу, я шепотом! В саду кто-то есть!

– Ника, ложись в постель, я сейчас тебе валерьянки накапаю. Ты просто перенервничала!

Ника растерянно посмотрела по сторонам. Она точно видела на фоне озаренного молнией сада чей-то силуэт! И стук она тоже слышала! Теперь Ника не сомневалась – в окно постучали. Хотя, если бы это был кто-то, желающий им зла, он бы не стучал, а бесшумно пробрался в дом.

– Мама, я боюсь, но надо пойти посмотреть, кто там!

Калерия Петровна выбралась из постели, накинула халат, сунула ноги в шлепанцы:

– Пойдем, посмотрим…

– Я боюсь. Хотя… Мам, там точно был человек.

Калерия Петровна внимательно посмотрела на дочь. Потом, на всякий случай, взяла в руки тяжелый подсвечник и прошла в комнату дочери. Ника осталась на месте и прислушивалась. Какое-то время было тихо, потом послышался звук раскрываемого окна, потом окно захлопнулось. За все это время Ника не услышала ни одного слова, ни одного восклицания. Словно все движения производил абсолютно немой человек. Через мгновение Ника услышала, как мать прошла в прихожую и открыла входную дверь. Послышалась легкая возня, и только тогда раздался чей-то голос:

– Свет не включайте на всякий случай.

Ника замерла на месте. Этот голос она не спутает ни с каким другим. Это был Егор.

Глава 5

– Ника, накинь халат, не стой столбом, – Калерия Петровна разговаривала сухим и властным тоном, словно наводила порядок в подведомственном музее.

– А почему свет нельзя зажечь? – Ника во все глаза смотрела на грязного, всклокоченного Егора. Его лицо было в синяках и царапинах, правая рука в крови.

– Чтобы никто не заподозрил, что мы встречаем гостей. – Калерия Петровна уже рылась в аптечке. – Ника, пожалуйста, очнись! Иди в ванную, включи колонку.

– Я вам все объясню, – улыбнулся Егор, – все расскажу. Только приду в себя немного…

– Ты сначала пойдешь в душ. Вот тебе, – Калерия Петровна дала Егору мужскую рубашку и брюки, – переоденешься. Это – отца. А твои вещи я сейчас постираю. До утра высохнут. Ника зашьет и все погладит. – Калерия Петровна говорила отрывисто, делая сразу несколько дел.

Она открыла перекись водорода, промыла царапины Егора, чем-то смазала синяк. Потом выдала полотенце и подтолкнула в сторону ванной.

– А мне что еще делать? – растерянно спросила Ника. Она не понимала, радоваться или нет. Да, Егор нашелся, он был жив, но таинственность, с которой он появился, пугала.

– Завари свежий чай, подогрей суп, бутерброды сделай. Да, и достань, там, в буфете, водка.

– Водка?

– Господи, Ника! Человек падает от усталости, шевелись, поторапливайся.

– Хорошо. – Ника не обиделась на тон матери. Наоборот, было что-то успокоительное в том, что хоть кто-то знает, как надо поступать в таких ситуациях.

– Ника, и никакого света!

– Почему?

– На всякий случай. За домом могут следить.

– Кто? – у Ники похолодели руки.

– Любопытные. Займись едой!

Через полчаса все трое сидели на кухне. Пока Егор мылся, а Ника готовила ужин, Калерия Петровна постаралась обеспечить их безопасность. Бесшумно двигаясь по темным комнатам, она закрыла на все шпингалеты окна, задернула шторы. На подоконники разложила бьющиеся предметы.

– А вазочки зачем здесь? – удивилась Ника, случайно увидев, чем занимается мать.

– Если в окно полезут, уронят, мы услышим.

– Мама, я сейчас закричу! Ты можешь мне объяснить что-нибудь?

– Позже, сначала надо сделать все дела, – отрезала мать, закрывая входную дверь на ключ и продев в ручку швабру. Размотав длинный провод, она отнесла телефон на кухню.

– Мам, провод могут перерезать. Так в кино показывают, – заметила Ника.

– Все равно, – невозмутимо ответила Калерия Петровна. Она принесла короткую свечу, поставила ее в глубокую чашку и зажгла. В кухне стало светлее.

– Ты же сказала, свет не зажигать? – Ника указала на свечу.

– Это можно. Мало ли, тень, блик. И, потом, это пока мы ужинаем.

Егор вышел из ванной в смешном наряде. Его отец, Петр Николаевич, был человеком крепким, даже полноватым, а потому одежда на Егоре болталась.

– Садись, ешь и рассказывай, – Калерия Петровна налила ему суп.

– Спасибо. Вы извините. Я не должен был этого делать. Вы можете пострадать. Но мне некуда идти. До своих, до родственников, я бы не добрался.

– Не переживай. Ты все правильно сделал, что к нам пришел. Я все окна закрыла, шторами занавесила, свет не включали. Даже самые любопытные не заметили, что кто-то есть у нас.

– Спасибо, – улыбнулся Егор.

– Что произошло? Почему ты не приехал на похороны? – не выдержала Ника. Ее потрясло появление Егора, но не меньшее удивление вызвало поведение матери – собранность, сообразительность, словно та была опытная подпольщица.

Егор, прежде чем ответить, спросил взглядом разрешение у Калерии Петровны.

– Рассказывай. Она должна знать. Чтобы понимать, чего бояться.

– Они меня похитили.

– Что?! Кто? – Ника забыла, что надо вести себя тихо.

– Похитили. И сделали это в тот же день, когда убили отца. Отца убили рано утром, а их человек встретил меня, когда я подходил к институту. Он сказал, что новый водитель отца. Что отец просит приехать, не теряя времени. Я еще удивился, почему отец мне ничего не сказал – я звонил два дня назад. И в доме все было в порядке, и на работе тоже. Ну, подумал, мало ли как бывает – что-то срочное, неотложное.

– А почему ты не позвал милицию?! – воскликнула Ника. Ей казалось, что она слушает какой-то бред.

– Ника, дай человеку рассказать! – одернула ее мать.

– Ну, поехали мы, этот водитель молчит. Я конспекты читаю. Потом остановился через пару кварталов. Там еще промзона, цеха какие-то пустующие. Водитель остановился у палатки какой-то, говорит, сигареты закончились. Он вышел, сигарет купить, я – размяться. И вдруг, когда я уже в машину садился, те двое напали сзади. Я даже не успел ничего сообразить. Только слышу кто-то кричит, кто-то милицию зовет – женский голос истошный. А эти меня в машину затолкали, привезли на ферму какую-то, держали взаперти. От них я узнал, что отца убили…

– Чего они хотели от тебя?

– Калерия Петровна, отец доверился людям. Тем, которые комбинатом заинтересовались и денег на развитие достали. Но так получилось, что у них появились конкуренты. Тех людей убрали. А от отца требовали, чтобы он вернул деньги, акции какие-то переписал.

– Но акции принадлежали тем, кто деньги доставал?

– Нет. Они все-таки часть отцу дали. Это во-первых, а во-вторых, все как раз в стадии оформления находится. А это самый удобный момент для того, чтобы все «переиграть».

– Отец не стал делать то, о чем они просили?

– Нет. Он еще не понял, что совсем другие времена наступили. Ему в голову не приходило, что за деньги могут убить. Что угрозы – это совсем не шутка. Одним словом, тех, кто вложил деньги в реконструкцию комбината, убрали, отца убрали, я – наследник. Отец принадлежащие ему акции комбината завещал мне. Говорил, что это свадебный подарок…

– Егор, это лирика. Что дальше было?

– Они сказали, что я должен переписать на них все акции. И любой ценой найти деньги.

– Те самые, которые отец вложил в комбинат?

– Именно так.

– Понятно. Ну а дальше что?

– Я сбежал.

– Как тебе это удалось?

– Повезло… Долго рассказывать… Потом… Я с ног валюсь.

– Егор, выпей успокоительное и ложись спать, тебе нужно восстановиться. Я тебе в своей комнате постелила, а мы Никой у нее ляжем.

– Спасибо вам. Но мне надо уезжать. Понимате? Мне надо исчезнуть. Эта история не закончится. Эти люди отмороженные. Я не хочу снова в лапы к ним попасть. Деньги из сейфа, говорят, пропали. Только я этого точно не знаю. И я не хочу отдавать им акции. Вернее, я не хочу подписывать документы для передачи. Но даже если я это сделаю, они не отстанут, а может, и убьют меня. Я ведь свидетель… А если я исчезну, у них руки будут связаны, они не смогут ничего сделать.

– Ты с ума сошел! Надо завтра же идти в милицию. К следователю, который меня допрашивал!

– Ты была у следователя? – удивился Егор.

– Да. – Ника рассказала ему про свой визит.

– Нет, в милицию я не пойду. И к следователю тоже.

– Почему? – разозлилась Ника.

– Я уверен, что у людей, которые меня похитили, там связи – они слишком хорошо осведомлены, как идет следствие по делу отца…

– Что ты такое говоришь?!

– Ника, поверь, я знаю, о чем я говорю.

– Давайте спать. Завтра будем думать, что делать. – Мать поставила грязную посуду в раковину.

– Калерия Петровна, у меня к вам просьба. Хотя понимаю, что, может, она не по адресу. Но на всякий случай.

– Я слушаю тебя.

– Мне нужны деньги. Чтобы уехать, мне нужны деньги. У мамы их нет. Я точно знаю…

– Я отдам все, что у нас с Никой есть…

– Нет, нет, что вы, я не возьму… Понимаете, у нас есть одна вещь. Говорят, она стоит очень дорого. Вот если бы ее продать на барахолке? Там есть знающие люди, они сразу поймут ценность. Я не могу продавать – меня сразу узнают. Может, вы отнесете? Я вам точно говорю, никто не знает, что она у нас дома была. Эту вещь не опознают как вещь Бестужевых. В этом смысле вам ничего не грозит.

Калерия Петровна задумалась.

– Что это за вещь?

– Картина. Она у нас лет сто. В буквальном смысле. И никогда не висела на стене. Родители ее хранили в секретере. Она небольшая.

– А что это за картина?

– Маленькая такая, там изображена ткацкая мастерская, где стоит станок, за ним мастер. Вокруг на полу лежит рулонами золотая ткань. Типа парчи. Знаете, это голландский художник. Очень старый. Отец говорил, что этот художник учился у Вермеера.

– Говоришь, там изображен ткацкий станок?

– Старинный. И мастер. И сама ткань. Она очень красивая – золотая, словно освещенная солнцем.

– Да, голландцы любили так рисовать. А имя художника ты помнишь?

– Нет, но оно написано на обороте картины. Вернее, отец наклеил маленькую бумажечку с именем. А так подпись художника есть.

– Давайте спать. А завтра все обсудим. Егор, ты должен выспаться, а потому выкидывай из головы все и засыпай.

– Меня не надо уговаривать, за неделю это первая ночь в постели.

– Вот и отлично. Ника уберет все утром. Идем спать.

Ника проснулась от жары. Плотные шторы не давали проникнуть солнечным лучам, но воздух в комнате нагрелся. Окна по-прежнему были закрыты. Ника осторожно, чтобы не разбудить мать, перевернулась на другой бок. Повернувшись, она поняла, что ее предосторожность напрасна – Калерия Петровна уже ушла. Ника посмотрела на часы и ойкнула – близился полдень. «Похоже, на школу мы плюнули!» – пробормотала она про себя, и тут на глаза ей попалась записка: «Ника, я тебя не будила. Сегодня надо побыть дома. Покорми Егора, погладь его одежду. С работы приду пораньше. Не открывай дверь незнакомым». Чуть ниже уже совсем торопливым почерком приписка: «Будь благоразумна». Ника предпочла не задумываться, что имела в виду ее мать, когда писала это. Ника приняла душ, оделась и пошла на кухню.

Судя по тишине в доме, Егор еще спал. Ника, стараясь не шуметь, помыла посуду и принялась готовить обед, машинально повторяя заученные действия – чистила картошку, резала капусту и морковку. Ника понимала, что живут они во времена сложные и люди, к которым ты еще вчера относился хорошо, сегодня могут тебя неприятно удивить. Впрочем, так было всегда. Но сейчас, оказывается, речь идет о жизни и о смерти. Вот чего не учел и не смог понять, в силу своей несокрушимой порядочности, Бестужев-старший. Она, Ника, как раз это понимает, но она не знает, что делать. Что сейчас им всем делать? Ника на мгновение замерла – она вдруг осознала, что жизнь разделилась на «до» и «после». Это как раз то, о чем они с матерью разговаривали, утешая себя, что рано или поздно все как-то уладится. «Не уладится, – спокойно и твердо произнесла вслух Ника, – не уладится. И не надо себя обманывать».

– Это кто тут разговаривает сам с собой? – В кухню зашел Егор.

– Господи, – Ника вздрогнула, – как ты меня напугал.

Она шутливо ткнула его в бок.

– Ну, не сильнее, чем вчера ночью, – сказал Егор, – извини, я не хотел. Я вообще не хотел к вам приходить, но понимаешь, я не знал, куда бежать. А ведь они меня точно искать будут. Думаю, уже ищут.

– Егор, – Ника отложила нож, вытерла руки о салфетку и обняла его, – Егор, как же я волновалась! Ты не представляешь, как я боялась за тебя. И такие мысли в голову лезли…

– И оказалось, что от истины эти мысли не так далеки. Более нелепой ситуации и представить невозможно.

– Нет, – улыбнулась Ника, – я думала, ты мне изменил. Сбежал от меня. И только сейчас я понимаю, какая идиотка была. Представляешь, такое случилось… Петр Николаевич… А я думаю всякие глупости!

– Перестань, это нормально. Нормально волноваться о таких вещах.

– Да. Я даже не знала, что думать!

– Но я здесь, – Егор прижал ее к себе, – я здесь и очень ругаю себя за это. Я так боюсь вам навредить.

– Глупости. Ты же знаешь мою маму?! Она так все устроит, что никто не догадается ни о чем. – Ника говорила и старалась сама себе верить.

– Да, Калерия Петровна просто молодчина. И все же, Ника, я хочу уехать, прямо сейчас.

– А куда ты поедешь в таком виде? В отцовских штанах? И, потом, ты хочешь на глазах соседей выйти из нашего дома? Посреди бела дня? Ничего лучшего ты придумать не мог.

– Черт, но как же быть?!

– Так, как сказала мама. Ждем вечера. Я вот сейчас обед приготовлю, потом поглажу тебе одежду. Потом позанимаюсь, а ты… Ты отдохни и подумай! Подумай, что будешь делать, куда поедешь, к кому обратишься! Для тебя сейчас самое главное составить план, без него можно и не высовываться из дома!

Довольная своей убедительной речью, она налила ему чай и положила овсяную кашу.

– Вот, чтобы силенок хватало. Как в детском саду говорили.

Егор улыбнулся.

– Ника, я тебя люблю. Очень люблю. Мы говорили с тобой об этом давно. И ты знаешь, что я не вру. Но я хочу сказать это сейчас – я люблю тебя. И как бы дальше все ни сложилось, ты должна быть уверенной в этом. И еще. Ты не обязана…

– Что я не обязана? – Ника резко повернулась к Егору.

– Я не буду это произносить вслух. Но ты должна знать. Одним словом, ведь может так случиться, что…

– Слушай, помолчи, – Ника посмотрела на Егора, – мне и так страшно. А ты еще завел этот разговор. Считай, я все услышала и поняла. Ешь, остынет.

Егор сел за стол, Ника вышла из кухни. Когда она вернулась, она увидела, сидящего спиной Егора. Худая спина в отцовской рубахе, коротко стриженный светлый затылок, сильная шея. Все это было так странно – вроде бы знакомый, а вроде бы и чужой человек сидит на кухне. У нее сжалось сердце. Показалось, что она упускает что-то из своей жизни. Даже не она упускает, жизнь отбирает у нее. Ника на мгновение остановилась, потом тихо подошла и обняла Егора.

– Что?! Что с тобой? – Егор встал, выпрямился, попытался обернуться. Но Ника прижалась к нему еще сильнее. Наконец он повернулся к ней:

– Ника, что с тобой?

– Ты же все понимаешь, – Ника спрятала лицо у него на груди.

– Понимаю, но, Ника, мы же договорились.

– Ты спятил! О чем можно договариваться сейчас?! О чем?! Ты понимаешь, что ты говоришь?! «Мы договорились!» Мы что, договаривались прятаться? Мы договаривались хоронить твоего отца? Мы договаривались, что твоя мать будет сама не своя от горя, а тебя выкрадут?! Егор! Очнись! Даже я понимаю, что все договоренности теперь не считаются! Даже я это понимаю. Это уже другая жизнь, а той жизни уже не будет.

Ника разрыдалась.

– Ника, я люблю тебя. Я за тебя отдам все на свете. Но я не могу. Понимаешь, я не могу! Твоя мать выручила меня. Если бы она вчера не открыла дверь, я бы мог погибнуть. И ты хочешь, чтобы я отплатил ей черной неблагодарностью – воспользовался ситуацией и переспал с ее несовершеннолетней дочерью?

– Мне будет восемнадцать через две недели. И вообще, при чем тут это?! Ты посмотри, что вокруг происходит?!

– Мне плевать, что происходит. Я не буду делать то, что считаю невозможным делать! – Егор встряхнул ее.

– Ты просто трусишь. Ты боишься! Ты всего боишься! И ты не любишь меня… ты думаешь только о том, что с тобой происходит.

– Я не могу не думать о том, что со мной происходит. Не могу. Вместо меня никто это не сделает. Ты должна это понимать, – Егор отпустил Нику. – Ты очень глупая сейчас. Очень. Но я тебя люблю. Несмотря ни на что. Я пойду собирать вещи. Я не хочу ждать вечера.

Егор вышел из кухни. Ника растерянно посмотрела ему вслед. В доме наступила тишина и сразу же послышались уличные голоса, шум машин, детские возгласы. Жизнь за стенами дома казалась не страшной, обычной.

– Егор, прости меня. – Ника увидела, что Егор в ее комнате пишет записку.

– Это для Калерии Петровны, передашь ей вечером, – сказал он.

– Егор, прости. Тебе нельзя никуда уходить. Прости, я не хотела, но… – Она подошла к нему. Какое-то мгновение он был неподвижен, затем встал, обнял ее.

– Я не должен этого делать. Мы не должны. – Егор поцеловал ее. Сначала нежно, чуть касаясь губ, потом, словно сдаваясь ей, прошептал:

– Любимая, Ника… Мы не должны…

– Не должны, – нежным эхом повторила она.

Но он уже не слышал ее слов. Недавно им руководили строгие правила и принципы. Он ими гордился, неукоснительно следовал им, оберегая Нику и их любовь. Но сегодня, сейчас все стало иным, и Ника, как чуткая женщина, поняла это. Утрата отца, отчаяние, страх, неизвестность – все это были свидетельства разрушения. И вдруг жизнь потребовала равновесия, возмещения, ведь он не мог только терять. Для того чтобы выстоять, он должен прибрести то, что укрепило бы его, что послужило доспехами, щитом, опорой души и тела. И этим стала любовь, превратившаяся из юношеской, легкой, бесплотной в любовь взрослую, плотскую, «материальную».

– Мне стыдно, но я счастлива, – Ника положила голову на плечо Егору.

– А почему стыдно?

– Столько всего печального произошло. Ты в опасности, а меня распирает от радости…

– Может, мы сильно преувеличиваем эту опасность? – Егор погладил Нику по голове. – Мы никогда с этим не сталкивались. Это – неизвестность. Поэтому так страшно.

– Куда ты поедешь? – спросила Ника. На нее не подействовали слова Егора. Она отлично понимала, что история, в которую он попал, не из простых.

– Пока не знаю. Но в любом случае, я дам тебе знать. Тебе и Калерии Петровне.

– Обязательно! Мы будем ждать, – сказала она, – только не представляю, как буду без тебя!

– Слушай, ну, это же не на всю жизнь. Я обязательно найду выход из положения. Но для этого нужно время. Уж больно неожиданно все это произошло. Отца очень жаль. Я еще не понимаю, что его нет. Все время с ним мысленно диалоги веду.

– Так бывает, пока сороковой день не пройдет. Потом душа смиряется и наступает успокоение.

– Откуда ты это взяла?

– Бабушка говорила. – Ника вдруг присела на диване. – А как ты узнал, что Мария Александровна уехала?

– Парни об этом говорили. Они хотели к ней поехать, но побоялись следователей.

– А квартира пустая стоит? Кстати, а ключи у тебя есть?

– Представляешь, есть! – Егор рассмеялся. – Ключи есть. И даже паспорт. Когда они меня схватили, они искали что-то типа оружия. Или деньги, а может, что-то связанное с отцом. Хотя, сама понимаешь, смешно! Какое оружие?! Какие деньги?! А домашние ключи – они маленькие. Два ключа без брелока – я их спрятал в язычок кроссовок.

– Куда? – изумилась Ника.

– Знаешь, в кроссовках на обороте языка есть ярлык. Фирменный.

– Ну да.

– Так вот, у меня там шов распоролся. Я все ворчал – халтура, а не кроссовки. Туда я и спрятал ключи. Они же маленькие.

– Ну ты даешь!

– А что? Пришлось. Конечно, таким квартиру взломать – пара пустяков. А паспорт они даже не стали трогать, швырнули мне назад.

– Как же эту твою картину достать? – Ника задумчиво смотрела в потолок.

– Придумаем. Я от вас сразу в квартиру загляну. Может, получится.

– А ключ от секретера у тебя есть?

– Ключ всегда лежал на книжной полке, за стеклом. Но секретер никогда не был заперт. – Егор посмотрел на Нику. – Я не хочу думать ни о чем. Только о тебе.

– Я согласна, – рассмеялась она, – ты – обо мне, я – о тебе.

– Давай будем думать друг о друге, – прошептал Егор ей на ухо, – возражений нет?

– Нет, – пролепетала Ника, умирая от мысли, что им придется расстаться.

Егор уснул. Ника старалась не думать о том, что будет дальше. Она устала от произошедшего. Сейчас ей было довольно того, что рядом лежит Егор, которого она так любит. Будь ее воля, она никуда бы его не отпустила. Она продержала бы его до тех пор, пока не выяснится, кто убил Бестужева, кто хотел уничтожить комбинат. Ника, нежно рассматривая лицо Егора, переполнялась решимостью и гневом. «Нет, нельзя ему сейчас никуда идти!» – подумала она, и ее взгляд упал на выстиранную одежду, которую она должна погладить. Ника ойкнула про себя, выскользнула из-под одеяла, быстро оделась и, подхватив джинсы и рубашку, вышла на кухню. «Господи, как я забыла?! – спросила она себя и тут же ответила: – Не до глажки определенно было». Она тихо рассмеялась и достала утюг.

За окном по-прежнему светило солнце и по-прежнему кипела жизнь. «Как будто ничего не происходит. Словно мне это все привиделось. Вообще все, включая спящего Егора». Она аккуратно встряхнула отглаженные джинсы, повесила на стул и пошла за ниткой с иголкой. Помимо чуть разорванной штанины, она обнаружила дыру в кармане. «А это откуда взялось?» – вздохнула она, и тут ее взгляд упал на мелочи, которые перед сном Егор выложил на стол. «Вот они, эти два маленьких ключа от его квартиры, – подумала Ника, – да, немудрено, что их можно спрятать в кроссовках, под ярлыком. Они действительно маленькие». Она осторожно взяла их, повертела и положила обратно. Потом бесшумно открыла шкаф и достала платье. «Думаю, так будет нормально. Не очень нарядно, но и не буднично. Ведь мама могла меня послать к Бестужевым, узнать, как дела. Но все равно плащ надо набросить. Он окончательно все скроет».

Ника взяла ключи, на цыпочках прошла в прихожую, там набросила плащ и бесшумно открыла входную дверь. Выйдя на крыльцо, она старательно закрыла дверь на два оборота. «Будем считать, он под домашним арестом», – пробормотала она и вышла за калитку.

– Ника, деточка, это ты?! А я все думаю, что такое?! Никто из вас не показывается. Уже вон обед скоро, а окна закрыты, занавески тоже! Как мама? Что, про Егора слышно что-нибудь? – Соседка вцепилась в нее как клещ.

– Мама на работе, вот просила зайти в музей. Забрать кое-что нужно. – Ника, чертыхаясь про себя, остановилась. Она понимала, что, если не задержится, не ответит на вопросы, соседка крепко задумается, заподозрит неладное и сочинит что-нибудь свое и тут же поделится с приятельницей рядом. А сейчас, как поняла Ника, ни слухов, ни разговоров, ни домыслов не нужно было.

– А вы как? – Ника перешла в наступление. – Я, кстати, вчера хотела к вам зайти, но свет не горел. Подумала, вы рано спать легли.

– Вчера? Я вчера работала! А что ж это Витя в темноте сидел? Или уходил куда? – Соседка тут же отвлеклась. Почему в доме темно и где был муж Витя – это гораздо интереснее, чем куда делся сын убитого директора. Ника довольная пошла дальше. Она старалась не спешить – мысль о том, что за домом могут следить, не выходила из головы. Она шла, стараясь не вертеть головой по сторонам, но все же внимательно присматриваясь к прохожим и машинам, которые стояли на их улице.

«Это хорошо, что я кино не только про любовь смотрела, но и про шпионов! Знаю, как надо заметать следы», – подбадривала себя Ника и кружила по городу.

– Ника, Ника, ты куда?!

От высокого, пронзительного голоса она вздрогнула, но потом расплылась в улыбке – навстречу шла Наташа Шевцова.

– Ты что это в школу не ходишь? Директриса о тебе спрашивала! Она собиралась послать кого-нибудь к тебе домой, узнать, как дела. А вообще, ты когда придешь?

Ника растерялась. Она рада была видеть Наташу. Нике вдруг захотелось рассказать все, что случилось с ней за последние сутки. Рассказать про Егора, который прошлой ночью напугал ее, про маму, которая вела себя собранно, решительно, по-мужски, рассказать про то, что случилось между ней и Егором. Нике не хватало сейчас участия, внимания, того сопереживания, которое дают женщине только ее подруги. Ей хотелось начать рассказывать и услышать охи-ахи, замечания, вопросы. Нике хотелось обычной «девочковой» болтовни – с глупыми подробностями, смешочками и… завистью. Такой разговор с подругой заставил бы ее расслабиться, перевести дух, почувствовать хоть на минуту свободу от тяготеющих над всеми проблем. И Наташа Шевцова, с ее легким, веселым, бесхитростным и вместе с тем практичным характером, стала бы прекрасной слушательницей. Но Ника не могла себе этого позволить.

– Ты странная какая-то? С тобой что происходит? Понятно, все эти события, но ты и до этого была какой-то не такой, – Наташа внимательно посмотрела на Нику.

– Устала. Матери помогала. Она неважно себя чувствует. Вот и пришлось мне почти всю домашнюю работу делать.

– Ясно. Это как всегда. Нам достается больше всех. Хотя Калерию Петровну понять можно. Трагедия же.

– Трагедия. Она переживает, – согласилась Ника. – Ты тоже вроде не в школе? Куда идешь?

– Я? – Шевцова захохотала. – Вышла общую тетрадь купить.

– Ну, купила?

– Нет, решила прогуляться, – Шевцова опять рассмеялась.

Нику всегда раздражал это беспричинный громкий смех подруги, но сейчас она улыбнулась.

– Хорошо, что я тебя встретила, прогуляемся?

– Давай, – Наташа никогда не отказывалась погулять. – Можно мороженое купить. В палатке на пристани продают мягкое, там и фруктовое есть.

– Ой, точно! Люблю фруктовое!

Они вместе шли по улице. Шевцова рассказывала последние школьные новости. Ника думала о том, что с Наташей легче будет осуществить то, что она задумала.

– …И вот этот Семен ей вдруг говорит: «Поехали со мной! Неделя на море, ничего с твоими экзаменами не будет!» Ты представляешь, она собралась ехать, а ее родители ни в какую! Не отпускают. Так Анька с ними поругалась.

– Погоди, это вот с таким лицом. – Ника оскалила зубы, изобразив злодея.

Шевцова залилась смехом:

– Точно, вот точно такой! Ты откуда знаешь?

– Видела я их. Анька специально меня остановила, чтобы похвастаться.

– Да, она в него влюбилась. Видишь, даже с родителями переругалась.

– Мне он не понравился, – решительно сказала Ника, – и внешне, и вел он себя некрасиво, вроде бы отошел, чтобы не мешать нам говорить, а сам прислушивался.

– Анька не видит ничего, – Шевцова улыбнулась, – да ладно, разберется, она у нас умная!

Они дошли до реки, затем поднялись на пристань. Там всегда было много народу, а в этот теплый день, казалось, весь город плюнул на работу и пришел сюда.

– Сейчас тебя заклюют, – Шевцова незаметно указала на нескольких знакомых.

– В смысле? – не поняла Ника.

– Сейчас будут с расспросами приставать.

– Да уж! – ответила Ника, кивая знакомым. – Но мы с тобой сделаем вид, что заняты разговором.

– Для наших это не преграда. Погоди, сейчас мороженое куплю. – Шевцова направилась к киоску. Ника демонстративно отвернулась к реке.

– Ну что? Как мать? – ее окликнули сзади. Ника по голосу узнала бывшего заведующего центральной городской аптеки Воробьева. Бывший заведующий был старым, вредным и страшно занудливым. Пользуясь старшинством, он изводил встречных разговорами, подолгу не отпуская от себя. Пугал всякими предостережениями и рассказами о болезнях. Еще он любил посплетничать – как директор аптеки он знал многое о многих.

– Спасибо, хорошо, – ответила Ника.

– Ты матери скажи, что… – Воробьев привычно забубнил. Ника улыбалась, делая вид, что слушает. В это время подошла Шевцова с мороженым. Воробьев не обратил на нее никакого внимания. Он обращался только к Нике.

– Наташа, я на секундочку отбегу! – вдруг перебила Ника Воробьева. – Мне тут надо… На минутку! Я сейчас! Ты дождись меня!

И, не дав Шевцовой опомниться, быстро пошла в сторону бестужевского дома. Ника шла, принимая беспечный вид, и думала, как ей надоело «делать вид». В последнее время ее жизнь превратилась в театр, где она играет какие-то роли, но ни разу не была сама собой. «Как долго это будет продолжаться? – задала она себе вопрос и тут же ответила: – Никто не знает!» Ответила быстро, потому что рассуждать ей было больше некогда – она стояла у подъезда, где располагалась квартира Бестужевых. Ника посмотрела по сторонам, убедилась, что во дворе людей мало, а те, кто есть, ее не видят, не обращают внимания. Она вошла в сырой подъезд, миновала лифт и, перепрыгивая через две ступеньки, понеслась наверх. Столкнуться с соседями Бестужевых шансов было немало – старики, мамаши с малыми детьми, школьники. «Лифт – это западня! Во-первых, вдруг кто-то войдет и надо будет называть этаж. А на этаже лифт прогремит дверцей, возвещая о том, что кто-то приехал, и все сразу побегут в глазок подсматривать. А так, пешком, можно и проскочить!» Ника наконец добралась до нужного этажа и поняла, что больше не может сделать ни шага. От стремительного подъема на седьмой этаж у нее закололо в боку. Ника облокотилась на подоконник и попыталась восстановить дыхание. «Не дай бог, сейчас кто-нибудь выйдет на площадку», – подумала она и, вытащив ключи, на цыпочках подошла к двери. В маленьком тесном коридорчике, куда выходили две двери, стояла темнота. Ника порадовалась – замочную скважину она и так найдет, а вот соседи в глазок ее не увидят. Затаив дыхание, она аккуратно вставила ключ, попыталась его повернуть, но дверь вдруг заскрипела, издала глухой звук и… распахнулась. Ника от ужаса застыла – она ждала, что вот-вот ее увидят соседи стоящей перед раскрытой дверью. А с другой стороны, войти в неизвестно кем открытую квартиру тоже страшно. Пока она раздумывала, что делать, раздался шум лифта. Ника, закрыв глаза от ужаса, сделала шаг вперед. Очутившись в прихожей, она чуть не закричала – весь дом походил на место битвы. Все, что можно было вытащить, разбросать, сломать и порвать – перевернуто, сломано и порвано. «Интересно, кто это сделал?» Ника, осторожно двигаясь, прошла в первую комнату.

Что-то постыдное есть в том что тебя ограбили, что чужие руки хватали твои вещи, разглядывали, оценивали. В конце концов, моральная сторона дела – способность взять чужое – это дело вора. Но ужасно неловко, что он вторгся в твою жизнь. Ника растерянно посмотрела на нижнее белье Марии Александровны. Оно нежным шелковым комом валялось на паркете. Из всей кучи выделялись две потемневшие лямки с чуть потрепанными краями. Ника отвела глаза, потом не глядя собрала белье в охапку и положила в шкаф. «Интересно, что они искали?» – спросила она себя, осторожно передвигаясь по квартире и оценивая ущерб. Ущерб немалый – много вещей разорвано, вспорото большое кресло, книги, выброшенные с полок, валялись на полу, оттопырив обложки, словно мертвые птицы – крылья. Нике захотелось навести порядок, но, заслышав громкие звуки, доносившиеся сквозь оконное стекло, она спохватилась и кинулась в гостиную. Секретер был раскрыт и почти пуст – рядом на полу валялись документы, листы белой бумаги и всякие мелочи. Ника с отчаянием посмотрела по сторонам. Получалось, что она зря сюда шла! Неужели картину унесли? Это означало, что Егор не сможет достать денег! Ника в отчаянии опустилась на диван. Она сидела, не в силах пошевелиться, и зайди сейчас в квартиру бандиты, милиция, соседи, она бы даже не повернула в их сторону голову, настолько сильно было отчаяние. Но надо идти – на улице ее ждала Шевцова, а главное, ее ждут мама и Егор. Ника вздохнула, поднялась с дивана, и тут ее взгляд упал на кипу журналов. Они лежали как попало, из стопки выпала куча вырезок и вырванных страничек. Ника сразу поняла, что кто-то из домашних, скорее всего мать Егора, собирала вырезки по домоводству. Ника наклонилась и стала перебирать цветные странички. И тут ей на глаза попал небольшой, легкий, мягкий серенький прямоугольник! Недаром Ника остановила взгляд на этих брошенных журналах. Грабители, судя по всему, его не заметили. «Это – картина! Ошибки быть не может! Вот ткач за станком, вот золотистая ткань. Картинка на холсте, без рамки, но Егор и не говорил про рамку. Скорее всего, ее так и хранили – в плотной стопке нужных бумаг, в секретере!» Ника готова была петь. Она аккуратно приложила к холсту вырванную из журнала страницу и все это свернула рулончиком. На прощание она окинула взглядом квартиру, на мгновение замешкалась, потом прошла в комнату Егора. Нашла там несколько рубах и брюки, все это сложила в старую матерчатую сумку, найденную на кухне, за дверью. «На всякий случай! Будет во что переодеться Егору», – подумала Ника и тут услышала голоса. Она почувствовала, как сердце прыгнуло куда-то в колени, руки стали мокрыми, и только чудо позволило не потерять сознание. Ника юркнула в пустой шкаф, замерла там, придерживая ручку изнутри. «Господи, меня же сразу найдут!» – простонала она мысленно. Она тихонько отпустила палец, дверца сухо треснула и приоткрылась. Ника вжалась в угол.

– Козлы, дверь не смогли закрыть за собой! – произнес мужской голос.

– Сквозняк, наверное…

– Уроды, вот бы кто увидел, что здесь творится. Сразу бы участкового вызвал! И все, сюда уже не вернешься!

– А тут нечего искать. Здесь все перерыли. Поехали, а то сейчас кто-нибудь явится…

– Никто не явится! Менты уже были, жена уехала, а этот не решится, знает, что искать будем.

– Девка его. Она может сюда прийти.

– С чего взял?

– Ну, он мог позвонить ей. Мало ли.

– Да, верно. Может, это она приходила?

– Надо проверить. – Один из говорящих начал обход квартиры. Ника съежилась и сжала в руке ремешок своей маленькой сумки.

– Быстрее… – поторопил другой.

– Сейчас, тут еще посмотрю… – Голос был совсем рядом, но в этот момент раздался громкий возглас Шевцовой:

– Есть кто? Куда это соседи смотрят?! Дверь нараспашку!

Вслед за этим возгласом послышались шум, возня, восклицание Шевцовой, грубое ругательство. Топот и крики подруги доносились теперь с лестницы.

– Это воры! Воры! – истошно вопила Шевцова.

Ника быстро вылезла из шкафа, юркнула на лестничную площадку, и, пока Наташа выглядывала в окно и кричала, она быстро поднялась на верхний этаж. Там она дождалась, пока Шевцова успокоится, и спустилась с первого этажа.

– Кто это кричал так? – громко спросила Ника.

– Господи, ты откуда?! Куда ты пропала?! Бросила меня с этим Воробьевым, а сама! – затараторила Шевцова, но тут же забыла обо всех претензиях к Нике. – Ты представляешь, в квартиру Бестужевых кто-то залез. Я думала, ты к ним пошла… Ждала тебя, ждала, уже и замерзла, с реки ветер подул. Поднимаюсь, а тут какие-то парни. Они оттолкнули меня – и вниз, ну а я кричать.

– Ужас какой! – сделала круглые глаза Ника. – А я у Переверзевых была, мама пакет велела забрать…

– Забрала? – спросила Шевцова, озираясь.

– Да, только они заговорили меня. Ладно, пошли домой.

– Ты что, Ника? – Шевцова возмутилась. – Дверь Бестужевых открыта. Надо подождать, милицию вызвать.

– А, ну да, – Ника кивнула головой и спросила: – Там случайно не дождь пошел? Что-то над рекой потемнело!

Доверчивая Шевцова опять спустилась на один пролет вниз, посмотреть в окно.

– Что-то не пойму… – Она высунулась в окно.

– Ладно, не размокнем! – весело ответила Ника, успев закрыть дверь Бестужевых на два оборота.

– Ты что, не хочешь ждать милицию?

– Наташа, пусть соседи вызывают. Они тут за всем приглядывают. Дверь вроде закрыта.

– Закрыта, – согласилась Шевцова.

– Ну и все! Пошли, а то вместо прогулки один геморрой!

– Так ты завтра в школу придешь наконец? – спросила Шевцова, когда они подходили к дому Ники.

– Да, постараюсь, – кивнула Ника, – только если мама ничего больше не придумает!

– Ладно, приходи! А то Анька замучила своим Семеном – хвастается без конца.

– Хорошо, мне самой надоело дома.

Шевцова махнула рукой и исчезла за поворотом. Ника на мгновение замерла – дома ее ждал скандал, даже два. И это несмотря на то, что она совершила поистине героический поступок – она достала картину, и это позволит спастись Егору. Можно сказать, она сделала все, чтобы он мог уехать. Ника понимала, что она герой, только ладони ее стали холодными. Так бывало, когда она предчувствовала головомойку.

– Ты с ума сошла?! Ты куда делась?! Что я должен был отвечать?! Ты вообще, понимаешь, что так не поступают?! – Ее встретил Егор, который носился по комнате и размахивал руками, словно помогая себе подбирать слова.

– Понимаешь, ты спал, а я… Подожди, не кричи! Я все объясню.

– Нет, ты не сможешь мне объяснить! – Егора остановить было нельзя. Ника даже испугалась, что его услышат соседи.

– Могу! Я просто ходила узнать домашнее задание.

– Что? – опешил Егор.

– Уроки узнавала. С Наташкой встретилась. Она мне объяснила параграф. По физике.

– По физике? – Егор, казалось, был смущен.

– Да, конечно, Шевцова у нас отличница! Она физику знает лучше всех! – Из кухни вышла мать.

– Мам, Егор! Ну, что вы напали на меня. Я же ничего не сделала.

– Ника, ты бы записку хоть оставила. На улице темно. Мало ли что! – Егор развел руками. А Ника вдруг улыбнулась. «Егор и она – муж и жена! – повторила она про себя дурацкий стишок. – А ведь верно! Как же я его люблю! И мы будем вместе. И он такой хороший! А маме пока ничего не скажу. Она вообще в обморок упадет!» – подумала Ника и совсем не слушала, что говорил ей Егор. Она только заметила мамин взгляд. И ответила на него совершенно дурацкой улыбкой. Ника вдруг почувствовала себя счастливой – она выкрала картину, благополучно добралась домой, а здесь ее ждут и волнуются такие любимые люди. Это ли не счастье!

– Слушайте, прекратите на меня кричать, – махнула рукой Ника, – я вам картину принесла. Ту самую…

– Что принесла? – Егор опешил.

– Картину, о которой ты вчера рассказывал. И хорошо, что это сделала я. Там какие-то парни в квартиру заходили. А еще…

– В какую квартиру? И какие парни? – Это уже спросила Калерия Петровна.

– Мама, я не знаю. И еще. Вас кто-то хотел ограбить.

– Ограбить? – Егор усмехнулся. – Старую дубленку отца забрать? Или мамины зимние сапоги, на распродаже купленные? Что там можно взять?!

– Я не знаю, но искали хорошо. Все перевернули – шкафы, столы, ящики. Даже на кухне. Я бы немного прибрала, но времени не оставалось.

– Ника, я не понимаю, где ты была? – Мать посмотрела на дочь.

– Пока я спал, она взяла ключи от квартиры и пошла туда. Разве вы этого еще не поняли? А между делом Шевцова объяснила ей физику. – Егор нервно рассмеялся. – То есть пока я тут спал, ты… Ника, ты понимаешь, что не должна была этого делать?! Это мужское дело!

– Это вместо спасибо? – Ника почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Она так переволновалась, ее там чуть не «застукали», а ее еще и отчитывают.

– Ника, ты рисковала, – мать покачала головой, – ты ужасно рисковала.

– Так, – сказала Ника решительно, – вот вам ваша картина, делайте, что хотите, а я хочу есть и спать. – Она положила на стол маленький сверток.

Калерия Петровна взяла его в руки и развернула. Маленький прямоугольник блеснул золотом.

– Егор, вы так его и хранили? Без рамы?

– Да, он был вложен в журнал.

– Это очень хорошая картина. Очень, – Калерия Петровна задумчиво посмотрела на изображение. – И мне кажется, я знаю, кто автор.

– Мама у нас окончила искусствоведческий факультет, между прочим, – гордо пояснила Ника, которая раздумала уходить.

– Мы сможем ее продать? – Егор посмотрел на Одинцову.

Та не ответила.

– Вы ужинайте, а мне надо кое-что сделать. – Она полезла в шкаф, вытащила оттуда чистую салфетку и завернула холст. – Вы оба никуда не уходите. Поужинайте и ждите меня.

– Хорошо, – одновременно ответили Егор и Ника.

Через два часа, когда Ника уже мыла посуду, а Егор пытался починить разлетевшийся на части выключатель старой настольной лампы, хлопнула дверь.

– Кто там? – Ника выскочила в прихожую.

– Вы кого-то еще ждете? Кроме меня? – спросила Калерия Петровна, снимая куртку.

– Нет, мы ждем тебя. – Нике вдруг стало стыдно – она представила себе, как волновалась мать, обнаружив, что дочери нет дома.

– Егор, мы не будем продавать картину на барахолке. – Калерия Петровна села за обеденный стол. – Во-первых, это опасно. Мало ли кто что знает. Рисковать не надо.

– Мне нужны деньги. У меня больше ничего нет, – Егор покраснел.

– Мы не будем продавать картину на барахолке, но деньги за нее ты получишь. – Калерия Петровна сделала паузу.

– Каким образом?

– Музей покупает у семьи Бестужевых, в лице Егора Петровича Бестужева, картину голландского мастера Корнелиуса ван Оуэна. Между прочим, ученика самого Вермеера.

– Мама! – выдохнула Ника. – Мама, ты просто гений!

– Я даже не знаю, как поблагодарить вас, – Егор смутился, – как объяснить, что вы для меня сделали…

Калерия Петровна опустила глаза, Ника бросила на мать взгляд и поняла, что та сейчас заплачет. Ника поняла, что после смерти Петра Николаевича именно Егор стал для нее самым трогательным и дорогим напоминанием.

– Мама, ты только не волнуйся. – Она подбежала к матери.

– Не буду. Давайте все оформим, – она положила перед Егором белые бланки.

– Что оформим?

– Покупку. Мы делаем все официально. Теперь в музее будет висеть картина, которую музей купил у семьи Бестужевых. А это договор, который подписывают обе стороны. За музей подписываю я, так положено. У нас и печать есть. – Одинцова вытащила синюю коробочку.

– Вы говорите, где писать! – Егор взял ручку.

Калерия Петровна раскрыла свою сумочку и вытащила большую пачку денег.

– Это твои деньги. Думаю, на аукционе ты бы заработал больше, но сам понимаешь.

– Так много… Откуда? – Егор посмотрел на Одинцову.

– Это деньги музея. Отпущенные на закупки. Официальные деньги музея. Я тебе специальный акт выпишу на этот счет.

– Не может быть. Здесь что-то не так. – Егор отложил ручку.

– Все так. И когда все утрясется и ты вернешься в город – ты сам придешь в музей и увидишь на стене картину. А в бухгалтерии сможешь посмотреть все документы. Эти вещи, – Калерия Петровна потрясла бланком договора, – хранятся вечно. Это документ свидетельства честности музея. И моей тоже.

* * *

– Может, ты останешься? Ну, хоть на один день? На полдня?! Понимаешь, мы с тобой должны обсудить кое-что. И там дождь. И завтра обещали теплую погоду. Егор, ты не спеши. Оставайся… – Ника говорила торопливо, словно была надежда задержать его уговорами.

– Любимая, я должен, понимаешь, должен. Мне надо уходить. Я не могу больше оставаться у вас.

– Можешь. Ничего страшного. Наоборот, нам с тобой хорошо. Вот хоть у мамы спроси. Егор, я так тебя люблю! Не уезжай.

– Я тоже тебя люблю, но нельзя, милая. Нельзя. Я должен идти.

– Тогда я тоже с тобой. Все, я собираюсь! Я только сумку возьму. Я быстро. Ты даже не успеешь чай попить! Погоди! – Ника помчалась в свою комнату.

– Ника, Ника, остановись! Я ухожу. Я тебе позвоню, напишу. Это на время! Пока все не выяснится!

– Нет, подожди меня! – Ника стояла в дверях комнаты и видела, как распахнулась дверь в сад и Егор исчез в дождливой ночи. Ника сжала кулаки, чтобы не закричать и не броситься за ним вслед.

– Мама, мама, он ушел! – зарыдала она, и ее охватил страх перед будущим. Оно казалось таким же темным, как погода за окном, таким же страшным, как то, что могло ожидать Егора, таким же пустым, какой в мгновение ока оказалась ее душа. Что она может сделать?! Что она должна совершить, чтобы не потерять любовь и будущее?

Часть вторая

2016 год

Глава 1

– Ника, вставай! Опоздаешь!

Ее трясли за плечо, потом попробовали сдернуть одеяло. Не тут-то было. Ника, с головой зарывшись в постель, одеяла не отпускала. Она всеми силами продлевала ночь. Утро и день не сулили ей ничего интересного – на работе предстояло решить множество проблем. Вообще-то она уже давно не спала. Уже час ее сон напоминал игру «замри» – неподвижность, закрытые глаза и много неприятных мыслей. Ей хотелось, чтобы этот день не начинался. «Надо вставать». – Она прислушалась к маминым шагам. Они были шаркающими, что неудивительно. Ведь еще вчера она жаловалась на артритное колено и опухшие щиколотки. «Да, надо вставать! Мама обиделась – будила меня, будила, завтрак приготовила, а я все лежу. Непорядок!» – вздохнула Ника и скосила глаза на часы. «Апрель, 2016 года, восемь пятнадцать утра», – сообщил ей электронный будильник. «Интересно, это можно назвать счастьем? Можно ли назвать счастьем то, что в тридцать семь лет ты просыпаешься точно так же, как и семнадцать?» – подумала Ника. Углубляться в раздумья ей не хотелось – пришлось бы многое припомнить, поэтому она отнесла этот факт если не к разряду счастливых, то хотя бы позитивных.

– Наконец-то, – произнесла мама, – что же ты себе думаешь?! Вечером в Москву уезжаешь, вещи собирать надо! И на работе показаться не мешало бы!

– Мама, все успею! – Ника, запахнув халат, прошла в ванную комнату. Там она включила горячую воду, достала из шкафчика зубную щетку и только потом посмотрела в зеркало. Отражение ее успокоило – худое лицо женщины, которой через три года стукнет сорок. Подбородок слегка заострен, высокие скулы, веснушки на переносице, глаза… Глаза как глаза. Никакого тебе «зеркала души». Ника облегченно вздохнула: важное и ценное приобретение прожитых лет – глаза, по которым ничего нельзя определить. «А что, собственно, я так переживаю?! – думала она, пытаясь не проглотить мятную пену зубной пасты. – В конце концов, ничего особенно неприятного не должно случиться. Наоборот. Уже ночью я буду в Москве, увижусь с Шевцовой, поболтаем. А потом – «Сапсан» и… Питер. Мой любимый Питер». Ника прополоскала рот, скинула халат и встала под горячую воду.

– Ты, главное, подготовь все бумаги! Перед поездкой надо сделать так, чтобы в твое отсутствие каждый мог разобраться в делах. Да, кстати, звонил этот твой Олег. Любезный такой. Я сказала, что ты перезвонишь, – Калерия Петровна положила на тарелку омлет. Ника яйца не любила, но спорить с матерью не хотела. И комментировать звонок «своего» Олега тоже не собиралась. Олег был не «ее». Так, неудавшийся ухажер, начальник заводского отдела маркетинга. Приятный мужчина, но говорил много и любовался собой. Ника пару раз сходила с ним в кино, съездила на экскурсию. Дальше разговоров и попыток ее поцеловать дело не продвинулось. Ника дружелюбно и мило сохраняла дистанцию. Калерия Петровна как-то увидела их в городе и теперь донимала Нику вопросами.

– Спасибо, очень вкусный омлет, – похвалила Ника завтрак.

– Ладно тебе, ты никогда не любила яйца. А кашу я не сделала, молоко свернулось. – В голосе матери на секунду появилась нотка вины, которая тут же сменилась назидательным тоном: – Так ты поняла? Все документы перед отъездом проверь. Чтобы в твое отсутствие люди могли спокойно работать!

– Конечно, мама, я так и сделаю, – улыбнулась Ника.

И по этим вопросам она сегодня спорить не хотела. Ника стала директором того самого музея, которым долгие годы руководила Калерия Петровна. В первое время, когда Ника еще с трудом ориентировалась во всех хитросплетениях музейной жизни, мать помогала ей советами. С тех времен пошла привычка делиться всеми рабочими новостями, обсуждать проблемы и спрашивать совета. «И мне легче, и ей хорошо – есть о чем думать, о чем переживать. Сохраняется иллюзия полноценной жизни», – думала Ника. Жизнь в городе особой активностью и напряженностью не отличалась, а для человека деятельного и энергичного, какой была Калерия Петровна, выход на пенсию мог оказаться трагедией. И хотя с течением времени Ника приобрела опыт и навыки, она по-прежнему терпеливо выслушивала рекомендации мамы.

– Когда комиссия должна быть? – Калерия Петровна продолжила инструктаж.

– Через неделю. Или через две. Думаю, через две. И, как принято, внезапно нагрянут. Но у меня все уже готово.

– Вот и хорошо. Только сегодня все еще проверь и по папочкам разложи. И дай четкие инструкции всем. Иногда подводят не ошибки, а растерянность исполнителей.

– Обязательно! – Ника допила кофе, поцеловала маму в щеку и, подхватив сумку, выскочила за дверь.

– Олегу своему позвони! Неудобно, еще подумает, что я тебе не передала! – спохватилась Калерия Петровна, когда Ника уже стояла у порога квартиры. Чувствовалось, что матери не хочется оставаться одной и что очень хочется поговорить.

– Да, да, конечно, – крикнула дочь уже с лестницы.

Вероника Анатольевна Одинцова свою работу знала и любила. Хотя специально к ней не готовилась. Она вообще должна была заниматься совсем другим делом. Но жизнь сделала кульбит и аккуратно вернула Нику туда, откуда она когда-то уехала. Ника по этому поводу не переживала – она не считала перемену географической точки свидетельством успешной карьеры. Она никогда не обманывалась этим самым «в столицу уеду – стану человеком». Ника Одинцова являлась провинциалкой в самом хорошем смысле слова. Она искренне считала, что Славск, городок маленький и старинный, вполне может обеспечить человека всеми нужными эмоциями. Ну, в оперу, на балет или в музей можно и съездить – благо столица близко. И вернулась Ника в родной город не потому, что в Москве стало плохо или не нашлось места, а потому, что душа попросилась на берег реки Славки, где в густых кустах чирикали меленькие птички. После всех событий – замужества, работы, развода – Москва казалась местом знакомым, не страшным, но все-таки не родным. Здесь надо держать фасон, хотя никто не мог оценить эти усилия. Славск же был ласковым городом, приютившим жалеючи и ничего не требуя взамен. Ника, приехавшая однажды проведать маму, взяла да и осталась. Потом задним числом уволилась, объяснилась со знакомыми, попрощалась с московскими друзьями. За ее спиной сплетничали и недоумевали. Никто, наверное, и не понял, что Ника уезжала с удовольствием. Так в детстве возвращаются домой из летнего лагеря – повзрослевшими, с новым опытом, с новыми ошибками, слегка высокомерными, но в душе соскучившимися и преданными.

До музея десять минут ходьбы. Город стал больше – помимо комбината, здесь теперь построили еще и два швейных предприятия. Но Ника Одинцова жила почти там же, где и раньше, – только чуть ближе к реке. И до работы она шла пешком. Зимой этот путь был красив, а летом – приятен. Старые деревья давали тень и прохладу.

– Доброе утро, Вероника Анатольевна, – поздоровалась с ней одна из ее сотрудниц.

– Доброе, – улыбнулась Ника и, вспомнив наказ матери, попросила: – Зайдите ко мне. Еще раз пройдемся по всем документам.

По дороге к себе в кабинет Ника обошла залы, проверила температуру воздуха, влажность, на всякий случай подергала окна. «Впрочем, все равно все зависит от сигнализации!» – напомнила она сама себе и направилась на рабочее место. Проходя через центральный зал, она привычно взглянула на небольшую картину в дорогой раме. Картина висела особняком, освещенная специальными галогеновыми лампами. На бледно-салатовой стене она сверкнула золотым огнем – казалось, кто-то украдкой плеснул дорогой краской. Взгляд в ту сторону стал обычаем. Когда-то он сопровождался вздохом отчаяния, сожаления, потом появились нотки обреченности. Сейчас он нужен для того, чтоб проверить наличие шедевра на стене и безмолвной констатации: «Это же история в моей жизни». И в этом уже не осталось никаких эмоций.

Да, история была. Егор Бестужев, ушедший в ночь и пообещавший вернуться, пропал. Ника никогда больше его не видела, никогда с ним не разговаривала. Она ничего не смогла узнать от его матери – та в город больше не вернулась. Поговаривали, что, погостив у родственников, она уехала за границу. И что сын уехал вместе с ней. Некоторые считали, что это всего лишь слухи. Первое время Ника ждала, понимая, что расспрашивать сейчас ни о чем нельзя – нельзя привлекать внимание. Потом она уехала в Москву поступать, и там как-то все завертелось – Егор Бестужев и все связанное с ним вдруг ей стало казаться чем-то совершенно нереальным. Ника вдруг стала думать, что трагедия семьи Бестужевых не имеет никакого отношения к ней. Просто так совпало, что Егор и она дружили, Калерия Петровна была влюблена в его отца и в тяжелую минуту смогла выручить Егора. То, что случилось тогда между ними, Ника перестала воспринимать как что-то знаковое. «Так сложилось!» – твердила она себе и старалась не думать об исчезновении Егора. Ей казалось, что с ним все в порядке, просто отпущенное им время истекло. И наступил черед других событий. Как долго она любила его в воспоминаниях – трудно сказать. Во всяком случае, ухаживание аспиранта по имени Иван она восприняла с готовностью.

Как Ника ни любила родной Славск, но командировок она ждала. Кроме того, отношения с Калерией Петровной иногда достигали критической отметки, и лучшим выходом из положения было исчезновение из дома. Поездка, даже самая сложная и длительная, но которая все равно оканчивалась возвращением домой, походила на развлечение. И Ника всеми силами это развлечение продлевала. Начиналось все со сборов. Первым правилом, которое выполнялось неукоснительно, было завершение всех необходимых и, что важно, неприятных дел. Уезжать Ника предпочитала с сознанием выполненного долга – счета оплачены, бумаги подписаны, письменные распоряжения отданы. Все домашние дела – продукты и необходимые лекарства для мамы, оплата вперед всевозможных коммунальных услуг, – это тоже выполнялось. Ника обязательно затевала уборку и стирку в доме. И лишь завершив все дела, она приступала к сборам. Путешествовать Ника предпочитала в «полной боевой готовности». Для поездок был куплен дорогущий модный чемодан, напоминающий сейф, и к нему в пару дорожная сумка. Эти покупки стоили дорого – квартальную премию, но ни разу Ника не пожалела об этом. Когда она появлялась на вокзале или в гостинице, сразу становилось понятно – дама не только состоятельная, но и со вкусом к жизни. Ее багаж был не только дорогим и модным, но и удобным. Ника как музейный работник зарабатывала мало. Только в последнее время комбинат, об истории которого рассказывала большая часть экспозиции, вдруг стал щедрым и приплачивал сотрудникам приличные суммы. Ну и Министерство культуры выдавало премии. Иногда в рамках дозволенного музей устраивал коммерческие мероприятия. Ника следила за соблюдением законности, но полученные суммы исправно распределяла между сотрудниками. Она понимала, что на «культурные» деньги не проживешь. Одежда, которую она укладывала в свой роскошный багаж, была скромна. Что-то она покупала на распродажах, что-то шила мама, что-то передавала из Москвы Наташа Шевцова. Подружка в деньгах не нуждалась, ходить по магазинам обожала и иногда вспоминала про Нику. А та, по счастью худая, имела пристрастие к обуви – ее хоть и немного, но вся она отменная.

– Я все-таки правильно тебя воспитала, – заметила как-то Калерия Петровна, наблюдая, как дочь держит над паром дорогие замшевые мокасины.

– Ну не выбрасывать же их. Они почти новые, только два раза под дождь попали, – ответила Ника.

В поездку она всегда брала множество кремов, фен и щипцы для завивки волос, большой маникюрный набор и маленький сет для педикюра. Лак для волос, лак для ногтей, средство для укладки – без этого она из дома не уезжала. Иногда складывалось впечатление, что там, куда она едет, ее ожидают сплошные публичные выступления или свидания. Хотя на самом деле она большую часть времени проводила в запасниках, пыльных хранилищах или на совещаниях среди таких же, как она, безвозрастных, слегка потухших внешне женщин. Ника частенько обводила их взглядом и мысленно восклицала: «Господи, научи карьеру делать и бусы жемчужные носить!» Судя по коллегам, этот талант достался немногим.

Все эти привычки, помогающие быть в форме, были бы прекрасны, если бы они получили прописку в обычной жизни. Но нет. В обычной жизни Вероника Анатольевна могла до работы добежать в старых шлепанцах, а глаза накрасить к вечеру, если узнавала, что пожалует кто-то из городского начальства. В обычной жизни она имела вид блеклый, сосредоточенный, слегка рассеянный. И только в командировках она становилась другой женщиной – элегантной, наделенной вкусом и обаянием. Наверное, за это и любила поездки Ника Одинцова – за возможность побыть в чужом теле, в чужой шкуре, с чужим лицом. Она любила их за возможность помечтать, за обманчивую близость возможных перемен. Эти ее поездки стали побегом от реальности, с которой она срослась, но от которой уже ничего не ждала.

Итак, вечером она собирала вещи. Мать, Калерия Петровна, сидела тут же в кресле и внимательно следила за дочерью. Им обеим нравился этот процесс. В этом было что-то суетное, женское, но очень трогательное. Дочери, которая укладывала в дорогой чемодан множество «штучек», хотелось показать, что она не только умеет хорошо работать и руководить, но и следит за собой, понимает, что ее карьера требует внимательного отношения к себе. Ей хотелось, чтобы мама поняла, почувствовала, что там, куда едет сейчас дочь, существует свой дресс-код, что там свои, очень высокие требования к внешнему виду, что там обращают внимания не только на деловые качества, но и на умение «себя подать». Ника хотела, чтобы мать гордилась ею, гордилась ее статусом, а внешний вид, тело и есть выражение этого статуса.

– Ты Олегу позвонила? – спросила как бы между прочим Калерия Петровна, изучая этикетку на какой-то баночке.

– Позвонила, мама, – терпеливо ответила Ника.

– И что?

– Ничего. Поговорили.

– Ника, разве он плохой человек?

– Да кто ж его знает? – рассмеялась Ника. – Может, и хороший, но только мне не нравится.

– Послушай, как я погляжу, тебе никто не нравился. Все твои романы ничем не заканчивались. Только зря ты в подушку плакала и бегала на улицу звонить, чтобы я ничего не слышала! – Калерия Петровна применила запрещенный прием.

Но дочь не так-то легко вывести из себя. Тем более накануне отъезда.

– Мам, это жизнь. У меня она так складывается. Слушай, а ты помнишь, куда я дела фен? Я же только что держала его в руках? – Дочь отвлекла мать.

– Вот он, на кресле, под пакетом с косметикой. Дочка, зачем тебе и фен, и щипцы для волос? Только лишнюю тяжесть повезешь? – задала Калерия Петровна свой обычный вопрос.

– Ну, как же, – отвечала довольная Ника, – феном только высушу, уложить мои волосы феном нельзя. Щипцами придется накручивать. Вот еще крем для лица надо увлажняющий взять. Конечно, поезд – не самолет, но кожу все равно сушит здорово.

Калерия Петровна качала головой – лучшим она считала крем «Нивеа», он был жирным и годился для всего – для лица, рук и пяток.

Нике нравилось, что мама присутствует при сборах – так она приобщалась к современной жизни. И на ее расспросы она отвечала подробно – поезда теперь были скоростными и комфортными, и косметика стала «умной», и времени у современной женщины теперь хватало на все.

– Ну, да, – с готовностью соглашалась мать, – у тебя там столько встреч, конечно, надо приехать свежей, выглядеть хорошо.

– Ой, это дело двух минут! У меня есть такой крем с эффектом «золушки»…

– Каким?

– Понимаешь, вот нанесешь на лицо, и тут же кожа как после трехчасовой прогулки! Хочешь, мы сейчас тебя намажем?! – Ника кинулась к матери.

– Ну, господи, он же дорогой, зачем мне на ночь глядя! – отнекивалась Калерия Петровна.

По тону Ника чувствовала, что она действительно гордится дочерью: не только деловая выросла – месяца не проходит без командировки, но и симпатичная, современная, следит за собой. Калерия Петровна вздыхала: «Вот зачем-то развелась, а то жила бы в Москве. Может, внуки были бы». Вслух она ничего не говорила, а просто тайно молила всех святых, чтобы где-нибудь Ника встретила положительного мужчину. «Ну, ладно, не обязательно под венец идти, а просто для отношений. Теплых, добрых. Молодая же еще!» – повторяла она про себя.

Электричка в Москву уходила поздним вечером.

– Что же, Наташа тебя встретит? Поздно ведь, – беспокоилась Калерия Петровна.

– Конечно, она ведь машину водит.

– Молодец какая.

– Мне тоже надо, – вздыхала Ника, – вот, может, вернусь из командировки и пойду на курсы.

– Зачем? Мы машину не скоро купим, – вздыхала Калерия Петровна.

– Так зачем ее покупать, если водить не умеешь?! Научишься водить – и о машине можно подумать, – лихо отвечала Ника.

Она душой уже была за порогом. Она уже превратилась в успешную, бойкую, самостоятельную женщину, путешествующую с дорогим чемоданом в удобных стильных туфлях и отлично понимающую, что и как ей следует делать.

– Может, ты и права. Давай присядем на дорожку.

Они обе сели на диванчик в прихожей. Потом Калерия Петровна перекрестила дочь, поцеловала и произнесла:

– Удачи.

– Спасибо, мама. – Ника вышла за порог.

Москва встретила ее дождем. Наташа Шевцова, полноватая блондинка в стоптанных кроссовках и растянутых спортивных брюках, ждала на привокзальной площади.

– Промокла? – спросила она.

– Чуть-чуть, зонт в чемодане.

– Извини, отойти не могла, здесь стоянка запрещена. Машину на эвакуаторе куда-нибудь утащат, ищи потом.

– Что ты! Ничего, тут же два шага.

Подруги уселись в машину, Шевцова нажала на газ.

– Ты не гони, я хочу все-таки в Питер попасть!

– Я не гоню. Но что ты там забыла? Ты каждый месяц почти туда мотаешься?

– Ну, я не только туда езжу, – рассмеялась Ника, – но туда чаще всего. А что делать, город такой, музейный. Там вечно какие-нибудь совещания.

– Ох, темнишь! – рассмеялась Наташа.

– Ты как моя мама. Она тоже считает, что у меня там «отношения».

– Кстати, как Калерия Петровна?

– Хорошо. Я не даю ей скучать. А как у вас дела?

– Нормально! Сегодня всех разогнала, чтобы нам с тобой поболтать.

– Они не обидятся?

– Им не на что обижаться. Весь дом, а вернее, все дома на мне.

– Ты – молодец. И главное, тебе это нравится.

– Что именно?

– Тебе нравится управлять всеми этими детьми, внуками. И мужем – тоже.

– Нравится, – Наташа стала серьезной, – мне нравится, когда вокруг много жизни. Раньше все больше наоборот было. Сама знаешь.

– Это в прошлом. Так давно, что уже кажется чем-то чужим.

– У меня нет такого ощущения.

– Извини. Я хотела тебя утешить. Успокоить.

– Знаю, – Наташа улыбнулась, – а ты отлично выглядишь. В тебе появился…

– Стиль. Это мне тут недавно сказали.

– Вот именно. Правильно сказали.

– Все это фикция, вот убери эти чемоданы и прическу – и все будет как прежде, как всегда.

– А ты не убирай.

– Я не могу с этим безумно дорогим чемоданом в обнимку ходить.

– Ты меня поняла. Ты будь такой всегда. С таким настроением. С таким лицом.

– Не получается. Меня хватает только на командировку.

– Подруга, я тебя понимаю. Видишь, в каких я кроссовках и штанах.

– С такой машиной можно это себе позволить, – Ника успокоила подругу лестью.

Машина Шевцовой – подарок семьи – смотрелась шикарно, но вид старых спортивных брюк все портил. Ника не могла упрекнуть подругу за них – она сама так порой грешила.

Большая квартира Шевцовой была пуста.

– Куда же ты всех дела? – Ника огляделась.

– За городом все. Мы наконец закончили строить дом. Там места всем хватит. А отдыхать я буду здесь. Ты же знаешь – я город люблю. И всегда хотела жить в Москве.

Ника промолчала – Шевцова не хотела жить в Славске, это верно. А вот Москва просто попалась под руку. Богатый вдовец с детьми готов был сразу увезти ее, но Наташа первое время цеплялась за прошлое.

– Сейчас мы с тобой поужинаем и будем болтать. Как жаль, что у нас есть только пара дней в месяце, чтобы поговорить обо всем.

– Это мало и много. Вообще-то, это роскошь, – улыбнулась Ника. Ее поездка начиналась так, как надо, – с долгого доверительного и откровенного разговора-воспоминания с близкой подругой. Ника Одинцова не относилась к очень общительным людям, она старалась больше слушать, чем говорить. И единственным человеком, с которым она могла говорить часами, оставалась Наташа.

Ужин был замечательным. Шевцова превзошла саму себя. Ника помнила еще с детства это качество подруги – веселиться до упаду, работать – на «пять». Глядя на то, как Шевцова разрезает свой домашний торт, Ника могла биться об заклад, что где-нибудь в кладовке рядами стоят соленья и варенья, которые без устали крутит подруга. Хотя денег в этом доме хватает на все, включая дорогие овощи и фрукты в любой сезон. Просто так воспитали Шевцову в Славске – думай о завтрашнем дне, он может быть труднее, чем предыдущий. Эта программа выживания сидит крепко, и ничем ее не выкурить.

– Ты в этом году клубнику будешь закрывать? – вдруг спросила Ника.

– Обязательно. Я собираюсь несколько грядок посадить, а пока закупаю в фермерском хозяйстве. Нам на всех знаешь сколько надо!

– Я так и думала, – рассмеялась Ника.

– Это ты о чем? – На пухлом миловидном лице Шевцовой появилось подозрение.

– Я так и думала, что ничего не меняется в твоих привычках. И это так хорошо. Ты, Наташка, не меняйся, я очень тебя прошу!

– Господи! Ты о чем это? О клубнике?

– Я и о клубнике, и о нашем прошлом, – вздохнула Ника.

– Я тебе так скажу – прошлое не отпускает. Вот что угодно делай, хоть на Луну улетай, а оно вот здесь где-то… – Наташа откусила большой кусок торта. – Ох, получился! Ты ешь торт. Действительно, отлично вышел и пропитался хорошо. С кофе самый раз.

– На ночь, – произнесла дежурную фразу Ника.

– Ночью, – поправила ее Шевцова и взяла еще кусок, – наплевать. Мы же не каждый день ночью торты пожираем.

– Не каждый, – согласилась Ника. – Скажи, а ты действительно часто вспоминаешь прошлое? Ну, вот все-все. И эту историю с Лепестковым?

– Зачем ты об этом спрашиваешь? – Шевцова забралась с ногами в кресло.

– Я хочу понять, что со мной случилось.

– А что случилось с тобой?

Ника вдруг хотела рассказать, как она старалась забыть прошлое. Как внезапно проснулась и увидела себя в зеркале – девушку с растерянными глазами. С тех пор, наверное, и появилась эта привычка по утрам себя внимательно разглядывать в зеркале. Ника вдруг захотела рассказать, как она почувствовала облегчение, подумав: «Хватит! Я не могу больше! Я ждала. Я хочу нормальной жизни. Все, это было с другим человеком. Не со мной!» И подумав так, она вдруг увидела жизнь и людей. Ника никогда и никому не рассказывала, что в тот день она точно поняла, что историю «подправить» действительно невозможно. Не в человеческих это силах. А потому надо продолжать жить. Или хотя бы попробовать это сделать.

– Ты понимаешь, – начала Ника и осеклась.

– Ну, говори, – подбодрила ее Шевцова.

– Я заставила себя все забыть, – сказала Ника, – я забыла абсолютно все. Я не помню прошлое и не пытаюсь найти его в душе. Знаешь, словно не мое оно, чужое. И не трогает меня никак.

– Так не бывает. Тебе кажется. Все-таки столько произошло тогда…

– Да, это верно. И все же.

Наташа Шевцова, как и все остальные, не знала о событиях той ночи. Для нее существовала внешняя сторона – гибель Бестужева-старшего, похороны, отсутствие Егора по непонятной причине и отъезд семьи. На этом все заканчивалось. Никому и никогда Ника, и уж тем более Калерия Петровна, не рассказывала о визите Егора, о картине из его дома, о деньгах, о том, как он, пробыв у них несколько суток, ушел в ночь. Ника никогда подруге не рассказывала, как они стали близки с Егором, как она планировала уйти, уехать с ним, да не смогла. Ника и Калерия Петровна хранили молчание все это время, каждая по-разному переживая случившееся и каждая по-разному переживая его исчезновение. Что интересно, ни одна из них ни разу не завела об этом разговор. Ни одна не произнесла: «Что с ним, с Егором? Почему не дает о себе знать?!» Они делали вид, что это исчезновение в порядке вещей. И каждая думала о своем и жалела другую.

– Кстати, Егор тебе никогда не звонил? Не писал? Он вообще-то хоть как-то напомнил о себе? Ты извини, я никогда об этом не спрашивала, – Наташа улыбнулась.

– Нет. Я его после тех событий не видела. Ни разу. И вообще, кажется, что вся та история – миф. И какой он, Егор, я уж точно и не помню. И не представляю, что могла бы ему сказать, встретив теперь.

– Времени много прошло, – Наташа пожала плечами.

– Да, но иногда так жаль, что я ничего о нем не слышала. Я не хотела бы его увидеть – просто знать, что он где-то живет, этого мне было бы достаточно. Одним словом, обычное бабство – сама не знаю, что думать, чего желать.

Шевцова промолчала. Чем она могла помочь подруге?!

– Ладно, в конце концов, так уж сложилось! – наконец сказала Наташа.

– Да, и, может, это к лучшему, – поддакнула Ника.

Она действительно приучила себя думать обо всем случившемся как об истории из книжки. Она привыкла думать, что нет адреса, телефона, нет таинственного знака, слова, которые вернули бы ей Егора. Ника привыкла считать, что дверь закрыта и ключи утеряны. И если вдруг окажется, что есть возможность встретиться, то неизвестно, как она себя поведет, что скажет и вообще захочет ли увидеть.

– Ты о чем думаешь? Давай кофейку! – затормошила Шевцова.

– Давай кофейку. Я задумалась о прошлом.

– Я же всегда говорю, что без прошлого – никуда, – невозмутимо ответила Шевцова.

– Но с ним же нельзя жить. Это же вечная мысленная работа над ошибками! – взмолилась Ника, а Шевцова пригляделась к подруге и поняла, что все разговоры о забытом прошлом не что иное, как вранье. Обычное человеческое вранье, которым кормят прежде всего себя.

Наташа почти все знала о жизни подруги. Она знала про замужество и развод. Про бурные и порой несчастливые романы, которые пришли на смену семейной жизни. Она знала, что были мужчины, влюбленные в подругу почти по-сумасшедшему, но Ника даже не смотрела в их сторону. Наташа видела, что Ника приобрела зрелую красоту и уверенность, но никак не могла приобрести счастье. «Бедная. Такая умная, хорошая, очаровательная. Поклонники, романы, свидания, но ничего из этого не выходит! Бедная Ника! Где это ее счастье заблудилось?!» – вдруг с жалостью подумала Шевцова.

– А ты знаешь, наша Анька теперь большим начальником стала, – Наташа перевела разговор. Она понимала, что, если Ника захочет, она еще вернется к разговору о Бестужеве, а пока лучше поговорить о том, что интересно, но не так болезненно.

– И где же она начальствует? – Ника приготовилась слушать последние новости.

Будильник слабо тренькнул и затих. Ника проснулась, но глаза не стала открывать. Ей казалось, что она только-только прилегла. «Чуть-чуть бы еще, полчасика», – подумала Ника и почувствовала, как по ногам прошелся холодок, потом скрипнула дверь, потом раздался топот босых ног и Наташин голос воскликнул:

– Проспали! Ты опоздаешь на поезд!

Ника очнулась и вскочила на ноги.

– Ты понимаешь, проспали! Не успеем, даже если сейчас прямо выехать! А еще собраться надо тебе, а еще пробки! Ты можешь сдать билет? На следующем уехать? – Наталья теперь кричала из глубины квартиры. Оттуда же послышались звуки падающих предметов и чертыханье.

– Не могу! Я не могу ничего переносить! Кошмар! – ужаснулась произошедшему Ника.

Она не могла опоздать. Она не могла сдать билет и поехать следующим «Сапсаном». В Петербурге сразу же с вокзала она должна была ехать на совещание и, более того, выступать там! Ника не могла перенести отъезд даже на минуту.

– Так – я в ванную. Без завтрака. Буду готова через десять минут! Выезжаем ровно через десять минут!

Не слушая ответа Шевцовой, Ника помчалась приводить себя в порядок.

«Господи, да мы же легли в пять! Немудрено, что проспали!» – думала она, растирая себя полотенцем, запаковывая зубную щетку и пытаясь накрутить челку. Челка шипела мокрыми кончиками, не завивалась, зубная щетка испачкала футляр, а отлакированный накануне ноготь Ника сломала, когда пыталась запихнуть крем в косметичку. Из душа она выскочила ровно через семь минут.

– Я готова! – отрапортовала Шевцова. Она стояла в своих кроссовках и спортивных штанах у двери.

– Отлично! – Ника на ходу застегнула блузку, подхватила дорогой чемодан, сумку, и они поспешили вниз.

– Успеем? – спросила Ника через десять минут.

– Успеем, если обгоним всю эту вереницу! – ответила Шевцова и надавила на газ.

Больше они не произнесли ни слова.

– Девушка, надо выходить вовремя! – заметил сотрудник РЖД, проверяющий чемоданы при входе на перрон.

– Мы вышли. Но и другие, представляете, тоже, – улыбнулась Ника.

– Надо заранее выходить. Вам повезло. У вас есть три минуты.

– Это очень много, поверьте, – ответила Ника. Она повернулась к стеклянной стене и махнула рукой. Там стояла Шевцова, которая с какой-то жалостью смотрела на Нику. «Господи, сделай для нее доброе дело!» – подумала подруга и тайком перекрестила Нику. Как бы их жизни ни складывались, куда бы их ни занесло, что бы ни происходило с ними, та давняя дружба оказывалась крепче и надежнее всего. И очень хотелось, чтобы так оно и было дальше.

А Ника, добежавшая до своего вагона, получившая от проводницы укоризненный взгляд, а от соседа доброжелательную улыбку, вдруг поняла, что она что-то забыла. «Что бы это могло быть?» – думала Ника, глядя в окно. Но замелькавший за окном город мешал сосредоточиться.

Глава 2

От Московского вокзала до Литейного, 42, где в сером дворце, который когда-то принадлежал княгине Зинаиде Юсуповой, а сейчас в роскошных интерьерах приютилось несколько уважаемых учреждений, было двадцать минут быстрой ходьбы. За эти двадцать минут Ника попала под проливной дождь, ее сбил с ног шквалистый ветер, внезапный снег облепил зонт, а вынырнувшее из низкой тучи солнце ослепило и заставило зажмуриться. «Я не понимаю, почему чаще всего ты ездишь в Питер?! Там же – климат!» – вспомнила Ника слова матери. О, да, климат! И с таким норовом, что приспособиться к нему невозможно. Но, кроме климата, здесь имелось еще что-то, что не поддавалось исчислению и определениям. И это что-то сейчас заставило Нику взглянуть на беспокойное небо и улыбнуться. Это «что-то» пробрало до дрожи и наполнило душу счастьем. Ника лавировала между мокрыми островками апрельского снега, пыталась смахнуть капли с челки и чувствовала себя на седьмом небе. Ей предстояло несколько замечательных дней. Она любила свою работу, она с удовольствием встретится с коллегами, которых знала уже достаточно давно и с которыми были уже дружеские отношения. Она любила эти улицы и сегодня вечером пойдет по ним, невзирая на тучи и ветер. Она любила здешние книжные магазины и уже составила список того, что обязательно найдет здесь. А еще ее ждет знаменитое пирожное «буше», которое она съест в не менее знаменитой кондитерской на Невском. «Жизнь – удалась, когда ты в Питере!» – сказала она сама себе и втащила чемодан на крыльцо юсуповского дворца.

– Ника Анатольевна, ваше выступление через пятнадцать минут! – Устроители семинара, посвященного проблемам хранения музейных единиц, встретили ее радостно. Одинцова умела выступать. Ее манера, всегда элегантный внешний вид, ее острые суждения и нетривиальные ораторские ходы придавали мероприятию и блеск, и вес. О том, что сказала директор маленького музея из города Славска, обязательно упомянут в средствах массовой информации, а значит, и о мероприятии будут говорить. Более того, кто бы ни интересовался мероприятием, организаторы всегда порекомендуют обратиться к Одинцовой. «Ее имидж играет на руку музейному делу» – так однажды определили ситуацию с ее популярностью в узких профессиональных кругах.

– Я готова, вот только… нельзя ли мне уединиться на минут пять-семь, привести в порядок себя хочу, – Ника указала на мокрую челку.

– О, да, – ответили ей и провели в маленькую комнату с зеркалом и множеством розеток. Ника привычным жестом сунула руку в чемодан, туда, где должны лежать фен и щипцы, но вместо этого достала пакет с тапочками. Только перевернув весь чемодан, она поняла, что забыла в Москве в квартире Наташи Шевцовой. «Ну, что ж… Либо надо купить завтра же новый фен и щипцы, либо надо поменять прическу». Ника не позволила себе расстроиться из-за такого события. В конце концов, главное, что она будет говорить, а не какая у нее прическа.

– Вы готовы? – За ней зашли, чтобы проводить на сцену.

– Готова, – ответила Ника и провела рукой по гладко зачесанным и обильно сбрызнутым лаком волосам.

– Вы прекрасно выглядите, – несколько удивленно ответили ей.

В отель она попала только под вечер. Ее выступление приняли очень хорошо, долго хлопали, но, что самое главное, задавали множество вопросов. Ника давно поняла, что ценность и важность сообщения определяется не восторгами, а недоумением. Именно удивление, неприятие и желание разобраться делают сообщение популярным и запоминающимся. Поэтому она сегодня начала с того, что шокировала присутствующих признанием:

– В нашем музее пропало два экспоната.

Насладившись секундной тишиной и последующим ропотом, Ника перешла к изложению собственного взгляда на принципы описания редкостей. Слушали ее внимательно, не отвлекаясь на тихие переговоры, и Ника знала, почему такое внимание. Все боялись пропустить продолжение истории о пропавших предметах. Еще бы – директор музея признается в таком! Но Ника закончила доклад, так и не вернувшись к тому, с чего начала. А потому после доклада еще минут двадцать ее не отпускали с трибуны – вопросы сыпались один за другим.

– Так куда же делись экспонаты?! – спрашивали с мест.

– Их неправильно описали. Вы же знаете, в нашем деле точность и учет – самое главное.

Когда стемнело, Ника выбралась на Литейный. Апрельский холодный вечер согревался фарами машин и яркими окнами кафе. Ника поборолась с искушением зайти поужинать. «Нет, так не годится, – одернула она себя, – до отеля минут пять ходьбы – приведу себя в порядок, развешу вещи, тогда можно и поесть».

До гостиницы, в которой она останавливалась уже второй раз, было рукой подать. Администратор ее встретила улыбкой – Нику всегда запоминали.

– Как хорошо, что вы снова к нам. И в мою смену, – сказала девушка.

– Я тоже очень рада. – Получив ключ, Ника пошла к лифту.

Отель был забавным. Видимо, когда-то в этом здании находился закрытый институт – архитектура на это намекала. В семидесятые годы двадцатого века такое любили строить для радиоэлектронной промышленности – фасад из белого туфа, с большими плоскостями, прямыми углами, большими окнами-витринами. Внутри здание поделено лабиринтами-коридорами на отсеки, закуты, углы, лестничные марши и комнаты без окон. Четыре лифта находились на разных уровнях. Лестницы умудрялись миновать следующий этаж, «перепрыгивая» через один. Ника в первый раз бродила минут десять, и ее путь закончился опять у стойки администратора.

– У вас что-то не так в номере? – участливо обратились к ней.

– Не могу сказать. Я еще его не видела. И у меня складывается впечатление, что такой комнаты в этом здании нет.

За стойкой рассмеялись:

– Ой, что вы! Все так легко! Вам надо сначала подняться на лифте, а потом пересесть в другой и спуститься.

– Всего-то, – саркастически заметила Ника.

Впрочем, через два дня она, как тот самый мальчик-с-пальчик, который оставлял блинчики на дороге, чтобы не заблудиться, пометила фикусы у лифтов и уже не путалась.

Несмотря на внутреннюю бестолковость заведения, Ника опять поселилась здесь. Причин было две. Первая – отличные номера. Большие, просторные, с мягким ковровым покрытием и хорошей удобной мебелью. Помимо обязательной широкой кровати с тумбочками и лампами, помимо добротного письменного стола с удобнейшим деревянным креслом, там еще стояли диван с подставкой для ног, огромный шкаф, бельевой шкаф и утюг на гладильной доске в приятном двухкомнатном санузле. Это даже не номер – это скорее маленькая квартира-студия, в которой имелось все необходимое. Телевизор и электрический чайник, которые тоже были в наличии, Ника за удобство не считала. Она вполне могла обойтись и без них. Завтраки здесь подавали обильные и невкусные. С поваром отелю явно не повезло, это Нику огорчало – в поездках она любила вкусно и неторопливо поесть. Но делать нечего, и она ограничивалась кофе и йогуртом с мюслями.

Сейчас, разложив вещи, еще раз тщательно обыскав все укромные места чемодана и сумки, Ника все же расстроилась, не было ни фена-щетки, ни щипцов. Перспектива ходить с растрепанными от питерского ветра прямыми волосами ее не радовала. Ника привыкла, что в поездке она выглядит хорошо. «Ну, что ж. Придется раскошелиться. И купить хотя бы что-то одно. Все равно это надо будет делать дома. Не поеду же я в Москву к Наташе за феном?!» Ника понимала, что придется потратиться. Ей не было жаль денег, и к такого рода «катастрофам» она относилась философски. Но она не любила, когда нарушался привычный ход событий, когда возникали неудобства и когда приходилось выходить за рамки бюджета. А бюджет был скромным. Командировочные она выписывала себе минимальные. Немного брала из сэкономленных для таких случаев денег. Вот, собственно, и все. Иногда мама ей в карман украдкой совала сто долларов, но Ника никогда их не тратила. Она аккуратно их привозила назад – знала, что Калерия Петровна отложила себе немного денег на всякие «экстренные» случаи.

– Мам, да как-то обошлась, – говорила Ника, возвращаясь домой, – вот, возьми. Может, в следующий раз.

Ника не хотела обижать мать, она понимала, что той важно посильное участие в жизни дочери.

Сейчас, чтобы как-то успокоиться, она перегладила все свои наряды, развесила их в шкафу, приготовила туфли, сапоги, предусмотрительно положенные в чемодан. Затем легла на кровать и стала грызть яблоко, положенное мамой в чемодан. За окном стемнело, крыша соседнего дома выступала зубцами старых печных труб, словно крепостная стена. Нике вдруг стало грустно. «Неужели из-за фена?! – удивилась она про себя и тут же ответила себе: – И из-за фена – тоже». Она отложила недоеденное яблоко на тумбочку, перевернулась со спины на бок и зарылась лицом в подушку. Ей стало очень грустно, что сущая ерунда, мелочь может так все испортить. Она пыталась уговорить себя, что такая поездка, такой город – это то, о чем она мечтала, к чему готовилась, и глупо кукситься из-за ерунды. Но предстоящая трата и последующая экономия почему-то ужасно оскорбляли ее. Ника вдруг захотела много денег и свободы, которую они дают. Она тут же устыдилась своих мыслей, испугалась и в конце концов расплакалась. Как она заснула, она не помнила.

А утро было по-апрельски звонким. И наверное, у Ники Одинцовой свои договоренности с этим городом – наперекор всем прогнозам, вопреки вчерашнему снегопаду и дождю, сегодня светило солнце, а из полуоткрытого окна веяло теплым воздухом. Ветви старой липы во дворе застыли в неподвижности, а крыша дома с печными трубами блестела, словно рыбья чешуя. Ника полежала с открытыми глазами, позволяя хорошему настроению проникнуть в душу. Она улыбаясь смотрела на окно, и все вчерашние переживания казались просто глупыми. «Господи! Да как захочу, так и сделаю! Захочу – куплю фен. Захочу – куплю копеечные бигуди и буду на них накручивать волосы. Захочу – вообще ничего не буду покупать! Какая же я дура! Нашла из-за чего расстраиваться!» – убедительно сказала она себе и помчалась в душ.

Завтрак в отеле не изменился – творожная запеканка была жесткая, омлет «худой», сосиски холодные, и даже кетчуп оказался кисловатым. Зато мюсли и кефир выглядели вполне аппетитно. Ника налила себе кофе, выбрала отдельный столик и приступила к завтраку. Ресторан отеля был полон. Пожилые китайцы, явившиеся на завтрак в белых гостиничных тапочках, галдели как воробьи. Их вид веселил: разноцветные одежды, юркость, улыбки – все это вселяло оптимизм. Один из углов ресторана занимали итальянцы. Они тоже много говорили и ели с аппетитом стряпню местного повара, чему очень удивилась Ника и даже заподозрила себя в необъективности. Еще у итальянцев, у всех без исключения, были карты и путеводители. Они что-то отмечали ручками, показывали другу другу и не забывали прихлебывать кофе. Ника радовалась шуму и оживлению в ресторане – приятно оказаться в гуще энергичных и оптимистичных людей. С завтраком она управилась быстро. «Круглый стол», в котором она принимала участие, начинался только в три часа. Ника еще в Славске планировала в первой половине дня сходить в книжный Зингера, а потом чуть погулять, но сейчас она направлялась в Гостиный двор, чтобы купить фен.

Парадный подъезд гостиницы выходил в маленький переулок, в котором всегда царила тишина. Ника вышла на улицу, посмотрела на синее небо, с минуту думала, а потом решительно направилась к Литейному проспекту. Там она перешла на противоположную сторону и еще через несколько минут была у церкви святых Симеона и Анны. Этот один из самых «открыточных» видов города вызывал у нее восторг. Бело-желтая церковь стояла на набережной Фонтанки, на другом берегу виднелся Михайловский замок. Ника прошла по мосту, миновала Караванную, на минуту остановилась у Михайловского манежа, а затем по Итальянской улице вышла к Пассажу. Как-то, в одни из прошлых приездов, она заглянула туда и поняла, что музейные работники вряд ли делают покупки в этом магазине – вещи роскошные, цены высокие. Поэтому она перешла Невский и оказалась в Гостином дворе. Этот магазин ей нравился простотой и обилием отделов. Сейчас она направилась в хозяйственный, где можно было купить все – от посуды до искусственных цветов.

– Добрый день, у вас есть фены или щипцы для волос?

– Щипцов нет, а фены – сколько угодно, – ответила продавщица и подвела Нику к полкам.

Да, фены были. На все вкусы. Ника задумчиво брела вдоль полки и внимательно читала ценники. «Так и есть. Меньше чем за две тысячи не найти. Да и не должно быть. Мой стоил столько же», – думала Ника и пыталась себя убедить, что скупердяйкой быть нельзя, что две тысячи – сумма вполне приемлемая. Но какая-то упрямая вредность мешала ей спокойно посмотреть на проблему. С Никой такое иногда бывало, и, как правило, это касалось вопросов несерьезных.

– Выбрали? – продавщица выросла за спиной.

– Не знаю. Вроде да. Но… – Ника продолжала играть роль скряги. «У меня на эти деньги свои планы. Надо кое-что купить маме!» – сварливо сказала она себе.

– Подумайте. Не спешите, – спокойно посоветовала продавщица.

– Да, я еще посмотрю и потом вернусь, – Ника смущенно улыбнулась и вышла из отдела. Она прошла банкоматы, потом вошла в спортивный отдел, там не задержалась. После спортивного последовал отдел шляп и зонтов. Ника, так ничего и не решившая, стала примерять шляпы.

– А вам идет! – проговорила с завистью женщина, которая взмокла от усердия, но так и не выбрала головной убор.

– Думаете? – Ника прищурилась, глядя на себя в зеркало.

– А что тут думать?! У вас вон какой овал лица! Молодая вы еще, поэтому вам по-всякому хорошо и в шляпе, и без шляпы.

– А вам что подошло? – скорее из вежливости спросила Ника.

– Ничего, – вздохнула тетка, – у меня такая прическа, что мне шляпу подобрать невозможно.

– При чем тут прическа?

– Ну, как пучок, на нем ни одна шляпа не сидит.

– А вы не пробовали стрижку короткую сделать? – Ника внимательно посмотрела на жещину.

– Что вы?! Мне? В моем возрасте! Говорю же, это вам пойдет что угодно! Вы – молодая и худенькая.

– Ах, спасибо, – смутилась Ника. Ее давно никто не называл молодой. В Славске, где все знают друг друга словно члены одной семьи, на внешность внимания не обращают. Смотрят на обновку, на машину, на нового спутника или спутницу. Коллеги, которых она встречала в командировках, больше ценили деловые качества. Мама всегда повторяла, что Нике повезло – у нее тонкая кость, а потому она будет всегда худой и моложавой. Все это говорили, но никто ее не называл молодой. Ника внимательно посмотрела на низенькую женщину и с благодарностью в голосе произнесла:

– Берите вон ту, синюю. Вам она должна пойти! У вас очень красивые глаза.

Она улыбнулась на прощание и выскочила из магазина. Очутилась Ника на Садовой улице, которая всегда была торговой – и толпа закрутила Нику, увела от Гостиного двора, увлекла к рядам магазинчиков, которые издавна назывались «Апраксиным двором». Ника не любила такие места – шумно, гулко, не очень опрятно. Она, недолго думая, свернула в сторону, оказалась на берегу канала, и ее взгляд упал на маленькую вывеску: «Стрижем весело и быстро». От неожиданности Ника рассмеялась – Питер славился креативной рекламой. Ника помедлила, потом заглянула в окно и дернула ручку двери.

– Еще и лаком пользуются! Никаких денег не хватит! Если все будут делать прически на рабочем месте, то прогорим в два счета, – говорил сердитый голос, и Ника поняла, что попала в разгар производственного собрания.

– Извините, я не вовремя? – отступила она.

– Еще как вовремя, девушка, – ответил тот же сердитый голос и скомандовал: – Тимур, возьми клиентку.

Тимур капризно поджал губы:

– Что будем делать?

– В смысле? – растерялась Ника.

Тимур демонстративно держал паузу и с каким-то подчеркнутым долготерпением смотрел на нее в зеркало. Ника вдруг испугалась:

– Понимаете, я ведь только посоветоваться. Я тут в командировке, а вот фен… И еще, такая влажность, ничего на голове не держится.

– Ясно, – Тимур взмахнул шуршащей пелериной, – садитесь.

Ника села в кресло и увидела в зеркале женщину, о которой можно было сказать только одно: «Какая-то тетка!» «Кошмар, я так ходила по городу. Да это просто невозможно. И эта длина – ни то ни се. Ну, хорошо, когда уложишь, а так…»

Еще мгновение она молча сидела в кресле, а молодой парень накручивал на палец ее волосы.

– Ну? – наконец не выдержал Тимур.

– Уберите это все, – сурово сказал Ника. Она очень боялась сейчас вскочить с кресла и убежать.

– И не жалко? Волосы хорошие у вас, – снизошел до похвалы мастер.

– Нет. Не жалко. И, пожалуйста, покороче. Совсем коротко.

– Коротко – это как? – уточнил парень.

Ника замялась, а потом произнесла:

– Как у вас.

Мастер глянул на нее, потом на себя в зеркало, и в его глазах мелькнуло уважение:

– Хороший ход. Правильный. Гори оно все синим пламенем.

– Вот именно, – Ника улыбнулась, – вы меня поняли.

На Тимура зря ругалась начальница. Он был отличным мастером. Ника это поняла сразу, как только он щелкнул ножницами. Глядя на то, как парень работал, ни на что не обращая внимания, она успокоилась и даже закрыла глаза.

– Вот. По-моему, супер! – Тимур бросил ножницы на столик.

Ника взглянула на себя в зеркало и рассмеялась – на нее смотрела совсем другая женщина. Нет, девушка! С отличной прической! Вместо прядей неопределенной длины, челки, закрывающей глаза, и посеченных волос – аккуратная головка с мужской стрижкой. Короткие волосы подчеркнули все достоинства лица – высокие скулы, аккуратный, чуть удлиненный подбородок, а главное, появились глаза.

– Слушайте, вы другой человек! – вдруг сказал Тимур. – Я вас сфотографирую.

– Зачем? – испугалась Ника.

– Чтобы проанализировать, как это у меня получилось.

– То есть вы не знали, что будете делать?

– Импровизация чистой воды. Но как получилось! – Тимур вертелся вокруг Ники, запечатлевая плоды своего труда.

– Спасибо, – произнесла она, разглядывая свой профиль.

– Не за что. Я сам доволен. И самое главное, укладка не нужна. Голову помыли, чуть мусса для волос – и руками смоделировать, как захочется.

– И никакого фена…

– Что вы, там длина меньше двух сантиметров – нечего феном укладывать. Во всяком случае, пока.

– А как я буду стричься потом?

– Приходите ко мне. Я еще фотосессию сделаю с вами – для своего портфолио. У вас хороший тип.

Ника расплылась в улыбке:

– Я живу в другом городе.

– Тогда приезжайте. Я сделаю вам скидку, – пошутил Тимур.

В кассу Ника отдала две тысячи рублей. Еще двести – чаевые Тимуру. На улицу она вышла другим человеком. Еще недавно ей жаль было тратить деньги на новый фен, и теперь эти же деньги за приобретение новой внешности показались сущими копейками. «Мне просто повезло! Это ведь такой мастер попался!» – думала Ника, разглядывая себя в каждой встречавшейся витрине. Приступ скупердяйства миновал. Собственное отражение радовало, и наконец она полностью обрела то восхитительное приподнятое настроение, которым всегда отличались ее поездки. С ней произошло то, за что она любила эти командировки, – она стала другой, совсем не похожей на обычную Нику Одинцову.

До «круглого стола» время еще оставалось. Она перешла по Банковскому мостику канал Грибоедова и пошла к Казанскому собору. Серая громада, словно стремившаяся колоннами обхватить Невский, изумляла размерами. Ника в который раз подивилась этому городу – в нем была красота и архитектура, свойственная европейским городам, но, помноженная на размах площадей, помещенная в огромные пространства, эта красота превращалась во что-то уникальное, доселе невиданное и, судя по всему, нигде больше не существующее. Ника на минуту остановилась под колоннами, подняла голову, и оказалось, что небо и собор – это две равнозначные стихии. У Ники от грандиозности закружилась голова. «Надо бы поесть!» – вернула она себя на землю и уже скоро сидела в кафе на втором этаже знаменитого дома Зингера. Перед ней стояли чашка с кофе и тарелка с куском ветчины и картошкой, а на соседнем стуле в большом пакете лежали купленные книжки. Из списка, заготовленного еще в Славске, нашлось почти все.

Перед мероприятием Ника успела переодеться. Сам этот процесс доставил ей невиданное удовольствие – она видела, что новая прическа преобразила ее и, самое главное, добавила шарма. И, что удивительно, что бы ни примерила Ника, все подходило к новому облику. После раздумий она остановила выбор на шерстяном вишневом платье. «Я его, конечно, не очень люблю, но зато к нему можно надеть длинные серьги». Ника достала из мешочка бижутерию.

В зале она появилась за минуту до начала и произвела переполох.

– Ника Анатольевна! Вы ли это?!

– Вас не узнать?!

– Как же вам хорошо!

Собравшиеся были потрясены переменами. Ника видела это искреннее изумление и чувствовала себя счастливой. Она не относилась к тщеславным женщинам, но ее повседневная жизнь оказалась лишена неожиданных радостей. Ее будни распространялись и на праздники, и на выходные. Поэтому, вырываясь из Славска, она хотела, чтобы жизнь удивляла и радовала, а люди баловали ее вниманием.

Беседа, посвященная проблемам провинциальных музеев, прошла оживленно. Выступающие затронули серьезные вопросы, но большую часть времени рассказывали занятные истории из собственной практики. Такие мероприятия, несмотря на их внешнюю легкомысленность, были полезны. Не секрет, что музейное сообщество, наиболее закрытое, страдает от собственных же правил. Как-то так повелось, что неприличным и даже рискованным считалось раскрывать секреты профессии и рабочих будней. Но Ника давно уже поняла, что причина такой замкнутости лежит не в опасениях за сохранность фондов и не в каких-то ценных секретах, а в банальном страхе выболтать существующие проблемы.

А на таких встречах вдруг включались механизмы публичности, развязывались языки.

– Все участники приглашаются на ужин! Автобус ждет, он доставит в ресторан, – удивили организаторы мероприятия.

Растеряв остатки музейной серьезности, все спустились по шикарной лестнице Юсуповского дворца и погрузились в автобус.

Ехали они минут двадцать – небольшой ресторан русской кухни на Васильевском острове ждал их большим накрытым столом. Переговариваясь, все расселись, уже не соблюдая субординацию и не обращая внимания на занимаемые должности.

За столом Ника оказалась между незнакомой дамой из Москвы и старым знакомым, коллегой, директором музея. Дама из Москвы все больше помалкивала, зато сосед, по обыкновению, оказывал Нике всяческие знаки внимания.

– Я очень рад, что мы все периодически встречаемся. Это очень важно. – Собеседник Ники многозначительно посмотрел на нее.

– Для чего важно? – улыбнулась Ника.

– Для всего! – мотнул головой тот.

– Вы смотрите на это широко? – уточнила Ника. Она хорошо знала этого мужчину лет сорока трех, директора художественного музея одного из волжских городков. Его музей славился собранием работ художников-примитивистов. Проблема заключалась в том, что ни одной выставки этих работ не состоялось. Все они покоились в запасниках, и каждый раз, когда у него спрашивали, когда же наконец музей покажет свои сокровища, он напускал на лицо задумчивость и отделывался общими фразами. Ника поняла, что директор просто боится резонанса. Он не хочет рисковать, ссориться с местным «культурным» начальством и вообще выбрал удобную позицию «И так нормально». Но это были его профессиональные качества. Что же касается личных, то он считался приятным, остроумным, много и интересно рассказывал, а внешностью походил на Антона Павловича Чехова, чем страшно располагал к себе людей. Ника понимала, что Виктор Андреевич Кочетов – так его звали – не прочь приударить за ней, тем более что молва считала его разведенным. Ей же он не нравился. С ним было забавно, но несерьезно. И Ника не могла сменить позицию насмешливого наблюдателя. Вот и сегодня она тут же попыталась все превратить в шутку. Хотя ничего смешного или глупого Виктор Андреевич не сказал. На минуту ей стало стыдно.

– Вы правы, это очень хорошая идея, собрать нас здесь. И я согласна с вами, это полезно. Приятно встречаться вот так, запросто, спустя некоторое время, – попыталась исправить свою ошибку Ника.

Виктор Андреевич помолчал, а потом, глядя на нее своими глазами в «чеховских» морщинках, произнес:

– Не старайтесь, Ника Анатольевна. Я знаю, что всерьез вы меня не воспринимаете. Только вот не пойму почему? Все дело в моей профессиональной слабости? Или внешностью не вышел?

«Вот зря он это сделал, зря сказал. Стал совсем жалок», – огорчилась Ника. И тут же подумала, что ничего плохого нет в том, чтобы провести этот вечер с мужчиной, которого она знала достаточно давно. Погулять с ним, поболтать.

Жизнь в маленьком городе сделала Нику осмотрительной и одинокой. Она прекрасно знала, что такое молва. В Славске ей надо было поддерживать образ добропорядочной разведенной дамы и серьезного руководителя. Нике эта роль удавалась еще и потому, что никто из окружения не привлекал ее внимания. Романы и отношения, которые случались у нее, проходили чуть в стороне от постоянного места жительства. Несколько лет подряд она ездила в Москву, чтобы там встретиться и провести время с очень симпатичным журналистом. Тот когда-то писал статьи о проблемах маленьких музеев, и Ника была одной из тех, кто дал ему интервью. После беседы они поболтали о пустяках, а потом перекусили и побродили по осенней Москве. Через три дня журналист позвонил ей и пригласил на закрытое мероприятие. Ника с удовольствием согласилась. Новый знакомый ей нравился. Калерия Петровна ничего не спрашивала – ей очень хотелось счастья и семьи для дочери. В случае с журналистом счастье было, но семьи не получилось. «Я совершенно непригоден для совместного проживания, понимаешь?» – откровенно признался тот. Ника в ответ рассмеялась, а дома ночью плакала. Ей вдруг очень захотелось жарить яичницу по утрам, стирать мужские рубашки и ходить вдвоем на рынок. В тот жизненный момент семейное счастье ей представлялось именно таким. Они встречались еще, но внутри Ники что-то стало остывать. Расстались спокойно, почти незаметно. Только мать вздыхала так, словно во всем виновата дочь.

– Что тебе опять не так? Чем этот плох? – спросила она как-то.

– Не он плох. Не я плоха. Просто у нас разные цели, – коротко ответила Ника. И потом, в дальнейшем, она выстраивала свою жизнь так, чтобы никто особо не догадывался о ее «отношениях», а «ухабы» и «овраги» не могли повлиять на размеренный образ жизни. Вот только командировки, эти своеобразные выходы из привычного амплуа, разнообразили жизнь. Но в поездках Ника не позволяла себе чего-то уж совсем фривольного. Если и случался флирт, то он был невинным. Вот и сейчас, думая о том, что хорошо бы провести вечер с Виктором Андреевичем, Ника ни о чем, кроме совместной прогулки, разговорах и чашки кофе, не помышляла. Во-первых, еще в душевной памяти не остыли следы прошлых отношений. Ника боялась огорчений и разочарований.

– Между романами должно пройти не менее шести месяцев, – как-то изрекла подруга Шевцова. Ника промолчала тогда и подумала, что подобные графики не имеют никакого отношения к действительности. Как можно душе приказать поместиться в рамочку?! Иногда она над собой посмеивалась: «Я бы уже пару раз замуж сходила, мешает не разборчивость, а собственная вредность!» Но в этой иронии присутствовала определенная горечь: годы шли и, конечно, хотелось отношений, прочных, теплых, ласковых.

Глядя сейчас на Кочетова, мужчину, который неоднократно оказывал ей знаки внимания, Ника попыталась настроиться на соответствующий лад.

– Не кокетничайте, Виктор Андреевич, вы знаете, что вы очень интересный мужчина. И деловые качества ваши тоже всем известны. Ваш музей на хорошем счету. Но мы же не будем о работе? Давайте о чем-нибудь другом! Что мы с вами еще не обсуждали?

– Давайте. Почему вы не замужем? – Виктор Андреевич задумчиво поглядел на вино в своем бокале.

«Ого! Вот это скачок!» – подумала про себя Ника и улыбнулась. Пожалуй, сегодня она способна вести разговоры даже на такие рискованные темы.

– Я была замужем. Иногда мне кажется, что одного раза вполне достаточно.

– Что, так все плохо?

– Отчего же? Было все замечательно. Но, наверное, не мое. И не его.

– А по чьей инициативе развелись? – Виктор Андреевич проявил настойчивость.

Ника задумалась: «Да, оба были инициативны. В достаточной мере». Вслух она сказала:

– Я бы предпочла быть виноватой. Знаете, так легче потом жить.

– Почему же?

– Потому что если виноват другой, то обида не дает покоя. А так – сам сделал, сам разрушил, сам на себя пеняешь. И потом себя прощаем охотно. Других – нет.

Ника рассуждала о случившемся в ее жизни браке легко – прошло достаточно много лет. Тогда она была студенткой и устала ждать Егора. А будущий муж был аспирантом. Симпатичным, умным, подающим надежды молодым человеком из известной московской семьи. Бабушка – пианистка, мама – известная писательница, отец – руководящий работник. Ника все это узнала много позже, когда аспирант ей сделал предложение и они пришли знакомиться с его родителями. А до того Ника видела только темные глаза в густых ресницах, отличную фигуру, умение петь под гитару и спорить о сложных материях. От всего этого уже захватывало дух. Оценить «выгодность» брака с таким человеком Ника не могла по причине полной собственной непрактичности и соответствующего домашнего воспитания.

Знакомство с родителями прошло хорошо, во всяком случае, Ника не заметила ничего странного или подозрительного, не ощутила неприязни. Все прошло мило и доброжелательно. Впрочем, Ника была не очень внимательна. Человек менее влюбленный заметил бы некоторую высокомерность, которая исходила от… бабушки жениха. Человек более опытный заметил бы, что мать жениха полностью подчинена своей свекрови.

– Ну что ж. Если мой внук привел в дом невесту, то у меня нет иного выхода, как одобрить его выбор, – произнесла бабушка. Во время встречи все важные слова были произнесены именно ею.

Ника улыбнулась. Она не знала, как реагировать.

– Вроде все прошло нормально! – выдохнул жених, как только они вышли на улицу.

– Я рада! – откликнулась Ника. Ей даже в голову не пришло задуматься, что было бы, если бы «все прошло ненормально».

Ника вообще тогда мало думала – она готовилась к семейной жизни. А когда та наступила, выяснилось, что бабушка мужа, бодрая пианистка-пенсионерка, с удовольствием проводит все свободное время в квартире молодых. Квартира хоть и небольшая, но с ремонтом и мебелью – подарок отца жениха. Ника старалась не обращать внимание на житейские мелочи, она старалась делать карьеру.

– Это правильно. В нашей семье все чего-то достигли, – одобрила бабушка, но тут же добавила: – Хотя здоровье мужчины – это основа основ. И надо все делать, чтобы обеспечить нормальную жизнь.

Ника, понимая намек, пыталась успеть все – работу, учебу, домашние дела, поездки в Славск, где осталась мама.

– Ты когда-нибудь успокоишься? Ты носишься как угорелая! – сказал как-то муж, и Ника впервые услышала в его голосе интонации его собственной бабушки.

– У меня очень много дел. Приходится все успевать.

– У тебя должно быть одно дело – семья, – назидательно ответил муж.

Вспоминая это сейчас в Питере, Ника про себя улыбнулась – как все банально у них случилось. Ничего нового, ничего оригинального. Как у многих – любовь, родители, влияние, ссоры, недовольство, неумение договориться. Рассказывать об этом нельзя – так это неприлично скучно. И потом, на бабушку, что ли, жаловаться?!

Ника посмотрела на Кочетова, который внимательно ее слушал.

– Я вас понимаю – лучше быть виноватым. Не так жалко выглядишь. Но это такой эгоистический взгляд на конфликт, – промолвил он наконец.

– Поймите, конфликта не было. Не получилась жизнь. Вы же сами знаете, много примеров, когда на вопрос: «Почему развелись?» – люди пожимают плечами.

– И вы пожимаете плечами?

– Я? Думаю, если бы у нас были дети, может быть, и не развелись.

– А детей нет?

– Нет. Я все время работала. Мне так хотелось сделать карьеру.

– Вы ее сделали.

– Что вы?! Я не хотела быть директором музея, так получилось. Я хотела заниматься историей, исследовательской работой. Диплом я писала о влиянии революции в Нидерландах на живопись малых голландцев.

– Какой выбор странный.

– Почему же? Мне всегда нравились эти картины.

– Но вы поступали на исторический?

– Да. Я поступила сразу после школы. Все удивились, кроме мамы. Она знала, что поступлю. Хоть и ругалась иногда, что мало занимаюсь. Но это больше для профилактики.

Ника вдруг вспомнила то лето. Шансы были – отличный аттестат, активное чтение, изучение исторической литературы и невероятный драйв. Казалось, что в рыжих волосах Ники, как в солнечных батареях, аккумулируется энергия. На вступительных экзаменах она отвечала так, как опытные профессора читают лекции, – убедительно и с апломбом. Словно приемная комиссия чего-то не понимала, и вот сейчас эта девица из города Славска все ей, комиссии, объяснит.

– Девушка, отлично! Не растеряйте только эти все ваши способности, после того как прочтете вашу фамилию в списке поступивших! – посоветовали ей опытные экзаменаторы.

Но Ника Одинцова не из таких – она никогда ничего не теряла. Она собирала, множила и преумножала – знания, опыт, навыки, брошки, друзей и даже недоброжелателей. Впрочем, последних оказалось немного. И они проходили по графе «Завистники». Сейчас, вспомнив это, Ника засмеялась.

– О чем вы? – покосился Виктор Андреевич.

– О том, какие мы в молодости смешные. Неприлично смешные и самонадеянные. Даже неловко вспомнить.

– Это верно. Но почему все-таки такая тема диплома?

– А я прежде хорошо изучила эту эпоху. Страшное время, а искусство получилось удивительно интересное и не жестокое. Очень красивое, домашнее, уютное. Кстати, в тот год похожих дипломов не было. Никто не объединил историю и искусство. Никто почему-то не взялся за темы культуры. А ведь светская, жанровая живопись – это важная часть культуры.

– А по специальности вы работали?

– Немного. В Москве. Место отличное, многое можно было бы сделать, но мне захотелось домой. Вот, понимаете, до слез захотелось в Славск. Я и объяснить это не могу.

– Но ведь после Москвы, говорят, тяжело в маленьких городах жить?

– Может быть. Но, понимаете, кто что ищет. Я искала немного покоя, немного забвения, немного прошлого. Наверное, такой был период. Период, когда необходимо вернуться домой. А вернувшись, я успокоилась. И поняла, что никуда не хочу уезжать.

– А как вы директором музея стали?

– Очень просто. Мама меня устроила к себе в музей – в то время она была директором. Обучила всем премудростямм. А когда уходила на пенсию, порекомендовала меня. Вы знаете, желающих не нашлось. В нашем не очень прибыльном деле много хлопот, много головной боли, много бумажек и удовлетворение исключительно нематериальное.

– Это верно, – Виктор Андреевич рассмеялся, – я иногда по сторонам смотрю – нет преемника.

– Аналогично. А что касается развода, – Нике вдруг захотелось поделиться тем, о чем она думала достаточно часто, – я иногда жалею, что так произошло, иногда радуюсь.

– Почему жалеете – ясно. Но почему радуетесь?

– Может, у меня в жизни будет что-то еще? Знаете, совсем другое, такое, от чего просто крышу сносит. Такое, против чего и устоять будет невозможно.

– А если не будет?

– Мне приятнее думать, что будет. Так интереснее.

– Из этого следуют два соображения.

– Это каких же?

– Первое – вы в ожидании счастья. И значит, оно обязательно случится. А второе – это счастье явно не я.

– Э-э-э, – растерялась Ника, – вы, может, и не счастье, в том смысле, о котором сказали, но вы на редкость обаятельный и приятный собеседник. Не с каждым я бы так разоткровенничалась.

– Рад это слышать, – Виктор Андреевич был серьезен.

– А что, если нам пойти гулять по городу? Это же просто счастье какое-то, а не город!

– Ну, вот, опять про счастье! С удовольствием!

Исчезли они незаметно – народ занимался едой и шумными разговорами. Выйдя из ресторана, они очутились на Среднем проспекте, недалеко от Театра сатиры на Васильевском. Воздух был по-апрельски свеж, а небо по-весеннему прозрачным.

– Не замерзнете? – заботливо спросил Виктор Андреевич.

– Нет, я в этом пальто и зимой хожу. – Ника порадовалась, что взяла с собой что-то вроде длинного пуховика. Сейчас на свежем ветру, который продувал остров из конца в конец, ей было уютно. Хотелось бродить по улицам, рассматривать дома, болтать о чем угодно. И вдруг стало очень тепло на душе. Рядом с этим, до смешного похожим на Чехова человеком она почувствовала себя на удивление спокойно. «Как я его раньше не разглядела? Спокойный, неглупый, внешне приятный. Прекрасный компаньон», – подумала Ника и взяла спутника под руку. Он тотчас же накрыл ладонью ее руку.

Они пошли вдоль проспекта.

– Вы сказали, что вспоминать молодость и юность бывает неловко, – вдруг сказал Виктор Андреевич.

– Да, у меня часто такое ощущение бывает.

– Не мужественно признаваться в подобном, как считаете?

– Если хочется, то почему нет?

– Ну, да… – промолвил Виктор Андреевич, – понимаете, у меня есть пара историй. И когда я их вспоминаю, стараюсь как-то объяснить себе, почему так произошло и почему так долго я это помню.

– Что-то не очень приятное?

– Как вам сказать, тогда это казалось трагедией. Сейчас кажется глупостью, мелочью, но вспоминать тяжело. Хотя, повторяю, конечно, с позиций взрослого человека и тех проблем, с которыми мы иногда сталкиваемся, просто ерунда какая-то.

– И все же…

– Видите ли, я в детстве был очень толстым. Да, да, – Виктор Андреевич ответил на удивленный взгляд Ники, – очень толстым. Просто безобразно толстым. Родители таскали по врачам, но те только в карточках каракули писали и диеты прописывали. Толку было ноль от тех диет. Я не худел. За партой сидел один – мне тесно было с кем-то. Мне вообще было тяжело. Например, физкультура. Слава богу, хороший у нас физрук был, жалел меня. Ставил троечки, никогда публично не ругал, не заставлял при всех сложные упражнения делать. Одним словом, жизнь мне облегчал. А жизнь была тяжелая – меня дразнили не только свои, но и ребята из других классов. Не буду говорить банальности, но дети – люди жестокие. А если кличка «жирдяй» приклеилась, значит, до десятого класса с ней ходить будешь.

– Тяжело, – согласилась Ника.

– Да, но я умудрился как-то без унижения, без заискивания сохранить лицо. Конечно, меня обзывали, но я хорошо учился, и были у меня своего рода достижения. Например, химию отлично знал, задачи по физике хорошо решал. Еще я метко стрелял. Нас тот же самый физрук в тир водил. Это как-то поддерживало мой авторитет. Иногда кто-то цеплялся ко мне, но это вот к классу седьмому как-то изживало уже себя.

– Взрослели. И потом, седьмой класс – это уже первые влюбленности. Поэтому не до глупых обид и шуток.

– Да, училась со мной девочка, в которую были все влюблены. Она, как и вы, Вероника Анатольевна, имела рыжий цвет волос. Вот не ослепительно, а так, чуть-чуть, в медь темную. Очень красивая девочка. Во всяком случае, мне так казалось. Из-за нее много ссор между мальчишками случалось.

– Вам она нравилась?

– Очень. Я из-за нее похудел почти на десять килограммов. Худым не стал, но прозвище «жирдяй» можно было сменить на «пухлый».

– И что же случилось?

– А случилось сочинение. Обычное, по литературе. Была у нас такая преподавательница, сильная, умная, знающая. Я многое до сих пор помню. И вот она попросила нас написать о своем однокласснике.

– И о ком писали вы?

– Это как раз не имеет значения. Тут главное, кто написал обо мне.

– Это рыжая девочка?

– Нет. Один парень. Он мне и не друг был. Так, в одной компании.

– И что же он написал?

– Он написал, что я очень хороший парень, но я очень толстый. Хоть и похудел почти на десять килограммов. Он написал, что, когда я иду, у меня трясутся щеки. Размер одежды у меня такой, что директор разрешила мне ходить не в форме, а в обычном мужском костюме. Потому что школьную форму такого размера не шьют. Ну, еще там про занятия физкультурой, про то, как я хожу, как я стараюсь не есть сладкого. Одним словом, мой вес он обсудил со всех сторон. Но в конце он написал, что меня уважает, потому что отлично знаю химию и замечательный стрелок.

– Странное сочинение для парня-семиклассника. Мог бы сообразить, что такое писать не стоит.

– А он все прекрасно соображал. Это был стеб, как сказали бы сейчас. Он писал шутя. И ему все равно было, похудел я или нет.

– Как вы узнали, кто написал такое сочинение?

– А вот тут мы подошли к главному. Наша учительница литературы сама зачитала его вслух перед всем классом.

– Да бросьте! – Ника даже остановилась.

– Серьезно. Честное слово.

– Это же непорядочно! Это свинство! Это непедагогично, в конце концов. Как она могла?!

– Как вы обыкновенно рассуждаете, Вероника Анатольевна!

– Что значит – обыкновенно?!

– Тут ведь главный вопрос – зачем? Понимаете, «как могла» – это вопрос внутреннего свойства. Ну, жестокий человек, плохо соображет, профессиональная деформация… Да мало ли почему и как могла! Вопрос более важный – зачем?

Ника молчала. Она совершенно не подумала о том, чего же хотела достичь эта учительница, обрекая мальчика-подростка на всеобщий позор. Более того, легализуя этот позор.

– После этого вас любой мог обозвать. Уж если сама учительница это вслух произнесла перед всем классом!

– Ну, так бы и случилось, будь мы на класс помоложе.

– Боже, но как преподаватель так мог поступить?!

– Не знаю. На этот вопрос нет ответа, как и нет ответа на мой вопрос – зачем?

– А у вас или у ваших родителей с ней конфликтов не случалось? Иногда так мстят, что, конечно, тоже за гранью добра и зла.

– Да нет. Никаких конфликтов. И не было никаких особых противоречий. У меня по литературе и русскому всегда колебалось между пятеркой и четверкой. Ближе к пятерке. Я всегда хорошо вел себя на уроках, не спорил, в меру умничал, в меру позволял себе фантазировать, когда обсуждали произведения. Самое любопытное в том, что у меня всегда с ней были прекрасные отношения.

– Тогда все-таки зачем?

– Вот и я до сих пор гадаю – зачем?! Столько лет прошло, а те смешки, которые раздавались в классе, я слышу до сих пор. Причем они были смущенные, эти смешки. Я чувствовал, что смеются так, ради прикола. И при этом всем ужасно неловко за меня.

– И что же вы?

– Я сидел и улыбался вместе со всеми. Хотя мне было муторно и стыдно. Стыдно не за свою полноту, а за нее, за учительницу. За ее вероломство, за ее жестокость.

– Почему вы переживаете до сих эту историю?

– Потому что мне надо было встать и возмутиться, дать понять, что так делать нельзя. Нельзя сносить подобное унижение – я был достаточно взрослым для решительного поступка, но почему-то ничего не сделал. Может, опасался показаться смешным, нелепым. Я не боялся ее, учительницы. Я хорошо учился, и придраться ко мне она бы не смогла. Более того, не получилось бы после такой ее выходки. Но я смолчал. И это меня гнетет до сих пор. Меня душит стыд…

– Плохая история, я с вами согласна.

– Только не говорите, что взрослому, серьезному мужчине нельзя думать о таких вещах и переживать о них.

– Я этого не скажу. Потому что здесь есть из-за чего переживать. Но надо заставить себя это забыть.

– Надо. Иногда получается, тем более после этого случилась такая масса вещей серьезных и неприятных… Но помню только эту историю. Как это ни смешно.

– На такой случай утешений нет. Тут вам помочь никто не сможет, – Ника не смогла перебороть себя. Она всегда говорила то, что думает.

– Вероника Анатольевна, простите, я, по-моему, немного не вовремя со всеми этими воспоминаниями. Вместо того чтобы развлекать вас забавными историями, я вздумал жаловаться. Но больше этого не повторится.

– Я хотела сказать вам, что…

– Вероника Анатольевна, – Виктор Андреевич укоризненно посмотрел на нее.

– Я хотела сказать, что близкие друзья меня называют Никой. Называйте и вы меня так.

– Согласен! С удовольствием!

Они прошли весь Средний проспект и вышли на набережную Малой Невы. Здесь ветер дул сильнее, но вид ребристой воды, низкого синего неба и Тучкова буяна на другом берегу завораживал. Ника с Кочетовым не спешили скрыться в переулках.

– Такое странное и красивое здание.

– Тучков буян.

– Я никогда не знала, что такое Тучков буян?

– Буян – это пристань. А Тучков буян – это место выгрузки товаров, которые привозили на судах. Здесь пеньку сгружали.

– Другими словами, это склад?

– Ну, не совсем. Это место разгрузки, погрузки и первичного хранения. Так, наверное, правильнее, на языке логистики.

– Но до чего же красивое здание!

– Еще бы. Восемнадцатый век. Классическая архитектура. Между прочим, раньше это был остров. Потом его и еще пару других более мелких соединили с петроградской стороной. Места старинные.

– Вы знаете, я ужасно люблю Питер. Мне кажется, я люблю его больше Славска и больше Москвы. Больше тех мест, с которыми связана моя жизнь.

– Не вы одна. У меня было время, когда я с картой города не расставался. Я елозил пальцем по улицам и проспектам и мысленно путешествовал. Мне доставляло это огромное удовольствие, я ведь серьезно подумывал сюда переехать.

– Отчего же не сделали это?

– Семейные обстоятельства. Понимаете, сюда я бы приехал обычным рядовым сотрудником небольшого музея. В деньгах бы не очень потерял. Может, даже и получал бы чуть больше. Но статус.

– Жена была против?

– Вся семья. И жена, и ее родители, да и мои тоже сокрушались, что я буду далеко, а они не молодеют. К тому же у нас свой дом. Волга близко. У родителей тоже дом. Все как-то уже такое прочное, словно навсегда. А переезжать – это съемная квартира, неустроенность…

– Да, есть над чем думать.

– Есть. Только думал не я. Думали за меня.

– Послушайте, Виктор. Так тоже нельзя! – вдруг возмутилась Ника. Сочетание предыдущей истории с историей о несостоявшемся переезде вызвало в ней раздражение. Получалось, что этот «чеховский» интеллигент так и плывет по течению, а за него все что-то решают, думают и совершают поступки.

– Что – нельзя? – спросил Кочетов. У него был действительно несчастный вид.

– Нельзя обо всем жалеть. Первую историю с сочинением надо забыть. Кстати, вам не мешает пару-тройку килограммов прибавить. А то, что вы не переехали, – так это отлично! У вас есть место, куда вы можете сбежать. От всех. Кстати, вы разведены?

– Да, – Виктор Андреевич растерялся от прямого вопроса.

– И что же, так и не женились?

– Нет, но еще не поздно, – пришел в себя Кочетов.

– Вот, очень правильное рассуждение. Сами же одобрили мое ожидание счастья.

– То – вы, а то – я.

– А какая разница, кроме половой? – осведомилась Ника.

Кочетов придумывал ответ и вспоминал историю своего развода. Он женился на красивой девушке. Такой красивой, что ее даже пригласили сняться в кино. Съемочная группа, которая обосновалась в то лето в их городе, искала массовку. Людочка пошла с подружкой попытать счастья и сразу же была выбрана для эпизода.

– Отлично! Очень красивое лицо! – сказала ассистентка режиссера. – Такие лица камера обожает.

Людочка улыбалась – она привыкла, что ее хвалят. Кочетов, тогда еще молодой и влюбленный, кругами «гарцевал» вокруг съемочной площадки – ему все казалось, что его Людочку уведет или главный режиссер, или оператор, или главный герой. На третий день этого мучительного испытания он не выдержал.

– Люда, выходи за меня замуж! Я – серьезно. Я делаю тебе предложение.

Людочка посмотрела на него серыми глазами и вздохнула про себя с облегчением – она пользовалась успехом у мужчин, но замуж ее позвали первый раз. Хотя подруги-сверстницы уже давно были семейными.

– Выйду, – наклонила она голову, – но когда закончатся съемки.

Кочетов скрепя сердце согласился. Он, проклиная киношников и свою ревность, маячил вдалеке, напоминая невесте о себе.

После такого испытания все остальное ему казалось ерундой. Зажили Кочетовы спокойно и весело. Родили дочь, отстроили дом на месте старого, купили подержанную машину. Людочка сначала не работала – ребенок был болезненным. А потом надо было в школу возить, потом наступил подростковый возраст, потом… Потом Людочка взбунтовалась. Кочетов работал как оглашенный, обеспечивая семью. Подработки, лекции, потом кое-какая коммерческая деятельность. Более того, Кочетов считал огород делом полезным – фрукты и овощи свои. Свободное время он проводил на грядках.

Людочка за это время потеряла талию, приобрела небольшой жирненький подбородок, волосы стала красить хной. Но черты лица оставались такими же прекрасными, глаза были ясными, серыми, блестящими.

– Я выхожу на работу! – отчеканила Людочка однажды вечером.

– Куда? – спросила звонко дочь-восьмиклассница.

– На работу! – повторила Людочка, но это относилось больше к мужу, который, казалось, не услышал жену.

– А как же лето? Мы же собирались поехать в отпуск? – только и спросил Кочетов.

– Лето – никак. Потому что такого места я больше не найду.

– А ты искала работу? – удивился Виктор Андреевич. – Я даже и не заметил.

– Вот удивительно! Ты же занят все время!

Другой бы тут же метко ввернул про необходимость зарабатывать деньги, но Кочетов промолчал.

– Мам, а где ты будешь работать? – поинтересовалась дочь.

– В районной администрации, – гордо ответила мать и добавила тише: – Правда, секретарем в отделе коммунального хозяйства, но все равно это очень хорошее место.

– Хорошее, – уважительно подтвердил Кочетов. Он строго следил, чтобы авторитет матери не пострадал.

Очень было непривычно и неудобно без Людочки-домохозяйки. Но вскоре все привыкли, что утром она, нарядная и строгая, из дома убегает первая. Все привыкли, что обед теперь готовится на два дня и часто из полуфабрикатов. Дочь обижалась для вида – свободы стало больше. Кочетов грустнел. Он любил свою жену, дочь, дом. Он любил тот уклад, который сложился за годы.

– Ты же устаешь! – говорил он жене по вечерам.

– Мне нравится. Я так давно не общалась с нормальными людьми.

Кочетов старался на это не обижаться. «В конце концов, понять ее можно, столько лет – дом, кухня, огород!» – думал он.

Людочка ушла от Кочетова так же внезапно, как и устроилась на работу.

– Витя, прошу никаких скандалов. Дочь будет жить со мной. Дом остается тебе, ты деньги зарабатывал, ты его строил. Я заберу только одежду и так, по мелочам.

– Хорошо, – согласился ошалевший Кочетов, а потом осторожно спросил: – А сама ты где жить-то будешь?

Людочка посмотрела на мужа с непередаваемой жалостью. Все-таки ее Кочетов какой-то не такой. Как можно не понять, что у жены не просто любовник, а настоящий, серьезный роман? Как можно не заметить, что она уже почти все вещи перевезла в дом другого мужчины? Как можно не увидеть это, не почувствовать, не задать ни одного вопроса?! О, для этого надо иметь особенный склад характера! Впрочем, Кочетов вообще отличался от знакомых мужчин. Он не только был работящим и непьющим. Он любил живопись, классическую музыку и мог семью вывезти в другой город ради театральной премьеры. Глядя сейчас на Кочетова, Людочка даже слегка расстроилась. Она все готовила фразу: «Витя, я полюбила. Полюбила сильно, по-настоящему. Полюбила до конца жизни!» И вот Кочетов так себя повел, что фразу никуда не пришпилишь.

Людочка помолчала, потом сказала:

– Витя, дочка все знает. Я ей все рассказал, она все поняла. Девочка взрослая, вон, мальчишки за ней бегают.

– Как?! Как мальчишки бегают?! – переполошился Кочетов. – Что же ты молчала?! Надо же проследить?! Какие такие мальчишки – скоро экзамены?!

Людочка посмотрела на мужа. На лице Кочетова наконец-то появилась тревога.

Разошлись они быстро, тихо. Людочка потом даже иногда приезжала приготовить бывшему мужу обед.

Виктор Андреевич, разговаривая с Никой, очень боялся рассказать всю эту историю. И поэтому ограничился только коротким замечанием:

– А разница между вами и мной – в характере. Он у меня не геройский и не твердый. Я всегда уступаю. Поэтому и планы мои всегда неопределенные, готовые поменяться в любую минуту.

– Это называется гибкостью и мудростью. Почем зря ломиться в закрытую дверь – оно вам надо?

– А с другой стороны…

– С другой стороны, вы сами себе заморочили голову. Кстати, а после развода вы никаких попыток стать семейным человеком не делали? – Ника насмешливо посмотрела на Кочетова. Тот смутился.

– Ну, у меня были отношения. Они ничем не заканчивались. Наверное, потому, что я сам не стремился к этому. А почему вы спрашиваете?

– Мне интересно. Вам не кажется, что некоторые части наших биографий удивительно схожи, – рассмеялась Ника и добавила: – Пойдемте отсюда, у меня сейчас отит будет. Ветер разыгрался.

– Да, предлагаю горячего чаю выпить. Тут отличное кафе есть. Там и пирожные. Согреемся, а потом дальше гулять пойдем.

– С удовольствием. – Ника втянула голову в воротник пальто.

В кафе было тихо, тепло и пахло выпечкой. В витрине красовались всевозможные торты и плюшки.

– Выбирайте, что вам по нраву? – Кочетов подозвал Нику к витрине.

– Наполеон. Пирожное «буше». И черный чай.

– Отлично. А мне кофе и медовик.

– Вы – сластена? – спросила Ника, когда официант принес им угощение.

– Ужасный, – Кочетов плотоядно взглянул на тарелочку с пирожным. Потом он налил чай из чайничка и посмотрел на Нику. Та улыбнулась.

– Правильно. Вы смеетесь, – сказал Виктор Андреевич, – сдается, я сейчас довершил свое падение в ваших глазах.

– Почему это падение?

– Ну как? Сплошные жалобы, несчастные истории и любовь к сладкому – какое-то бабство, простите за грубость.

Ника про себя подумала, что все это отлично укладывается в общую картину – в профессиональном смысле Кочетов был таким же сомневающимся и нерешительным. Но вслух она рассмеялась и сказала совершенно искренне:

– Мне никогда не были симпатичны брутальные мужчины. За их выпирающей мужественностью, как правило, обнаруживались слабости гораздо страшнее ваших. Так что успокойтесь. Все, о чем мы говорим, это очень по-человечески.

– Но мне так хотелось понравиться вам, – Кочетов посмотрел на Нику. И та, к своему удивлению, покраснела. Этот мужчина, без сомнения, ухаживал за ней, но таким необычно-трогательным способом, выпячивая свои проблемы, но при этом не давил на жалость. Она Кочетова знает достаточно давно. Они вместе изъездили много городов, устраивали все те же «круглые столы», яростно спорили друг с другом, объединялись против оппонентов. Они не раз пили вино после удачной работы и ужинали перед отъездом, и вообще, как сейчас показалось Нике, они давно и хорошо знакомы. Ника вспомнила все разговоры, которые велись о Кочетове – приятном, интеллигентном директоре музея, который со вкусом одевался, умел себя держать. Многие музейные дамы боролись за его внимание, но при каждой встрече он становился ее, Ники, спутником. В этом его поведении была какая-то упрямая решительность. Другой бы давно согласился на внимание более покладистой спутницы. Ника же держалась несколько отчужденно, независимо и всегда следила за дистанцией. Несмотря на все это, Кочетов всегда был рядом. Ника вспомнила также, что бывала резка с ним, что иногда они могли вообще не общаться. Но этот человек словно возникающая на солнце тень, так постоянен, что стал обязательным атрибутом ее разъездной жизни.

– А вы знаете, я к вам привыкла. И мне нравится, что вы рядом, – вдруг сказала она. На нее налетел вихрь. Словно пила она не чай, а вино. В голове зашумело, захотелось смеяться, протянуть руку к этому мужчине, который был так близко от нее. «Кровь к голове прилила. Давление, что ли…» – попыталась одернуть она себя.

– Вы не знаете, как я к вам привык. И сколько я думаю о вас. Особенно дома. Понимаете, я ведь, прежде чем поехать, всегда узнаю, будете ли вы. Ну, этого тоже нельзя говорить женщине…

– Какая ерунда. Это надо говорить. Чтобы она знала, что нужна, что она нравится. Вы не представляете, как это важно. И вы не представляете, как давно я этого не слышала.

– Я вам не верю. Вы такая красивая, умная. Вы самостоятельная.

– Наверное, именно поэтому и не слышала давно. Я с вами согласна, я красивая и умная. Не повезло только в одном – самостоятельная очень. Видимо, это как-то отпугивает.

Кочетов рассмеялся:

– Вы просто неподражаемы! И вы мне очень нравитесь. Но я не знаю, как сделать так, чтобы ухаживать за вами. По всем правилам.

– А это как – по всем правилам? – округлила глаза Ника.

– Ну, цветы, подарки, кафе, театры, кино. Погулять.

– Да, придется вам в Славск ездить с таким серьезным настроем.

– Я готов.

Ника улыбнулась.

– Отлично, вот у нас и план работы на лето появился. Будем встречаться в Славске.

– Вы ко мне тоже приезжайте. Я буду ждать вас. У меня отличный большой дом. Будете спать, ходить на Волгу, я вас научу рыбу ловить.

– Я умею. У нас в Славске отличная рыбалка. Я умею, но не люблю. Комары, червяки, чешуя…

– Тогда просто будете сидеть на берегу и смотреть на воду. Очень помогает от переутомления.

– Кстати, у меня никогда не было переутомления. Даже когда я диплом писала. Мне всегда казалось, что мало работаю.

– Должен заметить, так кажется всем трудоголикам, – заметил Кочетов, – но вы не уходите от темы. Вы согласны приезжать ко мне?

– Согласна. Но сейчас мне так хорошо, и пирожные такие вкусные, что готова что угодно пообещать.

– А я готов поверить во что угодно. Ника, вы мне очень нравитесь, я еще раз совершенно серьезно вам это говорю.

– Я вам верю.

– Нам еще здесь быть несколько дней. Давайте проведем их вместе? Я завтра возьму билеты в театр. Послушаем оперу. Потом съездим куда-нибудь в пригород.

– И будем гулять по городу. Виктор, вы даже не представляете, как же я люблю здесь гулять.

– Представляю. И как музейный работник даже понимаю почему.

– Почему?

– Вам не хватает впечатлений. Вам не хватает пищи для глаз. А здесь ее много. Весь город можно разглядывать. И он на все вкусы, на все настроения и характеры.

«А ведь он прав. Так точно, так коротко сказал то, что я никак не могла для себя сформулировать. Питер – это город на все времена. В том смысле, что в любой час твоей жизни ты найдешь здесь нужное».

Их вечер был длинным. После кафе они еще гуляли по Васильевскому острову. Кочетов вдруг стал совсем веселым. Он уже не вспоминал грустные истории, перестал копаться в собственных настроениях, он не пытался определить их будущее. Он весь был в настоящем. А настоящим были – город, вода, небо и она, Ника, такая близкая, такая послушная вдруг, такая ласковая. От этой перемены он осмелел и где-то на пересечении Большого проспекта и 7-й Линии, напротив церкви Трех Святителей, вдруг обнял Нику и поцеловал. Она почувствовала запах мужского одеколона, табака, почему-то аромат ванили и… антистатика. От этого неожиданного коктейля у нее закружилась голова, и она, словно бы от слабости, чтобы только удержаться на ногах, обняла Кочетова и ответила ему долгим поцелуем. Обнявшись, они постояли некоторое время, немногочисленные прохожие послушно обходили их стороной, а какая-то тетенька с завистью сказала: «Дело молодое, что теперь уж поделать!»

– У нас – дело молодое, заметьте, – произнесла Ника, отпуская Кочетова.

– Так, может, еще раз поцелуемся, – пробормотал он, не двигаясь с места.

– Потом, не в таком многолюдном месте.

– В этом городе таких мест не очень много.

– А вот и неправда. В этом городе таких мест полно. Не надо только ходить по «туристическим тропам», – ответила Ника. Она вдруг смутилась от произошедшего.

– А здорово было. Вы отлично целуетесь! – вдруг рассмеялся Кочетов.

– Вы себя слышите? – спросила Ника и тут же расхохоталась.

– Да, похоже, можно перейти на «ты», – кивнул Виктор Андреевич.

– Ты, Витя. Вы, Виктор Андреевич, – задумчиво проговорила Ника, – а мне больше нравится на «вы».

– Делай, как тебе удобно, – разрешил Кочетов. Фраза получилась у него естественно и даже по-семейному интимно. Так любящий и внимательный муж дает свободу действия любимой и уважаемой жене.

– Ишь ты! Надолго ли хватит?

– Перестань, а то я сейчас опять начну сомневаться во всем!

– Ой, не надо, – поспешила Ника, – решительность тебе к лицу.

Так они дошли до Адмиралтейской набережной. Ни ледяной ветер, который их обдувал, пока они шли по Дворцовому мосту, ни случайный весенний дождик, который заглянул вдруг в город, ни туристы, которые попадались по пути и все норовили их разъединить, – ничего из этого они не заметили. Они за все время сделали только одну остановку у знаменитой пышечной на Большой Конюшенной, выпили там по чашке огненного кофе с молоком и съели несколько пышек.

– А ты вся в сахарной пудре. Дай я тебя вытру! – Кочетов старательно смахивал пудру с ее щеки, а потом Ника увидела близко-близко его глаза, вдохнула уже знакомую смесь запахов и с удовольствием ответила на поцелуй.

У гостиницы они были за полночь.

– Бог знает, что подумают мои знакомые администраторы. – Она потерла озябший нос.

– Беги, я тебя заморозил. И почему я не догадался взять такси, чтобы довезти?

– Я бы не согласилась. Как можно променять такую прогулку на какую-то машину?! Спасибо тебе.

– За что? – Кочетов внимательно посмотрел на нее.

– За пышки, естественно, – рассмеялась Ника.

– Завтра у нас что? Завтра у нас Русский музей. Сначала встреча с сотрудниками, а потом небольшая экскурсия в запасники.

– Если честно, я их запасники знаю лучше, чем постоянную экспозицию. Может, опять удерем? Ну, поучаствуем в разговоре, а потом отпросимся побродить по музею. Нет, правда, я не помню, когда видела последний раз Бенуа.

– А потом?

– А потом? Что – потом? – переспросила Ника.

– Куда мы пойдем потом?

– Гулять. Куда еще можно пойти в Питере!

– Хорошо! Как скажешь!

Только стоя под душем, Ника поняла, сколько они сегодня прошли. Она вдруг почувствовала усталость такую, что не нашла в себе силы намазать лицо кремом. «Черт с этим кремом! Меня и так любят! – подумала она, зарываясь лицом в подушку. – Только не подозревают, что в обычной жизни я могу выглядеть как пугало!» На этой честной мысли, она провалилась в глубокий сон.

Глава 3

Чужое счастье сродни эфирному маслу – оно бьет в нос и заставляет прищуриться. Было непонятно, заметил ли кто вчерашний уход Ники и Кочетова, но то, что чуть запоздалое появление Ники вызвало оживление у присутствующих, было очевидно. Самые бесцеремонные тут же оглянулись на Виктора Андреевича. Тот сидел спокойно, положив нога на ногу, и что-то искал в телефоне. При появлении Ники он улыбнулся и уже хотел помахать рукой, приглашая на свободное место рядом с собой, но Ника только кивнула головой и присела рядом с одной из коллег.

– Ну что, давно началось? – поинтересовалась Ника.

– Нет, минут десять, – отвечали ей, – а вы, Вероника Анатольевна, проспали?

– Да, – кивнула Ника, – вчера был трудный и долгий день.

Она достала из сумки блокнот и ручку. Ника не любила пользоваться диктофоном – ей не хватало терпения дослушать до конца всю запись, которая обычно включала совершенно не нужные и неинтересные комментарии. Всю суть обсуждаемых вопросов Ника быстро конспектировала крупным круглым почерком и при необходимости легко пользовалась записями. Еще это занятие спасало от ненужных разговоров. Вот и сейчас соседка, увидевшая склоненную голову Ники, не решилась отвлечь ее.

Кочетов сидел чуть поодаль и следил за Никой. Он видел ее худую спину, трогательную шею и рыжую шапочку волос. У Кочетова после вчерашнего дня в душе цвели фиалки – он сам не верил, что наконец решился поцеловать эту женщину. Он так давно в нее влюблен и так мечтал об отношениях с ней. Иногда ему казалось, что как и Питер, по которому он мысленно бродил, изучая карту, так и Ника, о которой он думал, разглядывая немногочисленные фотографии, которые делали устроители мероприятий, относятся к объектам недосягаемым. В этом городе он так хотел жить, да ничего не получилось, и уже не важно почему. Ему давно хотелось быть рядом с этой женщиной, и вот он сделал первый шаг, но что их ждет дальше, непонятно. Кочетов готов был видеть в каждом событии, в каждом слове или жесте намек на судьбу, и вот она не села рядом, и настроение сразу испортилось. «Ну, мало ли о чем вы договорились?! Может, она и от театра откажется?!» – думал он, не отводя глаз от ее фигуры. Между тем окружающие скорее почувствовали, чем заметили напряжение, которое объединило этих двоих, и окружающие подобрались и стали внимательными.

Между тем оратор, стоя на небольшой трибуне, с воодушевлением демонстрировал слайды и что-то чертил на грифельной доске. Доносились слова «концепция», «музейное пространство».

Для Кочетова все это превратилось в одну сплошную звуковую полосу. Так выглядит дорога под мчащимся автомобилем – серое узкое полотно без примеси других красок. Виктор Андреевич почувствовал тяжесть в голове, веки его опустились.

– Вот, – неожиданно повысил голос оратор, – вот, собственно, и все, что мы хотели рассказать о новшествах в нашем музее. А теперь милости просим в наш отдел живописи начала двадцатого века.

Все встали, шаркнув стульями, зашумели и потянулись к служебному входу. Кочетов украдкой оглянулся – мало ли кто заметил его сонливость. Но все так обрадовались возможности наконец покинуть душный зал, что быстро просачивались через белые двухстворчатые двери. Только Ника что-то искала в своей сумке. Когда в зале почти никого не осталась, она оглянулась на Кочетова:

– Ну, бежим быстро, пока не поймали!

– Бежим, – растерялся тот, – а куда?

– Мы с вами по залам хотели пройти, вы что же, забыли?

– Нет конечно! А вы знаете, я чуть не заснул! – Кочетов заспешил, прошел вперед и распахнул перед Никой дверь, которая вела к залам постоянной экспозиции.

– Немудрено. Зачем рассказывать то, что уже все знают. И потом, вы читали программу дня? Это не сотрудник музея, а приглашенный товарищ из какой-то конторы. Вот поэтому так скучно было.

– Вы думаете, музейный работник говорит интереснее? – насмешливо спросил Кочетов.

– Я не думаю. Я знаю. Даже самого плохого сотрудника музея слушать интересно. Мы знаем то, что хотят знать все, но не могут знать. Эксклюзив на подробности, так сказать.

Они шли быстрым шагом по длинному переходу.

– Ну, слава богу, сбежали, – передохнула Ника, когда очутились у касс музея.

– Удалось, – Кочетов замялся, – вы опоздали.

– Я проспала! Вы знаете, как я хорошо и крепко спала?!

Кочетов внимательно посмотрела на Нику. Ему очень хотелось отыскать на ее лице следы вчерашнего счастья. Ника, ничего не забывшая, ответила простодушным взглядом:

– Мы так долго ходили, такой был ветер, что я вернулась с ощущением, словно побывала в трехдневном походе. Уснула сразу и спала без задних ног.

– Начнем с «Заседания Государственного совета». Я так люблю эту картину – там такие лица. И вообще, я считаю это образцом группового парадного портрета. Опять же, эпоха.

В зале, где висело знаменитое полотно, не было ни единого человека. То ли время раннее, то ли день такой, но Кочетов и Ника с удобством расположились на вишневом диване, который стоял посередине зала.

– Смотрите, какие лица! – покачала головой Ника.

– Лица как лица, – неожиданно сурово произнес Кочетов, – лица сытые, не подозревающие, что произойдет очень скоро. А они должны были это видеть и предвидеть.

– Понятно. На политические темы мы разговаривать не будем. На всякий случай, чтобы не поссориться.

– Нет, зачем ссориться, – спохватился Кочетов, – это я так, размышляя. Кстати, вот портрет государя, который висит за спиной самого государя, – с ним забавная история произошла. Этот портрет тоже кисти Репина считали утраченным. А потом на одном аукционе всплыл, и кто-то из наших олигархов выкупил его.

– И отдали музею?

– Ну да.

– Здорово, представляешь, поехать куда-нибудь и найти какую-нибудь картину.

– Для этого не поехать надо, а деньги иметь надо, – рассмеялся Кочетов.

– Согласна, без денег в этом деле никак.

Они еще немного посидели перед Репиным, а потом не спеша, перекидываясь замечаниями, пошли по залам. Людей по-прежнему было мало, только смотрительницы, смирно сидящие на своих стульях. За высокими окнами Михайловский парк стучал ветками, вокруг белых колонн носились остатки прошлогодней листвы, красные кирпичные дорожки еще темнели от ночного дождя. Здесь же, в залах, было тихо по-домашнему, и картины, которые они когда-то уже видели, приглашали к душевному созерцанию.

– А я взял билеты в Мариинку, – сказал Кочетов, когда они вышли на улицу.

– Здорово! А на что?

– Даргомыжский, «Каменный гость».

– С удовольствием схожу! Давно не была в театре, а уж в Мариинке…

– Я рад. Начало в семь.

– Тогда предлагаю разойтись. Надо отдохнуть, привести себя в порядок.

– Может, пообедаем вместе? – Кочетов взял Нику за руку.

– Лучше поужинаем, – улыбнулась она.

– Мы и поужинали бы и пообедали.

– Я устала. Хождение по музеям – дело тяжелое.

Ника не обманывала, ноги у нее гудели и ломило поясницу. Они с Кочетовым добросовестно обошли весь музей. И не просто пробежали по залам, мельком взглядывая на таблички под картинами. Они ходили вдумчиво, обсуждая, задерживаясь подолгу перед полотнами, которые заинтересовали их.

– Ты – к себе?

– А куда же еще? – удивилась вопросу Ника.

– Ну, – дернул плечом Кочетов.

– Я хочу отдохнуть, – миролюбиво сказала Ника.

У себя в номере Ника с наслаждением сбросила туфли, разделась, накинула махровый халат и на пять минут прилегла на диван. Отдохнув, она прошла в душ и тут проделала все манипуляции, которыми пренебрегла вчера вечером. Протерла лицо лосьоном, нанесла маску, пока та впитывалась, подготовила ногти к маникюру и вытащила из косметички свой любимый ярко-красный, в рыжину, лак. Потом она приняла горячий душ, увлажнила лицо питательным кремом и с чувством выполненного долга забралась под одеяло. Уснула она, как только предприняла попытку прочитать методические материалы, полученные в первый день конференции.

В каждом мгновении жизни есть своя прелесть. Люди предпочитают сетовать на несовершенство мира, лишая себя удовольствия распробовать на вкус обычные занятия и дела. Ника относилась к большинству. Даже жизнь в маленьком городе, который приучает ценить детали, не помогла. Но все же случались моменты, когда она закрывала глаза, желая продлить мгновения полного счастья. Так случилось через два часа, когда Ника открыла глаза, увидела в окно голубое небо и частокол старых труб. «Я – в Питере! – в сотый раз напомнила она себе. – Я иду в театр. Меня ждут».

Недаром Ника всегда готовилась к поездкам и брала с собой то, что вряд ли надела бы в Славске. В этот раз в чемодане лежало темно-серое платье из льющейся ткани. С открытой спиной, аккуратным вырезом спереди и неровным подолом ниже колен. Фасон был рискованным, платье напоминало тряпочку. Куплено оно в одном из магазинов «секонд-хенда», которых в Славске было множество. Ника редко заходила туда – Калерия Петровна осуждала покупки в такого рода местах. «Все тебя знают. Ты – директор музея. Подумают, что беднота», – упрямо повторяла она одно и то же. И как Ника ни объясняла, что в таких магазинах можно найти удивительные и новые вещи, мать не отступала. Ника махнула рукой и подчинилась – какой смысл покупать, а потом врать, что куплено у подруги. Какой смысл в обновке, если нельзя порадоваться удачным обстоятельствам, которые способствовали покупке. Но все-таки иногда она нарушала запреты и час-другой проводила в поисках чего-то необыкновенного. Это серое платье она обнаружила среди детских вещей – оно валялось скомканное. Ника обратила внимание на цвет – интенсивно-серый чуть с блеском. Потом она его примерила и поняла, что только очень невнимательный и несообразительный человек мог отвергнуть такую вещь. «Впрочем, полным такой фасон не пойдет!» – сказала себе Ника, любуясь на себя в зеркале. Платье было новым – на нем болтался ценник с солидной двузначной ценой в евро. Ника внимательно оглядела его и нашла дефект – маленькую затяжку внизу подола. «Ерунда! Поправлю сама, и ничего не будет видно!» – решила Ника. Платье было словно создано для нее. Она не льстила себе и платью, глядя в зеркало. Все совпало идеально – цвет, фасон, фигура. «Но здесь его не оценят», – с сожалением подумала Ника. Действительно, в Славске, например, считалось, что модные летние платья из кружева – это просто ночнушка. Что сказали бы про открытую спину, струящуюся по телу ткань – даже подумать страшно. Ника купила платье, принесла домой и спрятала подальше в шкаф. Каждый раз она брала его в какую-нибудь поездку, но удобного случая пощеголять в нем не представлялось. И вот сегодня она идет в театр! Ника посмотрела на часы – у нее оставался час времени.

О чем думает женщина, когда красит глаза? Какие мысли бродят в ее голове, пока она, чуть вытянув шею, выпятив зачем-то подбородок, старательно проводит по тонким волоскам щеточкой? Никто об этом не знает. Спроси саму женщину, и она не ответит на этот вопрос. Скорее всего, она сосредоточена на своей судьбе, которая, как ей кажется, зависит от этих аккуратных и осторожных движений. Ника вдруг поймала себя на мысли, что от предвкушения вечера, от возбуждения всем происходящим, от бестолковой, почти девичьей нервозности тени она положила неравномерно, а левый глаз накрашен сильнее правого. Посмотрев на себя в зеркало, она рассмеялась – лицо выглядело чудно. Впрочем, на то, чтобы начать заново, времени уже не оставалось. Подправив свои собственные ошибки, Ника переоделась в платье, положила мелочи в маленький клатч, накинула пальто и выскочила из номера. «Это мне еще с погодой повезло – апрель удивительно сухой и не очень холодный», – порадовалась она, шагая в своих парадных лодочках по улице.

Кочетов настаивал на том, чтобы заехать за ней в отель. Но Ника это предложение отвергла сразу же. До театра она хотела добраться сама. Она уже решила, что часть дороги проедет на троллейбусе, а часть – там, где Крюков канал проходит между старыми Крюковскими казармами и Новой Голландией, прогуляется пешком.

Ника шла вдоль канала и, поеживаясь от вечернего воздуха, думала о Кочетове. Неожиданно для себя она думала о нем, словно их связывали долгие отношения и предстояло ответить на вопрос, хочет ли она связать с ним жизнь. Неожиданно для себя за этот короткий путь Ника попыталась ответить на вопрос, который ей пока еще никто не задал. Она пыталась забежать вперед и понять, что ей сулит и этот поход в театр, и вчерашняя прогулка, и те прошлые встречи с Кочетовым. Оторвавшись от родного города, от привычной обстановки, надев на себя другую «маску», она пыталась вырваться из замкнутого круга некоторой женской обреченности. «Если я по-прежнему буду жить только прошлым, в моей жизни никогда и ничего не произойдет, – думала Ника. – А ведь я Кочетова видела разным. И огорченным, когда он плохо выступил на совещании, и довольным, и радостным. Мы так давно ездим по этим командировкам, что превратились в этакую цирковую семью, которая занята одним делом, но служит в разных заведениях. Он даже звонит мне в Славск иногда, он в курсе моих дел. Я ведь никогда не обращала внимания на то, как многое нас связывает и как много мы знаем о друг друге. То, что сейчас происходит, – это так естественно. Никакой командировочной пошлости в этом нет!» Ника, сама того не подозревая, дошла до самого главного. В душе она презирала случайные романы и была брезглива к «играм», которые случались порой у взрослых людей вдали от дома. Ника не осуждала людей, склонных к этому и вынужденных именно так решать вопрос собственного одиночества. Но для себя давно решила, что этот путь не для нее. И вот в последние дни она подсознательно искала себе оправдание.

– Добрый вечер! Разве можно в такую погоду ходить в таких туфлях?! – Кочетов появился из ниоткуда. В руках он держал букет роз.

– Розы – примадонне? – зачем-то спросила Ника.

– Какой примадонне? – удивился Виктор Андреевич.

– Которая будет партию Анны исполнять.

– А! – сообразил Кочетов. – Розы – тебе. А Анне… Ох, вот с Анной случился казус!

– Господи, спектакль отменили?

– Нет, не отменили. Просто это спектакль не Мариинки, а гастролирующего театра.

– И что?

– Как – что? Я же не знаю, какие там голоса! И как поют они.

Ника рассмеялась. В этом был весь Кочетов – стремление сделать хорошо и обстоятельство, которое он не учел.

– Ничего страшного! – Ника пожалела его. – Плохие артисты в Мариинке не поют. К тому же побывать в самом зале уже необыкновенная удача. И спасибо за розы.

Она взяла его под руку, и они направились к входу.

Розы пришлось оставить в гардеробе. Понятливая сотрудница нашла банку с водой.

Театр заворожил ее красотой и помпезностью, она с восторгом оглядывала полный зал. Золото, синий бархат, мерцающий хрусталь – чертог, где сбываются сказочные мечты. Ника ничего не говорила – ей хотелось молчать и наслаждаться увиденным.

– Ты довольна?

– Знаешь, даже если они будут петь шепотом и будут одеты в тряпки, я все равно буду счастлива. Здесь такое великолепие. Спасибо тебе.

Кочетов просиял:

– Мне так приятно, что тебе нравится.

Ника любила театр, но редко ходила в драматический. Если раньше некие условности представления не имели значения, то сейчас они раздражали. А вот пристрастие к музыкальному театру никуда не делось – все тот же восторг, предвкушение, зачарованность музыкой и голосами. Ника вообще считала, что опера – это как раз то, что имеет право на приблизительность, ту самую условность. Ей совершенно не мешали толстые Джульетты и грузные Гремины. Главное, чтобы звучал голос, покоряли тембр и игра.

– Как хорошо, что мы пришли сюда! – прошептала она и сжала руку Кочетова, как только погас свет и зазвучала увертюра.

– Боже, откуда они взяли такую Лауру?! Это какой-то мюзик-холл! Стриптиз и кабаре в одном флаконе! – возмущалась Ника через три часа.

– Жаль, что спектакль такой неудачный, – промямлил Кочетов.

– Да почему же неудачный?! Отдельные моменты. Отдельные исполнители. Правда, их там немного. Но Лаура – это ужасно. Это пошло, у нее даже ужимки дешевой стриптизерши.

– А голос тебе тоже не понравился?

– Голос средний. Но его и расслышать невозможно. Его не слушаешь, смотришь, как она извивается в якобы экстазе! Она ужасна! Вульгарна до крайности!

– Но она красивая. И стройная.

– Ах, да все равно, какая она! – с досадой воскликнула Ника. – В этом искусстве так все условно! Не условны только талант и вкус.

– Ты расстроилась, – мрачно констатировал Кочетов.

– Нет, просто жалею, что подпорчен неплохой спектакль.

– Так, надо срочно поужинать! – Виктор Андреевич решительно взмахнул рукой.

– Что ты собираешься делать?

– Ловить такси, ехать в ресторан.

– Глупости. Мы пешком дойдем. А где ресторан находится?

– Я бы пригласил тебя в одно очень приятное место на Большой Морской.

– Тем более Большая Морская – это рядом совсем. Прогуляться полезно.

Кочетов посмотрел на нее:

– Мне кажется, что ты пытаешься надышаться. Впрок, на будущее.

– Так и есть. Я хочу надышаться, насмотреться, нагуляться. Понимаю, что это невозможно, но все равно хочу.

– Ты же была здесь много раз. И часто ездишь.

– И все равно мало, – улыбнулась Ника.

Кочетов взял ее под руку.

– Мы можем иногда сюда приезжать. Не в командировку. Без всякой цели.

– Можем, – улыбнулась Ника, а сама подумала, что заработка музейного работника, даже директора, на частые путешествия вряд ли хватит.

– Видишь ли, я статьи всякие пишу. Платят немного, но регулярно.

Ника покраснела, словно Кочетов подслушал ее мысли. А она уже не впервые задумывается о том, что ухаживает Виктор Андреевич обстоятельно – кафе, цветы, театр, ресторан, такси. Ника не свалилась с луны, она дома в Славске «заведовала» домашней кассой и потому цену деньгам знала.

– Виктор, кстати, о деньгах. Мне не доставит удовольствие остаться в стороне от организации нашего досуга.

– Что? – не понял Кочетов.

Ника вздохнула.

– Я бы хотела поучаствовать в тратах. Понимаешь, давай за ресторан заплатим вместе. Пополам, – объяснила она ему, как ребенку.

– Ты с ума сошла?! – Его гнев был искренен. – Где такое видано?!

– Слушай, нам не по двадцать лет, и жизнь нашу мы оба хорошо знаем.

– Слушай, – слегка передразнил ее Кочетов, – эту тему мы закроем. Ну, чтобы не поссориться.

– Как знаешь, но мне кажется…

– Я уже знаю, что тебе кажется, – оборвал ее Кочетов и, оглядевшись, воскликнул: – Мы куда-то забрели, и теперь в темноте придется блуждать по закоулкам.

Ника рассмеялась:

– Мы не заблудились, мы чуть отклонились от курса. Мы идем по Прачечному переулку, и потом на Почтамтский мост, а это и будет Большая Морская. Ресторан где находится?

– Недалеко от «Астории».

– Вот и отлично! Мы пересечем Исаакиевскую площадь, пройдем мимо «Астории».

– Ты можешь ходить по городу с завязанными глазами.

– Могу.

А вечер был прохладным. Вдруг набежали тучи, и когда они уже подошли к ресторану, Ника продрогла.

– Ты же окоченела! И еще не разрешила такси взять.

– Не ворчи, сейчас горячий чай выпью и согреюсь. – Ника с удовольствием оглядела ресторан. Уютное помещение, освещенное лампами в больших светлых абажурах. Людей было немного, а столик, который, как выяснилось, заранее забронировал Кочетов, находился у окна. Ника утонула в кресле, наслаждаясь теплом.

– Пожалуйста, принесите сразу горячий чай для дамы.

– Если не возражаете, могу предложить вам пунш.

– Не возражаем, правда, ведь? – Кочетов взглянул на Нику.

– Даже не знаю.

– Очень вкусно и согревает. Мы готовим его по специальному рецепту.

– Несите, – кивнул Кочетов, – нам никак нельзя болеть.

Через несколько минут перед Никой стояла пузатая чашка-бокал.

– Пахнет здорово!

– Черный чай, лимон, сахар, вино и что-нибудь крепкое, типа арака. Все хорошо подогреть. Вот и все волшебство.

– Вкусно! – Ника почувствовала, как согреваются ноги, руки, как жарко стало лицу.

– Что ты будешь есть? – Кочетов тем временем уже смотрел меню.

– А что закажешь, – махнула рукой Ника. Она почувствовала, как жаркий хмель делает все легким и простым. Даже такой сложный вопрос, как выбор горячего блюда.

– Я тебе зачитаю? Или сама?

– Зачитай.

Кочетов откашлялся, придвинул голову к Нике и тихо огласил меню. Ника задумалась. Она не смогла сосредоточиться на услышанном.

– Ты сам. Сам все закажи, – попросила она, откидываясь на спинку кресла.

Пока Кочетов объяснялся с официантом, она в окно рассматривала темную улицу. Так забавно было видеть свое отражение, которое накладывалось на силуэт темного дома напротив, а уличные фонари перемежались с лампами зала. Эта игра света, темноты и оконного стекла превращала вечер в сказку. Причем сказку из далекого прошлого, когда девочкам мечтается о романтических встречах, романтических героях. Когда первый поцелуй – это целое событие.

– Здесь очень хорошо. Спасибо, что ты выбрал это место, – Ника взглянула на Кочетова и поразилась тому, как он хорош. Она вдруг увидела не сомневающегося во всем мужчину за сорок, а действительно красивого человека, образованного, умного, рассудительного. Она вдруг оценила все, что он сделал за эти два дня. «А за мной именно так, «по всем правилам», давно никто не ухаживал! – вдруг подумала Ника. – Ему это надо так же, как и мне. Он получает удовольствие от всего – от прогулок, от разговоров, от театра, от ресторана. Это не обязаловка, не дань традиции, не средство добиться чего-то. Для него это – часть теперешней его жизни».

– Спасибо тебе, – вдруг сказала Ника, опустив вилку.

– Я же не готовил это мясо, за что же мне спасибо? – рассмеялся Кочетов.

– Не притворяйся, ты знаешь, за что!

– Знаю. Но благодарность не по адресу. Если бы не ты – все это не имело бы значения. Этого не было бы. Поверь мне.

– Я – верю, – честно призналась Ника.

– Вот и хорошо.

Этот ужин был странным. Они больше молчали, оба смотрели в это волшебное окно, где две жизни – внешняя и внутренняя – сливались в одну, но не перемешивались. Их картинки накладывались друг на друга и становились более выпуклыми и притягательными. Сидя здесь, в тепле, в мягких креслах, среди бежевых абажуров, хотелось на улицу – темную, синюю, загадочную. С улицы мир тепла, красивых предметов и белоснежных скатертей казался не менее заманчивым. А еще им обоим хотелось уюта. Не интерьерного, не того, который определяется диванными подушками, коврами, скатертью. Им хотелось уюта душевного и телесного, смысл которого заключается в понятии «ты у меня есть». Так, в зрелом возрасте, когда позади все всполохи сильных желаний, где безрассудство уступило место рассудительности, где появился страх ошибок, в этом возрасте с особенной силой ценишь близость, доверительную, откровенную и всепрощающую. В возрасте, когда нет нужды притворяться, ценишь доверие другого человека и вверяешь ему собственные изъяны.

– Поехали ко мне, – Кочетов посмотрел на Нику.

– К тебе? – удивилась она.

– Да, я остановился в квартире друзей. Я всегда у них останавливаюсь, когда приезжаю сюда.

– А где сами друзья?

– Они за городом живут. Квартиру сдают иногда. Знакомым. В крайнем случае, знакомым знакомых.

– Не любят чужих?

– Не любят делать ремонт. Они люди очень педантичные и аккуратные. Не терпят грязи и беспорядка.

– Хорошее место, – промолвила Ника.

– Поехали в это хорошее место.

«И почему не поехать? Он ведь мне нравится. Он – хороший. И что еще я могу о нем узнать за эти оставшиеся несколько дней? Вопрос дурацкий, но я сама себе его задаю. И сколько можно быть одной?» – Нике стало грустно. Какое бы решение она сейчас ни приняла, она все равно о нем пожалеет. Только позже, когда жизнь вернется в привычное русло. И уж тогда она найдет тысячу и одну причину сожалеть, ругать себя, стыдиться своего поступка. Но это будет потом.

– Поехали к тебе, – ответила она и увидела, как в лице Кочетова отразились разом радость и страх.

Ехали они на такси – Питер внезапно залился дождем, словно слезами. Ника в своих туфлях по дороге к машине старательно обошла все лужи, но все равно ноги промочила. Таксист домчал их до Малой Охты, где в массивном послевоенном доме на четвертом этаже гостил Кочетов. Войдя в подъезд, Ника ахнула – таких широких пространств она давно не видела.

– Не удивляйся, этот дом строили для Академии наук. Тут все не так, как обычно. Огромные площади просто для того, чтобы они пустовали.

– А мне нравится. Я терпеть не могу клетушки.

Ника вспомнила их новый дом в Славске. Квартиру они получили, потому что Калерия Петровна была директором музея, заслуженным человеком. Но квартира считалась небольшой, а уж лестничные площадки походили на ульи. Ника с матерью сначала радовались – ремонт в частном доме оказался делом затратным и у них вечно что-то подтекало, что-то не горело, что-то стучало и хлопало. Но зато у них имелся сад, большая терраса и не было соседей.

– Я так жалею, что мы согласились переехать. У нас тоже был свой дом, – неожиданно сказала она.

Кочетов посмотрел на нее.

– Я тебя понимаю. Это тяжело. Как будто ничего не оставили. Все забрали, даже старые пуговицы.

– Вот-вот, – кивнула Ника, удивленная, как он быстро и верно ее понял.

– Ничего. Неизвестно, как еще в жизни все повернется.

– Почему-то иллюзий на этот счет нет, – грустно улыбнулась Ника.

Они стояли в прихожей. Кочетов помог снять ей пальто, провел в гостиную. Ника огляделась и с облегчением вздохнула – она так боялась обшарпанных обоев, грязных плинтусов и вытертых полов – всего, что может превратить встречу во что-то нечистоплотное. Ей так не хотелось ощутить брезгливость от запахов чужого жилья, от вида старых тапочек, от давних газет и журналов, сваленных в прихожей. Но, к счастью, квартира оказалась чистой, недавно отремонтированной, с хорошим ламинатом, светлыми обоями. Полукруглые окна, на которых висели светлые плотные шторы, надежно скрывали шум Заневского проспекта. Обстановка была лаконичной и современной, отчего добавлялось воздуха и пространства.

– А здесь хорошо! – Ника улыбнулась, а Кочетов с облегчением вздохнул. Он волновался не меньше ее. Для Виктора Андреевича эта встреча была настолько важной, что он даже боялся себе в этом признаться. Несколько лет подряд он наблюдал за этой женщиной, они общались как коллеги, и вот уже несколько лет он понимал, что влюблен в нее. «Но что же можно сделать? Она живет в другом городе! Мы встречаемся только по случаю. Это же невозможно – в нашей ситуации не может быть отношений!» – думал Кочетов каждый раз при расставании. Но в этот раз все повернулось неожиданным образом, и теперь, даже не задумываясь о будущем, Кочетов отчаянно оберегал настоящее.

– Да, здесь хорошо. Поэтому я и останавливаюсь.

– Ты этих людей давно знаешь?

– Очень давно. Мы учились вместе. Они поженились сразу после института.

– Это же надо – как люди долго могут вытерпеть в семье, – пошутила Ника.

Это была неудачная шутка, но в голову больше ничего не пришло. Вообще она не знала, как себя вести. Они оба, взрослые, умудренные опытом, знали, зачем пришли в эту квартиру. Их отношения подвели к этому порогу. Но в них не чувствовалось страсти. Было влечение, интерес, уже пришла боязнь потерять другу друга, но страсть не появилась. Не было этой «помощницы-подсказчицы», поэтому оба чувствовали себя неловко.

– Слушай, давай я заварю чай. После острого хочется пить. А еще у меня есть мармелад. Я только вчера купил его в кондитерской на Восстания. Очень вкусный, похожий на лимонные дольки.

– Хорошо, ты ставь чай, а я…. Я пойду в ванную, выдавай полотенце, – Ника посмотрела Кочетову прямо в глаза.

Тот покраснел, метнулся в другую комнату, вышел оттуда со стопкой полотенец и большим халатом.

– Не волнуйся, все чистое, а халат – мой.

– Вот и отлично! – улыбнулась Ника. – Я в этом своем нарядном платье окоченела, если честно.

– Давай быстро в горячий душ! – скомандовал Кочетов и загремел на кухне чашками.

Потом они пили чай – с мармеладом, копченой колбасой, булочками с маком. Кочетов выложил на стол все, что было в холодильнике, и чаепитие Ника завершила куском чуть подсохшего сыра.

– Ты мне объясни, пожалуйста, почему после ресторанов всегда так хочется есть?! Даже не есть – жрать! Да простят мне музейные культурные боги мое сквернословие. Нет, серьезно?! Я же ела мясо, салат, этих самых креветок в соусе из авокадо. Потом мы пили кофе с пирожными. А еще пунш и вино. В нормальной жизни я столько не съем! И вот, придя сюда, я лопаю колбасу, сыр, булки и конфеты.

– Я не знаю, почему так. Только я рад, что у тебя такой аппетит. – Кочетов подлил ей чаю. – Ты давай пей, а теперь моя очередь в душ. Скоро буду!

Кочетов исчез, а Ника допивала чай, заглядывая в книгу, лежавшую на кухонном столе. Потом она, заложив пальцем нужную страницу, понесла ее в спальню. Там Ника нашла большую постель, разобранную с одной только стороны. Она решительно забралась под одеяло. «А он пусть с той стороны. Мне неохота с покрывалом возиться», – сонно подумала она и уже очень скоро крепко спала. Питер, судя по всему, забирал все силы.

Кочетов, вернувшийся из душа, аккуратно снял покрывало и лег, положив руки под голову. Ему ужасно хотелось обнять Нику, но та по-детски сопела, и он не решился это сделать. «Ладно, пусть спит. Как бы не заболела, в таких туфлях да по такой погоде. И платье тоже – тряпочка, а не платье!» – подумал он подтыкая одеяло Нике под спину.

Все случилось под утро, когда Ника открыла глаза, и ее застал врасплох Кочетов. Он смотрел на нее не отрываясь.

– И что? Так всю ночь следил за мной? – пробормотала она, отчаянно гадая, не храпела ли во сне. Мама даже иногда смеялась над ней.

– Я спал. Как и ты. Вот только проснулся, потому что ты стянула с меня одеяло. Тебе одного, видимо, мало.

– Мало, – подтвердила Ника, – мне было холодно.

– Неужели холодно – пробормотал Кочетов, придвигаясь к ней ближе и стараясь как можно крепче обнять.

– Я не сбегу. Я уже не сбегу, – прошептала Ника.

Все, кто участвовал в работе «форума», отправились на экскурсию в один из пригородов. Ника и Кочетов в это время садились завтракать.

– Как ты думаешь, против нас санкции не введут? – спросила она Кочетова.

Тот резво передвигался по кухне, одновременно заваривая кофе и жаря яичницу.

– Какие?! Бог с тобой! Думаю, они даже не заметят, что нас нет.

– Это ты зря. Все всё замечают. Между прочим, когда ты в Суздале водил ту высокую блондинку смотреть монастырь, я это заметила.

– И даже запомнила, – рассмеялся Кочетов.

– Еще бы. Блондинка была красивой.

– Без комментариев, – оглянулся на Нику Виктор Андреевич.

– Это ты джентльмена изображаешь? Или не хочешь касаться дорогих тебе воспоминаний? – Ника криво улыбнулась. Она вдруг почувствовала ревность – может быть, этот самый мужчина точно так же завтракал с той блондинкой. И вообще, может, он только с виду такой простак и немного мямля? А на самом деле очень даже сообразительный, практичный и знающий себе цену тип.

– Ника, ты что это вдруг?

– Не знаю, я засомневалась, правильно ли поступила вчера.

Кочетов бросил возиться с кофе.

– Ты это о чем?

– Обо всем. Можно было погулять, поговорить, а вот это все… – Ника указала в направлении спальни, – это все было лишним.

– Что это с тобой?

– Не знаю. Я вспомнила про эту блондинку, и мне теперь кажется, что ты со всеми женщинами ведешь себя так…

– И как я могу оправдаться сейчас? – очень серьезно спросил Кочетов.

– А зачем тебе оправдываться? Тебе и так хорошо!

– Я и не скрываю – мне хорошо. И я в отличие от тебя не сожалею о случившемся. Более того, я думаю, как сделать так, чтобы мы могли встречаться с тобой. Понимаешь, я думаю, как можно быть ближе к тебе. А ты ерунду какую-то несешь про блондинку.

Ника поджала губы. Надо бы признаться, что заревновала, что стало страшно, что очень хочется, чтобы это все имело продолжение. Но как это сказать?! Как это сказать и не дать лишний козырь в его руки?!

– Послушай, я же все понимаю. Еще несколько дней, и нам придется расстаться. И непонятно, что думать, когда будем далеко друг от друга. И подозревать, и ревновать, и сомневаться. И никуда не деться от этого. Но все равно давай попробуем? У меня нет готового рецепта, я даже правильных слов не подберу. Но, повторяю, давай попробуем. Ты мне так давно нравишься. Я же все про тебя знаю – все это время я был внимателен к тебе. И еще, – Кочетов помолчал, – понимаешь, нам уже много лет. И разводы за плечами. Жизнь вряд ли будет нас ждать. А, Ника?

Ника посмотрела на его «чеховское» лицо. Оно было честным и трогательным. «Господи, дура я какая!» – подумала она, а вслух сказала:

– Не обращай внимания! Это я так. Просто прицепилась! Знаешь, давай эти дни проведем вместе? Появимся завтра на семинаре, а потом займемся своими делам.

– Может, ты переедешь сюда? – Кочетов посмотрел на Нику.

Та растерялась – вот прямо сейчас переехать… Ника задумалась. Она привыкла быть одной. Совсем одной. И даже мама, Калерия Петровна, знавшая это, не трогала дочь.

– Понимаешь…

– Все, понимаю. Тебе удобно так. Без вопросов. Это, по сути, ведь ничего не меняет! – Кочетов сгреб ее в охапку и поцеловал. – Завтра после семинара пойдем опять бродить по городу. А там – как получится!

– Ты все понимаешь!

– Я – не понимаю. Я люблю тебя. Очень люблю, – сказал он, разжимая объятия.

Как они опять оказались в спальне, Ника не поняла. Вернее, предпочла не вспоминать, как сама стала целовать Кочетова и как халат ее оказался на полу, а они сами на разобранной постели.

После они лежали рядом и наслаждались тем, что случается с каждой парой. Есть такой момент, когда утолены желания и усталость диктует покой. В это время вдруг наступает минута искренности, когда каждый вдруг рассказывает о себе, о своей жизни, в чем-то признается и понимает, что будет понят и, в случае необходимости, прощен.

– У меня были отношения после развода. Это естественно, – сказал Кочетов.

– Я понимаю, – Ника легла к нему на плечо.

– Хорошие, ровные отношения. Долгие.

– И что с ними стало?

– Они исчезли. Вообще. Просто растворились. Мы оба даже не заметили как.

– Так не бывает. Одна из сторон всегда хочет продолжения.

– А у нас так не случилось. Сам гадал потом, но так и не понял.

– Старики говорили, что «не судьба». Кстати, ты не думал о браке?

– Нет. Во всяком случае, пока не повстречал тебя.

– Не ври. Мы с тобой только-только узнаем друг друга.

– А я не вру. Мы давно знакомы. У меня была возможность присмотреться к тебе. И в какой-то момент я понял, что семья с тобой – это то, что мне надо.

Ника помолчала, а потом осторожно заметила:

– Мы живем в разных городах. Мы оба работаем, занимаем определенное положение. Нам есть что терять в наших городах. Кто же из нас должен пожертвовать своей жизнью?

– Если ты так рассуждаешь, значит, тебе это не настолько надо, – улыбнулся Кочетов.

– Так нельзя говорить. Я так рассуждаю, чтобы потом не было расставаний из-за смены привычной обстановки. Неужели ты сам это не понимаешь?!

– Понимаю. Знаешь, после сорока у меня появилось чувство скорости.

– Какое чувство?

– Чувство скорости. Мне кажется, что время мчится и нужно успеть все, что задумал. Поэтому я позволяю себе что-то не замечать, к чему-то относиться философски.

– А я эту скорость не ощущаю. У меня с годами, наоборот, появляется осторожность. Я боюсь ошибок, боюсь иллюзий.

– Прошлое иногда так шутит. Пугает раз и навсегда.

– Ты о семье? Нет, там все было просто и ясно. Мы разошлись спокойно. Иногда мне кажется, что мы и поженились с прицелом на развод.

– Как это? – удивился Кочетов.

– Мы в уме держали прошлое, оно и не позволило нам сблизиться до конца. В душе мы принадлежали этому самому прошлому.

– А потом? Потом у тебя ведь были отношения?

– Конечно. И не одни. Но, как и у тебя, ничем не закончились. Иногда я очень переживала. Плакала. Винила во всем себя.

– Это глупо. Хотя знаю, что иной раз ничего нельзя с этим поделать. Есть нечто, что навсегда остается в тебе.

– Верно. И у меня это было. Или кажется, что было. Уже не разберешь.

– Сейчас это прошлое так же болезненно? Оно по-прежнему мешает смотреть на жизнь?

Ника промолчала. Она честно спросила себя, как хорошо она помнит Егора и что она чувствует, вспоминая его.

– Думаю, нет. Время прошлого истекло.

– Оно было тяжелое? Или счастливое? Или в нем не нашлось того, чего так хотелось?

– Зачем тебе это знать?

Кочетов промолчал, а потом ответил:

– Чтобы знать, чего бояться.

– Думаю, бояться нечего.

– Это успокаивает.

Ника посмотрела на Кочетова. Он был серьезен. Ника поняла его опасения и возможные сомнения. Если в таком возрасте мужчины решаются изменить жизнь, они могут не обратить внимание на внешние, материальные, обстоятельства, но они хотят просчитать абсолютно все душевные риски. «И только женщине не придет в голову просить у судьбы гарантийного талона!» – усмехнулась про себя Ника.

На все вопросы, которые сейчас ей задал Кочетов, Ника могла ответить прямо и честно. Никаких тайных мыслей или надежд в ее душе уже не имелось. И не ждала она никаких известий, более того, она их боялась и не хотела. Потому что так и не смогла понять одного: «Почему за все эти годы Егор так ни разу не появился? Не позвонил, не приехал, не навестил».

В свой отель Ника вошла с независимым видом. Она понятия не имела, осталось ли незамеченным ее отсутствие, но на всякий случай нахмурила брови, пока ждала лифт и искала ключ от номера. На больших часах в холле было уже почти четыре часа дня. Ника ответила отказом, когда после долгого завтрака Кочетов предложил поехать на Петроградскую сторону.

– У меня там дело на пять минут. А потом мы погуляем – пройдемся по Большому и Каменноостровскому проспектам. Там же красотища такая!

Но Нике хотелось какое-то время побыть одной. С одной стороны, так соблазнительно было провести день с мужчиной, который признался в любви и даже намекал на замужество, а с другой, ей хотелось оказаться у себя в номере. Она поняла, что все время находится в страшном напряжении – следила за своими жестами, словами, мимикой. Она устала от этого, а главное, хотела разобраться со всем, что произошло.

– Знаешь, я устала. Надо переодеться. Сложить вещи. Да и домой надо позвонить.

На все это можно было найти контраргументы, но Виктор Андреевич все понял. Он не стал настаивать:

– Хорошо, я тебя довезу до отеля на такси. Потом поеду по делам. Ты, как отдохнешь, позвони мне.

Кочетов увидел облегчение на лице Ники и добавил:

– Я люблю тебя. Что бы в твоей голове сейчас ни кипело.

– Я знаю. Я все знаю. Я просто устала.

Она действительно устала, поэтому, оказавшись у себя в номере, она переоделась в пижаму и рухнула в постель. «Это просто санаторий какой-то! В Славске приходится снотворное пить, а здесь я засыпаю через минуту!» – удивилась в очередной раз Ника, закрывая глаза. Но если в прошлые дни ее одолевала усталость, то сейчас организм, решив обмануть и ее и себя, воспользовался сном как предлогом, чтобы не думать о том, что произошло и что может из этого получиться.

Проснулась она поздно, под вечер, и обнаружила на телефоне множество сообщений – это волновался Кочетов.

Это было правильное решение – поехать к себе, выспаться и обо всем подумать. Ника с наслаждением вытянулась на постели – ах, как было приятно, что кто-то о тебе думает, заботится, кто-то планирует не только ваш завтрашний день, но завтрашнюю жизнь. Ника вспомнила, как Кочетов говорил о семейной жизни. Он сделал ей предложение, в этом не было никакого сомнения. Но он сделал его так тонко, так деликатно, что даже если бы она его восприняла в штыки, ни одна сторона не осталась оскорбленной. Конечно, эту особую дипломатичность Ника приписывала исключительно осторожности и боязни оказаться в смешном положении. Но если отбросить всякие соображения, оставалось одно и главное – ей сделали предложение! Ника вдруг рассмеялась: «Вот тебе и командировка!» В глубине души она понимала, что предстоит очень важное – самой ответить на вопрос, согласна ли выйти за него замуж. Предстояло понять: а во что превратится их жизнь? Кто и как должен будет подстроится? Предстояло понять, насколько сильны амбиции у обоих и насколько каждый из них способен уступать. «Если я сейчас в этом буду копаться, я испугаюсь и сбегу домой сию же минуту! И уж точно никогда не узнаю, чем закончится эта вся история!» – одернула она себя и набрала телефон Кочетова.

– Привет! – сказала она радостно.

– Здравствуй. – Он ответил сразу же, словно держал телефон наготове, ожидая звонка. – Ты выспалась?

– Да!

– Отдохнула?

– Да!

Кочетов помолчал.

– Да? – спросила она.

– Я тебя не напугал? Ты не передумала?

– Нет. Нет.

– Ты можешь говорить длиннее. Русский язык очень богат.

– Да!

Кочетов рассмеялся:

– Прекрати, я уже ничего не понимаю!

– Ты не напугал, русский язык очень богат. Я не передумала. Все – да! Кстати, а это ты о чем вообще? О чем я должна была передумать?

– Издеваешься?!

– Да!

И они оба расхохотались.

Совсем поздно вечером они пили кофе в каком-то малюсеньком кафе. Угол Литейного и Пестеля в этот час казался пустынным. Они почти не разговаривали, а просто сидели, смотрели друг на друга.

– А ты прав: даже подумать страшно – мы знаем друг друга столько лет. И вот только теперь…

– Нельзя же было принимать опрометчивых решений. Мы повели себя, как осмотрительные взрослые люди, – с шутливой важностью произнес Кочетов.

– Это верно.

– Ты только не пугай себя заранее. Мы все решим. Постепенно, как полагается…

– Осмотрительным людям! – улыбнулась Ника.

Расстались они заполночь. И то потому только, что из кафе исчезли последние посетители.

– Мне жаль, что ты не хочешь поехать ко мне.

– Завтра. Завтра будем у тебя. И даже накормлю тебя ужином.

– Здорово. Буду ждать завтра. Кстати, ты помнишь, в десять утра в Этнографическом музее. Мне даже организаторы звонили – просили обязательно быть и не опаздывать. Будет городское начальство, архитекторы и музейщики.

– Я все помню – я же выступаю, – сказала Ника.

Глава 4

– Мама, я уеду. Ненадолго. Мне нужно по делам.

Пожилая женщина у окна оглянулась:

– Ненадолго – это на сколько?

– Я не знаю. Может быть, на неделю. Но ты не волнуйся. К тебе будут приходить. Продукты, как обычно, привезут во вторник. Я тебе оставлю телефоны. Если что-то понадобится – звони.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Мама, надо. Очень надо. У меня две встречи. А потом я сразу вернусь.

– Хорошо. Что я могу поделать? Разве что сказать: «Хорошо».

– Зачем ты так себя ведешь? Ты же понимаешь, что я не могу отменить свою работу?! Я не могу все пустить на самотек?! У нас не будет денег! Нам не на что будет жить?!

– Деньги – это не самое главное!

– Мама, это демагогия! Мы с тобой это уже обсуждали. И еще, мне не нравится, когда ты сидишь вот так часами у окна. Надо чем-то заниматься! У тебя для этого есть и здоровье, и деньги. Почему ты в саду не работаешь? Ты же раньше так хотела иметь сад, сажать цветы, выращивать ягоды. И вот у нас все это есть – земля, клумбы, сад. Почему ты не занимаешься этим?!

– Мне не хочется.

– Скажи, чего бы тебе хотелось?!

– Я не знаю.

Он вздохнул. Эти диалоги становились привычными. Мать большую часть дня проводила в своей комнате. Ее большое кресло стояло у французского окна, которое выходило в сад. В этом саду были цветы, кустарники, аккуратные деревья. Но все посажено садовником, который приходил раз в неделю. Мать же только смотрела на то, как он работает, не проявляя никакого интереса к самому занятию.

Рядом с креслом стоял стол, на котором высилась стопка книг. Но эти книги никто давно не открывал. И вышивание, неаккуратно свернутое, тоже давно никто не брал в руки. Он вздохнул. Мать услышала вздох и спросила вызывающе:

– А куда ты уезжаешь?

Он замялся:

– Так, по делам.

– Я же спросила не зачем, а куда? – Мать внимательно посмотрела на него.

– Я еду в Варшаву.

– С каких пор у тебя дела в Польше?

– В Варшаве меня ждет компаньон.

– Ясно. Постарайся не задерживаться. Я одна здесь сойду с ума.

– Хорошо. – Он поцеловал мать и вышел из комнаты.

Когда он придет к ней вечером, она уже сменит гнев и недовольство на слезы, умиление и любовь. Они это уже проходили. Она не сходит с ума, не становится неврастеничкой, она в добром здравии и памяти – просто очень тоскует. Но сделать с этим ничего нельзя. Во всяком случае, пока.

Он поднялся к себе в комнату, чтобы собрать бумаги, документы и вещи. Матери пришлось соврать – в Варшаве ему решительно нечего было делать.

Утром они вместе позавтракали. Мать, чувствуя за собой вину за вчерашнее, была ласкова и спокойна.

– Если захочешь поехать в город – позвони, водитель тебя отвезет. Не сиди дома – прогуляйся. Сходи в кино, музей, театр.

– Хорошо, конечно.

– А я приеду, составлю тебе компанию. Позвони Лене. Узнай, как у нее дела. Она очень рада твоим звонкам.

– Твоя бывшая жена лукавит. Не думаю, что ей приятно общение со мной.

– Ты зря о ней так думаешь. То, что мы разошлись, не означает, что вы стали врагами. Мы не враждуем. Все уже зарубцевалось.

– Почему она не приводит к нам своего сына?

– Видимо, не хочет ставить меня в неловкое положение.

– Ты ее идеализируешь!

– Я стараюсь быть объективным. Она – хорошая. И хорошей женой была.

– Зачем же развелся?

– Да кто ж его знает, мама.

– То-то и оно! – Мать помрачнела.

Он спешно переменил тему:

– Ты в город съезди. В магазины загляни. Кстати, посмотри полотенца новые. Наши совсем что-то вид потеряли.

– Конечно, полотенца посмотрю! – с готовностью откликнулась мать. – А еще надо купить ложечки кофейные. Эти такие неудобные!

– Да, я уже думал об этом! – обрадовался он, уловив энтузиазм в голосе матери. «Все лучше, чем сидеть днями напролет в своем кресле!» – подумал он и поднялся.

– Все, пока, скоро вернусь! – Он поцеловал мать. Она тоже поцеловала его и перекрестила.

– Ты не задерживайся, без тебя здесь так тоскливо, – произнесла она, и он испугался, что с ней случится истерика.

– Нет, что ты! Я постараюсь не задерживаться!

Выезжая из ворот, он видел, как мать, стоя в саду, смотрела ему вслед. Он махнул рукой появившемуся на улице знакомому и направился в сторону города.

Аэропорт всегда вызывал у него раздражение. Ему казалось, что это место предназначено для бесконечных ожиданий. Весь этот путь с препятствиями в виде предупредительных сотрудников казался ему насилием над здравым смыслом. «Билеты у трапа проверили, и дело с концом!» – ворчал он, прекрасно понимая, что это невозможно.

Сегодня ему хотелось уединиться. Так, чтобы никто его не трогал, не заговаривал с ним, не отвлекал предложениями выпить шампанского или пообедать. Ему хотелось понять, какая же причина заставила его полететь туда, где он уже много лет не был.

Самолет развернулся над городом, внизу остались облака. Он взял журнал, раскрыл его, но читать не стал. Глядя на строчки, он вспоминал прошлое. В его воображении оно имело странный вид – какие-то рваные полосы из жизни. Словно цветную бумагу неаккуратно нарезали и разбросали. Он мысленно пытался соединить фрагменты, но ничего не получалось – отрезки не состыковывались, и казалось, что они имеют отношение не к одному человеку, а к совершенно разным людям. Он отложил журнал и закрыл глаза.

Егор Бестужев был богат. Он не был известен, его фамилия не мелькала в политических, коммерческих или светских новостях. Его имя вообще нигде не мелькало. Случилась один раз история, и в одном из таблоидов появилась фотография Егора с миниатюрной японской девушкой. Под снимком имелась кричащая подпись: «Русский промышленник женится на японской принцессе!» Впрочем, на следующий же день появилось опровержение, девушка оказалась не принцессой, а наследницей довольно родовитого клана, и отношения с ней Егора ограничивались исключительно светскими рамками. Эту историю запомнили надолго – адвокаты Егора были похожи на бульдогов, которых не кормили неделю. От газетенки могло остаться только мокрое место, если бы Егор в последний момент не сменил гнев на милость. Он уменьшил сумму, в которую оценил моральный ущерб свой и дамы. Издатели вздохнули с облегчением, но молва уже сделала свое дело. Егора Бестужева, имеющего двойное гражданство, проживающего с матерью в одном из пригородов города Вадуц, никто никогда больше не трогал. Ни его бизнес, ни его семейное положение, ни то, как и на что тратит он свои деньги, – все это, может, и интересовало журналистов, но боязнь влипнуть в судебное дело останавливала. К тому же образ жизни его не носил налета скандальности, а повседневность ничем не отличалась от будней соседей по богатому пригороду. Только акцент выдавал в нем русского.

В соседях у него были и французы, и немцы, и итальянцы – этакое историческое наследие сложной геополитической истории. Когда-то очень давно эти места переходили от князя к князю, делились на мелкие части, вновь соединялись. Местные разговаривали на немецком, но понимали еще итальянский и французский. Национальные привычки тоже перемешались и вросли в быт. Жить здесь было комфортно. Егор никому в друзья не навязывался – не нуждался, да и времени не хватало. В местных праздниках участия не принимал, но зрителем иногда был. Причем, как правило, вместе с мамой, что производило благоприятное впечатление. Окончательно вписаться в местный ландшафт помогли, как это часто бывает, деньги. Когда выяснилось, что в местном спортивном клубе плохое футбольное поле, Бестужев пожертвовал некоторую сумму. Для него небольшую, в масштабах местного бюджета – приличную, для спортивного клуба – решающую. После этого Егор стал полноправным членом местного общества.

Его погружение в местную среду проходило по обычной для многих богатых эмигрантов схеме. Разница заключалась в том, что Бестужев не считал себя эмигрантом. Более того, в доме, в присутствии матери, Марии Александровны, это слово никогда не произносилось. Вообще, с момента убийства мужа и после всего, что потом произошло, характер Марии Александровны претерпел много изменений. Ей было всего шестьдесят с лишним лет, но иногда она предпочитала вести себя так, словно ей все девяносто. Это выражалось в раздражении, которое вызывала окружающая жизнь, в бездействии и в отсутствии желаний. Мария Александровна отлично прижилась в новой среде, но все же продолжала тосковать по родной земле. Однажды Егор решил поговорить с матерью. Выбрав удобный момент, сидя в саду и разглядывая аккуратный пейзаж, он предложил:

– Мама, давай съездим в Славск? На неделю. Или месяц? Можно просто на пару дней. Как ты решишь, так и сделаем! Потом мы наведаемся в Москву, в театр сходим, по музеям?

Он задал вопрос и ждал. Ему казалось, что сейчас последует взрыв эмоций, слезы радости. Но Мария Александровна сидела спокойно.

– Вряд ли я захочу поехать в Славск, – наконец произнесла она.

– Почему?

– Не хочу, и все.

– Не сердись, я стараюсь для тебя.

– Тогда подумай, что там мне делать?

Егор хотел сказать, что там могила отца, но вовремя опомнился. За могилой отца ухаживали очень дальние родственники, которым Егор переводил деньги. А память о муже Мария Александровна берегла: фотографии, часы, книги и что-то из одежды – все это хранилось у нее в комнате. Что же касается Славска, то с этим городом было связано все самое страшное и неприятное.

– Не хочу я туда! Ты же понимаешь, там ничего не осталось, кроме слухов и сплетен. И еще эта…

Годы жизни на чужбине, которую она воспринимала как наказание, трагические обстоятельства, добавляли горечи в ее душу. Но вместе с тем испытания и трудности привели и к переменам. Мария Александровна умела держать себя в руках. Она всегда помнила, что их только двое – она и сын, а потому усложнять жизнь друг друга недопустимо. Только иногда, совсем чуть-чуть, как, например, в день отъезда Егора, она позволяла себе покапризничать.

Егор часто принимался объяснять матери, что они могут в любой момент уехать куда им захочется, что у них есть деньги, они свободны, они могут позволить себе многие вещи – это не изгнание, а выбор, он ничего не мог поделать.

А однажды он предложил матери переехать в Россию навсегда.

– Мы можем жить в Москве, в любом другом городе. Если хочешь, поехали?

Мария Александровна опять помолчала, потом посмотрела на сына и отказалась.

– Но ты же тоскуешь! Ты же мучаешься! – не выдержал Егор.

– А вместе со мной мучаешься и ты, – вздохнула мать.

– Да, мне плохо, потому что плохо тебе. У меня сердце не на месте.

– Успокойся. Ты сделал больше, чем мог. Ты вообще настоящий. Мы с отцом тебя воспитали правильно.

– Мам, перестань. Я достаточно напортачил в жизни.

– Ты всего добился сам. Ты начинал с самых низов. Никто тебе не помогал, – мать вздохнула, – а на меня не обращай внимания. Это возраст, и отца нет рядом.

– Я понимаю. Ты не думай, – успокоил ее Егор. Но Мария Александровна не верила ему. «Он не может меня понять, он не знает, что такое вечное молчание, эти диалоги с воображаемым человеком и понимание, что вернуть ничего нельзя», – думала Мария Александровна. Она никогда не признавалась сыну, что мечтала об одном – чтобы муж был жив.

Эти настроения сопровождали их жизнь, и отделаться от них не представилось возможным. Егор ловил себя на мысли, что он зависим от выражения лица матери. Если она улыбалась – и у него становилось хорошее настроение. Если она молчала – замолкал и он, не решаясь гневаться или обижаться на мать, он душевно подстраивался под нее.

У него не было никаких дел там, куда он летел. Он летел только потому, что так решил. А вернее, решился. В кармане его пиджака лежала маленькая бумажка, на которой написаны дата, адрес и даже телефон. И теперь оставалось не смалодушничать, не испугаться, не отступить, а воспользоваться той информацией, которая так случайно оказалась у него. «Интересно, почему я сам никогда не пытался встретиться с ней? Почему? Ведь я любил ее. Я обязан ей многим. Почти всем. Что же со мной такое случилось?» – задал он себе вопрос. Но ответа на него не было.

Этнографические музеи почему-то никогда не производили на него серьезного впечатления. Наверное, из-за многочисленных фигур в национальной одежде, а также чучел животных и птиц, которые представляли местную фауну. Еще забавней казались старая утварь и орудия производства – прялки, плуги, косилки. Все этнографические музеи, которые ему довелось посетить, были ужасно похожи – музеи фигур и предметов. В Петербурге все то же самое. Едва он вошел, как из правого зала выглянули фигура чухонца и косматое чучело ездовой собаки.

– Билет попрошу! – появилась контролер.

– Я на совещание…

– Проходите, – контролер указала на большой зал, заполненный людьми. У центральной стены стояли трибуна, а также длинный стол, на котором были расставлены таблички с именами и фамилиями. Егор осмотрелся и выбрал место в предпоследнем ряду.

– Простите, а у вас нет чего-нибудь типа программки? – наклонился он к соседкам.

– Нет, к сожалению. На входе висит список выступающих, – ответили ему.

– Спасибо. Тогда будем просто слушать, – Егор улыбнулся дамам.

«Интересно, она будет выступать?» – подумал Егор и попытался прочесть таблички с именами. Но шрифт оказался мелким, и Егор ничего не разобрал. Через пару минут на трибуне появился высокий господин и торжественно объявил о начале мероприятия. После весьма интригующего вступительного слова появился первый докладчик. Егор прослушал минуту, другую, а потом стал осторожно рассматривать присутствующих в зале. Насколько он мог заметить, Ники среди них не было. Зато присутствовали дамы средних лет, которые поделились на две группы. Одни конспектировали выступающих, другие сосредоточенно смотрели в свои телефоны. И было понятно, что происходящее в зале их не интересует. Егор забеспокоился: «Может, ее вообще здесь не будет?!»

Когда у него в голове перемешались единицы хранения, ревалоризация и реституция, объявили перерыв. Егор встрепенулся и повернулся к дамам-соседкам:

– Вторая часть будет такая же обширная, вы не в курсе?

– Надеемся, что нет, – закокетничали они в ответ, – иначе мы не выдержим!

– Будет всего один докладчик. Его всегда на закуску оставляют. Но слушать интересно.

– А вы участники, правильно я понимаю? – Егор улыбнулся.

– Да, – женщинам нравилось внимание молодого человека, отлично говорящего по-русски, но чем-то неуловимо напоминающего иностранца.

– Тогда скажите, сегодня последний день работы?

– Совершенно верно, завтра все уезжают.

– Спасибо, понятно, – Егор встал, – надо домой позвонить, думаю, что минут пять у меня есть.

– Конечно, конечно.

Он вышел в вестибюль и оттуда набрал номер матери. Мария Александровна откликнулась сразу:

– Как дела в Варшаве?

– Где? – опешил от неожиданности Егор.

– В Варшаве? Как там погода сейчас?

– А, да, – опомнился сын, – погода так себе, но, если честно, я ее даже не заметил, эту здешнюю погоду. Очень много дел. Ты скажи, как себя чувствуешь? Как давление?

– Жаль, что ты не хочешь рассказать мне про Варшаву, – весело заметила мать, – а давление – в норме. Тебя когда ждать домой?

– Скоро, мам, скоро. Но я ведь только вчера улетел.

– Я поняла, работай. Удачи тебе.

Послышались гудки, Егор вздохнул с облегчением – он думал, что разговор будет сложнее. Взглянув на часы, Бестужев вышел на улицу. Там звенела весенняя красота – солнце, ветерок, первые листочки, от канала тянуло водорослями. Егор задрал голову и прищурился – это движение ему напомнило юность. Егор спустился по ступенькам и пошагал в сторону Михайловского театра. Площадь Искусств была заполнена туристами. Несколько автобусов разворачивались около стоянки, цепочка школьников растянулась на пол-улицы, и Бестужев с ходу в ней запутался.

– Ой, простите, ой, извините! – заверещали вокруг, и Егор отступил. Он повернул опять к музею и ускорил шаг – по всей вероятности, перерыв закончился.

В зал он вбежал, стараясь ступать бесшумно, но, к его удивлению, трибуна оказалась пустой, только за столом «президиума» сидели люди и тихо переговаривались. Зал перешептывался.

– Я не опоздал? – спросил Егор у соседок.

– Вы – нет. Опаздывает докладчик. Последний. Так сказать, итог всех мероприятий.

– Ну, наверное, сейчас будет! – отдышался Егор.

– Очень надеемся. У нас еще планы – все-таки последний день, завтра уезжаем, – поделились соседки.

– Уже завтра?

– Да, на этот раз мы пробыли достаточно долго в Питере – программа обширная, – возразили ему и принялись рассказывать о том, где они побывали. Егор слушал и пытался отыскать в этой информации что-нибудь полезное для себя.

– О, как интересно, – вежливо наконец сказал он, оглядывая зал. Люди проявляли нетерпение. Докладчика по-прежнему не было.

– Что-то не спешит… – начал Егор, но в это время в зал вошла пара. Женщина, стриженная под мальчика, и высокий интересный мужчина. Женщина шумно подошла к трибуне и, наклонившись к микрофону, произнесла:

– Прошу извинить меня за опоздание! Постараюсь короче изложить свои мысли и никого не задержать.

Женщина сняла пальто и скинула его на руки подоспевшей девушки. Потом она открыла свою сумку, заглянула туда, секунду помолчала, а потом, не удержавшись, махнула рукой.

– Итак, сегодня на нашем итоговом совещании я хотела бы затронуть тему, которая касается практически всех музейных работников, независимо от статуса, ранга и того положения, которое занимает их учреждение. Я хотела бы затронуть проблему актуализации наследия и тех направлений, которые позволительны в современных условиях.

Пока женщина говорила вступительное слово, мужчина, с которым она вошла, окинул взглядом зал и занял близкое к Егору свободное место.

Егор узнал ее сразу. Несмотря на короткую стрижку, худобу и двадцать с лишним лет, которые минули со времени их последней встречи. Он узнал ее походку, поворот головы и манеру сцепить руки за спиной, словно школьница у доски. Егор удивился тому, как она мало изменилась. У нее горели глаза, естественный румянец заливал ее щеки, заметно, что эту женщину что-то несет по жизни – что-то очень сильное и доброе. «Вряд ли ее жизнь легка. Так не бывает, чтобы все было хорошо. Но, глядя на нее, можно запросто поверить в счастье. Удивительно, но она стала лучше, чем была. Решительнее, что ли. Нет, не так. Она довольна собой. Она – не сомневается, она радуется!» – думал Егор, и ему стало жаль, что он практически скрывался от этой женщины двадцать лет. Подавить в себе чувство вины не составляло труда, поскольку Ника своим видом не могла служить укором. На ней не было печати женского одиночества, неуверенности, беды или неудачи. Сейчас она казалась образцом благополучия. Егор с удовольствием смотрел на нее, но…

Но в глубине души признавался, что свободен от нее. Свободен от прошлого. Даже когда она появилась на трибуне и у него что-то екнуло в груди, даже тогда он знал, что прошлое осталось в прошлом. «Зачем тогда я сюда приехал? – спросил он себя и тут же понял: – Поблагодарить. Передать спасибо Калерии Петровне».

И вдруг появилась легкость. Ему не надо извиняться за свое положение, свое богатство, не надо доказывать, что добился всего этого он сам, своими руками и горбом. Одного взгляда на Нику хватало, чтобы понять – она мыслит категориями точно такими же, что и он, несмотря на неравенство их банковских счетов. От этого соответствия все стало чрезвычайно просто. «Я обязательно подойду к ней. Во-первых, надо передать подарок Калерии Петровне!» – подумал он, и это конкретное дело окончательно убедило его в правильности этой неожиданной поездки. Егор поудобнее устроился в кресле и стал внимательно наблюдать за Никой.

Выступала она часто, поэтому очень скоро почувствовала удовлетворение – она со всем справилась, заинтересовала людей, ее слушают внимательно, а главное, в зале тот, из-за которого она опоздала. Как здорово, что есть такой человек!

Ника отыскала глазами Кочетова, который слушал ее улыбаясь. «Он такой хороший!» – подумала Ника, машинально перевела взгляд на соседей Кочетова и почти потеряла дар речи.

– Думаю, все согласятся, что все это время мы потратили не зря. Мы выработали общие направления, которые нам позволят двигаться к нашей основной цели. К музею – как учреждению не только научному, но объекту современной повседневной жизни. Объекту привычному и близкому, – вдруг выпалила Ника и сошла с трибуны.

В зале повисла тишина, а потом раздались громовые аплодисменты – все уже хотели разойтись и отправиться по своим делам. Как-никак последний день в Питере. Ника присела на первом ряду, к ней подошли организаторы:

– Вы сократили выступление…

– Люди устали. Но основное я все же сказала, – машинально отговаривалась Ника. Организаторы удовлетворились объяснениями, а Ника, пытаясь сдержать сердцебиение, пошла к Кочетову.

– С тобой все хорошо? – обеспокоенно спросил он и взял ее за руку.

– Да, – кивнула бледная Ника.

Но Кочетова она не видела, она смотрела на человека рядом с ним. Это был Егор. Ника могла бы его узнать и через сто лет. И даже через тысячу. Даже если бы он провел на необитаемом острове годы, оброс седыми волосами и длинной бородой, она бы все равно его узнала.

– Привет, – Ника отняла свою руку у Кочетова.

– Здравствуй, – вежливо ответил Егор. – Между прочим, вы опоздали к началу доклада. Мы тут заждались.

– Так получилось, – Ника не могла оторвать взгляда от Бестужева. Перед ней стоял тот же самый Егор. Да, у него появились седые виски и под глазами морщины. Но все равно это был он – худой, подтянутый, чуть загорелый, таким она его помнила. Таким он оставался в ее памяти.

– Откуда? Как ты здесь оказался…

– Секрет, – улыбнулся Бестужев и тут же виртуозно спас ситуацию: – Простите, я не представился. Меня зовут Егор Бестужев. Я друг детства Вероники. Мы когда-то жили в одном городе. Не виделись двадцать с лишним лет.

– Я понимаю, – Кочетов наклонил голову и отступил назад, – вам есть что вспомнить. А у меня масса дел перед отъездом. Так что прошу извинить меня.

– Что вы, что вы! – произнес Егор с вежливой интонацией.

– Нет, нет, правда, боюсь, не успею!

Бестужев с сожалением развел руками, Ника в растерянности оглянулась на Кочетова.

– Всего хорошего, созвонимся! – произнес тот и направился к выходу.

– Я пойду возьму пальто, – сказала Ника и не двинулась с места.

– Давай я пойду его возьму, – рассмеялся Егор, – ты сейчас напоминаешь соляной столб.

– Я и есть соляной столб.

– Подожди, я сейчас!

Егор взял пальто, сумку и вернулся.

– Вот, одевайся. – Он помог надеть ей пальто. – Мы с тобой должны наконец покинуть это прибежище чучел и раскрашенных манекенов.

– Да, – согласилась Ника, – а куда мы пойдем?

– Поедем, там дождь, кажется, начинается…

– Куда поедем?

– Слушай, ну надо же отметить нашу встречу.

– Наверное…

– И многое надо объяснить, – миролюбиво пояснил Егор.

– Да.

У Этнографического музея Егора ждала машина. Такая большая, черная, с тонированными стеклами.

– Почему смеешься? – спросил Егор, устроившись рядом.

– Так, пришла в голову одна мысль. Потом скажу.

– Хорошо.

А Ника пожалела, что не сдержалась – вид этой самой машины напомнил ей тех бравых «мальчиков», которые в девяностые разъезжали по городу. «От бандитов убежал и к бандитам прибежал», – вот что мелькнуло в голове у Ники. Но она сразу же устыдилась этого подозрения. Егор не мог так пошло распорядиться своей жизнью.

– Куда мы едем? – спросила она, обнаружив, что они уже двигаются к Петроградской стороне.

– Туда, где нам никто не помешает поговорить, еще и накормят отлично.

– Так далеко? Мы уже проехали с десяток вполне приличных мест.

– Знаю, но я хочу, чтобы нам никто не мешал. Чтобы рядом никого. Так легче разговаривать.

– Понятно. И ты знаешь такое место? Это, должно быть, твоя собственная столовая?

– Нет. Это маленький ресторанчик, который держит мой знакомый. Там очень хорошо.

– Ясно.

Ника смотрела в окно и удивлялась той простоте, с которой состоялась их встреча.

– Кстати, как ты оказался в Этнографическом музее? – спросила она.

– Не скажу. Это моя тайна.

– Нет, правда?

– Правда. Я не хочу говорить об этом. Пока, во всяком случае.

– Ох, что-то ты темнишь?

– Нет. Я просто не даю лишней информации. Один из законов бизнеса.

– А ты – бизнесмен.

– А ты думала – бандит? Такой матерый бандит с черной машиной в дорогом костюме и с лицом волкодава.

Ника рассмеялась:

– Это не про тебя. Ты на волкодава не похож.

– И слава богу!

– Так, значит, бизнесмен.

– Ника, у нас все сейчас бизнесмены. Так что ничего героического в этом занятии нет.

– Ну, как сказать…

Место, куда они приехали, представляло собой маленький особнячок, затерявшийся во дворах Каменноостровского проспекта. Местность была такая, которую Ника больше всего ценила в Петербурге, – маленький двор, старые стены вокруг, малюсенький цветник и неподалеку чугунная ограда набережной реки Карповки.

– Мы сядем на веранде, – сказал Егор подоспевшему администратору.

– Боюсь, холодно будет, – сказала Ника.

– Не будет. Будет уютно.

Когда они разделись и прошли к столу, Ника все поняла – на веранде стояли светильники, от которых шло тепло. На спинки были наброшены пледы.

– И все же я боюсь замерзнуть. – Ника посмотрела на пронзительное небо, которое квадратом виднелось между домов.

– Если замерзнешь, пересядем, – миролюбиво сказал Егор и добавил: – Но вот увидишь, здесь будет прекрасно.

И действительно, на веранде было тепло. Ника, в наброшенном на плече жакете, чувствовала себя уютно, а картинка перед глазами умиляла.

– Я даже не знала, что такое место есть в Питере. Даже не ресторан, а такой уголок. Просто залюбуешься, и тишина, как за городом.

– Я же тебе говорил, – улыбнулся Егор и решительно сказал: – Я сделаю заказ. Можешь мне довериться?

– Хорошо, я тебе доверяю, – улыбнулась Ника.

Но ее совершенно не впечатлили ни выправка и вежливость официантов, ни бутылка вина с замысловатой этикеткой, ни великолепная посуда. Ни то, что блюда подали так быстро.

– Ты почему не ешь? Тебе не нравится? – спросил Егор, замечая ее рассеянность.

– Что ты?! Очень вкусно! Но… – она отложила вилку, – но понимаешь, я никак не могу поверить, что ты сидишь напротив! Это так внезапно…

– Да, – кивнул он, – а я вот, наоборот, стараюсь чем-то себя занять, потому что не знаю, как продолжить разговор.

– Очень просто. Расскажи, что с тобой произошло. Куда ты исчез? Как жил эти годы?

Все это Ника произнесла совершенно спокойно, словно не было в ее жизни времени, когда каждый стук калитки, каждый звонок в дверь, каждое письмо были набатом, сигналом тревоги или обещанием радости. Встревоженная, с колотящимся сердцем, она порой проводила недели, не выходя из дома. Ей казалось, что вот-вот приедет Егор. А еще вспомнилось время, когда, наоборот, уходила, возвращалась поздно и все ждала, когда мать скажет: «Вот ты ушла, а тут Егор заходил. Он вернулся».

Иногда ей казалось, что в этом ожидании прошла большая часть этих двадцати лет. Потом она заставила себя забыть об этом. Сейчас, глядя на Егора, она вдруг поняла, что если и была у нее настоящая жизнь, то именно тогда. В то время, в то страшное и тяжелое время. «А как Кочетова жалко! Он такой хороший? Что он сейчас делает? Сидит один в этой своей квартире на Охте?» – без всякой связи подумала она, вспомнив, как тот быстро, ни на кого не оглядываясь, уходил из Этнографического музея.

– Кстати, если не хочешь, не рассказывай. Может, тебе неприятно вспоминать.

– Да нет, – неуверенно произнес Егор, – я, кстати, часто думаю про то, как жил раньше. Правда, никому не рассказывал об этом.

– Что-то некрасивое?

– Да нет! Жизнь как жизнь.

– Тогда я тебя слушаю. Понимаешь, я все-таки должна знать, – улыбнулась Ника.

– Верно, – Егор отодвинул тарелку и вздохнул, – тебе надо знать. Я постараюсь коротко.

– Нет уж, – рассмеялась Ника, – ты, пожалуйста, подлиннее. Мне очень интересно.

– Ты помнишь, как я уходил? Ночью, с деньгами, которые дала Калерия Петровна. Даже тогда, когда я был напуган и совершенно не знал, что делать, даже тогда я понимал, что она нарушает все должностные инструкции, выкупая картину для музея. Я понимал, что и цена завышена и что нет никаких рекомендаций или заключений специалистов. И даже сама ситуация – заполнение бумаг дома, наличность, непонятно откуда взявшаяся, – все это говорило о том, что Калерия Петровна спасала меня любой ценой. Умом я это понимал. Умом я понимал и ту опасность, которая грозила мне и матери. Она была совершенно реальной – люди, убившие моего отца, желающие заполучить комбинат, эти люди были очень жестоки.

– Я помню, ты мне тогда все объяснил. Скажи, в действительности все так и было? Ты потом, позже, пытался как-то узнать детали?

– Да, конечно. Через много лет. Но тогда, уйдя от вас, я страшно боялся. Даже теперь я помню этот страх. Мне казалось, что за мной следят, что меня могут схватить в любое время и в любом месте. Я страху натерпелся, пока меня держали в заложниках. Это ведь отморозки – они угрожали отпилить ногу, руку. И глядя на них, в это легко верилось. Меня не трогали, пока был шанс тихо провернуть свои делишки.

– Послушай, но Петр Николаевич, такой честный, такой разумный… Скажи все-таки, как он попал в такую ситуацию.

– Понимаешь, он был хорошим хозяйственником и честным человеком. Он шел на нарушения каких-то правил ради благополучия других людей. Ради комбината. И когда к нему пришли с предложением взять кредит для сохранения завода, он подумал, что на этом этапе им по пути. И вообще, мало кто из его поколения верил, что за акции предприятия можно убить. Он не понял, что нельзя играть одной рукой. Тут надо либо двумя и быть «в оркестре», или вообще не принимать участия.

– Мне так жаль Петра Николаевича.

– Да, – Егор вздохнул, – а я в тот момент даже не мог осознать его смерть. Я думал о маме. Если эти ребята серьезно занялись нами, то они могут добраться до нее. И тут уже мне не скрыться.

– Так ты тогда поехал к ней?

– Не сразу. Знаешь, вспоминая те дни, я не перестаю удивляться тому, как я грамотно поступал. Видимо, страх все-таки не самый плохой советчик.

– Что ты собирался сделать? Ты же не мог скрываться все время. Переждать – это одно, а бегать всю жизнь от бандитов – это совсем другое!

– Ты произнесла самые главные слова. Я не собирался скрываться всю жизнь. Даже год или два – для меня оказались бы вечностью. Что стало бы с моей жизнью? С учебой, семьей? Поэтому я решил уехать.

– Куда?

– За границу.

– Но визы, деньги…

– Вот здесь самая главная трудность. На это нужны были деньги и время. Деньги у меня были – спасибо Калерии Петровне и тебе. А времени – нет.

– И что же ты сделал?

– Вот с этого и начинается моя история.

История Егора Бестужева.

В бегах

Страх имел форму, запах и цвет. Егору и в голову не приходило, что такое возможно. Форма являла собой неровный контур темного леса, который обступал железнодорожный вокзал. Запах представлял собой смесь запахов хвои, угля и ночной сырости. Цвет был желтым и особенно ярким на фоне темнеющего леса. Егор подошел к вокзалу, но на перрон не поднялся. Он присел на краешек ступеньки так, чтобы свет фонарей не падал на него. Вдали горели огни семафоров – два красных глаза. «Значит, надо ждать. Как только появится мой поезд, я тут же побегу в кассу. Надо рассчитать время, чтобы вскочить в поезд в последний момент». Его знобило. Пока она крался по городу, он не чувствовал холода, сейчас его пробирало до костей. Большая сумка, которую ему собрали Ника и ее мать, оказалась его единственным богатством. Чистая рубашка, футболка, белье. Еще там лежали бутерброды, пачка чая, сахар и сигареты. Теплый свитер и куртку, которые Калерия Петровна насильно заставила его взять, он надел на себя. Ему казалось, что так его труднее узнать. Сидя в темноте на ступеньках, он думал о том, что же будет делать, как только приедет в Москву. Если, конечно, он до нее доедет.

Электричка пришла, когда лес окончательно превратился в чернильное пятно. Егор выждал некоторое время, а потом кинулся к вагонам. В кассу он не побежал. «Тут днем-то контролера не встретишь, а уж ночью и подавно», – решил он. Выбрав место, где не горел ни один из светильников, он устроился, надвинув на глаза бейсболку. Егор знал, что не заснет – о многом надо было подумать, пока электричка будет мчаться в Москву. Что чувствует человек, у которого в одночасье рушится жизнь? Скорее всего, он этого еще не понимает. И Егор Бестужев, выброшенный за пределы нормальной жизни, думал не о несчастьях, которые свалились на его голову, он всего лишь планировал следующий день.

В Москве он был под утро. Потолкавшись на вокзале, он нырнул в метро, доехал до «Царицыно» и вернулся назад. Уже на выходе он вдруг сообразил, что прятаться или искать работу там, где есть рынки, мелкие автосервисы, где полно приезжих, хватающихся за любую работу, – опасно. Как ни странно, именно в этих местах его могли бы найти. «Главное, не психовать! Как только потеряю голову, наделаю ошибок!» – уговаривал он себя. Вышел он на «Пушкинской» и затерялся в толпе «Макдоналдса». Ему хотелось есть – бутерброды, которые завернула ему Ника, он съел еще ранним утром. Сейчас, вдыхая раздражающий запах фастфуда, Егор решил перекусить. Из соображений экономии он ограничился минимумом. Потягивая горячий кофе, он разглядывал окружающих людей, и острая зависть поселилась в его душе. Никто из них, как ему казалось, даже не понимал, какое это счастье – быть свободными.

Гаражи – это клуб по интересам, средство заработка, камера хранения и укромное место. Егор вспомнил, как он помогал институтскому приятелю продавать машины. «Вот туда и надо ехать! Главное, застать его на месте», – подумал он, снова спускаясь в метро.

Ряды металлических боксов были бесконечны. Егор помнил, как он сюда пригнал машину, как приехал покупатель и долго осматривал ее, как потом, после окончания сделки, они получили на руки приличную сумму и выпили водки, от которой у него разболелась голова.

От этих воспоминаний стало муторно. Как бездарно он проводил то время – гараж, случайный заработок, зачем-то водка. Гараж приятеля он нашел сразу и, подойдя ближе, обнаружил, что дверь приоткрыта. Заглянуть внутрь Егор не рискнул. Он спрятался за угол и, подобрав с земли камешек, кинул в металлическую дверь. Через несколько мгновений появился приятель. Егор, не говоря ни слова, показался из-за угла и приложил палец к губам. Приятель подошел ближе.

– Привет. Ты откуда? Тебя искали. В институте ошивались какие-то мужики.

– Они убили отца. А мне надо спрятаться на несколько дней. Потом я уеду. Можно здесь пожить?

Приятель помолчал, потом оглянулся на открытую дверь.

– Погоди, я сейчас выпровожу…

Через двадцать минут Егор сидел на старой раскладушке.

– Смотри, тут есть все. Вода, немного еды. Даже постельное белье есть. Мать старое, но чистое, выстиранное отдала на тряпки, но я так к нему и не притронулся, можешь его взять. Сторожа у нас нет, но ворота запираются.

– Не страшно, если что, я по крышам смогу отсюда выбраться. Ключ от гаража у тебя есть?

– Есть запасной, я его оставлю. Изнутри закроешься. Позвони мне, когда будешь уезжать.

– Ладно. Только ты ко мне сейчас не приезжай, сам понимаешь, могут следить.

Часы тянулись так медленно, ночь так долго не хотела наступать, что Егор извелся. Полдня он старался наладить свой быт. Принес воды, постелил постель, вскипятил чай. Одежду достал из сумки, аккуратно развесил. Егор понимал: для того чтобы выбраться из ситуации, ему придется прибегнуть к помощи незнакомых людей, и поэтому выглядеть он должен прилично. Чтобы не вызывать недоверия или чувства брезгливости. Ближе к вечеру он перекусил парой булок, которые догадался купить по дороге. Когда стемнело, он погасил свет и приоткрыл ворота гаража. Свежий прохладный воздух хлынул в помещение. Егор поставил маленькую скамеечку у входа и устроился на ней так, чтобы его не было видно с улицы. Как ни странно, свежий воздух усилил запах бензина, краски и масла, которым навсегда пропиталось это помещение. С улицы доносились шум дороги и редкие голоса. Над гаражами нависали башни жилых домов. В них зажигался свет, готовился ужин, ссорились, мирились, рассказывали дневные новости. Егор сидел на неудобной скамейке, разглядывая чужую жизнь, раздумывая над своей. Прошел день, а он так и не знал, как поступить. Завтра наступит новый день, он проснется все в том же неведении. Егор вдруг почувствовал страшную усталость. «Что это я?! Всего лишь один день! А я уже без сил и у меня опустились руки!» – подумал он и почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он испугался, попробовал откашляться, но комок словно рос внутри, и вдруг из глаз брызнули слезы. Егор попытался их сдержать, но не смог. Через минуту он беззвучно рыдал, прислонившись лбом к воротам гаража. Ему не было стыдно, он потерял отца, опасался за жизнь матери, боялся за себя. Он с тоской думал о брошенном доме. Он не верил никому, поэтому боялся идти в милицию. Он думал о Нике, о том, как много сделала для него Калерия Петровна. Егор плакал, испытывая облегчение. Слезы помогли стать сильнее – с ними ушло тайное наивное желание переждать, пересидеть все неприятности. Слезы очистили его от эмоций, оставив сухую решимость, волю и злость. Лег спать он под утро.

Мария Александровна собиралась в магазин, когда зазвонил телефон.

– Мама, это я, только ничего не говори, просто послушай меня. Возьми билеты и срочно выезжай в Москву. Самым ближайшим поездом или автобусом. Все равно чем, только очень быстро. Возьми немного вещей, деньги. Все самое необходимое. В Москве мы встретимся с тобой в музее. На Крымском Валу. Возьмешь билет, походи посмотри картины.

– Егор! Где ты?! Что с тобой?! Я уже не знала, что думать! Господи! Отца похоронили, тебя не было! Что с тобой случилось?!

– Мама, я все объясню, но обещай, что никому не расскажешь о моем звонке!

– Хорошо, но что с тобой?

– Мама, все в порядке. Выезжай в Москву, встречаемся у музея.

Егор повесил трубку. Все это выглядело нелепо и даже смешно, если бы не одно «но». Рано утром примчался приятель и сказал, что перед началом лекций около института видели тех же самых ребят. Они расспрашивали про Егора.

– Спасибо, что предупредил. Я сегодня вечером, наверное, съеду. Все будет зависеть от одного человека. – Егор был все так же осторожен.

– Делай, как знаешь. Я не тороплю.

Егор проводил приятеля, быстро собрал сумку и поехал на Курский вокзал. Там он купил два билета, потом немного продуктов и поехал в музей. Пережив все свои приключения, он решил перестраховаться. «Москва – город огромный, но и здесь при желании можно найти любого человека. Но вот в музее будут искать в последнюю очередь!» – подумал он, заходя в зал советского авангарда.

Мария Александровна появилась со стороны Садового кольца. Но она не пошла через открытую площадь, она выбрала тенистую аллейку, шедшую по периметру. Егор увидел мать сразу, но не подошел. «Как хорошо, что я любил кино про шпионов!» – подумал он, внимательно наблюдая, нет ли около матери кого подозрительного. Но время близилось к закрытию, поэтому людей было немного. Егор увидел, как мать подошла ко входу, поднялась по ступенькам и остановилась у афиши.

– Мама, здравствуй! – Егор подошел сзади и взял Марию Александровну под руку.

– Ой, Егорушка. – Мать всхлипнула.

– Мам, все потом. Потом поплачешь, потом поговорим. У нас с тобой будет время.

– Зачем ты меня вызвал? Куда мы сейчас идем?

– На вокзал. Через час отправляется поезд, на который я уже купил два билета.

– Какой поезд?! – Мария Александровна вырвала свою руку у Егора. – Какой поезд? Куда мы едем?! Нам надо в Славск! Там дом. Там отец!

– Папы больше нет. А те, кто его убил, еще не достигли своих целей. Поэтому и я и ты в опасности. К сожалению, от нашей смерти они ничего не выиграют, но это такие люди, которые сначала убивают, а потом думают. Они не умеют договариваться, и это самое страшное.

– Что ты такое говоришь?! – воскликнула Мария Александровна. – Как же Славск?

– Мы обязательно вернемся в Славск, только позже. Когда не будет так опасно. Когда у меня будет возможность повлиять на ситуацию. Или когда ситуация изменится сама. Видишь, как много вариантов, которые позволят нам вернуться домой, – улыбнулся Егор.

– Не смешно. Мне много лет. Куда ты меня тащишь?! Куда я поеду, к кому?! – Мария Александровна вдруг заплакала.

– Мама, ты еще молодая! Мы с тобой горы свернем! Вернее, я сверну! А ты будешь рядом. Мы же – семья, понимаешь?! Я не могу уехать и оставить тебя здесь!

Егор утешал мать, понимая, что той надо выплакаться.

В купе они вошли за пятнадцать минут до отхода поезда.

– Как здорово! Мама, я сто лет никуда не ездил! – Егор закинул сумки наверх, выложил билеты и стал помогать устроиться матери.

– Да, хорошо, – почти безучастно отвечала она.

Протопали к выходу люди, стукнули двери, прозвучал сигнал, и качнуло вагон. Егор смотрел на перрон, на котором толпились провожающие. «Вот и уехали! Ну, теперь ночь, день, и вечером мы будем у моря».

– Егор, я устала, буду спать ложиться, – Мария Александровна достала халат.

– Конечно, переодевайся, а я чаю попрошу у проводницы.

Егор вышел в коридор и остановился у окна. Состав набрал скорость, за окном мелькали подмосковные домики, лес и вечерний горизонт. Что-то бесконечно завораживающее было в самой дороге, в равномерном движении вагона, стуке колес. «В этом и заключается целительное свойство путешествий», – усмехнулся про себя Егор. Когда он вернулся в купе, Мария Александровна уже спала.

Комнату они сняли сразу же. Из толпы пассажиров их выхватила кругленькая тетка:

– Надолго? Могу устроить. Недорого.

– В отпуск. На месяц. Ну а там как дела пойдут, – быстро ответил Егор.

– Дела-то какие? По торговой части? – осведомилась тетка.

– Нет, личные.

– А! Дай-то бог. – Ответ ее удовлетворил. Видимо, под личными делами она подразумевала исключительно любовь.

– Ну так что предложить можете и за сколько? – улыбнулся Егор.

– Пойдем, посмотрите, там и поговорим. Зачем на пальцах показывать?!

Шли они прилично – Егор даже забеспокоился за Марию Александровну.

– Что, автобус здесь у вас не ходит? – спросил он тетку, которая резво бежала.

– Ходил. А сейчас сам черт не поймет. То ходит, то не ходит.

– Ясно. Все как везде. А простые люди страдай! – посочувствовал Егор, чем расположил к себе тетку.

– Точно. Мы же не молодые. Нам такое расстояние с сумками да с товаром не пройти.

– А товар какой?

– Пирожки, яблоки, иногда курица жареная. Ну, там зелень. Все сразу и не унесешь.

– К поезду выносите?

– Ну да. Хорошие деньги, между прочим.

– И еще квартиру сдаете.

– Почему – квартиру? – обиделась тетка. – У меня свой дом. И сад. И огород.

– Ого! Мам, слышишь, и сад есть, и огород!

Мария Александровна что-то промолвила в ответ. Она чувствовала себя лучше, но неизвестность впереди и оставшаяся жизнь позади – вот что ее мучило.

– Мама устала. Ей отдых нужен. Чтобы тихо было и никто не мешал, – пояснил Егор.

Тетка растерялась. Сын такой заботливый, отца потерял, о матери заботится. И люди тихие, приличные.

– С вас много не возьму. Только…

– Что только? – спросил Егор.

– Иногда подсобишь мне? Ну, там, вода, огород, ветки обрезать…

– Ох, хозяйка! – улыбнулся Егор.

– Татьяна Васильевна меня зовут, – важно сказала та.

– Согласен. Помогу вам, если уж совсем тяжко.

Татьяна Васильевна была типичным частником на морском побережье. Она уже лет двадцать сдавала «углы» отпускникам. Впрочем, в последнее время дела в этом бизнесе шли плохо – народ научился отдыхать в Турции. А там – сервис, и шведский стол, и море, и аниматоры. Одним словом, хоть внешне и хорохорилась хозяйка, но понимала, что эти двое выручили ее. А поскольку она была человеком добрым, то всей душой посочувствовала и уже через час считала их родней.

– Маша! Я так буду тебя называть – мне можно, я старше. Ты давай сюда, на топчан под абрикос. Тут тень, поспишь, пока с обедом возиться буду. А ты, Егор, вещи заноси, раскладывай, позову тебя бочку воды налить!

Вскоре запахло борщом, укропом и котлетами.

В хлопотах, разговорах, обустройстве прошли первые дни. И вскоре они жили по графику – завтрак долгий, с разговорами. Татьяна Васильевна подсаживалась, рассказывала городские истории, новости, расспрашивала о жизни в Славске. Потом она спохватывалась и уже до вечера ее не было слышно и видно – магазины, рынок, огород, обязательная торговля на перроне вокзала. Мария Александровна читала – нашла в доме чьи-то оставленные книжки. Немного помогала по хозяйству. Вечером все садились ужинать, и точно так же, как и утром, Татьяна Васильевна делилась дневными впечатлениями. Егор часто уходил в город – он присматривался к здешней жизни.

– Татьяна Васильевна, вот мне какая в голову идея пришла – устроюсь я грузчиком на рынок. Как вы смотрите?

– А что, денег нет? – насторожилась хозяйка.

– Да нет, деньги есть, – почти соврал Егор, – но не могу я сидеть и мух глотать. Понимаете, я ведь из-за мамы здесь. Ей отдых нужен. Ей смена обстановки нужна. А я студент и еще подрабатываю.

– А кто тебя позвал? – успокоилась Татьяна Васильевна.

– Палатка овощная, там у них главный Валера.

– Знаю, только главный совсем не Валера, а Ибрагим, ему это место принадлежит. А Валера больше воображает. Он отчитывается перед Ибрагимом.

– Я не знал.

– Тут вообще все непросто. Устраивайся, но имей в виду, что Валера хмырь. Обмануть может. Договаривайся, чтобы деньги платили за каждый выход.

– Это как?

– Были случаи, люди отрабатывали неделю, а он их выгонял без расчета.

– Спасибо, что сказали.

На следующий день Егор разгружал капусту. Вечером заплатили ему деньги. Маленькие, но заплатили.

– Мам, вот, на мелкие расходы, – Егор отдал матери несколько бумажек.

«Раньше такую сумму я даже деньгами не считал, а теперь у меня болит спина и два волдыря на ладонях», – подумал Егор и постарался не расстраивать себя. Он не имел права огорчаться – ему нужны были душевные силы.

Но самым лучшим временем суток оставался вечер. Татьяна Васильевна ложилась спать рано. А Егор с Марией Александровной шли на обрыв, усаживались на скамеечку. Сначала они молча смотрели на море, потом начинали вспоминать Петра Николаевича и жизнь в Славске. Они перебирали мельчайшие подробности, как перебирают жемчуг – с почти сладострастным тайным удовольствием. Ведь та жизнь и была настоящим их сокровищем. А потом опускалась ночь и море превращалось в небо, небо в море. И в этой темноте оставались только маленькие огни маяка и, похожие на звезды, огни проходящего вдалеке судна.

В тот день случился скандал.

– Как я тебе буду платить, если в этом ящике не хватает килограмма. В том – полутора… – Валера покачал головой.

– Да, но я разгружал свеклу, – сказал Егор, – и ни одной не взял.

– Меня это не волнует. Я знаю, сколько должно быть.

– Но я-то знаю, что ничего не брал.

Валера ничего не ответил, только кидал ящики на большие весы.

– Ну, минус шесть килограммов.

– Такого не может быть, – Егор покраснел и оглянулся. Но все вокруг были заняты своими делами и старательно отводили глаза.

– Весы не врут. Можешь проверить.

– Весы не врут, – с вызовом произнес Егор, – врешь ты.

– Ты тут не очень, – сказал Валера, – а то и вылететь недолго. Свободен. Завтра к шести утра. И смотри, чтобы такого больше не было.

– А деньги? Деньги за сегодняшнюю работу?

– Спятил. Такая недостача, и ты о деньгах говоришь?! – возмутился Валера и скрылся в подсобке.

Егор остался на улице.

– Слушай! Сегодня какое число, знаешь? – его окликнул кто-то из работающих.

– Двадцатое, – ответил Егор.

– Ну, так вот, сегодня все остались без зарплаты. У него так каждый месяц – за аренду платить надо.

– Но это же свинство! Надо Ибрагиму сказать.

– Так это Ибрагим и придумал. Смотри, нас сегодня работало шесть человек. Посчитай, сколько будет, если никому не заплатить? А еще продавщицы. Так-то! – рассмеялся рабочий.

В этот день Егор ничего не отдал матери. На скамеечке они сидели молча. Только когда уже совсем стемнело, Мария Александровна сказала:

– Вернемся домой? Или хотя бы в Москву. Ничего уже не случится. Вот увидишь. Нельзя так больше. Тебе нужно учиться. Тебя могут отчислить из института. Надо навести порядок в доме, сходить на могилу отца. Все, Егор, надо возвращаться!

Егор слушал мать и понимал, что он никогда не вернется туда. Он не хотел возвращаться. И дело было не только в животном страхе, который он испытал, а в том, что он еще не окреп. Он еще ничего не мог сделать, чтобы защитить мать и отстоять себя.

– Мам, домой мы не поедем. Рано еще. По глупости пропасть – много ума не надо.

– Ты объясни, почему нельзя пойти в милицию?! Попросить защиты?

– А вдруг это не спасет нас, а, наоборот, погубит? Давай спать. Мы с тобой уже говорили на эту тему. Понимаешь, надо принять ситуацию такой, какая она есть, а когда мы станем сильными, сделаем так, как нам надо.

Егор по-прежнему работал у Ибрагима. С Валерой он больше не сталкивался, деньги платили, особо не придирались. Но все это время Егор внимательно присматривался к городу, в котором оказался. «Не может быть, чтобы здесь не оказалось для меня серьезной работы!» – думал он, хотя не имел ни навыков, ни особых знаний.

– Помоги мне сегодня шланг дотащить, – попросила как-то Татьяна Васильевна.

– Какой шланг? – Егор собирался на работу.

– Да мне обещали. Огород поливать нечем. Сам видел, старый – решето. Потрескался, поломался.

– Откуда тащить-то?

– А вот адрес я тебе напишу. Легко найти. – Татьяна Васильевна сунула ему бумажку.

В шесть часов Егор был по указанному адресу.

– Я – за шлангом, от Татьяны Васильевны, – обратился он к мужику по имени Саша.

– А, да. Вот бери, в углу лежит. Не пугайся, это из списанного хозяйства.

– Я не пугаюсь. Только в историю влипнуть не хочется, – буркнул Егор.

– А я тебя знаю, ты у Ибрагима работаешь грузчиком. Татьяна мне говорила, – Саша присмотрелся к Егору.

– Да, работаю. Ну, спасибо, я пошел, – он подхватил кольцами свернутую «кишку» брандспойта.

– Иди. Только чего тебя занесло на рынок? Там ничего хорошего.

– Работа нужна. Образования нет. Я еще не окончил институт.

Саша рассмеялся:

– Ну, ты даешь! Теперь это не помеха.

– Ну, в общем-то, да. Но пока я у него работаю. А так приглядываюсь.

– Ясно. Потом свою палатку откроешь, будешь кинзой торговать.

– А что в этом плохого?

– Ну, во-первых, смотря как торговать. Во-вторых, будь мне столько лет, как тебе, и окажись я в этих временах, уж я бы грузчиком не работал.

– Вы еще молодой, – заметил Егор.

– Это так кажется. Я на судостроительном, знаешь, сколько отпахал?! Там здоровье и оставил. Нет. Мои времена вышли. Ладно, иди. Татьяне привет. Скажи, загляну к ней как-нибудь.

– Хорошо. – Егор вышел на улицу.

Он стоял на причале. Прямо перед ним высилось огромное судно. Краны легко переносили ящики на борт. Вечернее море, окрашенное заходящим солнцем, билось прямо под ногами. Егор задрал голову и не отрываясь смотрел на капитанский мостик. Там мелькали фигуры в форме, и он вдруг страшно позавидовал им. Пройдет немного времени, и они снимутся с якоря, отойдут от причала, затем выйдут в открытое море и, попрощавшись длинным гудком с землей, уйдут к горизонту.

– Скажите, к кому мне обратиться? Я по поводу работы, – вдруг окликнул Егор мужика, наблюдающего за погрузкой.

– Какой работы? – удивился тот.

– Любой. Только на корабле.

Мужик рассмеялся, потом внимательно посмотрел на Егора.

– Парень, что-то случилось? Или романтики захотелось?

– Да. Случилось, и мне нужна работа.

– Это норвежское судно. Команда интернациональная. У нас и русские, и украинцы, и норвежцы, даже филиппинец есть.

– Мне все равно. А места у вас есть? С кем бы мне поговорить?

– Поговори. Может, возьмут. Капитан у нас сам из Норвегии. Английский знаешь?

– Так, понимаю, сказать кое-что могу.

– Ну, если кое-что! – рассмеялся мужик и крикнул: – Пропустите, он к господину Кнутсену.

Егор бросил на землю «кишку» и взбежал по трапу.

Отъезд

– Мама, скажи, ты свой заграничный паспорт взяла? Он у тебя с собой?

– Я все документы взяла.

– А мой?

– И твой. Все наши документы у меня. Включая твое свидетельство о рождении. А зачем тебе знать? – Мария Александровна посмотрела на сына.

– Молодец. Это очень хорошо! – воскликнул Егор и мысленно поблагодарил покойного отца, который в свое время заставил их получить заграничные паспорта. Они были нужны для туристической поездки в Испанию. Эта поездка была подарком Егору к окончанию десятого класса. Мария Александровна ездила вместе с сыном. Сейчас эти паспорта могли сыграть самую важную роль в их судьбе.

– Что именно? Что – хорошо?! – повторила вопрос Мария Александровна.

– Что ты взяла загранпаспорт. Завтра я иду в поликлинику. Местную. Мне надо пройти врачей. Потом осмотр у судового врача. Им нужен человек. Такой, знаешь, чернорабочий. Потом они будут смотреть, может, повысят меня. Ты знаешь, этот Кнутсен и паспорт посмотрел, и студенческий билет, и все мои бумажки из института. У них там в каюте компьютер стоит, они по нему все проверяют.

Мария Александровна не могла вымолвить ни слова. Она даже в страшном сне не могла представить, что ее сын может отправиться в плавание на корабле.

– Нет, я не могу тебя отпустить… – Мария Александровна решительно встала, – нет. Ты никуда не поедешь. Не поплывешь. За границу, морем?! И кто тебя выпустит?!

– Мама, сейчас другие времена!

– А что ты делать будешь на этом корабле?!

– Я же тебе сказал – разнорабочим. Буду выполнять тяжелую физическую работу. Мне это только на пользу пойдет. – Егор на минуту задержал дыхание. – И еще. Тебе никуда не надо меня отпускать. Мы отплываем вместе.

– Что?!

– Да. Вместе. Я договорился. Много платить они тебе не будут, но ты сможешь помогать судовому врачу. Питание, каюта – все это у тебя будет. Кстати, ты ведь знаешь английский язык.

– Егор, ты спятил! Я никуда не поеду! Я хочу остаться здесь!

– Мама, мы должны ехать. Понимаешь, я так решил. Отца нет, и кто-то должен принимать решение. И я его принял.

Мария Александровна, все еще не веря своим ушам, взглянула на сына. Взглянула и все поняла – перед ней стояла копия Петра Николаевича Бестужева, копия ее мужа. Тот же взгляд, та же складка на переносице, упрямство и решительность в глазах. Даже поза была та же – вздернутый подбородок, сжатые кулаки, спрятанные за спиной. «Господи, а ведь я ничего не смогу с ним сделать!» – подумала Мария Александровна.

– Мне завтра тоже надо в поликлинику? – спросила она.

– Да, – кивнул Егор, – мам, ты не переживай. Это же так здорово! Совсем другая жизнь.

Через неделю Егор и Мария Александровна махали руками Татьяне Васильевне, которая стояла далеко внизу, на причале. Еще немного, и земля исчезнет из виду, а Егор будет все еще стоять на палубе и удивляться тому, что с ним произошло. Удивляться быстроте, с которой в их паспортах появились нужные визы, разрешения на работу, как быстро были оформлены все медицинские справки и документы. Еще был в памяти откровенный разговор с капитаном. Егор вдруг решил все ему рассказать, и этот шаг оказался правильным. Капитан Кнутсен все понял (а скорее всего, все проверил и узнал о гибели Бестужева-страшего). И теперь Егор стоял на палубе и удивлялся временам, в которые он жил, – быстрым, простым и сложным, страшным и многообещающим.

Через пять месяцев корабль пришел в порт приписки. Они пришвартовались в норвежском городе Ларвик. У Егора были мозоли на руках, шелушащийся нос, краснокирпичный загар. Мария Александровна, похудевшая, загоревшая, хорошо заговорившая по-английски, с радостью ступила на землю.

– Ну, пойдешь с нами еще? – спросил Кнутсен Егора.

– Если возьмете, – улыбнулся тот.

– Возьмем, но уже с повышением. А пока отдыхай. С трудовой визой проблемы решим.

Кнутсен был капитаном со стажем и очень ценил людей, которые вписывались в коллектив. В открытом море междоусобица вещь вредная.

Так Егор и Мария Александровна поселились в Ларвике. Город был небольшой, кроме порта, там находились предприятия, но производил он впечатление курорта. Дома выкрашены в яркие цвета, на улицах много зелени, несмотря на окружающие горы, вокруг множество каменистых пляжей, отлично приспособленных для отдыха. Минеральные источники послужили базой бальнеологических лечебниц. На первый взгляд город показался пустым, словно киношная декорация после окончания съемок.

– А здесь хорошо, – сказала Мария Александровна.

– Здесь отлично! – согласился Егор. Все больше и больше он убеждался в правильности своего отчаянного поступка. «Что мешает мне здесь обосноваться?» – спросил он себя, глядя на то, как солнце уходит за скалы.

– Устраивайтесь. Проблем не должно быть. Вы официально работаете с моей компанией, – подбодрил их капитан Кнутсен. У Егора и Марии Александровны теперь были счета в банке, куда судовладелец переводил заработную плату, и суммы этой хватало на скромную жизнь в течение длительного времени. Егор подружился с членами команды, и именно они помогли найти небольшую квартирку в пригороде. И пока Мария Александровна обустраивала ее, Егор проводил время в порту. Он уже решил, что сходит еще в одно плавание. Ни два страшных шторма, в которые они попали у берегов Африки, ни зной, ни тяжелая работа его не испугали. Ему нравилось море, ему нравилось это братство людей, оказавшихся в замкнутом и не всегда надежном пространстве, нравились законы, по которым они жили, – законы, рассчитанные на мужество и честность. Он с удовольствием сходит с капитаном Кнутсеном в море – Кнутсен хороший, порядочный человек. «Все эти люди – нам в подарок. И Татьяна, и этот ее Саша, и капитан, и все, кто был на корабле!» – сказала как-то Мария Александровна. Егор слушал ее и не мог поверить своим глазам – мать помолодела лет на пять. Исчезли угрюмость, неподвижность, отрешенность. Он и сам так думал – им наконец повезло.

Вспоминал ли Егор то, что оставил? Нет. Он помнил только отца. Помнил людей, которые убили его. Все остальное было забыто, словно его память погрузили в искусственную кому. Славск, родной дом, Ника, то, что с ними произошло перед его бегством, – об этом он запретил себе думать. «Я сойду с ума, если не разорву эти связи. Я не смогу раздвоиться. Я должен жить здесь и сейчас. И вся моя жизнь должна подчиняться настоящему времени. Настанет день, и я смогу вернуться в Славск».

Выпавший отпуск Егор провел с пользой для себя. Он записался на курсы английского языка – по его наблюдениям, в плавании он требовался чаще всего. Норвежский они с Марией Александровной осваивали вместе с традициями местной жизни. Наблюдая за матерью, Егор только радовался. И в глубине души зрела гордость за собственное решение и поступок. Страх, безысходность и тоска уходили постепенно, и когда судно бросило якорь в Ларвике, Егор уже больше смотрел в будущее, чем думал о прошлом. Для него начиналась новая жизнь.

Бизнес

Это только в шпионских романах пишут, что страх обостряет внимание. В реальной жизни страх лишает наблюдательности и не дает возможности принять верное решение. Егор это понял на собственном примере. Те судорожные метания, которые он предпринимал еще два года назад, и то обстоятельное внимание, которое он проявлял к интересующим его вещам сейчас, – это два полюса жизни. Сейчас ему казалось, что мир тянется к нему с подносом, на котором россыпь идей, задумок, проектов, выбирай и пробуй, воплощай в жизнь.

Ходить в плавание ему нравилось. Океанский простор, чужие страны – мальчишеское романтическое раздолье. Даже тяжелый труд входил в понятие «приключение». Важный момент – этот труд приносил неплохой заработок. Егор был горд, что содержит семью, пусть она и очень маленькая. Но в глубине души он понимал, что очень скоро всего этого будет недостаточно, что решительность, с которой он поменял свою жизнь, неизбежно подведет его к новой ступени. Именно поэтому новое плавание он использовал для изучения возможностей.

Вальпараисо, чилийский порт, был местом оживленным. Огромное количество судов увозило отсюда руду, уголь, станки, а также фрукты и овощи. У причалов стояли корабли всех мастей и размеров, на рейде покачивались силуэты, дожидавшиеся своей очереди.

– Ты что, заснул? Там ждут! Там люди ждут! – раздался мощный рык. Егор оглянулся и увидел небольшой паром с вертолетной площадкой, куда сел маленький самолет. Из него вышел тот самый человек, который орал по-английски. Егор остановился и внимательно прислушался. Очень скоро он понял, что самолетик осуществляет перевозки продуктов и всего необходимого в дебри каких-то лесов, где вот уже месяц работает экспедиция. Егор внимательно выслушал всю перебранку, а потом повернулся и пошел к себе на судно.

Рейс закончился через три месяца. Мария Александровна обрадовалась – теперь восемь месяцев сын будет рядом. Но Егор уже на следующий день отправился куда-то, а вернувшись под вечер, объявил:

– Мама, пока я в отпуске, буду учиться пилотировать самолетом. Да, это не самое дешевое занятие, но я так решил.

Мария Александровна ойкнула.

– Господи, да не переживай, – сказал сын. – Тут с этим строго очень. Сначала теория, потом тренажер, потом только полеты с инструктором. А уж затем я буду летать один и сдавать экзамен.

– Зачем тебе это надо? – выдохнула наконец Мария Александровна.

– Я хочу свое дело открыть.

– Какое? И на какие деньги?

– Хочу возить грузы тем, кто работает вдали от центральных районов.

– А что, в Норвегии с этим проблемы? – осторожно поинтересовалась мать.

– Не думаю, – просто ответил Егор, – но свое место найти можно.

Летная школа находилась неблизко, Егор в дни занятий вставал рано, ехал на автобусе и электричке. Потом шел пешком. Собственно, можно было опять сесть на автобус, но дорога шла по такой красивой местности, что Егор предпочитал пройтись. Обучение оказалось дорогим, и, чтобы не влезать в домашний бюджет, Егор занял немного денег у капитана Кнутсена. Вообще отношения с этим человеком становились все теснее. Егор, привыкший читать о разобщенности европейских жителей, удивлялся до тех пор, пока ему мать не сказала:

– Ты странный. У него же такая профессия. Понимаешь, моряки, летчики, подводники – это особая каста. И отношения между ними – особые. Ведь он не только с тобой поддерживает отношения, он со всем экипажем дружен.

Мария Александровна говорила правду – люди, ходившие за тридевять земель, были сплоченными.

Инструктор Егору достался суровый. Бывший пилот, немногословный и флегматичный, он отличился двумя фразами, которые Егор запомнил на всю жизнь.

– Испугался. Запаниковал. Побледнел, – констатировал он, когда Егор забыл выпустить шасси перед посадкой.

– Да, – вымолвил вспотевший от волнения Егор.

– Не в пилоты надо идти. В стюардессы. У тебя здорово получится.

Вторая фраза была и вовсе коронной:

– Все проблемы в воздухе начинаются с фразы «Смотри, как я умею!».

Егор сначала получил права на вождение легкомоторного самолета, затем и более тяжелой машины, способной перевозить грузы. И получал он права не за восемь месяцев, а только через полтора года первые и через год вторые. Инструктор вынул из него душу, но довел все действия до автоматизма.

– Ну, что ты будешь делать теперь? На судно, на самолете летать? – поинтересовался инструктор, вручая документ.

– Я хочу грузы перевозить. Шахтерам, полярникам, морякам, тем, кто на шельфах.

– У нас есть компании, которые этим занимаются.

– Надо придумать что-то необычное.

– Когда придумаешь, приходи, я тебе пару самолетов в аренду сдам. За небольшие деньги. И еще попрошу немного доли в бизнесе.

– Это как? Вы будете получать за аренду деньги и еще часть прибыли? Где же такое видано?

– Тебе никто не предложит таких цен, – невозмутимо сказал инструктор, он же хозяин авиашколы.

Через год после того, как Бестужев стал дипломированным пилотом, появилась компания «БеКнуТ». Название состояло из сокращенных фамилий владельцев – Бестужев, Кнутсен и Торвальдсен. Торвальдсен – тот самый летчик-инструктор – после длительных переговоров согласился предоставить самолеты без арендной платы. Решающую роль в переговорах сыграл капитан Кнутсен.

– Как хорошо, что он будет рядом. И человек с опытом, и местные обычаи знает, и относится к нам хорошо, – порадовалась Мария Александровна.

Самое удивительное, что Егор внес в общее дело совсем немного денег. Во-первых, много не было. Во-вторых, он понимал, что именно на его плечи падет самое тяжелое – развитие. И Кнутсен, и Торвальдсен оставались работать на своих местах. Егор же должен был «родить» идею, собрать команду, вести отчетность и обеспечивать клиентами. Во всяком случае, это предстояло делать в первое время.

– Ну, и что же ты можешь предложить? Такого, что не предлагают местные фирмы? – спросила как-то вечером Мария Александровна.

– Еще не знаю. – Егор сосредоточенно жевал кусочек хлеба.

– Послушай, не наедайся хлебом, ты лучше салат с мясом ешь, – отобрала у него горбушку мать.

– Не хочу салат. И мясо не хочу.

– Давай что-нибудь еще приготовлю, – предложила Мария Александровна. Егор не был капризным в еде и очень редко отказывался есть приготовленное.

– Пельмешков бы наших! Как ты раньше готовила!

– Господи, да какие проблемы?! Завтра сделаю.

– Нет, мам, – сказал Егор, – не завтра, к выходным. И так, чтобы на еще двух гостей хватило.

Мария Александровна улыбнулась:

– Кнутсен и Торвальдсен?

– Точно. И надо будет подавать так, как принято у нас. Со сметаной, уксусом, горчицей. Понимаешь?

– Еще бы. Но вдруг…

– Мам, главное, начать. А там можно что-то поменять или добавить.

– Егор, это сложно. Необходимо наладить производство. А как его наладить, если ты не знаешь, будет ли спрос. Пойми, здесь очень специфическая еда. Вроде бы простая, но…

– Мама, пельмени могут быть с рыбой.

– Лучше с мясом. Рыба как дополнение. Небольшой сегмент общего производства.

– Так давай накормим гостей и посмотрим реакцию.

Мария Александровна согласилась, но про себя подумала, что редкий русский эмигрант не мечтает встряхнуть местный рынок национальным блюдом.

Обычай ходить в гости в Норвегии не был широко распространен. Конечно, бывало такое, но в большинстве случаев встречались на «нейтральных территориях» – кафе и ресторанах. Кнутсен принял приглашение сразу и с очевидной радостью, а Торвальдсен переспросил Егора два раза:

– Ты приглашаешь к себе домой?

– Да, мама готовит наше блюдо. Оно популярно и очень питательно. Но его приятнее есть в компании.

– Спасибо, приду.

Мария Александровна обед накрывала с такой тщательностью, словно ждала английскую королеву. Скатерть белая, посуда нарядная, соусничники, розеточки, вазочки. Пельмени были налеплены в огромном количестве – Егору пришлось садиться помогать. Пельмени с говядиной, свининой и рыбой. К пельменям были поданы масло сливочное, сметана, горчица, уксус, зеленый и репчатый лук, черный перец. Кроме пельменей, Мария Александровна подала холодец.

Гости пришли вовремя. Один принес цветы и конфеты, второй – загадочную бутылку.

– Это наш традиционный напиток.

За стол сели сразу же. Распоряжался всем Егор. Мария Александровна сидела с гостями.

– Все сделала мама, но ухаживать за вами сегодня буду я, – провозгласил Егор, подавая на стол огромную супницу, наполненную горячими пельменями.

– О, китайцы делают так же! – оживился Кнутсен.

– Нет, они пельмени делают иначе. С другой стороны, в каждой стране есть свои пельмени. У итальянцев, китайцев, подобное готовят в Чехии и Германии. Есть манты в Средней Азии. Это блюдо соединяет в себе три главных элемента, которые поддерживают организм в экстремальных условиях.

– Это какие же?

– Мясо, тесто и высокая температура. Понимаете, тарелка бульона с нашими пельменями – это еда на все случаи жизни в любых климатических условиях. Но нас, конечно, интересуют холодные температуры.

– В поход это не возьмешь.

– В поход берут сухие консервы. Полуфабрикаты. И кстати, еще вопрос, нельзя ли решить эту проблему с пельменями.

Кнутсен все больше помалкивал. Он налегал на пельмени с говядиной. Мария Александровна обильно поливала их сметаной и посыпала молотым перцем.

– Как я люблю таких гостей! – воскликнула она, когда Кнутсен потянулся за добавкой.

– А я люблю таких хозяев! Таких милых и рукодельных! – неожиданно ответил капитан. Мария Александровна покраснела.

– А как вам холодец? – спросил Егор, чтобы отвлечь внимание от матери.

– Вкусно, но мне не очень понравился, – улыбнулся Кнутсен.

– Правильно. За столом надо говорить правду, иначе рискуешь питаться тем, что тебе не по вкусу.

Обед закончился кофе с песочным тортом. Рецепт торта был старый. Мария Александровна пекла его в Славске во времена продуктового дефицита.

– Потрясающе! – воскликнули и Торвальдсен и Кнутсен в один голос.

Совет соучредителей состоялся через день после обеда. Егору пришлось туго.

– Зачем нам самолеты?! – восклицал Кнутсен. – Пустая трата денег. Можно открыть ресторан и кормить пельменями. Средств гораздо меньше уйдет.

– Я даже себе не представляю, как это будет выглядеть?! Как мы будем это перевозить, поставлять?! – поддержал его Торвальдсен и неожиданно добавил: – Но вкусно, потрясающе вкусно!

Егор сидел ошарашенный – ему казалось, что обед убедит компаньонов. Как всякий русский эмигрант, Егор Бестужев считал, что национальный колорит поможет заработать денег. И как всякий эмигрант, Егор забывал, что он – не первый. Что до него была целая череда таких желающих сделать свой бизнес на чем-то знакомом. Егор об этом не догадывался и поначалу горячо убеждал компаньонов.

– Самолеты нужны, чтобы продукты оперативно доставлять. Территории не очень большие, обернуться можно быстро. И, что главное, я уже посмотрел, у вас везде есть посадочные полосы. С технической точки зрения это вообще просто! Летать буду я.

– Зачем? Вот зачем нужно самому летать?

– Ни один наемный сотрудник не сделает все так, как сделает хозяин. Это во-первых. Во-вторых, я сам на месте скорректирую планы. Я пойму, что надо, а без чего можно обойтись. Я сам буду рекламировать продукцию.

Вечером того же дня Мария Александровна, видя, что сын расстроен и молчалив, вдруг произнесла:

– Удивительные люди, сначала они создают предприятие, а потом только задумываются, имело ли смысл это делать. Нет, сам посуди – они же с самого начала знали, что ты хочешь переправлять грузы в северные области.

– А я и буду это делать, – упрямо ответил сын.

– Только прислушайся к моему совету, – мягко сказала Мария Александровна, – не делай упор на наше национальное достояние. Пусть это будет этаким бонусом, изюминкой в твоем деле. Попробуй просто перевозить грузы.

Если и были испытания в этой его новой жизни, то они пришлись как раз на этот период. Облегчало положение только то, что бюрократическая машина Норвегии работала мягко, без излишнего шума и придирчивости. И все же зарегистрировать торговую марку требовало и сил, и времени. А если учесть, что опыта у Егора не было, знание местного языка недостаточно хорошее, ушли на это огромные силы.

К тому же первые заказы на транспортировку грузов тоже добывались с боем. Егор объезжал производства, давал рекламу, снижал тарифы. Он, экономя деньги, сам выезжал в отдаленные районы, чтобы познакомиться на месте с возможными контрагентами. Егор старательно выговаривал английские слова, много улыбался, делал беззаботный вид. Он понимал, что от него сейчас зависит даже не успех, а само существование новой компании. Мария Александровна с жалостью встречала сына, уставшего, но не сдающегося.

В последующие годы много чего было – и куры в багажном отделении небольшого самолета, и пластиковые ведра, и шампунь для женских волос, лопаты, санки, метлы. Егор перевозил маленькие станки, памперсы, коляски и детское питание. Он экономил на всем, сам загружал, сам выгружал, был мастером на все руки. Он пережил действительно тяжелые времена.

Егор проверял бухгалтерию каждый месяц и видел на счету в банке приятно округлившуюся сумму. Чуда в этом не было, он понимал, что в таком деле чуда не может быть. Никакие пельмени не могу изумить искушенного всемирной гастрономией потребителя. В таком деле есть только упорство, гибкость, готовность каждый день начинать с нуля и желание всеми вопросами заниматься самому. И только тогда, может, быть, ты сдвинешься с мертвой точки.

Через три года беспокойной и нервной жизни Егор признался сам себе, что больше всего ему нравилось именно пилотировать самолетом, лететь над землей. Зарабатывать деньги ему тоже нравилось, а они, к удивлению компаньонов, вдруг потекли тоненьким, но не иссякающим ручейком.

Еще через какое-то время Егор и Мария Алексанровна получили норвежское гражданство. Этот шаг был продиктован экономической необходимостью – Егор хотел расширять бизнес, и ему хотелось, чтобы местный потребитель испытывал к нему доверие.

– Но мы же вернемся домой? – спросила его Мария Александровна, разглядывая новый паспорт.

– Конечно, – с уверенностью ответил Егор, только чтобы успокоить мать. Для него самого прошлое, кроме памяти об отце, по-прежнему было мертвым, он старался не отвлекаться пустыми переживаниями и гнал от себя ностальгию.

А ностальгия была. Она выражалась не столько в воспоминаниях о прошлом, сколько в желании перенести старые привычки на новую почву. Егор жил в Норвегии, но всеми силами обустраивал свою жизнь на русский манер.

Бизнес увлек Егора, и теперь он не только расширял компанию, а и посматривал по сторонам. Теперь он мог вложить не только свои деньги в новое дело, но и взять кредит в норвежских банках. Его деловая репутация была прочной, и он был гражданин страны.

Удивительно, но каждое новое дело вытекало из старого, предыдущего. Авиаперевозки возникли во время плавания к берегам Южной Америки. А построить высококлассный курорт он решил, подлетая к поселку горняков, находящемуся в одной из северных точек. Он хорошо запомнил, как под крылом самолета вдруг расстелилось каменистое плато с редкой растительностью, оно располагалось прямо над морем. Маленькие прожилки, сбегавшие к воде, поблескивали на солнце. «Ключи. Или источники», – догадался Егор. Он на минуту представил себе дом, который мог бы стоять в таком месте, и жизнь в этом доме, полную покоя и созерцательного единения с морем. «А можно несколько домов. Или один большой. Как отель», – пришло ему в голову. Только с этой идеей он не поделился с компаньонами. У него с ними сложились неплохие отношения, но Егору хотелось самостоятельности. Более того, он почувствовал вкус и денег, и того азарта, который сопровождает зарабатывание их.

– Чем же еще ты хочешь заняться? – спросила его мать.

– Строительством. И курортами. Чтобы приезжали сюда и зимой и летом.

Мария Александровна подумала, что сын вырос копией отца, Бестужев-младший уже прикидывал очередной бизнес-план. Он оказался на редкость осторожным и удачливым предпринимателем. Он умудрялся видеть заработок там, где никому и в голову не приходило, и скоро стал главой небольшой, но прочно стоящей на ногах империи. Получаемый доход позволял ему и Марии Александровне жить безбедно и свободно. Большую часть денег приносил как раз новый курорт.

Нельзя сказать, что все шло гладко, что деньги сразу потекли рекой. Были провалы и убытки, но ни разу Егору не пришло в голову бросить то, чем он занимался. Весь предыдущий опыт научил его упрямству, осторожности и дальновидности. Как только новый курорт принес первую серьезную прибыль, Егор назначил надежного управляющего и обратил свои взоры на финансовый рынок.

Егор был благоразумен. Он не рисковал чужими деньгами и своими распоряжался осторожно. Первые серьезные деньги он заработал на акциях некрупного предприятия, которое занималось выпуском комплектующих для электронной промышленности. Егор внимательно присмотрелся к ситуации и понял, что кто-то играет на понижении, чтобы скупить большую часть акций. Он знал, что за этим последует резкий скачок цен. И Егор пустил большую часть своих свободных денег в это дело. Он не ошибся – через некоторое время в его руках был миллион.

Личная жизнь

Женился Егор внезапно. Мария Александровна в его личную жизнь никогда не вмешивалась. Когда однажды Егор сообщил, что приедет к матери не один, Мария Александровна вздохнула с облегчением. Годы шли, ее сын становился все богаче, у него в приятельницах бывали девушки красивые и неглупые, но Мария Александровна была горячей сторонницей семейных ценностей.

– На каком языке с ней разговаривать? – только и спросила Мария Александровна.

– На русском, мама. На русском! – улыбнулся Егор.

С Леной он познакомился в отеле. Приехав в командировку во французский Брест, он остановился в частной гостинице.

– Ваши ключи, – сказали ему у стойки администратора. Егор взял ключи и посмотрел на девушку, которая их передала. Она улыбнулась, а Егор растерялся, лицо девушки казалось знакомым.

– Я вас знаю? Мы встречались с вами? – спросил он по-английски.

– Не думаю, – ответила она по-русски.

И Егор все понял. Лицо – милое русское лицо. Простое, почти без косметики, с белозубой улыбкой. Таких лиц в Москве или в том же Славске – полно. Поэтому и показалось ему, что он ее знает.

– Вы когда заканчиваете работу? Я хочу вас пригласить поужинать.

– Увы, я не имею права встречаться с гостями отеля.

– Тогда я сию минуту перееду в другой отель! – воскликнул Егор.

Они встретились и выяснили, что в Европе живут не первый год и пока возвращаться в Россию не собираются. Она приехала во Францию, когда можно было приехать с двумястами долларов по приглашению друзей, потом пойти учиться в Сорбонну, а потом остаться навсегда. Только ей еще удалось перевезти сюда родителей, а те сумели открыть маленькую гостиницу. Лена была не намного моложе Егора, отлично ориентировалась в жизни, была красива и имела хороший характер. Мария Александровна радовалась невестке и ждала внуков.

Внуки не случились, развод последовал через три года. Никто из них так и не понял, о чем же они не смогли договориться. Правда, Лена при расставании заметила:

– Я никогда не смогу отвоевать тебя у твоего прошлого!

Егор однажды по глупости рассказал про Нику, а Лена вбила себе в голову, что Егор до сих пор в нее влюблен. Она долго приставала к нему с расспросами, пока не получила ответ:

– Я ничего не могу сказать. Я только знаю, что когда-нибудь я должен ее найти.

– Что же ты не сделал этого до сих пор? Что тебе мешает это сделать сейчас? – спросила Лена.

Егор пожал плечами.

Видимо, такого ответа было достаточно, чтобы Лена ощутила зыбкость семейного очага.

Утешало, что остались они друзьями. Во втором браке у Лены родился сын, с которым Егор, как ни странно, иногда встречался и даже водил в зоопарк и приглашал к себе домой. Мария Александровна сначала всем видом демонстрировала недоумение, а потом и сама просила привезти мальчика.

Сорок лет

Когда было покончено с формальностями и развод вступил в силу, Бестужевы переехали в малюсенькое государство в самом сердце Европы. С одной стороны возвышались горы, с другой – большая река, недалеко – озеро. Почему Егор выбрал это место, Мария Александровна не знала. Здесь было все маленькое, аккуратненькое, немноголюдное. Иногда здесь стояла такая тишина, что казалось, на свете никого и ничего больше не осталось, только снежная вершина, синее небо и шпиль собора. И еще маленькие грушевые сады.

– Здесь изумительная природа, – сказал Егор матери.

Мария Александровна согласилась. Она жила делами сына, его проблемами, его планами. Если он сказал, что надо переехать, – значит, надо. А Егор, в свою очередь, заботился о матери. Иногда он чувствовал вину, что увез ее из России, что за все время они ни разу не съездили туда, что за могилой отца ухаживают родственники. Сама Мария Александровна никогда не заговаривала об этом. С годами она превратилась в настоящую европейку – следила за собой, всегда была сдержанна, имела узкий, но постоянный круг знакомых, которым уделяла в неделю строго отведенное время. Она знала два языка, водила машину и раз в неделю плавала в бассейне. Егор, наблюдая за матерью, гордился и был доволен. Всего в этой жизни он добился сам. Все, что он имел, он заработал сам. Ту обеспеченную и комфортную жизнь, которую заслуживает любой человек на склоне лет, он матери обеспечил. У них имелось все – деньги, дома, квартиры, машины. Они были не просто мать и сын. Они стали соратниками, друзьями, преданными до последнего нерва. Они умели разговаривать обо всем, они умели о многом молчать. С возрастом Мария Александровна становилась немногословной и даже ворчливой, но это была скорее форма, нежели содержание. Она по-прежнему оставалась проницательной и чуткой по отношению к сыну.

Его неожиданный отъезд, как он уверял, в Варшаву ее не удивил, и ворчала она для вида, ей не хотелось выказать радость – все дело в том, что она отлично знала, куда едет сын. Она совершенно «случайно» – так иногда бывает с пожилыми людьми – подслушала его телефонный разговор.

Звонок раздался вечером. Сначала Егор говорил громко – Мария Александровна из гостиной слышала все до единого слова. Но сын вдруг голос понизил, а потом и вовсе вышел в сад. И пришлось Марии Александровне на цыпочках подойти к большому окну и напрячь свой слух.

Егор сначала даже не понял, с кем разговаривает.

– Не узнаешь? Это Шевцова, – произнесла женщина и добавила: – Привет.

– Привет, – ответил он растерянно. Перед его глазами стояла девочка Наташа Шевцова, которая никак не могла разговаривать таким голосом.

– Все-таки не узнаешь?! – рассмеялась она.

– Узнаю, но… Это ты, Шевцова?

– Прошло двадцать лет. У меня изменился не только голос, но и лицо. Только ты этого не видишь!

– Во мне тоже многое изменилось, – пошутил он.

– Кстати, моя фамилия теперь Колесникова. Тебе должна быть знакома эта фамилия.

– Колесников. Раньше – предприятия легкой промышленности, теперь – перевозки леса, – догадался он.

– Точно. Предприятия легкой промышленности в прошлом. Теперь перевозки леса. И да, это мой муж, Колесников. Он помог разыскать тебя.

– Понятно.

– Ты извини, что беспокою и что телефон достала окольными путями.

– Ничего страшного! Мы же соотечественники в квадрате.

– Да, мы оба из Славска, – рассмеялась Наташа, – знаешь, почему я тебе звоню?

У него сжалось сердце.

– Почему ты звонишь?

– ОНА будет в Питере. Целых десять дней. У нее командировка. Она заезжала ко мне накануне. Мы с ней разговаривали. Почему-то я решила, что ты должен знать об этом. А как поступишь – это уже твое дело. Я просто должна была тебе это сказать.

– Я тебя понял.

Глава 5

– Значит, тебе позвонила Шевцова? Если бы не она, мы бы не увиделись?

– Здесь – нет. Я бы не знал, что ты сюда приехала, – сказал Егор.

– Как ты думаешь, мы вообще встретились бы когда-нибудь?

– Не знаю, – честно ответил Бестужев, а Ника рассердилась на эту его прямоту.

– Да кого интересует твоя честность?! – воскликнула она. – Кто тебя спрашивает?!

– А как же еще мне отвечать через столько лет? Я не могу врать. Мне и так стыдно перед тобой и Калерией Петровной.

– Почему тебе стыдно?

– Я исчез. Не писал, не интересовался, что с вами происходит.

– Не глупи. Мы не ждали твоих писем. Не ждали тебя. Мы все понимали – ты должен исчезнуть. Другого выхода не было. И, кстати, правильно сделал.

– Почему?

– Из-за этого комбината столько людей полегло еще потом! Петр Николаевич – первая жертва той борьбы.

– Это ужасно.

– Да. Я уже в Москве жила, вышла замуж. И одно время хотела маму перевезти к себе – так неспокойно там было.

– Почему же не перевезла?

– Я сама к ней переехала, вернулась в Славск. И теперь я – директор музея.

– А твоя семья?

– Мы давно разошлись, и детей у нас не было.

– Мы с тобой свободные люди, – с каким-то значением произнес Егор.

– Люди не могут быть совсем свободными, – лукаво улыбнулась Ника.

– Ну конечно, – по-своему понял ее Егор, – всегда есть то, что требует твоего внимания.

– Ну, в каком-то смысле да, – улыбнулась Ника.

Официанты поменяли приборы, принесли десерт. В разговоре появились паузы. Те самые, которые красноречиво свидетельствуют о смущении, замешательстве, о мучительных поисках подходящих тем.

– Все очень вкусно. Но я больше не могу, – наконец сказала Ника, – наверное, нам пора?

– Давай посидим еще. Я же все понимаю. Вот мы рассказали о том, что с нами случилось, но это голые факты. Строчки биографии. А что мы думаем? Что думали? Ты же понимаешь меня? – Егор вдруг взял ее за руку.

– Понимаю. Но я так сразу и не припомню всего. Двадцать лет – это очень много, боюсь, мы не поймем друг друга.

– Скажи, как ты думаешь, я правильно сделал, что уехал?

– У тебя не было выхода. Я это точно знаю. Егор, они бы тебя нашли. Не мучайся сомнениями. Ты поступил правильно – ты спас не только себя, но и Марию Александровну.

– Если ты искренне это говоришь – это очень хорошо. Знаешь, мне не давали покоя сомнения. Причем чем больше я зарабатывал, чем успешнее становился, тем больше сомневался.

– Не глупи. Ты всегда можешь вернуться.

– Могу. Но вся жизнь моя – там. Так уж получилось.

– А бизнес?

– И там, и совсем немного здесь.

– Ясно. Мне проще. Я выбираю между Славском, Москвой, Питером и маленьким волжским городком.

– Это намного сложнее. Кстати, что это за городок?

– Ну…

– Не хочешь – не рассказывай. Я все понимаю.

– Почему ты не женился второй раз? Почему один?

– Честно?

– Ну, как хочешь. Можешь и соврать, – рассмеялась Ника.

– Сейчас мне кажется, что я ждал тебя.

– Что?..

– Не удивляйся, я постараюсь тебе объяснить… Вот представь. Живет человек, он работает, делает карьеру. Он нормальный, не чокнутый. Он умеет общаться и ладить с людьми. Но каждый раз, когда заходит речь о личных отношениях, он не выдерживает больше нескольких месяцев.

– Почему?

– Он ждет, что эти отношения будут похожи на те, которые были когда-то давно. Он все время надеется, что когда-нибудь повторятся такие отношения. Речь идет о доверии, о понимании, о восприятии. Я все время ждал, что вот появится человек и мы будем разговаривать на одном языке. Как тогда с тобой. Как в юности.

– Ты очень наивный. Так не бывает.

– Я это и понял. Поэтому – холост.

– И потом, можно любить за красоту. Не обязательно любить за единение душ.

– Слушай, я столько всего видел. Я столько всего пережил, что имею право утверждать, что любить можно только за это, – Егор серьезно посмотрел на Нику.

Та промолчала. «Что происходит? О чем он? Это шутка? Нет, нельзя верить этим словам. Между нами те самые двадцать три года. И он надеется, что мы их не заметим?» – подумала Ника. Она вдруг посмотрела на себя со стороны: «Я – одинокая женщина сорока лет. Я сделала небольшую карьеру в маленьком городе. У меня сложные отношения с мамой. Мои отношения с другими мужчинами, как правило, ничем не заканчиваются. А еще вчера мне почти сделали предложение. Господи! О чем же я думаю?! А еще я иногда занимаю деньги, чтобы дожить до зарплаты. Что я могу рассказать этому человеку, который плавал на корабле на другое полушарие, который летал на самолете почти на Северный полюс, который своими руками построил собственную империю? Что я могу сказать человеку, который исчез из моей жизни двадцать три года назад и вспомнил обо мне только сейчас? Потому что ему позвонила моя лучшая подруга. Я ничего не могу ему сказать. Я ничего не чувствую, кроме удивления. Это совсем другой человек. Совсем другой».

Егор осторожно наблюдал за ней и думал примерно то же самое: «Это не та Ника. Зачем Шевцова мне позвонила? Зачем? Было так все просто. Конечно, рано или поздно я бы связался с ними, с Калерией Петровной. Та картина, те деньги – это основа всего, что есть у меня сейчас. И я всегда это понимал. Вот только…» С Егором происходило то, что обычно происходит с людьми, если в памяти есть то, что не отпускает. Сейчас он смотрел на Нику, и его сердце было спокойным – он наконец сделал это, он увидел ее, поблагодарил. Он возьмет у нее телефон Калерии Петровны и обязательно позвонит ей. Передаст подарок и ту самую сумму денег, которая когда-то спасла его. И можно будет считать, что миссия выполнена, что точка в той истории поставлена. Останется последнее – перевезти прах отца туда, где они сейчас живут. И больше ничего не будет связывать его ни с этими местами, ни с этими людьми. Останутся воспоминания, но ими он распорядится по своему усмотрению.

– Послушай, спасибо тебе большое. Но мне надо уходить. Я рада была тебя увидеть. Хорошо, что ты нашел меня, – Ника посмотрела на него.

– Да, я сейчас тебя довезу, – в голосе Егора послышалось облегчение.

– Я и сама могу…

– Ни в коем случае… Ты что?! Я не позволю тебе… Ты завтра уезжаешь?

– Нет, у меня еще есть пара дней.

– Как же я не догадался?! – воскликнул вдруг Егор. – Этот господин? Который сидел рядом со мной. Вы еще вошли вместе.

Ника покраснела:

– Ну, я бы не стала так категорично утверждать, но…

– Послушай, что же ты не дала знак какой-нибудь?! Я бы иначе себя повел!

– Не переживай. Виктор очень умный и спокойный человек. И отношения у нас вполне доверительные. Так что ничего страшного. Тем более я, как только вернусь в отель, обязательно ему позвоню, – Ника улыбнулась. Ей было приятно произнести эти слова, словно они подтверждали, что она не одинока в этом мире.

– И все же… Ну, я тебя поздравляю, он очень симпатичный.

– Спасибо. Мне пора, – Ника поднялась.

– Да, конечно, я тебя провожу.

Назад они ехали молча. Ника сказала пару слов о своей работе, Егор записал номер телефона Калерии Петровны, узнал, когда и во сколько отправляется поезд Ники.

– Я хочу кое-что передать твоей маме. Только не отказывайся.

Ника подумала, что все эти слова – не более чем вежливый жест. Егор потерял их из виду на двадцать лет, а теперь непременно приедет ее проводить, чтобы передать что-то матери. Ника про себя грустно усмехнулась, но виду не подала и поддержала игру:

– Я и не собиралась отказываться. Маме будет приятна любая весточка от тебя, – заверила его Ника, – но будет лучше, если ты сам позвонишь ей. Это будет событием для нее – она будет предвкушать сюрприз.

– Хорошо, конечно, я так и сделаю.

Наконец они подъехали к отелю.

– Вот так скромно я живу, – зачем-то сказала Ника.

– Хорошее место, наверное. Ты всегда умела сделать правильный выбор, – улыбнулся Егор.

– Хотелось бы верить, – вздохнула Ника и подала руку Бестужеву, – до свидания. Была очень рада, что ты нашел меня. И я очень рада, что у тебя все хорошо.

– Да, всего хорошего. Может, еще увидимся… Я остановился в… – Тут Егор запнулся, а Ника рассмеялась.

– Да не тушуйся! Ты остановился в самом дорогом отеле Питера, я догадываюсь! Это же прекрасно!

– Вот моя визитная карточка. Там все телефоны. Ты звони в любое время дня и ночи. А твои телефоны у меня есть. И теперь я знаю все твои адреса. – Егор проводил ее до дверей.

Ника улыбнулась и исчезла в ярко освещенном холле. Егор вернулся в машину. Она заурчала и плавно выехала из переулка.

Пока Ника шла по длинному коридору к лифту, Егор рассматривал прохожих на Литейном проспекте – машина застряла на светофоре. Взглядом Егор скользил по торопливым фигурам, а сам представлял, как Ника возвращается в номер, раздевается и, скорее всего, первым делом звонит этому самому Виктору. И как она рассказывает про встречу, про обед и как наверняка успокаивает его, произнося слова небрежным тоном, маскирующим радость. А то, что Ника ему обрадовалась, Егор не сомневался. Хоть и много лет прошло, но она почти не изменилась. Во всяком случае, прочитать эмоции можно было. Егор вдруг подумал, что этот самый Виктор ревнует – как же так, кто-то появился и вот так запросто увез Нику. «Я бы ревновал», – подумал Егор и вдруг понял, что ему покоя не дает мысль, что Ника сейчас разговаривает с этим самым Виктором. Ему неприятно, что ее жизнь почти не нарушилась, она так же течет, как и до появления Егора. Подумать только – двадцать три года они не виделись, и она так просто уходит, не задержавшись ни на минуту! Егор до сих пор помнил, как был влюблен в Нику, как ждал, когда она повзрослеет, как пристально следил за ней. Егор помнил, каким счастьем для него, напуганного и скрывающегося, была та первая их близость. Он все помнил, и сейчас он задал себе вопрос: «Да, но почему ты столько времени молчал?» И ответ не заставил себя ждать. «Мне было стыдно – я злоупотребил доверием дома, я был нечестен с ее матерью. Я пытался изгнать из памяти все некрасивое в нашей истории, оставить самое главное. Но не получалось. Так, по-видимому, в жизни вообще не может быть. Плохое соседствует с хорошим, и наоборот. И они неотделимы. А она это поняла, раз не обиделась. Она вообще удивительная. Но она звонит сейчас другому», – думал Егор, пока машина стояла на светофоре.

– Пожалуйста, найдите возможность развернуться, – вдруг обратился он к водителю. – Мне надо обратно, в тот отель!

Водитель, не говоря ни слова, совершил разворот, и Егор уже через несколько минут стоял перед дежурным администратором.

– Мне нужна Одинцова Вероника Анатольевна, В каком номере она проживает? Я хочу к ней подняться.

– А вы кто? Мы вообще такой информации не даем. – Девушка воинственно подняла голову.

– Мне можно! Я ее старинный друг. Если вы ей позвоните, она разрешит!

– В триста пятнадцатом. Я сейчас у нее узнаю, можно ли к ней подняться, – ответила дежурная и сняла трубку, но Егор уже мчался по коридорам.

– Кто там? – послышался из-за двери голос Ники.

– Открой, это я! – Егор ответил тихо, но ему показалось, что его слышал весь этаж.

– Что ты здесь делаешь? – Ника открыла дверь, и в коридор высунулся белый махровый тюрбан.

– Мне можно войти? – Егор посмотрел по сторонам.

– Можно. За тобой кто-то гонится? – Ника впустила его в комнату.

– А у тебя очень мило, – машинально сказал Егор.

– Спасибо, этот отель вообще очень милый, – ответила она, плотнее запахивая махровый халат.

«Что же я должен сейчас сказать?! – подумал в панике Егор. – Что надо сказать, чтобы она не выставила меня отсюда?!»

– Можно я присяду? – начал он.

– Можно, конечно, – она отошла в сторону от дивана.

– Ты тоже садись. Понимаешь, я хотел тебе сказать…

– Что? – Ника села рядом, тщательно укутав ноги полами халата.

– Понимаешь, – Егор посмотрел на нее и увидел, что без макияжа, с мокрыми, убранными в полотенце волосами, только что умытая, Ника ужасно похожа на ту, с которой он расстался много лет назад. Он видел морщинки, складочки на шее, но все равно это была та самая Ника, к которой он никак не мог найти дорогу. И именно она та самая женщина, с которой у него будет все как надо – как было раньше, двадцать три года назад. Егор не был наивным или глупым – он очень соскучился по этому ощущению, когда с полуслова все ясно, а с полувзгляда все понятно. Когда каждый жест знаком и мил. Егор на мгновение превратился в того самого идеалиста, который упрямо ухаживал за школьницей и мечтал об идеальной семье.

– Так что же случилось? – спросила Ника, поежившись.

– Ничего. Только без тебя я из Питера не уеду.

Попробуйте руководить своей судьбой, принимать решения и не отступать от них ни на миллиметр! Попробуйте давать обещания и держать их любой ценой! Попробуйте это все сделать и увидите, что ничего из этого не выйдет. Чаще всего мы держим обещание, данное другому человеку, но мы так быстро прощаем себе любое отклонение от заданных траекторий. Пока Егор пытался что-то объяснить, пока он, совершенно потеряв голову, что-то сбивчиво объяснял, Ника все уже решила. Куда он ее зовет? Да она куда угодно поедет! Она готова, согласна, и ей совершенно не важны его деньги. Она дождалась его. Дождалась того, кого так и не смогла забыть. И ей все равно, что еще вчера она думала о переезде в маленький волжский городок.

– Ты приехал за мной? – спросила она.

– Да, – с облегчением сказал Егор, – я приехал за тобой.

«Господи, как все просто! Все просто, только надо это понять!» – с облегчением вздохнул он.

– Бестужев, где твоя рассудительность?! – рассмеялась Ника.

– Не знаю! Я сейчас поеду и попробую решить все вопросы.

– Какие?

– Связанные с отъездом. Билеты, виза. Пока сделаем туристическую. Так быстрее и проще. Там на месте уже будем решать серьезные вопросы. Ты сейчас ложишься спать, а завтра с утра я у тебя! Хотя нет! Ты должна переехать в мой отель!

– Послушай, погоди, я никуда не поеду. У меня голова мокрая!

– Это не важно, ее можно высушить. Сейчас я позвоню и забронирую номер. На моем же этаже. Так будет лучше.

– Да чем же лучше?!

– Под боком будешь, не сбежишь.

– Не суди по себе, – пошутила Ника.

– Я не буду ждать до завтра. Я все теперь буду делать вовремя. Поэтому марш сушить голову и собирать вещи! Я тебе помогу.

Через час они вышли из номера.

– Как?! Вы уезжаете?! – Администратор у стойки сгорала от любопытства.

– Да, вот так получилось, спасибо вам большое, – пролепетала Ника. Она вдруг ужасно смутилась.

– Мы еще у вас обязательно погостим, – галантно сказал Егор и подхватил вещи Ники.

– Мама, как у тебя дела? Все хорошо? А давление? Давление какое? – кричала Ника в мобильный телефон. – Ты все-таки лекарство пей. Хорошо, что нет давления, но для профилактики надо. Мама, нет, я еще не собираюсь домой. Вот я хотела тебя спросить, ничего, если я тут в одно место слетаю? Как ты там, справишься?

– Куда ты собралась? – прокричала в ответ Калерия Петровна. – У тебя что, нет работы? Что это такое?! Ты взрослый человек!

Ника молча слушала, хотя очень хотелось согласиться с мамой, что она действительно взрослая и способна решать собственные проблемы.

– Мама, подожди, дай мне объяснить. Если ты себя хорошо чувствуешь, я бы хотела съездить на несколько дней в другую страну!

– Я ничего не понимаю, кроме того, что ты совершенно безответственный человек!

– Мам, я возьму несколько дней за свой счет.

– Ника, возвращайся домой. Хватит гулять! Дома дел полно. Не жизнь, а праздник себе устроила!

Ника в растерянности молчала. Потом, закрыв рукой микрофон, сказала Егору:

– Ничего не получится. Я не смогу. Мама просит, чтобы я вернулась. Она волнуется.

– Я тебя понял, – кивнул Егор и стал набирать чей-то номер. Ника обратилась к Калерии Петровне, которая что-то кричала в трубку:

– Что, мама? Что у тебя? Телефон звонит? Городской? Хорошо, ответь, а я тебе позже перезвоню, – Ника отключила телефон и подошла к окну. Внизу был мокрый Невский проспект.

– Калерия Петровна, вы не узнаете меня? – вдруг раздалось у нее над ухом. – Это я, Егор. Ника рядом со мной. Мы встретились в Петербурге. Да, вот представьте себе. Да, это я. Простите, что пропал на двадцать лет, но я всегда помнил о вас и о помощи, которую вы оказали мне. Калерия Петровна, перестаньте плакать, а то я сейчас сам расплачусь. Я вам еще позвоню, а пока хочу спросить, можно Ника погостит у нас с мамой? Да нет, недалеко, в Лихтенштейне. Два часа лету, мы теперь там. Нет, нет, это самый настоящий Лихтенштейн, а не название коттеджного поселка. Да, надеюсь, и вы приедете. Хорошо, спасибо. Нет, что вы, это действительно я! До свидания и до встречи.

Егор отключил телефон и посмотрел на остолбеневшую Нику:

– Вот. Разрешение получено. Надо собираться в дорогу.

В этом импульсивном поведении Егора было все, что может позволить себе зрелый состоятельный человек. И желание удивить, и желание показать себя, и желание покорить и развернуть скатертью-самобранкой свой успех и свои возможности. Но в этих поступках была еще одна очень важная вещь. И, может быть, Егор до конца и не осознавал ее. Он стремился вернуть прошлое таким, каким оно было, стремился не упустить то, что держалось в его душе долгие годы и что было в какой-то степени мерилом всех отношений, случившихся в его жизни. К тому же присутствие этого самого Виктора, соперника, подогревало его пыл. Ему казалось, что, не перехвати он инициативу, пойдет все прахом и он потеряет Нику навсегда. Егор не понимал, что он будет делать дальше. Он не знал, к чему может привести эта затея. Его цель пока была короткой, но достичь он должен был ее любой ценой.

– Слушай, почему такая спешка? – спросила Ника, наблюдая, как он бронирует билеты на самолет.

– У меня не будет больше такого шанса исправить собственные ошибки.

Ника промолчала, но, улучив момент, сказала:

– Егор, я хотела бы с тобой поговорить.

– Я слушаю.

– Только не перебивай и постарайся вслушаться в мои слова.

– Обещаю.

– Первое. Я благодарна, что пригласил меня в такое путешествие. Я даже не буду скрывать, как я рада видеть тебя. Но есть вопрос материальный, который совершенно неразрешим. Я в Питере уже достаточно долго и, как ты сам понимаешь, не планировала путешествие в Лихтенштейн. Но я должна путешествовать на свои деньги, иначе я никакого удовольствия не получу.

Ника мысленно сказала спасибо маме, которая все-таки умудрилась сунуть ей в кошелек пару сотен долларов. Понятно, эта сумма была мала, но все же у нее были карманные деньги.

– Понимаю, – кивнул головой Егор.

– Я бы хотела знать, сколько стоит билет и сколько будет стоить гостиница в Лихтенштейне. Для меня это вопрос принципиальный.

Задавая этот вопрос, Ника хотела получить исчерпывающий ответ. Она уже решила, что позвонит Шевцовой и одолжит у нее немного денег. Перевод с карты на карту занимал считаные минуты, а отдать долг она смогла бы за месяца три-четыре.

– Понимаю. Поэтому подробно объясню. Это мое приглашение. Это мой подарок. Если угодно, это моя благодарность Калерии Петровне за то, что она сделала для меня. И, я специально это подчеркиваю, это знак благодарности тебе. Именно ты тогда побывала в квартире и достала ту картинку. Скорее всего, ты спасла мне жизнь. Рискуя своей. Думаю все перечисленное вполне годится как объяснение. Главное, что я делаю все искренне. – Егор помолчал и добавил: – В конце концов, я же должен тебе объяснить, почему исчез на двадцать лет. А в двух словах, так, на бегу, это не расскажешь. Для этого надо время. Мы с тобой проведем несколько дней, обо всем поговорим…

– Я тебя поняла. Мне необходимо встретиться с Виктором. Он уезжает.

Егор поднял на Нику глаза:

– У вас так все серьезно?

Ника развела руками. Она действительно не знала, что ответить. Вчера ей казалось, что ее жизнь прибилась к берегу. И она рада ощутить почву под ногами. Еще вчера ей казалось, что все решено, остались «мелочи» вроде выбора местожительства и смены работы. Еще вчера она готовилась рассказать маме о Викторе и пригласить его в Славск. Но сегодня… Сегодня она уже ничего не понимала.

Все организационные вопросы решились очень быстро. К счастью, у Ники была шенгенская виза, сделанная для тура некоторое время назад. Отель и билеты были добыты без труда.

Виктору она позвонила поздно вечером.

– Слава богу, я уж и не знал, что подумать. А сам звонить не решался, – Виктор Андреевич так волновался, что вдруг стал заикаться.

– Все нормально. Нам надо встретиться, и я все объясню, – заторопилась Ника.

– А может, не надо? – вдруг на удивление спокойно сказал Кочетов. – Давай вернешься, и тогда мы встретимся.

– Нет, нет. Надо сейчас, я тебе все объясню. Это тот самый человек, который исчез двадцать лет назад. Я должна поехать с ним. Я уже думала, что он пропал или с ним что-то случалось. И мама моя так думала. Понимаешь, его хорошо знает моя мама. Они, он, его родители из нашего города, – Ника зачем-то придала истории семейственность.

– Я верю тебе. И я ничего не хочу спрашивать. Ника, пойми, все нормально. Никаких обид или претензий. Я буду ждать твоего звонка. Позвони, как только ты вернешься.

Ника не могла успокоиться. Ей слышались в голосе Кочетова обида и неверие. И ей хотелось успокоить его, уговорить отнестись к происходящему легко.

– Виктор, видишь ли… – начала она и не закончила. Ника поняла, что ей нечего сказать Кочетову. Она сама не знает, что будет через день, два, через неделю. И уверять себя, что это просто поездка, путешествие с другом, было бы обманом. Эта внезапная встреча таила в себе столько всего, что давать обещания, зарекаться было бы крайне опрометчиво.

Вечерами, наслаждаясь роскошью номера, в котором она теперь жила, Ника мысленно перебирала все детали их с Егором встречи. Она пыталась понять, в какой момент он принял решение вернуться за ней, что послужило толчком для такого поступка. Она, обуреваемая женским любопытством и тщеславием, хотела его спросить, но все же стеснялась. Она вообще старалась придать всему происходящему дружеский оттенок. Но в глубине души бродили надежды: «Он изменился – двадцать лет все-таки, но все такой же симпатичный. Появилась мужественность, появилась уверенность. И какая история жизни! Это просто представить невозможно!» Ника вспоминала рассказ Егора, и ее распирало от гордости. Ей казалось невероятным, что такой мужественный и стойкий мужчина когда-то ее любил, а сейчас всеми силами удерживает подле себя. «Но какова Шевцова! Знала и молчала. Нашла его и ничего мне не сказала. А с другой стороны, может, и правильно сделала. Я сама, наверное, не решилась бы ему позвонить. Я положительно сойду с ума от этой поездки!» – думала она каждый вечер.

Ника подолгу разговаривала по телефону с Калерией Петровной, та все никак не могла поверить в то, что объявился Егор Бестужев и что он пригласил Нику погостить.

– Как Егор выглядит? Изменился? Худой? А волосы?

Ника подробно все рассказывала и однажды сказала:

– Мама, он очень похож на отца. Иногда просто копия Петра Николаевича.

И эта одна фраза растопила настороженность и убрала резкость из тона Калерии Петровны.

– Ты передай, что на могиле у отца порядок, ухаживаем за могилой. А если они надумают приехать в Славск погостить, мы всегда их примем с радостью. Мы почти родные люди.

– Обязательно, мама, – пообещала Ника.

Глава 6

Что там из обязательного набора роскоши любят упоминать в романах? Шампанское? Цветы? Бизнес-класс? Лимузин? Так вот Ника получила все сразу, только вместо бизнес-класса был комфортабельный частный самолет.

– Что это? – Ника обвела рукой салон, где все обтянуто белой кожей и отделано дорогим деревом.

– Это самолет, – улыбнулся Егор.

– Ну, не воздушный шар. Это же очевидно!

– Услугами этой компании я пользуюсь постоянно. Очень надежно. И комфортно.

– И красиво, – добавила Ника. Она уже успела глотнуть шампанского, и в голове у нее шумело.

– Это очень дорого, да? – понизив голос, спросила она.

– Ну, – смутился Егор, – как сказать. Недешево.

– И ты тратишь такие деньги? Ты же мог бы… – Ника вдруг замолчала, потому что ничего не придумала взамен такой траты денег.

– Ну, я тебя слушаю, – Егор улыбнулся. Он откинулся на спинку кресла и наблюдал за Никой.

– Что ты так на меня смотришь?

– Я просто хочу понять, что можно сделать такого полезного вместо покупки этих билетов.

– Ну, например… Я не знаю, – сдалась она, – но мне кажется, есть более практичные вещи.

– Например?

– Машины, дома, украшения, картины. То, что останется. А что такое перелет? Воздух, – Ника развела руками.

– Ну, да, правильно, воздух! – рассмеялся Егор.

Ника осуждающе покачала головой. Она захмелела, и откуда ни возьмись, в ней заговорила обида.

– Скажи, ты все свои деньги зарабатывал ради чего? Ради этой мебели? Может, разумнее, эти два часа провести в обычном самолете, который, кстати, тоже удобен?

– Буду думать над твоими словами, – миролюбиво согласился Егор, – а пока мы пообедаем.

Через несколько минут перед ними стояли тарталетки с черной икрой, салат с крабами, лимон тонюсенькими ломтиками и пиалы с крем-супом.

Ника подняла бровь, а Егор рассмеялся.

– От шампанского ты стала такой воинственной, что даже страшно, – сказал Егор.

Аэропорт небольшого австрийского городка, молниеносный паспортный контроль, багаж, который уже был в машине, и сама машина мягкая, удобная, почти бесшумно несущаяся по автобану, – все это было быстрым эпизодом. В машине они болтали о всяких пустяках, Егор комментировал картинки за окном. Наконец они подъехали к городу.

– А вот и отель. Все как ты хотела – маленький, удобный, и наш дом совсем близко. Располагайся, отдыхай, я позвоню тебе вечером.

– Хорошо. – Нику совсем разморило от раннего вылета, шампанского и разговоров. Оставшись одна, она принялась рассматривать двухкомнатный номер и пейзаж за окном. Потом, разобрав вещи, села за стол и стала писать открытки. Одна предназначалась Калерии Петровне, другая Шевцовой. Открытки с местными видами она предусмотрительно купила внизу у стойки администратора. От этого занятия ее отвлек телефонный звонок.

– Как ты себя чувствуешь? Отдохнула? – раздался голос Егора.

Ника обвела взглядом номер, потом посмотрела на окно. Там ничего не было видно, кроме синей горы и белого ледника.

– Алло! Алло! Ты меня слышишь? – забеспокоился Егор.

– Да, слышу. Чувствую себя отлично! Писала маме открытку. – Ника вышла на балкон. Теперь ей были видны редкий лес и остроконечные крыши на склоне.

– С тобой точно все в порядке?

– Да. Я просто любуюсь видами, – рассмеялась Ника.

– Ты знаешь, я ужасно рад, что тебе здесь нравится. А теперь одевайся, я заеду за тобой через два часа, и поедем к нам домой. Ты не представляешь, что было с мамой, когда она узнала, что ты прилетела со мной!

– Я тоже буду очень рада видеть ее! Все, собираюсь!

Самое удивительное, что Ника совершенно не прихорашивалась. Ее новая короткая стрижка была удобной – достаточно высушить голову. Она порадовалась, что перед отъездом из Питера догадалась купить пару недорогих обновок. Егор обмолвился, что апрель здесь теплый, с цветущими деревьями и жарой днем. И теперь она с удовольствием посмотрела на себя в зеркало – легкое платье, пиджачок на плечах, маленькая сумочка. «Отлично!» – улыбнулась себе Ника, потом посмотрела на часы, капнула духами на запястье – так ее учила Калерия Петровна – и вышла из номера. Только сейчас она оценила скромное богатство этого отеля. Все было просто, но чрезвычайно элегантно.

Мария Александровна изменилась. Ника вдруг с ужасом поняла, что те ощущения, которые в ней бродят словно вино уже неделю, это обман и наваждение. Ника поняла, что встреча с Егором дала ложное чувство остановившегося времени. Конечно, делая над собой усилие, она неизменно твердила про себя: «Двадцать лет – это большой срок, мы уже стали другими!», но это делалось для проформы. В душе заливались соловьи и господствовало убеждение, что годы-то прошли, а вот они, Ника и Егор, остались прежними, даже стали еще лучше.

Когда Ника вошла в гостиную этого огромного дома и увидела сухонькую, невысокую даму, опирающуюся на палку, она невольно вздрогнула. Словно это не мать Егора стояла перед ней, а посланница Времени.

– Ника, девочка моя, как же я рада тебя видеть! – воскликнула Мария Александровна. Ника смутилась – в прошлом отношения с матерью Егора были натянутыми, а если быть точной, их практически не было. Виной ли тому роман Калерии Петровны с Бестужевым-старшим, ревность и тревога за сына – сейчас уже не поймешь. Но через двадцать три года это восклицание из уст пожилой дамы прозвучало очень естественно.

– Я тоже вас рада видеть! И как хорошо, что Егор привез меня сюда.

– Да, это просто счастье! – Мария Александровна промокнула платочком глаза. – Это счастье, потому что тебя и твою маму я должна поблагодарить за сына. Я знала, что у меня будет такая возможность! Я верила, что мы увидимся.

– Мы ничего такого не сделали! Если бы я оказалась в такой ситуации, вы поступили точно так же. Мария Александровна, давайте присядем – так удобнее будет разговаривать.

Когда все наконец уселись, Ника передала Марии Александровне пакет:

– Вот, это вам гостинцы из Петербурга. Ничего особенного, но мне кажется, вам приятно будет их отведать.

– Ах, конфеты! Наши конфеты! – Мария Александровна развернула пакет.

– Я специально выбирала ассорти!

– Да, спасибо, помню, как Петр Николаевич из командировок такие привозил.

Ника с улыбкой смотрела, как мать Егора, не удержавшись, сунула в рот шоколадную помадку. «А вот эта несдержанность – самая лучшая награда тому, кто дарит!» – подумала Ника и, потянувшись, тоже выдернула из кучи конфетку.

– Я только одну, за компанию, – подмигнула она Марии Александровне.

Егор, который до сих пор молчал, вдруг расхохотался:

– Давайте ужинать! А то вы конфет наедитесь и не оцените мастерство Пауля.

– Кто такой Пауль? – Ника посмотрела на Марию Александровну.

– Пауль? Наш повар. Он не каждый день приходит, а лишь когда особые гости, как сегодня, например. Мастер он потрясающий! Ты сама в этом убедишься.

Ника кивнула. Дом, гостиная, в которой они сидели, картины на стенах, повар Пауль – потрясли ее воображение. Даже частный самолет, салон которого был обит белой кожей, не произвел такого впечатления. В конце концов, самолет, как она верно заметила, это воздух. Но дом, его убранство, старые полотна и мастер Пауль – все это внушало трепет.

Столовая, в которую они вошли, была точно такой же, как и гостиная, – большая и парадная. Ника внимательно окинула ее взглядом и не нашла ни одной лишней детали. Овальный стол, мягкие с высокими спинками стулья, приборы, несколько низких комодов стояли вдоль стен. Егор усадил мать, отодвинул стул Ники.

– Я словно на приеме у королевы, – пошутила Ника, а Егор расцвел от удовольствия.

– Ты не представляешь, я всю эту мебель купил у потомственного графа. Настоящего французского графа.

«Он хвастается достигнутым, это очень понятно. Я бы тоже на его месте хвасталась», – оправдала Ника его суетность.

Обед был великолепен. Шеф Пауль появился на минуту, чтобы только удостовериться, что главное блюдо – седло косули под ежевичным соусом – понравилось гостям.

– Вы превзошли себя, – Мария Александровна прижала руку к сердцу.

– Просто божественно! – подтвердила Ника. – Я никогда ничего подобного не пробовала.

Ника не врала – она в жизни не ела подобных деликатесов.

После ухода повара Мария Александровна спросила:

– Как Славск? Что там изменилось? Вряд ли мне удастся там побывать…

– Но это не так далеко, – Ника посмотрела на Егора.

– Мама не летает самолетами. И я не думаю, что волнения, связанные с такой поездкой, пойдут ей на пользу.

– Думаю, Егор прав, хотя, конечно, я тоскую по тем местам. И по тому времени.

– Не дай бог! – Голос Егора прозвучал неожиданно резко. – Не дай бог. Я никогда ни за какие деньги не вернусь в те времена. И в те места. Я перевезу прах отца, но мы туда не поедем!

Мария Александровна переглянулась с Никой. В ее взгляде была грусть.

– Понимаешь, я не так категорична, как Егор. Но вспоминать прошлое я бы не хотела.

Ника посмотрела на мать и сына. Перед ней сидели люди, которые прошли такой трудный путь, которые столько сделали, чтобы выстоять и стать независимыми. У них хватило мужества и трудолюбия начать все заново. Им многое можно простить. Ника произнесла про себя слово «простить», хотя оно было совершенно неуместно. Егор и Мария Александровна были пострадавшими, но Нике вдруг стала неприятна резкость Егора. Все-таки Славск – это город, в котором они когда-то жили, где они познакомились и полюбили друг друга.

– Я понимаю, – Нике не хотелось спорить. Тем более она видела, что Марии Александровне разговор неприятен.

– Можно еще чаю? И кусочек орехового торта? Интересно, как получаются такие воздушные коржи? – применила Ника самый действенный прием. Разговоры на кулинарные темы снижают градус конфликта и даже устраняют его предпосылки.

Ужин длился долго, но, сидя в светлых сумерках, ощущая, как с гор сходит холодный воздух, они уже не спорили, а предавались воспоминаниям. Ника вдруг поняла, что для этих двоих, несмотря на разногласия, самый драгоценный гость – это она, Ника. Она была проводником из прошлого в настоящее, подтверждением их успеха и стойкости, напоминанием о пережитом, которое подчас уже казалось чем-то нереальным.

– Ника, деточка, мы тебя заговорили. Ты же устала! – вдруг спохватилась Мария Александровна.

– Что вы, я отдохнула после перелета. Егор позаботился.

– Жаль, что ты у нас не остановилась…

– Спасибо, отель великолепный. Я таких никогда не видела! И Егору спасибо…

– Он хороший мальчик, я горжусь им, – сказала Мария Александровна, когда сын вышел переговорить с кем-то по телефону.

– Я вас понимаю.

– А ты замужем? – Мария Александровна улыбнулась.

– Нет, я развелась. Давно. Из Москвы вернулась в Славск.

– Почему же в Москве не осталась?

– Не захотелось. Мне в Славске всегда нравилось. А сейчас там стало так красиво!

– Не говори Егору, но я тоскую… Понимаю, что он никогда не поедет сам и не отпустит меня…

– Отчего же? Думаю, давно нет никакой опасности.

– Конечно, нет. Люди, которые убили Петра Николаевича, наказаны.

– Наказаны?!

– Егор все сделал, чтобы их найти.

– Я и не знала.

– Думаю, вообще мало кто об этом знает. Я сама случайно услышала по телефону.

– Да? – не выдержала Ника и улыбнулась.

– У нас отличная слышимость, – предупредила Мария Александровна.

– Хорошо, что они ответили за свое преступление.

– Да, Егор навел там порядок. Он нанял грамотного управляющего, и теперь дело отца процветает.

– Это вы о чем? – удивилась Ника.

– О комбинате.

– Каком?

– Шелкопрядильном, или как он там сейчас называется, – сказала Мария Александровна.

– А какое отношение Егор имеет к этому комбинату? Там новый директор по фамилии Мочалин.

– Это он назначил его. Еще есть управляющий, который руководит всем. А Егор – его владелец. Уже несколько лет. Закупил новое оборудование, пригласил специалистов. И комбинат, между прочим, отличную прибыль дает! И условия работы там улучшились, и зарплаты хорошие. Он их повысил несколько лет назад.

Ника слушала, и слушала, и соображала: «Егор сделал все, чтобы найти и наказать виновных, Егор купил комбинат, где был директором его отец, употребил свою власть и навел порядок – повысил зарплаты. Егор вообще часть своей жизни посвятил Славску. И он ни разу не связался с ней, не дал о себе знать. Он даже письмо ни разу ей не написал». Ника вдруг почувствовала страшное разочарование.

– Мария Александровна, простите меня, я пойду в отель. Вы Егора не беспокойте, видимо, у него важные дела. Я пройдусь пешком, немного воздухом подышу. А завтра обязательно увидимся.

– Нет, нет, погоди! Он тебя на машине довезет!

– Я очень хочу побыть одна. Столько впечатлений, столько эмоций! Столько воспоминаний. – В голосе Ники послышалась мольба.

– Ах, – отступила Мария Александровна, – я понимаю тебя. Ну, иди, иди.

Она вышла из ворот на узкую улочку. Ровно подстриженные липы, фонари, ограды – все выглядело словно декорация к спектаклю. «Как славно!» – подумала Ника. Она подняла голову и увидела темные силуэты гор, почти слившиеся с ночным небом. Где-то на вершинах горели красненькие точки. Прохожих не было, только освещенные окна добавляли улице уюта. «Надо позвонить маме», – вспомнила Ника и поспешила в отель. Но, войдя в свой номер, она не раздеваясь уселась в кресло, стоящее у большого французского окна, и просидела в нем, пока не появилась в небе узкая розовая полоска, а белая вершина не превратилась в лиловую. Только тогда она сбросила платье, наскоро умылась и легла спать. Что творилось в ее душе, она и сама не понимала.

Утро было таким, каким оно бывает в горной местности, когда день обещает быть жарким. Долина скрывалась в молочной дымке, мимо вершин проплывали маленькие облачка, пахло свежестью. Егор сидел напротив Марии Александровны и ел мед.

– Мама, что ты думаешь…

– О Нике?

– Да…

– Думаю, что она очень приятная, воспитанная, неизбалованная. Чуткая. Прекрасная женщина.

– Я рад, – с облегчением откинулся на спинку стула Егор.

– Чему?

– Что она тебе понравилась. Понимаешь, я хочу, чтобы она погостила подольше. У меня сейчас есть свободное время, мы попутешествуем, я ей покажу старую Европу.

– А ведь она не знала, что ты владелец комбината, – вдруг сменила тему Мария Александровна.

– Никто не знал. Я это от всех скрывал.

– Я ей сказала.

– И что?

– Странная была реакция, неоднозначная.

– Я повысил зарплаты работникам музея, он же на балансе комбината. Об этом она знает.

– Мне показалось, что она разочарована… Как думаешь почему?

– Понятия не имею, а спрашивать не буду. Нотацию мне читать не надо. Я и сам понимаю, что не прав. Мам, не переживай. Я постараюсь делать все, как надо.

– Вы сейчас встречаетесь с Никой?

– Да. Программа обширная.

– Хорошо, я пока напишу письмо ее матери. Видишь ли, мне о многом надо ей сказать, за многое поблагодарить. Хорошо, что спустя столько лет мы пытаемся исправить свои ошибки. Когда вас ждать назад?

– Пока сложно сказать. Сначала Боденское озеро, потом бросок до Страсбурга, там переночуем, отель уже заказан. Потом два замка, ну и, конечно, поднимемся на гору. Вернемся через пару дней. А вот уже в выходные – театр и все такое.

– Не закружи ее. И постарайся быть деликатным, – Мария Александровна в замешательстве посмотрела на сына, а потом решилась спросить: – У тебя серьезные планы?

– Ма-ам! – протянул он, словно подросток, поцеловал мать и вышел.

Планы у него были серьезные, и он изложил их Нике. Они мчались в сторону Боденского озера.

– У нас будет путешествие. Небольшое, дня на два, максимум на три. Маршрут мне знаком, места очень красивые. А потом мы с тобой обойдем театры и музеи.

– А как же твоя работа? Дела?

– У меня куча помощников и заместителей. Я ведь могу и не работать, денег я уже на жизнь вперед заработал.

– Ты – молодец, – Ника улыбнулась, – хотя я даже не могу представить твой масштаб.

– Брось, – улыбнулся Егор, – в России это и масштабом не является.

– Скромничаешь, – рассмеялась Ника.

– Да нет. Просто мне везло. Кстати, ты не хочешь задержаться здесь? Мы с тобой так давно не виделись, есть о чем поговорить. Я не хочу тебя отпускать. Понимаешь, ведь у нас есть шанс…

– Какой?

– Мы можем начать все заново, но зная друг друга. Мы попробуем с тобой вернуться к тому, что было. Ну, хотя бы попытку сделаем!

Ника рассмеялась: Егор очень переменился, и это так похоже на него, теперешнего, – спланировать «отношения», словно сделку.

– Ты почему смеешься? – Егор серьезно посмотрел на нее.

– Весело.

– Я же не сказал ничего веселого.

– Ты сказал забавное – что мы можем снова влюбиться друг в друга.

– Разве это невозможно?

– Возможно. Но не будет ли в этом что-то искусственное? Знаешь, как в зоопарке подсаживают к самцу самку.

– Ты грубо говоришь. И ты стараешься уличить меня в глупости, – Егор посмотрел на Нику.

– Прости, так получилось. Я никак не свыкнусь с мыслью, что ты наконец нашелся. Вернее, что ты нашел меня.

Егор промолчал. Потом включил поворотник и через мгновение притормозил у обочины.

– Что-то случилось? – Ника обеспокоенно посмотрела по сторонам.

– Нет. Я специально остановился, чтобы у тебя была возможность выслушать меня внимательно, не отвлекаясь на пейзажи.

– Слушаю тебя, – Ника повернулась к Егору.

– Я прошу у тебя прощение за то, что двадцать лет не мог тебе написать или позвонить, за все ошибки, которые вольно или невольно были сделаны. Понимаешь, так получилось. Не буду я сейчас придумывать причины. Иногда действия и поступки вообще не имеют причин, и не хватает смелости что-либо изменить. Но теперь все иначе. Я тебя нашел. Да, это Шевцова мне позвонила, но поверь, вот именно сегодня это уже не имеет никакого значения, потому что я точно знаю – мы бы встретились. Это был всего лишь вопрос времени. Я хочу сделать тебя счастливой. Понимаю, для этого нужно время…

Егор замолчал и застыл, глядя перед собой.

– Зачем ты это все говоришь? Я тебя ни в чем не упрекаю. И помощь мне была не нужна. Да, я переживала, волновалась, хотела знать, что с тобой. Но я понимаю, что иногда невозможно сделать то, чего от тебя ждут.

– Извини, мне показалось, ты чем-то раздражена. Пойми. Я ведь не просто так тогда вернулся в твой отель. Я вдруг понял, что снова могу потерять тебя. Пусть это звучит смешно, но нельзя упускать свой шанс. Я это знаю точно.

– Что ты! Просто я растеряна, у меня голова кругом от всего этого, – Ника всплеснула руками, – наша история – это просто какой-то приключенческий роман.

Егор посмотрел на Нику и рассмеялся.

– Это точно! – Он завел машину и выехал на автобан.

У какой женщины нет мечты?! Глупой, розовой, покрытой сверкающими блестками мечты? Такая мечта есть у каждой! Даже у самой серьезной, заматеревшей в каждодневных житейских и деловых битвах дамы. Только эту мечту прячут от посторонних глаз. О ней вспоминают, когда остаются с собой наедине, в минуты страшного уныния и отчаяния. Ника не была исключением из этого правила. Она мечтала, часто мечтала. О хорошем муже, о детях, о большой семье, о покое, который должен когда-нибудь наступить в ее душе. Невозможно вечно беспокоиться обо всем на свете – о собственной судьбе, о здоровье мамы, о работе и ремонте квартиры. Еще она мечтала об удачных стечениях обстоятельств, которые облегчат ей жизнь. «Неужели это случилось? – спросила себя Ника, пока Егор лавировал в потоке машин. – Неужели это произошло? Вот он – тот человек, о котором я вспоминала, кого ждала, о котором мечтала и… о котором старалась забыть. Вот он пришел, и, похоже, он чувствует то же самое. Он тоже надеется, тоже цепляется за надежду. Почему бы не попробовать? Во всяком случае, никто мне этого не может запретить».

– Егор, я не верю, что чувства можно спланировать. Не верю, что можно все расписать по графам и высчитать ожидаемую прибыль. Но я ужасно рада видеть тебя. Кстати, не будь ты так богат, я бы точно так же была рада тебе. А может быть, даже и больше!

– Это еще почему? – удивился Егор.

– Я люблю равенство.

– Я тоже, – Егор улыбнулся, – но мне до тебя далеко.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты безупречна в поступках. Я же всегда буду виноват перед тобой.

– Ну хватит, мы же с тобой только что договорились!

Ника вытянула шею и увидела широкую полосу воды – это начиналось Боденское озеро. Егор остановился на парковке, взъерошил свои выгоревшие волосы и кинулся помогать ей выйти из машины. И вот в этот миг Ника поверила, что все обязательно сбудется. Все, о чем оба думают и на что надеются, все это с ними случится.

– Как же здесь красиво! – воскликнула Ника, прижавшись щекой к его плечу.

– Здесь хорошо, – Егор ее обнял и привлек к себе, – здесь просто чудесно.

Двое взрослых, умных, потерявших и обретших людей начинали свой новый путь.

Три дня превратились в шесть. Дорожная карта поменяла очертания – после Страсбурга они заехали в Баден-Баден, потом Гейдельберг, потом вернулись немного назад и на запад и опять очутились во Франции. Там они посетили пару городов и один известный монастырь. В конце концов Ника потеряла счет городкам и деревенькам, запуталась в истории и географии, она мечтала выспаться, но Егор будил ее, кормил завтраком, и они снова ехали. Они бродили по холодным монастырским полам, слушали службы среди ярких барочных росписей и золотой лепнины. Пробовали вино в местных винодельнях и ели сыр в сыроварнях. Егор везде затевал длинные разговоры, в которых Ника почти ничего не понимала, – Егор говорил бегло на двух языках, комментарии на русском были скупы.

– Я люблю поговорить с местными. Это всегда так интересно! – восклицал Егор. Однажды Ника не выдержала:

– Я ничего не понимаю и чувствую себя полной дурой.

– Хорошо, не будем задерживаться, – с готовностью согласился Егор, – я думал, тебе интересно.

В те минуты, когда они находились в пути, Егор обязательно интересовался:

– Как тебе Шварцвальд?

– Это где большой замок в облаках?

– Это где лес и туманы, мы проезжали это место вчера. Там еще часы с кукушкой делают.

– О, да, красиво! И часы тоже, – говорила Ника, но в ее голове путешествие превратилось в марш-бросок на машине. Она не успевала переварить впечатления, не успевала прочувствовать место, запомнить главное. Но Егору хотелось удивлять и удивлять ее. Его охватил своеобразный просветительский азарт, и теперь он не мог остановиться.

– Тебе никто не покажет город с этой стороны, – твердил он и тащил уставшую Нику по старым кварталам, маленьким музеям и паркам. Он действительно все здесь знал и был отличным рассказчиком, но Ника уже устала.

– Егор, давай передохнем. Давай останемся здесь хоть еще на один день. Или вернемся! – взмолилась она.

– Тебе скучно? – огорчился тот.

– Мне интересно, но я устала. И мы с тобой не успеваем поговорить.

Это было правдой. Времени на общение, то самое, о котором мечтали они оба и которое могло хоть как-то прояснить их теперешнее отношение к друг другу или продвинуть их чуть дальше, чем прогулка за руку, этого времени у них не было. Егор не замолкал ни на минуту. И было не очень понятно – эта активность происходит от смущения или ему действительно так нравилась роль экскурсовода. Еще ему нравилось угощать Нику, пичкать, уговаривать попробовать местные деликатесы.

– Ну? – спрашивал он, пока Ника жевала воздушное печенье с малиной. – Правда вкусно?!

Ника видела все старания Бестужева, она понимала, что путешествие с дорогими отелями и ресторанами, вечерами в модных местах – это все от чистого сердца, от желания побаловать. Точно так же обстояло дело с кредитной карточкой, которую Егор выдал ей в первый день.

– Я тебя знаю, ты деньги от меня не возьмешь. Поэтому я тебе даю это.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Твои законные отпускные и премия за год. Я попросил управляющего положить все это на твой счет в моем банке. И, пожалуйста, позволь мне заботиться о тебе.

Ника перестала сопротивляться. Теперь она путешествовала с заботливым, щедрым спутником и все ждала, когда же возникнет тот самый момент, который будет означать переход к новым отношениям. Она ждала знака, слова, собственного ощущения. Одно ее огорчало. Ничего похожего на «химию», на «неуловимое движение душ навстречу» между ними не было. Словно они это прошли уже давно, а впереди у них спокойная семейная жизнь, где эмоциям отведен свой час. «Наверное, это от усталости, мы же как заведенные носимся на машине, и у нас нет свободного времени!» – убеждала себя Ника.

На шестой день они гостили в малюсеньком городке, который назывался Бах. Городок был аккуратненьким, типично альпийским, с пастбищами и садами.

– Ты обязательно должна посмотреть на все это с высоты! Здесь потрясающий вид! – сказал Егор, когда они устроились в местном гастхаузе.

Они сидели на балконе своего номера, и перед ними громоздились снежные шапки.

– Это, конечно, не отель пять звезд, но очень приятно, – как-то извиняясь, произнес Егор.

– Мне очень нравится, – ответила Ника, – нет, серьезно, мне здесь нравится гораздо больше, чем в дорогих отелях. Здесь – как дома. А я ценю именно такой уют.

– Ты просто не привыкла. В дорогих отелях тоже можно чувствовать себя как дома.

– Наверное, – не стала спорить Ника. Впервые за несколько дней они никуда не спешили. Завтра им предстояло выполнить последний пункт программы, которую наметил Егор. А потом они вернутся к Марии Александровне. Ника вздохнула – жизнь просто закрутила ее, не давая опомниться.

– Ты почему вздыхаешь?

– Не знаю. Вроде так все замечательно. Такое путешествие. Дома все хорошо, я маме звонила – она прекрасно себя чувствует и, похоже, рада, что мы с тобой путешествуем вдвоем. На работе все идет своим чередом. Как человек странно устроен – все замечательно, а он вздыхает.

– Это настроение. Оно может ни от чего не зависеть.

– Правда? – Ника с любопытством посмотрела на Егора – неужели мужчины чувствуют так же?

– Знаешь, есть лекарство против таких вещей.

– Какое?

– Работа. Я вообще – трудоголик. Я обожаю работать, я всегда спасался ею.

– Мне иногда трудно представить, что вы с мамой пережили.

– Я сам порой в это не верю. Вспоминаю об этом, как о приключении из книги. Думаю, что нормальный человек может выжить в любой стране. Важно понимать, что тебе никто ничего не должен.

– Неужели, это главное?

– Да, это мобилизует невероятно. Впрочем, сейчас, когда уже все позади, я склонен идеализировать ситуацию. Важны еще семья, поддержка, единомышленники.

– Твоим единомышленником стала Мария Александровна?

– Да. Мы были ориентированы, как теперь модно говорить, друг на друга. И, ты можешь не поверить, я тебя вспоминал очень часто. И даже советовался мысленно.

– И все же я не понимаю, почему за столько лет ты не дал о себе знать?! – вдруг воскликнула Ника. – Ты уже все объяснил мне, и я умом все это понимаю, но душой – нет! Даже оказавшись так близко – ты ничего не сделал. Ведь когда покупал комбинат, мог бы связаться со мной?

– Ника, пожалуйста, я ведь уже все сказал. И в этом нет ни капли вранья. Так получилось – все чего-то ждал. Послушай, у нас есть возможность все исправить. Вот оно, наше время, мы можем распорядиться им как заблагорассудится.

– Да, но…

– Мне было очень хорошо с тобой, и я рад, что мы эту неделю провели вместе. Столько воспоминаний сразу – ты совсем не изменилась! Точно так же любишь сладкое, так же проводишь рукой по волосам, хоть они у тебя теперь такие короткие. Ты та же, что и двадцать лет назад.

– Так не бывает! Я на двадцать три года старше!

– Ерунда! Все, что было в тебе, – все это осталось. Все, что я так любил… – Егор вдруг остановился.

– Ты продолжай, мне приятно слышать, – рассмеялась Ника.

– Ты точно такая же. Я это понял. За эти шесть дней понял. Мне очень было хорошо с тобой. И, знаешь, очень многое теперь будет зависеть от тебя.

– Ты о чем?

– О том, что ты мне очень нравишься. Точно так же как нравилась тогда. И тебе предстоит решить, получится ли у нас что-нибудь.

Ника покраснела. Вот эта минута, о которой она так часто думала, которую ждала всю поездку. Нет, это еще не конец, а лишь начало их прошлого романа. И как сладко представлять, что ты переживешь все заново! Они, пройдя каждый своим путем, вернулись к друг другу. Жизнь превратилась в кольцо – такое не с каждым случается. А им выпала удача найти друг друга. Нике захотелось рассказать про то, как она его ждала, как вышла замуж и чувствовала себя виноватой, поскольку мужа не любила. Нике так много надо было рассказать, что она ограничилась только одной фразой:

– Я ждала тебя, понимаешь, все равно тебя ждала.

Остальное, длинное, сбивчивое, наверняка со слезами, она решила оставить на потом. У них еще будет время для откровений и самых тайных признаний.

Ужинали они на том же балконе. И разговор не получался – каждый думал о своем. И вообще этот ужин был похож на третье свидание, когда каждая из сторон принимает решение. Оно еще держится в тайне, но в этой неясности и предопределенности было то самое сладкое чувство предвкушения.

Утром они добрались до подножия горы. Ярко-желтые кабинки подъемника, покачиваясь, уходили куда-то ввысь – Ника не видела вершины из-за выступа скалы.

– Это очень высоко? – спросила она Егора.

– Да, порядочно, почти три тысячи метров. Подъем сложный, туристы очень любят сюда подниматься – панорама великолепная, хороший ресторан и гостиница. Потрясающая горная гостиница. Мы можем там остаться на ночь, – Егор внимательно посмотрел на Нику. Он держал ее за руку, и внешне они полностью соответствовали образу влюбленной пары. Тучный контролер, который проверил у них билеты, даже улыбнулся.

– Там – солнечно! – сказал он по-английски, махнув рукой в сторону горы.

– А подниматься долго? – спросила Ника.

– Минут пятнадцать-двадцать, – ответил Егор, – накинь куртку.

Подъехала маленькая, похожая на яйцо кабинка. Служащий помог им сесть и закрыл двери. Земля поплыла под ногами, показались домики соседних селений – кабинка взбиралась по канатам все выше и выше. Егор подсел к Нике и взял ее за руку.

– Ника, – проговорил он, – Ника, ты знаешь…

– Знаю… – ответила она и поцеловала его.

Ей так и не удалось посмотреть окрестный лес, горную речку и развалины старой сторожевой башни. Ника была занята – она целовалась. Только когда уже кабинка приблизилась к вершине, Ника посмотрела вниз и подумала, что вся их жизнь напоминает эту самую канатную дорогу.

– Мы с тобой останемся здесь, – сказал Егор, когда они вышли на небольшое плато, – мы никуда отсюда сегодня не уедем.

Ника, зажмурившись, смотрела на ледяной блеск. Почти над их головами глыбы вечного льда образовали шатер, а чуть ниже зеленела трава, звенели тишина и альпийские колокольчики, дорожки убегали вниз по цветущим лугам и каменным откосам.

– Хорошо, останемся, – проговорила она, и Егор правильно понял ее ответ. Ника сказала ему «да».

Они выпили кофе, получили ключ от номера, сходили к источнику, спустились по тропинке на пастбище, поели сыра в местной высокогорной сыроварне, потом фотографировали окрестные вершины. Они переговаривались, смеялись, они снова стали вспоминать прошлые события и делали это запросто, без подтекста, не боясь сказать что-то не то. На вершине они стали свободными, словно оставили внизу все, что осложняло и портило им настоящее. Их память возвращала им юность, и от этого захватывало дух, кружилась голова, от этого предстоящая ночь казалось еще желанней.

– Что же мы наделали? Это моя вина! – говорил Егор.

Ника готова была ему простить что угодно! В порыве она воскликнула:

– Ты не поверишь, я все это прокручивала вновь и вновь. Гибель твоего отца, твое исчезновение, страх за тебя, это мучительное ожидание ужасных новостей. Я теперь все удивляюсь – я же была тогда совсем девчонкой! Что я понимала, соображала?! Откуда во мне было то несчастье, взрослое, бабье?! Я так и не смогла ответить на этот вопрос. А Шевцова оказалась умнее, она знала ответ.

– И какой он? – спросил Егор, не глядя на Нику.

– Она сказала, что я по-настоящему любила только тебя.

Егор промолчал. Он только взял ее за руку. Но Ника вдруг почувствовала неловкость – уж больно эмоционально все это прозвучало. Или Егор должен был сказать что-то похожее, такое же откровенное, искреннее. Что сейчас с ней происходило? Что появилось в душе? Наверное, стыд от этой девичьей глупой выходки. «Тоже мне, экзальтированная барышня!» – Ника подавила вздох и ощутила отстраненность, чувство, с которым смотришь захватывающее кино. И вроде ты погружен в происходящее, и уже твои переживания неотделимы от страстей героев, но что это? Одно слово, один жест, звук, и ты понимаешь, что они там, на экране, а ты здесь. И их жизнь вовсе не твоя. Что ты чувствуешь? Разочарование или облегчение?

Она внимательно вглядывалась в лицо Егора, пытаясь отыскать какие-то эмоции. Но ни один мускул не дрогнул на лице Бестужева.

– Это хорошо, что так все сложилось, – вдруг сказал он, – хорошо, что ты приехала сейчас сюда. Мы с тобой должны присмотреть дом для матери. Она прекрасно относится к тебе, но не думаю, что жить вместе – это хорошая идея.

– Для матери? – спросила Ника.

– Ну, да, для моей мамы. Знаешь, хозяйственные проблемы надо решать сразу. Зачем тянуть. Потом твой переезд – тоже лучше не затягивать.

«Все верно, – растерянно подумала Ника, – все правильно. Мы уже не дети».

– Конечно, но, может быть, потом… Не в этот раз? – спросила она робко. Ей показалось странным обсуждать подобное.

Так естественно было вспоминать прошлые события, переживания, естественно было признаться, как она тосковала долгое время, как плакала, боялась уйти из дома и пропустить момент его возвращения. И так естественно было бы слушать его признания о том, как он боялся вернуться в Россию, как хотел увидеть ее, Нику. Но Нике не хотелось обсуждать дом, мебель, условия жизни. Ей вообще ничего не хотелось обсуждать, кроме той любви, которая когда-то их связывала. И вот это слово «когда-то» промелькнуло и больно отозвалось в душе. «А ведь это действительно «когда-то»! Это не теперь, зачем мы обманываем друг друга! Наивно думать, что можно вырезать из жизни целый кусок и склеить концы, словно это кинопленка на монтажном столе. Он хороший, стойкий, умный. Но он не любит меня. У него такой бизнес-план – вернуть прошлое. А с ним и меня, – Ника чуть не расплакалась от такого неожиданного открытия, – и я не люблю его. Я не смогу вернуться в ту любовь. Тогда зачем я здесь? Зачем мы останемся сегодня в этом чудесном горном отеле? Чтобы завтра поутру прятать глаза от неловкости, чтобы поскорее забыть о случившемся и пожалеть, что встретились вновь? Зачем мы насилуем наши жизни?»

– Егор, я ужасно рада была видеть тебя. И Марию Александровну. Спасибо вам за все. Я рада… нет, я счастлива и горда, что мальчик, в которого я так была влюблена, превратился в сильного, умного, мужественного человека. Ты такой славный, такой родной. И я очень хочу, чтобы ты был счастлив. Мы должны сберечь наше прошлое, а для этого лучше расстаться.

– Понятно… – голос Бестужева был бесцветным, – давай здесь на солнышке поваляемся, на шезлонгах. Я только пледы принесу.

Егор исчез в дверях гостиницы. Ника осталась сидеть на скамейке. Вокруг была красота, тишина, мир был наполнен гармонией. Ника глубоко вдохнула, достала свой телефон и долго листала записную книжку. Но никому звонить она не стала, просто в задумчивости смотрела на цифры. Егор появился с пледами.

– Давай располагайся, я тебя укрою. А потом сок закажу. Хочешь?

– Егор, мы сегодня вернемся к тебе, а завтра я хочу улететь домой.

Бестужев молчал.

– Мне жаль. Мне очень жаль. Я надеюсь, что ты передумаешь. Ты всегда можешь передумать. Я никуда уже не денусь.

Они не стали ждать вечера – говорить было сложно, боялись обидеть друг друга, боялись вспылить, боялись упреков. Они боялись разрушить то, что сумели восстановить, и не чувствовали в себе сил создать новое.

В маленькой кабинке канатной дороги они сидели теперь отдельно. Ника внимательно рассматривала окрестности и думала о том, что двое – это не только поцелуи, секс, штамп в паспорте, общий дом и общие воспоминания. Двое – это даже не общие дети. Двое – это что-то, что не видно глазу, но ощущается душой. Что позволяет познавать мир полноценно. Глядя на лицо расстроенного Егора, Ника думала о том, что их отношения превратились в сломанный витраж – перепутались стеклышки и вот рисунок не получается.

– Мне так жаль! – проговорила Мария Александровна, прощаясь с Никой. – В следующий раз, когда ты приедешь, меня уже не будет.

– Что вы такое говорите! – возмутилась Ника и расплакалась.

Егор все это время стоял на террасе. Он пытался решить самую сложную задачу в своей жизни – отчего эта женщина, которая так и не перестала быть родной, покидает его. И покидает навсегда.

Эпилог

Июньским днем к причалу подошел теплоход. Один из тех, больших, современных, на которых так удобно проводить отпуск. Пестрая толпа высыпала на набережную. Колонны, портики, широкие круглые ступени – весь этот советский ампир речного вокзала как нельзя лучше подходил к здешнему пейзажу – такому же мощному, солидному и немного помпезному. Одной воды здесь было столько, что не охватить взглядом. Пока пестрая толпа галдела, сбившись в кучку, экскурсовод по телефону ругался с теми, кто вовремя не подал автобус. На причал вышла женщина, везущая за собой небольшой чемоданчик. Она решительно подхватила свою ношу и стала подниматься наверх. Там она махнула рукой таксисту, показала ему листочек с адресом, указала на чемодан и, не дожидаясь, пока погрузят ее багаж, уселась на заднее сиденье. Таксист выполнил немое поручение и помчался по указанному адресу. Его пассажирка с любопытством разглядывала окрестности.

– Место, куда мы едем, – это окраина города? – нарушила молчание женщина.

– Совсем нет. Просто такой район, старый. За ним новостройки идут.

– Понятно. А транспорт как ходит в этом старом районе?

– Нормально ходит. У нас вообще все хорошо, – на всякий случай весомо ответил он и поинтересовался: – Вы, часом, не из средств массовой информации?

– Нет, я – сама по себе. Но собираюсь поселиться в вашем городе, – ответила женщина.

– Милости просим, мы красивым женщинам рады, – галантно ответил таксист.

– У вас своих красивых хватает, как я могла заметить.

– Ну, да, – самодовольно ответил таксист, словно относился к числу местных красоток.

Доехали они быстро – пассажирка даже не успела узнать приблизительное количество дождливых дней в летние месяцы.

– Вот, приехали.

Машина остановилась на небольшой улочке, вдоль которой стояли частные дома.

– Красиво здесь, – заметила женщина, – и река видна.

– А у нас она отовсюду видна, – ответил таксист и дал сдачу.

Женщина вышла из машины, взяла свой багаж и направилась к дому с красной крышей. Подойдя к калитке, она решительно позвонила.

Ей открыли не сразу. Сначала залаяла собака, потом что-то упало с металлическим стуком, потом послышался звук льющейся воды. Когда все эти звуки стихли, открылась калитка.

– Привет, – сказала женщина.

– Привет, – сказал открывший ей мужчина. Он был одет в длинные боксерские трусы, в руках он держал миску с только что сорванной клубникой, на носу поблескивали очки.

– Мытая? – спросила женщина, не двигаясь с места.

– Нет, только с грядки, – ответил мужчина, совершенно не удивившись вопросу.

– Очень хорошо. Будем приучать организм к местной фауне. – Женщина выбрала ягоду покрупней и сунула ее в рот. Хвостик отдала мужчине.

– Спасибо, – вежливо сказал он.

– Не за что, – ответила женщина и вошла в калитку, – вам спасибо. Хорошо тут у вас, тепло, солнце, река, клубника.

– Да, – опомнившись, ответил мужчина; он поставил на землю свою миску, захлопнул калитку и теперь стоял перед женщиной.

– Меня долго будут держать на улице? – осведомилась женщина.

– Нет. Я ужасно рад тебя видеть! Ты откуда?

– Издалека.

– Ты в командировку?

– Нет. Я – навсегда.

– Точно? – Мужчина наморщил нос, отчего стал похож на фокстерьера.

– Ну, кто же знает, что такое точно? Ты видел таких людей?

– Я – нет.

– И я.

– Тогда будем считать, что навсегда и точно! – подытожил мужчина.

Ника и Кочетов лежали в постели. Миска с немытой клубникой осталась на огороде. Во дворе носился пес и лаял на кота. Слышался спор соседей. Кочетов пытался найти очки, куда-то торопливо сунутые перед любовной схваткой.

– Я вот что думаю, – проговорил он, заглядывая под одеяло, – тебе надо уволиться со своей работы. И перейти к нам в музей. У нас есть небольшая ставка, но я съезжу в управление, поговорю, постараюсь что-нибудь еще выбить.

– Ну, во-первых, такой ставки ты мне не «выбьешь». Все-таки я сейчас директор. А во-вторых, чем я буду заниматься на этой ставке в вашем музее?

– Ну, во-первых, разберем наконец запасники. Там же у нас…

– Русские примитивисты, которых ты не можешь выставить уже черт знает сколько лет!

– Да, именно, теперь ты отберешь картины, и мы это сделаем. Будешь куратором выставки – ходить с бейджиком на шее и рассуждать о влиянии наивной живописи и примитивизма на современное искусство.

– Неужели ты подпишешь приказ о формировании такой экспозиции?

– Подпишу. Знаешь, давно надо было это сделать, только руки не доходили.

– Да у вас много до чего не доходили руки, – язвительно сказала Ника.

Кочетов внимательно посмотрел на нее. Он наконец нашел очки и водрузил их себе на нос.

– Любимая, я хочу, чтобы ты запомнила, что в этом музее директор – я. Договорились?

– Договорились, – охотно согласилась Ника и продолжила: – А постоянную экспозицию я бы тоже сменила. У вас столько отличных картин, а вы одно и то же показываете. Хоть бы что-то поменяли. Вообще, мне эта идея нравится! Я такую выставку сделаю, из Москвы приезжать будут! А сколько у вас туристов?! Я вот ехала – теплоход был набит до отказа! Есть ради кого все это затевать.

– Вот и отлично! – Кочетов решил, что свои права он восстановит позже, а поэтому сменил тему: – Ты когда переедешь ко мне?

– А я уже переехала, – улыбнулась Ника, – вот только вещи некоторые перевезу.

– Мама знает?

– Знает. Одобряет, хотя и ворчит. Я пообещала, что мы будем ее навещать не реже одного раза в неделю.

– Будем, – согласился Кочетов.

– И еще. Предупреждаю. У меня появляются бредовые мысли. Вот мне кажется, что я побывала в прошлом. Понимаешь, вот взяла и побывала в нем. Я не шучу.

– Какие уж тут шутки, – сердито вскинулся Кочетов, – я уж думал, ты из этого прошлого и не вернешься! Кстати…

Он замолчал. Ника внимательно на него посмотрела.

– Спрашивай, – разрешила она.

– Там, – Кочетов многозначительно скосил глаза, – там… Ты для себя все окончательно решила?

– Окончательно, – кивнула Ника.

– Ну, смотри, я – муж строгий!

Content

Наталия Миронина
В ожидании Синдбада

Пролог

Часть первая 1996 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая 2016 год

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог