Роальд Даль

Еще одни невероятные истории

Яд

(перевод И. Богданова)

Было, наверное, около полуночи, когда я возвращался домой. У самых ворот бунгало я выключил фары, чтобы свет не попал в окно спальни и не потревожил спящего Гарри Поупа. Однако беспокойство было напрасным. Подъехав к дому, я увидел, что у него горит свет — Гарри наверняка еще не спал, если только не заснул с книгой в руках.

Я поставил машину и поднялся по лестнице на веранду, внимательно пересчитывая в темноте каждую ступеньку — всего их было пять, — чтобы нечаянно не ступить лишний раз, потом открыл дверь с сеткой, вошел в дом и включил в прихожей свет. Подойдя к двери комнаты Гарри, я тихонько открыл ее и заглянул к нему.

Он лежал на кровати и не спал. Однако он не пошевелился, даже не повернул голову в мою сторону, а только тихо произнес:

— Тимбер, Тимбер, иди сюда.

Я распахнул дверь и быстро вошел в комнату.

— Остановись. Погоди минутку, Тимбер.

Я с трудом разбирал, что он говорит. Казалось, каждое слово стоило ему огромных усилий.

— Что случилось, Гарри?

— Тсс! — прошептал он. — Тсс! Тише, умоляю тебя. Сними ботинки и подойди ближе. Прошу тебя, Тимбер, делай так, как я говорю.

Я вспомнил Джорджа Барлинга, который, получив пулю в живот, прислонился к ящику с самолетным двигателем, схватился за живот обеими руками и при этом что-то говорил вслед немецкому летчику тем же хриплым шепотом, каким сейчас обращался ко мне Гарри.

— Быстрее, Тимбер, но сначала сними ботинки.

Я не мог понять, зачем нужно снимать их, но подумал, что если он болен — а судя по голосу, так оно и было, — то лучше выполнить его волю, поэтому нагнулся, снял ботинки и оставил их посреди комнаты. После этого я подошел к кровати.

— Не притрагивайся к постели! Ради бога, не притрагивайся к постели!

Он лежал на спине, накрытый лишь одной простыней, и продолжал говорить так, будто был ранен в живот. Пижама в голубую, коричневую и белую полоску вся взмокла, он обливался потом. Ночь была душная, я и сам вспотел, но не так, как Гарри. Лицо его было мокрым, подушка вокруг головы пропиталась потом. Я решил, что его сразила малярия.

— Что с тобой, Гарри?

— Крайт[1],— ответил он.

— Крайт? О господи! Он тебя укусил? Когда?

— Помолчи, — прошептал он.

— Послушай, Гарри, — сказал я и, наклонившись к нему, коснулся его плеча. — Нужно действовать быстро. Ну же, говори скорее, куда он тебя укусил.

Он по-прежнему не двигался и был напряжен, точно крепился, дабы не закричать от острой боли.

— Он не укусил меня, — прошептал он. — Пока не укусил. Он лежит у меня на животе. Лежит себе и спит.

Я быстро отступил на шаг и невольно перевел взгляд на его живот, или, лучше сказать, на простыню, которая закрывала его. Простыня в нескольких местах смялась, и невозможно было понять, что под нею.

— Ты правду говоришь, прямо сейчас на твоем животе лежит крайт?

— Клянусь.

— Как он там оказался?

Глупый вопрос, потому что, конечно, Гарри не валял дурака. Лучше было попросить его помолчать.

— Я читал. — Гарри заговорил медленно, с расстановкой, выдавливая из себя слова и стараясь не двигать мышцами живота. — Лежал на спине и читал и вдруг почувствовал что-то на груди, за книгой. Будто меня кто-то щекочет. Потом краем глаза увидел крайта, он полз по пижаме. Небольшого, дюймов десять. Я понял, что лучше мне не шевелиться. Да и не мог я это сделать. Просто лежал и смотрел на него. Думал, что он проползет по простыне.

Гарри умолк и несколько минут не произносил ни слова. Взгляд его скользнул по простыне к тому месту, где она прикрывала живот, и я понял, что он хотел убедиться, не потревожил ли его шепот того, кто там лежал.

— Там была складка, — проговорил он еще медленнее и так тихо, что я вынужден был наклониться. — Видишь, вот она. В нее он и забрался. Я чувствовал, как он ползет по пижаме к животу. Потом он перестал ползти и теперь лежит там в тепле. Наверное, спит. Я тебя уже давно жду.

Он поднял глаза и посмотрел на меня.

— Как давно?

— Уже несколько часов, — прошептал он. — Уже несколько, черт побери, часов. Я не могу больше лежать неподвижно. Мне хочется откашляться.

В том, что Гарри говорит правду, не приходилось сомневаться. Вообще-то на крайтов это похоже. Они ползают вокруг человеческих жилищ и любят тепло. Странно только то, что змея до сих пор не укусила Гарри, а укус у нее смертельный. Ежегодно в Бенгалии, главным образом в деревнях, крайты убивают довольно много людей.

— Хорошо, Гарри, — заговорил я тоже шепотом. — Не двигайся и ничего больше не говори без надобности. Ты же знаешь — если его не пугать, он не укусит. Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Неслышно ступая, я вышел из комнаты, взял на кухне острый ножик и положил его в карман брюк на случай, если что-то произойдет, пока мы обдумываем план действий. Вдруг Гарри кашлянет, пошевелится или сделает что-нибудь такое, что испугает змею и она его укусит, тогда я надрежу место укуса и высосу яд. Я вернулся в спальню. Гарри по-прежнему был недвижим, и пот струился по его лицу. Он следил за тем, как я иду по комнате к кровати, ему не терпелось узнать, что я затеял. Я остановился возле него в раздумье.

— Гарри, — зашептал я, почти касаясь губами его уха, — лучшее, что я могу сделать, — это очень осторожно стянуть с тебя простыню. А там посмотрим. Мне кажется, я смогу это сделать, не потревожив змею.

— Не будь идиотом.

Голос его прозвучал бесстрастно. Каждое слово он произносил медленно и осторожно, и фраза не прозвучала грубо.

— Но почему?

— Она испугается света.

— Тогда, может быть, быстро сдернуть простыню и сбросить змею, прежде чем она успеет укусить?

— Почему бы тебе не пригласить врача? — спросил Гарри.

Его взгляд выражал то, о чем я бы и сам мог догадаться.

— Врача? Ну конечно. Вот именно. Сейчас вызову Гандербая.

Я на цыпочках вышел в прихожую, разыскал в телефонной книге номер Гандербая и попросил телефонистку побыстрее соединить меня с ним.

— Доктор Гандербай? — сказал я. — Это Тимбер Вудс.

— Хэлло, мистер Вудс. Вы еще не спите?

— Послушайте, не могли бы вы немедленно приехать? И захватите змеиную сыворотку.

— Кто укушен?

Вопрос был задан так резко, будто у меня выстрелили над самым ухом.

— Никто. Пока никто. Гарри Поуп в постели, а на животе у него лежит змея и спит — прямо под простыней.

Секунды три в трубке молчали. Потом медленно и отчетливо Гандербай произнес:

— Передайте ему, чтобы он не шевелился. Он не должен ни двигаться, ни разговаривать. Вы понимаете?

— Разумеется.

— Сейчас буду!

Он положил трубку, и я отправился назад, в спальню. Гарри следил за тем, как я приближаюсь к нему.

— Гандербай сейчас приедет. Он сказал, чтобы ты не шевелился.

— А что он, черт побери, думает, я тут делаю?

— Слушай, Гарри, и еще он сказал, чтобы ты не разговаривал. Вообще не разговаривал. Да и я тоже.

— Почему бы тебе тогда не заткнуться?

Пока он говорил, уголок его рта быстро дергался, и продолжалось это, даже когда он замолчал. Я достал платок и очень осторожно вытер пот на его лице и шее, чувствуя, как под моими пальцами подергивается та мышца, которая служит для выражения улыбки.

Я выскользнул на кухню, достал лед из морозилки, завернул его в салфетку и принялся разбивать на мелкие кусочки. Мне не нравилось, что у него дергается уголок рта. Да и то, как он разговаривал, мне тоже не нравилось. Я вернулся в спальню и положил на лоб Гарри мешочек со льдом.

— Так тебе будет лучше.

Он сощурил глаза и, не раскрывая рта, резко втянул в себя воздух.

— Убери, — прошептал он. — У меня от этого начинается кашель. — Мышца снова задергалась.

По комнате скользнул луч света. Это Гандербай свернул на своей машине к бунгало. Я вышел встретить его с мешочком льда в руках.

— Как дела? — спросил Гандербай и, не дожидаясь ответа, прошествовал мимо меня; он прошел через веранду, толкнул дверь с сеткой и ступил в прихожую. — Где он? В какой комнате?

Оставив чемоданчик на стуле, он последовал за мной в комнату Гарри. На нем были мягкие тапочки, и передвигался он бесшумно и мягко, как осторожный кот. Скосив глаза, Гарри наблюдал за ним. Дойдя до кровати, Гандербай посмотрел на него сверху и улыбнулся со спокойной уверенностью, кивком головы дав Гарри понять, что дело тут простое и не о чем беспокоиться, а нужно лишь положиться на доктора Гандербая. Затем он повернулся и вышел в прихожую, а я последовал за ним.

— Прежде всего попытаемся ввести ему сыворотку, — сказал он и, раскрыв свой чемоданчик, занялся необходимыми приготовлениями. — Внутривенно. Но мне нужно быть осторожным. Он не должен дрогнуть.

Мы прошли на кухню, и он прокипятил иглу. Взяв в одну руку шприц, а в другую — небольшой пузырек, он проткнул резиновую пробку пузырька и начал набирать бледно-желтую жидкость. Потом протянул шприц мне:

— Держите его, пока он мне не понадобится.

Он взял чемоданчик, и мы вернулись в спальню. Глаза Гарри были широко раскрыты и блестели. Гандербай склонился над Гарри и очень осторожно, будто имел дело с кружевом работы шестнадцатого века, закатал ему до локтя рукав пижамы, не пошевелив руку. Он проделал все это, не касаясь кровати.

— Я сделаю вам укол, — прошептал он. — Это сыворотка. Вы почувствуете слабую боль, но постарайтесь не двигаться. Не напрягайте мышцы живота.

Гарри взглянул на шприц.

Гандербай достал из чемоданчика красную резиновую трубку и обмотал ею его руку выше локтя, затем крепко завязал трубку узлом. Протерев небольшой участок кожи спиртом, он протянул мне тампон и взял у меня шприц. Поднеся его к свету, он, сощурившись, выпустил вверх тоненькой струйкой какую-то часть желтой жидкости. Я стоял возле него и наблюдал. Гарри тоже не спускал с него глаз; лицо его блестело от пота, точно было намазано толстым слоем крема, который таял на коже и стекал на подушку.

Я видел, как на сгибе руки Гарри, стянутой жгутом, вздулась голубая вена, а потом увидел над веной иглу, причем Гандербай держал шприц почти параллельно руке, втыкая иглу через кожу в вену, втыкая медленно, но так уверенно, что она входила мягко, словно в сыр. Гарри закатил глаза, закрыл их, потом снова открыл, но не шелохнулся.

Когда все кончилось, Гандербай склонился над ним и приставил губы к уху Гарри.

— Даже если теперь она вас и укусит, все будет в порядке. Но только не двигайтесь. Прошу вас, не двигайтесь. Я сейчас вернусь.

Он взял свой чемоданчик и вышел в прихожую. Я последовал за ним.

— Теперь ему ничто не угрожает? — спросил я.

— Не совсем так.

— Но как же все-таки помочь ему?

Маленький врач-индиец молча покусывал нижнюю губу.

— Укол ведь должен хоть как-то защитить? — спросил я.

Он отвернулся и направился к дверям, выходившим на веранду. Я подумал было, что он собирается выйти из дома, но он остановился перед дверьми с сеткой и уставился в темноту.

— Сыворотка эффективная? — спросил я.

— К сожалению, не очень, — не оборачиваясь, ответил он. — Может, она подействует. А может, и нет. Я пытаюсь придумать что-нибудь другое.

— А что, если мы быстро сдернем простыню и сбросим змею на пол, прежде чем она успеет укусить его?

— Ни в коем случае! Мы не имеем права рисковать.

Голос его прозвучал резче обычного.

— Но ведь нельзя же ничего не делать, — сказал я. — Он начинает психовать.

— Пожалуйста! Прошу вас! — проговорил он, обернувшись и воздев руки. — Ради бога, потерпите. В таких случаях не действуют очертя голову.

Он вытер лоб платком и задумался, покусывая губу.

— Впрочем, — произнес он наконец, — есть один выход. Вот что мы сделаем — дадим этой твари наркоз.

Мысль показалась мне замечательной.

— Это небезопасно, — продолжил он, — потому что змея холоднокровное существо и наркоз не действует на них ни хорошо, ни быстро, но это лучшее, что можно сделать. Возьмем эфир… или хлороформ…

Он говорил медленно, вслух обдумывая свой замысел.

— Так на чем же мы остановимся?

— Хлороформ, — наконец произнес он. — Обычный хлороформ. Это лучше всего. А теперь — быстро за дело!

Он схватил меня за руку и потянул за собой на балкон.

— Поезжайте ко мне домой. Пока вы едете, я разбужу по телефону моего помощника, и он вам покажет шкафчик с ядами. Вот ключ от шкафчика. Возьмите бутыль с хлороформом. На ней оранжевая этикетка. Я останусь здесь на тот случай, если что-то произойдет. Поторапливайтесь же! Нет-нет, ботинки не надевайте!

Я быстро поехал к нему и минут через пятнадцать вернулся с хлороформом. Гандербай вышел из комнаты Гарри и встретил меня в прихожей.

— Привезли? — спросил он. — Отлично, отлично. Я ему только что рассказал, что мы собираемся сделать. Но теперь нам нужно спешить. Он уже порядком измучился. Боюсь, как бы он не пошевелился.

Он возвратился в спальню, и я последовал за ним, бережно неся бутыль. Гарри лежал на кровати все в той же позе, что и прежде, и пот ручьем стекал по его щекам. Лицо было бледным и мокрым. Он скосил глаза в мою сторону, и я улыбнулся и кивнул ему в знак поддержки. Он продолжал смотреть на меня. Я поднял вверх большой палец, давая понять, что все будет в порядке. Гарри закрыл глаза. Гандербай присел на корточки возле кровати; рядом с ним на полу лежала полая резиновая трубка, которую он ранее использовал как жгут; к одному концу этой трубки он приделал небольшую бумажную воронку.

Потихоньку он начал вытаскивать край простыни из-под матраса. Гандербай находился прямо против живота Гарри, примерно в восемнадцати дюймах от него, и я следил за его пальцами, осторожно тянувшими край простыни. Он действовал так медленно, что почти невозможно было различить ни движение пальцев, ни то, как тянется простыня.

Наконец ему удалось немного приподнять простыню, и он просунул под нее резиновую трубку, так чтобы можно было протолкнуть ее по матрасу к телу Гарри. Не знаю, сколько ушло времени на то, чтобы просунуть трубку на несколько дюймов. Может, двадцать минут, а может, и сорок. Я так и не увидел, чтобы трубка двигалась, однако видимая ее часть становилась короче. Теперь и Гандербай вспотел, на лбу его и над верхней губой выступили большие капли пота. Однако руки его не дрожали, и я обратил внимание на то, что он следил не за трубкой, а за складками простыни на животе Гарри.

Не поднимая глаз, он протянул руку за хлороформом. Я отвернул плотно притертую стеклянную пробку и вложил бутыль в его руку, не отпуская ее до тех пор, пока не убедился, что он крепко держит ее. Затем он кивнул мне, чтобы я наклонился, и прошептал:

— Скажите ему, что матрас под ним сейчас станет мокрым и очень холодным. Он должен быть готов к этому и не должен двигаться. Скажите ему об этом сейчас же.

Я склонился над Гарри и передал ему это послание.

— Почему же он не начинает? — спросил Гарри.

— Сейчас он приступит, Гарри. Тебе будет очень холодно, так что приготовься.

— О господи, да начинайте же! — Он впервые возвысил голос, и Гандербай бросил на него недовольный взгляд, несколько секунд глядел на него, после чего продолжил свою работу.

Гандербай капнул немного хлороформа в бумажную воронку и подождал, пока он побежит по трубке. Затем он капнул еще немного, чуть-чуть выждал, и по комнате распространился тяжелый, тошнотворный запах хлороформа, неся с собой смутные воспоминания о сестрах в белых халатах, о хирургах, стоящих в выбеленной комнате вокруг длинного белого стола. Гандербай теперь лил жидкость непрерывной струей, и я видел, как тяжелые пары хлороформа медленно клубились над бумажной воронкой. Сделав паузу, он поднес пузырек к свету, налил еще одну полную воронку и протянул пузырек мне. Осторожно вытащив резиновую трубку из-под простыни, он поднялся.

Должно быть, вставить трубку и налить в нее хлороформ оказалось для него делом трудным, и я помню, что, когда Гандербай обернулся ко мне и шепотом заговорил, голос у него был слабый и усталый.

— Подождем пятнадцать минут. На всякий случай.

Я склонился над Гарри.

— На всякий случай мы подождем минут пятнадцать. Но ей, наверное, уже конец.

— Тогда почему, черт побери, вы не посмотрите и не убедитесь в этом?

Он снова заговорил громко, и Гандербай резко повернулся, при этом его маленькое смуглое лицо сделалось очень сердитым. Глаза у него были почти совсем черные, и он уставился на Гарри; мышца на лице Гарри начала подергиваться. Я достал платок, вытер его мокрое лицо и, чтобы немного успокоить его, несколько раз провел рукой по лбу.

Потом мы стояли возле кровати и ждали, Гандербай пристально вглядывался в лицо Гарри. Маленький индиец более всего беспокоился о том, чтобы Гарри не пошевелился. Он не отрывал глаз от пациента и, хотя не издал ни звука, казалось, все время кричал на него: «Послушайте, ну неужели вы все испортите?» А у Гарри между тем подергивался рот, он потел, закрывал глаза, открывал их, смотрел на меня, на простыню, на потолок, снова на меня, но только не на Гандербая. И все же Гандербаю удавалось каким-то образом удерживать его от движений. Запах хлороформа действовал угнетающе и вызывал тошноту, но я не мог выйти из комнаты. У меня было такое чувство, будто кто-то надувает огромный шар, который должен вот-вот лопнуть, но глаз я отвести не мог.

Наконец Гандербай повернулся ко мне, кивнул, и я понял, что он готов действовать дальше.

— Подойдите к той стороне кровати, — сказал он. — Мы возьмемся за края простыни и потянем ее, но, прошу вас, очень медленно и очень осторожно.

— Потерпи еще немного, Гарри, — сказал я и, обойдя вокруг кровати, взялся за простыню.

Гандербай стоял напротив меня, и, приподняв простыню над Гарри, мы принялись очень медленно стаскивать ее, при этом немного отступив от кровати, но одновременно пытаясь заглянуть под простыню. Хлороформ пах очень сильно. Помню, что я пытался не дышать, а когда более не мог сдерживать дыхание, попробовал дышать неглубоко, чтобы эта дрянь не угодила в легкие.

Стала видна грудь Гарри, или, лучше сказать, верх полосатой пижамы, которая скрывала ее, а потом я увидел белую тесьму его пижамных брюк, аккуратно завязанную узелком. Чуть-чуть дальше — и я увидел пуговицу из перламутра. Вот уж чего ни за что не увидишь на моей пижаме, так это пуговиц на ширинке, тем более перламутровых. Да этот Гарри, подумал я, просто щеголь. Странно, что в тревожные минуты в голову подчас лезут фривольные мысли, и я отчетливо помню, что, увидев эту пуговицу, подумал, какой, мол, Гарри щеголь.

Кроме этой пуговицы, ничего другого на его животе не было.

Тогда мы быстрее стащили простыню и, когда показались ноги, выпустили ее из рук на пол.

— Не двигайтесь, — сказал Гандербай, — не двигайтесь, мистер Поуп. — И он принялся осматривать постель и заглядывать под ноги Гарри. — Мы должны быть осторожны. Змея может заползти куда угодно. Она может прятаться в штанине.

Едва Гандербай произнес это, как Гарри поднял голову с подушки и посмотрел на свои ноги. Это было его первым движением. Затем он неожиданно вскочил и, стоя на кровати, стал яростно трясти сначала одной ногой, потом другой. В ту минуту мы оба подумали, что змея укусила его, и Гандербай уже полез было в свой чемоданчик за скальпелем и жгутом, но тут Гарри перестал прыгать и замер на месте. Взглянув на матрас, на котором он стоял, он прокричал:

— Ее нигде нет!

Гандербай выпрямился и с минуту тоже осматривал матрас, затем посмотрел на Гарри. Гарри был в порядке. Он не был укушен и, судя по всему, не должен был быть укушен, и все было замечательно. Но похоже, легче от этого никому не стало.

— Мистер Поуп, вы, разумеется, совершенно уверены в том, что видели ее?

В голосе Гандербая прозвучала саркастическая нотка, чего он не позволил бы себе при обычных обстоятельствах.

— Не кажется ли вам, что вы могли себе все это вообразить, а, мистер Поуп?

Судя по тому, как Гандербай смотрел на Гарри, сарказм его не нужно было принимать всерьез. Просто он пытался разрядить обстановку.

Гарри стоял на кровати в своей полосатой пижаме, свирепо глядя на Гандербая, и краска постепенно заливала его лицо.

— Не хочешь ли ты сказать, что я все выдумал? — закричал он.

Гандербай стоял и смотрел на Гарри. Гарри сделал шаг вперед на кровати, и глаза его сверкнули.

— Ты, индусская крыса!

— Успокойся, Гарри! — сказал я.

— Ты, грязный черномазый…

— Гарри! — вскричал я. — Молчи, Гарри!

То, что он говорил, было ужасно.

Гандербай вышел из комнаты, будто нас в ней и не было вовсе, и я последовал за ним. Положив ему руку на плечо, я вышел вместе с ним на веранду.

— Не слушайте его, — сказал я. — Все это так на него подействовало, что он сам не знает, что говорит.

Мы сошли с веранды по ступенькам и направились по темной дорожке к тому месту, где стоял его старенький «моррис». Он открыл дверцу и сел в машину.

— Вы прекрасно поработали, — сказал я. — Огромное вам спасибо за то, что вы приехали.

— Ему нужно как следует отдохнуть, — тихо произнес он, не глядя на меня, после чего завел мотор и уехал.

Звуковая машина

(перевод И. Богданова)

Стоял теплый летний вечер. Выйдя из дома, Клоснер прошел в глубь сада, где находился сарай, открыл дверь, вошел внутрь и закрыл ее за собой.

Сарай служил ему мастерской. Вдоль одной из стен, слева, стоял длинный верстак, а на нем, среди разбросанных как попало проводов, батареек и разных инструментов, возвышался черный ящик фута три длиной, похожий на детский гробик.

Клоснер подошел к ящику. Крышка была открыта, и он склонился над ним и принялся копаться в хитросплетении разноцветных проводов и серебристых ламп. Он взял схему, лежавшую возле ящика, внимательно изучил ее, положил на место и начал водить пальцами по проводам, осторожно потягивая их, проверяя прочность их соединения; при этом он заглядывал то в бумажку со схемой, то в ящик, то снова в бумажку, пока не проверил каждый проводок. Занимался он всем этим, наверное, с час.

Затем он протянул руку к передней части ящика, на которой находились три верньера, и принялся поочередно крутить их, одновременно следя за работой механизма внутри ящика. Все это время он тихо что-то про себя говорил, кивал, иногда улыбался, при этом руки его находились в беспрерывном движении, пальцы ловко и умело сновали внутри ящика; рот его странным образом кривился, когда у него что-то не получалось, и он бормотал: «М-да… угу… А теперь так… Хорошо ли это? Где-то тут была схема… Ага, вот она… Ну конечно… Да-да… Отлично… А теперь… Хорошо… Хорошо… Да-да…»

Он был предельно сосредоточен; быстрые движения его подчеркивали спешность, безотлагательность работы, и делал он ее, подавляя в себе сильное волнение.

Неожиданно он услышал шаги на посыпанной гравием дорожке. Он выпрямился и резко обернулся, и в ту же минуту дверь открылась и вошел высокий мужчина. Это был Скотт. Это был всего лишь Скотт, местный доктор.

— Так-так-так, — произнес доктор. — Вот, оказывается, где вы прячетесь по вечерам.

— Привет, Скотт, — сказал Клоснер.

— Я тут проходил мимо, — продолжил врач, — и решил заглянуть. В доме никого нет, поэтому я и пришел сюда. Как ваше горло?

— В порядке. Все хорошо.

— Раз уж я пришел, то могу и посмотреть его.

— Прошу вас, не беспокойтесь. Я уже поправился и вполне здоров.

Доктору передалось царившее в помещении напряжение. Он посмотрел на стоявший на верстаке ящик, потом перевел взгляд на Клоснера.

— Да ведь вы в шляпе, — сказал он.

— Правда?

Клоснер снял шляпу и положил ее на верстак.

Доктор подошел к ящику и заглянул в него.

— Что это? — спросил он. — Радиоприемник мастерите?

— Да нет, так, ковыряюсь.

— Сложный прибор, судя по внутренностям.

— Да.

Клоснер, казалось, был где-то далеко.

— Так все-таки что же это? — спросил доктор. — С виду штука довольно страшноватая.

— Да у меня появилась одна идея.

— Вот как?

— Она имеет кое-какое отношение к звуку, вот и все.

— Боже милостивый! Да разве вам мало всего этого на работе?

— Звук — это интересно.

— Понятно.

Доктор подошел к двери, обернулся и произнес:

— Что ж, не буду вам мешать. Рад, что горло вас больше не беспокоит.

Однако он продолжал стоять и смотреть на ящик, заинтригованный его назначением и сгорая от любопытства узнать, что затеял его странный пациент.

— Но для чего же он все-таки? — спросил он. — Вы разбудили мое любопытство.

Клоснер посмотрел на ящик, потом на доктора и принялся почесывать мочку правого уха. Наступила пауза. Доктор стоял возле дверей и, улыбаясь, ждал ответа.

— Хорошо, я расскажу, если вам это интересно.

Наступила еще одна пауза, и доктор почувствовал, что Клоснер не знает, с чего начать. Он переминался с ноги на ногу, дергал мочку уха, глядел в пол и наконец медленно заговорил:

— Дело вот в чем… В теории все очень просто. Человеческое ухо, как вы знаете, улавливает не все звуки. Существуют низкие и высокие звуки, которые оно не может воспринимать.

— Да, — сказал доктор. — Это мне известно.

— Так вот, звуки частотой свыше пятнадцати тысяч колебаний в секунду мы не можем услышать. У собак слух тоньше, чем у нас. Как вы знаете, в магазине можно купить свисток, который издает такой высокий звук, что его совсем не слышно. Но собака его слышит.

— Да, я видел такой свисток, — сказал доктор.

— Конечно же видели. А в диапазоне звуковых частот есть звук еще более высокий, чем у свистка, это скорее колебание, но я предпочитаю говорить о нем как о звуке. Его также невозможно расслышать. А есть еще выше и выше… непрерывная последовательность звуков… их бесконечность… есть и еще один звук — если бы только мы могли его слышать, — такой высокий, что частота его достигает миллиона колебаний в секунду… а другой — в миллион раз выше… и так далее, все выше и выше… Это даже не выразить в числах, это бесконечность… вечность… дальше звезд.

Клоснер с каждой минутой оживлялся все больше. Это был маленький тщедушный человечек, нервный и дерганый, и руки его не знали ни минуты покоя. Его большая голова клонилась набок, словно шея не могла держать ее прямо. У него было гладкое бледное лицо, почти белое, и бледносерые глаза, которые, мигая, глядели из-за очков в металлической оправе; и взгляд его казался озадаченным, рассеянным, отстраненным. Тщедушный, нервный, дерганый человечек, мотылек, мечтательный и рассеянный, — и вдруг такое рвение. Глядя на это странное бледное лицо с бледно-серыми глазами, доктор внезапно почувствовал, что этот маленький человечек был где-то далеко и мысли его витали за пределами телесной оболочки.

Доктор ждал, когда он продолжит свой рассказ. Клоснер вздохнул и крепко стиснул руки.

— Я думаю, — продолжил он, говоря еще медленнее, — что нас окружает целый мир звуков, которых мы не слышим. Возможно, в недоступных нашему восприятию высотах звучит неведомая нам волнующая музыка с тончайшими гармониями и неистовыми скрежещущими диссонансами, музыка столь могучая, что мы сошли бы с ума, если бы могли услышать ее. А если, скажем, представить себе…

— Да-да, я понимаю, — сказал доктор. — Но все это не очень-то вероятно.

— Почему? Но почему? — Клоснер указал на муху, сидевшую на мотке медной проволоки на верстаке. — Видите эту муху? Какой звук она сейчас издает? Мы не слышим никакого. Но она, может, свистит как ненормальная на очень высокой ноте, или лает, или квакает, или распевает песни. Ведь рот-то у нее есть! И глотка есть!

Доктор посмотрел на муху и улыбнулся. Он по-прежнему стоял возле дверей и держался за ручку.

— Итак, — сказал он, — вы намерены проверить это опытным путем?

— Недавно, — продолжал Клоснер, — я изготовил простой прибор, который подтверждает существование многих странных неслышимых звуков. Я часто сидел и наблюдал за тем, как игла моего прибора регистрирует звуковые колебания, тогда как сам я ничего не слышал. И это именно те звуки, которые я хочу услышать. Я хочу знать, откуда они исходят и кто или что их издает.

— И эта машина, что стоит вон там на верстаке, — спросил доктор, — она и даст вам возможность услышать эти звуки?

— Может быть. Кто знает? До сих пор меня преследовали неудачи. Но я кое-что в ней переделал и сегодня собираюсь попытаться еще раз. Этот прибор, — сказал он, коснувшись его рукой, — сконструирован таким образом, чтобы улавливать звуковые колебания, которые слишком высоки для восприятия человеческим ухом, и его задача — трансформировать их в слышимые тона. Я настраиваю его почти как радиоприемник.

— Как это понимать?

— Это несложно. Скажем, я хочу услышать писк летучей мыши. Это довольно высокий звук — примерно тридцать тысяч колебаний в секунду. Человеческое ухо не способно его расслышать. Так вот, если бы здесь летала летучая мышь и я бы настроил прибор на частоту тридцать тысяч колебаний, то смог бы услышать этот писк. Я даже могу услышать ноту — фа диез, или си-бемоль, или какую-то другую, но на гораздо более низкой частоте. Понимаете?

Доктор взглянул на длинный, похожий на гробик ящик.

— И вы собираетесь его испытывать сегодня?

— Да.

— Что ж, пожелаю вам удачи. — Он взглянул на часы. — Боже мой! — воскликнул он. — Да мне нужно бежать. До свидания и спасибо за то, что вы мне рассказали. Я как-нибудь еще разок к вам загляну, проведать, как идут дела.

Доктор вышел и закрыл за собой дверь. Клоснер еще какое-то время возился с проводами в черном ящике, потом выпрямился и возбужденно прошептал:

— Теперь попробуем еще раз… Вынесем-ка его в сад… и тогда, может быть… может быть… прием будет лучше. Так, поднимаем его… осторожненько… Ого, ну и тяжелый!

Он подошел к двери, но понял, что ему не открыть ее с ящиком в руках, тогда он отнес его назад, поставил на верстак, открыл дверь и только затем не без труда вынес в сад. Он осторожно поставил ящик на небольшой деревянный столик, стоявший на лужайке. Возвратившись в сарай, взял наушники. Затем присоединил наушники к прибору и надел их. Движения его были быстрыми и точными. Клоснер был возбужден и дышал громко и быстро, через рот. Все это время он подбадривал себя, произнося какие-то слова утешения, словно боялся, что прибор не будет работать, и еще боялся того, что что-то произойдет, если он заработает.

Маленький, тщедушный, бледный человечек стоял в саду возле деревянного столика и был похож на чахоточного ребенка в очках. Солнце уже село. Ветра не было, стояла полная тишина. С того места, где он находился, ему был виден соседний сад за низким забором, и там ходила женщина с корзинкой для цветов. Некоторое время он следил за ней, вообще ни о чем не думая. Затем повернулся к ящику на столе и нажал на кнопку. Левой рукой он стал крутить ручку, регулирующую громкость, а правой — ту, которая двигала стрелку на большой, расположенной в центре шкале, похожей на шкалу настройки радиоприемника. Шкала была помечена множеством чисел, соответствующих полосам частот, начиная с 15 000 и кончая 1 000 000.

Клоснер склонился над прибором, напряженно во что-то вслушиваясь. Стрелка медленно поползла по шкале, так медленно, что он почти не замечал ее движения, а в наушниках слышал лишь слабое хаотичное потрескивание.

Затем послышался отдаленный гул, который производил сам прибор, и больше ничего. Клоснер продолжал вслушиваться, и постепенно им овладевало какое-то странное чувство, будто его уши вытягиваются и каждое ухо соединено с головой посредством тонкой жесткой проволоки, а проволоки тянутся, и уши поднимаются выше и выше — в неведомую и запретную область, опасную сверхзвуковую зону, где уши еще не бывали и не имеют права находиться.

Стрелка продолжала медленно ползти по шкале, и вдруг Клоснер услышал пронзительный испуганный крик — вздрогнув, он схватился руками за край стола. Он огляделся, словно ожидал увидеть человека, который издал этот крик. Вокруг никого не было, кроме женщины в соседнем саду, но кричала не она. Наклонившись, она срезала желтые розы и складывала их в корзинку.

И снова он его услышал — этот безголосый, нечеловеческий крик, резкий и короткий, очень отчетливый и звонкий. В самом звуке было что-то минорное и вместе с тем металлическое, чего он прежде никогда не слышал. Клоснер снова огляделся, инстинктивно ища глазами источник шума. Женщина в соседнем саду была единственным живым существом в пределах видимости. Вот она наклонилась, взялась пальцами одной руки за стебель розы и срезала его ножницами. И снова — крик.

Крик раздался в то самое мгновение, когда она срезала стебель розы.

И тут женщина выпрямилась, положила ножницы в корзину и повернулась, чтобы уйти.

— Миссис Сондерс! — закричал Клоснер срывающимся от волнения голосом. — Миссис Сондерс!

Обернувшись, женщина увидела своего соседа, стоявшего посреди лужайки, — этого нелепого маленького человечка в наушниках, который махал руками и кричал так пронзительно и громко, что ей стало тревожно.

— Срежьте еще цветок! Прошу вас, быстрее срежьте еще один цветок!

Она застыла на месте и пристально посмотрела на него.

— Что случилось, мистер Клоснер? — спросила она.

— Пожалуйста, сделайте то, о чем я прошу, — сказал он. — Срежьте розу, только одну!

Миссис Сондерс сосед всегда казался человеком довольно странным, теперь же, похоже, он совсем свихнулся. Может, сбегать в дом за мужем, подумала она. Впрочем, не стоит — сосед не опасен. Посмеюсь-ка я лучше над ним.

— Ну разумеется, мистер Клоснер, если вы этого хотите, — сказала она.

Она достала из корзинки ножницы, наклонилась и срезала еще одну розу.

И снова Клоснер услышал в наушниках этот испуганный безголосый крик, и снова он раздался в то самое мгновение, когда срезали розу. Он снял наушники и подбежал к забору.

— Хорошо, — сказал он. — Достаточно. Больше не нужно. Благодарю вас, больше не нужно.

Женщина держала в одной руке розу, в другой — ножницы и смотрела на него.

— Я вам кое-что скажу, миссис Сондерс, — заявил он. — Нечто такое, чему вы не поверите.

Он положил руки на забор и внимательно посмотрел на нее сквозь толстые стекла очков.

— Вы только что нарезали целую корзину цветов. Острыми ножницами вы резали стебли живых существ, и при этом каждая роза кричала просто ужасно. Вы не знали этого, миссис Сондерс?

— Нет, — сказала она. — Конечно же, я этого не знала.

— А ведь это так, — проговорил он.

Он учащенно дышал и пытался унять свое волнение.

— Я слышал, как они кричат. Каждый раз, когда вы срезали розу, я слышал крик боли. Очень высокий звук, приблизительно сто тридцать две тысячи колебаний в секунду. Вы никак не могли его слышать. Но я его слышал.

— Правда, мистер Клоснер? — Она решила, что секунд через пять ей лучше бежать к дому.

— Вы можете сказать, — продолжал он, — что у куста роз нет нервной системы и он не может ничего чувствовать и не может кричать, так как у него нет горла. И вы были бы правы. Ничего этого у него и на самом деле нет. Во всяком случае, у него нет того, что есть у нас. Но откуда вам знать, миссис Сондерс, — тут он перегнулся через забор и заговорил хриплым шепотом, — откуда вам знать, не испытывает ли роза такую же боль, когда ее срезают, какую почувствовали бы вы, если бы кто-то отрезал вашу кисть с помощью садовых ножниц? Разве можете вы это знать? Но роза ведь тоже живая.

— Да-да, мистер Клоснер. Я согласна с вами, и доброй вам ночи.

Она быстро повернулась и побежала по садовой дорожке к дому. Клоснер вернулся к столику. Надев наушники, изобретатель какое-то время стоял и слушал, но слышал лишь слабое потрескивание и гул прибора, и больше ничего. Наклонившись, он увидел маленькую белую маргаритку, которая росла на лужайке, сжал ее большим и указательным пальцами и потянул вверх, покачивая из стороны в сторону, пока не сломался стебель.

С того самого момента, как он начал тянуть, до того, как сломался стебелек, он отчетливо слышал в наушниках слабый высокий крик, до странности неживой. Клоснер взял еще одну маргаритку и проделал с ней то же самое. И снова услышал крик, однако не был так уверен, что этот звук выражает боль. Нет, это была не боль, скорее удивление. Однако так ли это? В действительности звук не выражал каких-либо чувств или эмоций, известных человеку. Это был просто крик, нейтральный, холодный крик — всего лишь бесчувственная нота, ничего не выражающая. То же было с розами. Он был не прав, назвав это криком боли. Цветок, наверное, не чувствует боли. Он чувствует что-то другое, что нам неизвестно, — может, это называется как-то иначе?

Клоснер выпрямился и снял наушники. Темнело, в окнах домов загорались огоньки. Бережно взяв в руки черный ящик, он отнес его в сарай и поставил на верстак. Потом вышел, запер за собой дверь и отправился в дом.

На следующее утро Клоснер поднялся с рассветом. Он оделся и незамедлительно отправился в сарай. Взяв прибор, вынес его в сад, прижимая обеими руками к груди. Он обошел вокруг дома, вышел за ворота и, перейдя дорогу, оказался в парке. Тут Клоснер остановился и огляделся; потом продолжил путь, пока не подошел к большому буковому дереву и не поставил прибор на землю, рядом со стволом. Затем быстро сходил в дом, достал из подвала топор и вернулся с ним в парк. Топор положил на землю рядом с деревом.

Затем он осмотрелся, глядя вокруг сквозь толстые стекла очков. Никого. Было шесть утра.

Надев наушники и включив прибор, с минуту он прислушивался к знакомому слабому гулу, потом занес над головой топор, расставил ноги — и ударил изо всех сил. Лезвие глубоко вошло в древесину и застряло в ней, а в момент удара он услышал в наушниках необычный шум. Это был какой-то новый звук — резкий, глухой, не похожий на все остальные, раскатистый, низкий, кричащий, не короткий вскрик, как у розы, а протяжный, как рыдание, длившийся целую минуту, и особенно громко он прозвучал в тот момент, когда в дерево вонзился топор, а затем становился все слабее и слабее, пока не исчез совсем.

Клоснер в ужасе смотрел на то место, где лезвие топора вошло в дерево, потом осторожно вытащил топор и бросил его на землю. Он дотрагивался пальцами до раны, которую сделал в стволе, касался ее краев, пытаясь стянуть их, и при этом говорил:

— Дерево… о дерево… мне так жаль тебя… Прости меня… Рана заживет… Все будет хорошо…

Какое-то время он стоял, обхватив руками толстый ствол, затем резко повернулся и поспешил из парка домой. Взяв телефонную книгу, нашел нужный номер, набрал его и стал ждать. Он крепко прижимал трубку левой рукой и нетерпеливо барабанил по столу пальцами правой руки. На другом конце раздавались гудки, затем что-то щелкнуло, когда там сняли трубку, и мужчина сонным голосом произнес:

— Алло. Слушаю.

— Доктор Скотт?

— Да. Кто это?

— Доктор Скотт, вы должны немедленно приехать — быстрее, прошу вас.

— Кто это говорит?

— Это Клоснер. Помните, я вчера вечером рассказывал вам о своих экспериментах со звуком и о том, что смогу…

— Да-да, конечно, но что случилось? Вы не больны?

— Нет, я не болен, но…

— Сейчас половина седьмого, — сказал доктор, — а вы мне звоните и утверждаете, что не больны.

— Приезжайте, прошу вас. Приезжайте скорее. Я хочу, чтобы кто-нибудь это услышал. Меня это сводит с ума! Не могу в это поверить…

В голосе Клоснера доктор уловил безумные, почти истерические нотки, те же нотки, что он всегда слышал в голосах людей, которые звонили и говорили: «Произошел несчастный случай. Немедленно приезжайте».

Он спросил, медленно произнося слова:

— Вы хотите, чтобы я поднялся с постели и приехал сейчас же?

— Да, сейчас же. Прошу вас, быстрее.

— Что ж, хорошо, еду.

Клоснер сел возле телефона и принялся ждать. Он попытался вспомнить, на что был похож крик дерева, но не смог. Только и помнил, что крик был кошмарный, испуганный и что ему стало дурно от ужаса. Он попытался представить себе, какие звуки произвел бы человек, если бы кто-то намеренно ударил его по ногам острым предметом, да так, что лезвие глубоко вошло бы в тело и застряло в нем. Наверное, это был бы такой же крик. Впрочем, нет.

Совсем другой. Крик дерева страшнее человеческого крика, потому что звучит испуганно, монотонно, безголосо. Он подумал о других живых существах, а потом — о поле зрелой пшеницы, которая тянется вверх и кажется живой, а по нему идет косилка и срезает колосья, пятьсот колосьев в секунду, каждую секунду. О боже, как же они должны кричать! Пятьсот колосьев пшеницы кричат одновременно, и каждую секунду срезается пятьсот штук, и все они кричат и… «Ну уж нет, — подумал он, — в пшеничное поле я со своим прибором не пойду. Я потом никогда не буду есть хлеб. А что же картошка, капуста, морковка, лук? А яблоки? Э, нет. С яблоками все в порядке. Они падают сами по себе, когда созревают. С яблоками все в порядке, если дать им падать, а не срывать с веток. Не то с овощами. Картошка, например. Картофелина обязательно издаст крик; закричит и морковка, и лук, и капуста…»

Щелкнула задвижка на воротах; он вскочил, вышел из дома и увидел высокого доктора, идущего по дорожке с черным чемоданчиком в руке.

— Ну, — сказал доктор. — Что тут стряслось?

— Идемте со мной, доктор. Я хочу, чтобы вы это услышали. Я позвонил вам, потому что вы единственный человек, кому я об этом рассказывал. Это через дорогу, в парке. Так вы идете?

Доктор взглянул на него. Теперь Клоснер, кажется, успокоился. Не видно было признаков безумия или истерии; просто он был чересчур возбужден.

Они перешли через дорогу и оказались в парке. Клоснер подвел доктора к огромному буковому дереву, у подножия которого стоял длинный, похожий на гробик ящик, а рядом лежал топор.

— Зачем вы его сюда принесли? — спросил доктор.

— Мне нужно было дерево. В саду нет больших деревьев.

— А топор зачем?

— Сейчас узнаете. А теперь наденьте, пожалуйста, наушники и слушайте. Слушайте внимательно, а потом подробно расскажете мне все, что услышали. Я бы хотел окончательно убедиться…

Доктор улыбнулся и надел наушники.

Клоснер наклонился и щелкнул выключателем на панели прибора, затем поднял топор, расставил ноги и изготовился нанести удар. С минуту он выжидал.

— Вы слышите что-нибудь? — спросил он у доктора.

— Что, например?

— Хотя бы что-то?

— Только гул какой-то.

Клоснер стоял с топором в руках, силясь заставить себя ударить, но при одной мысли о том, какой крик издаст дерево, он медлил.

— Чего же вы ждете? — спросил доктор.

— Ничего, — ответил Клоснер и, подняв топор, ударил по дереву, и в то мгновение, когда он ударил, ему показалось, что он почувствовал (он готов был поклясться, что почувствовал), как почва всколыхнулась; ему показалось, будто земля качнулась у него под ногами, будто корни дерева дернулись в почве, но было уже слишком поздно, и топор ударил по дереву, и лезвие глубоко вошло в древесину.

В эту минуту высоко над головой раздался древесный треск и громко зашуршала листва; они оба вскинули головы, и доктор крикнул:

— Берегитесь! В сторону! Бегите быстрее!

Доктор сорвал наушники и метнулся прочь, однако Клоснер стоял точно зачарованный, глядя на огромную ветку, длиной по меньшей мере футов шестьдесят, которая медленно клонилась вниз, с треском разламываясь в самом толстом месте, где она соединялась со стволом. Ветка с треском упала на прибор и разбила его вдребезги, Клоснер едва успел отскочить в сторону.

— Боже мой! — воскликнул доктор, бегом возвратившись назад. — Еще немного — и вас бы придавило.

Клоснер глядел на дерево, и на его побледневшем лице застыл ужас. Он медленно подошел к дереву и осторожно вытащил топор.

— Вы слышали? — тихо спросил он, повернувшись к доктору.

Доктор еще не успел отдышаться и прийти в себя от испуга.

— Что слышал?

— В наушниках. Вы что-нибудь слышали, когда я ударил топором?

Доктор принялся потирать затылок.

— По правде говоря… — начал он, но тотчас же умолк и, нахмурившись, прикусил нижнюю губу. — Нет, я не уверен. Никак не могу утверждать определенно. Не думаю, что наушники были на мне более секунды, после того как вы ударили топором.

— Да-да, но что вы слышали?

— Не знаю, — сказал доктор. — Не знаю, что я слышал. Наверное, шум падающей ветки.

Он говорил быстро и с каким-то раздражением.

— На что был похож этот звук? — Клоснер немного подался вперед, пристально глядя на доктора. — На что точно был похож этот звук?

— О черт! — произнес доктор. — Да не знаю я. Меня больше волновало, как бы успеть убежать. Давайте не будем об этом.

— Доктор Скотт, на что был похож этот звук?

— О господи, да как я могу вам сказать, когда на меня падало дерево и я должен был думать только о том, как бы спастись.

Доктор явно нервничал. Теперь Клоснер чувствовал это. Он стоял неподвижно, глядя на доктора, и с полминуты не произносил ни слова. Доктор переступил с ноги на ногу, пожал плечами и повернулся, собираясь уйти.

— Ладно, — сказал он, — пора возвращаться.

— Послушайте, — сказал маленький человечек, и в лицо ему неожиданно бросилась краска. — Послушайте, вы должны зашить эту рану. — Он указал на трещину, сделанную топором в стволе. — Быстро зашейте ее.

— Не говорите глупостей, — сказал доктор.

— Делайте, что я вам говорю. Зашивайте ее.

Клоснер сжимал в руках топор и говорил тоном, в котором слышалась угроза.

— Ну хватит глупостей, — сказал доктор. — Не стану же я зашивать дерево. Хватит. Пошли.

— Значит, вы не будете зашивать дерево, потому что не можете?

— Разумеется, нет.

— В вашем чемоданчике есть йод?

— А если и есть, то что из того?

— Тогда замажьте рану йодом. Ему будет больно, но ничего не поделаешь.

— Теперь вы послушайте, — сказал доктор и снова повернулся, показывая всем своим видом, что собирается уйти. — Не будем валять дурака. Вернемся в дом, а там…

— Обработайте рану йодом.

Доктор заколебался. Клоснер по-прежнему держал в руках топор. Доктор решил, что мог бы, конечно, убежать со всех ног, но это, разумеется, не выход.

— Хорошо, — сказал он. — Я обработаю ее йодом.

Он сходил за своим черным чемоданчиком, лежавшим на траве ярдах в десяти, открыл его и достал пузырек с йодом и вату. Подойдя к дереву, он открыл пузырек, вылил немного йода на вату, наклонился и начал протирать ею рану. При этом он искоса поглядывал на Клоснера, который неподвижно стоял с топором в руках и, в свою очередь, следил за ним.

— Смотрите, чтобы йод попал внутрь.

— Разумеется, — сказал доктор.

— Теперь обработайте еще одну — ту, что повыше!

Доктор сделал так, как было велено.

— Ну вот, — сказал Скотт. — Теперь все в порядке.

Он выпрямился и с серьезным видом осмотрел свою работу.

— Все просто отлично.

Клоснер приблизился и внимательно осмотрел раны.

— Да, — сказал он, медленно кивая своей большой головой. — Да, все просто отлично. — Он отступил на шаг. — Вы придете завтра, чтобы осмотреть их?

— О да, — ответил доктор. — Разумеется.

— И еще раз обработаете их йодом?

— Если понадобится, то да.

— Благодарю вас, доктор, — сказал Клоснер и снова закивал.

Выпустив из рук топор, он улыбнулся какой-то безумной, возбужденной улыбкой. Тогда доктор быстро подошел к нему, осторожно взял его за руку и сказал:

— Нам нужно идти.

Они молча вышли из парка и, перейдя через дорогу, направились к дому.

Джордж-Горемыка

(перевод И. Богданова)

Ни в коей мере не желая бахвалиться, все же скажу, что имею право считать себя во многих отношениях человеком вполне развитым и сложившимся. Я много путешествовал. Я изрядно начитан. Я говорю по-гречески и по-латыни. Я увлекаюсь наукой. Я терпимо отношусь к политическому либерализму других. Я составил томик заметок по эволюции мадригала в пятнадцатом веке. Я был свидетелем большого числа смертей, постигших людей в их собственных постелях, и, кроме того, оказал влияние, или, во всяком случае, надеюсь, что оказал, на жизни весьма значительного количества других людей словами, произнесенными с кафедры.

И однако, несмотря на все это, я должен признаться, что никогда в своей жизни — как бы это выразиться? — никогда не имел никаких дел с женщинами.

Если быть до конца откровенным, я даже пальцем ни к одной из них не притрагивался вплоть до того дня три недели назад, разве что помогал взойти на ступеньку или еще что-нибудь в таком духе, как требовали обстоятельства. Но даже в этих случаях я всегда старался касаться только плеча, или пояса, или какого-нибудь другого места, где кожа прикрыта, ибо чего я всегда терпеть не мог, так это физического контакта моей кожи и женской. Касание кожи о кожу, то есть моей кожи о кожу женщины, будь то нога, шея, лицо, рука или просто палец, настолько неприятно мне, что я неизменно приветствовал даму, крепко сцепив руки за спиной, лишь бы обойтись без неизбежного рукопожатия.

Скажу больше. Любой вид физического контакта с ними, даже когда кожа не обнажена, тревожит меня необыкновенно. Если женщина стоит близко от меня в очереди, так что наши тела соприкасаются, или втискивается рядом со мной на сиденье в автобусе, бедро к бедру, бок к боку, мои щеки начинают безумно пылать, а на макушке выступают капельки пота.

Такое состояние нормально для школьника, только что достигшего половой зрелости. Для него это способ, с помощью какового мать-природа нажимает на тормоза и сдерживает юношу, покуда он не повзрослеет настолько, чтобы вести себя как настоящий джентльмен. Это я одобряю.

Но совершенно непонятно, почему я, в зрелом солидном возрасте тридцати одного года, должен страдать подобным же образом. Я слишком хорошо воспитан, чтобы поддаться искушению, и уж точно не предрасположен к примитивным страстям.

Кабы я хоть чуточку стыдился моей собственной внешности, тогда бы это, возможно, все объясняло. Но нет же. Напротив, хотя я и сам такое говорю, судьба была весьма благосклонна ко мне в этом отношении. Росту во мне, если босиком, ровно пять с половиной футов, а мои плечи, хотя и несколько покатые от шеи, пребывают в приятном равновесии со стройной фигурой. (Лично я всегда считал, что покатость плеч придает не чересчур высокому мужчине изысканный и, так сказать, эстетический вид, вы согласны?) Черты лица у меня правильные, зубы в прекрасном состоянии (только самую малость торчат в верхней челюсти), а волосы — необычайно блестящие, рыжие — густо покрывают мой череп. Бог свидетель, я встречал мужчин, настоящих карликов по сравнению со мной, которые в отношении с прекрасным полом обнаруживали удивительную самоуверенность. И как я им завидовал! Как же я мечтал вести себя сходным образом — участвовать в приятных ритуалах, которые, как я видел, постоянно имеют место между мужчинами и женщинами. Скажем, касание рук, легкий поцелуй в щеку, взятие под руку, прикосновение колена к колену или ноги к ноге под обеденным столом и особенно — безудержное порывистое объятие, когда двое сходятся посреди комнаты потанцевать.

Но все это было не для меня. Увы, я принужден был избегать всего этого. А это, друзья мои, легче сказать, чем сделать, пусть я и скромный священник из небольшого сельского уголка, далекого от соблазнов большого города.

Моя паства, как вы догадываетесь, состояла по большей части из дам. В приходе их были десятки, и самое печальное, что по меньшей мере шестьдесят процентов из них были старыми девами, на которых священные узы брака не распространили благосклонного воздействия.

Меня это, скажу вам, ужасно нервировало.

Можно было бы подумать, что при тщательном воспитании, которое дала мне мать, я мог бы легко справиться с этим стеснением, и, несомненно, так бы и сделал, проживи она подольше, чтобы закончить мое образование. Но, увы, она погибла, когда я был еще очень молод.

Моя мать была прекрасной женщиной. На запястьях она носила огромные браслеты, по пять-шесть одновременно, и с них свешивались всякие штучки, и, когда она двигалась, они звенели, стукаясь друг о дружку. Неважно, где она находилась, — ее всегда можно было найти, прислушавшись к звенящему звуку этих браслетов. Как колокольчик у коровы, даже лучше. А по вечерам она обыкновенно сидела на диване в своих черных брюках, поджав под себя ноги и бесконечно куря сигареты в длинном черном мундштуке. А я ползал по полу и смотрел на нее.

— Хочешь попробовать мартини, Джордж? — спрашивала она.

— Прекрати, Клэр, — вмешивался мой отец. — Осторожно, а то ребенок будет плохо расти.

— Ну же, возьми, — говорила она. — Не бойся. Выпей.

Я всегда делал так, как велела мне моя мать.

— Достаточно, — говорил мой отец. — Он только должен узнать, какой у мартини вкус, и все.

— Прошу тебя, не вмешивайся, Борис. Это очень важно для правильного воспитания.

Моя мать придерживалась теории, согласно которой ничего нельзя держать от ребенка в секрете. Показывайте ему все. Пусть он все попробует.

— Я не допущу, чтобы мой мальчик обменивался шепотом грязными секретами с другими детьми и вынужден был догадываться о том и об этом просто потому, что никто ему ничего не рассказал.

Рассказывайте ему все, и пусть он слушает.

— Поди сюда, Джордж, и я расскажу тебе все, что нужно знать о Боге.

Она никогда не читала мне сказки перед сном; вместо этого она чего-нибудь рассказывала. И каждый вечер что-то новое.

— Поди сюда, Джордж, я расскажу тебе о Магомете.

Она усаживалась на диван, поджав под себя ноги, и этак томно манила меня рукой, сжимавшей длинный черный мундштук, и при этом браслеты начинали звенеть.

— Если тебе придется выбирать какое-то религиозное учение, то магометанство ничуть не хуже других. Оно целиком основывается на здоровом образе жизни. У тебя может быть много жен, и тебе нельзя курить и пить.

— А почему нельзя курить и пить, мамочка?

— Потому что если у тебя много жен, ты должен быть здоров и сохранять мужскую силу.

— Что такое мужская сила?

— Об этом я тебе завтра расскажу, моя радость. Давай не будем перескакивать с темы на тему. Еще о магометанстве можно сказать, что от него никогда не бывает запоров.

— Ты уж скажешь, Клэр, — говорил мой отец, отрываясь от книги. — Придерживайся фактов.

— Мой дорогой Борис, ты в этом ничего не смыслишь. Однако, если бы ты попробовал каждый день утром, днем и вечером нагибаться и касаться лбом земли, встав лицом в сторону Мекки, у тебя бы и у самого было меньше проблем в этом смысле.

Я любил слушать ее, хотя и понимал только половину из того, что она говорила. Она действительно открывала мне секреты, а ничего более интересного и быть не может.

— Поди сюда, Джордж, я тебе в подробностях расскажу, как твой отец зарабатывает деньги.

— Послушай, Клэр, хватит уже.

— Чушь, дорогой. Почему нужно держать это от ребенка в секрете? Он лишь вообразит себе что-нибудь несравненно худшее.

Мне было ровно десять лет, когда она стала читать мне подробные лекции по вопросам пола. Это был самый большой секрет из всех и потому самый увлекательный.

— Поди сюда, Джордж, я расскажу тебе, как ты появился на свет, с самого начала.

Отец тихо поднял голову и широко раскрыл рот, как он делал, когда собирался сказать нечто важное, однако мать уже сверлила его своими сверкающими глазами, и он медленно вернулся к чтению, не произнеся ни звука.

— Твой бедный папочка смущен, — сказала она.

И тайком улыбнулась той улыбкой, которой не улыбалась больше никому, только мне: когда медленно поднимается лишь один уголок рта, покуда не образуется длинная чудесная складка, тянущаяся до самого глаза, и получается что-то вроде подмигивания.

— Смущение, моя радость, это то, что я не хочу, чтобы ты когда-нибудь испытывал. И не думай, будто твой папочка смущен только из-за тебя.

Мой отец заерзал в кресле.

— Да он смущается, даже когда остается наедине со мной, своей женой.

— Почему? — спросил я.

Тут мой отец поднялся и тихо вышел из комнаты. Думаю, примерно спустя неделю после этого моя мать и погибла. Может, это случилось и несколько позднее — через десять дней или через две недели, точно не знаю. Знаю лишь, что мы приближались к концу этой, заслуживающей особого внимания серии бесед, когда это произошло; и поскольку я и сам оказался вовлечен в короткую цепь событий, приведших к смерти, то помню каждую подробность той странной ночи так же четко, как будто это случилось вчера. Я могу воссоздать ту ночь в памяти в любое время, когда пожелаю, и пропустить ее перед глазами, как кинофильм; и этот фильм всегда один и тот же. Он всегда кончается точно в одном месте, не раньше и не позже, и всегда начинается так же неожиданно — экран затемнен, и голос матери откуда-то сверху произносит мое имя:

— Джордж! Проснись, Джордж, проснись!

А потом яркий электрический свет слепит мне глаза, и откуда-то издалека голос продолжает меня звать:

— Джордж, вставай, вылезай из постели и надевай халат! Быстро! Спускайся. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел. Ну же, мальчик мой. Скорее! И надень тапки. Мы выходим из дома.

— Выходим из дома?

— Не спорь со мной, Джордж. Делай, что тебе говорят.

Я так хочу спать, что с трудом передвигаюсь, однако моя мать крепко берет меня за руку, ведет вниз, и через парадную дверь мы выходим в ночь, где холодный воздух точно мокрой губкой смачивает мое лицо. Я шире открываю глаза и вижу лужайку, искрящуюся инеем, и кедр с огромными лапами, чернеющий на фоне тонкою маленького месяца. А над головой — множество звезд, усеявших небосвод.

Мы спешим через лужайку, моя мать и я, ее браслеты звенят как безумные, а я, чтобы поспеть за ней, семеню ногами. Я чувствую, как покрытая инеем трава неслышно хрустит под ногами.

— У Жозефины начались роды, — говорит моя мать. — Прекрасная возможность увидеть весь процесс.

Когда мы подходим к гаражу, там горит свет. Мы входим внутрь. Моего отца там нет, как нет и машины, и помещение выглядит огромным и голым, а сквозь подошвы домашних тапочек бетонный пол кажется ледяным. Жозефина полулежит на куче соломы в низкой, огороженной проволокой клетке в дальнем углу помещения. Это крупная голубая крольчиха с розовыми глазками, которые подозрительно глядят на нас, когда мы входим. Ее муж, которого зовут Наполеон, находится в другой клетке в противоположном углу, он стоит на задних лапах и нетерпеливо скребет сетку.

— Смотри! — кричит моя мать. — У нее как раз сейчас будет первый! Он уже почти вышел!

Мы подкрадываемся поближе к Жозефине, и я сажусь на корточки рядом с сеткой, упершись лицом прямо в проволоку. Я в восхищении. Один кролик выходит из другого. Это чудесно и довольно красиво. А происходит все очень быстро.

— Смотри, как он выходит, аккуратно упакованный в целлофановый мешочек! — говорит моя мать. — А посмотри, как она о нем заботится! У бедняжки нет полотенца для лица, а если бы и было, она не смогла бы держать его в лапах, поэтому она просто облизывает малыша языком.

Взглянув в нашу сторону, крольчиха тревожно закатывает свои розовые глазки, и следующее, что я вижу, это как она передвигается по соломе, чтобы устроиться между нами и маленьким.

— Подойди с другой стороны, — говорит моя мать. — Глупышка передвинулась. Наверное, она хочет спрятать от нас свое дитя.

Мы подходим с другой стороны клетки. Крольчиха провожает нас глазами. В двух шагах от нас самец как безумный скачет вверх-вниз, вцепившись в проволоку.

— А чего это Наполеон так нервничает? — спрашиваю я.

— Не знаю, дорогой. Да ты не обращай на него внимания. Смотри на Жозефину. Думаю, скоро у нее появится еще один. Посмотри, как бережно она моет этого маленького! Она обращается с ним, как женщина со своим ребенком! И я когда-то почти то же самое проделывала с тобой, вот смешно, правда?

Крупная голубая самка по-прежнему наблюдает за нами. Оттолкнув дитя носом, она медленно перемещается, чтобы снова заслонить его от нас. Затем продолжает облизывать его и чистить.

— Разве не замечательно, что всякая мать инстинктивно чувствует, что ей нужно делать? — говорит моя мама. — Ты только представь себе, моя радость, что детеныш — это ты, а Жозефина — это я… Погоди-ка, иди сюда, отсюда лучше видно.

Мы осторожно обошли вокруг клетки, не отрывая глаз от маленького кролика.

— Смотри, как она его ласкает и целует! Видишь? Она буквально целует его, правда? Точно так же, как и я целую тебя!

Я тянусь поближе к клетке. Такой способ целоваться мне кажется странноватым.

— Смотри! — кричу я. — Да ведь она его ест!

И точно, голова маленького кролика быстро исчезает во рту матери.

— Мама! Быстрее!

Но не успел стихнуть мой крик, как маленькое розовое тельце полностью исчезло в горле крольчихи.

Я сразу оборачиваюсь, и следующее, что помню, — я смотрю прямо в лицо моей матери, оно меньше чем в шести дюймах над моим, и мать, несомненно, пытается что-то сказать, а может, слишком изумлена, чтобы что-то говорить… Все, что я вижу, это рот, огромный красный рот, раскрывающийся все шире и шире, покуда он не становится круглым зияющим отверстием с черной серединой, и я снова кричу и уже не могу остановиться. Потом мать неожиданно протягивает руки, и я чувствую, как ее кожа касается моей, длинные холодные пальцы обхватывают мои кулачки, я резко вырываюсь и, ничего перед собой не видя, выбегаю в ночь. Я мчусь по подъездной дорожке, выскакиваю за ворота, и хотя я все время кричу, слышно, как звон браслетов настигает меня в темноте. Этот звон становится все громче и громче по мере того, как мы бежим по длинному склону холма, а потом по мосту, ведущему к главной дороге, где со скоростью шестьдесят миль в час мчатся автомобили с ярко горящими фарами.

Потом где-то позади я слышу визг автомобильных шин, тормозящих по дорожному покрытию. Наступает тишина, и вдруг до меня доходит, что браслеты у меня за спиной больше не звенят.

Бедная мама.

Если бы только она могла пожить еще немного.

Я допускаю, что она меня страшно перепугала этими своими кроликами, но то была не ее вина, да к тому же между нами всегда происходили странности. Я научился рассматривать их как своего рода воспитательный процесс, приносящий мне больше пользы, нежели вреда. Но если бы она прожила дольше, дабы завершить мое воспитание, я уверен, что никогда бы не имел тех проблем, о которых я вам рассказывал несколько минут назад.

Теперь мне хотелось бы к ним вернуться. Вообще-то я не собирался затевать весь этот разговор о своей матери. К тому, о чем я начал говорить, она никакого отношения не имеет. Больше не скажу о ней ни слова.

Я говорил вам о старых девах в моем приходе. Мерзко звучит «старая дева», правда? Будто речь идет либо о волокнистой старой курице со сморщенным клювом, либо об огромном вульгарном чудовище, которое без конца кричит и расхаживает по дому в рейтузах для верховой езды. Но не таковы мои старые девы. Они были опрятными, здоровыми, стройными дамами, зачастую высокообразованными и состоятельными, и я уверен, что средний неженатый мужчина был бы рад иметь их подле себя.

Сперва, приняв должность приходского священника, я чувствовал себя весьма неплохо. Мое призвание и облачение, в известной степени разумеется, защищали меня. В придачу я напустил на себя вид невозмутимого достоинства, что, по моим расчетам, должно было отбивать охоту к проявлениям фамильярности. В результате в течение нескольких месяцев я смог свободно передвигаться среди прихожан, и никто не позволял себе взять меня под руку на благотворительном базаре или же коснуться своими пальцами моих пальцев, передавая мне во время вечерней трапезы потирную чашу. Я был очень счастлив. Я чувствовал себя лучше, чем чувствовал многие годы до этого. Даже эта моя нервная привычка при разговоре почесывать мочку уха указательным пальцем стала исчезать.

Это было то, что я называю моим первым периодом, и он продолжался приблизительно полгода. Потом возникли проблемы.

Наверное, мне следовало бы знать, что здоровый мужчина вроде меня не может бесконечно избегать неприятностей, полагаясь лишь на соблюдение приличной дистанции между собой и дамами. Так не бывает. Результат получается прямо противоположный.

Я видел, как они тайком посматривают в мою сторону во время партии в вист, как перешептываются друг с дружкой, кивают, облизывают губы, посасывают свои сигареты, строят планы, как лучше подступиться, притом всегда шепотом… Иногда до меня доносились обрывки их разговора: «Какой застенчивый… немножко нервный, правда?.. слишком уж напряжен… ему недостает дружеского общения… да он и сам не прочь раскрепоститься… мы должны научить его расслабляться». Минуло несколько недель, и постепенно они принялись преследовать меня. Я чувствовал, что происходит, хотя поначалу они ничем определенным себя не обнаруживали.

То был мой второй период. Он длился почти год и оказался весьма утомительным. Но это был рай по сравнению с третьим периодом и заключительной фазой.

Ибо теперь, вместо того чтобы вести по мне спорадический огонь из укрытия, атакующие, презрев опасности, стали нападать со штыками наперевес. Это было ужасно и вызывало страх. Ничто так не лишает мужчину присутствия духа, как неожиданное нападение. Впрочем, я не трус. Я постою за себя против любого человека моей комплекции при любых обстоятельствах. Однако такой натиск — теперь я в этом убежден — осуществлялся большими силами, действующими как одно умело координируемое соединение.

Первым нарушителем явилась мисс Элфинстоун, высокая женщина с бородавками. Я зашел к ней как-то днем с просьбой о пожертвовании на новые мехи для органа, и в результате довольно милой беседы в библиотеке она благосклонно протянула мне чек на две гинеи. Я сказал ей, чтобы она не утруждала себя и не провожала меня до дверей, после чего вышел в холл, чтобы надеть шляпу, и уже потянулся было за ней, как вдруг — мисс Элфинстоун, должно быть, шла за мной на цыпочках — совершенно неожиданно я почувствовал, что она взяла меня под руку своей голой рукой. Секунду спустя она сплела свои пальцы с моими и принялась с силой пожимать мою ладонь, будто то был пульверизатор.

— Вы и вправду такой преподобный, каким всегда стараетесь казаться? — прошептала мисс Элфинстоун.

Ну и дела!

Могу лишь вам сказать, что, когда она взяла меня под руку, у меня возникло такое чувство, будто кобра обвила мое запястье. Я отпрыгнул в сторону, распахнул парадную дверь и, не оглядываясь, побежал по дорожке.

Буквально на следующий день мы проводили в деревне распродажу дешевых вещей на благотворительном базаре (опять же, чтобы собрать деньги на новые мехи). Процедура заканчивалась, я стоял в углу, мирно попивая чай и посматривая на деревенских жителей, толпившихся вокруг прилавков… И тут я услышал рядом голос: «О господи, какой же у вас голодный взгляд!» В следующее мгновение длинное гибкое тело прильнуло к моему, а рука с красными ногтями попыталась запихать в мой рот толстый кусок кокосового торта.

— Мисс Прэттли! — вскричал я. — Умоляю вас!

Однако она уже прижала меня к стене, а с чашкой в одной руке и с блюдцем в другой я был бессилен сопротивляться. Я почувствовал, как меня всего бросило в пот, и если бы рот у меня не был забит тортом, который она в него запихивала, то, честное слово, я бы закричал.

Пренеприятное происшествие, но впереди меня ждали худшие испытания.

Следующей была мисс Анвин. Мисс Анвин оказалась близкой приятельницей мисс Элфинстоун и мисс Прэттли, и уже этого, разумеется, было достаточно, чтобы я проявил крайнюю осмотрительность. И кто бы мог подумать, что именно она, мисс Анвин, тихая, кроткая мышка, которая всего лишь за несколько недель перед тем преподнесла мне новую подушечку для коленопреклонения, изящно расшитую своими собственными руками, кто бы мог подумать, что она может позволить себе вольности по отношению к мужчине? И когда она попросила меня сопроводить ее в склеп, чтобы я показал ей древнесаксонские росписи, мне и в голову не могло прийти, что тут таится какое-то коварство. Но именно так и случилось.

Я не намерен описывать тот инцидент — для меня это слишком мучительно. Да и те, что последовали вслед за ним, были не менее чудовищны. Едва ли не каждый день с тех пор имело место какое-нибудь новое проявление бесчеловечного обращения со мной. Нервы у меня сдали. Иногда я попросту не понимал, что со мной. На свадьбе юной Глэдит Питчер я стал читать заупокойную службу. Во время крещения очередного ребенка миссис Харрис я уронил его в купель и неудачно окунул. На шее у меня снова появилась сыпь, которой не было больше двух лет и за которую мне неловко, и возобновилось это раздражающее почесывание мочки уха. И даже волосы стали оставаться на зубьях расчески. Чем резвее я отступал, тем резвее дамы преследовали меня. Таковы женщины. Ничто их так не возбуждает, как проявление в мужчине скромности и застенчивости. И они вдвойне настойчивы, ежели им удается разглядеть — и здесь я должен сделать самое трудное признание, — ежели им удается разглядеть, как они разглядели во мне, тайный проблеск желания, светящийся в глубине глаз.

В действительности я был без ума от женщин.

Да-да, знаю. Вам трудно в это поверить после всего, что я рассказал, но это истинная правда. И поймите, я тревожился только тогда, когда они касались меня своими пальцами или прижимались ко мне телом. На безопасном расстоянии я бы часами любовался ими с тем необыкновенным восторгом, который и вы, наверное, испытываете, когда любуетесь каким-нибудь существом, не смея до него дотронуться, — спрутом, например, или длинной ядовитой змеей. Я любил смотреть на гладкую белую руку, выскальзывающую из рукава, обнаженную, точно очищенный банан. Я мог прийти в необыкновенное волнение, глядя на девушку, идущую по комнате в облегающем платье; и особенно мне нравился вид сзади пары ног на высоких каблуках — какая пружинистость за коленями, притом и сами ноги упруги, будто сделаны из прочного эластика, натянутого едва ли не до предела, но не совсем. Иногда, сидя летним днем возле окна в гостиной леди Бёрдвелл, я поглядывал поверх чайной чашки в сторону плавательного бассейна, и непомерный трепет охватывал меня при виде участка кожи на загорелом животе, между верхней и нижней частями купальника.

В том, что возникают такие мысли, ничего дурного нет. Все мужчины время от времени дают им приют. У меня же они вызывали ужасное чувство вины. Не я ли, спрашивал я себя, несу невольную ответственность за бесстыдное поведение этих дам? Не проблеск ли в моих глазах (который я не могу контролировать) постоянно возбуждает страсти и подстрекает их? Не посылаю ли я им бессознательно то, что известно как зазывающий сигнал, всякий раз, когда гляжу в их сторону?

Или же такая жестокость свойственна женской натуре?

Я имел весьма ясное представление о том, каков ответ на этот вопрос, но он был недостаточно хорош для меня. Такая уж у меня совесть, что ее трудно успокоить догадками; ей нужны доказательства. Я обязан был узнать, кто в данном случае является виновной стороной — я или они, и с таковым намерением решил провести эксперимент собственного изобретения с использованием крыс Спеллинга.

Примерно за год до этого я имел кое-какие проблемы с одним неприятным мальчиком, певчим по имени Билли Спеллинг. Три воскресенья подряд этот юноша приносил в церковь двух белых крыс и пускал их гулять по полу во время моей проповеди. В конце концов я конфисковал животных, отнес их домой и поместил в ящик в сарае, расположенном в дальнем углу сада. Кормил я их исключительно из гуманных соображений, и в результате, но без какого-либо поощрения с моей стороны, твари стали очень быстро размножаться. Из двух получилось пять, а из пяти — двенадцать.

Именно тогда я решил использовать крыс в научных целях. Число самок и самцов было абсолютно одинаково, по шестеро тех и других, так что условия были идеальными.

Сначала я развел их по половому признаку, поместив в две отдельные клетки, и оставил в таком положении на целых три недели. Крыса — весьма похотливое животное, и любой зоолог вам скажет, что для них это чрезмерно долгий период разлуки. Я бы сказал, что, по грубому подсчету, неделя вынужденного безбрачия для крысы равна приблизительно году такого же обхождения с человеком вроде мисс Элфинстоун или мисс Прэттли; как вы понимаете, я честно старался воспроизвести реальные условия.

Когда три недели закончились, я взял объемистый ящик, который был разделен посередине небольшой перегородкой, и поместил самок в одну половину, а самцов — в другую. Перегородка состояла всего лишь из трех голых проводов, расположенных на расстоянии дюйма друг от друга, однако по проводам шел мощный электрический ток.

Для пущей реалистичности, каждой самке я дал имя. Самую крупную, у которой к тому же были самые длинные усы, я назвал мисс Элфинстоун. Та, что с коротким толстым хвостом, стала мисс Прэттли. Самая маленькая из них — мисс Анвин… и так далее. Самцами — всеми шестью — был я.

Я придвинул стул и откинулся на нем, чтобы понаблюдать, каков будет результат.

Все крысы по природе подозрительны, и, когда я поместил представителей и того и другого пола в ящик, разделенный только проволокой, ни одна из них не пошевелилась. Самцы пристально смотрели на самок сквозь перегородку. Самки смотрели на них в ответ, ожидая, когда самцы двинутся вперед. Я видел, что обе стороны пребывают в возбужденном напряжении. Шевелились усы, дергались носы, и время от времени чей-то длинный хвост резко бил о стену ящика.

Спустя какое-то время первый самец отделился от своей группы и осторожно двинулся к перегородке, прижавшись к земле. Он коснулся проволоки и был сразу же убит электрическим током. Остальные одиннадцать крыс застыли и не двигались.

В течение следующих девяти с половиной минут ни одна крыса не шевелилась, однако я обратил внимание на то, что, если все самцы смотрели на мертвое тело своего товарища, глаза самок были устремлены только на самцов.

И вдруг — короткохвостая мисс Прэттли не могла более сдерживаться. Она бросилась вперед, ударилась о проволоку и упала замертво.

Самцы еще ниже прижались к земле и задумчиво смотрели на трупы возле перегородки. Самки, казалось, тоже были несколько потрясены; наступил очередной период ожидания, притом ни одна из крыс не двигалась.

Теперь мисс Анвин начала обнаруживать признаки нетерпения. Она громко фыркнула и повела подвижным розовым кончиком носа, потом вдруг стала дергаться вверх-вниз, будто делала выжимание в упоре. Она оглянулась на своих четырех приятельниц и высоко задрала хвост, как бы говоря: «Я пошла, девочки»; живо рванувшись вперед, она просунула голову сквозь проволоку и была убита.

Через шестнадцать минут свой первый шаг сделала мисс Фостер… Настоящая мисс Фостер разводила кошек и недавно имела наглость повесить на своем доме на Хай-стрит вывеску «Кошатник мисс Фостер». Вследствие своего долгого общения с этими существами она, похоже, переняла их самые отвратительные качества, и, когда она оказывалась близко от меня в какой-нибудь комнате, я ощущал слабый, но едкий кошачий запах, хотя мисс Фостер и курила папиросы. Она никогда не умела особо контролировать свои низменные инстинкты, и потому я с некоторым удовольствием наблюдал теперь, как глупо покончила с собой в последнем отчаянном рывке к мужскому полу ее тезка.

Следующей была некая мисс Монтгомери-Смит, маленькая решительная женщина, которая как-то попыталась заставить меня поверить, будто она обручена с епископом. Крыса с ее именем умерла, пытаясь проползти на животе под нижней проволокой, и должен сказать, что я счел это справедливым итогом того, как мисс Монтгомери-Смит прожила свою жизнь.

Пятой была мисс Пламли, хитрая особа, которая постоянно опускала адресованные мне записочки в мешок для сбора пожертвований. Буквально в прошлое воскресенье я в ризнице подсчитывал деньги после утренней службы и наткнулся на одну из записочек, спрятанную в сложенной купюре в десять шиллингов. «Ваше бедное горло звучало хрипло во время сегодняшней проповеди, — говорилось в ней. — Дозвольте мне принести вам настоенное на вишне лекарство, благотворно действующее на органы грудной клетки, моего собственного изготовления, чтобы облегчить ваши страдания. Юнис Пламли».

Хвостатая мисс Пламли неторопливо подошла к проволоке, понюхала центральную жилу кончиком своего носа, но приблизилась чересчур близко, в результате по ее телу прошло двести сорок вольт переменного тока.

Пять самцов не трогались с места, глядя, как свершаются убийства.

С женской стороны теперь оставалась только мисс Элфинстоун.

Целых полчаса ни она, ни самцы не двигались. Наконец один из самцов слегка пошевелился, шагнул было вперед, замялся в нерешительности, решил, что лучше не рисковать, и снова принял прежнюю сидячую позу.

Должно быть, это чрезвычайно огорчило мисс Элфинстоун, ибо она с горящими глазами ринулась вперед и в затяжном прыжке перелетела через проволоку. Это был эффектный прыжок, и он ей почти удался, однако одна из задних лап задела верхнюю жилу, и самка погибла, составив компанию остальным представительницам своего пола.

Не могу сказать вам, сколько радости мне доставил этот простой и, пусть я и сам это говорю, довольно остроумный эксперимент. Одним ударом я вскрыл невероятно сладострастный характер женской натуры, которая ни перед чем не остановится. Пол, к которому я принадлежу, был реабилитирован, моя собственная совесть была очищена от подозрений. Вызывающие неловкость вспышки вины, отчего я постоянно страдал, вмиг вылетели в окно. Я почувствовал себя очень сильным и уверенным от сознания, что я невиновен.

В продолжение нескольких минут я забавлялся мыслью о том, что можно бы пустить ток по черной железной изгороди, окружавшей мой сад, а может, и ворот хватило бы. Тогда бы я смог удобно устроиться в кресле в библиотеке и смотреть в окно, как настоящие мисс Элфинстоун, Прэттли и Анвин бросаются одна за другой вперед и сполна расплачиваются за преследование невинного мужчины.

Какие глупые мысли!

Что я теперь действительно должен сделать, решил я, так это возвести вокруг себя нечто вроде невидимой электрической изгороди, сооруженной исключительно из моральных устоев. За ними я буду в полной безопасности, тогда как враги один за другим будут набрасываться на проволоку.

Начну с того, что выработаю в себе грубую манеру общения. Со всеми женщинами я буду разговаривать строго и воздержусь от того, чтобы им улыбаться. Если кто-то из них попытается приблизиться ко мне, не отступлю ни на шаг. Я буду твердо занимать свою позицию, сурово смотреть на женщину, и, если она скажет что-то такое, что покажется мне неприличным, я резко ей отвечу.

Именно в таком настроении я и отправился на следующий день к леди Бёрдвелл, которая собрала гостей поиграть в теннис.

Сам я в теннис не играю, однако ее светлость любезно пригласила и меня, чтобы я был среди гостей, если игра затянется за шесть часов. Я полагаю, она считала, что присутствие священника сообщит собранию некий настрой, и, вероятно, надеялась уговорить меня повторить то представление, которое я дал в прошлый раз, когда я час с четвертью сидел за роялем и развлекал гостей подробным рассказом об эволюции мадригала на протяжении веков.

Я подъехал к воротам на велосипеде ровно в шесть часов и покатил по длинной дорожке к дому. Была первая неделя июня, и по обеим сторонам дорожки во множестве расцветали розовые и лиловые рододендроны. Я чувствовал себя необыкновенно беспечно и бесстрашно. Эксперимент с крысами, который я провел накануне, гарантировал, что меня никто не захватит врасплох. Я точно знал, чего мне следует ожидать, и был соответственно вооружен. Вокруг меня была возведена своего рода изгородь.

— А, добрый вечер, святой отец, — воскликнула леди Бёрдвелл, идя мне навстречу с протянутыми руками.

Я стоял и смотрел ей прямо в глаза.

— Как там Бёрдвелл? — фамильярно спросил я. — Так и занят в городе?

Вряд ли, чтобы она когда-либо слышала, чтобы о лорде Бёрдвелле так отзывался тот, кто никогда прежде и не встречался с ним. Она замерла, взглянула на меня подозрительно, но не знала, что и ответить.

— Пойду присяду, если позволите, — сказал я и двинулся мимо нее к террасе, где человек десять гостей, удобно устроившись в плетеных креслах, потягивали напитки.

В основном это были женщины — обычное сборище; на всех белые теннисные костюмы, и, когда я шел среди них, мне показалось, что скромное черное одеяние в данном случае отмежевывает меня от них настолько, насколько необходимо.

Дамы приветствовали меня улыбками. Я кивнул им и опустился в свободное кресло, однако не стал улыбаться в ответ.

— Пожалуй, я закончу свою историю в другой раз, — говорила мисс Элфинстоун. — Не думаю, что священник одобрит ее.

Она захихикала и лукаво на меня посмотрела. Я знал, она ждет, что и я разражусь нервным смешком и произнесу свою обычную фразу насчет того, какие у меня широкие взгляды, — но ничего подобного я себе не позволил. Я лишь приподнял краешек верхней губы настолько, насколько хватило для презрительной усмешки (отрепетированной утром перед зеркалом), и затем громко произнес:

— Mens sana in corpore sano.

— Что это значит? — воскликнула мисс Элфинстоун. — Повторите еще раз, святой отец.

— В здоровом теле здоровый дух, — ответил я. — Это семейный девиз.

После этого наступила довольно продолжительная тишина. Я видел, как женщины переглядываются и, жмурясь, покачивают головами.

— Священник хандрит, — объявила мисс Фостер, та самая, которая разводит кошек. — Думаю, священнику нужно выпить.

— Благодарю вас, — сказал я, — но я не пью. Вы же знаете.

— Тогда позвольте, я принесу вам стаканчик холодного крюшона?

Последняя фраза прозвучала мягко и неожиданно, откуда-то из-за моей спины справа, и в голосе говорившей послышалось такое искреннее участие, что я обернулся.

Я узрел даму необычайной красоты, которую видел прежде только раз, примерно месяц назад. Ее звали мисс Роуч, и я вспомнил, что тогда она поразила меня как человек весьма незаурядный. Особое впечатление на меня произвели ее мягкость и сдержанность, а то обстоятельство, что в ее присутствии я чувствовал себя удобно, без сомнения, доказывало, что это не тот человек, который станет на меня покушаться.

— Вы, должно быть, утомились, проделав на велосипеде такой путь, — говорила мисс Роуч.

Я повернулся в кресле и внимательно посмотрел на нее. Она и вправду производила сильное впечатление — необычайно мускулиста для женщины, с широкими плечами, крепкими руками и икрами. После предпринятой днем физической работы ее лицо сияло здоровым красным блеском.

— Большое вам спасибо, мисс Роуч, — сказал я, — но я никогда не употребляю алкоголь ни в каком виде. Разве что стаканчик лимонаду…

— Крюшон готовится только из фруктов, падре.

Как я люблю тех, кто называет меня «падре»! В этом слове слышится какой-то военный отзвук, вызывающий в воображении представление о строгой дисциплине и офицерском достоинстве.

— Крюшон? — произнесла мисс Элфинстоун. — Да он безвреден.

— Мой дорогой, да это чистый витамин С, — сказала мисс Фостер.

— Гораздо лучше, чем шипучий лимонад, — сказала леди Бёрдвелл. — Углекислый газ отрицательно действует на желудочную оболочку.

— Сейчас я принесу вам крюшон, — сказала мисс Роуч, любезно мне улыбаясь. Это была добрая, открытая улыбка, и в уголках рта не видно было и намека на коварство или озорство.

Мисс Роуч поднялась и направилась к столу с напитками. Я видел, как она чистит апельсин, потом яблоко, потом огурец, потом виноград и все это складывает в стакан. Потом она налила туда изрядное количество жидкости из бутылки, этикетку на которой я не сумел разглядеть без очков, однако мне подумалось, что я увидел на ней имя Джим, или Тим, или Пим, или что-то похожее.

— Надеюсь, там еще осталось, — крикнула леди Бёрдвелл. — Мои ненасытные дети так это любят.

— Тут еще много, — ответила мисс Роуч и, принеся напиток, поставила стакан передо мной на столик.

Еще не пробуя, я легко догадался, почему дети так его любят. Напиток был янтарно-красного цвета, в нем плавали куски фруктов вместе с кубиками льда, а сверху мисс Роуч положила веточку мяты. Я догадался, что мята положена специально для меня, чтобы устранить приторность месива, которое в противном случае предназначалось бы явно для молодежи.

— Слишком сладко для вас, падре!

— Восхитительно, — сказал я, потягивая напиток. — Просто замечательно.

Было жаль после всех хлопот мисс Роуч проглотить крюшон мигом, но он действовал так освежающе, что удержаться я не мог.

— Позвольте приготовить вам еще один крюшон!

Мне понравилось, что она подождала, пока я поставлю стакан на стол, вместо того чтобы пытаться вырвать его у меня из рук.

— Мяту я на вашем месте не стала бы есть, — сказала мисс Элфинстоун.

— Пожалуй, принесу еще бутылку, — громко сказала леди Бёрдвелл. — Вам она наверняка понадобится, Милдред.

— Принесите, пожалуйста, — ответила мисс Роуч. — Сама я могу пить крюшон галлонами, — она обращалась ко мне. — И едва ли вы скажете про меня, будто я, что называется, изнурена.

— Ну что вы, — с жаром ответил я.

Я принялся снова наблюдать, как она готовит для меня напиток. Мышцы руки, которой она взяла бутылку, перекатывались под кожей. Шея, если смотреть сзади, была необычайно красива, не тонкая и жилистая, как у так называемых современных красавиц, а толстая и сильная, и там, где выступали жилы, тянулась едва заметная выпуклость. Непросто было определить возраст такого человека, но я не думаю, чтобы ей было больше сорока восьми — сорока девяти лет.

Едва я допил второй стакан крюшона, как меня охватило поистине необыкновенное чувство. Мне показалось, будто я выплываю из кресла, а подо мной катятся теплые волны и поднимают меня все выше и выше. Я чувствовал себя бодрым, как пузырек воздуха, и мне казалось, что все вокруг меня скачет вверх-вниз и тихо кружится туда-сюда. Все это было очень приятно, и меня захватило почти неодолимое желание спеть песню.

— Вам хорошо? — прозвучал голос мисс Роуч откуда-то издалека, и когда я повернулся в ее сторону, то с удивлением увидел, как близко от меня она находится. Она тоже словно прыгала вверх-вниз.

— Чудесно, — ответил я. — Я чувствую себя чудесно.

У нее было розовое лицо, и находилось оно так близко от моего, что я мог разглядеть даже бледный пушок на щеках и то, как солнечные лучи выхватывали каждую волосинку и заставляли сверкать золотом. Я поймал себя на том, что мне хочется протянуть руку и провести пальцами по ее щекам. Сказать по правде, я бы не стал возражать, если бы и она проделала то же самое со мной.

— Послушайте, — мягко произнесла мисс Роуч. — Как насчет того, чтобы мы вдвоем прогулялись по саду и полюбовались люпинами?

— Замечательно, — ответил я. — Прекрасно. Все, что хотите.

В саду леди Бёрдвелл, возле площадки для игры в крокет стоит маленький летний домик в стиле королей Георгов, и следующее, что я помню, это то, что я сижу в нем на чем-то вроде шезлонга, а мисс Роуч — рядом со мной. Я по-прежнему прыгал вверх-вниз, да и она тоже, да, пожалуй, и летний домик, но чувствовал я себя превосходно. Я спросил мисс Роуч, не хочет ли она, чтобы я спел ей песню.

— Не сейчас, — сказала мисс Роуч, обхватывая меня руками и прижимая к своей груди так крепко, что мне стало больно.

— Не надо, — растаяв, произнес я.

— Так лучше, — проговорила она. — Так ведь лучше, правда?

Попытайся мисс Роуч или кто-либо из женщин проделать со мной такое час назад, я даже не знаю, что бы произошло. Думаю, скорее всего, я бы лишился чувств. Может быть, и умер бы. Но теперь я получал удовольствие оттого, что эти огромные голые руки касаются моего тела! К тому же — и это самое удивительное — я испытывал желание ответить взаимностью.

Большим и указательным пальцами взяв мочку ее левого уха, я игриво потянул его вниз.

— Скверный мальчишка, — сказала мисс Роуч.

Я потянул за ухо сильнее и слегка стиснул мочку. Это вызвало у нее такой прилив страсти, что она принялась хрюкать и храпеть, как свинья. Дыхание ее становилось громким и затрудненным.

— Поцелуй меня, — приказала она.

— Что? — спросил я.

— Ну же, целуй меня.

В этот момент я увидел ее рот. Я увидел ее хищный рот, медленно надвигающийся на меня, начинающий раскрываться, приближающийся все ближе и ближе и открывающийся все шире и шире, и — оцепенел от ужаса.

— Нет! — закричал я. — Не надо! Не надо, мамочка, не надо!

Только одно могу вам сказать: никогда в жизни не видел я ничего страшнее этого рта. Я попросту не мог вынести, чтобы он на меня вот так надвигался. Будь это раскаленный утюг, который кто-то подносил к моему лицу, я не был бы так ошеломлен, клянусь, не был бы. Сильные руки обхватили меня и прижали книзу, так что я не мог двигаться, а рот открывался все шире и шире, и потом он как-то навис надо мной — огромный, мокрый, похожий на пещеру, — и в следующую секунду я оказался в нем.

Я очутился внутри этого огромного рта, распластавшись на животе вдоль языка, притом ноги мои оказались где-то в районе горла. Инстинктивно я понимал, что если немедленно не вырвусь на свободу, то буду проглочен живьем — как тот маленький кролик. Я чувствовал, как мои ноги затягивает в горло, и тогда я выбросил руки и схватился за нижние передние зубы, цепляясь таким образом за жизнь. Моя голова покоилась у входа в рот, между губами. Я даже мог разглядеть кусочек внешнего мира — солнечные лучи, падающие на полированный деревянный пол летнего домика, и гигантскую ногу на полу в белой кроссовке.

Я хорошенько ухватился за кончики зубов и, несмотря на то что меня продолжало засасывать, медленно подтягивался к дневному свету, пока вдруг верхние зубы не опустились на мои костяшки, застучали, и я вынужден был отнять руки. Я заскользил вниз по горлу ногами вперед, пытаясь ухватиться по пути за что-нибудь, но все было такое гладкое и скользкое, что я так и не смог это сделать. Проскальзывая мимо коренных зубов, я мельком увидел, как слева сверкнуло золото, а тремя дюймами дальше я увидел над собой, должно быть, язычок, свешивающийся подобно толстому красному сталактиту с верхней поверхности горла. Я схватился за язычок обеими руками, однако он выскользнул у меня из пальцев, и я продолжил скатываться вниз.

Помню, что я кричал о помощи, но едва ли мог слышать звук собственного голоса, заглушаемый шумом ветра, вызванного дыханием обладательницы горла. Ветер, похоже, все время был штормовой, притом до странности неустойчивый и попеременно то очень холодный (при вдохе), то очень горячий (при выдохе).

Мне удалось зацепиться локтями за острый мясистый бугорок — полагаю, то был надгортанник, — и какое-то мгновение я висел на нем, противясь затягиванию и нащупывая ногами какую-нибудь опору на стенке гортани, однако горло сделало сильное глотательное движение, меня отшвырнуло, и я снова полетел вниз.

Дальше мне было не за что уцепиться, я направлялся все ниже и ниже, пока мои ноги не повисли подо мной на передних подступах к желудку, и я почувствовал мощную перистальтику, захватывающую мои ноги в области лодыжек и затягивающую меня все ниже и ниже…

Высоко наверху, на открытом воздухе, слышалось далекое бормотание женских голосов:

— Этого не может быть…

— Но, моя дорогая Милдред, как это ужасно…

— Он, должно быть, с ума сошел…

— Ваш бедный рот, только взгляните на себя…

— Сексуальный маньяк…

— Садист…

— Надо написать епископу…

А потом все голоса заглушил голос мисс Роуч, она, точно попугай, принялась хрипло выкрикивать ругательства:

— Ему еще, черт побери, повезло, что я не убила его, этого мерзавца!.. Я ему говорю, слушай, говорю я, если мне когда-нибудь понадобится тащить зубы, я пойду к дантисту, а не к чертову священнику… Да и повода я ему не давала!..

— А где он сейчас, Милдред?

— Кто его знает? Наверное, в этом чертовом летнем домике.

— Девочки, пошли выкорчуем его оттуда!

О-ля-ля! Оглядываясь сейчас, три недели спустя, на случившееся, я не знаю, как пережил кошмар того ужасного дня и не сошел с ума.

Весьма опасно иметь дело с такой шайкой ведьм, и, если бы им удалось схватить меня в летнем домике, пока у них кипела кровь, они бы, скорее всего, разорвали меня на части. Либо потащили за руки и за ноги лицом вниз в полицейский участок, а леди Бёрдвелл и мисс Роуч возглавили бы процессию по главной улице деревни.

Но разумеется, они не поймали меня.

Они не поймали меня тогда и не поймали до сих пор, и если удача и дальше будет сопутствовать мне, то, думаю, у меня есть неплохой шанс вообще ускользнуть от них или хотя бы не встречаться с ними несколько месяцев, пока они не забудут эту историю.

Как вы можете догадаться, я вынужден пребывать в полном одиночестве и не принимаю участия в публичных делах и общественной жизни. Литературное творчество — самое спасительное занятие в такое время, так что я каждодневно по многу часов играю с предложениями. Каждое предложение я рассматриваю как колесико, и в последнее время у меня появилось желание выстроить несколько сот их в ряд, чтобы зубцы их сцепились, как шестерни, но чтобы колеса были разных размеров и вращались с разной скоростью. Я пытаюсь приставить самое большое непосредственно к самому маленькому так, чтобы большое, медленно вращаясь, заставляло маленькое крутиться так быстро, чтобы оно гудело.

По вечерам я по-прежнему пою мадригалы, но мне ужасно не хватает моего клавесина.

Но вообще-то здесь не так уж и плохо, и я устроился настолько удобно, насколько позволяют обстоятельства. У меня маленькая комнатка, расположенная почти наверняка в переднем отделе двенадцатиперстной кишки, — там, где она вертикально уходит вниз перед правой почкой. Пол совершенно ровный — по сути, это первое ровное место, которое мне попалось во время того ужасного спуска по горлу мисс Роуч, и единственное, где вообще можно остановиться. Над головой я вижу мясистое на вид отверстие, которое, как я полагаю, является привратником желудка, где желудок входит в небольшую кишку (я все еще помню некоторые из тех диаграмм, которые показывала мне моя мать), а подо мной — смешная дырочка в стене, где панкреатический канал примыкает к нижнему отделу двенадцатиперстной кишки.

Все это чуточку странно для человека консервативных вкусов вроде меня. Лично я предпочитаю дубовую мебель и паркетный пол. Но здесь, впрочем, есть одна вещь, которая весьма мне нравится. Это стены. Они красивые и мягкие, покрыты чем-то вроде набивочного материала, и преимущество их в том, что я могу налетать на них сколько угодно и при этом мне не больно.

Тут есть еще несколько человек, что довольно удивительно, но, благодарение Богу, все они мужчины. В силу какой-то причины на них белые одежды, и они суетятся вокруг, делая вид, будто очень заняты. В действительности же они крайне невежественны и, похоже, даже не понимают, где находятся. Я пытаюсь рассказать им, но они и слушать не хотят. Иногда я так сержусь, что выхожу из себя и начинаю кричать, и тогда на их лицах появляется плутоватое недоверчивое выражение, они медленно отступают и говорят: «Ну, успокойтесь. Успокойтесь же, святой отец».

Что с ними говорить?

Но есть там и один пожилой человек — он навещает меня каждое утро после завтрака, — и кажется, что он ближе ощущает реальность, чем остальные. Он вежлив, держится с достоинством и, мне кажется, одинок, потому что ничего так не любит, как сидеть тихо в моей комнате и слушать, как я разговариваю. Одна беда — едва мы затрагиваем тему нашего местопребывания, как он предлагает мне бежать. Утром он снова об этом заговорил, и мы крупно поспорили.

— Ну разве вы не понимаете, — терпеливо сказал я, — что я не хочу бежать.

— Мой дорогой святой отец, но почему же?

— Еще раз говорю вам — потому, что там меня повсюду ищут.

— Кто?

— Мисс Элфинстоун, мисс Роуч, мисс Прэттли и все остальные.

— Какая чушь.

— Еще как ищут! И думаю, и вас ищут, но вы в этом не признаетесь.

— Нет, друг мой, меня они не ищут.

— Тогда позвольте узнать, что именно вы здесь делаете?

Вопросец для него трудноватый. Я вижу, что он не знает, как и ответить.

— Клянусь, вы забавлялись с мисс Роуч и она вас проглотила точно так же, как меня. Клянусь, именно так все и было, только вам стыдно признаться.

Едва я произнес это, он погрустнел, и вид у него при этом был такой расстроенный, что мне стало жаль его.

— Хотите, я спою вам песню? — спросил я.

Но он, ничего не ответив, поднялся и тихо вышел в коридор.

— Выше голову! — крикнул я ему вслед. — Не отчаивайтесь. Есть еще бальзам в Гилеаде.

Бытие и катастрофа

(Правдивая история)

(перевод И. Богданова)

— Все нормально, — говорил врач. — Лежите спокойно.

Голос его звучал где-то далеко, и казалось, он кричит на нее.

— У вас сын.

— Что?

— У вас чудесный сын. Понимаете? Чудесный. Слышали, как он плакал?

— С ним все в порядке, доктор?

— Разумеется, в порядке.

— Прошу вас, дайте мне на него взглянуть.

— Скоро вы его увидите.

— Вы уверены, что с ним все в порядке?

— Совершенно уверен.

— Он еще плачет?

— Попытайтесь отдохнуть. Вам не о чем беспокоиться.

— А почему он больше не плачет, доктор? Что случилось?

— Да не волнуйтесь вы так. Все нормально.

— Я хочу видеть его. Пожалуйста, позвольте мне посмотреть на него.

— Дорогая моя, — сказал врач, похлопывая ее по руке. — У вас чудесный, здоровый ребенок. Разве вы не верите тому, что я говорю?

— А что это там женщина делает с ним?

— Вашего ребенка готовят к тому, чтобы на него было приятно смотреть, — сказал врач. — Мы его немножко вымоем, вот и все. Дайте нам минутку.

— Клянетесь, что с ним все в порядке?

— Клянусь. А теперь лежите спокойно. Закройте глаза. Ну закройте же. Вот так. Так-то лучше. Умница…

— Я так молилась, чтобы он выжил, доктор.

— Разумеется, он будет жить. О чем вы говорите?

— Другие же не выжили.

— Что?

— Из других моих детей ни один не выжил, доктор.

Врач стоял возле кровати и смотрел на бледное, изможденное лицо молодой женщины. До сегодняшнего дня он ее никогда не видел. Они с мужем были новыми людьми в городе. Жена хозяина гостиницы, которая пришла помочь принять роды, говорила, что муж ее работает в местной таможне на границе и что они неожиданно прибыли в гостиницу с одним чемоданом и сумкой три месяца назад. Муж был пьяницей, говорила жена хозяина гостиницы, заносчивый, властный, задиристый, а вот молодая женщина была тихой и набожной. И очень грустной. Она никогда не улыбалась. За те несколько недель, что она там прожила, жена хозяина гостиницы ни разу не видела, чтобы она улыбнулась. Ходили слухи, что это третий брак мужа, одна его жена умерла, а другая развелась с ним в силу каких-то неприглядных причин. Но это были только слухи.

Доктор нагнулся и натянул простыню повыше на грудь пациентки.

— Вам не о чем тревожиться, — мягко произнес он. — У вас совершенно нормальный ребенок.

— То же самое мне говорили и о других детях. Но я всех их потеряла, доктор. За последние восемнадцать месяцев я потеряла троих своих детей, поэтому не вините меня, что я нервничаю.

— Троих?

— Это мой четвертый… за четыре года.

Врач беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Вряд ли вы понимаете, что это значит, доктор, потерять их всех, всех троих, по очереди, одного за другим. Они и сейчас у меня перед глазами. Я вижу лицо Густава так ясно, как будто он лежит рядом со мной в постели. Густав был замечательным мальчиком, доктор. Но он всегда болел. Ужасно, когда они все время болеют и нельзя ничем им помочь.

— Знаю.

Женщина открыла глаза, несколько секунд пристально смотрела на врача, потом снова закрыла их.

— Мою маленькую девочку звали Идой. Она умерла накануне Рождества. Всего четыре месяца назад. Как бы мне хотелось, чтобы вы видели Иду, доктор.

— Теперь у вас другой ребенок.

— Но Ида была такая красивая.

— Да, — сказал врач. — Я знаю.

— Откуда вы можете это знать? — вскричала она.

— Я уверен, что это был прекрасный ребенок. Но и этот тоже красивый.

Врач отвернулся от кровати и стал смотреть в окно. Был дождливый серый апрельский день, и он видел красные крыши домов на другой стороне улицы. Огромные капли дождя стучали по черепице и разлетались брызгами.

— Иде было два года, доктор… и она была такая красивая, что я глаз не могла от нее оторвать с утра, когда одевала ее, и до вечера, когда она снова благополучно лежала в постели. Я все время боялась, как бы с ней не случилось чего-нибудь страшного. Густава не стало, не стало моего маленького Отто, и она единственная у меня оставалась. Иногда среди ночи я тихо подходила к кроватке и прикладывала ухо к ее ротику, чтобы убедиться, что она дышит.

— Попытайтесь отдохнуть, — сказал врач. — Пожалуйста, попытайтесь отдохнуть.

Лицо женщины было бледно и бескровно, а вокруг носа и рта появился едва заметный голубовато-серый оттенок. Ко лбу прилипли пряди мокрых волос.

— Когда она умерла… я опять была беременна, когда это произошло, доктор. Этому, который только что родился, было целых четыре месяца, когда Ида умерла. «Не хочу! — кричала я после похорон. — Не буду его рожать! Достаточно я похоронила детей!» А мой муж… он расхаживал среди гостей с огромной кружкой пива… он быстро обернулся и сказал: «У меня для тебя есть новости, Клара, хорошие новости». Вы можете себе такое представить, доктор? Мы только что похоронили нашего третьего ребенка, а он мне говорит, что у него для меня хорошие новости. «Сегодня я получил назначение в Браунау, — говорит он, — так что собирайся. Там ты все начнешь сначала, Клара, — говорит он. — Новое место, да и врач там новый…»

— Пожалуйста, не разговаривайте…

— Вы ведь и есть новый врач, правда, доктор?

— Да, это так.

— А мы в Браунау?

— Да.

— Я боюсь, доктор.

— Постарайтесь ничего не бояться.

— У четвертого есть хоть какие-то шансы?

— Не настраивайте себя так.

— А я не могу думать иначе. Я уверена — что-то наследственное заставляет моих детей умирать. Это точно.

— Какая ерунда.

— Знаете, доктор, что сказал мне мой муж, когда родился Отто? Он вошел в комнату, заглянул в кроватку, в которой лежал Отто, и сказал: «Почему все мои дети такие маленькие и слабенькие?»

— Я уверен, он этого не говорил.

— Он низко наклонился над кроваткой Отто, будто там лежало крошечное насекомое, и сказал: «Я хочу знать только одно: отчего получше экземпляры не получаются? Только это я и хочу знать». А через три дня после этого Отто умер. На третий день мы было окрестили его, и в тот же вечер он умер. А потом умер Густав. А потом Ида. Все умерли, доктор… И неожиданно весь дом опустел.

— Не думайте сейчас об этом.

— А этот очень маленький?

— Нормальный ребенок.

— Но маленький?

— Пожалуй, немножко маленький. Но маленькие часто покрепче больших будут. Только представьте себе, фрау Гитлер, — на будущий год в это время он уже будет учиться ходить. Разве не приятно об этом думать?

Она ничего не ответила.

— А через два года, наверное, будет болтать без умолку и сводить вас с ума своим лепетом. Вы уже выбрали для него имя?

— Имя?

— Ну да.

— Нет. Пока не знаю. Кажется, мой муж говорил, что, если будет мальчик, мы назовем его Адольфусом.

— Значит, Адольф.

— Да. Моему мужу нравится имя Адольф, потому что оно чем-то напоминает ему его собственное имя. Моего мужа зовут Алоиз.

— Вот и замечательно.

— Нет! — вскричала она, оторвав голову от подушки. — То же самое у меня спрашивали, когда родился Отто! Значит, он умрет! Нужно сейчас же окрестить его!

— Ну, ну, — проговорил врач, осторожно беря ее за плечи. — Вы не правы. Уверяю вас. Просто я любопытный старик, вот и все. Люблю поговорить об именах. Думаю, Адольфус — очень хорошее имя. Одно из моих любимых. Смотрите-ка — вон его несут.

Жена хозяина гостиницы, прижимая ребенка к своей огромной груди, проплыла по палате и приблизилась к кровати.

— Вот он, красавец! — улыбаясь лучезарной улыбкой, сказала она. — Хотите подержать его, моя дорогая? Положить его рядом с вами?

— Он хорошо закутан? — спросил врач. — Здесь очень холодно.

— Конечно хорошо.

Ребенок был плотно закутан белой шерстяной шалью, из которой высовывалась только крошечная розовая головка. Жена хозяина гостиницы бережно положила его на кровать рядом с матерью.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь можете лежать себе и вдоволь им любоваться.

— По-моему, он вам понравится, — улыбаясь, произнес врач. — Прекрасный ребенок.

— Да у него просто чудесные ручки! — воскликнула жена хозяина гостиницы. — Какие длинные изящные пальчики!

Мать лежала не шелохнувшись. Она даже голову не повернула, чтобы посмотреть на ребенка.

— Ну же! — громко сказала жена хозяина гостиницы. — Он вас не укусит!

— Боюсь смотреть. Не могу поверить, что у меня еще один ребенок и с ним все в порядке.

— Ну хватит глупостей.

Мать медленно повернула голову и посмотрела на маленькое безмятежное лицо ребенка, лежавшего рядом с ней на подушке.

— Это мой ребенок?

— Ну конечно.

— О… о… да он красивый.

Врач отвернулся и, подойдя к столу, начал складывать свои вещи в чемоданчик. Мать лежала на кровати и, глядя на ребенка, улыбалась, касалась его пальцами и что-то бормотала от удовольствия.

— Привет, Адольфус, — шептала она. — Привет, мой маленький Адольф…

— Тсс! — сказала жена хозяина гостиницы. — Слышите? Кажется, идет ваш муж.

Врач подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор.

— Герр Гитлер!

— Да.

— Входите, пожалуйста.

Небольшого роста человек в темно-зеленой форменной одежде тихо вошел в комнату и огляделся.

— Поздравляю вас, — сказал врач. — У вас сын.

У мужчины были огромные бакенбарды, тщательно подстриженные на манер императора Франца-Иосифа, и от него сильно пахло пивом.

— Сын?

— Да.

— И как он?

— Отлично. Как и ваша жена.

— Хорошо.

Отец повернулся и с надменным видом прошествовал к кровати, на которой лежала его жена.

— Ну-с, Клара, — проговорил он. — Как дела?

Он нагнулся, чтобы посмотреть на ребенка. Потом нагнулся еще ниже. Дергаясь всем телом, он нагибался все ниже и ниже, пока лицо его не оказалось в десятке дюймов от головки ребенка. Свесив голову с подушки, жена смотрела на него. Во взгляде ее была мольба.

— У малыша просто замечательные легкие, — заявила жена хозяина гостиницы. — Послушали бы вы, как он кричал, едва только появился на свет.

— Но, Клара…

— Что такое, дорогой?

— Этот даже меньше, чем Отто!

Врач быстро шагнул к кровати.

— Самый обычный ребенок, — возразил он.

Муж медленно выпрямился, отвернулся от кровати и посмотрел на врача.

— Нехорошо врать, доктор, — сказал он. — Я знаю, что это значит. Опять будет то же самое.

— Теперь послушайте меня, — сказал врач.

— А вы знаете, что случилось с другими, доктор?

— О других вы должны забыть, герр Гитлер. Дайте шанс этому.

— Но он такой маленький и слабый!

— Дорогой мой, он же только что родился.

— Все равно…

— Что вы тут устроили? — воскликнула жена хозяина гостиницы. — Хотите своей болтовней свести его в могилу?

— Хватит! — резко произнес врач.

Мать плакала. Рыдания сотрясали ее тело.

Врач подошел к ее мужу и положил руку ему на плечо.

— Будьте с ней поласковее, — прошептал он. — Прошу вас. Это очень важно.

Потом он сильно стиснул плечо мужа и незаметно подтолкнул его к кровати. Муж замялся в нерешительности. Доктор стиснул его плечо сильнее. В конце концов муж нехотя нагнулся и коснулся щеки жены губами.

— Все хорошо, Клара, — сказал он. — Хватит плакать.

— Я так молилась, чтобы он выжил, Алоиз.

— Да-да.

— Несколько месяцев я каждый день ходила в церковь и молила, стоя на коленях, чтобы этому дано было выжить.

— Да, Клара, я знаю.

— Трое мертвых детей — больше я не могу выдержать, разве ты этого не понимаешь?

— Разумеется.

— Он должен жить, Алоиз. Должен, должен… О Господи, будь же милостив к нему…

Попутчик

(перевод М. Пчелинцева)

Я купил себе новую машину. Это была восхитительная игрушка, большой «БМВ 3.3 Li», что обозначает объем двигателя 3,3 литра, длинная колесная база, непосредственный впрыск. Машина имела предельную скорость 129 миль в час и потрясающую приемистость. Она была светло-голубая. Сиденья были тоже голубые, но потемнее, кожаные, из самой натуральной мягкой кожи наилучшего качества. Окошки открывались и закрывались нажатием кнопки, как и окошко в крыше. Когда я включал приемник, сама по себе выскакивала антенна; когда выключал, она убиралась. На маленькой скорости мощный двигатель нетерпеливо порыкивал, но уже при шестидесяти милях в час рычание стихало, и мотор начинал довольно мурлыкать.

В тот день я ехал в Лондон один. Стоял прекрасный июньский день. В полях метали стога, обе обочины заросли лютиками. Я бесшумно несся со скоростью семьдесят миль в час, удобно откинувшись на спинку сиденья, едва касаясь пальцами баранки, чего вполне хватало для устойчивости машины. Потом я увидел на обочине человека с опущенным вниз большим пальцем. Я притормозил и остановился прямо рядом с ним. Когда голосуют, я всегда останавливаюсь. Я знаю, как себя чувствуешь, когда стоишь у дороги, а мимо проносятся машины. Я ненавидел водителей, притворявшихся, что они меня не видят, особенно водителей больших машин стремя пустующими сиденьями. Большие дорогие машины останавливаются редко; те, кто предлагает подвезти, сидят обычно в маленьких или ржавых, до отказа забитых детьми; водитель обычно говорит:

— Думаю, если ужаться, одного человека мы точно втиснем.

Автостопщик сунул голову в открытое окошко и спросил:

— В Лондон едем, начальник?

— Да, — кивнул я. — Залезай.

Он сел рядом со мной, и мы поехали дальше. Это был жалконький плюгавый человечек с серыми зубами. Его темные глаза были быстрыми и умными, как у крысы, а уши — слегка заостренными кверху. На его голове сидела матерчатая кепка, на нем была сероватая куртка с непомерно огромными карманами. Эта куртка вместе с бегающими глазами и заостренными ушами делала его необыкновенно похожим на огромную человекообразную крысу.

— В какую часть Лондона едешь? — спросил я.

— Насквозь и дальше, — ответил человечек. — Я добираюсь в Эпсом на скачки. Сегодня же как раз дерби.

— Верно, — согласился я. — Жаль, что не могу сделать то же самое; я люблю играть на скачках.

— В жизни не ставил на лошадей, — сказал человечек. — Я даже не смотрю, как они там бегают, абсолютно глупое занятие.

— Тогда зачем же ты едешь? — удивился я.

Он словно меня не слышал. Его крысиное лицо было лишено какого бы то ни было выражения, он глядел перед собой на дорогу и молчал.

— Наверное, ты работаешь с машинами, принимающими ставки или что-нибудь еще в этом роде, — сказал я наугад.

— Это еще глупее, — отрезал человечек. — Ну какая радость возиться с вшивыми машинами и продавать всяким олухам билетики? Это может делать любой идиот.

Повисло долгое молчание. Я решил больше его не расспрашивать; мне сразу же вспомнились мои автостопные дни и как раздражали меня вопросы водителей. Куда ты едешь? Зачем ты туда едешь? Где ты работаешь? Ты женат? У тебя есть девушка? Как ее звать? Сколько тебе лет? И так далее и так далее. Это доводило меня до бешенства.

— Извини, пожалуйста, — сказал я. — Не мое, конечно, это дело, чем ты там занимаешься. Дело только в том, что я писатель, а писатели в большинстве очень любят совать свой нос, куда их не просят.

— Ты пишешь книги? — спросил он.

— Да.

— Книги писать — дело хорошее, — сказал он. — Это то, что я называю «квалифицированная работа». Я тоже занимаюсь квалифицированной работой. Кого я презираю, так это тех людей, которые всю свою жизнь заняты каким-нибудь вшивым делом, не требующим никакой квалификации. Ты понимаешь, о чем я?

— Да.

— Главное в этой жизни, — сказал он, — это стать очень-очень большим специалистом в чем-нибудь, что делать очень-очень трудно.

— Вроде как ты, — сказал я.

— Вот именно. Как ты и я.

— А почему ты думаешь, что я хорошо справляюсь со своей работой? — спросил я. — Есть уйма очень плохих писателей.

— Не будь ты хорош на своей работе, ты бы не ездил на такой машине. Эта игрушка, она, наверное, стоит кругленькую сумму.

— Да в общем-то, не дешевая.

— На сколько она может разогнаться?

— Сто двадцать девять миль в час, — сказал я.

— Спорю, что не сможет.

— А я спорю, что сможет.

— Все производители машин брехуны, — сказал он. — Купи какую угодно машину, она в жизни не выдаст того, что производители объявляют в рекламе.

— Эта выдаст.

— А ты вот дай полный газ и докажи, — сказал человечек. — Давай, начальник, газани, и посмотрим, на что она способна.

Около Чалфонт-Сент-Питер есть круговая развязка, а сразу же за ней — протяженный участок хайвея с разделителем. Мы выехали с развязки на хайвей, и я даванул педаль газа. Машина прыгнула вперед как ужаленная; через десять секунд мы уже делали девяносто.

— Здорово! — воскликнул он. — Прелесть! Гони дальше!

Я вжал педаль газа до самого пола и не отпускал ее.

— Ровно сто! — крикнул он. — Сто пять! Сто десять! Сто пятнадцать! Гони что есть мочи!

Я держался крайней полосы; мы обогнали несколько машин так, словно они стояли неподвижно. Зеленый «мини», большой, цвета сливок «ситроен», белый «лендровер», огромный грузовик с контейнером в кузове, пламенный «фольксваген-минибас»…

— Сто двадцать! — крикнул мой пассажир, подпрыгивая на сиденье. — Давай! Гони! Выжми из нее сто двадцать девять!

И тут нас ударил по ушам вой полицейской сирены. Она звучала так громко, словно находилась внутри машины. А затем рядом с нами появился полицейский на мотоцикле; он обогнал нас по внутренней полосе и вскинул руку, приказывая остановиться.

— О моя благословенная тетя, — сказал я сквозь зубы.

Фараон делал, видимо, хорошие сто тридцать и, когда нас обогнал, долго не мог затормозить. В конце концов он прижался к обочине, я остановился сразу за ним.

— Вот уж не думал, что полицейские мотоциклы могут гнать с такой скоростью, — пробормотал я жалким голосом.

— Этот может, — сказал мой пассажир. — Та же фирма, что и у тебя. Это же «БМВ эр-девяносто-эс». Самый быстрый из байков, теперь они все на таких.

Фараон слез со своего мотоцикла и откинул у него подпорки. Затем снял перчатки и аккуратно положил их на сиденье. Теперь он никуда не спешил. Нам было никуда не деться, и он прекрасно это понимал.

— Крупно мы влипли, — пробормотал я. — Как-то мне все это не нравится.

— Не говори с ним больше, чем необходимо, — посоветовал мой компаньон. — Главное — сиди и молчи.

Фараон подошел неторопливой походкой, словно палач к жертве. Это был здоровый мясистый мужик с хорошо намеченным брюхом. Его синие бриджи едва не лопались на непомерно огромных бедрах. Вздернутые на шлем очки открывали взору красное, словно вареный рак, лицо с широченными скулами.

Мы сидели как напроказившие школьники и ждали, пока он подойдет.

— Осторожнее с этим мужиком, — прошептал пассажир, — с виду он злобный как черт.

Фараон обошел машину и положил свою мясистую лапу на край моего открытого окошка.

— Куда такая спешка? — спросил он.

— Да никакой особой спешки, офицер, — ответил я.

— Может быть, какая-нибудь женщина готова разродиться и вы спешно доставляете ее в больницу? Да?

— Нет, офицер.

— Или, может быть, ваш дом горит и вы спешите выручить свою семью, застрявшую на верхнем этаже?

В его голосе звучали опасная мягкость и откровенная издевка.

— Мой дом не горит, офицер.

— В таком случае, — сказал фараон, — вы нарвались на большие неприятности, вы согласны? Вам известно, какой у нас в стране предел разрешенной скорости?

— Семьдесят, — сказал я.

— А вы не могли бы мне сказать, с какой скоростью вы только что ехали?

Я пожал плечами и промолчал.

Когда фараон снова заговорил, это было так громко, что я подпрыгнул на сиденье.

— Сто двадцать миль в час! — рявкнул он. — Это на пятьдесят миль в час больше лимита.

Он повернул голову и выплюнул большой комок слюны; плевок угодил на крыло моей машины и начал медленно сползать по прекрасной голубой краске. А затем он вскинул голову и уставился на моего пассажира.

— А вы кто такой? — спросил он резким голосом.

— Это автостопщик, — объяснил я. — Я согласился его подвезти.

— Я вас не спрашиваю, — отрезал фараон. — Я спросил его.

— Я сделал что-нибудь плохое? — поинтересовался пассажир. Сейчас его голос был мягкий и масленый, словно крем для лица.

— Более чем возможно, — ответил фараон. — И в любом случае вы являетесь свидетелем, я займусь вами через минуту. Права! — рявкнул он и протянул руку.

Я отдал ему свои водительские права.

Он расстегнул левый нагрудный карман мундира и вытащил проклятую талонную книжку. Аккуратно переписал из моих прав адрес, имя и фамилию. Затем вернул мне права. Он зашел к машине спереди и списал ее номер с номерного знака. Зафиксировал дату, время и подробности моего нарушения. Затем оторвал талон. Прежде чем вручить его мне, он проверил сделанную под копирку копию, все получилось ясно и разборчиво. В конечном итоге он вернул талонную книжку в карман и застегнул пуговицу.

— Теперь вы, — сказал он моему пассажиру и зашел с другой стороны машины; из другого нагрудного кармана он достал маленький черный блокнот. — Имя?

— Майкл Фиш, — сказал мой пассажир.

— Адрес?

— Лутон, Виндзор-лейн, дом четырнадцать.

— Покажите мне что-нибудь, доказывающее, что это ваши настоящие имя и адрес.

Мой пассажир покопался в карманах и достал свои собственные права. Полицейский проверил имя и адрес и отдал права ему обратно.

— Ваша работа? — спросил он резким тоном.

— Я — козлонос.

— Что?!

— Козлонос.

— Произнесите по буквам.

— К-о-з-л-о…

— Хватит. Не могли бы вы сказать, что такое «козлонос»?

— Козлонос, офицер, это человек, подносящий каменщику по лестнице раствор. А козел — это в чем он его подносит. У него такая длинная ручка и деревянные стенки, приделанные под углом…

— Хватит, хватит. Кто ваш работодатель?

— У меня нет работодателя, я безработный.

Фараон записал все это в свой черный блокнот, сунул его обратно в карман и застегнул пуговицу.

— Когда я вернусь в участок, обязательно проведу по вам небольшую проверку, — пообещал он моему пассажиру.

— Меня? Проверять? Разве я сделал что-нибудь плохое? — заверещал крысоподобный человечек.

— Мне подозрительно ваше лицо, вот и все, — сказал фараон. — Может быть, в наших файлах найдется где-нибудь ваш портрет.

Он обошел машину и вернулся к моему окошку.

— А вы, похоже, крупно влипли, — сказал он мне.

— Да, офицер.

— Вы теперь долго не будете раскатывать на этой своей роскошной машине, мы уж позаботимся. Да и вообще не будете раскатывать ни на какой машине ближайшие несколько лет. И хорошо, что не будете. И я надеюсь, для комплекта вас еще на сколько-то упрячут.

— Вы говорите про тюрьму? — встревожился я.

— Абсолютно верно, — подтвердил фараон и жирно причмокнул. — В каталажку. За решетку. Вместе с другими преступниками, нарушающими закон. Ну и заодно приличный штраф. Все это доставит мне огромное удовольствие. Так что увидимся в суде с обоими вами. Вас вызовут повестками.

Он повернулся и пошел к своему мотоциклу. Пинком поднял подпорку. Затем сел в седло, включил стартер и с ревом умчался по дороге.

— Ух! — выдохнул я. — Теперь хоть можно вздохнуть поспокойнее.

— Нас поймали, — напомнил пассажир. — Нас поймали, и никуда тут не денешься.

— В смысле, что меня поймали.

— Тоже верно, — согласился пассажир. — Ну и что ты, начальник, будешь делать?

— Поеду сейчас же в Лондон и потолкую со своим адвокатом.

Я запустил мотор и поехал дальше.

— Ты не верь, что он тут натрепал про тюрьму, — сказал пассажир. — Никто не сажает в тюрягу за превышение скорости.

— Ты уверен? — спросил я.

— Абсолютно, — ответил пассажир. — Они не могут даже забрать права; влепят, конечно же, охрененный штраф, но тем дело и кончится.

У меня словно груз свалился с плеч.

— Кстати, — сказал я, — зачем ты ему соврал?

— Кто, я? А почему ты думаешь, что я ему соврал?

— Ты назвался безработным козлоносом. Но мне-то ты говорил, что занимаешься высококвалифицированным трудом.

— Так оно и есть, — сказал мой попутчик. — Но я не обязан все докладывать фараонам.

— Так чем же ты занимаешься? — спросил я.

— Что, — спросил он в ответ, — очень любопытно?

— Это что-нибудь, чего ты стесняешься?

— Стесняюсь? — с жаром воскликнул пассажир. — Я стесняюсь своей работы? Да я горд ею, как никто другой на свете. Очень уж вы, писатели, любопытны, — усмехнулся он. — И ты, наверное, не успокоишься, пока не получишь точного ответа.

— Да мне, в общем-то, все равно, — соврал я.

Пассажир хитро взглянул на меня краем глаза.

— А вот мне что-то кажется — не все равно, — сказал он. — По твоему лицу вижу, ты подозреваешь, что я занимаюсь чем-то необычным, и у тебя прямо зудит узнать, чем именно.

Мне не понравилось, как он читает мои мысли. Я молчал и глядел на дорогу.

— И в общем-то, ты прав, — продолжил пассажир. — У меня весьма своеобразная профессия. Самая необычная, какая может быть.

Я ждал продолжения.

— И поэтому, понимаешь ли, мне приходится быть очень осторожным, с кем и о чем говорю. Откуда я знаю, к примеру, что ты не фараон в штатском?

— Я похож на фараона?

— Нет, — мотнул головой попутчик. — Не похож. Более того, ты и не фараон, это видно любому идиоту.

Он достал из необъятного кармана жестянку с табаком и начал крутить самокрутку. Я смотрел на него краешком глаза; скорость, с которой он выполнял эту непростую операцию, поражала воображение. Сигарета была готова уже через пять секунд, Он провел языком по краешку бумаги, заклеил ее и сунул в рот. Словно из ниоткуда, в его руке появилась зажигалка. Вспыхнул язычок пламени, мой попутчик глубоко затянулся. Зажигалка снова исчезла. Что и говорить, замечательное представление.

— В жизни не видел, чтобы кто-нибудь так быстро крутил самокрутку, — сказал я.

— А, — сказал он, выпуская клуб дыма. — Так ты заметил.

— Конечно заметил, это ж чистая фантастика.

Пассажир откинулся на спинку и улыбнулся. Ему очень понравилось, что я обратил внимание, как быстро он скрутил самокрутку.

— Хочешь знать, что мне в этом помогает?

— Давай расскажи.

— Это потому, что у меня фантастические пальцы. Мои пальцы, — сказал он, растопырив передо мною обе пятерни, — быстрее и умнее, чем пальцы лучшего в мире пианиста.

— Ты играешь на пианино?

— Не строй из себя идиота, — сказал он. — Разве я похож на пианиста?

Я взглянул на его пальцы. Они имели великолепную форму, были такими тонкими, длинными и изящными, что никак не сочетались с остальной его внешностью. Такие пальцы скорее подошли бы нейрохирургу или часовщику.

— Моя работа, — продолжил пассажир, — во сто раз труднее, чем играть на пианино. Любого олуха можно научить играть на пианино. В наше время малолетние клопы барабанят по пианино едва ли не в каждом доме, так ведь?

— Более или менее, — сказал я.

— Конечно же, это так. Но и один человек из десяти миллионов не научится тому, что делаю я. Ни один из десяти миллионов. Ну, как тебе это?

— Поразительно, — сказал я, ничего не понимая.

— Ты абсолютно прав, что это поразительно, — согласился он.

— Пожалуй, я знаю, чем ты занимаешься, — сказал я. — Ты показываешь фокусы. Ты хороший фокусник.

— Я? — презрительно фыркнул мой попутчик. — Фокусник? Ты можешь себе представить, как я таскаюсь по вшивым детским утренникам и достаю из цилиндра кроликов?

— Значит, ты играешь в карты. Подбиваешь людей на игру и сдаешь себе роскошную карту.

— Я и какое-то вонючее шулерство! — фыркнул он. — Вот уж действительно жалкое занятие.

— Ладно, сдаюсь.

Теперь я вел машину медленно, не больше сорока миль в час, чтобы уж точно не остановили. Мы выехали на шоссе Лондон — Оксфорд и теперь катили под уклон к Денему.

И вдруг в руке моего пассажира оказался черный кожаный ремень.

— Видел такой где-нибудь раньше? — спросил он; у ремня была латунная пряжка с необычным орнаментом.

— Ой! — удивился я. — Это же точно как мой. Да это действительно мой! Где ты его взял?

Он ухмыльнулся и покачал пряжкой из стороны в сторону.

— Конечно, из твоих брюк.

Я схватился за свой ремень, вернее — попытался схватиться.

— Ты хочешь сказать, что снял его с меня, пока я вел машину? — изумился я.

Он кивнул, не спуская с меня своих маленьких крысиных глазок.

— Это невозможно, — твердо сказал я. — Для этого нужно расстегнуть пряжку и протащить ремень через все петли по кругу. Я бы увидел, как ты это делаешь. И если бы даже не увидел, наверняка бы почувствовал.

— А ты ничего не почувствовал, — сказал он торжествующе и бросил ремень себе на колени, а потом вдруг оказалось, что он держит в пальцах коричневый ботиночный шнурок. — А как насчет этого? — спросил он, болтая шнурком.

— Что насчет этого? — спросил я.

— У кого-нибудь тут, часом, не пропал шнурок из ботинка? — спросил он, широко ухмыляясь.

Я бросил взгляд на свои ботинки. В одном из них не было шнурка.

— Господи! — воскликнул я. — Да как ты это сделал? Я даже не заметил, как ты нагибаешься.

— А ты ничего не заметил, — гордо сказал пассажир. — Ты вообще не видел, чтобы я шевельнулся, и знаешь почему?

— Знаю, — кивнул я. — Потому что у тебя фантастические пальцы.

— Абсолютно верно! — воскликнул попутчик. — Быстро ты соображаешь. — Он откинулся на спинку сиденья, затянулся своей самокруткой и выпустил на ветровое стекло тонкую струйку дыма. Мужик понимал, что два его фокуса произвели на меня впечатление, и откровенно этому радовался. — Не хотелось бы мне опоздать, — сказал он. — Сколько сейчас времени?

— Да вот же часы, прямо перед тобой.

— Не верю я этим автомобильным часам, сколько сейчас по твоим?

Я поддернул рукав вверх, чтобы взглянуть на часы. Их там не было. Я взглянул на мужика, он смотрел на меня и улыбался.

— Ты и их с меня снял, — сказал я.

Он протянул руку, на его ладони лежали мои часы.

— Отличная штука, — сказал он. — Высшее качество, восемнадцатикаратное золото. И продать проще простого. Пристроить качественный товар вообще очень просто.

— Если ты не возражаешь, я бы не прочь получить их назад, — пробурчал я обиженно.

Мужик осторожно положил часы перед собой на кожаный поддон.

— Я в жизни, начальник, ничего у тебя не возьму, — сказал он. — Ты мне друг. Ты меня подвозишь.

— Рад это слышать, — немного оттаял я.

— Все, что я делаю, это просто ответ на твой вопрос, — продолжил он. — Ты спросил меня, чем я зарабатываю на хлеб, вот я тебе и показываю.

— А что у тебя еще есть из моего?

Он снова улыбнулся и начал одну за другой доставать из своих карманов принадлежащие мне вещи: мои водительские права, связку из четырех ключей, несколько фунтовых бумажек, несколько монет, письмо от моих издателей, мой дневник, маленький огрызок карандаша, зажигалку и самым последним номером — великолепное старинное кольцо моей жены с большим сапфиром и мелкими жемчужинами вокруг него. Я вез это кольцо к лондонскому ювелиру, потому что одна из жемчужинок выпала.

— А вот это уж точно отличная вещь, — сказал он, разглядывая кольцо. — Восемнадцатый век, насколько я понимаю, период Георга Третьего.

Его познания впечатляли.

— Ты прав, — подтвердил я. — Ты абсолютно прав.

Он положил кольцо на кожаный поддон рядом с другими вещами.

— Так значит, ты карманник, — сказал я.

— Ты бы сказал еще «щипач»! — возмутился попутчик. — Я не люблю это грубое вульгарное слово. Карманники — это грубые, вульгарные люди, способные только на примитивнейшую работу. Они воруют деньги у слепых старушек.

— И как же ты тогда себя называешь?

— Себя? Я — пальцедел, профессиональный пальцедел.

Он произнес это гордо и торжественно, словно сообщая мне, что он президент Королевского хирургического колледжа или архиепископ Кентерберийский.

— В жизни не слышал такого слова, — сказал я. — Ты его сам придумал?

— Конечно же, не я его придумал. Так называют тех, кто достиг вершины этой профессии. Вот ты слышал, конечно же, про златоделов. Они выполняют тончайшую работу по золоту. А я выполняю тончайшую работу пальцами, поэтому я пальцедел.

— Интересная, наверное, работа.

— Великолепная работа, — согласился мой попутчик. — И очень приятная.

— И потому-то ты и ездишь на скачки?

— Скачки, это самое милое дело, — подтвердил он. — Ты просто бродишь после заезда и высматриваешь счастливчиков, встающих в очередь за своими выигрышами. И когда ты видишь кого-нибудь, кто получает толстую пачку денег, ты просто следуешь за ним и берешь у него, сколько хочешь. Ты только, начальник, не пойми меня неверно, я ничего не беру у проигравших, а также у бедняков. Я занимаюсь только выигравшими и богатыми.

— Весьма благородная политика, — сказал я. — И часто ты попадаешься?

— Попадаюсь? — возмутился попутчик. — Чтобы кто-то там поймал меня? Ловят только карманников, пальцеделов — никогда. Послушай, при желании я мог бы вынуть у тебя изо рта вставную челюсть, и даже тогда ты меня бы не поймал.

— У меня нет вставных зубов.

— Я знаю, что нет, — сказал попутчик, — иначе я давно бы их вынул.

Я ему верил; эти длинные тонкие пальцы были способны на что угодно.

Какое-то время мы ехали молча.

— Этот полицейский думает проверить тебя вдоль и поперек, — сказал я. — Это тебя не беспокоит?

— Да откуда он знает, кого проверять?

— Как это откуда? Все твои данные аккуратно записаны в его черном блокнотике.

Попутчик одарил меня очередной хитрой крысиной улыбкой.

— Да, конечно, — согласился он, — в блокнотике все записано. Только зуб даю, что в его памяти ровно ничего не записано. Я в жизни еще не видел фараона с приличной памятью. Иногда они забывают даже собственное имя.

— А при чем тут какая-то память? — удивился я. — Все записано у него в блокноте.

— Да, начальник, записано. Беда только в том, что он потерял свой блокнот. Он потерял и блокнот с моим именем, и талонную книжку, где записан ты.

Он торжествующе показал мне блокнот и талонную книжку, изъятые им из карманов полицейского.

— Это было проще простого, — объявил он с гордостью.

От радости я чуть не врезался в молоковоз.

— Так что у этого фараона нет теперь на нас ровно ничего, — сказал мой попутчик.

— Ты — гений! — воскликнул я.

— Ни имен, ни адресов, ни номера машины — ровно ничего.

— Ты просто великолепен!

— Думаю, нам стоит поскорее свернуть куда-нибудь на проселок, разложить небольшой костерок и сжечь эти поганые книжки.

— Ты просто фантастический мужик! — воскликнул я.

— Спасибо, начальник, — сказал он. — Все-таки приятно, когда твой талант оценивают должным образом.

Зонтичник

(перевод М. Пчелинцева)

Я хочу рассказать вам забавную историю, случившуюся вчера с мамой и со мной. Мне двенадцать лет, и я девочка. Маме моей тридцать четыре, но я уже почти с нее ростом.

Вчера после обеда мама повезла меня в Лондон к дантисту. Дантист нашел у меня дупло. Дупло было в одном из задних зубов, и он запломбировал его почти без всякой боли. Потом мы пошли в кафе. Мама взяла мне банановый сплит[2], а себе чашку кофе. Часов в шесть мы собрались уходить.

Но только мы вышли из кафе, как пошел дождь.

— Нужно поймать такси, — сказала мама.

На нас были самые обычные промокающие шляпы и плащи, а лило как из ведра.

— Почему бы нам, — предложила я, — не вернуться в кафе и не переждать, пока дождь кончится?

Мне очень понравился тамошний сплит, и я не отказалась бы от второго.

— Он никогда не кончится, — сказала мама. — Нужно поскорее домой и обсохнуть.

Мы стояли под дождем и высматривали такси. Такси так и шныряли мимо, но все они были с пассажирами.

— Хорошо бы иметь машину с шофером, — вздохнула мама.

И тут к нам подошел этот человек. Совсем коротышка и очень старый, лет семидесяти или больше. Он вежливо приподнял шляпу и обратился к маме:

— Очень надеюсь, что вы меня извините, прошу буквально минуту вашего времени…

У него были роскошные седые усы, густые седые брови и розовое, сплошь в морщинах лицо. От дождя он укрывался красивым зонтиком.

— Да? — сказала мама, очень холодно и отстраненно.

— Мне хотелось бы попросить вас о маленьком одолжении, — сказал человек. — Об очень маленьком одолжении.

Мама смотрела на него с крайним подозрением. Мама вообще очень подозрительная. Особенное подозрение вызывают у нее две вещи: незнакомые мужчины и яйца всмятку. Срезав верхушку яйца всмятку, она начинает копаться в нем ложкой, словно ожидая найти внутри мышь или что-нибудь вроде. В отношении незнакомых мужчин она придерживается золотого правила, гласящего: «Чем более милым кажется мужчина, тем с большим подозрением нужно к нему относиться». Этот маленький старичок был особенно мил. Он был очень вежливый. Он правильно говорил. Он был хорошо одет. Он был настоящим джентльменом. Я поняла, что он джентльмен, по его обуви. Другая мамина поговорка гласила: «Настоящего джентльмена легче всего различить по обуви». У этого мужчины были прекрасные коричневые туфли.

— Правду говоря, — сказал старичок, — я попал в небольшую беду. Я очень нуждаюсь в помощи. Нет, могу вас заверить, ничего такого особенного. Мелочь, ерунда, но я в ней нуждаюсь. Видите ли, мадам, старые люди вроде меня становятся ужасно забывчивыми…

За это время мамин подбородок высоко вздернулся, и она взирала на старичка вдоль всей длины своего носа. В ледяном, со вздернутым носом, взгляде моей мамы есть что-то устрашающее. Как правило, от этого взгляда люди тут же рассыпаются на куски. Я раз видела, как наша директриса стала от этого жуткого взгляда заикаться и нести всякую околесицу, как полная идиотка. Но старичок с зонтиком и глазом не моргнул. Он ласково улыбнулся и сказал:

— Прошу, мадам, мне поверить, что я отнюдь не имею привычки останавливать леди на улицах и рассказывать им про свои беды.

— Да уж надеюсь, — сказала мама.

Я даже смутилась от маминой резкости. Мне хотелось сказать ей: мамочка, ради бога, этот незнакомец, он же очень старый, и он же милый и вежливый; он попал в какую-то неприятность, а ты на него собачишься.

Но я ничего не сказала.

Старичок переложил зонтик в другую руку.

— И ведь я никогда его раньше не забывал, — пояснил он что-то, понятное только ему.

— Вы никогда не забывали — что? — сурово вопросила мама.

— Бумажник, — сказал человечек. — Наверное, я забыл его в кармане другого пиджака. Только представьте себе такую глупость.

— Вы хотите попросить, чтобы я дала вам деньги? — спросила мама.

— Да нет, конечно же, боже упаси! — испугался старичок. — Мне бы и в голову такое прийти не могло!

— Тогда чего же вы хотите? — спросила мама. — Только побыстрее, мы и так уже промокли.

— Я это вижу, — сказал старичок. — Именно поэтому я хочу предложить вам для защиты этот зонтик, если… если только…

— Если только что? — спросила мама.

— Если только вы дадите мне в обмен фунт на такси, чтобы доехать до дома.

Мамины подозрения ничуть не уменьшались.

— Начнем с того, — спросила она, — что если у вас нет денег, как же вы попали сюда?

— Я шел пешком, — объяснил старичок. — Каждый день я совершаю длинную прогулку, а потом беру такси, чтобы доехать до дома. Я делаю так ежедневно, круглый год.

— Так почему бы вам не дойти до дома сейчас? — спросила мама.

— О, как бы мне хотелось иметь такую возможность. Я бы очень хотел, чтобы это было возможно. Но вряд ли мои дурацкие старые ноги справятся с такой нагрузкой. Я и так зашел уже далековато.

Мама стояла и жевала свою нижнюю губу. Мне было видно, что она немного оттаяла. Да и мысль прикрыться от дождя зонтиком явно ее соблазняла.

— Это хороший зонтик, — сказал старичок.

— Я успела заметить, — сказала мама.

— Он шелковый, — сказал старичок.

— Вижу, — сказала мама.

— Так почему бы вам его не взять? — спросил старичок. — Он стоил мне больше двадцати фунтов, как одно пенни. Но все это ерунда по сравнению с возможностью вернуться домой и дать отдых этим моим старым ногам.

Я увидела, как мамина рука нащупала застежку сумки. И она тоже увидела, что я на нее смотрю. Теперь уже я окинула ее моим собственным ледяным взглядом, и она прекрасно понимала, что я имею в виду. Слушай, мамочка, говорила я ей, ты не должна таким образом воспользоваться положением этого усталого старика. Это было бы очень паскудно. Мама помедлила, взглянула на меня и сказала старичку:

— Я не думаю, что имею право взять у вас зонтик ценой в двадцать фунтов. Пожалуй, я лучше дам вам на такси, и покончим с этим делом.

— Нет, нет, нет! — вскричал старичок. — Это даже не подлежит обсуждению! Я и помыслить о таком не могу! Ни в коем случае! Я не могу взять ваши деньги на таких условиях! Возьмите этот зонтик, дорогая леди, и закройте свои плечи от дождя!

Мама бросила на меня косой торжествующий взгляд. Вот видишь, говорил этот взгляд, ты ошибалась. Он хочет, чтобы я его взяла.

Она порылась в сумочке, достала фунтовую ассигнацию и протянула ее старичку. Тот взял ассигнацию и передал ей зонтик. Затем он спрятал деньги в карман, чуть приподнял шляпу, поклонился всем телом, от пояса, и сказал:

— Спасибо, мадам, огромное вам спасибо.

И тут же исчез.

— Подвинься поближе и спрячься, — сказала мама. — Ну и здорово же нам повезло. У меня никогда еще не было шелкового зонтика. Нам они не по карману.

— А почему ты сначала вела себя с ним так кошмарно? — спросила я.

— Я хотела убедиться, что он не какой-нибудь жулик, — объяснила мама. — И я убедилась. Он настоящий джентльмен, и я довольна, что смогла ему чем-то помочь.

— Да, мамочка, — согласилась я.

— Настоящий джентльмен, — продолжила мама. — И состоятельный, иначе бы он не раздавал шелковые зонтики. Ничуть не удивлюсь, если он титулованная персона. Сэр Гарри Голдсуорси или что-нибудь в этом роде.

— Да, мамочка.

— И пусть это послужит тебе уроком, — продолжила мама. — При любых условиях избегай излишней поспешности. Чтобы верно кого-нибудь оценить, непременно требуется время. Так ты никогда не ошибешься.

— Вон он, — сказала я. — Смотри.

— Где?

— Да там, он переходит улицу. Господи, мамочка, он-то куда так спешит?

Мы стояли и смотрели, как старичок ловко лавирует в потоке машин. Перейдя улицу, он повернул налево, ничуть не замедлив шагов.

— Что-то мне он не кажется слишком усталым, а тебе, мамочка?

Мама молчала.

— И как-то не похоже, — добавила я, — чтобы он пытался поймать такси.

Мама стояла совершенно неподвижная и смотрела через улицу на старичка. Нам было его прекрасно видно, и он явно куда-то спешил. Прямо мчался по тротуару, огибая других прохожих и размахивая руками, как солдат на марше.

— Он что-то задумал, — сказала мама. Ее лицо окаменело.

— Только что?

— Не знаю, — бросила мама. — Но непременно узнаю. Пошли.

Она взяла меня за руку, и мы с ней вместе перешли улицу. Затем свернули налево.

— Ты его видишь? — спросила мама.

— Да. Вон он. Сворачивает за угол.

Мы дошли до угла и свернули направо. До старичка было ярдов двадцать. Он трусил по тротуару, как кролик, и нам, чтобы не отстать, приходилось очень спешить. Дождь лупил еще сильнее, чем прежде, и я видела, как с полей его промокшей шляпы стекает на плечи вода. А вот нам под нашим большим шелковым зонтиком было уютно и сухо.

— Что же он все-таки задумал? — спросила мама.

— А что, если он повернется и заметит нас? — спросила я.

— А мне плевать, — сказала мама. — Он нам соврал. Сказал, что не может уже идти, что буквально валится с ног! Он — бессовестный лжец! Он самый настоящий жулик!

— Ты хочешь сказать, — сказала я, — что он все-таки не титулованный джентльмен.

— Помолчи немного, — сказала мама.

На следующем перекрестке старичок опять свернул направо.

Затем он свернул налево.

Затем направо.

— Я от него так не отстану, — сказала мама.

— Он исчез! — закричала я. — Куда же он делся?

— Он вошел вон в ту дверь! — сказала мама. — Я это видела! В тот дом! Господи, да это паб!

Это действительно был паб. «Красный лев» — гласила надпись на его фасаде.

— Ты же не думаешь, мамочка, туда зайти?

— Нет, — сказала мама. — Мы посмотрим через окно.

Вдоль всего фасада паба было большое окно; с той стороны стекло чуть запотело, но все равно видно было прекрасно, особенно если подойти вплотную.

Мы стояли у окна паба, тесно прижавшись друг к другу. Я цеплялась за мамину руку. Огромные капли гулко стучали по зонтику.

— Вон он, — сказала я. — Вон там.

Зал был полон людей и сигаретного дыма, и наш старичок был в самой гуще всего этого. Он успел уже снять пальто и шляпу и теперь проталкивался сквозь толпу к стойке бара. Протолкавшись, положил ладони на стойку и что-то сказал бармену. Я видела, как двигаются губы; он делал заказ. Бармен отвернулся и через несколько секунд подал ему небольшой стаканчик, полный до краев светло-бурой жидкости. Старичок положил на стойку фунтовую ассигнацию.

— Это мой фунт! — прошипела мама. — Это надо же такое нахальство!

— А что там в стаканчике? — спросила я.

— Виски, — сказала мама. — Чистый виски.

Бармен не дал с фунта никакой сдачи.

— Видимо, это тройной виски, — сказала мама.

— Что такое тройной? — спросила я.

— В три раза больше нормальной порции, — ответила мама.

Старичок взял стакан и поднес его к губам. И осторожно наклонил. Затем он наклонил его сильнее… еще сильнее… еще сильнее… и очень скоро весь этот виски исчез в его горле одним длинным глотком.

— Недешевая выпивка, — заметила я.

— Это попросту смехотворно! — сказала мама. — Ты представь себе, заплатить целый фунт за то, что можно проглотить одним глотком!

— Это обошлось ему больше чем в фунт, — поправила я. — Это обошлось ему в двадцатифунтовый шелковый зонтик.

— Вот именно, — согласилась мама. — Он просто сумасшедший.

Старичок стоял у стойки с пустым стаканом в руке. Он тихо улыбался, и по его круглому розовому личику разливалось золотое блаженство. Я видела, как кончик его языка облизнул седые усы, словно в поисках последней капли драгоценного виски. Он медленно отвернулся от стойки и стал проталкиваться назад, туда, где висели его пальто и шляпа. Он надел шляпу. Надел пальто. Затем с великолепной небрежностью, так что никто бы ничего не заподозрил, прихватил с вешалки один из многих мокрых зонтиков, которые там висели, и направился к выходу.

— Ты только посмотри! — воскликнула мама. — Ты видела, что он сделал?

— Тсс! — прошептала я. — Он выходит.

Мы опустили зонтик, чтобы скрыть свои лица, и опасливо выглянули снизу.

Старичок вышел, но даже не взглянул в нашем направлении. Он раскрыл над головою свой новый зонтик и поспешил по улице в ту сторону, откуда пришел.

— Так вот чем он тут пробавляется! — сказала мама.

— Чисто сделано, — сказала я. — Супер.

Мы последовали за ним и пришли на главную улицу, где встретили его впервые, а затем пронаблюдали, как он легко и непринужденно обменял свой новый зонтик на еще одну фунтовую ассигнацию. Этот зонтик достался высокому тощему парню, у которого не было даже пальто и шляпы. Как только сделка была завершена, наш старичок заспешил по улице и быстро потерялся в толпе. На этот раз он ушел в другом направлении.

— Ты только посмотри, до чего же хитрый! — восхитилась мама. — Он никогда не ходит дважды в один и тот же паб!

— Пабов тут достаточно, — заметила я. — Хватит на весь вечер.

— Да, — согласилась мама. — Конечно. И как же он, наверное, молит Бога о ниспослании дождя.

Мистер Ботибол

(перевод М. Пчелинцева)

Мистер Ботибол протолкнулся через вращающуюся дверь и попал в просторное фойе гостиницы. Сняв шляпу и держа ее перед собой обеими руками, он прошел несколько шагов и остановился, выискивая глазами среди обедающих знакомые лица. Несколько людей повернулись и уставились на него в легком недоумении, и он услышал — или ему показалось, что он услышал, — как какой-то женский голос произнес: «Милочка, ты только посмотри, что к нам пришло!»

В конце концов он увидел мистера Клементса, сидевшего в дальнем углу за маленьким столиком, и радостно направился к нему. Клементс это заметил и теперь, глядя, как мистер Ботибол осторожно пробирается между людьми и столиками едва ли не на цыпочках, по-прежнему держа обеими руками перед собою шляпу, не мог не подумать, какой это ужас — быть таким заметным и странным, как этот Ботибол. Этот человек был поразительно похож на спаржу. Его длинный тонкий стебель словно совсем не имел плеч и как-то истончался к верхней оконечности, становясь все уже и уже, пока не завершался маленькой лысой головкой. Он был туго завернут в синий двубортный костюм, что почему-то усиливало его сходство с неким растением до совсем уже гротескных масштабов.

Клементс встал, и они пожали друг другу руки, и тут же, к его полному изумлению, даже не успев Сесть за столик, мистер Ботибол сказал:

— Я решил, да, я точно решил принять ваше вчерашнее предложение.

Уже несколько дней Клементс старался устроить для своих клиентов покупку фирмы «Ботибол и Ко», полностью принадлежавшей мистеру Ботиболу, и как раз предыдущим вечером он сделал первое предложение. Предложенная цена была явно заниженной, и все это было скорее осторожное прощупывание, вроде как сигнал продавцу, что покупатели проявляют серьезный интерес. Господи, подумал Клементс, а этот несчастный придурок возьми да и согласись. Он несколько раз с серьезнейшим видом кивнул, стараясь не обнаружить свое изумление, а затем сказал:

— Хорошо, очень хорошо, я рад это услышать. — И тут же подал знак официанту. — Два больших мартини.

— Нет-нет, спасибо, — в испуге вскинул руки мистер Ботибол.

— Да бросьте вы, — отмахнулся Клементс. — Для такого-то случая.

— Я пью очень мало и никогда, абсолютно никогда не пью среди дня.

Но Клементс пришел в веселое настроение и словно не слышал его протестов. Он заказал два мартини, и, когда официант их принес, его жизнерадостный треп буквально вынудил мистера Ботибола выпить за только что заключенную сделку. Клементс упомянул о необходимости подписать документы, а когда с этим было покончено, заказал еще два коктейля. Мистер Ботибол снова протестовал, но уже не так активно, и Клементс, получив заказ, повернулся к нему с дружелюбной улыбкой.

— Ну что ж, — сказал он, — мистер Ботибол, с этим вроде бы и покончено. Я предлагаю вам расслабиться и спокойно со вкусом пообедать. Ну что вы на это скажете? Расходы, конечно же, на мне.

— Как вам угодно, — сказал Ботибол без всякого энтузиазма.

У него был тихий печальный голос и странная манера произносить все слова по отдельности, словно объясняя что-то ребенку.

Когда они перешли в ресторан, Клементс заказал бутылку Лафита 1912 года и пару пухленьких жареных куропаток. Он уже прикинул в уме размеры своей комиссии и чувствовал себя великолепно. Он начал с легкой светской беседы, непринужденно переходя от темы к теме в надежде наткнуться на что-нибудь, интересующее его гостя. Но — безуспешно. Мистер Ботибол слушал разве что вполуха; время от времени он наклонял свою лысую головку то в одну, то в другую сторону и говорил: «Подумать только». Когда на столе появилось вино, Клементс попытался говорить о нем.

— Я не сомневаюсь, что оно великолепно, — сказал мистер Ботибол, — но налейте мне, пожалуйста, буквально капельку.

Клементс стал рассказывать анекдот. После того как анекдот закончился, мистер Ботибол несколько секунд с серьезнейшим видом созерцал Клементса, а затем констатировал:

— Очень смешно.

Дальше они ели молча. Мистер Ботибол исправно пил вино и ничуть не возражал, когда хозяин раз за разом доливал его бокал. К моменту, когда они кончили есть, по оценке Клементса его гость оприходовал по меньшей мере три четверти бутылки.

— Сигару, мистер Ботибол?

— Нет-нет, спасибо.

— Капельку бренди?

— Нет-нет, не стоит. Я не привык…

Клементс заметил, что лицо его гостя чуть раскраснелось, глаза увлажнились и стали блестящими. Напою-ка я парня, подумал он и приказал официанту:

— Два бренди.

Когда официант поставил перед ними бренди, мистер Ботибол какое-то время взирал на большой фужер с подозрением, а затем взял его, сделал крошечный, воробьиный глоток и снова поставил на стол.

— Ох, мистер Клементс, — сказал он неожиданно, — как же я вам завидую.

— Мне? Почему?

— Я скажу вам, мистер Клементс, обязательно скажу, если только наберусь храбрости.

В его голосе было что-то нервное, мышиное, казалось, что он извиняется за каждое слово.

— Так расскажите, пожалуйста, — попросил Клементс.

— Потому, что, как мне кажется, вам во всем сопутствует успех.

Он напился до черной меланхолии, подумал Клементс. Он один из тех, кто, напившись, впадает в меланхолию, а я этого не терплю.

— Успех, — сказал он задумчиво. — Я не вижу в себе ничего такого уж успешного.

— Но он же есть, этот успех, конечно есть. Вся ваша жизнь, если так сказать, это нечто приятное и успешное.

— Я самый обычный человек, — возразил Клементс.

Он пытался сообразить, насколько пьян его гость.

— Я думаю, — начал мистер Ботибол, говоря очень медленно и с расстановкой, — я думаю, что вино слегка ударило мне в голову, и все же… — Он сделал паузу, подыскивая слова. — И все же мне хотелось задать вам вопрос.

Он высыпал соль из солонки на скатерть и теперь кончиком пальца собирал ее в горку.

— Мистер Клементс, — сказал он, не поднимая глаз, — как вы думаете, возможно такое, чтобы человек дожил до пятидесяти двух лет и ни разу за всю свою жизнь не имел ни малейшего успеха, чем бы он ни занимался?

— Дражайший мистер Ботибол, — рассмеялся Клементс, — у каждого человека случаются время от времени маленькие успехи, ну пусть самые малюсенькие.

— О нет, — мягко возразил Ботибол. — Тут вы абсолютно не правы. Я, к примеру, не могу припомнить ни единого успеха за всю свою жизнь.

— Да бросьте вы, — улыбнулся Клементс. — Это не может быть правдой. Да вот только сейчас вы продали свой бизнес за сотню тысяч. Я бы назвал это большим успехом.

— Этот бизнес был оставлен мне отцом. Девять лет назад, когда он умер, бизнес стоил в четыре раза больше. Под моим управлением он потерял три четверти своей цены. Сомневаюсь, чтобы это был успех.

Клементс знал, что все это правда.

— Да-да, конечно, — согласился он. — Но все равно на долю каждого из живущих достаются какие-то успехи. Может быть, и не большие, но зато куча мелких. Кой черт, да забить на школьном стадионе гол — это тоже успех, это маленький триумф. Или научиться плавать. Просто это потом забывается, но ведь было же, если подумать.

— Я в жизни не забил ни единого гола, — сказал Ботибол. — И я до сих пор не умею плавать.

Клементс раздраженно фыркнул и вскинул руки.

— Да, конечно, может быть, и так, но неужели вы не видите вокруг тысячи, буквально тысячи прочих радостей и занятий — ну, скажем, поймать крупную рыбу, починить мотор автомобиля, доставить кому-нибудь радость подарком, или вырастить грядку фасоли, или выиграть немного на бегах, или… кой черт, перечислять можно до вечера.

— Вам, мистер Клементс, может быть, и можно, но я-то никогда не делал ничего подобного. И это именно то, что я хочу вам сказать.

Клементс отставил фужер и с новым интересом вгляделся в своего странного бесплечего собеседника. В нем закипало раздражение, без малейшей примеси сочувствия. Этот человек не вызывал никакого сочувствия. Идиот, иначе не скажешь. Несомненный идиот. Кошмарный, стопроцентный идиот. Клементс испытал неожиданное желание смутить его, как только возможно.

— А как насчет женщин, мистер Ботибол?

В его голосе не слышалось извинения за такой вопрос.

— Женщин?

— Да, женщин! Каждый жилец этого мира, даже самый жалкий опустившийся бродяга имел в тот или иной момент тот или иной дурацкий успех…

— Никогда! — вскинулся мистер Ботибол. — Нет, сэр, никогда!

Сейчас я его ударю, сказал себе Клементс. Мне этого больше не выдержать, и если я не буду держать себя в руках, то вскочу и ударю его в нос.

— Вы хотите сказать, что они вам не нравятся? — спросил он у мистера Ботибола.

— Господи, да конечно же нравятся. Правду говоря, я ими очень восхищаюсь, очень восхищаюсь. Но к огромному сожалению… Господи, я даже не знаю, как это сказать… К сожалению, я не слишком умею с ними ладить. И никогда не умел. Никогда. Понимаете, мистер Клементс, я выгляжу довольно странно. Я знаю, что я странно выгляжу. Они глядят на меня, и я иногда замечаю, что они надо мной смеются. Я никогда не мог сблизиться с ними на дистанцию… так сказать, прямого удара.

В уголках его рта мелькнула слабая тень печальной улыбки. С Клементса было достаточно. Он пробормотал какую-то глупость насчет того, что мистер Ботибол, конечно же, все преувеличивает, затем взглянул на часы и затребовал счет — хочешь не хочешь, но пора возвращаться в офис.

Они расстались на улице перед гостиницей, мистер Ботибол поймал такси и вернулся домой. Он открыл парадную дверь, прошел в гостиную, включил приемник, уселся в большое кожаное кресло и прикрыл глаза. Он не то чтобы чувствовал себя пьяным, но в ушах у него звенело, а мысли приходили и исчезали быстрее обычного. Слишком много выпито вина, сказал он себе. Я посижу тут, послушаю музыку и, наверное, усну, и мне наверняка будет лучше.

По радио передавали симфоническую музыку. Мистер Ботибол часто ходил на концерты и без труда узнал одну из бетховенских симфоний. Но теперь, когда он полулежал в своем кресле и слушал эти волшебные звуки, в его нетрезвом мозгу зашевелилась некая идея. Это не было сном, потому что он не спал. Это была ясная, сознательная мысль, и она состояла в следующем: создатель этой музыки — я. Я великий композитор. Это премьерное исполнение моей новой симфонии. Огромный зал битком набит народом — критики, музыканты и просто любители музыки съехались сюда со всей страны, — а я стою пред оркестром и дирижирую.

Мистер Ботибол буквально видел, как это происходит. Он стоял на подиуме во фраке, а перед ним располагался оркестр: скрипки слева, виолончели впереди, альты справа, а за ними — духовые, фаготы, тарелки и барабаны. Музыканты следят за каждым движением его палочки с огромным, почти фанатичным почтением. А сзади, в полутьме огромного зала, ряд за рядом восхищенных лиц. Все взгляды устремлены на него, все с нарастающим восторгом слушают, как перед ними величаво разворачивается новая симфония величайшего в истории композитора. Кто-то из слушателей сжимает кулаки, так что ногти впиваются в ладони, — эта музыка настолько прекрасна, что они с трудом ее выдерживают. Эта сцена настолько захватила мистера Ботибола, что он начал в такт музыке размахивать руками, как это делает дирижер. И это так ему понравилось, что он решил встать и повернуться лицом к приемнику, чтобы иметь больше свободы в движениях.

Он стоял посреди комнаты, высокий, тощий и бесплечий, одетый в тесный синий двубортный костюм, и размахивал руками, его маленькая лысая головка дергалась из стороны в сторону. Он знал эту симфонию достаточно хорошо, чтобы заранее предвидеть изменения в темпе и громкости; когда музыка становилась особенно громкой и быстрой, он махал руками так энергично, что чуть не терял равновесие, когда же она звучала приглушенно, он наклонялся вперед, чтобы успокоить оркестрантов мягкими движениями вытянутых рук, и все это время, буквально все это время он чувствовал за спиной огромную аудиторию, напряженно застывшую, зачарованную музыкой. Когда симфония стала подходить к своему громоподобному завершению, мистер Ботибол возбудился больше, чем когда-либо прежде, его лицо исказилось в мучительной попытке заставить оркестр вложить как можно больше в эти мощные финальные аккорды.

Затем все кончилось. Диктор что-то там говорил, но мистер Ботибол торопливо выключил приемник и обвис в своем кресле, стараясь отдышаться.

— Фу! — громко выдохнул он. — Господи Иисусе, да что же такое я делал!

По его голове и лицу катились капельки пота, они забирались под воротник и щекотали ему шею. Мистер Ботибол достал носовой платок, вытер пот и несколько минут лежал, стараясь отдышаться, совершенно вымотанный, но при том радостно возбужденный.

— Да, скажу я вам, — сказал он вслух, — вот это было удовольствие. Такого удовольствия я не испытывал еще ни разу в жизни. Это было просто здорово, действительно здорово!

Почти сразу он начал думать, а не сделать ли так еще раз. Только стоит ли? Может ли он позволить себе повторить этот опыт? Теперь, успокоившись и глядя назад, он ощущал за собою какую-то вину и начал подозревать во всем этом что-то глубоко аморальное. Позволить себе такое поведение! Вообразить себя гениальным композитором! Нет, это не лезло ни в какие ворота. Он был уверен, что другие люди такого не делают. А если бы Мейсон случайно зашел и застал его за этим занятием! Это был бы кошмар!

Он взял со стола газету и сделал вид, что читает, но вскоре оказалось, что глаз его скользит по программе радио на вечер. Он наткнулся на строчку «8:30. Симфонический концерт. Брамс, Симфония № 2». Ботибол смотрел на нее и смотрел. Буквы слова «Брамс» стали тускнеть и расплываться, а затем исчезли совсем, сменившись буквами «Ботибол». «Ботибол, Симфония № 2». Так прямо и было напечатано. Ботибол прочитал строчку еще раз.

— Да, — прошептал он. — Премьерное исполнение. Мир застыл, нетерпеливо ждет. Это будет великое творение, все гадают, не будет ли оно еще значительнее его предыдущих работ. И как хорошо, что сам композитор будет дирижировать, что его сумели уговорить. Он очень стеснительный, нелюдимый, почти не выходит на публику, но сегодня его убедили…

Мистер Ботибол чуть наклонился и нажал кнопку звонка. В дверях появился маленький, старый и очень серьезный дворецкий Мейсон, единственный, кроме Ботибола, обитатель дома.

— Э-э… Мейсон, у нас есть какое-нибудь вино?

— Вино, сэр?

— Да, вино.

— О нет, сэр. У нас нет ни капли вина уже пятнадцать, даже шестнадцать лет. Ваш отец, сэр…

— Знаю, Мейсон, знаю, но все-таки хочется немного себя побаловать. Я хотел бы бутылку к ужину.

Дворецкий был глубоко потрясен.

— Прекрасно, сэр. Но какое именно?

— Кларет, Мейсон. Лучший, какой вы сможете купить. И берите сразу целый ящик. Велите им прислать незамедлительно.

Оставшись снова в одиночестве, он на секунду поразился простотой, с какой было принято это решение. Вино на ужин! Вот просто взял и сказал! А почему бы, собственно, и нет? Почему бы и не сейчас? Ведь он же сам себе господин. Да и вообще, нужно иметь вино в доме. Оно действует очень благоприятно. Он захотел вина, и он получит вино, и к чертовой матери Мейсона.

Он посвятил остаток вечера отдыху, а в половине восьмого Мейсон объявил ужин. На столе стояла бутылка вина, и он тут же за нее взялся. Ему было все равно, что там думает Мейсон, наблюдая, как он раз за разом доливает бокал. Он сделал это три раза, а затем встал из-за стола, сказал, чтобы его не беспокоили, и прошел в гостиную. Ждать оставалось еще четверть часа. Он не мог уже думать ни о чем, кроме предстоящего концерта, и, откинувшись на спинку кресла, позволил себе блаженно предвкушать, что будет в половине девятого. Он был великим композитором, напряженно ждавшим в артистической уборной консерватории. До него доносилось возбужденное бормотание, публика рассаживалась по местам. Он знал, о чем они там говорят. О том, что не сходило с первых полос газет уже несколько месяцев. Ботибол — гений, далеко превосходящий Бетховена и Баха, Брамса и Моцарта, да и кого угодно. Каждый его новый опус великолепнее предыдущего. Чем же таким станет эта симфония? Никто еще этого не знает, ожидания просто нестерпимы. Да, совершенно понятно, что они там говорят. Ботибол встал и начал мерить гостиную шагами. Время почти уже наступило. Он схватил со стола карандаш, чтобы использовать его как палочку, а затем включил радио. Ведущий как раз завершил вступительную беседу, раздался взрыв аплодисментов — дирижер занял свое место. Если предыдущий концерт был граммофонной записью, то здесь шла прямая трансляция. Мистер Ботибол повернулся лицом к камину и изящно, от пояса, поклонился. Затем вновь повернулся к приемнику и поднял палочку. Аплодисменты сразу умолкли, наступила пауза. Кто-то из зрителей откашлялся. Мистер Ботибол ждал. Симфония началась.

И снова, как только начал дирижировать, он ясно увидел перед собой лица оркестрантов и даже выражения этих лиц. Трое скрипачей были совсем седыми. Один из виолончелистов был очень толстый, а на другом были тяжелые очки в коричневой оправе. У валторниста из второго ряда щека подергивалась от тика. Но все они были великолепны. Как и музыка. В некоторых особо впечатляющих местах мистер Ботибол испытывал такое возбуждение, что даже вскрикивал от восторга, а в какой-то момент третьей части экстатическая дрожь, возникшая где-то в солнечном сплетении, липкими иголками расползлась по коже его живота. Но лучше всего были громоподобные аплодисменты, обрушившиеся в конце. Ботибол повернулся к камину и поклонился. Аплодисменты не стихали, и он продолжал кланяться, пока зал не утих окончательно и голос ведущего не вырвал мистера Ботибола из сказки в будничный мир гостиной, смертельно уставшего, но счастливого.

Лежа в кресле, улыбаясь от счастья, вытирая взмокшее лицо и пытаясь отдышаться, он уже строил планы следующего концерта. Почему бы не сделать все толком, на серьезной основе? Превратить одну из комнат в некое подобие концертного зала со сценой и рядами стульев. И поставить проигрыватель, чтобы репертуар не зависел от радиопрограммы. Да, так он и сделает!

На следующее утро мистер Ботибол поручил одной из дизайнерских фирм переоборудовать самую большую комнату в некое подобие концертного зала. В одном конце было возвышение, а основную площадь зала занимали ряды красных плюшевых кресел. «Я буду устраивать здесь небольшие концерты», — объяснил он представителю фирмы, а тот кивнул и сказал, что это будет очень мило. Одновременно он заказал радиомагазину установку двух очень дорогих проигрывателей с автоматической сменой пластинок и двух мощных усилителей — один, чтобы стоял на сцене, а второй был в глубине зала. Покончив с этим, он купил все девять симфоний Бетховена и заказал в мастерской, специализировавшейся на записи различных шумов, аплодисменты восторженных слушателей. В довершение всего он купил дирижерскую палочку — изящный стержень из слоновой кости, лежавший в специальном ящичке на синей шелковой подушке.

Через восемь дней зал был готов. Все здесь было как и задумывалось: красные кресла, проход посередине и даже маленький подиум у сцены, огороженный латунными перилами.

В семь часов вечера он сходил в спальню и переоделся во фрак. Он чувствовал себя просто великолепно. Когда он смотрел на себя в зеркало, зрелище гротескной бесплечей фигуры ничуть его не тревожило. Великий композитор, думал он с беспечной улыбкой, может выглядеть так, как ему хочется. Люди и ожидают, чтобы он выглядел несколько необычно. Впрочем, он был бы не прочь иметь на голове какие-нибудь волосы. И даже не какие-нибудь, а довольно длинные. Он спустился к ужину, быстро поел, выпил полбутылки вина и почувствовал себя еще лучше.

— И не надо, Мейсон, обо мне беспокоиться, — сказал он дворецкому. — Я ничуть не сошел с ума, а просто наслаждаюсь жизнью.

— Да, сэр.

— Сегодня вы мне больше не понадобитесь. Проследите, пожалуйста, чтобы меня не тревожили.

Мистер Ботибол прошел из гостиной в миниатюрный концертный зал. Он взял пластинки Первой симфонии Бетховена, однако, перед тем как поставить их на проигрыватель, поставил две другие. Одна, которая шла первой, до начала музыки, имела этикетку «Длительные бурные аплодисменты». Вторая, шедшая по завершении симфонии, имела надпись длиннее: «Длительные аплодисменты, топот, крики “бис” и “браво”». При помощи небольшого механического приспособления к сбрасывателю пластинок люди из радиомагазина устроили так, что звуки с первой и последней пластинок — аплодисменты — должны были идти только из зала. Все остальное — музыка — должно было идти из динамика, спрятанного среди стульев оркестра. Поставив пластинку на проигрыватель, он не стал его тут же включать, а сперва выключил в зале весь свет, кроме маленькой лампы, освещавшей дирижерский пюпитр, а потом сел в стоявшее на сцене кресло, прикрыв глаза, и отпустил свои мысли в свободный полет по знакомым блаженным пространствам — великий композитор, беспокойный и нервный, с нетерпением ждущий возможности представить публике свой последний шедевр; зал постепенно заполняется, возбужденное бормотание публики и так далее. Приведя себя в настроение, соответствующее роли, мистер Ботибол взял дирижерскую палочку и включил проигрыватель.

Зал взорвался громкими аплодисментами. Мистер Ботибол пересек сцену, поднялся на подиум, повернулся лицом к залу и поклонился. В темноте он смутно различал контуры кресел по сторонам центрального прохода, но не видел лиц людей; впрочем, шума они производили более чем достаточно. Потрясающая овация! Мистер Ботибол повернулся лицом к оркестру. Аплодисменты, гремевшие у него за спиной, тут же стихли. На проигрыватель легла следующая пластинка. Симфония началась.

На этот раз все прошло еще лучше, и за время исполнения его несколько раз начинало покалывать где-то в области солнечного сплетения. Однажды, когда ему вдруг показалось, что концерт транслируется по всему миру, вдоль его позвоночника пробежало нечто вроде зябкой дрожи. Но самым потрясающим были аплодисменты, обрушившиеся в конце. Слушатели аплодировали в такт и топали ногами, они кричали «бис! бис! бис!» А он, повернувшись к полутемному залу, с серьезным лицом раскланивался налево и направо. Затем быстро ушел со сцены, но его вызвали снова. Несколько раз еще он раскланивался и уходил, но его опять вызывали. Зал словно взбесился, его просто не хотели отпускать. Это было потрясающе. Это были воистину потрясающие овации.

Потом он отдыхал в своем кресле и наново все переживал. Он прикрыл глаза, не желая, чтобы что-нибудь нарушало это волшебство. Он лежал и словно парил в воздухе. Чувство парения было воистину волшебным; когда он прошел наверх, разделся и лег, оно так с ним и осталось.

Следующим вечером он дирижировал бетховенской — вернее ботиболовской — Второй симфонией, и слушатели бесились не меньше, чем после Первой. Так он исполнял по симфонии в вечер и к концу девятого вечера завершил последнюю из них. С каждым разом это становилось все более потрясающе, потому что перед каждым концертом слушатели говорили: «Нет, он не даст нам нового шедевра, это выше человеческих возможностей». И каждый раз они ошибались. Все его симфонии были равно великолепны. Последняя из них, Девятая, была особенно потрясающей, потому что композитор, ко всеобщему восторгу, неожиданно вставил в конец хорал. Ему нужно было дирижировать кроме оркестра огромным хором; для исполнения партии тенора из Италии прилетел Бенджамино Джильи. Басовую партию пел Энрико Пинса. Слушатели кричали с таким энтузиазмом, что многие сорвали себе голоса. Весь музыкальный мир был у его ног; они говорили, никогда не угадаешь, каких еще чудес можно ждать от этого потрясающего человека.

Сочинить и исполнить девять великих симфоний в девять дней — огромное достижение, с какой стороны ни посмотри, так что мало удивительного, что слава ударила мистеру Ботиболу в голову. Он решил еще раз поразить публику. Да, он сочинит уйму прекрасной фортепьянной музыки и сам же ее исполнит. Так что на следующее утро он отправился в салон, где торговали «Бехштейнами» и «Стейнвеями». Он чувствовал себя настолько бодрым, что дошел до салона пешком, напевая по дороге себе под нос обрывки новых прелестных мелодий. Его голова почти разрывалась от этих звуков. Они все прибывали и прибывали, и в какой-то момент он вдруг ощутил, как тысячи крошечных нотных знаков, черных и белых, сыплются к нему в голову через некое подобие люка и его удивительный музыкальный мозг распутывает их и выстраивает в стройные ряды чудесных мелодий. Там были ноктюрны, там были этюды, там были вальсы, и скоро, говорил он себе, очень скоро он представит их благодарному и восхищенному миру.

Дойдя до салона, он широко распахнул его дверь и уверенно вошел. За эти последние дни он сильно переменился. Его покинула большая часть прежней нервозности, и его уже почти не интересовало, что думают окружающие о его внешнем виде.

— Мне нужен, — сказал он продавцу, — концертный рояль. Только нужно устроить так, чтобы удары по клавишам были беззвучными.

Продавец чуть подался вперед и вопросительно вскинул брови.

— Так можно такое устроить? — спросил Ботибол.

— Да, сэр, думаю, что можно, если вы того желаете. Но не могу ли я поинтересоваться, как вы будете использовать такой инструмент?

— Если вам так уж интересно, я собираюсь притвориться Шопеном. Я сяду за рояль и стану играть, а музыка будет из проигрывателя. Это у меня такой способ развлекаться.

Прямо так и было сказано, и мистер Ботибол не понимал, какой черт его дернул за язык. Но что сделано, то сделано, и он даже испытал некое облегчение, убедившись, что не так уж и трудно рассказать постороннему, чем он занимается. Может, тот скажет, что это прекрасная идея. А может, и не скажет. Возможно, он даже скажет, что таких следует помещать в психушку.

— Так что теперь вы все знаете, — подытожил мистер Ботибол.

— Ха-ха! Ха-ха-ха! — расхохотался продавец. — Хорошо вы это сказали, сэр, очень хорошо. Отучит меня задавать глупые вопросы. — Он споткнулся посередине хохота и пристально взглянул на мистера Ботибола. — Конечно же, сэр, вы, наверное, знаете, что у нас есть в продаже простейшие клавиатуры для беззвучных упражнений.

— Я хочу концертный рояль, — твердо сказал мистер Ботибол.

Продавец внимательно на него взглянул, но предпочел промолчать.

Мистер Ботибол выбрал себе рояль и покинул салон со всей возможной поспешностью. Он пошел в магазин, где продавались пластинки, и заказал альбомы с записями всех шопеновских ноктюрнов, этюдов и вальсов в исполнении Артура Рубинштейна.

— Вот уж радость вы себе доставите!

Мистер Ботибол повернулся и увидел рядом с собой плотную коротконогую девушку с на редкость заурядным лицом.

— Да, — согласился Ботибол. — Воистину огромную.

Как правило, он не вступал в беседы с особами женского пола, но эта поймала его врасплох.

— Я люблю Шопена, — сказала девушка. У нее в руке был тонкий мешок из коричневой бумаги с веревочными ручками, содержавший только что купленную пластинку. — Я люблю его больше всех остальных.

Слышать голос этой девушки было очень приятно, особенно после хохота того продавца; мистеру Ботиболу хотелось с ней поговорить, но он не знал — о чем.

— Больше всего я люблю ноктюрны, — сказала девушка. — Они просто завораживают. А вам что нравится?

— Ну… — начал мистер Ботибол.

Девушка взглянула на него и улыбнулась, стараясь помочь ему справиться со смущением. Эта улыбка все и решила. Неожиданно для себя мистер Ботибол заговорил:

— Может быть, вы могли бы… я тут думаю… в смысле, я тут подумал… — Девушка снова улыбнулась, не могла не улыбнуться. — В смысле, я был бы рад, если бы вы зашли ко мне и послушали что-нибудь из этих пластинок.

— Очень мило с вашей стороны. — Она немного помолчала, задаваясь вопросом, нужно ли соглашаться. — Вы это всерьез?

— Да, я был бы очень рад.

Она прожила в этом городе вполне достаточно, чтобы знать: старики, если они грязные старики, не имеют обыкновения приставать к таким непривлекательным девушкам. Только раз или два за всю ее жизнь к ней приставали на людях, и приставали неизменно пьяные. Но этот человек не был пьяным. Он был нервным, выглядел он своеобразно, но пьянством тут и не пахло. Да и вообще, если разобраться, это она к нему пристала, а не он к ней.

— Прекрасная мысль, — сказала она, — просто прекрасная. Когда я могу зайти?

Ох господи, подумал мистер Ботибол. Ох господи, господи, господи.

— Я могла бы прийти прямо завтра, — продолжила девушка. — Завтра я после обеда свободна.

— Да, конечно, — медленно сказал мистер Ботибол. — Конечно же. Я дам вам свою карточку. Вот она.

— Э. У. Ботибол, — прочитала девушка. — Какая забавная фамилия. А моя фамилия Дарлингтон. Мисс Л. Дарлингтон. Как поживаете, мистер Ботибол? — Она протянула руку для пожатия. — Как я предвкушаю этот визит! Когда мне прийти?

— Когда угодно, — сказал Ботибол. — Пожалуйста, приходите когда угодно.

— В три часа?

— Хорошо, в три часа.

— Прекрасно! Непременно приду.

Он смотрел, как она выходит из магазина, коренастая толстоногая коротышка, и думал: да что же я сделал? Он поражался на себя, однако не был собой недоволен. Почти сразу же он задумался, показывать ли ей концертный зал. И он забеспокоился еще больше, когда осознал, что это единственное в доме место, где есть проигрыватель.

В этот вечер он не давал концерта, а сидел в своем кресле, размышляя о мисс Дарлингтон, и как себя вести, когда она придет. Следующим утром доставили рояль, прекрасный «Бехштейн» темного красного дерева, который принесли сперва без ножек, а потом собрали на сцене концертного зала. Это был весьма импозантный инструмент, и когда мистер Ботибол открыл крышку и нажал одну из клавиш, не раздалось никакого звука. Первоначально он думал поразить мир исполнением своих первых фортепьянных сочинений — сборника этюдов — сразу, как только рояль доставят, но теперь все планы менялись. Его слишком беспокоили мисс Дарлингтон и три часа. Ко времени ланча его беспокойство настолько усилилось, что он не мог уже есть.

— Мейсон, — сказал он, — я… я жду к трем часам юную леди.

— Вы ждете что, сэр? — переспросил дворецкий.

— Юную леди, Мейсон.

— Хорошо, сэр.

— Проводите ее в гостиную.

— Да, сэр.

Ровно в три часа он услышал звон колокольчика. Секунды спустя Мейсон провел мисс Дарлингтон в гостиную. Она вошла, широко улыбаясь, а мистер Ботибол встал и пожал ей руку.

— Потрясающе! — воскликнула она. — Какой очаровательный дом! Я и не знала, что иду в гости к миллионеру.

Она пристроила свое пухлое тельце в большое кресло, а мистер Ботибол сел напротив. Он не знал, о чем говорить. Он чувствовал себя ужасно. Но говорить сразу же начала она и долго безостановочно щебетала о том и о сем. В основном о его доме, о мебели и коврах, и как это мило он сделал, что пригласил ее. В жизни ее так мало развлечений. Она работает с утра до вечера и живет в одной комнате с двумя другими девушками, и он себе просто не представляет, как это здорово, что он ее пригласил. Мало-помалу мистер Ботибол стал чувствовать себя лучше. Он сидел и слушал девушку, и она ему нравилась. Время от времени он кивал своей лысой головой, и чем больше мисс Дарлингтон говорила, тем больше она ему нравилась. Любой идиот мог понять, что за этой веселой болтливостью кроется одинокое усталое создание. Это было понятно даже мистеру Ботиболу. И чем дальше, тем понятнее. Вот тут-то и пришла ему в голову смелая, рискованная мысль.

— Мисс Дарлингтон, — сказал мистер Ботибол. — Мне бы хотелось кое-что вам показать. — Он провел ее из гостиной в свой маленький концертный зал. — Смотрите.

Мисс Дарлингтон остановилась на пороге.

— Господи, вы только посмотрите! Театр! Настоящий маленький театр! — Затем она увидела на сцене рояль и дирижерский подиум с бронзовыми перильцами. — Это же для концертов! У вас действительно бывают здесь концерты? О, мистер Ботибол, это просто потрясающе!

— Вам нравится?

— Да, конечно!

— Тогда вернемся в ту комнату, и я вам все про это расскажу. — Ее энтузиазм придал ему уверенности, и он решил идти до конца. — Вернемся в ту комнату, и я расскажу вам нечто забавное.

Когда они снова уселись в гостиной, он тут же начал ей рассказывать. Он рассказал ей все с самого начала — как однажды слушал симфонию, вообразил себя ее автором, как встал и начал дирижировать, как получил от этого огромное удовольствие, и как потом повторил этот эксперимент со сходными результатами, и как в конце концов построил себе концертный зал, где успел уже отдирижировать девятью симфониями. Однако, рассказывая, он немного сжульничал. Он сказал, что единственной причиной, побудившей его к этому, было желание максимально приблизиться к музыке. Есть единственный способ слушать музыку, сказал он ей, единственный способ заставить себя слышать каждую ноту, каждый аккорд. Ты должен делать две вещи одновременно. Ты должен вообразить себя ее сочинителем и в то же самое время вообразить себе, что публика слышит тебя впервые.

— Неужели вы думаете, — спросил он, — неужели вы действительно думаете, что кто-нибудь посторонний может получить от симфонии хотя бы половину того впечатления, как сам композитор, впервые слышащий, как она исполняется полным оркестром?

— Нет, — робко ответила мисс Дарлингтон. — Конечно же нет.

— Тогда станьте композитором! Украдите его музыку! Сделайте ее своей!

Он откинулся в кресле, и она впервые увидела, как он улыбнулся. Ботибол только что придумал это новое и довольно мудреное объяснение того, что он делал, но ему самому оно сразу понравилось, и он улыбнулся.

— Ну, мисс Дарлингтон, что вы об этом думаете?

— Я должна сказать, что это очень, очень интересно.

Она говорила вежливо, выглядела озадаченно и очень плохо его понимала.

— Хотели бы вы сами попробовать?

— О нет. Пожалуйста.

— Жаль, что вы не хотите попробовать.

— Боюсь, я не смогу прочувствовать все это так же, как вы, мистер Ботибол. Вряд ли я обладаю столь сильным воображением. — Она видела по его глазам, что он разочарован, и потому добавила: — Но я бы с радостью посидела в зале и посмотрела, как вы это делаете.

И тут мистер Ботибол вскочил со своего кресла.

— Придумал! — закричал он. — Фортепьянный концерт! Вы играете на рояле, а я дирижирую. Вы — величайший пианист, величайший в мире. Первое исполнение моего фортепьянного Концерта номер один. Вы играете, а я дирижирую. Величайший пианист и величайший композитор впервые сошлись в одном месте. Потрясающее событие! Слушатели сходят с ума! Ночные очереди за билетами. Концерт будет транслироваться по всему миру. Это будет… — Мистер Ботибол умолк; он стоял за своим креслом, держась руками за спинку, и как-то вдруг сразу смутился. — Извините, меня что-то занесло. Видите, как это бывает. Одна уже мысль о новом концерте заставляет меня возбудиться. Так скажите, мисс Дарлингтон, — добавил он умоляющим голосом, — вы сыграете со мной фортепьянный концерт?

— Ну прямо как дети, — сказала мисс Дарлингтон, но все же улыбнулась.

— Никто ничего не узнает. Никто, кроме нас, не будет об этом знать.

— Хорошо, — сказала она, чуть подумав. — Я согласна. Думаю, я немного свихнулась, но все равно я согласна. Это будет такая шутка.

— Прекрасно! — воскликнул мистер Ботибол. — Когда? Сегодня?

— Ну, я не знаю…

— Да, — с жаром сказал мистер Ботибол. — Пожалуйста. Пусть это будет сегодня. Приходите еще раз попозже, мы вместе поужинаем, а затем устроим концерт. — Было видно, что мистер Ботибол снова возбудился. — Нужно кое-что заранее спланировать. Мисс Дарлингтон, какой у вас любимый фортепьянный концерт?

— Ну, я сказала бы — бетховенский Императорский.

— Значит, Императорский это и будет. Сегодня вы его играете. Приходите на ужин к семи. Вечернее платье. На концерт всегда ходят в вечернем платье.

— У меня есть платье для танцев, но я его не надевала уже несколько лет.

— Вот сегодня вы его и наденете. — Он умолк и мягко спросил: — Мисс Дарлингтон, вы не слишком обеспокоены? Может, вам лучше этого не делать? Я боюсь, что меня снова занесет. Похоже, я вас на это толкаю. И я знаю, все это должно вам казаться огромной глупостью.

Вот так уже лучше, подумала мисс Дарлингтон, значительно лучше. Теперь я понимаю, что все будет нормально.

— Нет-нет, — сказала она. — Но вы меня немного напугали тем, что относитесь к этому слишком серьезно.

Когда она ушла, мистер Ботибол подождал минут пять, а затем пошел в пластиночный магазин и купил записи Императорского концерта. Дирижер Тосканини, играет Горовиц. Он тут же вернулся домой, сообщил пораженному дворецкому, что к ужину ожидается гостья, прошел наверх и переоделся во фрак.

Мисс Дарлингтон пришла ровно в семь. На ней было длинное платье без рукавов из какой-то блестящей зеленой материи, и мистеру Ботиболу она показалась не такой уже пухлой простушкой, как прежде. Он провел ее прямо в столовую, и, несмотря на молчаливое неодобрение Мейсона, ужин прошел вполне удачно. Она весело протестовала, когда мистер Ботибол наливал ей второй бокал вина, однако не стала отказываться наотрез. На протяжении всех трех блюд она весело щебетала, а мистер Ботибол слушал, кивал ей и подливал в бокал, как только тот опорожнялся наполовину.

Потом, когда они сели в гостиной, мистер Ботибол сказал:

— Мисс Дарлингтон, нам пора входить в свои роли. — Как и обычно, вино привело его в благодушное настроение, да и девушка, еще менее привычная к вину, чем он, чувствовала себя совсем неплохо. — Мисс Дарлингтон, вы — великий пианист. Как ваше имя, мисс Дарлингтон?

— Люсиль.

— Великая пианистка Люсиль Дарлингтон. Я — композитор Ботибол. Мы должны говорить, действовать и думать так, словно мы пианистка и композитор.

— А как звать вас, мистер Ботибол? Что обозначает буква Э.?

— Эйнджел[3].

— Да нет, не может быть.

— Не нет, а да, — раздраженно сказал мистер Ботибол.

— Эйнджел Ботибол, — пробормотала мисс Дарлингтон и начала хихикать, но тут же одернула себя и сказала: — Мне кажется, это весьма необычное и примечательное имя.

— Мисс Дарлингтон, вы готовы?

— Да.

Мистер Ботибол встал и начал нервно расхаживать по комнате. Затем он взглянул на свои часы.

— Уже почти девять, — сказал он. — Мне сказали, что зал набит битком. Нет ни одного свободного места. Я всегда перед концертом нервничаю. А вы, мисс Дарлингтон, вы нервничаете?

— Да, конечно, особенно когда выступаю с вами.

— Я думаю, слушателям понравится. Я вложил в этот концерт буквально всего себя. Сочинение едва меня не убило. Я болел потом несколько недель.

— Бедняжка, — сказала мисс Дарлингтон.

— Ну, теперь пора, — сказал мистер Ботибол. — Оркестранты все уже по местам, пойдем и мы.

Он провел ее по коридору, заставил задержаться перед дверью, пока сам он проскользнул внутрь, включил свет и проигрыватель. Затем он вернулся за ней, они вместе вышли на сцену, и раздались аплодисменты. Они стояли и кланялись темному залу, а аплодисменты никак не смолкали. Затем мистер Ботибол поднялся на подиум, а мисс Дарлингтон села за фортепьяно. Аплодисменты наконец утихли. Мистер Ботибол поднял палочку. Следующая пластинка легла на место, и зазвучал Императорский концерт.

Это было нечто потрясающее. Тонкий как тростинка, без малейшего следа плеч, мистер Ботибол стоял на подиуме в парадном фраке и размахивал руками приблизительно в такт музыке; пухлая мисс Дарлингтон в блескучем зеленом платье сидела за клавиатурой огромного рояля и что было сил барабанила обеими руками по немым клавишам. Она замечала те эпизоды, где рояль не участвовал, и в таких случаях чопорно складывала руки на колени и смотрела отрешенно вперед. Мистер Ботибол подумал, что она особенно великолепна в медленных пассажах второй части. Ее руки мягко скользили вверх и вниз по клавиатуре, она наклоняла голову то в одну, то в другую сторону, а однажды, продолжая играть, совсем прикрыла глаза. Дирижируя бурной последней частью, мистер Ботибол утратил равновесие и упал бы с подиума, не успей он схватиться за латунные перила. Но как бы то ни было, концерт царственно приближался к своему мощному завершению. А затем раздались аплодисменты. Мистер Ботибол прошел назад, взял мисс Дарлингтон за руку и подвел ее к краю сцены; они стояли и кланялись, кланялись, кланялись под громкое хлопанье и крики «бис» и «браво». Четырежды они покидали сцену и четырежды возвращались, а затем, в пятый раз, мистер Ботибол прошептал:

— Это они вас вызывают. Выйдите к ним одна.

— Нет, — сказала мисс Дарлингтон, — это вас. Пожалуйста.

Но он вытолкнул ее вперед, она вышла и раскланялась, а затем вернулась и сказала:

— Теперь вы. Это вас они вызывают. Вы разве не слышите, что они кричат?

Тогда мистер Ботибол уже один подошел к краю сцены, сдержанно поклонился направо, налево и в центр и вернулся как раз в тот момент, когда аплодисменты стихли.

Они тут же вернулись в гостиную. Он учащенно дышал, по лицу его стекали струйки пота. Она тоже немного задыхалась, ее щеки стали пунцоворозовыми.

— Потрясающее исполнение, мисс Дарлингтон. Примите мои поздравления.

— Но это же ваш концерт, мистер Ботибол! И какой великолепный концерт!

— Вы играли его просто изумительно, мисс Дарлингтон. Вы по-настоящему чувствуете музыку. — Он обтер лицо от пота носовым платком. — А завтра у нас мой Второй концерт.

— Завтра?

— Конечно же. Вы что, забыли, мисс Дарлингтон? У нас расписана вся будущая неделя.

— О… о да… Боюсь, я действительно это забыла.

— Но вас ничего не беспокоит? — озабоченно спросил мистер Ботибол. — После сегодняшнего исполнения я не могу и помыслить, чтобы мою музыку играл кто-нибудь другой.

— Нет, ничто меня не беспокоит, — сказала мисс Дарлингтон. — И я думаю, все будет нормально. — Она вдруг заметила стоявшие на камине часы. — Мамочки, я и не думала, что уже так поздно! Мне нужно сейчас же бежать! Иначе я утром просто не встану на работу!

— На работу? — удивился мистер Ботибол. — На работу? — Затем он медленно, неохотно заставил себя вернуться к реальности. — Да, конечно, на работу. Конечно же, вам нужно идти на работу.

— Конечно же нужно.

— А где вы работаете, мисс Дарлингтон?

— Я? Ну… — Она на секунду замялась и взглянула на мистера Ботибола. — Я учу детей в школе.

— Надеюсь, это приятная работа. И чему же вы их там учите?

— Я учу их играть на рояле.

Мистер Ботибол высоко подскочил, словно кто-то уколол его сзади булавкой; его рот широко распахнулся.

— Да нет, все в полном порядке, — улыбнулась мисс Дарлингтон. — Я всегда мечтала быть Горовицем. Как вы думаете, не могла бы я завтра быть Шнабелем?

Корпорация «И Аз воздам»

(перевод М. Пчелинцева)

Когда я проснулся, густо шел снег.

Я знал, что идет снег, потому что в комнате было как-то по-странному светло и с улицы не доносилось ни звуков шагов, ни шелеста автомобильных покрышек, а только рычание моторов. Я вскинул глаза и увидел около окна Джорджа в его зеленом халате; он склонился над парафиновой плиткой, заваривая, видимо, кофе.

— Снег идет, — сказал я.

— Холодно, — откликнулся Джордж. — Жуткая холодрыга.

Я встал с постели и вытащил из-под двери утреннюю газету. И вправду было очень холодно, так что я быстро прошлепал назад и снова лег под одеяло, грея мгновенно простывшие пальцы в самом теплом месте — в паху.

— Писем нет? — спросил, не оборачиваясь, Джордж.

— Нет, нет никаких писем.

— Что-то старик не спешит раскошелиться.

— А может, он думает, что четыре с половиной сотни достаточно на месяц.

— Он никогда не был в Нью-Йорке. Он даже не подозревает, какая здесь дорогая жизнь.

— Вольно ж тебе было потратить все за одну неделю.

Джордж распрямился и взглянул на меня.

— Ты имеешь в виду, вольно было нам потратить.

— Верно, — согласился я. — Нам.

Я развернул газету.

Кофе уже заварился, Джордж принес кофейник и поставил его на столик между нашими кроватями.

— Человек не может жить без денег, — заметил он рассудительно. — Старику следовало бы об этом знать.

Он нырнул в свою постель, не снимая халата. Я продолжал читать. Покончив с беговой страницей и футбольной страницей, я взялся за Лайонела Панталуна, великого политического и светского колумниста. Я всегда читаю Панталуна — как и двадцать или тридцать миллионов других американцев. Он вошел у меня в привычку, он более чем привычка, он непременная часть моего утра, как три чашки кофе или бритье.

— Вот же нахалюга, — заметил я.

— Кто?

— Этот Лайонел Панталун.

— Что он там еще пишет?

— Да то же, что и всегда. Те же самые скандалы. И всегда про богатеньких. Вот послушай: «…замечен в клубе “Пингвин”… банкир Уильям С. Вумберг с очаровательной старлеткой Терезой Уильямс… три вечера подряд… миссис Вумберг слегла с головной болью… так было бы, пожалуй, с любой женой, чей муженек стал бы таскаться за такой вот мисс Уильямс…»

— Кранты этому Вумбергу, — подытожил Джордж.

— Ну и паскудство, — поморщился я. — Такая вот статейка может стать причиной развода. И как это этому Панталуну все сходит с рук?

— Конечно же сходит, они его просто боятся. Только, будь этим Вумбергом я, — сказал Джордж, — знаешь, что бы я сделал? Пошел бы и дал этому Панталуну в морду, вот что бы я сделал. Такие сволочи слов не понимают.

— Мистер Вумберг не может это сделать.

— Почему?

— Потому что он старый, — объяснил я. — Мистер Вумберг — важный и уважаемый пожилой человек. Видный банкир. Он никак не может…

И тут это случилось. Неожиданно меня осенила идея. Она пришла ко мне на середине фразы, и я умолк, давая ей затопить мой мозг, и молчал, наблюдая за ней со стороны, и едва ли не прежде, чем я понял, что же тут происходит, в моем мозгу созрел весь план, весь блестящий, восхитительный план, и я уже видел всю его прелесть.

Я повернулся и увидел, что Джордж взирает на меня в полном недоумении.

— В чем дело? — спросил он. — Что-нибудь не так?

Я сохранял спокойствие. Я вытащил руку из-под одеяла, налил себе еще кофе и только потом заговорил.

— Джордж, — сказал я, все так же сохраняя спокойствие, — у меня появилась идея. Слушай меня внимательно, потому что у меня есть идея, которая сделает нас с тобой очень богатыми. Мы ведь совсем на мели, верно?

— На мели.

— А этот Уильям С. Вумберг, как ты думаешь, он разозлится сегодня утром на этого Панталуна?

— Разозлится?! — переспросил Джордж. — Кой черт, да он просто взбесится!

— Совершенно верно. И не думаешь ли ты, что ему хотелось бы посмотреть, как этот Лайонел Панталун схлопочет хороший удар по морде?

— Еще как хотелось бы.

— А теперь скажи мне — вполне вероятно же, что мистер Вумберг будет готов заплатить некоторую сумму денег, если кто-нибудь возьмется чисто и без особого шума провести эту мордорасшибательную операцию?

Джордж повернулся, посмотрел на меня и медленно, осторожно поставил кофейную чашку на стол. По его лицу начала расползаться широкая улыбка.

— Врубаюсь, — сказал он. — Я врубаюсь в твою идею.

— Но это лишь малая часть идеи. Если ты прочитаешь эту Панталунову колонку, то увидишь, что там сегодня оскорблена и еще одна личность. — Я снова взялся за газету. — Есть еще такая миссис Элла Гимпль, заметная в обществе дама, имеющая на счету не меньше миллиона долларов…

— Ну и что же Панталун пишет про нее?

Прежде чем ответить, я снова заглянул в газету.

— Он намекает, что она делает кучу денег, давая для друзей вечеринки с рулеткой, на которых сама же и выступает в качестве банка.

— С этой Гимпль уже все понятно, — сказал Джордж. — И с Вумбергом тоже. Гимпль и Вумберг.

Он сидел на кровати, напряженно ожидая, чтобы я продолжил.

— Итак, — сказал я, — у нас есть двое, которые страстно возненавидели сегодня Лайонела Панталуна; оба они хотели бы набить ему морду, но никто из них на это не решается. Теперь понимаешь?

— Прекрасно понимаю.

— Так что с Панталуном мы разобрались. Но ты не забывай, он же не один такой. Есть и десятки других колумнистов, которые только и знают, что оскорблять тех, кто побогаче и повлиятельней. Есть Гарри Вейман, Клод Тейлор, Джейкоб Свински, Уолтер Кеннеди и вся остальная свора.

— Верно, — согласился Джордж, — абсолютно верно.

— И должен тебе сказать, что ничто не приводит богачей в такую ярость, как газетные насмешки и издевательства.

— Дальше, — сказал Джордж. — Давай дальше.

— Хорошо. — За это время я и сам возбудился. Я наполовину вылез из постели, положил одну руку на край столика, а другой помахивал в такт речи. — Мы немедленно организуем фирму, назвав ее… как же мы ее назовем… мы ее назовем… думай, думай… мы назовем ее «Корпорация “И Аз воздам”». Ну, как тебе?

— Странное название.

— Библейское[4]. Мне нравится. «Корпорация “И Аз воздам”». Звучит великолепно. Мы напечатаем карточки и будем посылать их всем возможным клиентам, напоминая, что их публично оскорбили и унизили, и предлагая покарать оскорбителя в обмен на небольшую сумму денег. Мы будем покупать все газеты, читать всех колумнистов и рассылать ежедневно по дюжине и более карточек.

— Великолепно! — воскликнул Джордж. — Потрясающе!

— И мы станем богатыми, — добавил я. — Мы за самое малое время станем исключительно богатыми.

— Нужно сейчас же начинать!

Я спрыгнул с кровати, схватил блокнот и карандаш и снова нырнул в постель.

— Так вот, — сказал я, сгибая колени под одеялом и пристраивая сверху блокнот, — первым делом нужно решить, что мы напишем на печатных карточках, которые будут рассылаться клиентам. — И написал вверху листа заголовок «КОРПОРАЦИЯ “И АЗ ВОЗДАМ”».

Затем я, чуть не высовывая язык от старания, красиво сформулировал и зафиксировал цели и функции организуемой фирмы. Кончалось мое объяснение следующим образом: «Итак, корпорация “И Аз воздам” готова вместо вас на условиях абсолютной конфиденциальности должным образом покарать колумниста……., для чего мы со всем подобающим уважением предоставляем вам набор возможных способов (с указанием стоимости)».

— Это в каком же смысле «набор способов»? — спросил Джордж.

— Мы должны предоставить им выбор. Надо придумать целый ряд… различных наказаний. Номером первым будет… — И я написал в блокноте: «1. Прямой удар в нос, один, сильный». — Сколько мы здесь запросим?

— Пятьсот долларов, — мгновенно откликнулся Джордж.

Я записал это без малейших споров.

— Что еще?

— Синяк под глазом, — сказал Джордж.

Я записал: «2. Синяк под глазом… $500».

— Нет! — возмутился Джордж. — Я не согласен с ценой. Чтобы красиво поставить синяк, нужно гораздо больше умения, чем для простого удара по морде. Это квалифицированная работа. Тут должно быть шесть сотен.

— О’кей, — согласился я. — Шесть сотен. А что дальше?

— Конечно, и то и другое вместе. С правой руки и с левой.

Теперь мы были на Джорджевой территории, он у нас спец по этой части.

— И то и другое?

— Совершенно верно. Удар в нос и синяк под глазом. Тысяча сто долларов.

— За комплект должна быть скидка, — возразил я, немного подумав. — Пусть будет ровно тысяча.

— Это вообще считай что задаром, — сказал Джордж. — Они вцепятся в этот вариант, как Бобик в косточку.

— Что дальше?

Мы оба умолкли и стали яростно думать. На Джорджевом невысоком покатом лбу появились морщины. Он начал медленно, но очень сильно скрести свой череп. Я смотрел в пустоту и старался думать о всяких кошмарных вещах, причиняемых людьми друг другу. В конце концов я придумал и написал, а Джордж смотрел, как кончик карандаша двигается по бумаге. Я написал: «4. Подложить гремучую змею (удалив предварительно ядовитые зубы) на пол его машины в районе педалей».

— Господи Иисусе, — прошептал Джордж, — да он же сдохнет с перепугу.

— Конечно, — согласился я.

— Да и вообще, где ты возьмешь гремучку?

— Где-где. Куплю. Купить их не стоит большого труда. Так сколько мы за это зарядим?

— Полторы тысячи, — твердо сказал Джордж; я записал эту цифру.

— Для солидности нужно еще.

— Вот, — сказал Джордж. — Похитить его вместе с машиной, снять с него всю одежду, кроме трусов, носков и ботинок, а затем скинуть его в самый час пик посреди Пятой авеню.

Он расплылся в широкой торжествующей улыбке.

— Мы не сможем такое сделать.

— Пиши, пиши. И заряди две с половиной косых. Если старик Вумберг согласится платить такие деньжищи, все ты прекрасно сделаешь.

— Да, — согласился я. — Наверное, сделаю. — И записал этот вариант. — Пожалуй, и хватит. Выбор достаточно широк.

— А где мы напечатаем эти карточки? — спросил Джордж.

— У Джорджа Карноффски, — решил я. — Еще один Джордж, ага. Он мой приятель, держит маленькую типографию на Третьей авеню. Печатает свадебные поздравления и тому подобное для больших магазинов. Он нам все сделает, я точно знаю.

— Так чего же мы ждем?

Мы оба спрыгнули с кровати и начали одеваться.

— Сейчас двенадцать, — сказал я. — Если поторопимся, то поймаем его до обеденного перерыва.

Когда мы выскочили на улицу, все еще шел снег; снега навалило четыре или пять дюймов, но мы так спешили, что пробежали четырнадцать кварталов до типографии Карноффски за рекордное время и успели как раз, когда он надевал пальто, чтобы идти обедать.

— Клод! — заорал он радостно. — Привет, старик! Ну как делишки? — и стал трясти мне руку.

У него было толстое дружелюбное лицо и кошмарный нос; огромные, вывернутые наружу ноздри закрывали его щеки на добрый дюйм с каждой стороны. Я поздоровался с ним и сказал, что мы пришли обсудить одно срочное дело. Он снял пальто, провел нас в типографию, и я стал излагать ему наши планы.

Когда я рассказал их примерно на четверть, он стал покатываться от хохота, и продолжать было просто невозможно, так что я умолк и просто сунул ему лист бумаги с текстом, который нужно было напечатать. Читая, он тоже трясся от хохота, он сгибался почти пополам, хлопал ладонью по столу и буквально захлебывался — псих, да и только. Мы смотрели на него с изумлением. Мы не видели тут ничего такого уж сильно смешного. В конце концов он утих, вытащил носовой платок и долго вытирал глаза.

— Никогда еще столько не смеялся, — сказал он ослабевшим голосом. — Отличная шутка, просто пять баллов. Пойдемте, накормлю вас за это ланчем.

— Послушай, — очень серьезно проговорил я, — никакая это не шутка. И нечего тут особенно смеяться. Ты присутствуешь при рождении новой могучей организации…

— Брось, — сказал он и опять захохотал. — Брось, и пошли поедим.

— Когда эти карточки будут напечатаны? — спросил я максимально деловым голосом.

Он умолк и удивленно вытаращился.

— Так что же… так вы действительно… вы все это серьезно?

— Абсолютно. Ты присутствуешь при рождении…

— Хорошо, — отмахнулся он и встал, — хорошо. Думаю, вы сошли с ума и нарываетесь на неприятности. Эти ребята любят соваться в чужие дела, но не терпят, когда кто-нибудь отвечает им тем же.

— Когда ты сможешь все напечатать и чтобы не видел никто из твоих работников?

— Для такого случая, — ответил Джордж, — я даже пожертвую ленчем. И весь набор сделаю сам. Это самое меньшее, что я должен сделать. — Он снова прыснул, его огромные ноздри затряслись от восторга. — Сколько вам надо?

— Тысячу для начала, и еще конверты.

— Подходите к двум, — сказал Джордж Карноффски, а я рассыпался в благодарностях; уже выйдя из типографии, мы всё слышали его ревущий хохот.

Вернулись мы ровно в два. Джордж был в своем кабинете, и первое, что мы увидели, это огромную пачку карточек на столе перед ним. Большие карточки, раза в два крупнее обычных свадебных или приглашений на вечеринку.

— Ну вот, — сказал он. — Все для вас готово.

Этот идиот все еще смеялся.

Он вручил каждому из нас по карточке, и я внимательно изучил свою. Это был истинный шедевр, Джордж постарался как следует. Карточка была толстая и жесткая, с узкой золотой каемкой. Шрифт заголовка был исключительно элегантен. Не имея возможности показать ее во всем великолепии, я могу хотя бы воспроизвести текст:

КОРПОРАЦИЯ «И АЗ ВОЗДАМ»

Уважаемый………….

Вы, наверное, успели уже ознакомиться с ничем не спровоцированной атакой на Вашу персону колумниста………… напечатанной в сегодняшней газете. Все это возмутительные инсинуации и злонамеренное искажение истины.

Неужели Вы допустите, чтобы этот жалкий клеветник оскорблял Вас подобным образом?

Мир давно уже знает, насколько противно природе американцев допускать в свой адрес оскорбления, не возмущаясь и не требуя — нет, не исполняя — справедливого воздаяния.

С другой стороны, вполне естественно, что человек Вашего положения и репутации не захочет лично еще глубже погружаться в такие мелкие гнусности и вступать в какой бы то ни было прямой контакт с этой низкой и злобной личностью. Но как же тогда Вы можете с ним расплатиться?

Ответ очень прост: «И АЗ ВОЗДАМ» расплатится за Вас. Мы готовы на условиях абсолютной конфиденциальности должным образом покарать колумниста……, для чего мы со всем подобающим уважением предоставляем Вам набор возможных способов (с указанием стоимости):

1. Прямой удар в нос, один, сильный $500.

2. Синяк под глазом $600.

3. Удар в нос и синяк под глазом $1000.

4. Подложить гремучую змею (удалив предварительно ядовитые зубы) на пол его машины в районе педалей $1500.

5. Похитить его вместе с машиной, снять с него всю одежду, кроме трусов, носков и ботинок, а затем скинуть его в самый час пик посреди Пятой авеню $2500.

Данная работа осуществляется профессионалом.

Если Вы желаете принять какое-нибудь из этих предложений, пришлите, пожалуйста, ответ по адресу, указанному в сопроводительном листке. По дополнительному запросу Вы получите предварительное извещение о месте и времени проведения акции, а потому сможете наблюдать с безопасного расстояния за всеми событиями.

Предварительной оплаты не требуется; когда же Ваш заказ будет должным образом выполнен, Вам в обычном порядке вышлют счет.

Джордж Карноффски не поленился, печать была просто загляденье.

— Клод, — сказал он, — тебе нравится?

— Сказка.

— Лучшее, что я мог для вас сделать. Это вроде как когда видишь, как солдаты уходят на войну, где их, возможно, убьют, и ты готов отдать им что угодно и сделать для них что угодно.

Он снова начал смеяться, и я поторопился сказать:

— Мы, пожалуй, уже пойдем. У тебя есть конверты для этих карточек?

— Все, все готово. И вы можете расплатиться не сейчас, а когда начнут поступать деньги.

Тут, похоже, ему стало еще смешнее, он буквально рухнул в свое кресло и захихикал как придурок; мы с Джорджем поспешили на улицу под мерно падавший с неба снег.

Всю дорогу до нашего дома мы бежали бегом и, прежде чем подняться, в телефоне-автомате у лифта позаимствовали телефонный справочник Манхэттена. «Вумберг, Уильям С.» нашелся сразу же, и, пока я читал вслух адрес — где-то в районе Восточных Девяностых, — Джордж написал его на одном из конвертов.

«Гимпль, миссис Элла X.» также быстро нашлась, и второй конверт мы адресовали ей.

— Письма Вумбергу и Гимпль мы пошлем прямо сегодня, — сказал я, заклеив конверты. — Хотя мы толком и не развернулись. Завтра мы отправим дюжину.

— Надо бы успеть к ближайшей выемке почты, — заметил Джордж.

— Мы доставим их сами, — твердо сказал я. — Теперь, незамедлительно. Чем скорее они их получат, тем лучше. Завтра может быть поздновато, завтра они не будут и вполовину такими злыми, как сегодня. За ночь люди всегда остывают. Так что ты беги и сейчас же доставь эти карточки, а тем временем я порыскаю по городу и постараюсь что-нибудь разузнать о привычках Лайонела Панталуна. Увидимся вечером.

Часов в девять я вернулся домой; Джордж лежал на кровати, курил сигарету и пил кофе.

— Доставил и ту и другую, — отчитался он. — Просто сунул в щель почтового ящика, нажал на звонок и дунул по улице. У Вумберга огромный домина, огромный белый домина. А как у тебя?

— Я сходил к одному знакомому, который работает в спортивной секции «Дейли миррор». Он мне все рассказал.

— Ну и что же он рассказал?

— Он сказал, что передвижения Панталуна совершенно предсказуемы. Он работает допоздна, но, где бы ни был раньше, всегда — это важно, — всегда заканчивает свой вечер в клубе «Пингвин». Он приходит туда около полуночи и остается до двух или до половины третьего. Его агенты приносят туда последние сплетни.

— Это все, что нам нужно знать, — обрадовался Джордж.

— Как-то слишком уж просто.

— Деньги буквально ни за что.

На радостях Джордж достал из шкафа бутылку виски, и мы два часа сидели на кроватях, попивая дешевый бленд и строя чудесные планы развития нашей фирмы. К одиннадцати часам мы уже наняли штат из пятидесяти человек, включая двенадцать знаменитых боксеров, и наш офис располагался в Рокфеллер-центре. К полуночи мы захватили контроль над всеми колумнистами и диктовали им их колонки по телефону прямо из нашей штаб-квартиры, стараясь ежедневно оскорбить и разозлить по крайней мере двенадцать богатых персон, проживавших в той или иной точке страны. Мы сказочно разбогатели, у Джорджа был английский «бентли», а у меня пять «кадиллаков». Джордж заранее тренировался, как будет говорить с Лайонелом Панталуном по телефону.

— Это ты, Панталун?

— Да, сэр.

— Так вот, слушай меня внимательно. Твоя сегодняшняя колонка — вонючее дерьмо. Ты что, ничего не умеешь?

— Извините, пожалуйста, сэр, больше не повторится.

— Да ты уж, мать твою, постарайся. Правду говоря, мы уже подумывали взять вместо тебя кого-нибудь другого.

— Пожалуйста, сэр, дайте мне еще один шанс.

— Хорошо, Панталун, но этот раз будет последним. К слову сказать, сегодня ребята подложат тебе в машину гремучую змею по поручению мистера Хирама Ч. Кинга, мыльного фабриканта. Мистер Кинг будет смотреть с другой стороны улицы, так что не забудь испугаться, когда заметишь змею.

— Да, сэр, конечно же, сэр, не забуду ни в коем случае…

Мы наконец угомонились, легли спать и выключили свет, но у меня долго стояло в ушах, как Джордж распекает Панталуна по телефону.

Утром мы проснулись, когда часы угловой церкви пробили девять. Джордж встал и пошлепал к двери за почтой; вернулся он с письмом.

— Распечатай, — сказал я.

Он распечатал конверт и осторожно развернул лист тонкой бумаги.

— Да читай же ты! — заорал я.

Он начал читать письмо вслух; его голос звучал сперва тихо и серьезно, но, по мере того как он осознавал его значение, возрос до визгливого, почти истерического торжествующего крика. В письме говорилось:

Ваши методы не назовешь обычными. В то же самое время я могу лишь одобрить все, что вы сделаете с этим пакостником. Так что флаг вам в руки. Начинайте с пункта 1. И если вы добьетесь успеха, я с радостью дам вам заказ на последовательную проработку всего списка. Счет присылайте мне.

Уильям С. Вумберг

Я помню наш тогдашний восторг; мы исполнили прямо в пижамах какой-то дикарский танец, громко восхваляя мистера Вумберга и крича, что теперь мы сказочно богаты. Джордж ходил по кровати колесом; возможно, я делал то же самое.

— Когда мы это сделаем? — спросил он, чуть отдышавшись. — Сегодня?

Я ответил не сразу. Я не хотел спешить. Страницы истории пестрят именами великих людей, лишившихся многого только потому, что позволили себе в возбуждении момента принять торопливое решение. Я надел халат, закурил сигарету и начал расхаживать по комнате.

— Спешить нам некуда, — сказал я. — Заказ Вумберга будет исполнен в надлежащий момент, но сперва нам нужно разослать сегодняшние карточки.

Я быстро оделся, и мы сбегали к газетному ларьку, который через улицу, купили по экземпляру всех ежедневных газет, какие там были, и вернулись к себе в комнату. Следующие два часа мы провели за чтением колонок известных колумнистов и под конец составили список на одиннадцать человек — восемь мужчин и три женщины, — которых так или иначе оскорбил один из колумнистов. Так что дела шли хорошо, мы работали быстро и слаженно. Еще полчаса ушло на то, чтобы узнать адреса оскорбленных — двоих мы так и не нашли — и заадресовать конверты. Потом мы доставили их по адресам и примерно в шесть вечера вернулись в свою комнату, усталые, но довольные. Мы приготовили кофе, поджарили гамбургеры и поели прямо в постели. Затем мы несколько раз вслух перечитали друг другу Вумбергово письмо.

— Он ведь что делает, — сказал Джордж, — он дает нам заказ на шесть тысяч сто долларов. Пункты с первого по пятый включительно.

— Неплохое начало. Отнюдь не плохо для первого дня. Шесть тысяч в день — это будет… дай-ка подумать… это примерно два миллиона в год, не работая по воскресеньям. По миллиону каждому. Это больше, чем зарабатывает Бетти Грейбл[5].

— Теперь мы очень богатые люди, — сказал Джордж и улыбнулся медленной мирной улыбкой.

— Через день или два мы переедем в «Сент-Реджис».

— Я подумывал об «Уолдорфе», — сказал Джордж.

— Хорошо, пусть будет «Уолдорф». А потом нам нужно будет купить себе дом.

— Вроде как у Вумберга?

— Хорошо, вроде как у Вумберга. Но первым делом работа. Завтра нам нужно разобраться с Панталуном. Мы поймаем его на выходе из клуба «Пингвин». В полтретьего ночи мы будем его поджидать, и когда он выйдет на улицу, ты шагнешь вперед и двинешь ему прямо в нос, как предусмотрено договором.

— С огромным удовольствием, — сказал Джордж. — С превеликим удовольствием. Только как мы потом смоемся? Убежим?

— Мы наймем на час машину. Денег у нас на это хватит, и я буду сидеть за рулем, со включенным мотором; машина будет ярдах в десяти от входа, и дверца будет открыта, и как только ты его двинешь — прыгай в машину, и поминай нас как звали.

— Великолепно. Я двину его изо всех сил. — Джордж умолк, сжал правый кулак и принялся разглядывать побелевшие костяшки. Затем снова улыбнулся и медленно добавил: — Что касается его носа, возможно, тот сильно затупится, так что не сможет больше лезть в чужие дела.

— Вполне возможно, — согласился я, и с этой радостной мыслью мы выключили свет и уснули непривычно рано.

Утром я проснулся от крика, сел и увидел Джорджа, тот стоял в пижаме рядом с моей кроватью и махал руками.

— Гляди! — крикнул он. — Четыре штуки!

Я посмотрел, и действительно, в его руке были четыре письма.

— Открой их. Открой сейчас же.

Первое письмо гласило:

Дорогие «И АЗ ВОЗДАМ», это лучшее предложение, какое я получала за многие годы. Вперед — и устройте мистеру Джейкобу Свински обработку гремучей змеей (п. 4). Я с радостью удвою ваш гонорар, если вы забудете удалить ядовитые зубы. Ваша Гертруда Портер-Вандербельд.

Р. S. Вы бы для надежности застраховали змею. Укус этого парня куда ядовитее укуса гремучки.

Затем Джордж зачитал вслух второе письмо:

Я уже выписал чек на $500, и он лежит у меня на столе. В тот момент, как я получу доказательства, что вы крепко двинули Лайонелу Панталуну в нос, чек будет вам отослан; и если можно, я предпочел бы с переломом.

Ваш и т. д.

Уилбур Г. Голлогли.

Джордж зачитал третье письмо:

В моем теперешнем состоянии духа и против всякого разумения я склонен ответить на вашу карточку и заказать, чтобы вы сбросили этого негодяя Уолтера Кеннеди на Пятой авеню, одетым в одно исподнее. Я ставлю дополнительное условие, что на асфальте в это время должен быть снег и температура ниже нуля.

Г. Грешем

Зачитал он и четвертое:

Хороший удар Панталуну по морде стоит пяти сотен моих, да и чьих угодно денег. Я бы с радостью понаблюдала.

Искренне ваша

Клодия Колтроп Хайнс.

Джордж осторожно, словно с опаской, положил письма на кровать. На какое-то время повисла тишина; мы смотрели друг на друга слишком ликующие и удивленные, чтобы что-нибудь говорить. Я начал подсчитывать про себя стоимость Этих заказов.

— Тут на пять тысяч долларов, — прошептал я, еле веря собственным словам.

По лицу Джорджа расплылась огромная радостная улыбка.

— Клод, — сказал он, — не пора ли нам переехать в «Уолдорф»?

— Потом, — охладил его я, — сейчас у нас нет времени на переезды. У нас нет даже времени разослать сегодня новые карточки. Нужно выполнять уже полученные заказы. Нас завалили работой.

— Не следует ли нам нанять дополнительный персонал, наша фирма должна расширяться.

— Потом, — отмахнулся я, — сегодня нет времени даже на это. Ты только подумай, что мы должны сделать. Мы должны подложить гремучую змею в машину Джейкоба Свински… мы должны сбросить Уолтера Кеннеди на Пятой авеню в одних подштанниках… мы должны двинуть Панталуну в нос… дай-ка посмотреть… да, для трех различных людей мы должны двинуть Панталуну…

Я умолк. Я закрыл глаза. Я сидел совершенно неподвижно. В который уж раз я осознал, что в ткани моего головного мозга втекает прозрачный ручеек озарения.

— Дошло! — крикнул я. — Дошло! Дошло! Три птички одним камнем! Три клиента одним ударом по морде.

— Как это?

— Неужели ты не видишь? Нам достаточно шарахнуть Панталуна один раз, и каждый из троих клиентов — Вумберг, Голлогли и Клодия Хайнс — будет думать, что это было сделано для него или для нее.

— Повтори-ка еще раз.

Я повторил.

— Блестяще.

— Обыкновенный здравый смысл. Тот же принцип применим и ко всем остальным случаям. Гремучка и прочая экзотика могут подождать, пока мы получим больше заказов. Может быть, за ближайшие дни мы получим десять заказов на гремучих змей в машине Свински. И тогда мы их выполним одним махом.

— Чудесно.

— Сегодня ночью, — начал я планировать, — мы разберемся с Панталуном. Но сперва нужно нанять машину. Кроме того, нужно разослать телеграммы Вумбергу, Голлогли и Клодии Хайнс, сообщить им, где и когда они могут наблюдать удар в нос.

Мы быстро оделись и вышли на улицу. В маленьком грязном безлюдном гараже, расположенном на 9-й Восточной стрит, мы наняли машину, «шевроле» 1934 года выпуска по цене восемь долларов за вечер. Затем мы послали три телеграммы с одной и той же фразой, искусно скрывавшей истинный смысл: «Надеюсь увидеть Вас около клуба “Пингвин” в два тридцать пополуночи. С уважением, И. А. Воздам».

— И еще, — сказал я. — Весьма существенно, чтобы ты изменил свой внешний вид. Панталун или там, к примеру, швейцар не должен потом тебя опознать. Тебе нужны накладные усы.

— А как насчет тебя?

— Без нужды. Я же буду сидеть в машине, они меня не увидят.

Мы пошли в игрушечный магазин и купили Джорджу роскошные черные усы, такую штуку с длинными острыми кончиками, напомаженную и блестящую, и, когда мы приложили усы к лицу Джорджа, он стал тютелька в тютельку германский кайзер. Продавец посоветовал нам купить заодно тюбик клея и показал, как прилаживать усы к верхней губе.

— Детишек будете забавлять? — спросил он у нас.

Джордж согласно кивнул и сказал:

— Вот уж точно.

Все уже было готово, но ждать предстояло довольно долго. На оставшиеся три доллара мы купили по бутерброду и пошли в кино. Затем в семь часов вечера забрали машину в гараже и начали, чтобы убить время, медленно курсировать по улицам.

— Ты бы приклеил усы заранее, чтобы попривыкнуть.

Мы притормозили под уличным фонарем, я выдавил Джорджу на верхнюю губу капельку клея и приладил поаккуратнее эту огромную волосатую штуку с заостренными кончиками. Потом мы поехали дальше. Было холодно и в машине, и снаружи, и снова пошел снег. Я видел в лучах фар, как падают маленькие снежинки. А Джордж раз за разом спрашивал: «Как сильно мне его ударить?» — и я раз за разом отвечал: «Ударь его как можно сильнее и прямо в нос. Непременно в нос, как предусмотрено контрактом. Все должно быть сделано честь по чести, ведь клиенты будут смотреть».

В два часа ночи мы медленно проехали мимо входа в клуб «Пингвин», чтобы исследовать обстановку.

— Я поставлю машину здесь, — сказал я. — Сразу за входом, в тени. И оставлю для тебя открытую дверцу.

Мы поехали дальше. Через пару минут Джордж спросил:

— А как он выглядит? Как я его узнаю?

— Успокойся, — гордо сказал я, — я уже все придумал. — Я вынул из кармана листок бумаги и вручил ему. — Возьми эту записку, сверни ее в несколько раз и передай швейцару, чтобы он поскорее доставил ее Панталуну. Веди себя так, словно ты перепуган до смерти и жутко спешишь. Сто к одному, что Панталун тут же выскочит; такую приманку заглотнет любой колумнист.

На листке бумаги было написано:

Я работник советского консульства. Пожалуйста, подойдите скорее к двери. Мне нужно рассказать вам одну вещь, и как можно скорее, а то я в страшной опасности. Я подошел бы к вам сам, но не могу.

— Видишь ли, — пояснил я, — с этими усами ты похож на русского. Все русские носят большие усы.

Джордж взял листок, свернул его в крошечный квадратик и зажал между пальцами. Было уже почти половина третьего, и мы поехали прямо к клубу «Пингвин».

— Готов? — спросил я.

— Да.

— Ну, начинаем. Я поставлю машину у входа… здесь. Вломи ему покрепче, — сказал я, а Джордж открыл дверцу и вышел.

Я прикрыл за ним дверцу, но чуть нагнулся вбок и держал руку на ручке, чтобы в любой момент открыть; кроме того, я опустил стекло, чтобы было получше видно. Мотор тихо работал на холостом ходу. Я видел, как Джордж быстрым шагом подошел к швейцару, стоявшему под красно-белым полотняным навесом. Я увидел, как швейцар повернулся и посмотрел на Джорджа, и мне не понравилось, как он это сделал. Высокий, заносчивого вида тип, швейцар был одет в пурпурную униформу с золотыми пуговицами и золотыми погонами, по каждой из его пурпурных штанин тянулся широкий белый лампас. Кроме того, он был в белых перчатках и свысока смотрел на Джорджа, хмурясь и поджимая губы. Он смотрел на Джорджевы усы, и я думал: «Господи, мы малость перестарались. Мы перестарались с этими усами. Если швейцар заподозрит, что они фальшивые, ему достаточно дернуть за один из острых кончиков, и усы тут же отвалятся». Но швейцар ничего такого не сделал. Его отвлекла от подобных мыслей Джорджева игра, а Джордж играл почище любого актера. Я видел, как он буквально мечется, нервно сжимая и разжимая руки, раскачиваясь всем телом и тряся головой; я даже слышал, как он говорит:

— Пожаста, пожаста, паскарее. Это тело жизни и смерти. Пожаста, несите быстро эту пумагу мистер Панталуну.

Джорджев русский акцент звучал ужасно, и все равно в его голосе звенело неподдельное отчаяние. В конце концов швейцар снизошел до Джорджа и мрачным голосом произнес:

— Дайте мне вашу записку.

Джордж тут же сунул ему свою мятую бумажку и рассыпался в благодарностях:

— Шпашибо, шпашибо. И пусь он паймет, што это срочно.

Швейцар исчез во внутренних помещениях, а через секунду вернулся и сказал:

— Доставлено.

Джордж нервно расхаживал по тротуару. Я ждал, наблюдая за дверью. Прошло три или четыре минуты.

— Где он? — спросил Джордж, заламывая руки. — Где он? Пожаста, сходите и пасматрите, не идет ли он.

— Да что с вами такое? — вопросил швейцар; он снова глядел на Джорджевы усы.

— Это тело жизни и смерти! Мистер Панталун может помочь! Он дожен выйти!

— Почему бы вам малость не заткнуться? — спросил швейцар, однако снова открыл дверь, сунул голову внутрь и с кем-то о чем-то коротко поговорил.

Затем сказал Джорджу:

— Он сейчас выйдет.

Секунду спустя дверь распахнулась, и явился Панталун собственной персоной, маленький, юркий и щеголеватый. Он задержался на пороге, быстро поглядывая по сторонам, очень сейчас похожий на любопытного хорька. Швейцар притронулся к краю фуражки и указал на Джорджа. Я слышал, как Панталун сказал:

— Да, так чего вы хотите?

— Пажаста, — сказал Джордж, — атайдемте немного, чтобы нас никто не слыхал.

Он повел Панталуна по тротуару, прочь от швейцара и поближе к машине.

— Да хватит, — возмутился Панталун. — Что вам, собственно, нужно?

Неожиданно Джордж крикнул: «Глядите!» — и указал куда-то вдоль улицы. Панталун крутнул головой, в этот самый момент Джордж размахнулся и ударил его с правой прямо в нос. Я видел, как Джордж качнулся вперед, вкладывая в удар весь свой вес, а Панталун вроде как оторвался слегка от земли, отлетел фута на два-три и врезался спиной в стену клуба. Все это случилось очень быстро, а потом Джордж был рядом со мной в машине, и мы рванули с места под пронзительную трель швейцарова свистка.

— Получилось! — выдохнул Джордж; он был очень возбужден и никак не мог перевести дыхание. — Хорошо я ему врезал. Ты видел, как я ему врезал?

Снег теперь так и валил, я гнал как сумасшедший и сворачивал на каждом углу, понимая, что в такую метель нас уже никто не поймает.

— Я так ему врезал, что сучий кот чуть не прошиб головой стенку.

— Отлично было сделано, Джордж, — похвалил я. — Чистая работа.

— А ты видел, как он подлетел? Видел, как он оторвался от земли?

— Вумберг будет доволен, — сказал я. — И Голлогли, и эта самая Хайнс. Все они будут довольны, — сказал я. — Теперь только денежки считай.

— За нами машина! — заорал вдруг Джордж. — Висит у нас на хвосте! Гони как бешеный!

— Невозможно, — качнул головою я. — Они не могли найти нас так быстро. Это просто какая-то там машина.

Я резко свернул направо.

— Она все так же у нас на хвосте, — сказал Джордж. — Сворачивай на каждом углу, мы скоро от них оторвемся.

— Хрен там оторвешься от полицейской машины в «шеви» тридцать четвертого года, — пробурчал я без всякого энтузиазма. — Лучше я остановлюсь.

— Да гони ты! — заорал Джордж. — У тебя отличная скорость.

— Лучше я остановлюсь, — повторил я. — Если гнать и дальше, это только их разозлит.

Джордж яростно протестовал, но мне было понятно, что гнать дальше нет никакого смысла; я прижат машину к обочине и затормозил. Другая машина резко вильнула, проскочила мимо, взвизгнула покрышками и остановилась.

— Быстрее, — выдохнул Джордж. — Мотаем отсюда.

Он уже приоткрыл дверцу и был готов бежать.

— Не будь идиотом, — сказал я, — сиди, где сидишь. Уж теперь-то точно никуда не уйти.

— Что за спешка, ребята? — спросил снаружи чей-то голос.

— Да никакой спешки, — ответил я. — Мы просто едем домой.

— Да?

— Да, мы просто едем домой.

Мужик сунул голову в окошко с моей стороны, взглянул на меня, потом на Джорджа и снова на меня.

— Скверная погода, — сказал Джордж. — Мы хотели успеть домой, прежде чем улицы совсем занесет.

— Ладно, — сказал мужик. — Можете успокоиться. Я просто подумал, что стоит расплатиться с вами сразу же. — Он уронил мне на колени пачку банкнот. — Я Голлогли, Уилбур Г. Голлогли. — Он стоял под падающим снегом, притопывая ногами и потирая руки, чтобы совсем не замерзнуть. — Я получил вашу телеграмму и все это наблюдал с другой стороны улицы. Прекрасная работа, и я решил заплатить вам вдвойне. Оно того стоит. Самая веселая сценка, какую я в жизни видел. Счастливо, ребята, и давайте поосторожней, за вами будут гоняться. Я бы на вашем месте смылся куда-нибудь из города. Пока.

И не успели мы хоть что-нибудь ответить, как он сел в машину и уехал.

Вернувшись домой, я стал тут же паковать наши шмотки.

— Ты что, сдурел? — спросил Джордж. — Нам только подождать несколько часов, и мы получим по пять сотен от Вумберга и от этой Хайнс. Тогда у нас будет целых две тысячи, и мы сможем ехать куда угодно.

Так что следующий день мы провели, почти не вылезая из комнаты и читая газеты, в одной из которых была целая колонка на первой странице с кричащим заголовком: «Зверское нападение на известного колумниста».

И все получилось как надо. С последней почтой нам принесли два письма, и в каждом из них было по пять сотен.

А сейчас, в этот самый момент, мы сидим в пульмановском вагоне, потягивая скотч и направляясь на юг, где всегда светит солнце и скачки каждый день. Мы сказочно богаты, и Джордж все твердит, что, если поставить все две тысячи на лошадь, идущую десять к одному, мы выиграем двадцать тысяч и сможем уйти на пенсию.

— У нас будет дом в Палм-Бич, — говорит он, — и мы устроим себе сладкую жизнь. Очаровательные светские дамы будут сидеть на краю нашего бассейна, попивая прохладительные напитки, а потом нам, возможно, захочется поставить другую крупную сумму на другую лошадь, и мы станем еще богаче. Возможно, нам наскучит Палм-Бич, и мы, не торопясь, проедемся по всяким обиталищам богачей — Монте-Карло и тэ пэ. Вроде как Али-Хан или герцог Виндзорский. Мы станем видными светскими фигурами, и кинозвезды будут нам улыбаться, а метрдотели кланяться, и, возможно, наступит время, когда нас даже упомянет в своей колонке Лайонел Панталун.

— Это будет что-то, — поддержал его я.

— Что-то, — согласился он. — Вот уж точно — что-то.

Дворецкий

(перевод М. Пчелинцева)

Как только Джордж Кливер сделал свой первый миллион, он и миссис Кливер переехали из маленькой загородной виллы в элегантный лондонский дом. Они наняли себе французского шеф-повара мсье Эстрагона и английского дворецкого Тиббса, кошмарно дорогих. С помощью этих двоих экспертов Кливеры начали карабкаться по социальной лестнице, для чего устраивали по несколько раз в неделю щедрые приемы. Но эти приемы как-то не заладились. На них не было веселья, в разговорах не было искры, совершенно не было стиля. И это при великолепной пище и безукоризненном обслуживании.

— Тиббс, — сказал как-то мистер Кливер, — что это такое с нашими приемами? Чего это люди никак не расслабляются, не дают себе полную свободу?

Тиббс чуть наклонил голову в сторону и взглянул на потолок.

— Надеюсь, сэр, вас не обидит, если я позволю себе маленькое предположение.

— Какое?

— Это вино, сэр.

— Так что такое насчет вина?

— Понимаете, сэр, мсье Эстрагон подает превосходную пищу. Превосходная пища должна сопровождаться превосходным вином. А вы подаете дешевое и довольно-таки мерзкое испанское красное.

— Так какого хрена ты, ублюдок, не сказал мне этого раньше? — воскликнул мистер Кливер. — У меня что, не хватает денег? Я подам им лучшее в мире долбаное вино, если уж им так хочется! Какое вино лучшее в мире?

— Кларет, сэр, — ответил дворецкий, — из великих бордосских châteaux — Лафит, Латур, О-Брион, Марго, Мутон-Ротшильд и Шеваль-Блан. И только величайших винтажных годов, каковыми, по моему мнению, являются тысяча девятьсот шестой, четырнадцатый, двадцать девятый и сорок пятый. Шеваль-Блан было великолепно также в тысяча восемьсот девяносто пятом и тысяча девятьсот двадцать первом, а О-Брион — в тысяча девятьсот шестом.

— Покупай их все, — приказал мистер Кливер. — Забей долбаный погреб от пола и до потолка.

— Я могу попытаться, сэр, — сказал дворецкий, но вина подобного рода весьма редки и стоят целое состояние.

— А мне плевать, сколько они стоят! — сказал мистер Кливер. — Ты просто иди и покупай.

Это было легче сказать, чем сделать. Ни в Англии, ни во Франции Тиббс не смог найти никаких вин 1895, 1906, 1914 и 1921 года. Однако он сумел все-таки достать несколько бутылок двадцать девятого и сорок пятого. Счета за эти вина были просто астрономическими. Они были настолько огромны, что даже мистер Кливер начал вздрагивать от удивления и интересоваться этим вопросом. Его интерес быстро перешел в пылкий энтузиазм, когда дворецкий намекнул ему, что знание вин является весьма существенным социальным капиталом. Мистер Кливер накупил книг по этому вопросу и прочел их от корки до корки. Кроме того, он многое перенял от самого Тиббса, который научил его среди прочего тому, как следует пробовать вино.

— Сперва, сэр, вы нюхаете длинным глубоким вдохом, поместив кончик носа в верхнюю часть бокала — вот примерно так. Затем набираете вино в рот, чуть раздвигаете губы и осторожно вдыхаете, чтобы воздух пробулькивал через вино. Смотрите, как я это делаю. Затем вы активно катаете вино в полости рта. И наконец его глотаете.

Со временем мистер Кливер начал считать себя большим специалистом по винам и, конечно же, превратился в жуткого зануду.

— Леди и джентльмены, — возглашал он за ужином, поднимая бокал, — это Марго двадцать девятого! Лучший год за все столетие! Фантастический букет! Запах первоцвета! Обратите внимание на послевкусие и на то, как еле различимые следы танина придают ему восхитительный вяжущий вкус! Потрясающе, не правда ли?

Гости согласно кивали и бормотали какие-то дежурные фразы, но — и все.

— В чем дело с этими придурочными типами? — спросил мистер Кливер у Тиббса после того, как это случилось уже в который раз. — Неужели никто из них не может оценить прекрасное вино?

Дворецкий наклонил голову на сторону и посмотрел в потолок.

— Думаю, сэр, они бы непременно его оценили, будь у них возможность его попробовать. Но у них такой возможности нет.

— В каком это, на хрен, смысле они не могут его попробовать?

— Я думаю, сэр, что вы сказали месье Эстрагону щедро использовать уксус в салатной заправке.

— Ну и что тут такого? Я люблю уксус.

— Уксус, — наставительно сказал дворецкий, — это страшный враг вина. Он оглушает нёбо. Заправка должна состоять из чистого оливкового масла с маленькой примесью лимонного сока. И ничего больше.

— Чушь, — сказал мистер Кливер.

— Как вам будет угодно.

— Я могу повторить, Тиббс. Ты говоришь стопроцентную чушь. Уксус ничуть не оглушает мое нёбо.

— Вам очень повезло, сэр, — пробормотал дворецкий, вежливо пятясь из комнаты.

Тем же вечером мистер Кливер стал измываться над дворецким в присутствии гостей.

— Мистер Тиббс, — сказал он, — пытался доказать мне, что нельзя толком распробовать вкус моего вина, потому что я употребляю в салатной заправке уксус. Было это, Тиббс?

— Да, сэр, — мрачно ответил Тиббс.

— А я сказал ему, что это чушь. Я сказал, Тиббс?

— Да, сэр.

— Это вино, — сказал мистер Кливер, поднимая бокал, — напоминает мне Шато-Лафит сорок пятого года; более того, это и есть Шато-Лафит сорок пятого.

Дворецкий Тиббс стоял, вытянувшись в струнку, рядом с буфетом, его лицо побелело.

— С вашего разрешения, сэр, это не Лафит сорок пятого.

Мистер Кливер резко развернулся и уставился на дворецкого.

— Какого хрена ты там бормочешь? — спросил он. — Вот же рядом с тобой пустые бутылки.

В этих великих кларетах из-за их старости всегда было много осадка, и Тиббс перед ужином их переливал. Они подавались на стол в хрустальных графинах, а пустые бутылки, по обычаю, выставлялись на буфет. Вот и сейчас на буфет для всеобщего обозрения были выставлены две пустые бутылки из-под Лафита 1945 года.

— Вино, которое вы пьете, — спокойно сказал дворецкий, — это дешевое и довольно гнусное испанское красное.

Мистер Кливер взглянул на вино в своем бокале, затем на дворецкого; к его лицу прихлынула кровь.

— Вы лжете, Тиббс!

— Нет, сэр, я не лгу, — возразил дворецкий. — За все время, что я у вас служу, я ни разу не подавал вам другого вина, кроме испанского красного. Похоже, оно вас полностью удовлетворяло.

— Я ему не верю! — обратился мистер Кливер к своим гостям. — Этот человек сошел с ума.

— С великими винами, — сказал дворецкий, — нужно обращаться уважительно. Глушить свое нёбо перед ужином тремя-четырьмя коктейлями, как то принято в вашей компании, это уже достаточно плохо. Так вы вдобавок бухаете в пищу уксус. В таких условиях все равно, что пить, вино или помои.

На дворецкого уставились десять возмущенных лиц. Все это было для гостей совершенно неожиданно, они потеряли дар речи.

— Это, — сказал дворецкий и любовно погладил одну из пустых бутылок, — была последняя из сорок пятых. Двадцать девятые кончились раньше. Это были сказочные вина. Мы с месье Эстрагоном получили от них ни с чем не сравнимое удовольствие.

Дворецкий поклонился и спокойно вышел из комнаты. Он пересек холл и вышел через парадную дверь на улицу, где месье Эстрагон уже загружал их чемоданы в багажник маленькой машины, принадлежавшей им на половинных паях.

Roald Dahl

MORE TALES OF THE UNEXPECTED

Роальд Даль, подобно О. Генри, так способен увлечь читателя, что тот даже и не думает отложить книгу, не дочитав историю до конца.

Financial Times

Роальд Даль — один из немногих известных писателей, о которых можно говорить в превосходной степени. Его истории пронизаны духом мрачного злорадства, который усиливается тем, что обо всем говорится легко, как об обычных, несущественных повседневных делах.

В результате — мы имеем прекрасный образчик черного юмора.

Irish Times

Один из наиболее популярных и влиятельных писателей нашего поколения.

The Times

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Род змей. Наиболее известен ленточный крайт длиной до 180 сантиметров.

2

Сплит — десерт из нарезанных фруктов с мороженым и орехами.

3

Angel — то есть «ангел». У англичан редко, но встречается такое имя.

4

Мне отмщение и Аз воздам (Втор. 32:35).

5

Бетти Грейбл (1916–1973) — известная американская певица, актриса, танцовщица.

Content

Роальд Даль
Еще одни невероятные истории

Яд

Звуковая машина

Джордж-Горемыка

Бытие и катастрофа (Правдивая история)

Попутчик

Зонтичник

Мистер Ботибол

Корпорация «И Аз воздам»

Дворецкий

Примечания