Александр Таланов

БРАТЬЯ ДУРОВЫ

Посвящаю моему Кириллу

Волшебный и земной мир

Клоунов в поэзии больше нет; их можно увидеть только в цирке. Как хорошо, что встречаешь их там, и как плохо, что их нигде больше не встретишь.

Андре Сюарес

— Кураж! Ежели желаете быть циркист, надо иметь кураж. Что это есть? Говорите вы, господин Вольдемар, и вы, господин Анатоль…

— Это… это… — Владимир растерянно оглянулся на брата.

— Смелость, храбрость, отвага, мужество! Бодрое, уверенное настроение, господин Анжелло Бриаторо! — почти отрапортовал Анатолий.

— Можно просто господин Анжелло, — милостиво заметил акробат. — А теперь на турник!

Владимир, как старший, ему исполнилось уже четырнадцать, на год больше, чем брату, вышел вперед, но в нерешительности приостановился.

— Алле! — Господин Анжелло взмахнул длинным, гибким хлыстом и огрел ученика пониже спины.

Мальчик подскочил, ухватился за перекладину турника. Среди сверстников он слыл весьма ловким. Раскачаться и сделать несколько оборотов на перекладине турника ему сущий пустяк. Но совсем иное дело, когда готовишься стать настоящим циркистом. А учитель уже приказал:

— Резенвиль!

Чтобы быстро вертеться на турнике, надо делать в воздухе мгновенные, почти неуловимые толчки. Господин Анжелло называет такие толчки коротким словом «швунг» и придает им большое значение. Когда из его уст вырывается это слово — не зевай! — иначе просвистит хлыст.

— Живо! Еще раз! Еще… Устал? Ничего… Швунг!

После Владимира на турнике его брат. И он достаточно ловок и смел, однако и ему достается от требовательного учителя, считающего хлыст основой педагогического вразумления.

— Вы есть правильные ученики! — одобрительно отзывается он. — Не плачьте от мой кнут.

— Еще бы! Без битья не выучишься ничему… — с серьезным видом поддакивает Анатолий, а в глазах его вспыхивают насмешливые искорки.

— О да! Вся сила в кнуте. В детстве меня часто пороли, и вот я — артист, акробат…

Занятия происходят в старом каретном сарае в глубине двора. Сюда, в тихий московский переулок, с его уютными деревянными особняками, утопающими в садах, не доносится городской шум. И тут можно хранить занятия в тайне. Ведь — не дай бог! — о них проведает опекун Николай Захарович. Увлечение цирком он считает «губительной страстью».

Мальчики сами смастерили турник, трапецию, брусья, повесили кольца и натянули канат для хождения. Нашли и учителя — Анжелло Бриаторо, артиста цирка Гинне, что на Воздвиженке, возле Арбатской площади. Учитель берет по рублю за урок. Деньги немалые, не просто скопить их из медяков, получаемых на завтрак.

Ради счастья стать цирковыми артистами, братья готовы на любые жертвы. Пожалуй, лишь в этом у них полное единодушие. Внешне похожие настолько, что могут сойти за двойников, они очень различны.

Владимир не так подвижен и жив, пытливый взгляд его темных глаз будто прячется под густыми бровями. Анатолий порывист и непосредствен, лицо его часто меняет свое выражение — то оно лукаво-смешливо, то становится серьезным и озабоченным.

Акробат доволен прилежанием и способностями своих учеников. С каждым уроком они все искуснее делают резенвиль, балансируют на канате, выполняют сложные упражнения на кольцах.

Но внезапно эти занятия пришлось прекратить. Однажды, когда старший брат ходил на руках, а младший висел вниз головой на трапеции, с порога сарая послышался грозный окрик:

— Что тут за балаган! Немедля прекратить безобразие!

В сарай не вошел, а влетел разгневанный опекун Николай Захарович. В сердцах он вырвал хлыст у потерявшего кураж господина Бриаторо.

Николай Захарович был привязан к своим подопечным и, как казалось ему, всячески заботился об их воспитании. Что только не предпринимал он для такой цели! И вот все тщетно!

Впрочем, пора рассказать, почему он стал опекуном двух сорванцов.

…1863 год. В Москве, в семье полицейского пристава Тверской части Леонида Дмитриевича Дурова родился сын. Нарекли его Владимиром. Через год на свет появился второй сын, Анатолий. Но мальчики рано осиротели. Мать их вскоре умерла от какой-то болезни. Отец стал заливать горе вином, или, как говорили в те времена, принялся «тянуть мертвую чашу».

Чаша эта впрямь оказалась роковой для главы семьи Дуровых, вскоре он дошел до белой горячки и скончался.

Осиротевших детей взял на свое попечение крестный отец Николай Захарович Захаров.

Захаров был известен в Москве как опытный стряпчий, имевший значительную клиентуру. Жил он в собственном доме, на широкую ногу. Артисты, художники, литераторы бывали частыми гостями Николая Захаровича.

Однако не только искусство манило гостей в барский особняк в Чернышевском переулке. «Вся Москва» съезжалась сюда играть в карты. Миллионщики купцы, промышленники Гучковы и Носовы, обер-полицмейстер Огарев, даже сам генерал-губернатор князь Долгоруков встречались за зеленым столом у Захарова.

Дети росли в одиночестве. Никому не было дела до того, чем они занимаются, как и чем живут. Правда, Николай Захарович порой считал своим долгом поговорить с мальчиками.

— Ну-с, каково в классах учение? — спрашивал он и, не дожидаясь ответа, совал по гривеннику «на гостинцы», ласково гладил по голове и тут же прощался. — Эх, недосуг, недосуг… Тороплюсь, ужо выберу времечко — побеседуем по душам…

Но свободного времени для такой беседы не находилось. На улице нетерпеливый рысак уже бил копытом по булыжнику мостовой, будто призывая хозяина поспешить по многим делам в суде, у нотариуса, в торговых конторах и фирмах.

Мальчики учились в военной гимназии. Вернее, числились там, ибо свет учения плохо до них доходил. Занимались они более всего акробатикой.

Невольно способствовала тому бабушка Прасковья Семеновна. Раз в месяц Владимир и Анатолий навещали ее во Вдовьем доме на Кудринской площади. Добрая старушка, как могла, привечала осиротевших внучат, рассказывала им о подвигах бесстрашной кавалерист-девицы Надежды Дуровой, угощала густым гороховым киселем, нарезанным ломтями, потом отпускала играть в большой сад позади Вдовьего дома. Там собирались такие же дети, навещавшие пенсионерок общественного призрения.

Именно в этом саду Дуровы впервые свиделись со своим сверстником, пухловатым мальчиком, тоже кадетом, Куприным, который — кто мог тогда подумать — станет известным писателем и другом одного из братьев.

Однажды бабушка сказала внукам:

— Сегодня мы пойдем в цирк…

— В цирк? Мы… Как же это? Уж не пошутила ли бабушка?

— Да, пойдем!

От радостного волнения братья растерялись, не знали, плакать или смеяться. Круглое деревянное здание цирка Карла Гинне на Воздвиженке давно влекло их к себе. Там, казалось, находился неведомый, таинственный мир, населенный неземными существами, творящими чудеса.

Все в том мире было диковинно, интересно. Одни афиши чего стоили. А циркисты! На афишах они выглядели как полубоги, для которых нет ничего невозможного. Они поднимали невообразимые тяжести, летали по воздуху, балансировали на канате, протянутом под самым куполом, вихрем скакали на лошадях, прыгая сквозь обручи.

Увидеть все это своими глазами — негаданное, великое счастье!

— Бабушка, мы пойдем в цирк Гинне? Сейчас? Сегодня?

Сборы были недолги. Прасковья Семеновна достала из кипарисового сундучка узелок, извлекла из него смятую зеленую трехрублевку. Старушка еле успела накинуть салоп и напялить парадную черную шляпку, а мальчуганы уже теребили ее за рукав и влекли за порог.

Кудринскую площадь почти перебежали. Поварская улица с ее старыми липами показалась нескончаемой. Пересекли Арбатскую площадь. Добрались до стройной церкви Бориса и Глеба. Бабушка тут приостановилась, перевела дух, собралась было перекреститься, но внуки не дали и руку поднести ко лбу. Еще бы! С угла Воздвиженки уже доносилась музыка. Веселая. Зазывная. Обещающая удивительные впечатления цирковая музыка.

Карл Гинне, практичный немец, умел потрафить любым вкусам. Представления его манили разную публику. У входа в его цирк сталкивались те, кто вместе обычно не бывал: и офицеры в наброшенных на плечи «николаевских» шинелях-пелеринах, и дамы-щеголихи в шляпах с перьями, и купцы в шубах и суконных поддевках, и чиновники в форменных фуражках с кокардами, и мастеровые в потрепанных чуйках.

Запыхавшаяся старушка в шляпке, сбившейся набок, с двумя цеплявшимися за рукава мальчуганами, еле протискалась к окошечку кассы. Извлекла из недр бархатной сумочки трехрублевку, протянула ее в окошечко. Мальчикам показалось, что прошла целая вечность, пока появились коричневые бумажки билетов.

— Скорее, скорее! Как бы не опоздать…

К своим местам подымались по крутой лестнице. Еще внизу какой-то человек, второпях бабушка лишь заметила его порыжевшее пальтишко и подвязанную щеку, спросил:

— Билеты есть?

— Вот! — бабушка сунула человеку коричневые листочки и поспешила за внуками, быстро взбиравшимися по ступенькам.

Ничего, что места оказались чуть не под самым куполом. Зато отсюда был виден весь цирк — и засыпанный опилками манеж, и ряды кресел, обитых красным бархатом, и полукружия жестких скамеек, расположенных ярусами. И совсем близко, почти над головой, блестели подвешенные на тросах трапеции и какие-то другие гимнастические снаряды.

Яркий свет слепил глаза. Гремел оркестр, оглушительно бил барабан, звенели медные тарелки. Из конюшен исходил какой-то особенный теплый терпкий запах.

Началось томительное ожидание представления. Но вот послышалось громкое, как пистолетные выстрелы, щелканье бича, топот копыт, веселый приказ: «Алле!» На манеже, подобно сказочному видению, показалась прелестная наездница.

И в этот миг над бабушкиным ухом раздался требовательный голос:

— Ваши билеты?

— Опять? Я уже отдала… там внизу…

Человек в шитой золотыми галунами униформе ответил:

— Вольно было отдавать! Кому дали, тот сюда и сядет…

Старушка всплеснула руками. Денег на покупку новых билетов не было, а человек с галунами был неумолим.

Как в тумане спускались мальчики с лестницы. Ничего нет горше обманутого ожидания! Пистолетное щелканье бича, веселая музыка галопа, ослепительные огни манежа, блеск свисающих трапеций — все это казалось волшебным сном. Сном, который никогда не забыть…

Оставалось утешаться общедоступным зрелищем балаганов. На масленицу в Москве они открывались во множестве.

Москва семидесятых годов прошлого века… Даже центральная Тверская улица еще не может похвалиться благоустройством. Каменные дома в окружении деревянных строений выглядят случайными пришельцами. На перекрестках торчат полосатые будки с названиями полицейских частей города: «Тверская», «Сущевская», «Мясницкая». А сами будочники, вооруженные алебардами, одеты в серые мундиры с фалдами и девятью медными пуговицами на груди.

Вечером в городе мерцали громоздкие фонари-плошки с коптящими фитилями, опущенными в конопляное масло. Заправляли и зажигали их пожарные, тоже в серых мундирах, с колпаками на голове.

Булыжная мостовая доставляет жестокие испытания любителям быстрой езды. Извозчичьи рыдваны называются дрожками потому, что пассажиры трясутся в них, как в лихорадке. Но люди состоятельные ездят в щегольских колясках, фаэтонах, каретах, ландо и в других комфортабельных экипажах.

Трактиры славятся хлебосольной русской кухней: кулебяками в несколько ярусов из мяса, рыбы, дичи, грибов, квасами на любой вкус. Рестораны завлекают изысканными блюдами: устрицами, доставляемыми из Остенде, средиземноморскими омарами и лангустами, винами из Бордо и Бургундии. Даже обычные завтраки и обеды обставляются здесь с такой пышностью, что походят на священнодействие.

Можно подкрепиться и на улице. «Сбитень! Горячий сбитень!»— разносчики с дымящимся самоваром на лотке ловко снуют в толпе и чуть не на ходу наливают в чашки свой напиток из меда или патоки, разбавленный кипятком с пряностями. «Сбитень горячий пьет подьячий! Сбитень-сбитенек пьет щеголек!» — приговаривают расторопные продавцы, им вторят другие: «А вот кому калачи с пылу-жару… Бублики, пряники!»

Есть в Москве диковинный уголок. Это Девичье поле — царство веселья. Кадеты Первой московской военной гимназии Владимир и Анатолий Дуровы всю масленичную неделю не посещали занятий. Вместо того чтобы идти в гимназию, они отправлялись на Девичье поле.

Уже на широкой Пречистенке чувствовалось особое, праздничное настроение. По улице мчались лихие тройки со звонкими бубенцами и с щегольской упряжью, пароконные сани, покрытые коврами, простецкие розвальни, запряженные невзрачной сивкой или буланкой, но разукрашенные цветистыми лентами.

За аллеями старых лип Садовой улицы начинались владенья самого царства веселья. Девичье поле, обычно пустынное, вдруг представало сплошь застроенным дощатыми балаганами, зверинцами, каруселями, крутыми горками для катания, тут же размещались трактиры, харчевни, чайные «с подачей горячительных напитков» и прочие закусочные и питейные заведения.

Нестройная музыка оркестров, дудки, рожки, сопелки, звонкие голоса сбитенщиков, продавцов яблок, пирожков и разных сластей, смех и говор толпы, ржанье лошадей — все сливалось в оглушительный, непрекращающийся гомон. Всякий становился здесь участником развлечения: вскакивал на коня карусели, возносился ввысь в расписной лодочке качелей, разглядывал семь чудес света в глазке черного ящика панорамы и, конечно, заливался смехом от шуток и прибауток балаганного деда-зазывалы.

У братьев разбегались глаза. Необыкновенное обступало со всех сторон. На пестро размалеванных афишах одного балагана гигантский удав сжимал в страшном объятии светлорусую красотку, негры-людоеды поджаривали на костре европейца в клетчатых брюках с пробковым шлемом на голове. Рядом Еруслан-богатырь поражал мечом несметное число врагов.

Аляповатая вывеска другого балагана извещала, что здесь:

Тульский мужичок-простачок

Головой вертит, руками машет,

Мильён слов в минуту говорит,

А где нужно, и спляшет.

В этот момент на раус — помост на верху балагана, приплясывая, выскочил сам мужичок-простачок в не по росту длинной поддевке, в картузе, надвинутом на уши. Удивительной скороговоркой он застрочил:

Купчики-голубчики,

Готовьте рублики!

Билетом запаситесь,

Вдоволь наглядитесь.

Представление на ять,

Интереснее, чем голубей гонять.

Пять и десять — небольшой расход.

Подходи, народ.

Кто билет возьмет,

В рай попадет,

А кто не возьмет,

К черту в ад пойдет

Сковородку лизать…

— Без обмана: мильён слов в минуту! — рассмеялся Владимир.

— Нам бы так уметь… — вымолвил Анатолий, и трудно было решить, серьезно он это сказал или в шутку.

А на соседнем раусе появился дед с наклеенным красным носом. Мальчики остановились как вкопанные, когда он, словно к ним обратился, озорно кликнул: «Эй, сынок!» и посыпал горохом:

Даем первый звонок.

Представление начинается.

Сюда, сюда! Все приглашаются!

Стой, прохожий! Остановись!

На наше чудо подивись!

Давай, давай! Налетай!

Билеты хватай!

Чудеса узрите —

В Америку нс захотите.

Человек без костей,

Гармонист Фадей,

Жонглер с факелами,

На лбу самовар с углями.

Огонь будем жрать,

Шпаги глотать.

Цыпленок лошадь сожрет,

Из глаз змей поползет…

Столь заманчивое обещание хоть кого привлечет. Братья уплатили по пятаку за билет, вошли в балаган. Перед сценой, завешенной ситцевым занавесом, стоят наспех сколоченные скамейки, передние пониже, а задние такие высокие, что сидящие на них не достают ногами пола.

Тут же в зале идет бойкая торговля семечками, орехами. Но мальчикам не до лакомств. Жадными глазами следят они за занавесом, скрывающим столько чудес. И они начались!

Красноносый дед-зазывала выступает как жонглер. Три обыкновенные картошки мелькают в его руках, пока дед выделывает замысловатые «па» ногами.

— И мы так сможем, — замечает Анатолий.

Владимир согласно кивает головой.

Дед заменяет картофелины длинными кухонными ножами, подкидывает и ловит на лету, чтобы метко вонзить в мишень на доске.

— И так сможем… — шепчет Анатолий.

— Если подучимся! — осторожно добавляет Владимир.

Номер с кипящим самоваром вызывает одобрение братьев. Жонглер поставил его на двухаршинную подставку и водрузил все это сооружение на лоб. Затем на сцене появляется «факир, житель Индии» — здоровенный мужик в чалме из полотенца; он макает куски пакли в керосин, зажигает и берет в рот, страшно вращая глазами.

«Человек без костей» оказался почти мальчиком и таким изнуренным, что ветхое трико с блестками болтается на его худом теле. Все же братья смотрят на него с нескрываемой завистью: их сверстник уже выступает перед зрителями, считается настоящим артистом, и его называют так интересно — «человек без костей».

— А теперь, господа почтеннейшая публика! — провозглашает зазывала, — гвоздь программы: отсекновение головы живому человеку. Нервные и дамы могут не смотреть. Желающих испытать на себе отсекновение головы — прошу на сцену!

Зрители замерли. Подвергнуть себя жестокой казни желающих не находится. Наконец, после настойчивых приглашений из задних рядов выходит какой-то парень. Палач в красной рубахе уже поджидает его с топором в руках. Для доказательства остроты топора он вонзает его в колоду.

Парень переминается с ноги на ногу, сонно моргает глазами, затем покорно становится на колени и кладет голову на плаху. Палач заносит топор, охает, как мясник, рубящий мясо, и враз отрубает голову. И окровавленную поднимает для всеобщего обозрения.

Ошеломленные зрители не успевают прийти в себя, как вновь слышится голос зазывалы:

— Представление окончено! Кто желает увидеть оживление мертвеца — полезай в балаган с того конца! — Зазывала указывает на кассу, где продаются билеты на следующий сеанс.

Разумеется, эта страшная казнь — обман, ловкий трюк. Но как он делается? Хотя бы лишь ради того, чтобы постичь его секрет, уже стоит стать циркистом. Братья строят различные предположения, путаются в догадках, спорят и только еще более разжигают свое любопытство. Они не смеют еще думать, что уже недалеко то время, когда они сами будут выступать в балагане и тогда несколько раз в день им придется наблюдать «отсекновение головы» и то, как «палач» вынимает ее из ведра с клюквенным соком.

Но пока даже этот жалкий балаган с его немудрящими номерами, плохоньким оркестром и громко бьющим барабаном вызывает восхищение. Что же говорить о настоящем цирке с его ареной, блеском огней, пистолетным щелканьем бича, бравурными звуками галопа! Он кажется чудесной, недостижимой мечтой.

Ищут себя

Ручей находит путь к морю.

Поговорка

В военной гимназии кадеты Дуровы отличались успехами. Но… только в гимнастике.

Мальчики продолжили дома занятия, так решительно прерванные опекуном. На этот раз их учителем стал чех Забек, шпрехшталмейстер цирка Альберта Саламонского. В прошлом отличный акробат, он оказался умелым преподавателем. Ученики со своей стороны прилагали все старания, чтобы постичь цирковое искусство.

Братья уже запросто делали «копфштейн» — стойку голова в голову и «флик-фляк» — прыжок назад на руки, а затем на ноги и без страха разбиться раскачивались на кольцах и в самой высокой точке прыгали, распластавшись птицей, — это напоминало полет, тело будто парило в воздухе.

На руках от частых упражнений на гимнастических снарядах горели мозоли. Случалось и падать. Но и падения стали наукой. Забек твердил: «Циркист и падать должен уметь артистично, красиво. Это тоже искусство».

Молодым акробатам не терпелось «выйти на публику», ощутить сладость аплодисментов. И, горя честолюбием, они опрометчиво дебютировали — ни ко времени и ни к месту. Кого не губило стремление к славе…

В военной гимназии шли экзамены. В актовом зале за столом, покрытым зеленым сукном, заседал педагогический синклит. Во главе его был священник отец Николай Мещерский. Кадеты третьего класса экзаменовались по закону божьему.

— Дуров Владимир! — возгласил отец Николай.

В той стороне, где сидели ученики, послышался сдержанный смех.

— Воспитанник Дуров… — повторил было священник и осекся.

Вызванный ученик вышел из-за парты. Но как? На руках! Вверх ногами…

При гробовом молчании остолбеневших педагогов и неудержимом хохоте товарищей Владимир Дуров приблизился к экзаменационному столу и здесь стал на ноги. На лице его сияла довольная улыбка. Он был счастлив от собственной выдумки.

Священник кипел от негодования. Воздев руку к стене, где висели портреты царя Александра III и царицы, он воскликнул:

— При высочайших особах… при священнослужителе, при господе боге, который все видит… такое надругательство!

Кадет Владимир Дуров немедленно был отстранен от экзаменов и отправлен домой. В тот же день педагогический совет постановил исключить его из гимназии «за дерзкое поведение во время экзамена закона божьего в присутствии царских портретов».

А на домашнем совете было решено отдать Владимира на воспитание в частный пансион Крестовоздвиженского.

Кадет Анатолий Дуров проучился в военной гимназии тоже недолго. Уже через два года опекун Захаров был вызван к директору.

— Пребывание вашего питомца нетерпимо в стенах нашего учебного заведения! — решительно заявил директор.

— Почему?

— Потому, что он весь свой класс превратил в гимнастов. Да и в других классах стали ему подражать.

— Наказывайте его!

— Не помогает… Он и в карцере норовит на голове постоять. Странный ребенок! Ни малейшей любознательности к наукам, и вечные гимнастические упражнения.

— Он еще так молод… — пытался возразить Захаров. — Со временем станет старательным учеником.

— О нет! Все с ним испробовали — ничего поделать нельзя. К тому же служащие на него жалуются…

— Чем же он им помешал?

— Всех дворовых собак и кошек замучил своей дрессировкой.

Никакие уговоры не действовали. Директор оставался непреклонен, терпение его исчерпалось, Анатолий Дуров досадил ему не менее брата. «Чем ходить на руках, гораздо было бы лучше, если бы он приспособил их к писанию», — заключил директор.

Опекун устроил Анатолия приходящим учеником в частный пансион. Кроме того, поручил домашнему репетитору всячески удерживать мальчика от «губительной страсти». Однако ни этот репетитор, а после него и другие оказались не в состоянии справиться с подобной задачей.

Частный пансион находился на Трубной улице. А рядом, на Цветном бульваре, был цирк Саламонского. И, конечно, Анатолий подолгу глазел на афиши, прославлявшие на все лады выступавших артистов. Какие только эпитеты не прилагались к их именам! Тут были «всемирно и всесветно знаменитые» наездники и наездницы, «короли воздуха», рядом с которыми остальные люди выглядели жалкими смертными.

Разве можно удержаться от соблазна увидеть таких «сверхчеловеков»? Анатолий вместе с Владимиром повадились туда каждое воскресенье. В этот день устраивались утренние представления, и билеты стоили дешевле. После, на уроках гимнастики, братья Дуровы выказывали такое рвение, что даже отличавшийся строгостью Забек не мог нахвалиться.

Все же акробат вынужден был отказаться от занятий со способными учениками. Дело в том, что после исключения мальчиков из военной гимназии опекун стал больше посвящать времени их воспитанию. Сарай, приспособленный под гимнастический зал, был взят им под особое бдительное наблюдение. Забек быстро почуял неладное и счел за лучшее покинуть своих учеников.

Его место занял Отто Клейст — артист из балагана на Девичьем поле. Но ему пришлось обучать только младшего из братьев Дуровых, так как старший к этому времени уже был помещен в закрытое учебное заведение.

Клейст оказался менее благоразумен, чем его предшественники, и учительство его закончилось плачевно. Он был удален решительной рукой стряпчего Захарова, притом за шиворот и с чувствительной нахлобучкой.

Лишь через несколько дней, когда Анатолий рискнул навестить перепуганного педагога, тот обрел необходимый «кураж».

— Ваш опекун совсем не деликатный, — возмущался Клейст. — На мне был новый костюм, а он прямо схватил меня за воротник. Ведь мог оторвать…

— Опекун шутил, — пытался утешить Анатолий.

— Какое же он имел право бить меня серьезно? Ведь я мог сам немножко закипятиться, — хорохорился старый немец.

— Да, это было бы очень страшно, если бы вы закипятились… — скрывая улыбку, сказал Анатолий и предложил, ради безопасности, заниматься по вечерам в доме учителя.

Балаганщик ютился в скромном, тесном помещении, не позволявшем заниматься акробатикой, потому-то уроки его приняли новое направление — он стал обучать Анатолия немудрящим клоунским трюкам.

Прошла зима. Отто Клейст был так доволен учеником, что летом, когда по случаю какого-то праздника на Девичьем поле открылось народное гуляние, предложил ему вступить в свою «труппу».

— Согласен, конечно! Когда выступать? — восторженно откликнулся Анатолий на столь лестное предложение.

— Получишь за работу два рубля, — посулил «импресарио». — Водка и закуска моя.

Задолго до своего первого публичного выступления Анатолий стал усиленно тренироваться. А накануне дебюта не спал всю ночь, придумывал небывалые антре и трюки, мечтал об успехе, аплодисментах восхищенных зрителей.

В торжественный день рано утром он был уже на ногах и на вопрос удивленного опекуна пояснил: «Иду в церковь», что вызвало еще большее недоумение. Едва отойдя от дома, Анатолий опрометью бросился на Девичье поле.

По приказанию Клейста дебютант напялил грязный, засаленный клоунский костюм, неумелой рукой наложил на лицо грим.

Смотрясь в зеркало, Анатолий не в силах был налюбоваться собой. Он не узнавал себя, но именно это неузнавание вселяло необычайную радость: вот оно долгожданное перевоплощение артиста!

А уж как был счастлив, когда началось представление! Смело выбежал на помост, ловко взобрался на трапецию, начал работать. Номер его был несложен и короток, но зрители смеялись и аплодировали. Мальчик-акробат, в болтавшемся на нем клоунском костюме, невольно вызывал смех своим нелепым видом.

После недолгой передышки приходилось снова повторять все то же. Но опять слышались аплодисменты, и опять Анатолий был счастлив.

— Ты хорошо, старательно работаешь, — поощрительно отметил Отто, — на вот, выпей водки! Она снимает усталость. Я всегда ею подкрепляюсь.

— Не хочу!

— Напрасно! Все артисты пьют…

Последний аргумент показался убедительным: надо ни в чем не отставать от взрослых, настоящих циркистов.

— Ну что ж, попробую… — Анатолий поднес ко рту стопку, коснулся края губами и решительно отвел ее в сторону: в нос шибанул противный, резкий запах сивухи. — Нет, не буду!

— Ну какой же ты после этого гимнаст? Даже пить не можешь. Эх, ты… В твоем возрасте я так водку сосал, что взрослые завидовали.

Анатолий отрицательно мотнул головой и выбежал на помост. Прошло уже полдня, а он без устали крутился на трапеции и все так же ему рукоплескала толпа.

Однажды на миг ему показалось, что среди зрителей мелькнуло знакомое лицо. Неужели опекун? Балаганные развлечения никогда его не привлекали.

Едва окончился номер, как над ухом Анатолия раздался строгий голос:

— Постой!

Сомневаться не приходилось, то был опекун. И не один — с полицейским.

— Немедля скинь с себя это тряпье!..

Анатолий молчал.

— Ты слышишь, что я велел?!

— Он мой артист… — вступился Отто. «Подкрепление» придало ему куража. — Работать должен целый день. Таково условие.

— Да, целый день…

— Без разговоров! Долой позорный костюм! Марш домой! Иначе и тебя и этого немца я сдам в полицию…

— Что у вас за странные шутки? — испуганно вымолвил Отто.

— Никаких шуток!

Зная решительность опекуна, Анатолий поспешил переодеться и покорно отправился следом за ним. Идти пришлось не домой, а на Кудринскую площадь, во Вдовий дом. Там он был водворен для исправления к бабушке Прасковье Семеновне.

После двухнедельной ссылки в богадельне, где пришлось испытывать непрерывную воркотню и упреки, юноша был возвращен домой под строжайший надзор. Без разрешения он не смел высунуть носа во двор. Опекун нанял учителей и особого дядьку, вменил им в обязанность не только приохотить Анатолия к наукам, но и зорко следить за его поведением.

Однако напрасны были старания. Мысли его по-прежнему целиком были захвачены цирком.

К чести Захарова надо заметить, что как бы его ни огорчали, ни возмущали оба мальчика, он никогда не применял к ним физического наказания. И на этот этот раз повел он с Анатолием увещевательный разговор.

Начал терпеливо, хотя и в высоких тонах:

— Тебе уже семнадцатый год, ты достаточно взрослый, скоро будешь гражданином отечества. Неужели ты не можешь понять всю фальшь и мерзость своего выбора?! Тебе, дворянину, не подобает быть среди уличных комедиантов, людей без роду, без племени. Постыдись! Твоя страсть нелепа, дерзка…

— Кроме цирка мне ничто не нравится…

— Нравится грязная клоака… Вздор! Тебе надлежит быть гражданином отечества, деятельным сыном своей родины, приносить ей посильную помощь. А ты собираешься быть циркистом. Ужасно!..

Пылкие увещевания опекуна скорее достигали обратного. Юноша лишь все более укреплялся в своем решении. Правда, чтобы не огорчать добрейшего Николая Захаровича, он избрал новую тактику — не противоречить, но втайне добиваться поставленной цели.

Братья все чаще посещали цирковые спектакли.

С 1880 года на Цветном бульваре в Москве работал цирк. Владелец его — Альберт Саламонский, выходец из Германии, сын циркового наездника и сам отличный наездник, впервые появился в России в качестве гастролера у Карла Гинне. Предприимчивый и достаточно дальновидный, он смекнул: «В Москве выгодно открыть собственный цирк». Больше в кредит, чем на свои скромные средства, Саламонский в короткий срок выстроил отличное каменное здание на Цветном бульваре. Место это было выбрано расчетливо: в центре города, где вокруг находились мелкие балаганы, зверинцы, карусели и другие развлекательные заведения. Все они быстро закрылись, не выдержав конкуренции с Саламонским. Единственным серьезным соперником оставался цирк Гинне на Воздвиженке. Но и с ним Саламонский вступил в соревнование и очень быстро взял верх.

Победа была закономерной. Вся талантливая семья Саламонского: он сам, его жена и два приемных сына выступали в качестве наездников и дрессировщиков лошадей. Глава семьи демонстрировал высшую школу, выводил на арену большие конные группы, исполнял эффектные труднейшие номера — шестнадцать лошадей одновременно становились по его команде на дыбы, а в карусели участвовало сразу сорок две лошади.

Директор Саламонский утверждал: «Лошади — главные артисты цирка». Но при этом добавлял: «Разнообразие — зерно успеха». Потому в программе представлений были также тщательно отобранные номера иностранных и отчасти русских артистов — акробатов, гимнастов, эквилибристов, жонглеров и особенно клоунов. Недаром не очень грамотный репортер одной газеты писал: «Труппа господина Саламонского состоит из 120 артистов, при 125 лошадях и других дрессированных животных».

Ну как было не увлечься программой, в которой лучшие артисты соперничали в ловкости, красоте. Г-н Калиени показывал парфорсную езду[1] на неоседланной лошади, а г-н Гертнер делал сальто-мортале на скачущем коне, затем оба демонстрировали «академические позы» на двух неоседланных лошадях.

И как было не залюбоваться высшей школой верховой езды, исполняемой такими эффектными всадницами, как г-жа Саламонская и девица Клара Раш и кавалерами гг. Саламонским и Эспери. А конные маневры, когда двадцать красивых и элегантных дам, сидя на двадцати кровных лошадях, съезжались, разъезжались, строили эффектные группы. А труднейшее сальто-мортале через десять лошадей, которое исполняли один за другим все клоуны…

Саламонский любил клоунов и очень заботился о том, чтобы на его представлениях было весело. Ведь цирк должен отвлекать зрителей от больших и малых повседневных забот. Клоуны в цирке Саламонского умели развлечь, повеселить. Наибольшим любимцем публики был Танти-Бедини.

Братья Дуровы обожали Танти, преклонялись перед его талантом, мечтали ему подражать.

— Мне бы хотелось быть таким, как Танти! — вздыхал Анатолий.

— Хотя бы ковры ему расстилать, — шептал Владимир.

Если бы кто-нибудь тогда им сказал: «Недалеко то время, когда вы не только будете выступать на арене, как Танти, даже „забьете“ его», — они сочли бы эти слова злой насмешкой.

А время это уже приближалось. Тетива лука натянулась до предела. Оставалось пустить в цель стрелу. Но цель пока была закрыта.

Случайность помогла ее увидеть. Хотя можно ли счесть случайностью то, что ищешь с таким упорством, к чему стремишься с таким рвением, что стало смыслом всей их молодой жизни?

Газета «Московский листок» относилась к разряду бульварных. В ней печатались светская хроника, городские происшествия, сплетни, сообщения о купле-продаже, объявления зрелищных предприятий.

Разумеется, братья Дуровы интересовались в газете прежде всего тем, что относилось к цирку и балаганам. И, конечно, им бросилось в глаза обращение их кумира, клоуна Танти: «Имею честь известить высокопочтеннейшую публику, что в ближайшее воскресенье имеет быть в цирке мой бенефис. Представление будет состоять из лучших нумеров репертуара программы, а потому я всепокорнейше прошу многоуважаемую публику не оставить бенефис мой своим благосклонным вниманием и осчастливить посещением».

Как страстно желали юнцы увидеть «лучшие нумера репертуара программы», но осуществить это не удавалось: билеты на подобные представления продавались по повышенным ценам, а денег не было даже на галерку.

Оставалось только смириться. Однако скрытое желание искало выхода. И он нашелся, хотя в самом неожиданном направлении.

В той же газете внимание братьев привлекло объявление некоего Ринальдо. «Профессор черной магии, фрачный артист, фокусник и куплетист» — он предлагал демонстрировать свое искусство в гимназиях, реальных училищах и даже в институтах благородных девиц.

Трудно сказать, кому из братьев первому пришла мысль просить профессора, обладателя стольких талантов, взять к себе в обучение. Так или иначе, они отправились к нему по указанному в газете адресу — на Грачевку, расположенную неподалеку от Цветного бульвара.

Темная слава была у этого места. В ее переулках располагались публичные дома, грязные трактиры, дешевые меблированные комнаты, где ютились бродячие комедианты, шарманщики, личности без определенных занятий, скрывались скупщики краденого добра, да и воры.

Профессор черной магии обитал чуть ли не под крышей облупленного старого дома. Братья постучали в обшарпанную дверь, на которой красовалась визитная карточка Ринальдо с упоминанием всех его титулов.

— Войдите! — отозвался на стук хриплый голос.

Тесная комната была заставлена странными вещами. В решетчатом ящике на комоде жались красноглазые белые крысы. На столике, в соседстве с пустой заколоченной клеткой и чучелом петуха валялась колода карт. Из брошенного на стул шапокляка торчала лакированная «волшебная» палочка. На стенах висели афиши, изображавшие красавца в щегольском фраке и нарядном цилиндре — хозяина всего этого хаоса.

— Что вам угодно, милостивые государи? — спросил одутловатый человек в засаленной фуфайке.

— Здесь живет профессор Ринальдо? — робко пробормотали братья.

— Я профессор… — ответил хрипун, отставляя в сторону полупустую бутылку водки.

Перебивая друг друга, Владимир и Анатолий изложили свою просьбу.

— Учениками моими хотите стать? Похвально… — одобрил чародей. — А что вы умеете делать?

Как на ярмарке цыган-барышник проверяет лошадей, так Ринальдо тщательно удостоверялся в силе мускулов будущих учеников, заставил сделать несколько упражнений. Осмотр его удовлетворил.

— Годитесь в акробаты… — заключил он, — Что?! Желаете стать клоунами? Ну, это мы посмотрим… А что думают по этому поводу ваши родители? Их нет… Прискорбно… А документы при вас? Это хуже… Ну так вот, милостивые государи, украдите свои документы у вашего опекуна и являйтесь ко мне. Я возьму вас работать с собой в Тверь.

От такого лестного предложения не мудрено было потерять голову.

Владимир и Анатолий не чувствовали под собой ног, когда простились с добрым магом. В душе их что-то пело, звучала бравурная музыка — музыка цирка. Перед глазами мерещились огни арены, где вскоре они будут выступать, слышать восторженные рукоплескания зрителей. Цирк! Настоящий цирк… И они — клоуны!..

Находят себя

…Право, уйду! Наймусь

К фата-моргане!

Буду шутом в волшебном балагане!

И никогда меня вы не найдете:

Ведь от колес волшебных нет следа…

Новелла Матвеева…

Где же огни арены?! Где аплодисменты восторженных зрителей? Их обманули! Заманили! Никто из порядочных артистов не идет в этот жалкий балаган, выстроенный посередине базарной площади.

Еще на вокзале в Москве, перед отправлением в Тверь, братья почувствовали что-то неладное. Труппа антрепренера Вальштока, в которую они вступили вместе со своим покровителем, чародейным профессором Ринальдо, показалась им, скорее, сборищем бродяг. Это были незадачливые балаганщики, всюду терявшие ангажемент из-за неудержимого пристрастия своего к алкоголю, неопределенные личности, которых никак нельзя было причислить к настоящим циркистам.

В те времена, когда юные Дуровы в таком отчаянии стояли перед балаганом в Твери, в России уже существовало более полусотни цирков, в разных уголках страны. Некоторые из них стационарные: каменные и деревянные; остальные — бродячие, полотняные шатры — шапито легкой разборной конструкции. Не говоря уж о больших губернских городах, цирки давали представления и в захолустьях, таких, как Ишим на сибирском севере, ярославское Пошехонье, село Белая Глина на Ставропольщине или Гусь-Хрустальный Владимирской губернии, а в Ярцево Смоленской губернии было построено даже зимнее цирковое помещение.

Подобная дислокация неудивительна: большие ярмарки и оживленные торжища в этих местах могли принести сборы. В губернской Твери постоянного цирка не было, и в ярмарочное время здесь вырастал полотняный гриб шапито, сооружались деревянные балаганы.

Представления в балагане Вальштока давались в день по нескольку раз. Каждый артист повторял свой номер до изнеможения. Начинал представление «человек-каучук», изгибавшийся так, словно действительно имел каучуковое тело. Но он был уже немолод и старые кости больно напоминали ему об этом. В перерывах «человек-каучук» усиленно поддерживал себя водкой. К тому же спасительному средству прибегали и двое силачей, отчего они с трудом исполняли свой номер.

Невзыскательную публику смешил клоун частыми падениями и звонкими пощечинами— «апачами», которые он получал по всякому поводу. Под стать ему был «профессор черной магии» Ринальдо. Появлялся он в сомнительной чистоты фраке и шапокляке, говорил на тарабарском языке, изображал иностранца, показывал простые карточные фокусы, вытаскивал шелковые платки из собственного рта и творил разные немудрящие чудеса своей «волшебной» палочкой.

Остальные артисты труппы тоже не блистали талантами. Поучиться у них нечему было. Но братья не оставались в бездействии. Они работали и как гимнасты и как клоуны, случалось им выступать и в роли ассистентов Ринальдо. Последнее даже служило некоторым отдыхом и в то же время помогало постичь секреты фокусника.

«Все пригодится» — утешали себя братья, когда хозяин балагана приказывал им выступать на подмостках в столь различных амплуа. Гораздо труднее было переносить бедственный быт. Все мужчины труппы, все шестнадцать человек, помещались в одной комнате без каких-либо признаков мебели. Голодные, холодные, усталые после целого дня работы в балагане, люди валились прямо на голый пол и тут же засыпали, накрывшись случайным тряпьем.

Дуровы сознавали, что попали в омут. Хуже всего было то, что вместе с другими балаганщиками они повадились проводить свободное время в трактире. Там, перед захмелевшими купчишками можно было показать «экстраординарные» номера: проглотить столовую ложку горчицы или чайную перца, за что получить в награду двугривенный. За ту же сумму выпивали и рюмку керосина, чернил или лампадного масла, и уж совсем за гроши развлекали посетителей акробатическими штуками.

Трактир манил не только добавочным заработком, чтобы насытить тощий желудок. Юноши Дуровы стали посещать это злачное место и по другой причине. Их захватила любовь, закрутила вихрем и столкнула с пути, по которому они до сих пор шли вместе и дружно.

По прошествии многих лет оба брата, уже вполне взрослые, вспоминали то время в Твери, как время серьезнейших перемен и перелома в их жизни. Можно думать, что тогда же образовалась первая трещина в их отношениях.

Мемуарные записи обоих Дуровых позволяют представить картину тех дней. Размолвка братьев, по-видимому, началась с самой банальной ревности.

«…Наши закулисные нравы были чисты, — писал Анатолий Дуров о том времени. — Впрочем, в стенах цирка безнравственность считается редкостью, хотя посторонний наблюдатель всегда почему-то склонен предполагать, что за нашими кулисами грязно и мерзко. На самом деле скромность наших дам может быть даже названа замечательною, хотя, конечно, в семье не без урода, но я говорю не про исключения… Постоянные заботы об усовершенствовании своих способностей отдаляют представительницу арены от мысли заняться интригами в материальном отношении, хотя бы даже и выгодными, но не продолжительными. Она превосходно знает, что жизнь, исполненная кутежа, разврата, приохотит ее к праздности, она обленится, потеряет свое положение в цирке, перестанет первенствовать, и тогда она совершенно беспомощна».

Но особа, увлекшая юношей Дуровых, была далека от цирка. Деликатно ее называли «арфисткой», она пела в трактирном хоре. Из своей среды она выделялась лишь тем, что была молода, красива, обладала хорошим голосом.

Братья соперничали в наивных ухаживаниях. Подносили даме своего сердца сласти, яблоки, апельсины, которые получали от трактирных посетителей за свои сальто-мортале и несложную клоунаду.

Дама принимала дары, оставаясь равнодушной к обоим поклонникам. Это не мешало им горячо ревновать ее друг к другу, что еще сильнее разжигала «она» для собственного развлечения.

Чтобы избавиться от сердечных страданий, Владимир бежал из Твери. Вернее, из-за полного отсутствия денег, пешком по шпалам побрел в родную Москву… Но отступление старшего брата не принесло Анатолию желанного успеха: арфистка предпочла его какому-то богатому купчику.

— Очень мне нужны твои жалкие гроши! — бросила она влюбленному юнцу на прощание.

Это было больно и оскорбительно. Тяжело переживая драму своей первой любви, Анатолий в отчаянии бросился к тому, от чего до той поры стойко удерживался, — к водке…

Еле добравшись из трактира домой, Анатолий затеял ссору с забулдыгами балаганщиками, в схватке с ними потерпел поражение и в довершение всего был ими ограблен до нитки.

Только «человек-каучук» посочувствовал бедному юноше, когда с того слетел хмель. Пожурил его, дал добрый совет:

— Уходи от нас, если счастья себе желаешь! Нехорошие мы люди. Не оставайся у нас ни минуты, чтобы совсем не пропасть. Ты еще молодой, может, к делу какому-нибудь приспособишься…

Анатолий решил послушать совета, попросил у Вальштока расчета.

— Чего? — заорал хозяин. — Расчета… Да что ты, полагаешь, что я только на одну ярмарку тебя взял? Нет, ты послужи, а я посмотрю, на что ты годен, и тогда скажу, сколько ты заслуживаешь. Все вы у меня только даром хлеб жрете. Вам бы ночевать в балагане, а я вас чистой комнатой балую. Это ты ни во что не считаешь? Вон!

«Каучуковый человек» посоветовал не вступать в дальнейшие пререкания с хозяином.

— Ну, какой уж там расчет, слава богу, что не ударил. Ежели ты не врешь, что в Москве у тебя есть где жить, то беги. Право слово, убеги! И не пьянствуй, коли молоко на губах еще не обсохло. Держись!

— Нечаянно я…

— Ох уж эти «нечаянно»! Все так начинают, а потом втягиваются.

— Не буду, никогда больше не буду! Правда, в первый и в последний раз. Честное слово, в последний раз!

— Вот и я из-за этой самой проклятой водки страдаю…

— Знаю…

От балаганщиков Анатолий слышал грустную историю жизни «человека-каучука». Блистательно начал он на арене карьеру «клишника» и за годы успешной работы сам обучил немало артистов искусству «ломкости и гибкости». Но пьянство сгубило талантливого акробата, и он все более опускался на дно. Даже в жалкой труппе Валь-штока он слыл нищим, ходил в отрепьях, спал без подушки и одеяла. Правда, и во сне ухитрялся оставаться удивительным каучуковым человеком: складывался на полу так, что то одна, то другая нога попеременно служили ему изголовьем, устанет правая — тогда положит под голову левую. Некоторые пытались подражать ему и таким же способом обходиться без подушки — не получалось.

— Верю тебе, глупый мальчишка, что слово сдержишь, — продолжал старый акробат, — потому на вот, возьми свою амуницию — куртку… Когда вчера тут свалка была, я нарочно ее взял, а то бы тебя совсем обобрали.

— А сапоги, шапка?..

— Пиши пропало! Лучше и не спрашивай ни у кого, а то еще изобьют до полусмерти. Подобру-поздорову уходи отсюда! Да поскорее — последний тебе мой совет.

Крепко обнял Анатолий своего доброжелателя и, как был, босой, с непокрытой головой, вышел на улицу. Пошел куда глаза глядят. В неизвестность…

…Рельсы стремились в бесконечную даль. Справа и слева тянулась лесная чаща — сплошной зеленый коридор.

Утомительно идти, соразмеряясь с ритмом неровно уложенных шпал. Приходилось то укорачивать, то удлинять шаг. Да еще за плечами на палке болтался старенький матерчатый саквояж, набитый пещами.

Все же Владимир был настроен бодро. Даже напевал подходящий к случаю куплет собственного сочинения:

Ветерком пальто подбито

И в кармане ни гроша,

В этой доле поневоле

Затанцуешь антраша…

К середине дня он прошагал уже много верст, а до Клина оставалось далеко. Лес чуть поредел, от болот повеяло сыростью. А впереди по-прежнему сверкали рельсы да чернели шпалы, казалось, им не будет конца.

Саквояж словно стал тяжелее, палка начала давить на плечо. Усталость брала свое. Давал знать о себе и голод, особенно хотелось пить.

Когда ноги совсем стали подкашиваться, откуда-то донесся лай собаки. За поворотом возникла будка путевого обходчика. И навстречу с хриплым лаем бросилась худая собачонка. Владимир ответил ей в тон. Пес от неожиданности смолк и в испуге прижался к ногам деда, открывшего дверь будки.

— Что нужно? — недовольно пробурчал дед. Он был один со своим несмелым псом и, видно, опасался пришельца: мало ли чего можно ожидать от бредущего так, пешком по шпалам.

— Напиться!..

— Пей! — Дед ткнул путнику железную кружку с водой.

Владимир жадно осушил всю кружку.

— Отдохнуть у вас можно?

— А ты кто будешь?

— Фокусник, клоун…

— То есть кто?..

— Циркист…

— Много вас тут шляется всяких…

Дед торопливо вернулся в будку, захлопнул за собой дверь. Собака, наконец поняв свою ошибку, с лаем бросилась на Владимира.

Ничего не оставалось, как продолжать путь дальше. Саквояж стал уже невыносимо тяжел. Пришлось его облегчить — выкинуть все, без чего можно обойтись. В траву полетели книги, тексты клоунских куплетов, парик для пантомимы «Арлекин и скелет» — Владимир изображал в ней злого старика, роль нелюбимую, так как ему хотелось играть людей веселых. На самом дне саквояжа лежало большое деревянное клише, изображавшее лицо плачущего клоуна. Юный циркист сам вырезал перочинным ножом это клише, чтобы отпечатывать афиши своих будущих выступлений. Жаль было выбрасывать такую памятную вещь, и он повесил ее на ветку ближайшей березы. В зеленом лиственном обрамлении деревянное лицо клоуна выглядело удивительно забавно. Владимир улыбнулся своей выдумке.

Чьи-то шаги заставили насторожиться. На всякий случай укрылся в чаще деревьев — в глухом лесу не всякая встреча желанна.

На поляну вышла старуха с лукошком, полным грибов. Прошла несколько шагов, остановилась как вкопанная перед березой. Что такое? Старуха оглядела березку, обошла вокруг, с опаской уставилась на деревянное изображение. И вдруг бухнула перед ним на колени и принялась молиться. Воздела руки к небу, крестилась, клала поклоны до земли и, наконец, с благоговением приложилась к деревянному «лику».

Владимир не выдержал, фыркнул: старушка приняла клише за новоявленную икону.

— Свят, свят, свят! С нами крестная сила… — Перепуганная бабка кинулась в лес. Вслед раздался звонкий молодой хохот. Только леший мог смеяться так весело. Ему и досталась брошенная корзина с грибами.

И опять шпалы, шпалы… Короткий шаг… длинный шаг… Есть время подумать, поразмышлять.

Верно поступил он, так решительно покончив со своим увлечением. Теперь на душе легко, и казалось даже смешным, что так нравилась ему певичка из трактирного хора.

Сама судьба будто нарочно устроила трудный экзамен, говоря: «Выдержишь — слава, не выдержишь — погибель». Не просто было одержать победу над самим собой.

Работа в балагане не только принесла разочарование, но дала и некоторый опыт, укрепила уверенность в себе и… отравила успехом. Разве можно забыть аплодисменты зрителей, когда удавалось ловко исполнить гимнастический номер или рассмешить каким-нибудь клоунским трюком. Такое навсегда остается в памяти, рождает желание вновь и вновь услышать восторженное «браво!» «бис!».

В Клин пришел Владимир с созревшим решением — дать собственное представление в городе.

Снял комнату на постоялом дворе. Едва утолил голод, завел разговор с коридорным. Узнал от него, что в городском клубе есть зрительный зал и сцена, но, чтобы снять помещение, следует предварительно добиться разрешения полицейского надзирателя, а он груб, жаден, берет со всех непосильную дань. Житья от него нет!

Владимир потребовал чернил и бумаги, написал афишу: «Проездом через здешний город в Москву, с дозволения начальства, будет дано представление в здании клуба, в трех разнообразных отделениях, состоящих из следующих номеров:

„Сила зубов или железные челюсти“.

Исполнит силач Владимиров.

Сатирические куплеты: „Все замерло“.

Исполнит комик Володин.

Удивительные фокусы покажет профессор черной магии Вольдемаров.

Первый русский оригинальный соло-клоун Дуров выступит как художник-моменталист и звукоподражатель».

Старшине клуба афиша понравилась. Он согласился предоставить помещение, конечно, если будет получено соответствующее разрешение властей.

С афишей в руке Владимир переступил порог полицейского участка. В канцелярии сидели секретарь, два-три молодых писца и сам надзиратель — гроза местных жителей.

— Что надо? — гаркнул надзиратель.

Пробежав глазами протянутую афишу, потребовал:

— Паспорта артистов!

Владимир вынул свой паспорт.

— Всех артистов говорю!

— Изложенное в афише исполняется мною одним…

— Таких жуликов-шарлатанов не допускаю! — заорал полицейский.

— А я повторяю, что все исполняю я! — вспыхнул Владимир.

— Видал я таких… Ну, какой ты силач? Покажи-ка свою железную челюсть?

Владимир подошел к покрытому зеленым сукном столу и… поднял его зубами в воздух.

Надзиратель, секретарь и писцы замерли от удивления.

— Черт возьми! Вот здорово! — восхитился надзиратель. И даже переменил обращение. — А какие еще вы делаете фокусы?

— Покажу, если дадите лист газетной бумаги.

Писцы бросились, подали газету. Владимир, как полагается настоящему фокуснику, развернул лист, показал, что в нем ничего не спрятано, и, обернув вокруг своей руки, попросил не быть в претензии, если вдруг что-либо найдется. И тут же вытащил из газеты свой стоптанный сапог.

Забыв всякую субординацию, писаря захлопали в ладоши, а надзиратель пригласил сесть на стул и милостиво вымолвил:

— Ну, а какой вы клоун и рассказчик, это мы убедимся уже в клубе, в воскресенье.

Как счастлив был Владимир, что научился у балаганщиков несложному приему — ухватить зубами край стола и незаметно подымать его снизу ногой.

На представление в клубе были проданы все билеты. Полному сбору содействовал слух, исходивший из полицейской канцелярии, будто силач подымал стол, за которым восседал толстяк секретарь.

Публика с интересом следила за превращениями геркулеса Владимирова в куплетиста Володина и затем в фокусника Вольдемарова. Перед последним номером программы Дуров поспешил взять у кассира причитающуюся ему часть сбора и накинул поверх своего обычного платья шутовской балахон. Под звуки разбитого рояля он вышел на сцену. Сначала прочел смешной стишок. Нарисовал несколько забавных рож. В заключение обратился к публике:

— Господа, прошу разрешения рассказать о том, что случилось со мною в вашем гостеприимном городе.

— Просим! — пробасил благосклонно настроенный надзиратель.

Рассказ оказался совсем коротким, но вызвал целую бурю. «Иду я берегом пруда. Смотрю — толпится народ. Спрашиваю: „Что делаете, ребята?“ — „Да вот стряслось у нас несчастье, — бьемся у воды три часа и никак не можем вытащить“. — „Кого, чего?“ — спрашиваю. „Надзиратель утонул…“ — „Эх! помогу вам, ребята. Верный дам совет“. „Какой?“ — спрашивают. „Покажите ему трехрублевку, он и сам из воды вылезет“».

Едва соло-клоун произнес последние слова, в зале поднялся невообразимый хохот. Надзиратель крикнул что-то грозное, но его слова потонули в общем шуме. Что произошло далее, соло-клоун так и не узнал. Пользуясь суматохой, он сдернул балахон, бросил его в свой саквояж и выпрыгнул через окно во двор. На улице уговорил проезжавшего мимо ломового возчика довести до первого полустанка.

Там он сел на поезд, отходивший в Москву.

«С этого дня я начинаю летосчисление своей политической сатиры», — написал много лет спустя в своих воспоминаниях заслуженный артист республики Владимир Леонидович Дуров.

…Босой, с непокрытой головой Анатолий вышел на улицу. Пошел куда глаза глядят. Долго бродил по закоулкам и задворкам, не зная, что предпринять. А голод все более давал себя чувствовать. К вечеру вовсе замучил. Хоть протягивай руку — проси милостыню, христорадничай!

Наконец добрел до вокзала и остановился у кабака. Дверь то и дело открывалась, оттуда доносились гам, пьяная песнь.

Чего не заставит сделать голод! Анатолий широко распахнул дверь, с порога сделал сальто-мортале, стал на руки и прошел на середину зала вниз головой.

Толпа расступилась и в миг смолкла.

— А вы, братцы, любите фокусы?

— Уж не ты ли их собираешься показывать?

— А хоть бы и я…

— Ха-ха-ха!.. Ишь шустрый нашелся!

— Ладно, принесите мне хлебного мякиша.

Половые принесли ломоть хлеба, из мякоти его Анатолий сделал несколько шариков, а корку съел.

Немудрящие его фокусы с шариками привели в восторг половых. Когда же он раскрыл секреты своих манипуляций, то окончательно покорил зрителей.

— Впрямь ты мастак! Может, что-нибудь еще умеешь проделывать?

— Умею! Флик-фляк, сальто-мортале…

— Что это такое? Ну-ка покажь.

Анатолий продемонстрировал свое акробатическое искусство. Посетители диву давались, били в ладоши, а исполнитель с пресерьезным видом раскланивался.

— Молодец! Право слово, молодец! Из каких же ты будешь? — расточали похвалы, задавали вопросы зрители.

— Я из цирка…

— Почему же ты не при деле?

— С хозяином поссорился. Денег не платит, ругается…

— А отчего ты такой ободранец?

— Товарищи обокрали.

— Ах ты горюн! Может, есть хочешь? Мы тебя попотчуем.

Трактирные услужающие поставили на стол перед голодным артистом порцию гуляша. Он тотчас набросился на еду.

История его злоключений и намерение отправиться в Москву без билета вызвало новую волну сочувствия.

— Опасно, брат! Поймают — шею накостыляют… Поможем тебе иначе устроиться, — откликнулись доброжелатели.

— Как же иначе доехать?

— Сперва отдохни, переночуй у нас. А там видно будет: утро вечера мудренее.

Анатолия устроили здесь же, в трактире, в закутке, заставленном нарами. Половые накормили его обедом и сообщили, что с железнодорожниками почти сговорились, однако когда завтра утром они соберутся чаевничать, Анатолию для своих благодетелей следует произвести какую ни на есть комедь.

Утром в закуток прибежал половой, заторопил:

— Скорей иди! Кондуктора пришли!

Быстро явился Анатолий в чистую половину и без лишних слов стал показывать свое акробатическое искусство перед столом, за которым степенно восседали железнодорожники.

— Ишь, какой ломаный… Точно пружинный весь… Видать, смышленый… — прихлебывая из блюдечек чай, одобряли они.

В багажном вагоне, на груде сваленных чемоданов, сундуков, корзинок и ящиков бывший артист труппы Вальштока благополучно приехал в Москву.

И даже когда искусством его восхищалась Европа, прославленный русский соло-клоун Анатолий Леонидович Дуров всегда помнил свое первое самостоятельное выступление в провинциальном российском городе.

Выступления в балаганах были для Дуровых суровой школой. Но именно здесь они почувствовали себя профессиональными артистами и поняли, что главное в жизни циркиста — не аплодисменты, не блеск огней, а тяжелый, изнурительный, всепоглощающий труд. Только он может привести к успеху.

Выступая в балагане перед самой демократической публикой, Дуровы видели, как приветствовала она силу и ловкость, красоту человека, его мечту о прекрасном, как поддерживала каждое слово критики в адрес тех, кто угнетал народ.

Опыт работы в балагане и впечатления от общения с публикой сказались в дальнейшем на артистической деятельности братьев Дуровых.

Бегство от обыкновенного

Недаром из нашего рода необыкновенная кавалерист-девица.

Л. Дуров

Судьба блудного сына, вернувшегося под родной кров, — тема драматическая, часто трагическая.

Не сладкая доля ожидала братьев Дуровых в доме опекуна. Каких только упреков не пришлось выслушать им от разгневанного Захарова. Особенно часто он повторял слово «скоморох», варьируя его всячески, вкладывая разный, но всегда уничтожающий смысл.

— Скоморошничать вздумали! Уж, больно скоморошливы стали… Затеяли скоморошные потехи — сатане утехи… Ну вот, вернулись веселые скоморохи из своей скоморошни…

Возможно, Захаров высек бы их розгами через пропитанную солью мокрую тряпку, будь они поменьше. Владимира крестный отец не решился подвергнуть подобному наказанию и, клянясь, что это в последний раз, отдал его в лучший московский пансион опытного педагога Тихомирова.

Не зная, как поступить с младшим, Захаров обратился за советом к обер-полицмейстеру Огареву.

— Не приложу ума, что поделать с Анатолием, — сказал он. — Бредит цирком, ничего другого знать не желает.

— Выпороть! Вся дурь из головы мигом вылетит, — ответствовал полицмейстер. — Да, выпороть… — убежденно повторил он, разглаживая свои крашеные, висящие книзу, длинные, как у Тараса Бульбы, усы.

— Постращайте его! — попросил Николай Захарович.

— Охотно! Только оставьте нас наедине.

Огарев вызвал Анатолия.

— Ты чего благодетелю своему неповиновение оказываешь? Никакие увещевания на тебя не действуют.

— Вы это насчет чего?

— Цирка… Еще добро готовился бы стать наездником, а то в клоуны метишь?

— А разве наездником лучше? — задал коварный вопрос Анатолий.

— Еще бы! — подхватил любимую тему Огарев. — Лошадь такая изумительно умная тварь…

— Это верно…

— С ней что угодно выделывать можно, гораздо лучше всяких клоунских ломаний и кувырканий.

— Я люблю верхом ездить.

— Вот это одобряю!

— Так, говорите, наездником лучше быть?

— Ну какое сравнение? Одно удовольствие! Если начнешь готовиться быть наездником, я сам помогу тренировать лошадей. Я ведь отлично их дрессирую.

— Знаю…

— Я, брат, любого дикого жеребца могу послушным сделать. Так, пойдешь в наездники?

— Пойду!

— Молодец! Ты у меня чудным наездником станешь…

Когда Захаров вернулся в свой кабинет, Огарев торжественно объявил:

— Конечно! Уговорил.

— Послушался? — обрадовался опекун.

— Сдался.

— Уж не знаю, как вас благодарить. По гроб жизни обязан, благодетель вы мой…

— Да-с, теперь акробатика всякая побоку!

— Слава богу!

— Станет благоразумным и займется лошадьми.

— Как лошадьми?

— Наездником будет…

С Николаем Захаровичем, вспоминал потом этот эпизод Дуров, чуть дурно не сделалось.

— Да не все ли равно, — вымолвил вконец расстроенный опекун, — будет ли Анатолий кувыркаться на земле, или станет проделывать то же на лошади?

— Разумеется, не все равно. Я ведь сам каждое утро тренирую скакунов в цирке Саламонского.

— Лучше бы и не просил вас… — простонал Николай Захарович.

И тогда Анатолий, уже не скрываясь от опекуна, вступил в акробатическую группу братьев Робинзон, подвизавшихся в цирке Саламонского под фамилией Николет.

А Владимир?

Педагог Тихомиров, в пансион которого он был определен, заслужил добрую славу своими знаниями и опытом. Он первый ввел звуковой метод обучения грамоте, вместо буквенного. Лев Толстой, уделяя большое внимание педагогическим проблемам, очень интересовался этим методом. Он посещал пансион Тихомирова, присутствовал на занятиях, обсуждал приемы обучения. Это значило много!

Чуткий воспитатель, Тихомиров сразу расположил к себе «опального» Владимира Дурова. Дружески беседуя с ним, он развивал свои передовые взгляды, убеждал, что образованные классы в неоплатном долгу перед простым народом.

Влияние опытного педагога поначалу было благотворным. Воспитанник успешно сдал экзамен на звание учителя. Вскоре в штате Московского городского училища на Покровке появился новый молодой преподаватель Владимир Дуров.

Однако его учительская карьера оказалась кратковременной. Проработав недолго, он покинул свой пост.

Тогда Захаров «тряхнул» связями, устроил крестника на службу в Управу благочиния. Помещалась она в большом старом доме на Воскресенской площади, бок о бок с Иверскими воротами у Красной площади. Почетное место для Управы было выбрано не случайно. Функции ее были важны: следить за исполнением законов, решений судебных и прочих присутственных мест, наблюдать за охранением благочиния, добронравия и порядка.

Что только не входило в круг ее деятельности: предупреждение безнравственности населения, наблюдение за состоянием городских дорог, мостовых, тротуаров, преследование запрещенных азартных игр. Для наказания неисправных должников при Управе имелось особливое помещение с железной решеткой — долговая яма, которая, несмотря на свое название, расположена была на втором этаже здания. Короче говоря, это было полицейское управление для охраны общественного спокойствия и порядка.

Учитель, не так давно подвизавшийся в роли акробата, клоуна и фокусника, поступил сюда с окладом семь рублей в месяц «на всем своем».

В глазах сослуживцев-чиновников он выглядел человеком с другой планеты. Да и они казались ему людьми из иного мира. Но в ожидании лучших времен ничего не оставалось, как терпеливо сидеть за столом, склонившись над перепиской служебных бумаг.

Изо дня в день он ходил «в должность». В канцелярии со шкафами, набитыми делами в синих обложках, стояла затхлая атмосфера присутственного места. Нудно скрипели перья. Чиновники в потертых вицмундирах, с застывшими, как у мумий, лицами, горбились над своими бумагами. Мертвая тишина иногда прерывалась громким чиханием — это кто-то нюхнул сдобренного мятой табачку, шумно утер нос красным фуляровым платком, услышал неизменное: «Будьте здоровы!» и ответствовал: «Благодарствуйте!»

Оживлялась канцелярия с приходом просителей — мужика в лаптях, смущенно мявшего руками шапчонку, купчины в долгополом кафтане, солидного домовладельца с бородой «лопатой». Приниженные, не смевшие дышать в присутствии начальства, чиновники изощренно измывались над посетителями, вымогая «синицу» — синюю пятирублевую ассигнацию, а то «красненькую» — десятирублевку. Но едва курьер распахивал дверь в кабинет столоначальника, вицмундирные спины опять пригибались к столам, и перья возобновляли свой скрипучий бег по бумаге.

Генерал-губернатор князь Долгоруков был общим кумиром, чиновничья мелюзга подражала ему даже в куафюре, делала себе прилизанные зачесы на висках и пробор на затылке — такой парик прикрывал лысину его сиятельства.

Сплетни, подсиживание, взяточничество царили в Управе благочиния. Писец Дуров чувствовал себя запертым в душной, тесной клетке. Тем острее воображение переносило его на свободу. И тогда неизменно перед глазами вырастала освещенная огнями арена, и даже раус балагана казался привлекательным местом.

В такие минуты, подхваченный какой-то неудержимой силой, Дуров бросал перо, выбегал из-за стола на середину канцелярии и мигом преображался. Он вдруг становился важным начальником, ходил животом вперед, значительно покашливал, делал грозные замечания.

— Ну, впрямь его превосходительство! — изумлялись чиновники, — И даден же человеку подобный талант представлять…

Но бывало, лица их хмурились, мрачнели. Случалось это, когда на листе бумаги появлялся карикатурный портрет чиновника, глумившегося над нижестоящим и пресмыкавшегося перед каждым, кто находился ступенью выше, в три погибели склонявшегося перед всесильным генерал-губернатором.

Рисование карикатур доставляло Дурову тем большее удовлетворение, что после их появления кое-кто сидел присмирев, пряча взгляд от смущения.

«Вот она, сила сатиры!» — думалось в такие минуты, и это еще сильнее вдохновляло на поиски новых острых сюжетов.

Писец Дуров был плохим службистом: почерком обладал некрасивым, перед начальством спины не гнул, случалось — дерзил, в должность опаздывал, а то по несколько дней не являлся. Другого давно бы прогнали со службы, но его приходилось терпеть. Что поделать, связи: опекун Захаров в дружбе с самим обер-полицмейстером Огаревым.

В конце концов Владимир Дуров не выдержал службы в Управе и вернулся в балаган. Как там ни было трудно, но дышалось вольнее.

Российские губернские и уездные города, села, деревни, поселки сменяли один другой. Ярмарочные и базарные площади повсюду походили одна на другую, и балаганному художнику-моменталисту Владимиру Дурову казалось, что он постоянно видит один сон. Шли дни, месяцы, минул год, начался другой, а сон этот длился и длился. Жизнь будто стояла на месте, а все, что проплывало перед глазами, исчезало бесследно в бесконечных скитаниях. Везде посреди площади на высоком шесте трепетал флаг, возвещавший о том, что ярмарка открыта. И был раус, с которого балаганщики зазывали публику. И был изнурительный труд: ежедневно больше десяти выступлений.

Цепкая память художника копила виденное и слышанное в странствованиях пешком, на телеге, в поезде. Эти невольно собранные богатства жизненных наблюдений ох как потом пригодились! Но пока томили унылой своей повседневностью.

Вот очередная площадь. Как наполненная до краев чаша, она запружена бурлящей толпой. Людской говор, крики, игра слепцов музыкантов на лирах, ржание лошадей, привязанных к оглоблям, мычание коров, блеяние овец, гоготанье гусей, высунувших свои длинные шеи из ивовых клеток, — все сливается в сплошной гомон, который покрывает только протяжное низкое «бу-у-уу-мм» большого соборного колокола и несущийся вдогонку трезвон хлопотливых колоколов помельче.

Горят яркие, цветастые платки на головах баб. С подгулявшими дружками весел, молод и пьян бредет мастеровой с гармонью. Попрошайничают нищие: «Подайте, христа ради!» Слепец крутит волынку и заунывно гундосит что-то невнятное.

Каких только нет товаров в наспех сколоченных лавках, дощатых навесах, ларях, а то и прямо на земле! Глаза разбегаются! Дешевые ситцы, дорогие фабричные сукна, добротные домотканые холсты и льняные полотна, вина, сласти, сбруя, кожи, глиняные горшки — все к услугам ярмарочных покупателей.

А как бойко идет торговля с возов. Телега, полная сушеных грибов, доносит свой пряный аромат к арбам с яблочным и медовым запахами.

«Сарпинки! Кому сарпинки!» — зазывает торговец товаров в разнос.

«Держи вора! Держи его…» — улюлюкают и свистят парни вслед мальчугану, стянувшему пряник у зазевавшегося лоточника. Но мальчуган припустил «в три ноги» и потонул в толпе.

Сморщенный, босоногий старец в лохмотьях сидит на пыльной земле, шамкает, разобрать можно, стародавнюю песню:

Тебе спасибо, удача добрый молодец,

Что носил горюшко — не кручинился,

Мыкал горькое — сам не печалился…

Русобородый мужичок с камерой-обскурой обещает: «За три копейки, милые люди, можете увидеть всю вселенную: храм Соломона в Ерусалиме, великолепный Рим, пожар Москвы при французах, взятие Парижа русскими. Узнаете в лицо Илью Муромца, Петра Великого, Наполеона…»

Рядом конкурент, отставной солдат, тоже показывает оптические чудеса. Деревенский парень, прищурив один глаз, уставился другим в стеклышко в черном ящике. Солдат поясняет нарочито громко, чтобы привлечь зрителей: «Вот, смотри и гляди, город Аршав: русские поляков убивают, себе город покоряют. Вот, смотри и гляди, город Ариван, наш генерал выезжает и войска созывает. Вон турки валятся как чурки, русские стоят невредимо! Вот, смотри и гляди, город Санкт-Петербург и Петропавловская крепость, из крепости пушки палят, а в казематах преступники сидят, и сидят, и пищат, а корабли к Питеру летят. А вот город Москва бьет с носка. Король прусский въезжает, а народ русский перед ним шапки снимает… Ах, хороша штучка, да последняя!»

Не просто соперничать с такими соблазнами. Оттого на балаганном раусе так старается зазывала:

Господа, почтеннейшая публика!

Подходите, подходите,

Да только карманы берегите!

А вот и я, развеселый потешник,

Известный столичный раешник…

Зазывала сулит показать в балагане то, что затмит все, до сих пор виденное: самых смешных клоунов, самую сильную в мире женщину-геркулеса, говорящую собаку, лилипутку — крохотную красавицу, попугая, предсказывающего судьбу. Среди удивительных номеров и художник-моменталист…

Публика на ярмарке недоверчивая, на ветер деньги не привыкла бросать, покажи ей товар лицом.

И в помощь зазывале на раус выходят клоуны — один красноносый с торчащими рыжими волосами, другой совсем белый, с лицом, обсыпанный мукой.

— Тру-ля-ля! Ля-ля… — напевает рыжий.

— Напрасно поешь! Тебя ищет полиция! — останавливает его белолицый.

— Меня ищут в больницу? Я здоров, не хвораю…

— Не в больницу, а в полицию. Тебя возьмут в солдаты.

— Меня в собаки?! Я брехать не умею…

— Да не в собаки, а в солдаты! Ты будешь служивый.

— Я с пружиной? А где меня будут заводить?

Рыжий клоун, прикидывающийся глуховатым и глуповатым, путает слова: рот и огород, подарок и огарок, кошки и крошки, палки и галки. Каждая его рифмованная реплика вызывает хохот толпы, и у кассы выстраивается хвост за билетами.

Невыносимо столько раз в день рисовать одно и то же. Художник-моменталист тоскливо глядит на помост эстрады, где заканчивает свое выступление «говорящая собака», вернее, чревовещатель со своим вечно голодным, заморенным псом. После «говорящей собаки» выход лилипутки, затем он покажет свое искусство.

В дощатом закутке артистов тесно и грязно. Хуже всего вынужденное соседство других балаганщиков.

— О чем задумались, господин художник? — кокетливо спрашивает карлица. Примостив осколок разбитого зеркала к выступу стены, она наводит красоту на свое сморщенное, старообразное личико.

— Вы сделаете мой портрет, художник?

Дуров не отвечает. Назойливая писклявоголосая карлица ему надоела, как давно надоела вся окружающая обстановка. Все же никогда он не жалел о том, что покинул спокойную службу в Управе благочиния.

Произошло это внезапно, хотя назревало с первого дня службы в Управе. «Довольно мечтать о цирке — пора в нем работать! Но кому нужен акробат без опыта, клоун без имени? В таком случае, можешь работать как художник-моменталист. Ты отличный рисовальщик, карикатурист. Попробуй…»

Чтобы это решение вылилось в действие, потребовался лишь небольшой повод. Как раз в тот день столоначальник сделал замечание:

— Господин Дуров, извольте переписать отношение за нумером 1741. На бумаге его превосходительству вы оставили кляксу!

Вместо почтительного ответа писец встал из-за стола, сказал пораженным чиновникам «Прощайте!», раскланялся и вышел из канцелярии, чтобы никогда более в нее не возвращаться.

Однако радужные надежды получить работу в цирке оказались напрасными. Директор Саламонский даже не захотел слушать молодого человека, утверждавшего, что он будет иметь успех на арене как художник-моменталист. С каждым днем положение становилось все труднее. К тому же, чтобы не огорчать опекуна, и без того расстроенного незадачливой судьбой подопечных, Владимир скрывал от него свой уход из Управы.

Выручила случайная встреча со старым знакомцем Ринальдо. Профессор многих наук поддержал замысел своего бывшего ученика начать карьеру художника-моменталиста и помог устроиться в балагане.

…Лилипутка заканчивает свое незамысловатое выступление. Со сцены доносится ее писклявый голосок и притопывание каблучков, когда она делает какие-то неловкие па. Пора готовиться к выходу.

Вот и загрохотал барабан. Лицо художника в миг преобразилось. Куда девались грустные думы, глаза глядят весело, озорно. Бархатная блуза с шелковым бантом лежит легко и свободно. Густые волосы ниспадают на лоб, небрежным движением головы он откидывает их назад. Зрителям нравится такой артистический вид. Художник взял уголек для рисования, подошел к мольберту с приколотыми листами бумаги. Под приглушенные звуки оркестра обратился к публике:

Начиная рисовать,

Я хочу того добиться,

Чтобы каждый мог сказать

Ба! Знакомые все лица…

Уголек замелькал в руке в быстром ритме музыки. Художник рисует и приговаривает:

На лошади вечно скелета худей

Уж это, конечно, английский…

Короткая пауза и неожиданно, почти на крике закончилась строка куплета:

…жокей!

На листе бумаги появились скачущая лошадь и всадник в жокейской шапочке. Линии удивительно лаконичны. Моментальный рисунок полон движения.

Зрители аплодируют. А на мольберте уже новый чистый лист.

Оркестр играет галоп. Можно только поражаться, как рука с угольком поспевает скользить по бумаге в такт быстрой музыке. И как разборчиво доносит художник слова куплета:

Все дела ведет с расчетом,

Сядет в дрожки — лопнет шина.

Ходит в баню по субботам,

Это русский наш…

И опять после паузы, звучит последнее слово:

…купчина!

Еще не утих восторг зрителей, а на мольберте опять чистый лист. Рисуя, художник читает:

Его супруга тучная

Грызет орехи лихо

С гадалкой неразлучная

Московская купчиха.

Дуров срывает лист и, держа его на вытянутых руках перед собой, широко улыбаясь, обходит зрителей. Передает рисунок стоящим в задних рядах, откуда тянутся просящие руки: «Сюда, сюда!» Возня, шум, короткая свалка прекращаются, лишь когда он вновь у мольберта.

Последний рисунок и стишок имеют наибольший успех:

Таких зверей не знает

Ни темный лес, ни роща.

Рычит он и кусает,

А имя ему —

…теща!

Ох, уж этот неизменно любимый персонаж невзыскательной публики!

По десяти и более раз в день так трудился балаганщик Владимир Дуров. А сколько раз выходил на балкон в обличье клоуна, чтобы посмешить публику и пригласить ее в «театр». Балаганные артисты всегда называли свое заведение театром. Необычайная сила духа требовалась, чтобы выдержать это испытание.

Велики просторы российские. Где только не кочевали балаганы, в которых подвизался художник-моменталист Владимир Дуров! Дороги его проходили и через степную Малороссию, и знойный Туркестан, и приволжские города. Случалось, пути перекрещивались с тем или иным цирком.

Однажды, проездом в Астрахани, Дуров уговорил директора цирка Безано посмотреть его номер. Безано понравилась работа художника-моменталиста, он взял его в свою труппу, предложив исполнять так же обязанности клоуна и дрессировщика. В то время никто в цирке не ограничивался одним номером.

Огромное счастье охватило Владимира Дурова, когда после дощатого помоста балагана ему довелось наконец ступить на опилки настоящей арены. С увлечением он рисовал свои моментальные карикатуры, исполнял комические куплеты, смешил забавными сценками. Но наибольшего успеха достиг он в дрессировке животных и птиц.

Впервые на арене благодаря ему появились дрессированные пеликаны. Кстати, тут не обошлось без непредвиденных трудностей, преодоление которых подтвердило удивительное терпение и настойчивость молодого дрессировщика.

Пеликан был не склонен выполнять замысловатые номера перед публикой. Да и у самого Владимира Дурова еще не было опыта в обучении всяким трюкам этой величавой птицы. Немало труда положил он, прежде чем подготовил выступление первого артиста-пеликана. И вдруг, как раз накануне премьеры, из-за небрежности служителя, забывшего закрыть клетку, крылатый артист… улетел.

Велико было огорчение дрессировщика, все же он не опустил рук и вновь взялся за дело. И даже принялся обучать сразу двух пеликанов. В основу занятий положил их природное умение ловко раздвигать камешки в поисках пищи. Это навело Дурова на мысль приучить птицу перелистывать страницы книги.

«Книгу», состоявшую из тонких листов фанеры, с пресерьезным видом «читал» солидный пеликан, он старательно переворачивал ее страницы, между которыми была спрятана вкусная приманка — рыба. Другая птица научилась танцевать вальс, грациозно покачиваясь на своих перепончатых лапах; она выступала также как «дирижер» оркестра и тогда так размахивала громадными крыльями, что подымала ветер, шевеливший перья на шляпах зрительниц.

Номера эти неизменно пользовались успехом и создали Владимиру Дурову репутацию умелого, изобретательного дрессировщика. И хотя громкой славы он тогда еще не достиг, но уже сделал первые шаги по тернистому пути к ней.

Зигзаги

Если не грешишь против разума, нельзя вообще ни к чему прийти.

А. Эйнштейн

В доме гофмейстера Демидова в Новом переулке у Синего моста начало выступать «Общество скакунов и берейторов под управлением знаменитого берейтора Швеции Антона Финарди». Сообщение об этом прозвучало в великосветских кругах столицы как сенсация.

После недавних побед над полчищами Наполеона и триумфального вступления русских войск в Париж, Россия стала центром внимания всей Европы. С того времени, как Петр Первый «прорубил окно в Европу», пожалуй, еще не было такого притока иностранцев в страну, манившую своим гостеприимством и особенно возможностью заработать.

Шведский берейтор, с итальянской фамилией Финарди, успешно развил свою деятельность в столице Российской империи. Вскоре примеру его последовали немцы Леман и Роббе, открывшие свой манеж в помещении графини Завадовской на Мойке.

Иностранные наездники и наездницы демонстрировали свое искусство перед петербургской публикой, получившей возможность ознакомиться с высшей школой верховой езды и конной акробатикой. Это заметно способствовало развитию конного спорта. Однако оба манежа еще нельзя было назвать цирками.

Правда, и прежде в Петербурге гастролировали иностранные цирки, но впервые постоянная труппа обосновалась здесь в 1824 году, когда француз Жак Турниер и его коллеги, до того странствовавшие по Италии, Испании, Франции и Германии, разместились в манеже купца Козулина на Большой Морской улице. Представления шли с неизменным успехом почти целый год. Только когда из-за траура по Александру I всякие зрелища были надолго запрещены, Турниер со своей труппой уехал за границу.

Однако по прошествии двух лет он вернулся в Россию. Вначале его цирк гастролировал в Москве в манеже Пашкова на Моховой улице, а потом перебрался в Петербург на Дворцовую площадь.

Турниер договорился с властями о постройке постоянного здания. Этому делу придавалось настолько большое значение, что генерал-губернатор получил высочайший указ «о построении в здешней столице цирка для публичных искусственных иностранца Турниера представлений».

Уже через полгода строительство здания было закончено. В декабре 1827 года первый в России стационарный цирк был торжественно открыт. Через короткое время придворное ведомство выкупило его у владельца.

Весной 1843 года афиши известили о прибытии в столицу цирка Луи Сулье, «шталмейстера турецкого султана». В его многочисленной труппе были артисты разных жанров, исполнявшие сложные номера.

Затем жители Петербурга увидели еще более интересные представления труппы Александра Гверры. Предприимчивый итальянец на площади Большого театра соорудил деревянное удобное здание, в котором разместил свой Олимпийский цирк.

Гверра сразу завоевал симпатии публики. Наибольший успех имели конные номера или, как тогда выражались, — ристания. Действительно, ристания в цирке Гверры отличались высоким мастерством и артистичностью исполнения.

Несмотря на грандиозный и бесспорный успех каждого представления, Гверре пришлось серьезно озаботиться об усилении состава своей труппы. Дело в том, что на улицах столицы появились афиши, сообщавшие о прибытии из-за границы нового цирка.

Французы Кюзан и Лежар открыли его на «бойком» месте — рядом с Александринским театром. Афиши их возвещали, что публика увидит «упражнения в конной езде высшей школы и гимнастики, с переменами кадрилей, маневров, сцен конной езды, танцев на лошади, олимпийских игр, опытов силы, искусства дрессированных лошадей и комических интермедий».

И это вовсе не оказалось пустой рекламой. Ядро труппы составляли семьи владельцев цирка Поля Кюзана и Жюля Лежара. Кроме того, в труппе были превосходные акробаты — братья Д’Овернь — и замечательный клоун-наездник Ван Катендик, о выступлениях которого газета восторженно писала, что оно «исполнено юмора и веселости без малейшей пошлости и фиглярства».

Конные номера были главной приманкой. Разносторонне талантливый Поль Кюзан — композитор, дирижер, искусный дрессировщик и наездник-акробат — в номере, называвшемся «Венгерская почта», скакал на девяти лошадях, а в сцене «Гусар навеселе» пленял не только ловкостью, но и комической игрой.

Антуанетта Лежар танцевала на скачущем коне с грацией балетной артистки. Ее восьмилетний сын Жюль брал барьеры так, что ему мог позавидовать взрослый умелый наездник.

Однако главным украшением этой труппы считалась Полина Кюзан. Выезжала она на лошадях необычайной красоты. Публика приходила в восторг от первого ее появления на белом с розовым отливом чистокровном арабском коне Буридане. Высшая школа Полины Кюзан отличалась пластичностью, непринужденным, изящным стилем. Самый искусный берейтор не мог соперничать с ней в благородном и точном умении управлять лошадью.

Громадным успехом пользовалась и групповая езда амазонок под предводительством Полины Кюзан, в частности «Кавалькада дам двора Людовика XIII».

В цирке Кюзан — Лежара и жонглеры исполняли свои номера на лошадях. Артист Ван Катендик жонглировал шарами, палочками, тарелками, стоя на лошади. В заключение номера он совершал прыжок через двадцать восемь солдат, державших ружья с примкнутыми штыками.

Не легко было Гверре конкурировать с такой сильной труппой. Правда, и на его афишах блистали имена превосходных акробаток и танцовщиц на лошади, клоунов и гимнастов. Все же ему пришлось пригласить на гастроли из Цирка Елисейских полей знаменитых наездниц Каролину Лойо и Камиллу Леру, наездников Гаэтано Чинизелли и Шарля Прайса. Экзотическая группа арабских прыгунов, клоуны, гимнасты и артисты других жанров дополнили труппу.

В Петербурге началось соперничество двух сильнейших европейских цирков. Борьба шла с переменным успехом. По общему признанию, труппа Гверры была интереснее по составу, зато обстановка цирка Кюзана и Лежара гораздо богаче — манеж здесь был залит светом, ложи отделаны бархатом и золотом, униформисты в нарядных костюмах в стиле Людовика XIV расставляли перед представлением нагретые плошки, в которые наливали духи. Даже конюхи щеголяли перед публикой в безукоризненных лайковых перчатках.

Еще за час до представления в цирке Кюзана и Лежара начинал играть оркестр. Все здесь было рассчитано на артистический блеск. Билеты стоили очень дорого: в ложу десять рублей, в кресла — два рубля, в самом последнем ряду — двадцать пять копеек. Простым людям такие цены были не по карману.

В аристократической среде посещение цирка стало модным. Светские дамы брали уроки верховой езды у Каролины Лойо и Камиллы Леру, молодые люди — у Гаэтано Чинизелли. Успех был таков, что Гверра дополнительно построил летние загородные цирки в Павловске и Петергофе.

Насколько стала сильна «циркомания», говорит то, что даже И. С. Тургенев рецензировал цирковые представления. В своих «Современных заметках», опубликованных в журнале «Современник» в 1847 году, он писал: «Мы не видим ничего худого в том что публике нравятся цирки… В цирке Гверры привлекает посетителей в особенности г-жа Каролина Лойо. Соответственное амплуа в цирке Лежара занимает г-жа Полипа Кюзан. Общий голос присуждает первенство г-же Каролине Лойо. В самом деле ловкость ее в управлении лошадью, постоянная уверенность и спокойствие и, наконец, грациозность, которою запечатлено каждое ее движение, поразительны».

Но в ту пору произошло непредвиденное и парадоксальное. Дальнейшему процветанию циркового искусства в Петербурге помешало именно его процветание. Правительство решило взять все это дело в свои руки. Олимпийский цирк Гверры был куплен на слом, а Кюзан приглашен управлять новым казенным цирком.

Император Николай I лично следил за его сооружением. Денег на это дело было отпущено много. Здание строилось в лучшем месте — против Большого театра, в самый короткий срок оно было закончено.

Новый цирк поражал своей грандиозностью и архитектурным богатством. Внутри он походил на нарядную бонбоньерку. Обслуживали его придворные лакеи в великолепных костюмах.

По указанию императора была открыта и первая в стране школа цирковых наездников. Для такой цели из воспитанников театрального училища выделили группу, с которой стал заниматься Поль Кюзан. Он оказался опытным педагогом, сумел достичь отличных результатов. Вскоре его ученица Екатерина Федорова триумфально выступила на арене как наездница высшей школы. Это была первая русская цирковая наездница. Притом великолепная. Другие ученицы и ученики Кюзана тоже успешно показывали высшую школу верховой езды, вольтиж и конный балет.

Николай I принял участие и в постановке пантомимы «Блокада Ахты» по сценарию, написанному флигель-адъютантом Мердером. Император давал советы режиссеру, распорядился, чтобы в массовых сценах заняли солдат-саперов, и, что было совершенной «вольностью», разрешил на манеже креститься и произносить молитвы.

Новый цирк открылся с большой пышностью. Внимание и покровительство царя на первых порах способствовали его успеху в кругах аристократов. Однако неумение правительственных чиновников, приставленных управлять искусством, быстро сказывалось. Фальшивые, надуманные, «ура-патриотические» пантомимы, усиленно насаждавшиеся на арене, все менее привлекали зрителей. И хотя чиновники от искусства докладывали царю, что подобный репертуар «пренепременно будет воспитывать простой народ в чувствах преданности и любви к родине и монарху», тем не менее места в казенном цирке начали пустовать.

Означало ли это охлаждение народа к цирковому искусству? Нисколько! Наоборот, число цирков в России год от года бурно росло, они стали возникать по всей стране и в виде шапито кочевать по самым глухим ее уголкам.

…Небольшой ресторан в Александровском саду прижался к кремлевской стене. Ресторан славится своими блинами и растегаями на все вкусы: с начинкой мясной, рыбной, овощной, из дичи. Соблазн не только для изысканных гастрономов. Однако цирковым акробатам противопоказаны столь весомые желудочные радости. К тому же карманы их почти пусты.

Братья Дуровы заняли место в тихом углу ресторана.

— Пару чая! — получил скромный заказ услужающий.

— За два года, что мы не виделись, много воды утекло, — продолжал начатый еще на улице разговор Анатолий. — С гимнастами Николет я гастролировал в разных городах. Побывал в Риге, Либаве, Митаве, Харькове. Но вот в Одессе крупно поссорился и разошелся со своими партнерами. И сразу сел на мель… Денег нет. Знакомых директоров мало… А я, брат, обзавелся семьей, женился… Кто она? Наездница… Верный мой друг и товарищ, разделяет все мои невзгоды и радости. Она-то и дала добрый совет: «Напиши, говорит, Труцци, директору цирка в Воронеже!» Я рискнул. Предложил себя в качестве соло-клоуна, попросил в месяц двести рублей. Труцци откликнулся, но дал сто пятьдесят.

— Ты же никогда еще не выступал соло-клоуном?

— Признаться, я очень трусил, когда ехал в Воронеж. Вдруг провалюсь и испорчу карьеру, о которой столько мечтал… От такой мысли все дрожало внутри. Жена опять поддержала, убедила: «Ведь твоими шутками и остротами пользуются все клоуны нашего цирка. Зачем терять свои выдумки?» В Воронеже, прежде чем представляться директору, я купил самый дешевый билет в цирк. Внимательно посмотрел представление, изучил программу, работу своих будущих конкурентов. Кое-что прикинул, наметил… После того явился к Труцци, а через день дебютировал.

— И как прошел твой дебют?

— Так оробел, что не помнил, как начал свой номер. Наверно, оставил у зрителей странное впечатление. Говорил много, слишком быстро, бессвязно, и мои антре казались заурядными. Аплодисменты были самые жидкие…

— Провалился?

— Нет! Выход во втором отделении произвел сенсацию. Я заставил себя успокоиться, и все мои шутки вызывали несмолкаемый смех. И знаешь, в чем был секрет успеха? В труппе, состоящей из иностранных артистов, я оказался единственным русским. Зрители понимали каждое мое слово, и этим я особенно нравился. В тот же вечер Труцци предложил мне контракт на целый год.

Услужающий уже вторично сменил на столе пузатый фарфоровый чайник с кипятком и поставленным сверху чайничком с крепкой заваркой. Братья продолжали беседу. По-прежнему внешне очень похожие, они по манере держаться стали еще более различны. Владимир предпочитал молчать, лишь иногда задавал вопросы и слушал, будто ища подтверждения какой-то своей мысли. Анатолий, наоборот, говорил уверенным тоном, видно, обретенным в упорной борьбе за успех.

— В Воронеже, — продолжал он, — впервые я получил бенефис. Сбор был полный. Мне подносили подарки. Какой-то сапожник, мой восхищенный поклонник, вышел на арену и подарил банку с ваксой своего изготовления. Хохотал весь цирк… С Труцци я побывал в нескольких городах, но в Саратове мы разошлись…

— Снова повздорил?

— Романтическая история… Наш наездник Луиджи ухаживал за Эстериной, дочерью Труцци, но она предпочитала англичанина жокея Орландо. Директор был против брака своей дочери с жокеем. Тогда они решили повенчаться тайно. Я дружил с ними обоими и согласился помочь свадьбе. Директор узнал об этом и обрушил свой гнев на меня. Предложил клоуну Анатолию Дурову покинуть цирк… Так остался я без работы и денег. Пришлось вернуться в Москву, просить приюта у крестного. Доброта его известна: встретил с объятиями. Теперь я с женой под его кровом… Скоро приедет цирк Шумана, надеюсь получить у него ангажемент.

— Ну, я не могу ничем похвалиться, — заметил Владимир. — Пока занимаюсь дрессурой свиней, собак, пеликанов…

— И, значит, о клоунаде уже не помышляешь?

— Именно для того и занимаюсь дрессурой. Я пришел к заключению, что обязательно надо обновить жанр. Ведь большинство клоунов повторяют друг друга. Шутки их однообразны, грубы, а настоящий юмор отсутствует.

— И что же ты надумал?

— Дрессированные животные могут не только украсить номер, но дать отличный повод для шутки…

Анатолий с интересом взглянул на брата. Теперь пришел его черед удивляться и задавать вопросы.

— Замысел хорош, только как его осуществить? Кнутом крыс не выучишь ничему. Разве только собака да свинья могут его побояться.

— Кнут я вообще стараюсь исключить.

— Ну, это ты, братец, брось! Как же иначе приучить животное к послушанию?

— Лаской! Только лаской и угощением.

— Ишь ты, что придумал, — рассмеялся Анатолий. — Однако использовать животных в клоунских антре, пожалуй, стоит… Тут что-то есть интересное.

— Можешь убедиться своими глазами. Приходи ко мне на Садовую улицу, посмотришь моих зверушек. Из-за них я не живу в доме крестного. И так мы доставляем ему немало хлопот и волнений. Непутевые…

— Я таковым себя не считаю… — резко возразил Анатолий.

Владимир ничего не ответил. Разговор оборвался.

Ресторан заполнялся новыми посетителями и уже не вмещал всех любителей растегаев. И в аллеях сада стали гуще толпы гуляющих. В знойные летние дни тенистый Александровский сад особенно привлекал своей прохладой. Няньки с детьми, студенты из университета, расположенного напротив, мелкие купчики и приказчики из множества складов, лавок и магазинов возле Красной площади, чиновники казенных присутствий, девицы, ищущие кавалеров, прохаживались по дорожкам и отдыхали на скамейках, щедро расставленных у цветочных клумб.

— Знаешь, что я надумал? — неожиданно нарушил молчание Анатолий.

— Что?

— Наше внешнее сходство надо использовать в каком-нибудь номере. Можно сделать занимательный трюк.

— Согласен… — откликнулся Владимир. — Но все же мы очень различны.

— Не спорю…

Разговор погас. Братья встали из-за стола, вышли из ресторана, равнодушно, словно чужие, попрощались и каждый направился в свою сторону.

В своих мемуарах Анатолий Леонидович Дуров не удержался, чтобы не приписать себе идею применить дрессированных животных и птиц для клоунских антре. «Мои дрессированные животные имели большой успех и породили массу подражателей, — без лишней скромности писал мемуарист. — Почти все циркисты обзавелись какими-либо зверьками и стали их приготовлять к артистическому поприщу, однако моих они не перещеголяли, и я во все время службы в Москве первенствовал со своими маленькими помощниками.

Мой способ дрессировки никому не был известен, вследствие чего мои конкуренты не могли достигнуть того внимания публики, коим я пользовался. Они вызывали послушание животных хлыстом или того хуже — голодом, я же, наоборот, терпением и лаской… Мои животные постоянно веселы и слушаются меня без малейших угроз, тогда как конкуренты во время представления не выпускают кнута из рук и до такой степени запугивают своих зверят, что те работают, трясясь от страха, и так жалобно поглядывают на своих учителей, что возбуждают в публике понятное сострадание. Я не знаю, зачем мои коллеги прибегают к подобным крутым мерам, когда с маленькими друзьями человечества можно справиться одним терпением».

Подобные утверждения мемуариста не соответствуют истине. Иностранные клоуны ранее использовали дрессированных животных в своих антре. Но наибольших успехов в этом добился Владимир Дуров.

Только ревностью и страстным стремлением умалить достижения брата можно объяснить подобные неточности в мемуарах Анатолия Дурова. Что греха таить, в своих воспоминаниях старший брат платил ему той же монетой.

Причина в обоих случаях одна — вражда! Вражда, исподволь зародившаяся в молодые годы и трагически прошедшая через всю жизнь братьев.

Анатолий Дуров косвенно объясняет ее истоки, делая откровенное, хотя жестокое признание: «Приглядевшись к закулисной цирковой жизни, я понял, что закулисная интрига — не интрига, а только борьба за существование. Иной борьбы, в силу особенности положения вещей, там быть не может. В цирке, как и в театре, счастье одного построено не на несчастье другого, как это обыкновенно бывает в жизни, а на несчастье двадцати других. Потому, чтобы занять видное положение в театре или цирке, нужно предварительно превратить многих в ничто и уже на их терпеливых плечах основаться самому во всем блеске своего успеха. В сущности, за кулисами царит одно правило: „Топи!“. И если ты сам не будешь топить, так утопят тебя… Все хотят есть слаще, жить просторнее, и поэтому каждый карабкается на первое место, которое хорошо оплачивается и тешит самолюбие».

Много горьких минут надо было испытать, чтобы прийти к подобному заключению. Как бы то ни было, оно дает ключ для понимания сложных жизненных взаимоотношений братьев Дуровых.

Безработный циркист под кровлей опекуна не испытывал острой нужды. Но его, уже вкусившего сладость успеха в провинции, томила вынужденная бездеятельность в Москве. И он настойчиво добивался ангажемента в цирке Шумана. Разговор с директором был короток:

— Кто вы? — спросил директор.

— Русский клоун Дуров.

— Как?

— Анатолий Дуров — русский клоун.

— Не слыхал такого.

— Я начинающий…

— Таким место в провинции…

— Дайте дебют!

— Глупости!

— Я буду иметь успех…

— Прощайте! Некогда…

— Вы, может, раздумаете? Я к вам наведаюсь…

Через некоторое время молодой клоун возобновил разговор с Шуманом.

— Ах, вы опять? — недовольно вымолвил директор. — Я занят и говорить-то нам не о чем.

— Дайте дебют!

— Повторяю, у меня служат только настоящие артисты, а новичку делать нечего.

— Перестать быть новичком — дело будущего.

— Хорошо, подумаю…

Через неделю настойчивый клоун снова явился к Шуману.

— Насчет дебюта? — встретил вопросом директор.

— Да!

— Мой цирк не балаган.

— Когда же вы подумаете?

— Как-нибудь в свободную минуту…

Это явно походило на издевательство.

В то же время крестный отец возобновил свои увещевания.

— Оставь свои увлечения! Займись чем-нибудь серьезным. Прошу тебя, как родного сына.

— Ничего другого я делать не умею.

— Научишься.

— Ни к чему, кроме цирка, у меня сердце не лежит.

— Шутовством век не проживешь, а ты уже человек семейный.

Безработица и настояния опекуна в конце концов возымели действие. «Русский клоун» решился пойти на жертву — стать учителем. Три студента-репетитора начали срочно готовить его к экзамену на учительское звание.

Осенью 1885 года в городе Можайске Московской губернии состоялось это событие. Анатолий Дуров получил диплом приходского учителя, а после дополнительного экзамена в Москве — преподавателя городского училища.

Захаров привычно «тряхнул» связями и устроил новоявленного педагога в Богоявленское городское училище. Однако карьера его на поприще народного просвещения длилась недолго. Уже через неделю он явился к крестному отцу с повинной головой.

— Простите меня, но дальше учительствовать я не в силах. Вот вам на память мой диплом и… прощайте!

— Вздор! Что ты вздумал?

— Каждому кулику свое болото краше остальных болот.

— Куда ты?

— В цирк…

Бывший учитель снова явился к Шуману. На этот раз встреча приняла неожиданный оборот.

— Вы обещали в свободную минуту подумать насчет моего дебюта…

— Подумал…

— Ну?

— Стало ясно, что вы мне смертельно надоели.

— Об этом и думать не стоило.

— Так надоели, что я решил от вас отвязаться.

— Покорно благодарю…

— И я решил дать вам пробу на репетиции.

— Спасибо и за это. Когда можно предстать перед вашими очами?

— Хоть завтра!

На другой день Анатолий Дуров показал на манеже несколько своих антре. Зрители — артисты труппы одобрили работу молодого клоуна. И Шуман милостиво изрек:

— Ну что ж… Изредка можно посмотреть ваши глупости. Дам дебют. Однако знайте, если публике не понравится, то и за десять рублей в месяц не найму.

Таким тяжелым путем удалось получить дебют в Москве.

Теперь необходимо было приготовить костюм, подходящий для выступления перед взыскательной публикой. Оказалось это совсем не простым делом. Ситцевый костюм, в котором кое-как можно было показаться на арене в провинции, имел жалкий вид и теперь явно не годился. Следовало во что бы то ни стало сделать новый костюм. А в кошельке ни копейки!

Пришлось ревизовать сундуки с рухлядью на чердаке дома Захарова. Однако в них ничего подходящего не нашлось. Неужели из-за костюма сорвется так дорого доставшийся дебют? В полном отчаянии Дуров шарил глазами вокруг. Вдруг взгляд его упал на шелковые гардины в гостиной крестного.

— Вот! — радостно воскликнул дебютант.

Гардины вмиг были сорваны, разрезаны, раскроены… Жена сшила из них костюм, который придавал нарядный, щегольской вид артисту. Новинка тем более радовала глаз, что обычно клоуны выступали в дешевых, сделанных из пестрого ситца балахонах, и никто до той поры не помышлял о лучшем наряде.

Дебютантам всегда приходится преодолевать настороженность публики. «Знаем мы эту начинающую молодежь. То ли вот…» — искушенный зритель называет имя виденного им известного артиста и с недоверием смотрит на новичка. Дебют Анатолия Дурова осложнялся еще тем, что московская публика привыкла видеть на арене иностранных клоунов, нещадно коверкавших русский язык и более всего полагавшихся на свои трюки, а также на звонкие «апачи».

Появление на арене молодого клоуна не в затасканном ситцевом одеянии, а в ослепительно богатом, со сверкающими блестками костюме, уже явилось сенсацией. Его чисто русская речь, умение донести до слуха каждое слово, богатство интонаций было не меньшей неожиданностью. Все замерли от изумления. Едва же клоун сделал паузу, раздались приветственные аплодисменты. Следующие его антре вызывали также горячее одобрение.

Директор Шуман охотно подписал контракт с дебютантом. И что особенно привлекало внимание — на афишах, извещавших об очередных представлениях, красовалась, выписанная крупными буквами строка: «Русский соло-клоун Анатолий Дуров».

Неведомый завтрашний день

Кто смоет молвить «до свиданья!»

Через бездну двух или трех дней?

Ф. Тютчев

В России конца XIX века было немало цирков. Обычно они не задерживались подолгу на одном месте, а кочевали из конца в конец обширного государства. Железная дорога редко служила такой цели, так как перевозка многочисленных животных и громоздкого имущества в вагонах обходилась слишком дорого. Пароходы были доступнее, потому-то гастрольные маршруты порой обусловливались морскими и речными путями. Но чаще всего кони, еще вчера вальсировавшие на арене, наутро запрягались в цирковые фургоны. Даже в отдаленные уголки страны забирались кочующие цирки. Что же говорить о больших городах? Там, случалось, за год побывает два-три цирка. Лишь поспевай смотреть разные программы!

Конные номера были основой всякого представления. Даже самый бедный цирк держал двух-трех обученных высшей школе лошадей. Цирки с десятком лошадей считались среднего ранга. Конюшни же, принадлежавшие братьям Никитиным, Труцци, Саламонскому, Чинизелли, насчитывали свыше ста отличных лошадей.

Русские наездники, наездницы, вольтижеры и дрессировщики стали успешно соперничать с заезжими иностранными артистами.

Увлечение конным цирком немало способствовало развитию циркового дела в России. Вслед за первым казенным цирком в столице стали открываться и другие. Богатый помещик, гвардейский полковник Новосильцев, женившись на красавице наезднице Лоре Бассэн, построил сразу два цирка — в Петербурге и в Москве. Через несколько лет Карл Гинне тоже соорудил деревянные цирки в столице и в первопрестольной.

В конце семидесятых годов Гаэтано Чинизелли воздвиг новое каменное здание в Петербурге, а в 1880 году Альберт Саламонский — в Москве. Оба цирка были построены так хорошо, что и по прошествии многих десятилетий остались лучшими в стране.

Петербургский цирк выделялся своей архитектурой и богатством внутренней отделки. Ложи и места партера были обиты малиновым бархатом, а все проходы уложены дорогими коврами. Для царя и ого свиты были устроены особые ложи с отдельным входом и специальным подъездом.

Гордостью Гаэтано Чинизелли была конюшня. Ее устилали ковры. В антрактах под ноги лошадям подкладывались ковровые дорожки, а самих животных, чтобы посетители могли лучше ими любоваться, поворачивали головами к проходу. Здесь же стояли аквариумы с золотыми рыбками. В дни праздничных представлений конюшня опрыскивалась из пульверизаторов духами.

Дочь директора Эмма Чинизелли — смелая наездница высшей школы, превосходная артистка на ведущие партии в конных кадрилях, котильонах, маневрах, охотах — быстро завоевала симпатии публики. В числе ее поклонников оказался сам наследник престола, будущий император Александр III, что еще более способствовало огромному успеху цирка Чинизелли.

Как петербургские, так и московские зрители любовались великолепными конными представлениями. В цирке Саламонского, как уже упоминалось, участвовало в карусели сразу сорок две лошади. Правда, и это не было рекордом. Один из лучших европейских дрессировщиков Эдуард Вульф ухитрился размещать в карусели шестьдесят лошадей, а владелец берлинского цирка Франц Ренц довел эту цифру до семидесяти! Если бы не сохранившиеся фотографии этого живописного, поражающего своей четкой слаженностью зрелища, то трудно было бы поверить в его вероятность.

Но вот афиша московского цирка Саламонского, которая красноречиво убеждает, что тут тоже умели блеснуть богатством конюшни:

«Большая спортивная пантомима „Елисейские поля“. Проезд элегантных экипажей.

I. Четверка вороных — изящная французская упряжь и экипаж.

II. Четверка бурых — венгерские бурые лошади.

III. Английский тандэм — пара светло-рыжих лошадей, польская упряжь.

IV. Пара вороных — шведская упряжь».

Наездники, жокеи и вольтижеры показывали чудеса дрессировки и собственной ловкости. Наездники на полном скаку выполняли сложные акробатические упражнения, прыгали сквозь обручи, жонглировали различными предметами, делали сальто-мортале.

Необычайные по сложности, почти балетные номера исполняли дрессированные лошади в одиночку и целыми группами. В киевском цирке дрессировщик Петр Крутиков выводил на манеж лошадей, которые подчинялись его словесным командам без применения хлыста и шамберьера. Как было не дивиться такой сцене. На манеж выходили шестнадцать золотистой масти лошадей. По словесной «просьбе» дрессировщика они проделывали сложные эволюции, а затем сбивались в кучу на середине манежа. У каждой лошади на сбруе был номер. И когда дрессировщик приглашал: «Первая, на свое место!.. Вторая, на свое место!..» — все лошади становились в ряд, соответственно номерам.

В цирке Чинизелли образцы высшей школы показывал знаменитый английский наездник Джемс Филлис. Целое исследование было написано о методах выездки Филлисом его прославленного коня Поверо. Высокое умение наездника привлекло внимание военных кругов, ему поручили трудных для езды лошадей из царской конюшни, которых он в короткий срок сделал «легкими». Офицеры гвардейского кавалергардского полка считали за честь брать уроки у Филлиса. Генерал-инспектор кавалерии поручил наезднику своих верховых лошадей, в том числе двух гигантского роста, настолько непослушных, что никто и не пытался их останавливать, когда они переходили на галоп. Велико было общее изумление при виде того, как от легкого движения руки тщедушного старичка Филлиса эти непослушные гиганты с полного галопа замирали как вкопанные.

Джемс Филлис завоевал такой авторитет, что военное министерство пригласило его участвовать в выработке наставления для кавалерийских частей русской армии.

Какое первостепенное значение имели конные аттракционы в цирках, говорит примечание к одной программе: «В случае болезни лошади или артиста дирекция оставляет за собой право заменить один номер другим».

Не в пример многим московским улицам и переулкам, давным-давно уже не оправдывающим свои старинные названия, Садовое кольцо действительно утопает в зелени бульваров и садов. Даже его булыжная мостовая местами прорастает травой. И совсем не по-городскому просторно вокруг. Да и дома попадаются тут ни дать ни взять, будто дачные — деревянные, приземистые, по фасаду всего в несколько окон.

В одном из таких домов на Садовой-Самотечной, вернее, во флигеле в глубине двора, обитает человек редкой профессии, о чем извещает прибитая на воротах дощечка: «Дрессирую всевозможных животных, специально собак. Владимир Дуров».

Объявление привлекает редких клиентов, и дрессировщик по большей части пребывает в обществе нескольких подобранных на улице бродячих собак, козла и горластого, требовательного гусака. Все они размещаются в единственной большой комнате флигеля, лишенной всякой меблировки и оборудования, если не считать колец в стенах, к которым привязаны цепочки от ошейников четвероногих учеников.

Учитель пользуется любовью всего класса. Когда он переступил порог и произнес: «Здравствуйте, господа!», собаки весело залаяли и приветливо замахали хвостами, козел заблеял, и в его желтых глазищах вспыхнул живой огонек, а гусак громогласно загоготал.

— Для начала займемся математикой, — говорит учитель. — Скажи, Бишка, сколько получится, если два помножить на два?

Кудлатый пес Бишка — явно «не дворянского» происхождения, что не мешает ему служить образцом послушания и сообразительности. Уши собаки — лохматые треугольники — сторожко поднялись, ясные золотистые глаза, не мигая, уставились на хозяина. Секунда молчания, и пес лает четыре раза.

— Молодец! — хвалит учитель и тут же награждает ученика кусочком печенья. — А теперь скажи, пожалуйста, сколько будет три плюс три?

Лохматые треугольники снова напряженно торчат, немигающий взор до предела сосредоточен. Собака «думает». «Считает»?

— Гав!.. Гав!.. Гав… — ровно шесть раз лает кудлатый математик и опять награждается за верный ответ.

— Отлично! Теперь займемся грамотой. — Учитель кладет на пол детские кубики с буквами. — Сложи, Бишка, слово «мама». Возьми букву «эм»… Правильно! Теперь бери «а»… Так…

Надо ли объяснять, что собака не знала букв, не умела складывать и умножать числа? Дрессировщик подавал ей соответствующий сигнал, и животное, подчиняясь ему, выполняло задание. Но приучить собаку слушать сигнал, а главное — выполнять то, что сигнал предлагает, дело очень трудное, здесь-то и требуется талант дрессировщика.

— Очередь за тобой, Порфирий Прохорович! — Дуров открыл клетку и выпустил из нее гусака. — Покажи-ка нам свое искусство. Э-ээ, да ты настроен воинственно. Хочешь быть солдатом? И из пушки ты умеешь стрелять? Эй! Боб, вези пушку!

Резвый фокстерьер только и ждал эту команду, подбежал к пушечке на высоком лафете. Дуров прицепил сбруйку Боба к упряжке лафета. Пушка подкатила к воинственному Порфирию Прохоровичу.

— Пли!

Гусак захватывает красным клювом шнур пушки. Рывок! Гремит выстрел. Стелется пороховой дым.

— Молодец, Порфирий Прохорович! Все вы мои молодцы! — Учитель не менее доволен, чем его ученики, награжденные лакомствами. Вот результаты ласкового обращения с ними. Как доверчиво, с какой охотой выполняют животные даже сложные упражнения.

Однако объявление на воротах все же кое-кого привлекает. Дальнейшие занятия прерывает дворник.

— В коляске приехала барыня. Спрашивает, кто тут обучает собак.

— Проси!

В соседней комнатушке, где еле умещается небольшой стол и два кресла, приемная дрессировщика. Дворник привел сюда барыню, известную московскую купчиху. Прежде чем расположиться в предложенном кресле, она бережно прислонила к стене кружевной зонтик с нарядной шелковой кисточкой на длинном шнуре. Как досадовал потом Дуров, что не придал значения атому роковому шнуру! Очень уж оглушила его купчиха своей болтовней.

— У меня есть собака Милорд. Прелесть! Такой умный, лучше не сыщешь. Но, представьте, совсем необразованный. Просто стыдно при моих капиталах иметь неученую собаку. Неправда ли?

— Не знаю, сударыня…

— Я хочу, чтобы Милорд научился исполнять все мои приказания. Это возможно?

— Смотря какие будут ваши приказания…

— Ну, если я прикажу: «Милорд! приведи ко мне горничную Марфушку!» Пускай он мне ее приведет. Или кухарку Степаниду из кухни.

— Сударыня, я не могу взяться за воспитание вашего Милорда.

— Ну, так хоть выучите его ездить на извозчике… Тоже не можете… А мне говорили, что вы все умеете, собак самого господина губернатора обучили. Я хорошо заплачу!

— Повторяю, я не возьму вашего Милорда на воспитание.

— Значит, неправда что о вас говорят…

Купчиха вскочила с кресла. Но окончательно пришла в ярость, когда взяла свой зонтик.

— Ах, боже мой! — указала она на кружева, изорванные в клочья.

Виновник-гусак, так ловко научившийся дергать за шнур, тихонько повторил свое упражнение на зонтике, но боясь наказания поспешно удрал. Вслед за ним выскочила взбешенная барыня. И тогда Дуров заметил другую беду: весь подол ее шелкового платья был изжеван и изгрызен клювом того же проказника.

Нелегко давался заработок дрессировщику. Довольно часто ему приходилось отказываться от выгодных предложений. Исходили они обычно от людей состоятельных, взбалмошных и невежественных. Как-то явился толстый купчина, владелец лавки кожевенных товаров на Варварке.

— У меня, господин комедиантщик, — обратился он, — есть пес Барбос, всем хорош, да только нет в нем никакой злости. Сделай милость, обучи его, чтобы он хватил за ляжку этого мерзавца, рыжего Степана Федорова, что торгует против моей лавки тоже кожевенным товаром. Понизил цену подлец без всякого уговора со мною. Нет в нем торговой совести…

— Позвольте, я этого сделать никак не могу!

— Как не можете? Я вас ублаготворю. — Купец хлопнул ручищей по боковому карману, оттопыренному толстым бумажником. — А говорят, губернаторских собак научили всякому уму-разуму.

Дуров еле выпроводил купчину, недоумевавшего из-за его несговорчивости.

К тому времени Владимир Дуров уже стал приобретать репутацию способного дрессировщика. Имя его начало появляться на афишах московского цирка. Выступал он вместе со своими учеными питомцами — собакой Бишкой, гусаком Порфирием Прохоровичем, козлом Степаном и свиньей, имя которой менялось в зависимости от разыгрываемой сцены.

Веселость и легкость, с которой животные Владимира Дурова исполняли свои роли, подкупала зрителей. Математик и грамотей Бишка доставлял наибольшую славу своему воспитателю.

Сам хозяин Москвы, генерал-губернатор князь Долгоруков на представлении в цирке восхищался обаятельным Бишкой. И вскоре дрессировщик Дуров получил приказ обучить губернаторского пса, огромного сенбернара Барри. Его сиятельство выразил пожелание: когда собака услышит звук взводимого курка, она должна броситься на человека, держащего револьвер. Генерал-губернатор опасался покушения на свою личность.

Как не претило поручение важного сановника, приходилось его выполнять. Дуров приучил собаку бросаться на чучело, когда слышался щелчок курка. Заодно приохотил Барри танцевать вальс. Этот номер неизменно вызывал восторг посетителей кофейной Филлипова, куда дрессировщик заглядывал, прогуливаясь по Тверской улице со своим учеником.

Однако на улице громадный сенбернар внушал прохожим почтительный страх. Однажды полицейский будочник окликнул Дурова:

— Эй, господин, очистите панель! Ступайте со своей собакой на мостовую.

Дуров решил подшутить над грозным блюстителем порядка и в свою очередь спросил:

— Известно ли вам, любезный, чья это собака?

— Не могу знать…

— Ну так читайте, что написано на ошейнике!

Будочник прочел по складам: «Собака Барри — принадлежит его сиятельству князю Долгорукову», — вытянулся во фронт и отдал честь собаке.

Генерал-губернатор остался доволен обучением Барри и распорядился выдрессировать другого своего любимца — лайку Гювен. Задание на этот раз было более мирным: Гювен должен был научиться прыгать через палку и гасить лапой сигару хозяина.

И этот княжеский каприз был исполнен. Дуров уже собирался сдать собаку владельцу, как стряслась беда: Гювен вдруг исчез со двора.

Бедняга дрессировщик уже готовился удрать из Москвы. Однако положение осложнилось еще более. Агенты полиции проведали о пропаже губернаторского пса и сообщили о том обер-полицмейстеру. Огарев вызвал Дурова к себе. Несмотря на благорасположение к крестнику своего друга Захарова, он предупредил без обиняков:

— Отыщи собаку во что бы то ни стало! Иначе упеку, куда Макар телят не гонял…

Московская полиция включилась в поиски пропавшей лайки. Во все полицейские участки летели сводки о ходе поисков губернаторского пса.

В полном отчаянии Дуров забрел на Грачевку, улицу, где обитали живодеры и всякие темные личности, промышлявшие краденым добром. И тут поиски не дали результатов. Вдруг в одном из дворов возле сарая послышался слабый визг нескольких собак и глухой лай Гювена. Чуткое ухо дрессировщика никогда не спутает голоса животного, которого он воспитывал. Однако хозяин двора заявил, что собак не держит, а уж лаек отродясь не видывал. После долгих заверений, явно, чтобы отвязаться от настойчивого посетителя, он вымолвил:

— Пожалуй, схожу к соседу, расспрошу, не встречал ли он вашу собачонку…

На короткое время Дуров остался один. Первой его мыслью было окликнуть Гювена. Но, судя по всему, собака была так спрятана, что не смогла бы услышать зова. Следовало применить другой, более верный способ, чтобы она откликнулась: только заливистый лай своры собак мог дойти до ее слуха.

Искусство звукоподражания помогло молодому циркисту. Во дворе живодера на Грачевке вдруг раздался концерт целой своры злых псов. И тотчас в ответ донесся еле слышный голос Гювена и других четвероногих пленников. Очевидно, они находились в тайнике под полом сарая.

Но как проникнуть в сарай наглого вора? Пришлось обратиться к квартальному надзирателю, который явился с полицейскими-будочниками. В их присутствии Дуров повторил свой «собачий» концерт.

Разоблачение вора полицейские завершили своим излюбленным приемом — зуботычинами. Живодер открыл люк тайника. Там обнаружилось несколько украденных собак, в том числе губернаторская лайка Гювен.

Обучение «всевозможных животных» приносило Владимиру Дурову мало дохода и много забот. Однако ото дело все более его увлекало. Поначалу, принимаясь за дрессировку, он даже не ставил перед собой особых задач. Просто его забавляли повадки и нрав домашних животных и зверушек. Потом ему захотелось ближе познать таинственный мир животных.

Владимир Дуров все еще не помышлял целиком посвятить себя дрессировке. Да и суровая жизнь циркового артиста не позволяла ни на что отвлекаться. Однако велика сила истинного призвания, она всегда находит исход. «Почему бы не сочетать профессию клоуна с тем, к чему меня неудержимо влечет? — все чаще размышлял Владимир, особенно после встречи с братом. — Ведь клоуны пользуются домашними животными в своих антре и репризах. Это жанр, вполне утвердившийся на арене. Мне следует лишь показать в нем нечто новое, еще небывалое, интересное».

Петухи, гуси, свиньи, собаки, ослы не случайно стали помощниками клоунов на арене. Сметливый осел сбрасывает со своей спины неловкого всадника, хитрый поросенок, вместо того чтобы перепрыгнуть барьер, проползает под ним. Гуси и петухи в несвойственных их природе ролях вызывают взрывы смеха своим необычным поведением на арене.

Знаменитый наездник и акробат Билли Гайден достиг наивысшей славы, когда выступил в качестве клоуна с дрессированной свиньей. Его гастроли в России, затянувшиеся на годы, повсюду проходили с грандиозным успехом. Иногда Гайден заменял свинью ослом, тоже исполнявшим забавные трюки.

Владимир Дуров не раз наблюдал работу Билли Гайдена и отдавал дань его большому таланту. В то же время он мысленно анализировал мастерство знаменитого клоуна и приходил к неожиданному, несколько разочаровывающему выводу — а ведь много раз смотреть Гайдена скучновато…

Отчего? Прежде всего потому, что шутки его носят лишь поверхностный, внешний характер. В юморе его нет глубины, он зиждится на обыгрывании клоуном своей нелепой непропорциональной фигуры, собственной инфантильности. Говорит Гайден на каком-то тарабарском, смешанном русско-англо-французском наречии, хотя отлично знает несколько иностранных языков и в определенные дни перед аристократической публикой в цирке Чинизелли блистает топкостями французской речи.

Дрессированные животные играют большую роль в выступлениях Билли Гайдена, но опять-таки их трюки не имеют глубокого содержания.

Сочетать обаяние таланта с острой, большой мыслью — вот задача, которую должен ставить перед собой клоун, стремящийся к высотам искусства. Дуров сознавал эту задачу, но она казалась ему еще недосягаемой. А пока он выступал с обычными номерами, все чаще используя в своих антре дрессированных животных и птиц.

Анатолий Дуров давно задумал использовать на арене свое сходство со старшим братом. Лицо, голос, манеры их легко можно было спутать, только младший ростом был чуть повыше, что не сразу бросалось в глаза.

Так однажды на афише цирка Саламонского появилось сенсационное сообщение: «Анатолий Дуров совершит мгновенный — секундный перелет через весь цирк».

Перед своим номером знаменитый клоун обратился со словами, которые окончательно заинтриговали публику:

— Мой перелет будет настолько быстр, что его невозможно уловить даже вооруженным глазом. Все же прошу уважаемых зрителей внимательно следить за чистотой исполнения предстоящего номера.

Анатолий взобрался наверх, под купол цирка. Там висел большой сундук с крепко запирающейся крышкой. На противоположной стороне цирка висел точно такой же сундук. Дуров открыл крышку, крикнул зрителям: «Прощайте!», выстрелил из револьвера и скрылся в сундуке. Буквально через секунду открылся второй сундук и взорам изумленных зрителей предстал Дуров, весело приветствующий публику: «Здравствуйте!»

Он опустился на манеж и закончил номер. Публика была поражена. Все были уверены, что это один и тот же артист. Каждый строил свои догадки, но никто не мог разгадать секрета трюка.

На следующий день генерал-губернатор князь Долгоруков вызвал к себе Анатолия Дурова. Артист явился, недоумевая о причинах приглашения к столь важной персоне. В кабинете князя произошел такой диалог:

— Мне очень понравился ваш вчерашний фокус, — сказал Долгоруков, любезно предлагая гостю кресло. — Но я сгораю от любопытства, как вы его делаете?

— Очень просто, ваше сиятельство. В одном сундуке сидел я, а в другом мой брат, Владимир. Его, беднягу, я усадил в это одиночное заключение за два часа до начала представления, когда в цирке не было ни души. Он, как вы изволили видеть, был одет в одинаковый со мной костюм и так же, как я, загримирован. Все это я держал в таком секрете, что даже никто из циркистов, кроме директора, не был в него посвящен. Эта маленькая тайна еще более помогла успеху.

— Так там был ваш брат? — разочарованно произнес князь. — А я-то думал… Как это просто! Слишком просто… Лучше бы вы о своей проделке мне не рассказывали.

— Так вы сами приказали мне разъяснить, ваше сиятельство…

— Я предполагал нечто совсем загадочное, а все это забавно, но не то, не то…

Князь остался весьма недоволен. Очевидно, он потратил много времени и ломал голову, чтобы разгадать секрет удивительного перелета, а оказалось все так несложно.

Этот помер сильно повлиял на взаимоотношения братьев. Любители цирка, газетные рецензенты и широкая публика всячески прославляли героя загадочного трюка. А имя второго равноправного участника «перелета» оставалось никому неизвестным. И открыть его не представлялось возможным, иначе разрушилась бы иллюзия и погиб весь эффект.

Не обязательно иметь характер Сальери, чтобы терзаться от славы соперника. Легко понять состояние Владимира Дурова, исполнявшего неблагодарную роль в номере, принесшем огромный успех его младшему брату. Вероятно, любой артист на его месте испытывал бы то же горькое чувство. Трещина, существовавшая в отношениях между братьями, расширилась еще более.

Несмотря на оглушительный успех, «секундный перелет» через весь цирк не повторялся. И первое, так удачно начавшееся совместное выступление братьев Дуровых на арене оказалось последним.

Опекун Захаров стремился сдерживать враждебность в отношениях братьев. И хотя это плохо ему удавалось, они все же время от времени встречались под кровом Николая Захаровича. Но однажды страстный картежник Захаров проиграл все свое состояние: деньги, имущество… Вернувшись домой нищим, он сел за письменный стол и четко вывел на клочке бумаги три слова: «Нет, не отыграться!» Потом переоделся во фрачный костюм, расположился на диване и принял сильнодействующий яд.

Кончина опекуна лишила братьев Дуровых единственной связующей нити. Теперь они вовсе отрешились друг от друга. Каждый пошел своей дорогой. Пути их разошлись бесповоротно.

«Браво, Август, Браво!»

Насмешка едкая — оружие мое.

А. Дуров

Слово «клоун», определяющее человека самой смешной профессии, вызывает серьезные споры. Как оно родилось, где возникло? Вероятно, от латинского слова «colonus» — деревенщина, мужик.

Некоторые утверждают, что основанием послужила сценка, с давних времен игравшаяся в цирках. Неуклюжий крестьянин брался на пари проехать верхом на норовистой лошади. После ряда комичных падений он выигрывал спор и уже в роли настоящего наездника проделывал сложные упражнения.

Так или иначе, в конце XVIII века слово «клоун» перешло из Англии на континент и заменило бытовавшее выражение «паяц».

Кто был первым клоуном? Едва ли на этот вопрос можно ответить. Лучше сказать о создателях клоунских жанров.

Француз Жан Гонтар — один из первых комических акробатов цирка начала XIX века. От него пошла целая династия Гонтаров-клоунов, выступавших в разных странах на протяжении столетия.

Жан-Батист Ориоль затмил Жана Гонтара, небывало усложнив акробатическое искусство клоуна. Его называли «человек-птица», «человек-колибри», «человек-белка», считали самым воздушным существом, когда-либо выступавшим под куполом.

Появление Ориоля возвещал тихий звон бубенцов, затем слышался его высокий пронзительный голос и мефистофельский смех. С необычайной легкостью он совершал грандиозный прыжок на арену и вмиг взбирался на высоченный шест. Затем начинал каскад акробатических упражнений, вызывавших удивление, восторг и одновременно хохот зрителей. Какие только упражнения не исполнял Ориоль: показывал номера с горящими свечами и катающимися бочонками, взбирался на пирамиду из столов, изображал изящную обезьяну, на вытянутом канате танцевал гавот. Ориоль прыгал через шеренгу из двадцати четырех солдат, державших ружья с примкнутыми штыками и для пущего впечатления во время прыжка клоуна дававших залп. Он был прыгун с необыкновенным чувством точности: выходил на арену, снимал туфли и, сделав заднее сальто, попадал ногами прямо в свои туфли.

Только англичанин Джемс Босуэлл мог бы соперничать с Ориолем в ловкости и умении сохранять равновесие. Чего, например, стоит такой его помер. Он взбирался по лестнице, которую сам же удерживал в вертикальном положении. По мере восхождения, Босуэлл отбрасывал в сторону поперечные перекладины. Достигнув последней ступеньки, отбрасывал и ее вместе с одной из боковых стоек лестницы. И тогда он становился головой на оставшуюся, неукрепленную стойку.

При том все это клоун проделывал так комично, что вызывал раскаты неудержимого смеха и громкие крики «браво!». Непревзойденный акробат, он был и великолепным эксцентрическим танцором. В костюме цыганки, с рыжим париком на голове, стуча огромными кастаньетами, Босуэлл поражал ловкостью и юмором.

Существует не один вариант рассказа о первом появлении на арене рыжего. Обычно заслугу создания этого амплуа приписывают англичанину Тому Беллингу. В берлинском цирке Ренца он, в прошлом недурной наездник, выполнял скромные обязанности униформиста. Слыл добрым товарищем и еще лучшим собутыльником.

Однажды Том Беллинг вышел на манеж, спьяна напялив на себя чужую, не по росту большую одежду. В это время выносили ковер. Том бросился помогать его расстилать, но споткнулся и упал. Поднявшись на ноги в полном смущении, он принялся стряхивать приставшие опилки, растирать свой и без того красный нос.

Падение Тома, его нелепый костюм, взъерошенные рыжие волосы, красный нос вызвали гомерический хохот. Зрителям в голову не приходило, что вся эта сцена разыграна нечаянно, а не нарочно. Послышались крики: «Браво, Август! Браво!» («Август» по-немецки соответствует русскому «Иванушка-дурачок».)

Пока публика вызывала Августа — Беллинга, он за кулисами получал оплеухи от великана униформиста, оставшегося по его вине без одежды. Зато директор цирка по достоинству оценил нечаянный успех. Ему пришла счастливая мысль повторить антре, и он предложил Беллингу снова выйти на манеж. Расчет оправдался. Второй выход Тома снова сопровождался оглушительными криками: «Браво, Август! Браво!»

Легенда гласит, что отныне он стал выступать в образе рыжего коверного клоуна. Через несколько дней имя его было самым популярным среди цирковых артистов Берлина. Уже никто не звал его Беллиигом, он стал Августом.

И, конечно, вскоре появилось множество подражателей. Они тоже надевали рыжие парики, делали себе красные носы, напяливали не по росту большие, мешковатые костюмы. И тоже имели успех. Теперь без участия рыжего программа казалась неполной. Образ рыжего стал варьироваться и совершенствоваться.

Джеймс Гюйон в парижском цирке Медрано создал своего рыжего. Это был не простофиля-увалень Тома Беллинга, а ловкий мим со смешными манерами и уморительными гримасами. Гюйон проделывал такой трюк: становился на голову и в этом положении поворачивался вокруг своей оси. Затем, вскочив на ноги, брал свою непомерной длины губу и закрывал ею нос. Необычайная подвижность губы позволяла ему превращать лицо в маску с выражением сатанинской насмешливости и жестокой веселости.

Вскоре Уильям Бридж создал новый тип рыжего — изысканного щеголя. Он выходил на арену в безукоризненно сшитом костюме с высоким воротничком, подпиравшим шею. Это был строгий на вид джентльмен, на лице которого не появлялось и тени улыбки.

Но даже возле такого рыжего клоун с белым лицом выглядел аристократом. Он умно и тонко направлял его поступки, помогал глубже и ярче раскрывать их смешную сущность. Белый клоун при этом должен был оставаться превосходным комиком, чтобы успешно противостоять своему партнеру-сопернику.

Постелено рыжий и белый начали вести шуточные диалоги, по и при этом трюки составляли главную сущность их сцен.

Однако некоторые сцены все ближе смыкались с театральным представлением. Они привлекали юмором, легкой шутливостью. Сцена «До, ми, соль» была остроумной пародией на дисгармоничную музыку. Сюжет ее требовал от исполнителей исключительной акробатической ловкости. По ходу действия строптивые оркестранты, не прекращая играть, набрасывались на своего дирижера. В стремительной потасовке они давали друг другу тумаки, оплеухи, срывали парики, колотили по головам скрипками. Хотя инструменты то и дело взлетали в воздух, музыка продолжала звучать в неистовом темпе и дирижер оставался стоять за пультом. И даже когда свирепые музыканты привязывали к ногам маэстро канат и изо всех сил его тянули, невозмутимый дирижер по-прежнему раскланивался с публикой и продолжал вести свой буйный оркестр.

Но были и мрачные номера, которые даже у публики, привыкшей ко всяким ужасам, вызывали страх и поднимали волосы дыбом. В цирковом представлении «Пьеро — слуга смерти» столяр Пьеро изготовлял дубовые гробы с многообещающей надписью: «Я обит глазетом». Расторопный Пьеро в поисках покупателей убивал своих клиентов и обращался к публике: «Ведь я говорил, что им нужен гроб». Этот кладбищенский юмор должен был вызывать смех. В другом представлении Пьеро саблей убивал на улице старьевщика, чтобы завладеть его товаром. Убийца прятал труп, однако призрак жертвы, завернувшись в саван с торчащей в груди саблей, возникал перед Пьеро и вещал замогильным голосом: «Старье покупаем!»

Даже эти немногочисленные примеры позволяют судить о многообразии клоунады во второй половине прошлого века. Стоит напомнить такую выразительную цифру: в труппе лондонского цирка того времени было около тридцати клоунов. Легко представить, какое место они занимали в цирковой программе. Номера их отвечали вкусам и требованиям самой разнородной публики. Это порождало жестокое соревнование, в котором каждый артист боролся за свое признание и успех, стремился совершенствовать себя и собственное искусство.

Анатолий Дуров никогда не скрывал — он искал славу. А она то приближалась к нему, то удалялась, исчезала, затем снова становилась близкой. Слава сама пришла к нему, когда он был уже близок к отчаянию.

…Скопин — уездный городок Рязанской губернии. Обитатели его не избалованы культурными развлечениями. Правда, есть несколько клубов, где горожане коротают досуг за картами, водкой или устраивают благотворительные концерты с «живыми картинами».

Однако обычно полные залы благородного собрания, общества трезвости, вольной пожарной дружины, кружка любителей сцены опустели, когда в городе начались гастроли Анатолия Дурова.

Имя его еще ничего не говорило обывателям. Что же привлекло внимание скопинцев? Во-первых, в гастрольной афише сообщалось, что это единственный в своем роде соло-клоун московского цирка; во-вторых, что он будет демонстрировать почтеннейшей публике удивительные фокусы с дрессированными животными; в-третьих, развеселит своими шутками «на злобу дня».

В день представления самое большое в городе помещение купеческого клуба ломилось от публики, жаждавшей увидеть заезжего соло-клоуна. И он не обманул ожидания.

Не просто артисту проявить свое обаяние. Это волшебный дар. Присущ он далеко не всем лицедеям, и не каждый умеет им пользоваться. Уже с первого своего появления на сцене Анатолий Дуров сумел покорить зрителей. Своим обаянием он сразу расположил к себе сидевшую в первых рядах местную знать и занимавших последние места людей попроще.

В светлом шелковом костюме с нашитыми блестками, стройный, быстрый и легкий в движениях, он выбежал из-за кулис. Умные, большие глаза его светились озорной улыбкой. Красивое лицо почти без грима. Заговорил он уверенным голосом с таким богатством и разнообразием интонаций, что каждое слово полнозвучно доносилось во все уголки зала.

Что-то подкупающее и сильное было в этом, так не похожем на виденных до сих пор циркистов и балаганщиков. Едва он произнес первое слово, зал затих и приготовился внимательно слушать.

У всякого свое оружие, друзья!

Есть жало у пчелы, у воина копье.

Владею силой также я:

Насмешка едкая — оружие мое.

И кто нанес обиду мне —

Я быстро пользуюсь минуткой

И за удар плачу вдвойне

Обидой злой и меткой шуткой.

Служитель выкатил на сцену закрытую ковриком клетку. Дуров сбросил коврик, открыл дверцу. Из нее выбежала крупная жирная крыса. Обежав вокруг клетки, она остановилась и стала на задние лапки перед дрессировщиком. Он представил ее публике:

Вот вам страшно прожорливая,

На хищенья не ленивая,

Разжиревшая, гигантская…

Это крыса… интендантская.

Снова открылась клетка, из нее неторопливо выползла другая тучная крыса. И она получила свою характеристику:

Вот ленивая и жадная,

Мошенница изрядная,

На обманы претолковая —

Это крысочка… торговая!

Со злым писком выскочила и, оглядевшись вокруг глазами-бусинками, стала возле подруг та, о которой дрессировщик сказал:

Вот вертлявая и грозная,

Весьма серьезная,

И увертка фарисейская,

Это крыса… полицейская!

Как-то получалось, что каждая обитательница клетки всем своим видом будто подтверждала то, что о ней говорилось. «Закулисная» глядела хитро и коварно, казалась франтихой в своей блестящей меховой шубке; «кафешантанная» держалась капризно, своенравно и пошатывалась, точно пьяная, пританцовывая на задних лапах. А об нескольких худых, с жадностью кинувшихся к кормушке, клоун сказал:

Остальные — пресмиренные,

И весьма обыкновенные,

Прожорливые, голодные —

Это крысы всенародные…

Куплеты были просты, но остроумны, каждая строка их била в цель и бурно принималась залом.

А уж что началось, когда клоун задел местную тему, получившую широкую скандальную известность! Все газеты писали, как ловкие дельцы пытались нагреть руки на крахе Скопинского банка. Многие мелкие вкладчики пострадали на этой афере.

— Господа! Сейчас я покажу современный фокус — обратился клоун. — Нет ли у вас денег? Обещаю вернуть с процентами…

— Сколько нужно? — спросил кто-то из кресел.

— Зависит от вашего благоусмотрения!

— Возьмите двугривенный…

Другие тоже предложили свои деньги. Собрав несколько монет, клоун сказал:

— Между мною — фокусником — и настоящим профессором черной магии та разница, что тот возвращает взятые у публики деньги, а я уношу их с собою…

И он пошел к выходу. Там его задержал шпрехшталмейстер.

— Вы куда с чужими деньгами?

— Ах, пропустите, разве вы не видите, что я в Скопинский банк играю.

Гомерический хохот был ответом на эту шутку.

Сразу после представления в уборную к артисту явился представитель местной власти. Грозно вопросил:

— Цензурованный экземпляр своих выступлений имеете?

— Нет!

— Как же вы позволяете себе публичные рассуждения без цензуры?

— Мы, клоуны, избавлены от этого удовольствия — наши выступления не цензуруются…

На следующий день в городе из уст в уста передавалась шутка Дурова. А вечером на очередном представлении он добавил новую, опять-таки бившую в ту же цель.

Шпрехшталмейстер подошел к клоуну с колодой карт.

— Не сыграем ли в дурачка? — предложил он.

— Нет! Я уже и так остался в дураках.

— Как?

— В Скопинском банке свои крохи хранил.

— Ну, так во что-нибудь другое сыграем.

— Пожалуй… Чем ушибся, тем и лечись… Сыграем в Скопинский банчок…

— Это как же?

— Вот так: двое за горло, третий в карман. Ты здесь постой, а я с двумя приятелями к тебе приду…

На следующий день местные власти попросили клоуна покинуть город. Возможно, кого другого подобная административная мера заставила бы отказаться от рискованных шуток. Но у Анатолия Дурова была иная натура. Высылка из города нисколько его не смутила, он постарался даже извлечь из нее возможную пользу и для того стал, где только можно, всячески о ней оповещать. Репутация высланного за смелую шутку — разве это не удачная реклама ищущего популярности?

«…Всякие бойкие дела зиждятся на муссировании, на рекламе, — утверждал Анатолий Дуров, рассказывая, как он согласился во время своих выступлений в Петербурге пропагандировать банкирскую контору Генриха Блока. — Сперва я колебался, боясь порицаний в печати и публики, но потом, по зрелом размышлении и принимая во внимание приличный гонорар, рассудил, что этой небольшой рекламой я вовсе не умалю своих достоинств и не отравлю ничьего удовольствия».

Признание откровенное. В жестокой борьбе за существование все средства казались ему хороши. И он выходил на сцену, облачившись в богатый, украшенный фальшивыми драгоценными камнями костюм, а на спину прикреплял крупную надпись: «Генрих Блок». По замыслу рекламодателей этот костюм и надпись должны были свидетельствовать, что всякий, имеющий дело с банкирским домом Блока, наживает груды бриллиантов, рубинов, сапфиров и прочих драгоценностей.

Публика, по признанию самого Дурова, отнеслась довольно сдержанно к его появлению в таком виде. Все же он не удержался от повторения подобного выступления, на этот раз для рекламы шляпного фабриканта.

«Шляпное» антре было очень незамысловато, как признавал даже сам его исполнитель. Он выходил на арену с непокрытой головой и просил униформиста дать ему хороший цилиндр. Тот приносил их целую охапку. Клоун тщательно примерял каждый цилиндр и все браковал.

— На вас не угодишь! — замечал униформист.

— А зачем ты принес их мне такую массу? — возражал клоун. — Ты принеси один, да хороший цилиндр. Вот, например, фабрики… (имярек). Возьму его без всяких рассуждений.

Трудно сказать, чего было больше в таких антре — рекламы фирмы или откровенной саморекламы. Фирменная надпись на костюме клоуна и похожий на газетное объявление текст репризы поражали своей необычайностью, заставляли обсуждать странные приемы исполнителя и, следовательно, говорить, говорить о нем…

Не следует думать, что Анатолий Дуров был единственным, кто прибегал к такого рода рекламе. Талантливый клоун Жакомино, выступавший в цирке Чинизелли в Петербурге, заказывал в типографии тысячи бумажных кружков со своим портретом. Мальчишки, которые всегда стайками вертятся у входа в цирк, расклеивали эти бумажки всюду, где только можно: на витринах магазинов, садовых скамейках, на окнах, дверях и степах домов. За полезную деятельность мальчишки, конечно, награждались бесплатными пропусками на галерку, откуда они тоже прославляли своего благодетеля.

Заказал он штамп со своей фамилией и в магазинах, где его знали, просил ставить штамп на бумаге, в которую заворачивались покупки. А случалось и так. Позовет Жакомино приятелей с собой в кафе и уславливается:

— Я пойду вперед, а вы войдите попозже. Заметив меня, кричите: «Жакомино! Знаменитый Жакомино, ты, оказывается, здесь!» Кричите погромче так, как будто видите меня сегодня в первый раз. За кофе плачу я…

Расчет оправдывался — услышав громкие голоса и знакомую фамилию, посетители кафе оборачивались:

— Смотрите, вот клоун Жакомино!

Так укреплял свою популярность уже достаточно известный артист. Заслуживает ли упрека молодой клоун?

Находчивость и остроумие, отличавшие Анатолия Дурова, заставляли о нем говорить в обществе. В Москве рассказывали, как ловко он поставил на место одного светского нахала. Это был сын редактора влиятельной «желтой» газеты «Московский листок» В. Н. Пастухова. Как-то, находясь за кулисами цирка и пытаясь блеснуть своим юмором перед дамами, он обратился к Анатолию Дурову с такими словами:

— А правда ли, что для полного успеха клоуну нужно иметь глупое лицо?

— Правда! — последовал быстрый ответ.

Компания молодого пшюта захохотала. Победа его казалась очевидной. Но после короткой паузы Дуров закончил:

— И если бы я обладал твоим лицом, тогда получал бы жалование вдвое больше!

Посрамленный остряк и его компания поспешили скрыться.

На этом дело не кончилось. На следующий день в «Московском листке» появилась заметка, в которой клоун Анатолий Дуров подвергся решительному разносу, был объявлен нахалом, грубияном, бездарностью, артистом, недостойным показываться на арене.

Газета продолжала травлю, отчего объект ее нападок перешел в решительное контрнаступление. Случилось это на одном из представлений, когда редактор Пастухов находился в ложе и с презрительной миной глядел на выступление с дрессированной свиньей. Вдруг чушка подошла к ложе, поставила передние ноги на барьер и уставилась на сердитого редактора.

— Чушка! Назад! Иди сюда…

Свинья оставалась неподвижной.

— Иди же, говорю тебе! Не желаешь?

Свинья не меняла положения.

— А, понимаю! — воскликнул Дуров. — Старых знакомых увидела! На своих насмотреться на можешь…

Публика поняла смысл рискованной проделки и хохотала до упада над разгневанным редактором.

Газета «Московский листок» занимала по отношению к царскому правительству охранительную позицию, поэтому передовые круги русского общества приветствовали сатирические выступления Дурова. Но в его выпадах все-таки был заключен некий личный момент, обида на сына издателя.

Гораздо сильнее прозвучало выступление Дурова против другой реакционной газеты— «Гражданин», издававшейся князем Мещерским. На арену вынесли несколько газет, и Дуров предложил свинье выбрать себе издание по вкусу. Хрюшка тыкала пятачком в «Гражданина», и создалось впечатление, что она читает эту газету. Стоявший рядом Дуров комментировал: «Вот свинья и газету выбрала свинскую».

А как Дуров подготовил этот трюк? Просто, пожалуй, даже слишком просто. В день представления он, по его словам, «провел два часа тет-а-тет» со свиньей, в продолжение которых беспрерывно подносил к ее рылу газету и щелкал ею по носу. Боясь щелчка, свинья стала отворачиваться от всякой газеты. Когда же дрессировщик поднес номер, обильно смазанный салом, то чушка не выдержала и с наслаждением принялась вбирать носом вкусный запах.

Воспоминание об этом эпизоде Анатолий Дуров заключил примечательными словами: «Вот образец легкости дрессировки. Многие другие номера, кажущиеся хитроумными, так же незамысловаты и так же легко вдалбливаются в зверьков, которые всегда представляются зрителям чрезвычайно смышлеными, между тем все это не более как фокус. Очень часто изобретательность дрессировщика приписывается феноменальному уму животных».

Клоуны Дуровы, как истые поэты арены, все более становились «властителями чувств» многоликой толпы — своих зрителей. К счастью, в своем творчестве они избегали вредного подражательства и губительной банальности, приводящих к грубому ремесленничеству.

Ничего, что порой темы их выступлений перекликались, однако манера исполнения Анатолия Дурова разительно отличалась от того, что делал на арене его брат Владимир. Если Анатолий обладал богатым воображением, находчивостью в ответах и даром мгновенной импровизации, то Владимир — умением изобретательно и весело выступать со своими четвероногими и крылатыми помощниками, что позволяло ему не только забавлять, но и покорять публику, неизменно быть господином положения с первого своего появления на манеже.

В то же время Дуровы все более становились клоунами-публицистами, сатириками. Вот одно антре Владимира Дурова, показывающее, что ему, как и его брату, уже в раннюю пору были свойственны обличение и сатира.

В Москве происходили студенческие волнения, газетам о них запрещено было писать. Все объяснялось событиями в университете. В те годы студенты ходили обычно в рубашках навыпуск, с пледами вместо пальто. Начальство ввело форму и потребовало обязательного ее ношения. Многие студенты отказались. Тогда инспектор университета Брызгалов предпринял репрессии против непокорных, что вызвало новый взрыв возмущения. Решено было ретивому инспектору нанести публичное оскорбление. По жребию это должен был сделать студент Суханов. В Благородном собрании он дал пощечину Брызгалову.

Разумеется, студент был исключен из университета, а инспектор, хотя и покинул свой пост, но получил звезду от правительства.

В один из вечеров Владимир Дуров вышел на арену и обратился к униформисту-помощнику:

— Вообразите, что вы умный…

— Пожалуйста! — униформист принял соответствующую позу.

— Теперь вообразите, что вы инспектор…

Зрители, особенно студенты, насторожились, зашушукались. А клоун нарисовал мелом на своей руке звезду и дал звонкий «апач» униформисту-«инспектору».

Весь цирк задрожал от криков: «Браво, Дуров! Браво!» Публика неистовствовала все сильнее, молодежь вскочила со своих мест. Представление пришлось прервать. О случившемся немедленно донесли полицмейстеру, тот самолично препроводил артиста в полицейскую часть.

На следующий день из полицейской части его привели в канцелярию генерал-губернатора. Князь Долгоруков велел поставить стул посреди пустого зала и коротко приказал:

— Сидите, пока не приду!

Несколько часов кряду клоун просидел на стуле, слушая бой часов и разглядывая лепные узоры на потолке. Наконец, после томительного ожидания дверь отворилась, и князь крикнул с порога:

— В следующий раз ешь пирог с грибами да язык держи за зубами. А теперь убирайся из Москвы, и до тех пор не являйся, пока не забудут твоей фамилии…

Генерал-губернатору совсем не хотелось затевать нового скандала, да еще с кем?.. С клоуном!

Бич сатиры

Но солнце тоже смеется надо мною… Ну, значит, так и надо.

Если солнце смеяться перестанет — я загрущу…

Новелла Матвеева

Уж такова судьба русских клоунов: веселить народ разрешалось лишь «с дозволения начальства».

Вот образец одной из афиш середины прошлого века. «С дозволения начальства Владимирской губернии удельный крестьянин Григорий Иванов может представить нижеследующие увеселительные и забавные шутки: надевает, шляпу с ноги на голову, из зубов шляпу вверх бросит и на голову наденет; ртом соловьем засвищет, в дудку кричит уткой, в ту же дудку, как в музыку, играет; палкой будет делать, как мажор, палка на палке вертеться будет, палку на ладони перевертывает, другим концом становит, и оная будет на ладони танцевать; палку на палке концом держит, ртом играет, как на шарманке, бубне и свирели, ртом же перепелом засвищет и кричит бекасом, иволгой, травником и вороной, коровой мычит, медведем ревет, кошкой мяукает, собакой лает, кричит египетским голубем и кукует кукушкой… Будет рассказывать сказки и разные сочинения».

Как ни талантлив был Григорий Иванов в своем веселом ремесле, однако, видно из-за «разных сочинений», начальство сочло за благо предварительно проверять его выступления.

А вот другая афиша более позднего времени. С нее глядит атлетически сложенный человек с простым лицом, наивным взглядом и торчащими франтовскими усами. Правда, он — канатоходец, но все же, говоря о русских клоунах, хочется упомянуть и его, Федора Федоровича Молодцова. Уж очень хорошо умел он сочетать свое отважное искусство с юмором, с шуткой.

Афиша рекомендует его так: «Первый русский всемирно известный канатоходец и танцор на высоконатянутом канате». Ниже следует многозначительное примечание: «Вне конкуренции!»

Неуклюжая реклама не преувеличивала, а, скорее, недостаточно отражала несомненные достоинства Молодцова. Своей отвагой и мастерством он значительно превзошел стяжавшего мировую известность француза Эмиля Блондена, который прошел по канату над Ниагарским водопадом, а в Австралии — над каменоломней глубиной в сто метров.

Блонден триумфально гастролировал по столицам мира. Но в Петербурге в бесстрашии и ловкости его превзошел Федор Молодцов. Он вызвал француза на соревнование — перейти по канату через Неву. Блонден перешел ее там, где река сужается, а Молодцов в более широком месте и тем побил рекордсмена мира.

Русский канатоходец проделывал такие трюки: ходил но канату с завязанными глазами, надев мешок на голову; балансируя на канате, стрелял из ружья, носил на голове поднос с кипящим самоваром и чайником на конфорке. С веселым, непринужденным видом Молодцов жарил яичницу в печке, поставленной им на канате. Или таким же порядком усаживался на стул за столом с бутылками и выпивал бокал вина за здоровье любовавшихся этим необыкновенным зрелищем.

Матвей Иванович Бекетов был одним из первых русских клоунов, получивших признание на мировой арене. С грандиозным успехом он выступал в лучших цирках Западной Европы и Америки, где показывал отлично дрессированных свиней: они ходили на задних лапах, балансировали на шарах, шагали по деревянным бутылкам, прыгали через несколько стульев, скакали сквозь обручи, катали верхом дрессировщика.

Разносторонне талантливый артист Матвей Бекетов занялся также дрессировкой лошадей и стал превосходным наездником высшей школы. В конце концов он обосновался в Вене, где открыл первоклассный цирк.

Николай Иванов создал свой, «русский» стиль клоунады. Он выходил в простой плисовой безрукавке, шляпе с павлиньим пером и шелковой рубахе. Он же первым вынес на арену гармонь и такие бытовые предметы, как точила и пилы. Даже камни для мостовой превращал в музыкальные инструменты. Балагур и весельчак, Николай Иванов мог, казалось, из всего извлекать мелодичные звуки.

В «русском» стиле работал и Дмитрий Иванович Юров, составив из пяти членов своей семьи оригинальную клоунскую труппу. Юровы разыгрывали шутливую сценку на деревенскую тему, причем каждый участник труппы играл на каком-либо музыкальном инструменте, танцевал, проделывал сложные акробатические номера.

Кстати, в труппе Юровых в качестве солиста выступал исполнитель старинных русских песен, былин и частушек Петр Невский. Своеобразный крупный талант! Недаром его сольные концерты в России, а также во Франции, Англии, Германии, Турции, Австрии пользовались сенсационным успехом.

Обаятельный клоун Макс Высокинский всю жизнь проработал в провинции. Его антре и репризы были несложны по содержанию, однако Макс исполнял их так изумительно, что умел сразу захватить публику. На арену он выходил плача или смеясь, но в обоих случаях вызывал хохот всего цирка.

Известен такой номер Высокинского: он изображал человека, впервые вставшего на высокие ходули. Спотыкался, падал, испуганно бегал через весь манеж, чем, к общему удовольствию остальных, приводил в смятение сидевших в первых рядах. Но едва оркестр начинал играть «камаринского», Макс мигом превращался в ловкого плясуна, выделывал на ходулях замысловатые коленца.

Затем клоун «выпивал» бутылку коньяка, провозглашая тосты за присутствующих, хмелел, изображал пьяного на ходулях. Танец его еще более усложнялся. Ловкость и юмор клоуна доходили тогда до высшего предела; зрители не переставали восхищаться акробатическим искусством и одновременно смеяться до упаду. А Макс еще и еще усложнял свой пьяный танец. Напрасно шпрехшталмейстер гнал его с арены, угрожал сторожем, городовым, самим господином урядником, и только угроза появления тещи — излюбленного объекта для шуток — принуждала Макса уйти с манежа.

Отлично танцевал Высокинский и на обыкновенной лопате, становясь на нее обеими ногами, он вытворял невообразимые па. Был он также превосходным жонглером. Всегда вызывал аплодисменты придуманный им номер с павлиньим пером. Макс сначала делал вид, что нечаянно проглотил его, затем находил перо в кармане своих штанов, потом выдувал его из длинной деревянной трубки высоко в воздух, ловил кончиком носа и балансировал.

Мастерски исполнял он и антре «Ловля бабочки». Это было тонкое искусство, тем более что содержание сценки опять-таки было нехитрым. Клоун выходил на манеж с шамберьером и спрашивал: «Что это такое?» Ему объясняли. Макс начинал хлопать шамберьером, будто бы ударял себя по носу, плакал и бросал этот опасный длинный бич. Тогда шпрехшталмейстер незаметно привязывал к его концу бумажную бабочку. В попытках поймать воображаемую бабочку и заключалась суть сценки. Клоун делал такие уморительные движения, что цирк не смеялся, а помирал со смеха. Наконец Максу удавалось схватить бабочку, он рассматривал ее с наивным лицом и произносил разочарованно, с какой-то неповторимо печальной интонацией: «Так это бумажка…» и начинал забавно плакать.

Затем настроение Макса менялось, он исполнял номер «с воздушным змеем», который вновь вызывал гомерический хохот. Клоун брал большой змей и, тщетно пытаясь его запустить, запутывал бечевку. Тогда он просил кого-нибудь из публики подержать змей, пока удастся распутать веревку. Но это дело затягивалось, господин, согласившийся держать очень тяжелый змей, уставал, Макс же приказывал поднять его повыше и, продолжая возиться с бечевкой, то говорил всякие прибаутки, то плакал, то сердился, то смеялся. Наконец раздосадованный господин бросал змей на арену и под общий хохот возвращался на свое место. На упреки шпрехшталмейстера: «Я предвидел, что змей не взлетит!», клоун отвечал: «А я и не добивался, чтобы он взлетел. Просто мне хотелось посмотреть, как его будет держать в руках вот тот господин…»

Шутка была незамысловатой, но Макс обладал таким обаянием, что она всегда имела успех.

Макс Высокинский все время обновлял свой репертуар, он играл на многих музыкальных инструментах, артистично перевоплощался в различные образы, отлично танцевал: показывал как кружится в вальсе застенчивый гимназист, лихо отплясывает кадриль офицер, пытается плясать польку-мазурку старый чиновник или купчина после «двенадцати самоваров» чая. Каждый номер Макс заканчивал акробатическим трюком.

Искусство Высокинского вызвало многих подражателей, некоторые из них даже принимали его имя. Среди таких был талантливый и любимый его ученик Сергей Сергеевич Альперов. Сын балаганщика, он попал в цирк и, на свое счастье, почти сразу оказался на попечении замечательного педагога, каким был клоун Макс.

Сергей Альперов значился на афишах «универсальным артистом». Он творчески воспринял репертуар своего учителя, тоже был превосходным танцором, акробатом и музыкантом. Но главное — умел разговаривать на манеже, все чаще обращаясь к злободневной теме.

Сергей Альперов был одним из самых образованных клоунов своего времени, он знал французский, английский, немецкий, итальянский языки, много читал, что, конечно, тоже повышало культуру его работы.

Впоследствии Сергей Альперов в роли белого клоуна выступал в паре с рыжим Мухницким (Бернардо). Им принадлежит заслуга в обновлении циркового репертуара, создании нескольких остроумных пародий на бытовые, театральные и спортивные темы. В дальнейшем оба клоуна работали со своими одаренными сыновьями.

Можно было бы назвать еще немало артистов, снискавших успех на русской арене. Среди них незаурядный клоун Танти-Бедини, итальянец по происхождению, но всю жизнь проработавший в России. Он был известен своими пародиями, в которых использовал дрессированных свиней.

Русский народ всегда понимал и ценил юмор, любил смех. Клоунада на арене занимала все более почетное место. Об этом красноречиво свидетельствует такой факт: в программе представления цирка Саламонского 23 сентября 1884 года из десяти номеров семь были клоунские. В те же времена в саду «Эрмитаж» предприимчивый, необычайно изобретательный режиссер М. В. Лентовский показывал все лучшее, что было на европейской эстраде, и у него клоунада была в центре внимания.

Следуя испытанной традиции балаганных дедов, клоуны все чаще «разговаривали» на арене, затрагивая злободневные темы. И надо признать, сатира на арене бывала гораздо острей, чем на страницах газет и журналов. Не случайно один реакционный журнал горячо возмущался: «Можете ли вы себе представить, что в России, где почти все предусмотрено, всякое публично произнесенное слово на кафедре, в театре, в церкви, на собрании подчинено цензуре… существует целое учреждение вне всякой цензуры, со свободным до некс плюс ультра словом и действием, большею частью соблазнительным. Мы говорим о цирках».

Далее журнал сетовал: «Клоун может глумиться над общественным порядком, вековыми идеалами, над политикой и нравственностью совершенно свободно. Кто может судить его за это? Никто! Нет закона, который требовал бы, чтобы слова и действия клоуна были подчинены контролю».

Действительно, «разговорники» на манеже были избавлены от предварительной цензуры. Все же журнал, так старательно охранявший «вековые идеалы», заблуждался. Дежурный полицейский пристав всегда мог прервать цирковое представление, если что-либо казалось ему предосудительным. А невежественная полицейская цензура бывала похлеще всякой другой.

Веселое острословие, крылатое словцо, злободневный отклик так или иначе придавали сатирическую направленность клоунским выступлениям. Но только приход на манеж Владимира и Анатолия Дуровых поднял клоунаду до высоты обличительной сатиры.

Владимир Дуров не внял грозному предостережению московского генерал-губернатора. Имя его не забывалось и звучало все более громко и как раз оттого, что он держал «язык за зубами».

Судьба забросила клоуна Владимира Дурова в Курск, когда там свирепствовал губернатор барон фон Валь. Ретивый администратор громил и разносил подчиненных, не церемонился в выражениях с посетителями своей канцелярии и вообще, где только мог, наводил страх.

Однажды губернатор приказал сделать смотр городской пожарной команде, чтобы убедиться, что ее машины выбрасывают воду выше помпы добровольной пожарной дружины, на которую Валь косился с подозрением, как на нечто «вольное».

Здание цирка было назначено для проверки мощи пожарных насосов. Потоки воды залили внутренние помещения, уборные артистов, коридоры, конюшни. Толпы зевак любовались репетицией тушения пожара, который действительно чуть не возник, так как искры от паровой машины прожгли парусину шапито. Однако находчивый хозяин цирка решил тут же возместить убыток и, пока народ не разошелся, ударом в колокол возвестил о внеочередном представлении.

Губернатор первый занял ложу в цирке. Настроен он был благодушно: городская команда качала воду выше, чем «вольная».

Следуя примеру высшего начальства, на представление прибыла чиновная знать во главе с полицмейстером. Это нисколько не смутило, а еще сильнее подогрело молодого клоуна Дурова. Он выбежал на манеж с отчаянным криком:

— Батюшки, несчастие! Городская пожарная машина загорелась!

Шутка достигла цели. Местные жители, натерпевшиеся от неуемного градоправителя, встретили ее хохотом. А грозный сатрап нахмурился и покинул ложу. За ним последовал полицмейстер и прочие начальствующие лица.

С того дня на цирк и на клоуна посыпались всяческие придирки. Началась глухая борьба, заставившая Дурова искать ангажемент в другом городе.

История на том не закончилась. Финал ее был через несколько лет, когда Валь стал градоначальником в Петербурге. Владимир Дуров выступал в то время в цирке Чинизелли. Он был уже признанным артистом, и его сатирические стрелы обрели гораздо большую остроту и опасность для тех, в кого они направлялись.

На одном из представлений полиция потребовала приготовить ложу для неожиданно прибывшего в цирк градоначальника. Об этом узнал Дуров и устроил ему достойную встречу.

Едва отвернулась тяжелая портьера и в ложе появился Валь со своей свитой, клоун на полуслове оборвал монолог, сделал паузу, многозначительно приложил палец к губам, встал на барьер и сказал:

— Шшш… Валь идет…

На следующий день весь Петербург повторял злой каламбур.

О схватке клоуна Анатолия Дурова с градоначальником Одессы адмиралом Зеленым в свое время в России передавали из уст в уста. Рассказ этот приукрашивался, обрастал всяческими подробностями и в конце концов мало походил на то, что произошло в действительности.

Вот как сам Дуров описывает этот интересный случай. Хотя, возможно, и он несколько сгущает краски, касаясь своей роли в этой стычке.

Адмирал Зеленый держал горожан в вечном страхе. При встрече с ним все должны были вставать и снимать шляпы. Как-то столкнувшись на улице с юным гимназистом, грозный адмирал закричал:

— Шапку долой!

Но гимназистик растерялся, Зеленый сбил с него фуражку и надрал бедняге уши. Говорили, что после этого директор гимназии просил Зеленого приехать и показаться ученикам, чтобы они знали его в лицо и при встрече снимали фуражки.

Как-то градоначальник без предупреждения приехал в цирк. Первое отделение уже началось. В ожидании своего номера Дуров сидел в буфете, спиной к входной двери. В это время раздался шум, и туда вошел Зеленый в сопровождении чинов полиции.

Все, находившиеся в буфете, встали из-за своих столиков. Только один Дуров остался сидеть и продолжал невозмутимо курить.

Зеленый заорал:

— Встать!

Дуров сделал вид, что не слыхал.

— Встать! — еще громче закричал Зеленый.

Тогда Дуров обернулся и спокойно заметил:

— Не имею чести вас знать…

— Скажите этому олуху, что я — Зеленый! — приказал адмирал своим подчиненным.

Дуров тут же откликнулся:

— А-аа, Зеленый!.. Ну, когда ты дозреешь, тогда я и буду с тобой разговаривать.

— Взять! — загремел адмиральский голос.

Полицейские бросились выполнять приказание, но Дуров уцепился за стул и его пришлось вместе со стулом вынести из буфета. И все-таки он не встал.

— Отправить! — последовал приказ Зеленого.

— Ваше превосходительство, это тот самый Дуров, которого вы прибыли смотреть… — робко доложил помощник полицмейстера. — Его ждет публика. Если его сейчас убрать, то выйдет большой скандал. Позвольте ему кончить представление, и тогда мы немедленно уберем его из Одессы.

Зеленый согласно кивнул головой и проследовал в свою ложу.

«Э-ээ, все равно пропадать…» — подумал Дуров и обратился к помощнику:

— Скорее найди мне зеленую краску!

Просьба его была исполнена. Дуров тут же выкрасил свою дрессированную свинью и вышел с нею на арену.

Трудно описать, что творилось в цирке при появлении клоуна с зеленой свиньей. Публика неистовствовала, кричала, стучала палками, аплодировала. А из губернаторской ложи, упираясь руками в барьер, высунулся сам градоначальник и тоже что-то орал, но голос его тонул в общем шуме.

Клоун же стоял молча, неподвижно, посередине арены.

Не помогло вмешательство самого директора цирка Труцци. Маленький, толстый старичок с черными нафабренными усами, он вызвал еще больший смех, когда, ругаясь по-итальянски, тщетно пытался увести свинью за кулисы. Не тут-то было, свинья уперлась, громко хрюкала — и ни с места.

Прибежали конюхи. Принялись толкать чушку, сдвигать с места, все напрасно! В помощь им появился пристав, ударил зеленую упрямицу ножнами шашки, оттого лишь раздался громогласный визг. Ответом был новый взрыв хохота и крики «браво, пристав!»

История эта никогда бы не завершилась, если бы клоун ласково не погладил свинью и не увел ее с арены. Следом за ним отправился дежурный пристав с приказанием губернатора выпроводить Анатолия Дурова из Одессы с первым поездом.

«Главная роль клоуна». Карикатура.

Вражда между братьями не утихала.

Если один заводил дрессированную свинью, то и другой делал то же, если старший выступал с крысами, то и младший их заводил, и, наоборот, если младший обучал козла разным трюкам, то старший принимался за то же. У обоих были собаки-математики, и оба показывали номер с участием всех своих животных; у Владимира Дурова он назывался «Железная дорога», а у Анатолия Дурова — «Война животных».

Как один, так и другой брат выходили на манеж почти без грима, в шелковом нарядном костюме, поверх которого надевали парадную ленту, украшенную жетонами; кроме того, на груди у каждого красовалась звезда эмира Бухарского.

Итак в творчестве братьев как будто не было заметной разницы. Но это только на взгляд поверхностного наблюдателя.

Обычно оба брата начинали свой номер со вступительного монолога. И тут пальма первенства принадлежала младшему Дурову. Его монологи отличались большей остротой, глубиной, доходчивостью, чем у старшего брата. Зато методы его дрессировки были намного слабее, примитивнее. Он писал: «Я оставляю у себя только наиболее восприимчивых животных, сразу выгоняя ленивых и малоспособных… В случае нужды, для номера поросят я беру напрокат. Три-четыре дня вполне достаточно, чтобы животные выдрессировались для нужных мне целей».

Бывало, Анатолий Дуров лишь использовал природные инстинкты животных. Так, например, секрет номера «Поющий петух» заключался в том, что петуха выносили из полной темноты на ярко освещенную арену, и он неизбежно начинал петь. Таков уж природный рефлекс этих птиц: после долгого пребывания во мраке, ослепленные ярким светом, они беспокойно кукарекуют.

Нередко Анатолий Дуров просто покупал животных и птиц, уже обученных какому-нибудь трюку, или же отдавал их для обучения своим опытным помощникам.

Все это позволило создать номер «Война животных», который принес ему славу выдающегося дрессировщика. В значительной мере благодаря этому номеру он, тогда еще молодой клоун, с огромным успехом гастролировал в цирках Германии, Франции, Италии, Испании. А номер был совсем не сложен. На противоположных сторонах манежа стояли огромные ящики. По знаку клоуна дверцы их в нужный момент открывались, и из одного ящика выскакивали поросята, из другого — гуси и индюки. Обезумевшие от долгого сидения в темноте, от слепящего света арены, грохота оркестра, подгоняемые ударами бича, животные и птицы отчаянно шумели, хрюкали, кричали, производили полный переполох, все переворачивали на своем пути. Вот и вся война…

Но она была неожиданна и смешна.

Грандиозный номер «Взрыв крепости», показанный Анатолием Дуровым в московском манеже, также был несложным, хотя и очень эффектным. В нем участвовали тысяча кур и пятьсот петухов. Все они помещались в крепости. И когда эта крепость, освещенная бенгальским огнем, взрывалась согласно точным пиротехническим расчетам, нетрудно представить, что в этот трагикомический момент вытворяло ее кудахтающее и кукарекующее население.

Далеко не все номера с животными и птицами были так безобидны. Анатолий Дуров, так же как его старший брат, использовал свиней для сатирических шуток.

Под звуки игривого вальса из оперетты «Веселая вдова» свиньи качались на доске-качелях.

Дуров декламировал:

Качайтесь, свиньи, наслаждайтесь…

Прекрасно знаю я —

Везде господствует свинья.

Куда ни глянь — по всем местам

И свиньи здесь (жест в сторону свиней)

И свиньи там (выразительный жест в сторону губернаторской ложи).

Парадоксально: Анатолий Дуров прежде всего подчеркивал то, что он выдающийся дрессировщик. Сатирическая клоунада, как он думал, занимала второстепенное место в его номерах. Однако сила его своеобразного таланта уже тогда именно заключалась в острой, блистательной сатиричности.

Впрочем, так же заблуждался его старший брат. Уже в первые годы работы в цирке он выказал незаурядные способности дрессировщика, но долгое время своим истинным призванием считал сатирическую клоунаду.

Нет слов, оба брата немало преуспели даже в том жанре, который каждый ошибочно считал своим призванием. И можно только порадоваться, что в конце концов каждый из них нашел свой истинный путь в искусстве.

Лестница славы

Успех рождает успех

Поговорка

В 1890 году Анатолий Дуров с большой группой дрессированных животных отправился на гастроли за границу.

Шумная реклама повсюду предшествовала его появлению. В этом турне Дуров даже переменил свой обычный клоунский облик. Нарядного шелкового балахона, которым он так гордился, ленты, увешанной медалями, и огромной сияющей звезды эмира Бухарского не осталось и в помине. С гастрольных афиш смотрел невысокий, ладно сложенный молодой мужчина с выразительным, смелым лицом. На нем была вышитая шелковая косоворотка, на плечи небрежно наброшена легкая поддевка, на ногах пузырились шаровары, заправленные в лаковые сапоги «гармошкой». Темный картуз дополнял наряд этого «удал добра молодца», будто сошедшего с картинки, писанной в псевдорусском стиле. Не хватало лишь гармошки в руках, его заменял щегольской кнут, более похожий на стек, а еще больше на волшебную палочку, которой пользуются фокусники.

Талантливый артист Анатолий умел преображаться! И как чутко приспосабливался к обстановке. Берлинцы, парижане, венцы — зрители искушенные, их не удивишь блеском медалей и звезд, а вот экзотический «стиль рюсс» — это нечто невиданное, занимательное.

Когда же русский клоун появился в роли тореро на знаменитой Ла Плаца де торос в Мадриде и вступил в единоборство с разъяренным быком, испанцы назвали его дебют сенсацией, чудом XIX века.

Дерзкая затея Дурова выступить в роли тореро чрезвычайно оживила его гастрольную программу. До того он лишь показывал собаку-математика, кур-балерин, кошку в содружестве с крысами, прыгавших свиней и прочие номера из своего репертуара.

Он говорил по-немецки и по-французски, коверкая слова, что тоже веселило публику. Но вкусы зрителей были различны: в Германии больше нравились антре с участием свиней, в Италии — с петухами, внимание испанцев привлекали кошки и крысы, а французов больше забавляли ученый козел и собака.

В Испании Дуров рискнул показать пародию на бой быков, которая в России производила слабое впечатление. Но тут она вызвала неистовый хохот зрителей. Козел послушно исполнял роль быка. Униформисты, подобно настоящим пикадорам, дразнили его красным плащом. Козел злился и свирепо бодался. Игра с ним к общему удовольствию продолжалась, пока клоун-тореро не «вонзал» ему кинжал между рогов.

Небывалый успех пародии навел Дурова на мысль: «А почему бы не вступить в поединок с настоящим быком?» Поначалу даже предприимчивый антрепренер Алегри пришел в ужас от подобной затеи. Но затем, видно, смекнул: «Жизнью рискует только этот отчаянный русский. А прибыль от его сенсационного выступления при любом исходе обеспечена».

Дебют А. Л. Дурова в роли матодора в корриде на Плаца де торос в Мадриде 19 августа 1891 года.

Афиши возвестили о необычайном дебюте известного в Европе клоуна Дурова, дерзающего выйти один на один в бой против быка. Все билеты на Ла Плаца де торос были распроданы.

Как Дуров готовился к своему выступлению? Легкомысленно и непродолжительно. Несколько раз побывал на корриде и наблюдал приемы и манеры настоящих тореро во время боя. Дома репетировал удар клинком в подушку. После нескольких упражнений новоявленный тореро добился довольно метких попаданий в нужное место.

Настал торжественный день. Настроение клоуна несколько портило то, что ему, как любителю, не разрешили надеть парадный костюм тореро. Пришлось выйти в черном трико.

Многотысячная толпа встретила дебютанта аплодисментами и восторженными криками. Но герою праздника толпа показалась особенно жестокой и кровожадной. Все следили за каждым его движением, будто охваченные одной мыслью: «Интересно, как бык поднимет на рога этого наивного русского?»

Дуров признавался потом, что он испытал страх, когда встретился с налитыми кровью глазами разъяренного быка. Животное злили всеми средствами, бросали в него зажженные ракеты, кололи раскаленными стрелами, пустили на него лошадь, которая тут же свалилась с распоротым брюхом.

Дуров еле увертывался от атак своего противника. Выручали лишь опытные пикадоры, ловко отвлекавшие внимание быка от того, кто сам мог легко стать его жертвой. И клоун-тореро едва собрал силы, чтобы нанести установленный строгой традицией удар.

— Трах! — Осечка…

Промах чуть было не обошелся слишком дорого. Но снова выручили пикадоры — вовремя отвлекли быка пиками. Толпа гудела, кричала, шикала, требовала решительной схватки. Цирковая привычка владеть собой в минуту опасности, артистичность спасли Дурова в этот труднейший момент. Вспомнив этикетную обязанность тореро, он обратился к трибунам:

— В вашу честь убиваю быка! — И решительно бросился в бой.

На этот раз удар попал в цель. Триумф был полным.

На следующий день газеты соревновались в похвалах клоуну, так блистательно победившему быка на Ла Плаца де торос. Это было событие более значительное и яркое, чем сомнительное сияние звезды эмира Бухарского. Слава далась, правда, не легко, с риском для жизни. Зато плоды ее были обильны. Популярность русского клоуна после дебюта в роли тореро возросла во сто крат.

Успех рождает успех. Надо только умело им пользоваться. Анатолий Дуров вполне постиг и это искусство. Любая случайность давала ему повод вплести лишний лавр в свой венок.

На пути Дурова из Мадрида в Париж произошел инцидент, о котором опять раструбили газеты. На одной станции по недосмотру служителя раскрылась клетка, в которой находилось три сотни крыс. Не трудно представить, что творилось в помещениях станции, особенно в буфете, когда там появилась хвостатая стая. Крысы взбирались на столы, хозяйничали на буфетных полках и, ощутив свою безнаказанность, затеяли игрища на глазах перепуганных пассажиров. Началась паника… Но вот появился Дуров и заиграл на дудочке призывную мелодию. Зверушки послушно собрались вокруг хозяина, который стал хватать их за хвост и водворять обратно в клетку.

Железнодорожное начальство хотело было наложить штраф за причиненное беспокойство, но пассажиры уже смеялись над происшедшим и вступились за дрессировщика. Инцидент окончился благополучно и только послужил тому, что имя «волшебника с дудочкой» липший раз замелькало в печати.

Заграничные гастроли Анатолия Дурова затянулись. Выгодные ангажементы позволили ему купить дом в Париже, где он надолго обосновался с семьей.

Отлично дрессированные животные и птицы занимали все большее место в работе Владимира Дурова. В цирковых программах появился номер — «Дуровская железная дорога».

Номер получил мировое признание. Появились даже плагиаторы — верный симптом успеха.

«Дуровская железная дорога» начиналась за кулисами, проходила по всему манежу. По рельсам катился маленький паровоз, тянувший состав вагонов. Из паровозной будки выглядывала обезьяна-машинист, другая обезьяна — стрелочник — переводила стрелки. Поезд встречал начальник станции — бульдог. Толпа пассажиров, согласно своему «общественному» положению, занимала места в разных вагонах. Породистые собаки усаживались в вагон первого класса. Поросята и петухи — во второй класс, а морские свинки — в третий. Длинноногий журавль, у которого не было денег на билет, одиноко шагал по шпалам пешком…

Сцена комичная, но и не безобидная: Владимир Дуров наполнил ее острым сатирическим содержанием.

Из-за кулис доносился пронзительный свисток паровоза. На манеже появлялся поезд. Верхом на паровозе восседал Дуров. Обратившись к публике, он читал монолог, в котором вышучивал министра путей сообщения Хилкова (незадолго до того газеты раструбили о его рекламной поездке машинистом на паровозе):

Две знаменитости:

Хилков да я!

Хилков вел паровоз

Всерьез,

А я шутя…

Перед отходом поезда Дуров знакомил зрителей с пассажирами. Утки, например, получили такую рекомендацию:

— Всем известные путешественницы — газетные утки.

Затем разговор заходил о багаже. Горшок земли сопровождался репликой, намекавшей на крохотные крестьянские наделы:

— Это — крестьянам!

Веревки:

— Это рабочим — веревочные нервы…

Гнилая шпала:

— Инженерам!

Громадная дубина:

— Политический градусник…

Характеристику, связанную со злобой дня, получили и другие багажные вещи. Так рваные штаны в заплатках, с вывороченными карманами, символизировали министерство финансов. Почему-то именно эта шутка вызвала негодование Виленского губернатора. Клоуна потребовали в канцелярию.

— Как вы смеете показывать на арене цирка рваные штаны, называя их министерством финансов? — гневался губернатор. — Чтобы этих штанов больше не было! А если вы еще это себе позволите, то будете высланы из города!

Дуров сделал покорное лицо и ответил:

— Слушаюсь! В следующий раз с вашего разрешения я буду играть без штанов…

Губернатор оказался человеком с юмором: сдерживая смех, он повернулся и ушел из кабинета.

Уж такова натура клоуна — не может не пошутить, едва к тому представился малейший повод. Наверно, поэтому Владимир Дуров, все более увлекаясь дрессировкой животных, оставался верен острому слову. Притом, как впрочем и его брат Анатолий, Владимир Дуров использовал игру слов и каламбуры. Иногда явно преступая пределы дозволенного цензурой, оба сознательно шли на риск. Особенно это относилось к политической сатире.

Вряд ли Владимир Дуров не сознавал, чем могла обернуться его политическая реприза, произнесенная в Михайловском манеже в Петербурге. Ведь он иносказательно обозвал дураком самого царя. Всякий знал, что полагается за оскорбление «особы» его императорского величества да еще в форме, еле прикрытой фиговым листком.

Конечно, Дуров сознавал это, когда после разнообразной программы с участием животных, показа комических фокусов рискнул на такой номер:

— Я обладаю феноменальной силой пальцев, — обратился он к публике. — Я могу гнуть подковы и ломать рубли.

Он вынул серебряный рубль и предложил удостовериться, что это не оловянный, а настоящий, серебряный.

Желающие все проверять, убеждаться во всем лично, всегда находятся среди зрителей. Нашелся такой охотник и на сей раз, он взял протянутый рубль и, пыхтя, краснея, стал его ломать. Старания его были напрасны.

Выдержав паузу, Дуров заметил:

— Не задерживайте публику, полно вам дурака ломать…

Гром аплодисментов покрыл эту фразу.

Когда клоун пришел разгримировываться в свою уборную, там его уже ждал жандармский полковник.

— Что вы позволили себе сказать? — рявкнул он.

— Садитесь, пожалуйста… Что я сказал? Ничего не понимаю… — Клоун сохранял самый невинный вид.

— Что вы сказали, показывая фокус с рублем?

— Полковник, в чем дело? Объясните мне…

— Полно вам-то дурака ломать! Потрудитесь не притворяться!

— Я вас не понимаю, полковник…

— На кого вы намекали, когда сказали: «Довольно дурака ломать»?

— Я намекнул? — бровь клоуна удивленно взметнулась. — Ага, так вот на что вы намекаете. И вы, жандармский полковник, допускаете такую мысль! Я буду жаловаться на вас…

Дуров смело подступил к полковнику, который счел за благо ретироваться.

Тюрьма… Анатолий Дуров угодил за решетку по тому же обвинению, из которого удалось выпутаться его брату, — за оскорбление «его величества». Самого кайзера Вильгельма!

Случилось это почти невзначай на сцене берлинского Винтер-гардена. Дуров приехал на гастроли, нисколько не замышляя показывать антре политического характера. Но, что поделать, натура артиста не выдержала — разве мог он упустить повод для острого каламбура! К тому же самолюбие было задето…

Все началось в антракте. В ожидании своего номера Дуров сидел в буфете с русскими друзьями. За их столик бесцеремонно уселся немецкий полицейский. Снял каску, постучал ею, вызвал официанта. Радушные русские решили смягчить его бестактность, и Анатолий Леонидович даже протянул немцу бокал вина:

— Не угодно ли с нами за компанию…

Полицейский грубо отвел предложенный бокал и вместо благодарности изволил «пошутить»: «Их вилль нихт, филейхт ир швейн вилль этвас», то есть «Я не хочу, но может, ваши свиньи хотят».

«Дать ему по физиономии», — было первой мыслью Дурова, но он сдержался, чтобы необдуманно не ответить на оскорбление. Да разве это проучило бы тупого полицейского? Ведь его выходка — лишь отражение враждебности немецких милитаристских кругов к России.

Звонок, призывавший продолжать представление, прервал назревавший скандал. Но буфетный инцидент принял неожиданный оборот. Под маской веселого клоуна Дуров скрыл негодование и горечь несмытой обиды. Он решил наказать тех, кто стоял за спиной тупого немецкого полицейского.

Это решение созрело на ходу, следовало лишь чуть перестроить очередной номер, в котором участвовали свиньи. Выбрав подходящий момент, Дуров обратился к публике:

— Вот мои дрессированные свиньи, каждая из них имеет свое желание. — Клоун взял в одну руку каску, в другую хлеб. И спросил у каждой свиньи: — Чего ты хочешь?

Разумеется, одна хавронья потянулась к почти протянутому ей хлебу, а другая к каске, в которой лежал кусочек вкусно пахнущей колбасы.

— Виль брод… — клоун указал на первую свинью, затем сделал жест в сторону второй свиньи: — Виль гельм…

Возникла непереводимая игра слов: «виль брод» — «хочет хлеба» и Вильброд — фамилия министра иностранных дел Германии; «виль гельм» — «хочет каску» и Вильгельм — имя императора.

Театр молчал. Потом послышался испуганный шепот. В воздухе нависло как будто что-то тяжелое. В мертвой тишине клоун кое-как закончил свое выступление.

Дуров уже понимал, что его выпад не завершится добром. Развязка действительно наступила сразу, едва он вышел на улицу. Дюжие сыщики скрутили ему руки, впихнули в полицейскую карету.

Так непосредственно после представления русский клоун оказался в одиночной камере мрачной тюрьмы Моабит. Нет нужды описывать недельное пребывание его в одиночке. В своих воспоминаниях Анатолий Дуров не скрывал, что испытывал довольно сильный страх за свою дальнейшую судьбу: вдруг за оскорбление кайзера его осудят на долгие годы тюремного заключения…

Немецкие власти поступили относительно либерально — арестант был освобожден до суда под залог в восемь тысяч марок. Дуров поспешил во Францию, оттуда вернулся в Россию. Но через некоторое время получил предписание прибыть в Германию для судебного разбирательства дела.

История вновь принимала скверный оборот. За помощью и защитой пришлось обратиться к влиятельным поклонникам и поклонницам своего таланта, вплоть до герцогини Лейхтенбергской. Но все они оказались бессильны в столь щекотливом вопросе, как оскорбление германского императора.

Спасение пришло неожиданно: Дуров вспомнил, что он дрессировал собачку великого князя Алексея Александровича. По указанию его высочества клоун Анатолий Дуров был объявлен политическим преступником, следовательно, не подлежащим выдаче иностранным властям. Собачка выручила…

В своих воспоминаниях Владимир Дуров тоже говорит, что именно его выслали из Берлина за оскорбительный для кайзера Вильгельма каламбур в цирке. Он упоминает об этом бегло, касаясь своего знакомства с Вильгельмом Либкнехтом. Стоит привести его рассказ целиком.

«С вождем немецких социал-демократов я познакомился несколько лет назад, когда мне пришлось обратиться к нему, как адвокату, по нашумевшей в то время истории с моей ученой свиньей. В Берлинском цирке я показывал эту свинью и мною был, между прочим, проделан такой номер:

— Вас вилльст ду? („Что ты хочешь?“) — спрашиваю я свинью.

Она бросается к каске, какую носил Вильгельм, и тычет в нее мордой. Их вилль гельм! („Я хочу каску!“) — отвечаю я за нее. При соединении двух слов выходит — „Вильгельм“.

За это меня выслали из Берлина. Мой гражданский иск вел Либкнехт и выиграл его».[2]

Всюду, где только находился к тому повод, слышалась разящая сатира Анатолия Дурова. Остроты его передавались из уст в уста, становились ходячими анекдотами. Крупные российские города, такие, как Рига, Киев, Одесса, и провинциальные захолустные Кременчуг, Владикавказ или Тамбов в равной мере знали и любили клоуна-сатирика Анатолия Дурова.

Перед его приездом на улицах городов наклеивались на афишных тумбах, а то и просто на заборах зазывные оповещения: «Ждите Анатолия Дурова!», «Едет знаменитый Анатолий Дуров!» Уличным прохожим вручались бумажные летучки с нескладными, зато доходчивыми виршами:

Вот приехал я,

И со мной свинья,

Козы, зайцы, лисы,

Петухи и крысы.

Ждет пас полный сбор

И большой фурор.

Мне ведь даже мавры

Подносили лавры.

У народов всех

Я имел успех.

Буду всех пленять

И увеселять

Массой каламбуров.

Анатолий Дуров.

Кстати, распространение этой рекламы не обошлось без курьезного происшествия. Администратор Дурова вез в поезде пачки стихотворных листовок. В вагоне он заметил, что за ним неотступно следят двое шпиков. В Елисаветграде администратор сошел с поезда и на извозчике добрался до гостиницы. У подъезда его уже поджидал пристав с городовыми, которые сами внесли багаж приезжего в номер.

— Что вы привезли? Вскройте! — потребовал пристав.

— Теперь еще рано! — ответил администратор. — Расклею, прочтете.

— Прокламация? Нет, это вам не удастся! — вскипел пристав и дал знак своим подручным «приступить».

Городовые шашками разрезали веревки, которыми были перевязаны пачки. Пристав схватил листовку, прочел: «Вот приехал я, и со мной свинья…»

Немую сцену прервал разочарованный голос сыщика:

— Черт подери! Из-за этого я ехал от самого Харькова…

Настало время, когда соло-клоун Анатолий Дуров уже мог диктовать директорам цирков свои условия. Вот одно из них: «При мне — в программе никаких других клоунов!» Он брал на себя целиком все третье отделение. Директорам приходилось соглашаться на все: имя Анатолия Дурова на афише обеспечивало сборы.

Не только афиши и анонсные летучки широко оповещали о гастролях знаменитого клоуна. Он лично довольно своеобразно объявлял населению о своем прибытии в тот или иной город.

Вот тихая, деревянная Калуга. Или бойкий каменный Ростов. Скромная, уютная Полтава. Кременчуг, Кишинев, любой российский провинциальный город, городок…

С вокзала по главной, Большой Дворянской улице (она обязательно есть всюду) тянется удивительный караван. На нескольких возах установлены клетки, из которых высовываются головы животных и птиц. Разве могут обыватели оставаться равнодушны к такому событию. Даже если бы впереди каравана не ехала колясочка с впряженной в нее свиньей, и на колясочке не красовался плакат: «Клоун Анатолий Дуров», и вездесущие мальчишки не кричали на всю улицу: «Дуров!.. Приехал Дуров!», то и тогда бы стоустая молва разнесла бы по всему городу эту радостную весть.

Цирк полон. От кресел в первом ряду до последних мест на галерке, почти под самым куполом, ползет шепоток: «Уж он им покажет…» «Им» — это, конечно, местному начальству, нерадивым «отцам города», а может, самому губернатору, а то подымай еще выше…

Первое и второе отделения служат будто прелюдией к тому торжественному моменту, когда шпрехшталмейстер перед строем униформистов (ради такого случая униформистами выходят все артисты труппы), победоносно оглянувшись вокруг и делая ударение на каждом слоге, возгласит: «А-на-то-лий Ду-роввв!..»

Цирк дрожит от аплодисментов. Оркестр играет туш. На арене показывается он — кумир публики. Лицо его без грима. Парчовый костюм, как всегда, увешан медалями, жетонами, сияющей звездой эмира. Приветственно подняв руки над головой, с широкой улыбкой, раскланиваясь на все стороны, он обходит вокруг арены.

Стихает цирк. Все напряженно ждут, что скажет, что сделает любимый клоун? И он начинает читать свой монолог. Голос и дикция его чисты, интонации богаты, каждое слово доходит до слуха и сердца.

Люди всех чинов и званий,

Без различья состояний,

Перед вами я стою

И челом вам низко бью.

Жрец веселого я смеха,

Откликаюсь я, как эхо,

На людские все дела,

И моя сатира зла.

Весь свой век со злом воюю,

Правдой всех в глаза колю я,

Шуткой правду провожу,

Никого я не щажу.

Ни продажных депутатов,

Ни чиновников, купцов,

Ни подпольных адвокатов,

Подхалимов и льстецов.

Никогда не знаю лени,

Как с отточенным мечом,

Выступая на арене

С сатирическим бичом.

Выражаюсь я по-русски

И не раз сидел в кутузке,

Но не брошу никогда

Резать правду, господа!

Клоун показывает живые карикатуры. Животные и птицы олицетворяют разные типы людей. Вот толстяк пеликан важно шагает по арене, пока не замечает еще более важного бульдога. Птица тотчас пригибается, ползком приближается к надменному псу.

— Эх, ты, подхалим-чиновник, пресмыкаешься перед начальством… — замечает клоун.

Жирная крыса, конечно, изображает вора-интенданта. Свинья многолика: то в роли алчного взяточника-городового, то губернатора и даже министра, если находится к тому повод в газетах. Даже для верблюда отыскалась подходящая роль: на одном его горбу надпись «водопровод», на другом— «канализация».

И сразу новая реприза. Униформист выносит большие картонные буквы, строит из них слово «доклад». Дуров говорит: «Наши министры ежедневно делают доклад и получают за это оклад». Убрав первые две буквы, продолжает: «Для бюрократов наш режим — клад». Снимает еще буквы: «Правительство старается, чтобы был лад». Отбрасывает «л» и заключает: «На самом деле на Руси у нас — ад!»

Еще не утих смех, а клоун появляется с горшочком с землей, берет ее пригоршнями, разбрасывает вокруг.

— Что вы делаете, господин Дуров? — спрашивает шпрехшталмейстер.

Он отвечает:

— Это горшочек земли для крестьян. Землицей их оделяю…

Клоун работает в таком темпе, что ни на минуту не дает угаснуть смеху. Шутки, каламбуры, забавные розыгрыши какого-нибудь доверчивого зрителя держат публику в состоянии неослабевающего внимания. И как он находчив!

Когда клоун упомянул поговорку: «От великого до смешного один шаг», подвыпивший господин в кресле первого ряда попытался сбить его своей репликой:

— А какое расстояние от Дурова до дурака?

Дуров подошел к нему и, глядя в упор, ответил:

— Тоже один шаг!

На выдумку Дуров неистощим. Иногда он выступает и как акробат, ходит на высоченных ходулях, а то прыгает через десяток людей, делая в воздухе сальто-мортале.

Балагур, остряк, блестящий импровизатор, Анатолий Дуров был также мистификатором, романтиком, любил создавать вокруг своего имени легенды. Улица тихого провинциального города замирает, когда вдруг он появляется в щегольском сюртуке со звездой на груди, с бриллиантами в галстучной заколке и в перстнях, в окружении свиты богатырей-телохранителей и уродливых карликов. Ни дать, ни взять новый граф Калиостро!

Прихотливая фантазия не мешает практичности. Определенную плату за свои выступления он отвергает, а берет половину общего сбора. Директора цирков беспрекословно соглашаются с таким требованием: участие Анатолия Дурова в программе в любом случае обеспечивает двойной доход.

Причудлив характер клоуна. Директор Саламонский, желая польстить, как-то написал ему в альбом «Дуров — полубог цирка».

— Господин Саламонский, вы, по-видимому, считаете, что есть клоуны, которые могут превзойти меня? — резко возразил «полубог». — Кто же, по вашему мнению, бог?

Директор не ответил. Возможно, он ставил на первое место итальянца Густаво Фрателлини, который гастролировал в его цирке. Во всяком случае, Дуров вознегодовал. Кто из самых прославленных клоунов мог оказаться сильнее его: Танти-Бедини, Фрателлини, Вельдеман? Спор разыгрался не на шутку.

Предприимчивый Саламонский только потирал руки, наблюдая этот конфликт. И директор придумал своеобразное бенефисное представление. Газеты оповестили о предстоящем примирении сторон на арене. Билеты на акт публичного примирения были расхватаны.

Что же на самом деле произошло? Дуров, Фрателлини, Танти и Вельдеман с разных сторон вышли на середину арены. Обменялись холодными поклонами, пожали друг другу руки и каждый в том же порядке вернулся за кулисы.

Поднялась суматоха, послышались возмущенные крики. Все поняли, что перед ними был разыгран ловкий трюк. Враждебный лагерь приписал выдумку Дурову. Однако он находчиво развеял это мнение.

Через несколько дней, во время выхода Фрателлини, внимание всего цирка обратил на себя господин, который чрезвычайно громко выражал свое одобрение. Изумленные зрители узнали его и закричали:

— Дуров!

— Нет, не он, а его дух… — ответил замогильный голос, и Дуров удалился под гром аплодисментов своих верных поклонников.

Причуда? Простительная… Талант великого клоуна уже достигал апогея. И он сам находился на вершине славы.

«Старший — настоящий»

Иногда лавры пускают корни в голову.

Станислав Ежи Лец

Таких людей, как братья Дмитрий, Петр и Аким Никитины, принято называть самородками. Отец их был крепостной крестьянин. Отпущенный помещиком на волю, он решил стать шарманщиком, а своих детей обучил цирковому искусству.

Мальчики бродили с отцом по дворам и площадям, работая на коврике под шарманку. Старший брат пел, плясал и поднимал тяжести, средний выступал как акробат, младший был клоуном, акробатом и балалаечником.

Участь бродячих комедиантов, круглый год выступающих под открытым небом, тяготила братьев. Мечтали они об одном — иметь крышу над головой. И, скопив деньги, завели свой балаган, главной приманкой которого был духовой орган.

Балаган Никитиных давал до восемнадцати сеансов в день. Вся семья участвовала в представлениях. Наемные артисты и музыканты дополняли труппу, которую хозяева эксплуатировали нещадно.

Вскоре у Никитиных возникла новая мечта — приобрести свой цирк и начать крупное дело. Им удалось купить шапито, продававшийся с торгов за бесценок. А через несколько лет Никитины на торжествах по случаю вступления на престол Александра III в Москве на Ходынском поле соорудили цирк с двумя манежами на пятнадцать тысяч зрителей. На конюшне у них стояло семьдесят лошадей. В дни коронации Николая II они там же, на Ходынском поле, построили огромный цирк. На этот раз на конюшне у них было более ста лошадей.

Предприимчивые братья в 1886 году открыли свой сезон в здании рядом с цирком Саламонского. Это был дерзкий, рискованный шаг. И он вполне оправдался — дела пошли отлично. Саламонский рвал и метал, чтобы избавиться от опасной конкуренции, ему пришлось дать Никитиным крупную сумму отступного, лишь бы они покинули Москву.

Братья Никитины вернулись в провинцию. Однако через год открыли сезон в здании цирка Гинне на Воздвиженке. Тогда возмущенный Саламонский подал иск в суд, обвиняя Никитиных в нарушении взятых обязательств. Иск казался бесспорным. Но в ходе судебного разбирательства выяснилось, что договор подписал лишь старший брат Дмитрий, а новый цирк открыли Петр и Аким Никитины, не бравшие на себя никаких обязательств. Саламонский проиграл дело да еще уплатил судебные издержки.

Впоследствии Никитины вновь отправились в провинцию, главным образом в приволжские города и на Кавказ, где соорудили несколько стационарных цирков.

Все же белокаменная Москва продолжала неотразимо тянуть их к себе. Аким Александрович Никитин накануне своего семидесятилетия стал во главе дела и энергично принялся воздвигать большой цирк на Садово-Триумфальной улице.

Строительство и оборудование его было закончено быстро — за год. Все было сделано по последнему слову техники. Манеж новейшей конструкции имел гидравлическое устройство, позволявшее превращать его в бассейн, обычный опилочный грунт заменил нарядный кокосовый настил. И что характерно, на галерке зрители стояли, туда вела специальная лестница, так как дирекция не хотела, чтобы нарядная публика первых рядов смешивалась бы с простонародьем.

Братья Никитины оставили глубокий след в развитии русского циркового искусства. Вот их объявление, когда они конкурировали со своим соседом Саламонским: «Русский цирк братьев Никитиных на Цветном бульваре. В четверг 18 декабря бенефис русского клоуна Владимира Дурова при участии русских директоров братьев Никитиных и русских наездников».

Действительно труппа Никитиных в основном состояла из русских артистов: превосходных наездников Петрова, Николаева, Козлова, Орлова, Лукашевича, Маслова, Некрасова, Осипова, клоунов В. Дурова, Альперова, братьев Красуцких, Борисова и других.

Русский стиль подчеркивался во всем. Перед началом представления артисты выходили на арену в нарядных национальных костюмах, а директора, будто бояре старой Руси, появлялись в длинных одеждах из парчи, украшенных драгоценными камнями.

Программа тоже носила подчеркнуто национальный характер. Наездницы высшей школы выезжали не в амазонках, как это было принято, а в пестрых сарафанах и в кокошниках. В программы включались оркестры балалаечников, гармонистов, показывались пантомимы на сюжеты русских сказок, вроде «Иван-царевич — русский богатырь».

Все это так или иначе способствовало развитию мастерства русских циркистов. Однако соревноваться с иностранными гастролерами было не просто, среди них встречались выдающиеся артисты.

Замечательно меткий стрелок американец Гибсон, подобно Вильгельму Теллю, клал яблоко на голову своего сына, а перед ним подвешивал обручальное кольцо. Стрелял издали и сквозь кольцо попадал в центр яблока. Или же сын Гибсона держал на доске руку с растопыренными пальцами, и отец стрелял в доску так, что попадал пулями точно между пальцами.

Японец метальщик ножей Камакичи исполнял, пожалуй, еще более рискованный номер. Он ставил жену у деревянной стены и, отойдя на десять шагов, бросал ножи; они впивались в стену вокруг головы женщины.

Номер голландской артистки Ван дер Вельде производил сильнейшее впечатление даже на много видавших циркистов. На манеже устанавливали квадратный бассейн в три аршина шириной и два глубиной. Бассейн наполняли водой, а сверху наливали бензин. Бензин поджигали. Артистка взбиралась на площадку под самым куполом и бросалась в пылающую бездну. Номер относился к числу «смертельных». Для пущего эффекта артистка иногда задерживалась под водой, тогда появление ее вызывало еще больший восторг.

Работа иностранных артистов отличалась точностью, смелостью, однако по большей части это было трюкачество, иногда откровенная игра со смертью, рассчитанная на то, чтобы поразить зрителя, сильнее пощекотать его нервы.

Подобный стиль работы находил подражателей среди некоторой части русских артистов. Появлялись лица, выдававшие себя за «иностранцев». Яркий пример — некий «индус», именовавший себя Нэном Саибом, выступления которого носили откровенно шарлатанский характер. В своих рекламах он «первый факир мира» — предупреждал, что принимает приглашения исключительно в первоклассные цирки, иллюзионы, сады и просит его не смешивать с разными проходимцами, называющими себя факирами и даже смеющими присваивать себе его честное имя, за что он, настоящий Нэн Саиб, будет преследовать их по закону.

Номер «первого факира мира» производил неприятное впечатление. Иглой он прокалывал себе язык, кожу на груди, мускулы на руке, булавками пришпиливал к телу небольшие гири. И, наконец, на глазах публики укладывался в «могилу» — яму, которую засыпали песком. В руке факира оставляли только веревку с привязанным на конце звонком.

Проходило минут двадцать. Нэн Саиб не подавал признаков жизни и на манеже показывали другие номера. Вдруг раздавался резкий звонок. Начинались крики: «Разройте! Разройте его!» Публику успокаивали. Через некоторое время слышался совсем слабый звонок, будто факира уже покидали силы. Зрители требовали: «Скорее! Скорее спасайте его!» Некоторые бросались на манеж помогать разрывать «могилу». Из нее появлялся «носитель честного имени» Нэн Саиб.

Номер назывался «живой мертвец». Делался он просто. Как только факира начинали засыпать песком, он становился на колени и на руки, чтобы в яме оставалось свободное пространство с запасом воздуха. Тренировка позволяла ему обходиться этим скудным запасом кислорода довольно долго.

Таких «факиров» и прочих шарлатанов было немало. Все же не они определяли пути развития циркового искусства. Многие номера русских артистов, так же как и лучшие иностранные, привлекали своей выдумкой и смелостью, притом отличались самобытностью своего искусства.

В конкуренции с иностранными артистами испытывали трудности и русские клоуны. Им тоже приходилось полагаться лишь на самих себя при осуществлении придуманных трюков, так как в России не было фирм, производивших необходимый реквизит, а приобретать его в странах Западной Европы, в частности в Германии, было не просто и дорого.

Правда, благодаря этим затруднениям на русской клоунаде меньше отразилось влияние примитивных шутовских атрибутов, вроде уродливых масок, топоров, втыкаемых в головы, громких пугающих хлопушек и прочих грубых приспособлений.

Тем более поражают и радуют блистательные, ни с чем не сравнимые успехи братьев Дуровых к началу XX века. До той поры нигде в мире клоунада не принимала столь острого обличительного направления. И это в обстановке ожесточенного наступления реакции, когда царское правительство подавляло революционные очаги, расправлялось с малейшими проявлениями свободомыслия.

Особенно свирепствовала цензура. Запрет накладывался на все заподозренное в «крамоле», будь то в печати, на сцене театра, на арене цирка.

…Зритель развернул программу. По случаю гастролей Владимира Дурова, которому отводится все третье отделение, в остальных двух ни одного клоунского номера. И, что совсем ново, в программе мало конных номеров. Прославленный конный цирк начинает уходить в прошлое. Зато теперь больше музыкальных и акробатических аттракционов, фокусников. Артисты выступают не только в одиночку, но и группами.

А сколько появилось эффектных воздушных номеров, например «полетчиков», трапеции которых подвешиваются под самым куполом.

Вот пара гимнастов — он и она, — которыми так любуются зрители. Подобно белке, она перелетает с одной трапеции на другую, где партнер, висящий вниз головой, подхватывает ее на лету. Чудесный миг! Кажется, что они парят в высоте на невидимых крыльях. Это — удивительное торжество человеческого тела, словно ставшего невесомым, обретшего новую, неизведанную легкость и красоту.

Номера программы идут в темпе, невиданном в прежние времена. Держать на манеже быстрый темп теперь обязаны все. Именно темп, без торопливости, которая сродни суетливости, порождающей угрозу непоправимой ошибки.

И тем более велико значение паузы. Ведь умело рассчитанная пауза подчеркивает верность и четкость взятого темпа. Надо иметь особый дар, чтобы полно постигнуть это непреложное требование циркового искусства.

Оба Дуровы, как никто из других клоунов, владеют таким даром. Конечно, поэтому Владимир Дуров так недвижимо стоит у форганга, занавеса, отделяющего его от манежа. Мишурный блеск и великолепие костюма контрастно подчеркивают его задумчивость — задумчивость клоуна перед выходом на глаза зрителей. Чувство меры художника подсказывает ему момент, когда, выждав последний такт увертюры, он должен быстро выйти вперед.

Любимец публики, он приветственно воздевает руки, обходит вокруг арены, раскланивается на все стороны. В ответ раздаются громкие аплодисменты, крики: «Браво, Дуров!»

Строго сочетая мимику, жест и слово, Дуров читает монолог, который, как эпиграф, предваряет его выступление:

Перед вами только шут,

Но времена бывают,

Когда шуты, что забавляют,

Полезнее толпе, чем те,

Которые на высоте.

Я шут иной, насмешкою привык

Хлестать шутов, достойных петли.

Не страшен мне ни жалкий временщик,

Ни те шуты, что спят в совете.

Я правду говорить готов

Про всевозможнейших шутов…

Верные помощники — дрессированные животные и птицы — играют все большую роль в его представлениях. Дуров подчеркивает их моральное превосходство над некоторыми людьми:

…Начну играть

С моими бессловесными друзьями,

С четвероногими артистами — скотами.

На четырех ногах живут они весь век,

Зверьми презрительно зовет их человек,

Но зверства в них, скажу я между нами,

Не больше, чем в ином скоте с двумя ногами…

Клоун подтверждает свои слова живыми примерами.

— Смотрите! — указывает он зрителям на собаку и кошку, лакающих из одной чашки. — Я таких извечных врагов примирил, а люди до сих нор примириться не могут.

Демонстрирует он и другие примеры мирного сосуществования: волк делит пищу со свиньей, лиса — с кроликом. И что совсем кажется нам невозможным: кот целует крыс.

Публика потешается, как забавно животные и птицы изображают героев крыловских басен. Однако басням придан злободневный смысл. Уверенной поступью шагает по арене величавый слон, на нем надпись: «Пушкин», а позади него тявкает жалкая моська-«футурист».

Клоун перефразирует другую басню Крылова; ее многозначительно «играли» беззаботные птицы и унылые барсуки:

Был дом, где под окном

И чиж и соловей сидели и пели.

Но еще был дом,

Где за решеткой за окном

Редакторы сидели,

Но они не пели…

Чего только не выделывают ученые звери, зверушки, птицы! За школьные парты усаживаются морской лев, теленок, осел, свиньи, пеликан и собака Запятайка, лучшая ученица дуровской школы.

Слон у классной доски решает задачу: «Сколько будет три плюс четыре?» Хоботом он рисует на доске шесть палочек. Запятайка замечает ошибку и сообщает о ней лаем. Слон добавляет две палочки. Экий тупица! Морской лев стирает ластом лишнюю палочку.

Умная Запятайка не только отлично «решает» арифметические задачи, но «сведуща» также в географии, показывает лапой каждую из пяти частей света.

Слон — неважный математик, зато старательный парикмахер. Тряпкой он убирает пыль со стола и окон, струей воздуха из хобота сдувает со стены огромного бутафорского клопа. Затем раздувает горн, из которого сыплются искры бенгальского огня, крутит точило, точит бритву, взбивает в ведре мыльную пену.

Карлик Ванька-встанька, постоянный ассистент Дурова, приходит «побриться». Слон опускает малярную кисть в ведро с пеной, мылит голову «клиенту». Лишнюю пену собирает хоботом и отправляет себе в рот. Начинает брить. Ванька-встанька визжит, пытается вскочить, но настойчивый парикмахер выполняет свои обязанности до конца, хватает его хоботом и усаживает в кресло. Только когда клиент догадывается расплатиться сахаром, ему удается удрать от слона-парикмахера.

Восторг зрителей вызывает неуклюжий дикобраз, который становится ловким танцором, кружится в вальсе, стреляет из пушки. Даже крысы разыгрывают целую пантомиму на корабле: поднимают флаг, таскают тюки с грузом, вертят рулевое колесо и во время бури бросаются к спасательным шлюпкам.

Морские львы, которых Дуров привез из-за границы, — новинка в русском цирке. Своей сообразительностью, послушанием, ловкостью они поражают и радуют самого дрессировщика. Морской лев Лео замечательно балансирует на кончике носа мяч, стреляет из пистолета, без чьей-либо помощи впрягается в тележку и увозит ее с арены. Он как будто даже понимает человеческую речь. На вопрос Дурова «где рыба?» Лео довольно урчит и шлепает себя ластом по животу.

Морские львы вместе с другими зверями выступают в музыкальном ансамбле. Во время концерта Лео бьет в барабан, его подруга морская львица Пицци нажимает на автомобильный гудок, слон Бэби крутит ручку шарманки, осел играет на пианино, пеликан на цитре. Концерт друзей так нравится морскому льву Ваське, что он усиленно аплодирует ластами.

Вряд ли зрители вникают, почему четвероногие и крылатые воспитанники Дурова доставляют им такую огромную радость. Ведь нередко и другие клоуны выходят с дрессированными животными, те тоже разыгрывают разные шутливые сцены, однако не оставляют подобного чувства легкости и веселости.

Дуровские же питомцы как будто выполняют свои обязанности не по принуждению, а по доброй воле, охотно, для собственного удовольствия, они словно сами забавляются в сценах, в которых играют человеческие роли.

Гуманные приемы дрессировки Владимира Дурова приносят свои плоды и наглядно убеждают в верности избранного им метода. Слон, морские львы, обезьяны и многие другие животные — постоянные участники его представлений. Число четвероногих и крылатых артистов в труппе так велико, что в гастрольных поездках для их перевозки требуется четыре вагона.

Слава талантливого клоуна-дрессировщика неуклонно растет, но, не затмевает немеркнущую славу его как сатирика. И, несомненно, именно в обличительной силе выступлений Владимира Дурова — первопричина всенародного его призвания.

Искусство смеха

Смех, господа, такой же исключительный дар и отличительный признак разумного существа, как речь.

А. Дуров

Такой лекции в Политехническом музее в Москве еще не бывало. Амфитеатр в большой аудитории заполняет не обычная публика. Не студенческая молодежь, а те, кто посещает премьеры в театрах, вернисажи выставок модных художников, громкие процессы в залах суда.

И что совсем неожиданно — раскаты неудержимого хохота часто оглашают стены аудитории. Иногда смеется и сам лектор, стоящий на кафедре. Удивляться тому не приходится: он читает лекцию, посвященную теории смеха.

— Я служу смеху, — говорит лектор. — В течение многих лет я приношу бескровные жертвы этому милому, доброму, веселому богу, и он позволяет мне в часы досуга познавать его. И я хочу поделиться результатами этого познавания с той самой публикой, которая, может быть, не раз смеялась моим бесхитростным шуткам.

Глубокая наблюдательность, умение делать серьезные выводы и обобщения, действительно, придают рассуждениям лектора научный характер. И взрывы смеха в аудитории вызываются отнюдь не шутовством, а юмором, каким он окрашивает некоторые свои примеры и мысли.

Анатолий Леонидович Дуров стоит за кафедрой в безукоризненно сшитом сюртуке, без парадной ленты, которую привыкли видеть на нем зрители цирка. Большие глаза смотрят пытливо, задумчиво, но время от времени в них вспыхивают озорные, лукавые огоньки. И трудно сказать, чего же больше в этих глазах — веселости или грустной думы?

Лектор анализирует и классифицирует различные формы смеха: от простого, ясного смеха детей до иронического, саркастического, сардонического, свойственного топким, изощренным натурам. А сколько, говорит он, еще есть других, промежуточных видов и оттенков смеха, выражающих душевное состояние и характер человека, например, добродушный, беззлобный смех, сочувственно-дружеский, поощрительный, угодливо-подхалимский, злой, веселый, радостный… Бывают формы более сложные, когда смех имеет определенное направление и намерение, тогда он — насмешливый, ехидный, пренебрежительный, презрительный или высокомерный.

Дуров с его докторальным тоном и манерами может сойти за профессора, читающего научный доклад. Но вот артист касается смеха, основанного на воображении, и свою мысль образно, в лицах иллюстрирует комичным примером.

— Однажды, — говорит он, — моя жена наблюдала такой случай. Она сидела в ложе цирка, а в соседней ложе находился толстый господин, по-видимому, очень смешливый. Когда я появился на арене, меня встретили улыбками и аплодисментами, кто-то сказал толстяку: «Это — Анатолий Дуров». И едва я открыл рот и произнес первое слово, он сразу залился неудержимым смехом. Когда же у него приступ кончился, и в это время начала смеяться публика, он принялся узнавать: «А что Дуров сказал?» Таким образом, он смеялся авансом, еще не слыша ни слова, но веря, что я непременно рассмешу…

Резкие переходы от юмора к серьезным выводам делают лекцию живой, увлекательной. Природа смешного, по мнению лектора, основывается, во-первых, на неожиданности, во-вторых, на несообразности с обычными понятиями и, в-третьих, на ожидании благополучного конца. Все анекдоты только тогда производят желаемый эффект, когда удовлетворяют этим требованиям.

— Установив эти три основные мачты на пашем корабле, мы можем пуститься в свободное плавание, — заключает Дуров и тут же приводит пример.

Когда в цирке убирают с арены ковер, выбегает рыжий, суетливо ко всем пристает, всем мешает, в конце концов будто случайно попадает в середину ковра, его заворачивают и уносят. Зрители покатываются от смеха именно потому, что никак этого не ожидают, так как человека обычно не заворачивают в ковер. Вместе с тем все уверены, что рыжий там не задохнется и его благополучно извлекут.

— Это смех примитивный, грубый, — говорит лектор, — но те же самые условия заключаются в более сложных примерах… Как бы то ни было, несравненное благо в способности вызывать смех, и как мы должны высоко ценить, беречь и развивать эту способность!

Но искусство смеха — не всегда радость, и творить смех далеко не всегда весело. Как и во всяком искусстве, тут есть своя лабораторная работа.

Входя в такую лабораторию, мы прежде всего должны помнить, что здесь главную роль играют талант и напряженный труд. Только в союзе этих двух божьих даров — таланта и труда — может получиться художественное создание.

— Разве недостаточно быть веселым и радостным, чтобы своей веселостью и радостью заражать других? — задает вопрос Дуров и отвечает: — Вот жизнерадостный, веселый лицедей выступает перед публикой. Он искренне старается смешно ходить, говорить, жестикулировать, мимировать, и в первый момент ему удается захватить внимание, даже нравиться, по очень ненадолго. И это оттого, что в его веселых движениях нет творчества, нет искусства. Кончается карьера такого лицедея-весельчака в лучшем случае тем, что его изредка выпускают в маленьких ролях.

— Нет, господа, — обращается лектор к аудитории, — чтобы вызывать в публике веселость, вовсе не следует во что бы то ни стало самому веселиться на сцене, и чтобы вызывать смех, не обязательно самому смеяться. Беда, если клоун смешлив и сам не может удержаться перед собственным комизмом. Нет, он должен оставаться серьезным и каждое движение, слово, взгляд заранее во всех подробностях приготовлять в своей лаборатории смеха… Над всем этим клоун обязан усердно трудиться, упражняться до тех пор, пока сам он и другие ни убедятся, что это чистая работа, которую можно показать публике.

И когда он выступает со своим новым номером, который длится, может быть, всего три минуты, публика хохочет и думает: «Какой он веселый человек, этот клоун! Вишь, какую поразительно смехотворную штуку выдумал!» Но вряд ли кто догадывается, каких трудов ему стоило выдумать и приготовить эту самую штуку, как мало веселился он в то время и как много работал.

Дуров коснулся темы, которая его самого глубоко волнует, захваченный ею, он говорит, не замечая аудитории. И те, кто присутствует в зале, тоже забывают, что перед ними не профессиональный лектор, а цирковой клоун. Он незаметно вводит их с собою в лабораторию творчества и раскрывает ее тайны.

Известный московский адвокат сидит на скамье в верхнем ряду амфитеатра. Очевидно, вспомнив ушедшие студенческие годы, когда вот так же приходилось слушать лекции профессоров, сидя на скамье, он, ныне прославленный своим красноречием златоуст, совсем по-студенчески конспектирует слова лектора-клоуна.

Дуров рассказывает, как его друг, писатель («Уж не Куприн ли?» — замечает кто-то вслух), долго и скрупулезно изучал цирковую жизнь, быт артистов, прежде чем приступил к небольшому произведению на эту тему.

— Я видел, как он писал свою вещь, — говорит Дуров, — сколько было набросков, сколько раз написанные им страницы целиком переписывались заново, как он прислушивался к моим замечаниям и замечаниям других. Сколько было раздумий, колебаний, исканий, мучений, когда ему казалось, что вот это нарисовано слишком бледно, а вот тут, наоборот, наложены слишком яркие краски. И когда произведение было закончено, я должен был признать, что написать его было нисколько не легче, чем построить целый дворец.

— Вот так же, — заключает Дуров, — мы долго и кропотливо ищем подходящие краски для изображения того или иного характера. Это труд, тяжкий, упорный, требующий тщательных поисков мелких подробностей, мельчайших штрихов.

Как непросто, оказывается, веселое ремесло клоуна!

И в роли профессора, читающего лекцию с кафедры, Дуров остается артистом, чутко чувствующим зал, — пора переключить уставшее внимание слушателей.

— Повторите этот маленький трюк! — обращается он к аудитории.

Присутствующие дамы и господа тщетно пытаются исполнить несложный фокус с платком и кольцом. Собственное недоумение вызывает общее веселье и шутки. Искренне хохочет и клоун, очень уж нелепо выглядят эти люди в не свойственном им занятии.

— Вот несообразность, неожиданность и благополучный конец в действии, — замечает он, — три условия, порождающие смех.

Подвижное лицо его быстро меняет свое выражение. И снова трудно сказать, чего больше сейчас в нем: серьезной или лукавой мысли? Юмора или скрытой печали?

— Я разоблачил перед вами, — говорит он, — некоторые тайны искусства смеха. Но этим я не совершил вероломства в отношении своего ремесла. Несмотря на мои разоблачения этих тайн, пока дух человеческий будет соприкасаться с внешним миром — будет жить и смех… Только прошу вас, господа, пользуясь радостью, которую рождает смех, никогда не забывайте, что есть люди, посвятившие себя тому, чтобы приобщить вас к этой божественной радости. Это — лицедеи, жрецы смеха. Не забывайте, что они, живущие среди смеха и создающие его, сами иногда принадлежат к тем несчастным, которые лишены радости смеха.

Лектор сделал паузу, задумался. Не в числе ли он тех, несчастливых, о которых сейчас говорит? Не думает ли он о себе самом, рассказывая анекдот о человеке, который обратился к врачу с просьбой излечить его от безысходной тоски? Врач посоветовал тоскующему пациенту:

«— Пойдите в цирк, там выступает клоун, обладающий необыкновенной способностью смешить. Я уверен, это этот весельчак излечит вас своим неподражаемым комизмом.

— Благодарю вас, доктор, но я не могу воспользоваться вашим советом, — ответил пациент.

— Почему?

— Клоун, о котором вы говорите, это — я… Очевидно, мне остается только повеситься…»

— В этом грустном рассказе много правды, — заметил Дуров.

Я часто наблюдаю, как публика смеется скромной работе Анатолия Дурова, но сам лишен возможности быть своим собственным зрителем.

Лекция подходила к концу. Слушатели — присяжные поверенные, светские дамы, врачи и художники, студенты, артисты театра и цирка и те, кто считает святой обязанностью приобщаться к любым проявлениям общественной жизни, лишь бы «быть в курсе и не отставать», — вся эта разношерстная публика то веселилась, то вдруг становилась серьезной. И когда рассказ об «искусстве смеха» подошел к концу, слушатели поддержали заключительные слова лектора-клоуна горячими аплодисментами.

— Как бы то ни было, — сказал он, — все равно, пока мир стоит, будут на земле и горе и печаль, и человечество будет искать избавления от них в радости. И веселый, добрый бог, служению которому я посвятил жизнь, будет посылать людям смех — этот прекрасный дар, обладающий вечной, никогда не умирающей радостью…

Клоун Анатолий Дуров все-таки иногда сам наслаждался радостью смеха. И примечательно, привлекали его не изысканные комедии, а простой народный юмор.

Известный режиссер народных развлечений А. Я. Алексеев-Яковлев вспоминал, как веселился Дуров на масленичных гуляниях в Петербурге. Гуляния эти обычно бывали на Царицыном лугу (теперь площадь Марсового поля).

Стоит подробнее описать это любопытное место, тем более что оно непосредственно связано с рассказом Алексеева-Яковлева.

На Царицыном лугу теснятся выстроенные на скорую руку дощатые балаганы, театры, театрики, карусели, горы для катания, трактиры, киоски, палатки, прочие развлекательные торговые и питейные заведения.

Вот вывеска аршинными буквами приглашает пить пиво завода «Бавария». Люди толкутся у поставленной прямо на землю сорокаведерной бочки с простой, лаконичной надписью: «Эко пиво!» Не успевают закрываться двери за посетителями трактиров, чайных с продажей горячительных напитков.

Толпится народ возле балагана с тройным названием — «Театр, цирк, зверинец». Здесь показывает свою силу «девица-геркулес», что красуется на афише в ярком сарафане с трехпудовой гирей в каждой руке.

Рядом, с рауса другого балагана зазывает дед:

«А вот, господа, разыгрывается лотерея: воловий хвост да два филея!.. Еще разыгрываются часы о двенадцати камнях да на трех кирпичах, из Неметчины привезены на дровнях! Еще разыгрывается чайник без крышки, без дна — только ручка одна! Настоящий китайский фарфор! Был выкинут на двор, а я подобрал, да так разумею, что можно и фарфор разыграть в лотерею! Ну, ребята налетайте — мои билеты раскупайте!»

За балаганом — карусель, за ней «самокат» — двухъярусная карусель, и опять балаган с дедом-балагуром на раусе. Нет, не счесть всех соблазнительных развлечений на Царицыном лугу!

Но, пожалуй, самое интересное — народный театр В. Малафеева. Удивительный театр! Чего только он не показывает! На любой лад и вкус: русские оперы— «Аскольдова могила», «Рогнеда»; инсценировки былин и сказок — «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Садко», «Кащей Бессмертный»; инсценированные романы Жюля Верна— «Вокруг Света в 80 дней», «Дети капитана Гранта»; обозрения— «Тайна Петербурга», «Путешествие в Москву»; пантомимы на исторические, военные, патриотические, комедийные темы — «Переход Суворова через Альпы», «1812 год», «Велизарий — римский полководец», «Кавказский пленник», «Снегурочка», «Проказы арлекина», «Веселая кутерьма» и много, много других занимательных вещей.

Репертуар театра В. Малафеева разнообразен, меняется часто. На подмостках его выступают крестьяне-рожечники из Владимирской губернии. Мужички-бородачи в лаптях и онучах, на своих берестяных рожках играют затейливые, как тонкие кружева, мелодии, которые в старину на пирах играли да пели великие искусники — русские скоморохи. Через века пронес и бережно сохранил народ эти изумительные мелодии.

Здесь же пленяет виртуозной игрой Петр Невский — создатель хроматической «невской» гармони. Подпоясавшись фартуком, он выходит в облике продавца игрушек. Игрушки его не простые, с хитрым намеком: купцу — весы, подрядчику — железная дорога, барыньке — смазливый деревянный гусар.

«Игрушки, игрушки славные, занятные и забавные! — поет-приговаривает Петр Невский. — Есть прехитрые игрушки позабавиться от скуки!..»

Клоуны Дементий Лавров и Николай Филиппов — неизменные любимцы посетителей народного театра Малафеева. Однако даже их затмевает соло-клоун, который в специально выпущенной афише возвещает о себе:

Для петербуржцев я стараюсь

Всегда новинки припасать…

И к Малафееву являюсь

С фурорной новостью опять.

Что интересно представленье,

В том поручиться я готов;

Всех приведу я в изумленье

Войною кур и петухов.

Мои войска хоть и крылаты,

Врагов стреляют, режут, бьют;

Здесь петухи мои солдаты,

И куры лезут на редут.

Среди такого мы сраженья

Немало выкинем колен,

И петербуржцев, без сомненья,

Возьму с таким я войском в плен.—

Анатолий Дуров.

Не следует думать, что автор анонса беспомощен в стихосложении. Вирши его нарочито неуклюжи, зато доступны и броски. Зрители народного театра не пройдут мимо такого рифмованного извещения.

В день выступления Анатолия Дурова театр Малафеева до отказа был полон. Те, кому не достались билеты, «прорвали шлюзы» контролеров и заняли стоячие места в проходах.

Пора начинать представление. Оркестр приготовился играть торжественную увертюру перед выходом того, кто обещал изумить всех «фурорной новостью». Однако узнать ее пришлось не публике, а режиссеру Алексееву-Яковлеву.

— Дуров пропал… исчез! — испуганно сообщил помощник режиссера.

— Как исчез? Полчаса назад он был в артистической уборной, говорил со мной…

— Оставил свой чемодан с костюмами и… пропал. Говорят, за ним заехал высокий, полный господин в шубе.

— Наверно, Варламов… дядя Костя хоть кого увлечет.

Алексеев-Яковлев не ошибся. Артист императорского Александрийского театра, прославленный комик Варламов, или, как его все звали, дядя Костя, близко сдружился с Дуровым. Вместе они не раз выкидывали коленца, хоть кого приводившие в изумление.

— Любители они с гор кататься. Надо их искать там… — решил режиссер и отправился к каталям.

Катали, хорошо знавшие в лицо и Дурова и Варламова, утверждали, что на горах они не показывались. Алексеев-Яковлев повернул было обратно, когда внимание его привлекла толпа, из гущи которой раздавались взрывы хохота. Режиссер подошел ближе и обомлел: в толпе стояли Дуров и Варламов и наперегонки балагурили со старым петрушечником Мелентьевым.

Приятели, оказывается, вышли из театра, чтобы побродить возле любимых катальных гор. По пути повстречали знаменитого кукольника Мелентьева и решили над ним подшутить.

По давней традиции Петрушка первым высовывается из-за ширмы и приветствует публику: «Здравствуйте, господа, ваш старый знакомый Петр Иванович Уксусов пришел!» На что зрители обычно откликаются шутками, и лишь затем показываются цыгане, арапы и остальные участники петрушечного представления.

Словесная дуэль Уксусова со зрителями — всегда интересная часть кукольного представления. Нетрудно представить, как все оживилось, когда в перепалке с находчивым острословом дедом Мелентьевым приняли участие Варламов и Дуров. Они забросали Петрушку каверзными вопросами, колючими упреками, забавными советами. Петрушка — Мелентьев не оставался в долгу и за словом в карман не лез.

Народ помирал со смеху, слушая как три замечательных балагура соревновались в острословии. К сожалению, Алексееву-Яковлеву было не до того, чтобы записать эту сцену. С трудом он протискался вперед — и, взяв Дурова под мышки, повел к театру.

А там уже назревал скандал. Однако выручило обаяние сразу двух замечательных комиков. Толстяк дядя Костя расположился в ложе и оттуда своим сочным густым басом стал задавать клоуну уморительные вопросы, на которые тот отвечал не менее уморительно. И зрители, недовольные задержкой представления, были щедро вознаграждены шутками, сыпавшимися как из рога изобилия.

Артистическая увлеченность — причина опоздания на выход в театре Малафеева. Но вот случай, когда Дуров задержал представление нарочно, с расчетом усилить эффект собственного появления. Сделал он это просто, соблюдая лишь свою формулу смешного: «несообразность — неожиданность — благополучный конец».

Петербург… Торжественный бенефис Анатолия Дурова. Цирк переполнен. Всем не терпится поскорее увидеть любимого клоуна. Давно пришло время начинать представление. Оркестр уже дважды сыграл бравурную увертюру. А бенефицианта все нет и нет…

В публике шепот:

— Дуров не приехал…

— Что-нибудь случилось…

— Вот так бенефис! Пожалуй, отменят…

— Да он всегда приезжает загодя…

Вдруг широко распахивается занавес и, очевидно, прямо с улицы на манеж въезжает извозчик, обыкновенный петербургский ванька. «Но-оо! Но-ооо!» — понукает он и стегает кнутом свою савраску.

В пролетке восседает бенефициант. Весело улыбается. Делает широкий приветственный жест. В ответ гром аплодисментов.

Извозчик останавливается. Седок выходит, расплачивается, сует на чай. Ванька невозмутимо, произносит свое обычное: «Покорно благодарю, барин!» и, подергав вожжами, уезжает с манежа.

Публика помирает от хохота, очень уж уморительна вся эта неожиданная, ни с чем не сообразная сцена.

Бенефис начался блистательно.

Анатолий Дуров был талантлив. Он — автор множества стихотворных реприз, своеобразных, писанных на стекле, картин. Дрессировщик животных и птиц. Превосходный акробат. Изобретатель клоунских трюков. И, это следует особо подчеркнуть, — острый, находчивый полемист.

Нет смысла повторять общеизвестные крылатые остроты Анатолия Дурова. К тому же пресловутая вражда братьев мешает установить подлинное авторство некоторых удачных импровизаций. Все же стоит привести кое-что, бесспорно принадлежащее младшему Дурову.

В небольшом сибирском городе Канске он пришел к исправнику подписать афишу. В программе среди прочих номеров значилось: «Хор свиней исполнит несколько песен».

— А где текст песен? — потребовал исправник.

— Свинячего языка не понимаю и по-свински не разговариваю… — ответил клоун.

А на вечернем представлении иронизировал:

— Нельзя сказать, что местная полиция смотрит сквозь пальцы на требования цензуры:

Тут, отлично знаю я,

И цензура не поможет.

В наше время и свинья

Без цензуры петь не может!

Свиньи вообще давали повод для острых, порой очень резких, импровизаций. Так случилось в одном провинциальном городе, где Анатолий Дуров начал свое выступление с комических рассказов, басен, стихов. Но некоторые зрители жаждали скорее увидеть номера со свиньями, о которых сообщала программа. Послышались возгласы: «Покажите свиней!.. Давай свиней!» Выведенный из терпения клоун откликнулся: «Мне кажется, и без моих, свиней здесь достаточно…» Раздались свистки и шиканье. В это время на манеж выбежала свинья. Дуров сказал, указывая на нее: «Одна только эта свинья не свистит!»

Наступившую тишину прервали аплодисменты.

Вот другой эпизод, характеризующий находчивость Дурова. Афиши оповестили петербуржцев о его предстоящих гастролях в цирке Чинизелли. Но этой рекламы ему показалось недостаточно. И на Невском проспекте появилась щегольская коляска, в которой восседал гастролер. В том не было бы ничего удивительного, если бы он широким жестом не раскидывал медали с собственным изображением.

Мальчишки, бежавшие за коляской, да и взрослые зеваки на тротуарах спешили подобрать эти забавные медали размером с золотой десятирублевик. На улице вскоре образовалась такая толчея, что остановилось движение. Вмешательство полиции вызвало еще большую кутерьму.

На следующий день Дуров предстал перед градоначальником генералом Грессером. Произошел такой диалог:

— Вы разбрасываете по городу какие-то штучки, похожие на монеты, со своим изображением. Правда ли это?

— Правда, ваше превосходительство…

— Какая цель ваших демонстраций? — насупился генерал.

— Просто хочу оставить петербуржцам нечто осязаемое о себе. Позвольте, ваше превосходительство, предложить вам один из таких жетонов.

— Благодарствую, я уже имею… — генерал кивнул на свой стол. — Прошу вас положить этой памяти предел. Вы вносите сумятицу, творите сумбур… Есть у вас еще эти штучки?

— Есть, ваше превосходительство!

— Так потрудитесь их выбросить.

— Слушаюсь…

Дуров ушел от градоначальника и в тот же день снова разбрасывал свои медальки.

Вновь пришлось явиться к Грессеру.

— Вы что же, издеваться надо мной вздумали?

— Простите, ваше превосходительство, я не понимаю вас?

— Опять расшвыривали свои штучки!

— Да, ваше превосходительство, но я считал своим долгом выполнить ваше распоряжение.

— ??!

— Вы приказали выбросить остаток, вот я и выбросил все что было…

И последний пример. Случай почти анекдотический, с драматическим началом и комедийным финалом. В нем с особенной силой проявилась противоречивость натуры Анатолия Дурова: непосредственность чувств и расчетливая воля и, наконец, неизменный, всепобеждающий юмор.

Артист шутливо назвал этот случай «Дуэль из-за козла». Но, пожалуй, вернее было бы название «Театр для себя», хотя главный участник этого происшествия мог поплатиться жизнью.

В цирке Чинизелли шла премьера, «гала-представление», как сообщали афиши, знаменитая «Война животных» Анатолия Дурова. Публика весело смеялась, глядя на забавную суматоху, которую устроили козлы, бараны, гуси, индюки, петухи, куры.

— Все происходит честь честью, как на настоящей войне, — полководцы проигрывают битвы, интенданты воруют, солдатики голодают… — комментировал клоун.

Однако среди зрителей нашлись и недовольные. Когда клоун уводил незадачливого полководца — козла в стойло, навстречу попался молодой офицерик. С вызывающим видом он не пожелал уступить дорогу. Козел чуть не сбил его с ног.

— Нахал! — закричал офицерик.

— Бедный козлик! — рассмеялся Дуров. — Твой тезка тебя не признал…

— Клоун, ты разговариваешь с офицером!

— Козел, ты разговариваешь с дворянином! — Дуров решительно отвел поднятую на него руку.

На следующее утро Дуров принял секундантов подпоручика Шмидта.

Вскоре на даче в Финляндии состоялась дуэль. Корреспондент одной из столичных газет сообщил такие подробности.

Когда секунданты предложили покончить дело миром, Дуров заявил:

— Хотя убийство в какой бы то ни было форме противно моим убеждениям, но безнаказанно оскорблять себя я никому не позволю! — И, обратившись к врачу, не удержался от шутки — Хорошо, если секунданты имеют длинные ноги!

— Почему? — спросил врач.

— Им ведь приходится отмерять расстояние…

Несмотря на драматичность минуты, все рассмеялись.

Стоит ли говорить, что при таком настроении дуэль закончилась благополучно — выстрелами в воздух. Все участники сцены по приглашению дуэлянтов отправились в ресторан отпраздновать заключенное примирение.

Итогом происшедшего, наверно, больше всех остался доволен Дуров: он любил, когда о нем упоминали в печати.

Новые времена

Звезды не боятся, что их примут за светлячков.

Поговорка

Начало XX столетия… Современники говорят с гордостью: «Наш век — век пара и электричества».

Паровая машина и электричество свершают победный переворот в жизни. Лапотная Россия меняет свой облик. Стальные пути пересекают степи и тайгу Сибири. «Чугунка» пробирается все дальше и дальше, в самую глухомань. В городах появился трамвай.

Могучие паровые молоты и прессы заменяют ручной труд, электромоторы движут станки на заводах и фабриках. И локомобили уже не большая редкость в сельском хозяйстве.

Покорный ветрам, романтический парусный флот уступает место многотоннажным пароходам. Даже недоступный воздушный океан начинает подчиняться людям. Наполненные водородом дирижабли поднимаются в небо, и вовсе невероятное: аэропланы — аппараты тяжелее воздуха — уже не секунды, а долгие минуты летают над землей.

Перемены и в домах обывателей. Давний символ домашнего уюта — керосиновая лампа под абажуром — кажется нелепым анахронизмом; электросветильники заменяют уже и уличные газовые фонари.

Век электричества чувствуется и в искусстве. Зародился новый вид искусства — живая фотография, — которому оптимисты предсказывают великое будущее. Заведения, где демонстрируют это новое чудо, — биоскопы и синематографы — повсюду растут как грибы.

Новые веяния коснулись и цирка. И тут многое изменяется, отдает дань ставшему крылатым магическому слову — «модерн».

Меркнет державшаяся в веках слава конного цирка. И даже в лучших цирках заметно пустеют стойла в конюшнях. Лишь по традиции и для большей парадности открывается представление конным выездом. Однако и этот номер модернизировался.

От Гаэтано Чинизелли его сын Сципионе Чинизелли унаследовал титул директора. Но на афишах красуется еще имя «госпожи директор» Лиццие Чинизелли. Роль ее в цирке значительнее, чем у мужа, она задает тон всему делу. На то есть особые причины…

Помпезный выезд «госпожи директор» начинает представление. Это целый спектакль. Во фраке, в шелковом цилиндре Сципионе Чинизелли выходит на манеж сквозь шпалеры выстроившихся униформистов. Шпрехшталмейстер почтительно подает ему шамберьер, украшенный ручкой из слоновой кости.

Гремит музыка. Щелкает шамберьер. На манеж выезжает щегольская коляска, запряженная восьмеркой лошадей. Все масть в масть: соловые, завода князя Сангушко. «Госпожа директор», в прошлом артистка балетной труппы цирка, изящная в движениях, обладает тонким вкусом. Светлая масть лошадей лучше подчеркивает цвета се роскошного туалета.

Как значится на афише, Лиццие Чинизелли демонстрирует высшую школу верховой езды. Но, по существу, это лишь повод блеснуть последней моделью нарядной амазонки.

Зрелище эффектное. И недаром обольстительная наездница гарцует перед царской ложей. Оттуда ею любуется великий князь Владимир Александрович, брат Александра III, командующий войсками гвардии. Его покровительство, как в прежние времена, когда наследник престола благоволил дочери Гаэтано Чинизелли, ныне способствует успешным делам цирка. Традиция!..

Наездница не задерживается на манеже. Ее сменяет известная парижская куртизанка Клео де Мерод. Танцы для нее тоже только повод, чтобы продемонстрировать свою элегантность и красоту.

А в следующей программе уже анонсировано выступление «танцовщиц — красавиц Севильи». Потом намечены гастроли семи молодых американок, которые покажут пикантный «дансинг акт».

Все это, может быть, особенность аристократического столичного цирка? Нет! В Москве у Альберта Саламонского конные номера тоже стали походить, скорее, на помпезный церемониал. И тут фигурирует «госпожа директор». Правда, Лина Саламонская не претендует на лавры наездницы, она взяла бразды правления в свои руки и умно руководит цирковым хозяйством. Муж ее, еще в недавнем прошлом отличный дрессировщик, теперь появляется на арене в особо торжественных случаях, при открытии сезона или в бенефисные дни. Тогда он, как подобает солидному директору, облачившись во фрак и шелковый цилиндр, шествует вдоль парадных рядов униформистов, затем выводит на манеж целую дюжину (у Чинизелли выезжает только восьмерка!) соловых, чистокровных лошадей завода того же князя Сангушко. Картина впечатляющая!

И Аким Никитин ограничивает свои выступления показом лошади Линус, примечательной только тем, что ее хвост и грива так длинны, что волочатся по земле. Не выручает и старое пристрастие Акима Никитина к псевдорусскому стилю. Возле своей долгогривой лошади он красуется в нелепом длиннополом мундире ведомства учреждений императрицы Марии, с неправдоподобно большой медалью, полученной за благотворительность. Трудно представить, что этот, похожий на церковного старосту бородач — директор цирка.

А братья Труцци? Рудольф, Жижетто, Энрико… Универсальные артисты. Искусные чуть не во всех жанрах: мимы, жонглеры, эквилибристы, гимнасты, вольтижеры. И режиссеры. Но прежде всего выдающиеся наездники. Братья Труцци ныне предприниматели, у каждого своя цирковая труппа. Конные номера в их программах лишь слабая дань славному прошлому.

Цирк меняется на глазах. Эстрада, варьете, кабаре, синематограф широким фронтом повели на него наступление. Сломить цирковые крепости пока им не под силу, все же вековые традиции испытывают влияние современности. Музыкально-эксцентрические номера, иллюзионисты, чревовещатели, исполнители танго, кекуока, ойры и других ультрамодных танцев проникают с эстрадных подмостков на арену цирка.

И еще новинка: грандиозным успехом стала пользоваться борьба. Для поднятия сборов и самые захудалые шапито устраивают борцовские чемпионаты. Кое-где делали попытку заманить зрителей показом женского чемпионата, однако эта затея большого успеха нс имела.

Русские люди издавна любили своих былинных богатырей. Соревнования силачей были всегда и поныне остаются любимым развлечением народа. Ловкие предприниматели порой используют это в своих корыстных целях, обещая показать феноменальные силовые аттракционы, вроде: «Адская кузница — разбивание камней на груди атлета», или «Платформа дьявола — оркестр играет на лежащем богатыре». Интерес вызывают и такие номера, как ношение на спине живой лошади или десятка «желающих из публики», жонглирование «двойниками» — двухпудовыми гирями. Легкой игрой в сравнении с этим кажется разрывание железных цепей, ломание подков и монет.

Классическая борьба отнюдь не демонстрация грубой физической силы. Тут требуется спортивное умение, ловкость и мужество. Недаром добрая слава была у былинных героев, они не пользовались зря своей силушкой.

И ныне, как исстари, русские люди любуются доблестью своих богатырей. Среди них удивительные самородки. Вот бесфамильный крестьянский сын, которого все ласково-дружески зовут Проня. Огромного роста, в плечах косая сажень, тонкий в талии, он обладает колоссальной силой. Однажды, случайно забредя в цирк, Проня легко «перекрестился двойником», затем одной рукой вскинул на плечо «бульдог» — насыпную гирю весом в четыре с лишним пуда… Поднять снаряд выше Проне не позволили: «Еще, не приведи господи, зашибет кого-нибудь…»

Вот другой простой крестьянин по прозванию Кащей. Саженного роста бородач кладет на обе лопатки таких знаменитых иностранных чемпионов, как «африканский Аполлон» негр Мурзук, «железный венгр» Чая Янос, австрийский колосс Карл Корнацкий, силач из Нюрнберга Фриц Мюллер, кумир женщин элегантный итальянец Карло Милано.

Только однажды согласился Кащей выступить за границей. Съездил в Париж, произвел фурор и больше туда ни ногой. Легендарный исполин шел по пути мировой славы, когда вдруг заявил: «Поеду в деревню… хлеб убирать надоть…» Никакие уговоры, посулы больших заработков не могли удержать его от тяги к земле. Забрал Кащей свои нехитрые пожитки, ленту с медалями и вернулся в родное село Салтыки в вятских лесных дебрях.

«Король гирь» — такое прозвище получил Петр Крылов, бывший штурман, ставший рекордсменом в поднятии тяжестей. Этот живой подъемный кран вступил в соревнование с поляком Збышко-Цыганевичем, слывущим сильнейшим человеком Европы. Поединок закончился решительной победой Крылова — стодвадцатикилограммовую штангу он выжал пять раз, а его соперник осилил ее только один раз.

Николай Вахтуров, отслужив солдатом в гренадерском полку, становится неизменным победителем на борцовских соревнованиях в России, Германии, Австрии, Болгарии и в других странах.

Великолепный гиревик и первоклассный борец Георг Лурих устанавливает девятнадцать мировых рекордов в поднятии тяжестей. Белокурый красавец, прозванный «Самсоном XX века», он изумляет изяществом, легкостью и четкостью своих приемов, отправляя в «воздушный полет» десятипудовики (и это при собственном весе всего около пяти пудов!).

На международных соревнованиях техник ревельского завода Георг Гаккеншмидт становится «русским львом». Золотая медаль чемпиона мира, полученная в Вене, украшает его нагрудную ленту. И другой эстонец, борец легкого веса Густав Вахер завоевывает призы международных чемпионатов в Париже и Лиссабоне.

Инженер из Саратова Владислав Пытлясинский в Париже также становится чемпионом мира.

Куда только не отправляются российские силачи за славой, в какие дали и страны!

А чемпион чемпионов Иван Максимович Поддубный! Ни в Европе, ни в Америке он не имеет соперников, могущих противостоять его силе и мужеству. Имя Ивана Поддубного стало символом непобедимости.

Список замечательных русских богатырей можно продолжить именами таких прославленных атлетов, как С. Елисеев, Л. Аберг, И. Романов, И. Заикин, Б. Кануков, К. Буль, И. Шемякин, и многими другими.

Вряд ли найдется хоть один сколько-нибудь значительный российский город, в котором не побывал бы цирк с чемпионатом борцов. Взрослые и юные любители спорта изучают приемы и технику борьбы, вникают в свойства и характер каждого участника соревнования. Какие жаркие споры возникают о шансах на победу того или иного фаворита! Сколько надежд и разочарований приносят их схватки на ковре арены!

И, главное, какое огромное влияние на развитие любительского спорта оказывают эти чемпионаты.

Однако цирковая борьба не только спорт, но также искусство. Большое значение имеет тут и актерское мастерство. В хорошо организованном чемпионате все роли тщательно распределены. По существу, это ансамбль артистов, в котором имеются свои герои, комики и злодеи. И, разумеется, все должно быть заранее оговорено и срепетировано. Во время борьбы «злодей» коварно применяет запрещенный прием, но благородный «герой» кладет его на обе лопатки. Борец-комик всячески старается смешить публику, делает вид, что боится щекотки, мажет свое тело вазелином, чтобы у противника соскальзывали руки, или борется под музыку из оперетты «Пупсик».

Профессиональная борьба бывает двух видов: «бур» и «шике». Настоящая борьба это — «бур», а «шике» — только показ различных эффектных приемов. Некоторые борцы достигают большого искусства в «шике», изобретательно находят способы не быть побежденными и в то же время умеют подогреть азарт зрителей, кое-кто с такой целью практикует нарочитые удары о барьер арены и даже притворные обмороки.

Опытные циркисты считают неинтересным, когда встречаются одни признанные чемпионы и начинается борьба по-настоящему — «бур». Тогда публике скучно и самим борцам трудно; не желая сдаваться, они напрягают все силы и стараются либо находиться в положении «стойки», либо лежать «в партере». Это однообразно и утомительно.

Иное дело, когда подбирается группа, вернее труппа, хорошо сыгравшихся борцов. Загодя они сговариваются о финале, не стесняются ложиться на лопатки, умеют заинтересовать публику и добиваются таким образом больших кассовых сборов.

Подобрать такую труппу и устроить интересный чемпионат удается далеко не всем. Лучшие организаторы чемпионатов — П. Крылов, Г. Лурих и особенно И. Лебедев, известный под именем «Дядя Ваня».

Дядя Ваня, так он объявлялся и в афишах, довел подбор борцов до артистического совершенства. В прошлом студент юридического факультета Петербургского университета, затем актер драматического театра, журналист, атлет-любитель, он организует борьбу, как режиссер спектакль, угождая всем вкусам.

Что говорить о провинции, если и в Москве, где так много театров, синематографов, варьете, аттракционов, русских и цыганских хоров, балаганов и всяких других развлечений, чемпионаты борьбы имеют грандиозный успех.

Старый клоун и летописец цирка Д. С. Альперов, которого трудно поразить чем-либо неожиданным, в своих записях с удивлением свидетельствует о невиданном успехе борьбы в московском цирке. «На второй неделе поста открылся чемпионат борьбы, — пишет он. — Начали с маленьких сборов и так сумели разжечь страсти публики, что следующие спектакли шли сплошь с аншлагом. Я никогда до того времени не видел, чтобы публика так бесновалась… Весь Цветной бульвар запружен собственными выездами. Это сумасшествие длилось около трех месяцев при битковых сборах».

Насколько увлечение борьбой стало сильным, насколько она стала популярным зрелищем, подтверждают также слова поэта А. А. Блока. В предисловии к своей поэме «Возмездие», перечисляя приметы времени, он говорит: «Неразрывно со всем этим связан для меня расцвет французской борьбы в петербургских цирках; тысячная толпа проявляла исключительный интерес к ней; среди борцов были истинные художники».

Борцы покоряют не только публику, но и сам цирк. В большинстве цирков сборы держатся на борцовских чемпионатах, которым отводится значительная часть программы.

А клоунада? Неужели этот исконный цирковой жанр отступил под натиском богатырских аттракционов? Нет! Клоуны не уступили своего давно завоеванного почетного места на манеже. Однако новые веяния заметно отразились на форме и содержании клоунады. Теперь в ней чувствуется сильный сдвиг к буффонаде, эксцентрике. За немногим исключением клоуны уклоняются от острых сатирических, общественных тем, ограничиваются музыкальными, акробатическими, гротесковыми антре и репризами.

Тот же Дмитрий Альперов сообщает, что, например, в одесском цирке, который содержал бывший жандармский полковник Малевич (тоже знамение времени!), работала целая группа отличных клоунов: братья Фернандо, Вуд и Май, Жакомино, Савосто, Вольдемар, Альперовы, отец и сын. Клоуны даже создали собственный клуб, доступ в который был закрыт для остальных артистов, кроме балетмейстера Нижинского, ставившего в цирке танцевальные пантомимы.

Однако из всех членов клоунского клуба только Альперовы пытались своим выступлениям придать сатирический характер. Это трудно, почти невозможно — сатира не в чести. Когда в одном антре Альперовы высмеяли монархиста Пуришкевича, их чуть не арестовали.

В таких условиях особенно смелы выступления братьев Дуровых. Клоуны-сатирики не сдались, не отступили перед нажимом реакции.

В народе слово «Дуров» стало понятием почти нарицательным. Вот «он» приедет и «покажет» нашему приставу, исправнику, самому господину губернатору — публично высмеет их, наведет порядок. Кто «он» — Анатолий или Владимир Дуров? Народная молва венчает лаврами обоих. Народ объединяет их имена.

Владимир Дуров упорно стремится затмить брата в сатирических выступлениях. Вот одно из знаменательных его выступлений в Ялте.

Имя ялтинского градоначальника Думбадзе стало почти легендарным. В прошлом скромный армейский офицер, он неисповедимыми путями ловкого карьериста добился высокого поста — стал полновластным хозяином города, в котором находилась летняя резиденция царя. Даже всесильный премьер-министр Столыпин был вынужден с ним считаться.

— Он премьер там в Петербурге, — говорил генерал Думбадзе, — а я — здесь, у себя, в Ялте.

В 1907 году, когда Думбадзе ехал в царский дворец, в него бросил бомбу неизвестный, находившийся возле дачи ялтинского жителя Новикова. Бомба взорвалась, не причинив вреда никому. Покушавшийся застрелился. Градоначальнику этого показалось мало, и он приказал сжечь дачу ни в чем не повинного Новикова. И издал приказ, в котором грозил нещадно наказывать всех «врагов порядка», а дома их уничтожать «без остатка».

Ялтинский владыка бесцеремонно расправлялся с неугодными ему представителями печати, не постеснялся выслать из города писателя А. И. Куприна.

Дважды в день Думбадзе объезжал свои владения, проверял полицейские посты. На набережной он как-то заметил околодочного в калошах.

— На дежурстве — в калошах! — заорал генерал. — Долой их!.. В море!..

Околодочный, дрожа от страха, снял калоши, закинул в море.

Любой пустяк мог вызвать гнев градоначальника. Местный аптекарь расписался на лекарственной сигнатурке там, где находился отпечатанный двуглавый орел. Это послужило достаточным поводом для его изгнания вместе с семьей из города.

Первый выпад Дурова против ялтинского владыки был анонимным. На высокой, недоступной скале на берегу моря появились игривые надписи, посвященные Думбадзе. Слух о том быстро облетел Ялту. Горожане с биноклями собирались у подножия скалы и хохотали, читая забавные вирши. И всех занимало — кто, рискуя сломать себе шею, сумел забраться на такую высоту?

Это была проделка Дурова, осуществленная с дружеской помощью акробатов из цирка.

Вскоре состоялась его непосредственная встреча с Думбадзе. Клоун обратился к градоначальнику за разрешением на гастроли. Однако едва он упомянул, что в программе имеются сатирические номера, генерал нахмурился.

— Запретить сатирику смеяться, — возразил Дуров, — все равно, что отнять у музыканта скрипку.

Замечание вызвало еще большее недовольство.

— Если вы и на арене позволите себе сказать что-либо лишнее, — разбушевался градоначальник, — я тогда всех ваших свиней выброшу в море!

Угроза заставила вспомнить нелепый случай с калошами околодочного. Это было смешно, но Дуров был слишком возмущен грубостью распоясавшегося администратора. Ответил он резко:

— Мои свиньи учат людей, как вести себя прилично, как не орать. Я вам не мальчишка.

Вскочил и ушел.

Такое знакомство не сулило хорошего. С мыслью отказаться от гастролей в Ялте Дуров пришел к директору цирка Вяльшину. Но тот показал уже отпечатанную афишу: «Первое выступление знаменитого сатирика-шута со своими дрессированными животными». Надо было выступать.

В день премьеры цирк был полон. Как и следовало ожидать, публика собралась особенная. Ялтинская, курортная… Летняя резиденция царя манила к себе столичную аристократию, высших военных и гражданских чинов, промышленных и финансовых тузов, крупных степных помещиков и прочих лиц, которых не встретишь на других курортах. В подобном сборище царит атмосфера подчеркнутой сдержанности, надутости, чопорности, и то, что нравится рядовой публике, тут принимается сухо, даже враждебно.

Владимир Дуров, артист опытный, с первой минуты умел угадывать настроение зрителей. Ему показалось, что в Ялте нельзя рассчитывать на успех репризы, которая вызывала аплодисменты в цирках, где собирался народ попроще. Все же он решил не подделываться под вкусы курортной аристократии и рискнуть.

«Железная дорога» с участием дрессированных животных вызвала смех, растопивший чопорный холод. Настал момент выпустить заряд посильнее. Клоун крикнул за кулисы:

— Лорд, сюда!

На манеж выбежал красавец сенбернар. Собака, будто зная, что ею любуются, загарцевала по кругу, помахивая своим пушистым хвостом.

— Отлично, Лорд! — одобрил клоун. — Теперь поймай себя за хвост, но не оторви его, а то будешь собака куцая, как наша конституция…

Цирк замер. Публика опешила от дерзкой остроты. Конституция, «дарованная» самим государем императором, осмеивается, и где?.. На арене цирка! Возмутительно, недопустимо! В воздухе запахло скандалом.

Но вот послышался чей-то смешок и робкие хлопки. Все же, видно, нашлись люди с юмором, по достоинству оценившие шутку клоуна. И вдруг случилось невероятное. Так бывает на массовых сборищах, когда общее настроение неожиданно, под влиянием какой-то неведомой силы, изменяется в противоположную сторону. Хлопки усилились, стали громче, дружней, послышался смех, крики «браво!». Клоун покинул арену, зная, что, по крайней мере, половина публики покорена им.

Дальнейшие события развивались стремительно. На следующий день всему городу стало известно, что градоначальник строго-настрого приказал клоуну Дурову ничего не говорить «ни о хвосте, ни о конституции». Иначе… Всякий знал, что грозит тому, кто рискнет нарушить приказ всесильного самодура.

Билеты на очередное представление живо были раскуплены. Все ждали ответа клоуна на ультиматум Думбадзе. Ведь не таков Дуров, чтобы смолчать. Никто не сомневался, что он откликнется.

Но вечером Дуров показывал свои обычные номера и держал себя так, будто покорился приказу градоправителя. Публика начала разочарованно перешептываться. Только когда программа подходила к концу, клоун позвал:

— Лорд, сюда!

С веселым лаем пес выбежал на манеж, сделал круг, другой, уселся перед хозяином. Поднял уши, ожидая реплики, которая так смешила публику, — тогда Лорд охотно ловил свой хвост, радуясь, что его игра доставляет удовольствие.

Но клоун молчал. Лорд недоуменно тявкнул. Безрезультатно… Пришлось напомнить еще раз — тявкнул погромче. Не дожидаясь команды, попробовал ловить свой хвост. Однако не услышал поощрения и прекратил это занятие: скучно играть для себя…

Цирк насторожился. Не может быть, чтобы происходившая сцепа была случайной. Кто-то даже не выдержал, крикнул:

— Про хвост будет?

Наконец, Дуров нарушил молчание:

— Думбадзе про хвост запретил говорить…

Гром аплодисментов подтвердил, что каламбур оценен по достоинству.

В гостинице Дурова уже ждал приказ градоначальника покинуть Ялту с первым отходящим пароходом. А, как нарочно, из-за штормовой погоды пароход опаздывал. И Дуров не спешил. Не тут-то было: полицейский пристав сам нанял экипаж и предложил немедленно выехать на лошадях через Байдарские ворота.

Все-таки напоследок не обошлось без инцидента. Толпа восторженно приветствовала клоуна, вышедшего из гостиницы вместе с Лордом, тоже ставшим знаменитостью. Пока хозяин и собака усаживались в экипаж, не смолкали овации в их честь. Под приветственные клики экипаж с изгнанниками отбыл из Ялты.

Вот другой случай, происшедший на этот раз на севере страны в Архангельске. И опять мишенью для сатирических стрел Владимира Дурова послужили «сильные мира» — высшие губернские власти.

Началось с того, что Дуров отказался участвовать в развлекательном вечере, который устраивала супруга губернатора. Оскорбленная губернаторша решила отомстить и предложила местному «бомонду» бойкотировать бенефис клоуна.

Угодливый полицмейстер донимал со своей стороны, требовал снести помещение, где находились дуровские животные.

Все же в день бенефиса клоуна цирк оказался полон. Это вдохновило героя представления на сатирические импровизации. После обычного антре с «подарками» крысам: интендантской, торговой, полицейской — появилась крыса с должностью и фамилией. Клоун рекомендовал ее:

— Вот правитель поднебесной канцелярии Содомо-Гоморрский…

Крыса «правитель канцелярии» отворачивается от подарка — куска масла. Также воротит нос и кудлатый шпиц от предложенного ему сухаря.

— Они не желают кушать прогорклого масла и гнилых сухарей… — комментирует клоун.

Публика отвечает громом рукоплесканий. Все знают, что правитель губернаторской канцелярии Садовской наживается на поставках испорченных продуктов жителям северных земель.

Разумеется, последствия не заставили себя ждать.

— Вы слишком много позволяете себе говорить! — заявил полицмейстер клоуну, вызванному для объяснений по поводу «оскорбления властей».

— Что же, прикажете повесить замок на рот?

— Да, это было бы лучше…

На следующем представлении Дуров появился на арене с громадным замком, привешенным ко рту. И объяснялся жестами.

Зрители в нетерпении кричали:

— Долой замок! Дуров, долой замок!

Но он до конца выдержал характер. Молчал.

Потом стало известно, что полицмейстер просил прокурора привлечь клоуна к уголовной ответственности. Прокурор ответил, что нет закона преследовать за молчание. Полицмейстер настаивал:

— Дуров учит животных непристойностям…

— Как?

— Его дрессированный слон вытаскивает из-под кровати горшок и, извините… садится на него в присутствии публики.

— В таком случае, — рассмеялся прокурор, — следует привлечь к ответственности слона…

Далеко не все и не всегда прокуроры были так либеральны. Сквозь цензурные и полицейские рогатки пробиваться было не просто, не легко. Не раз братья Дуровы подвергались репрессиям за свои смелые шутки.

Немудрено, что творчество обоих клоунов в обывательском представлении иногда нивелировалось, а имена их сливались в единое понятие — «Дуров».

Но как различны были их дальнейшие судьбы!

Дом мечты

Я живу в непрестанной мечте.

А. В. Суворов

И ночью цирк живет скрытой, таинственной жизнью. В темноте тонут кресла и скамьи амфитеатра. Купол нависает на круг арены густой чернотой. Зато еще ярче свет фонаря у запасного выхода.

Цирк полон звуков. В высоте захохотал египетский голубь. На вечернем представлении фокусник вынул его из муфты обомлевшей купчихи в первом ряду. Голубь взлетел, покружил над загоготавшей галеркой, примостился на «колесе смерти» гастролера Джэксона, затем удобно устроился на трапеции воздушных гимнастов «2-Клио-2».

Слышно, как в конюшне всхрапывают лошади, по деревянному настилу бьют копытом, протяжно вздыхают. Гигант Раджа посапывает в тесном для него стойле. Добрый слон, хотя имеет скверную привычку фыркать, когда его угощают сахаром. Впрочем, и спесивый пеликан Демосфен любит пошутить над посетителями — так и норовит ухватить клювом подол дамской юбки или дернуть штанину брюк зазевавшегося господина.

Запах конюшен, звериных и птичьих клеток проникает в манеж. Все цирки мира, будь они велики, малы, богаты, бедны, пропитаны этим запахом. До чего же он стоек! Уж на что изыскан аристократический цирк Чинизелли, там даже опрыскивают и окуривают конюшни всяким благовониями, все же не могут его удалить.

Под куполом на трапеции снова захохотал голубь.

— Эй, ты там! Я еще ничего не сказал, а ты уже веселишься… — улыбнулся Дуров и хлопнул в ладоши. Голубь пошумел крыльями, перелетел на «колесо смерти».

Тяжелыми шагами Анатолий Леонидович пересек манеж, поднялся в ложу оркестра. Повернул выключатель. Зыбкий свет лампочки над музыкантским пюпитром бессилен одолеть тьму. Но Анатолий Леонидович не собирается ни писать, ни читать, просто хочет посидеть в раздумье здесь, в пустом цирке.

Друзья, случайные знакомые, назойливые поклонники — в каждом городе к концу гастролей им несть числа — пускай ищут его в гостинице, в ресторане, где угодно, а он побудет тут в одиночестве и покое.

Сегодня в гримировальном зеркале он увидел чужое лицо. На него глядел пожилой человек с усталым взглядом, серебристым инеем на висках. Странно было признать себя самого. По-прежнему он выходит на арену без грима. Однако все больше приходится подводить губы кармином, придавать пуховкой с пудрой свежесть коже.

Правда, едва он переступает границу форганга, появляется перед множеством зрителей, все в нем преображается. Тело вмиг обретает былую легкость, в глазах вспыхивают озорные искорки, голос звучит молодо и задорно.

Люди, жаждущие радости смеха, не должны знать, что творится в его душе. Клоун обязан скрывать свои заботы, печали, горе. Никогда не забыть, как много лет назад пришлось покинуть умиравшего сына и потешать публику. Никакие уговоры не действовали на неумолимого директора цирка. «Вы обязаны выступать, — твердил тот. — Контракт… Если не явитесь, цирк разнесут или придется возвращать деньги за проданные билеты».

Под конвоем двух полицейских Анатолий Дуров был водворен в цирк. Напялил балахон с блестками, выскочил на арену. Работал неистово, плохо соображая, что происходит вокруг, что творится с самим собой. Публика не догадывалась о его состоянии, принимала это за вдохновение.

Вдруг в самом комичном месте какой-то репризы вспомнился умиравший ребенок. Сердце сжалось, на глаза выступили слезы. Клоун умолк.

Внезапная пауза понравилась, раздался хохот. Ничего не понимая, Дуров обвел глазами толпу — новый приступ общего смеха. Как отогнать страшную мысль о сыне? Клоун сделал отчаянный акробатический каскад. И обессиленный упал навзничь.

Публика, наконец, почувствовала что-то недоброе. Все замерли. Кто-то крикнул: «Расшибся! Сломал руку…»

Униформисты подхватили и увели клоуна с арены. Едва пришел в себя, помчался к сыну. Тот уже умер…

Теснятся нахлынувшие воспоминания. В упорном труде давался успех. Труд был мучителен, но всегда доставлял радость творческого постижения. Тем сильнее мстили завистники. Однажды чья-то злая рука подсыпала в коробку с пудрой известку. Невыносимая, жгучая боль заставила прервать номер. Захотелось поскорее вымыть горевшее лицо. Но это вызвало ожог, чуть не приведший к потере зрения.

Жертвой завистников становились и животные. Какой-то изверг, иначе его не назовешь, воткнул иголку в живот барану Кузьме, обученному всяким забавным штукам. Ни в чем не повинный Кузьма в муках погиб. Кто-то другой, одержимый низкой завистью, ощипал перья дрессированного петуха и в таком виде выпустил его на арену. Не удалось уберечь от дикой расправы и любимую собаку Гектора. Все знали, каким верным другом был умница Гектор. И, чтобы причинить наибольшее горе артисту, кто-то отравил пса. Отвратительное сведение счетов!

Тернист был путь к славе. А вот сейчас на опилках манежа цветными буквами выведено: «Анатолий Дуров». Когда он приехал сюда — в Воронеж, на вокзале его встретили с музыкой, кричали: «Ура! Дурову ура!» Анонсы, плакаты, листовки — реклама всех видов повсюду извещает о гастролях всем известного, любимца публики, непревзойденного клоуна Анатолия Дурова. «Спешите видеть! Спешите!»

Петербург… Берлин… Париж… Рим… Токио… И сколько пришлось объездить российских губернских городов и уездных захолустий. Харьков…. Тифлис… Епифань… Астрахань… Торжок… Омск… Пенза… Екатеринослав… Брянск… Саратов… Полтава… Нет, всех не счесть! Где только Анатолий Дуров не приносил людям радость улыбки, смех!

Особенно запомнился тихий, маленький Кременчуг. Покой и уют украинского городка так привлекали, что захотелось тут обосноваться, свободно отдаться работе. Наивность! Непростительная для бывалого, много испытавшего, практичного человека. Открыл там свой цирк…

Жители города охотно посещали цирк. Гордились им. Не всякий ведь и губернский центр мог похвалиться таким чудом: известнейший, неповторимый, настоящий Анатолий Дуров предпочел всем прочим российским городам тихий, скромный Кременчуг.

Все же цирк «прогорел». Дело дошло до того, что полицейский пристав наложил арест на кассу. Слишком мало публики было в уютном городке на берегу Днепра.

Пришлось перебраться в губернский Кишинев. Там поджидала новая беда — пожар. Цирк сгорел дотла. В огне погибло все имущество, дрессированные животные.

Вконец разоренный, без копейки в кармане, бывший владелец цирка, соло-клоун Анатолий Дуров должен был начинать жизнь сначала. И начал. Попросил у местного богача в виде милости, хотя бы… кошку. Кое-как добрался до Одессы и стал выступать с новым клоунским номером, в котором участвовала дрессированная кошка.

Жизнь проносятся быстро. Не за горами юбилейный бенефис — пятидесятилетие… Знаменательная дата! Где придется отметить ее, куда занесет судьба к этому времени? Пора, наконец, где-то обосноваться. Давно зародилась мечта построить красивый дом, создать в нем музей цирка, хранить там свои сувениры и всяческие раритеты, собранные за годы скитаний.

Какой избрать город? Москва не годится для такой цели. Слишком шумна, беспокойна, и, главное, хочется быть ближе к природе. Дом мечты должен находиться у берега неторопливой реки, в тиши обширного сада, чтобы ничто не тревожило его чутких обитателей. Ну, конечно, там будут удобные вольеры для экзотических зверей, птиц, пресмыкающихся.

Дом-музей и зоопарк Анатолия Дурова — как заманчиво это звучит!

По крыше шапито застучал дождь. Ровный стук его убаюкивает. Примолк под куполом египетский голубь. И слон Раджа посапывает длинным свисающим хоботом. Лошади на конюшие уже реже всхрапывают и бьют копытом о деревянный настил.

Ночь завладевает чутко дремлющим населением цирка. Только на барьер арены присел одинокий человек. Анатолий Леонидович не заметил, как в глубокой задумчивости вышел из оркестра и оказался вот тут, на манеже.

Ну, конечно, сел не спиной к манежу, иначе, есть такая примета — на представлении зал будет пуст. Стыдно признаться, Анатолий Дуров суеверен и считает своим долгом уважать старые цирковые приметы. Известно, например, что нельзя насвистывать в помещении цирка, так как просвистишь сборы. Для лучших сборов кассир, со своей стороны, должен постараться продать первый билет мужчине, а еще лучше мальчику. Для артиста плохой признак, если перед выходом ему покажут метлу. Или если он повесит свой костюм на спинку кровати — долго будет оставаться без работы.

Странное чувство охватывает на темной арене в пустом цирке. Сейчас, когда пытливый луч фонаря не озаряет лица, и на клоуна не устремлено множество ждущих чужих взглядов, он может позволить себе остаться один на один со своими заботами.

Арена неизменно служит ему источником молодости, и здесь он сам обращает зрителей в радующихся детей. Однако нельзя его упрекнуть, что он лишь живая кукла, повод для пустого смеха. Фантастика его игры рождается в причудливых узорах самой жизни, и он стремится не только позабавить людей, но и покорить их острым изображением действительности.

Всякий клоун по роду своей профессии — существо необычайное. Основа его искусства — неугасимая радость жизни. Конечно, и он, как каждый человек, испытывает печали в своей повседневности, однако он не вправе так поддаваться горестям, чтобы забывать о своем долге доставлять другим радость, смех.

Чьи-то неровные шаги прервали ход мыслей. Анатолий Леонидович вынул из кармана золотые часы со многими брелоками на цепочке, нажал кнопку репетира — часы мелодично прозвенели один раз. Сколько времени отметил бой: половину первого, час, или половину второго?

На манеж, переваливаясь на низеньких ножках, вошел карлик.

— Кто здесь?

— Не тревожься, Климентьич, это — я… — улыбнулся Анатолий Леонидович.

— Слышу кто-то бродит, не иначе, говорю, Анатолий Леонидович сховался свои мысли думать. Все ж, дай, проведаю, вдруг злоумышленник… По конюшне я дежурный.

— Скоро отправлюсь в гостиницу. Вот только дождь пережду.

Трудно сказать, кто первый из братьев Дуровых взял себе на работу карлика. Теперь у них обоих карлики ухаживают за животными и ассистируют на арене, удивляя зрителей своим видом.

Пожалуй, это единственная уступка буффонаде, которой так привержено большинство клоунов. Анатолий Леонидович, как и его брат, никогда не пользуются обычными клоунскими аксессуарами.

Недавно один провинциальный клоун с гордостью показывал ему свой реквизит. Чего только не было в его «арсенале»: булавка величиной с зонтик, чучело крысы с человеческий рост, гигантская клистирная трубка, маски с оскаленными клыками, целый набор дурацких колпаков, огромный паук, из туловища которого сыпались отруби. А сколько ботинок размером в поларшина, в которых прежде надо научиться ходить, иначе упадешь с первых шагов.

Некоторые клоуны пользуются такими «комичными» приспособлениями, как молоток, от удара которого на голове выскакивает колоссальная шишка, она растет на глазах, наливается кровью. Секрет ее прост — баллон из тонкой резины на парике надувается трубкой изо рта.

Имеется еще молоток с мягкой подкладкой, под которой скрыт патрон, взрывающийся от удара по голове партнера. Еще отвратительнее топор, который «всаживают» в череп того же партнера.

К чему только не прибегают клоуны, чтобы распотешить публику! Недаром говорят: «Самая трудная работа — хорошо делать глупые вещи». Да, тяжек их труд! И как трагична судьба большинства цирковых комедиантов. Нередко на склоне лет они влачат нищенское существование.

Билли Гайден… Великолепный, непревзойденный комедиант Билли Гайден! В старости, полуослепший, он собирал милостыню у вокзалов Лондона. А знаменитый на весь мир Шоколад, участник первой в мире клоунской пары, у которого столько подражателей во всех странах! И он в конце концов пополнил собой армию нищих.

А как печальна судьба талантливейшего, обаятельного француза Маленького Уолтера. Превосходный акробат, наездник, клоун, создавший тип светского щеголя, был выдающимся рыжим. В расцвете славы он пользовался таким почетом, будто принадлежал к королевской фамилии. Разбогател. Разорился. Впал в отчаяние. Стал пить… Удача последний раз улыбнулась ему, когда, выиграв в лотерее крупную сумму, он сделался владельцем бродячего цирка.

«Когда у меня не будет больше работы, — говорил Маленький Уолтер, — я начну выступать в ярмарочных балаганах как клоун или музыкант». До конца своих дней он сохранял желание забавлять и удивлять людей. И судьба была к нему по-своему милостива, уготовив последнюю радость. Этот удивительный комик, бывавший частым гостем в королевских дворцах, умер в пути, в цирковом фургоне.

…Дождь перестал дробно стучать по намокшему полотну шапито. Можно выходить на улицу. Анатолий Леонидович надел шляпу, взял трость и сразу преобразился, стал таким, каким всегда бывал на улице, на людях — подчеркнуто элегантным, беззаботным, готовым улыбкой ответить на чужое приветствие.

По булыжной мостовой громко процокал рысачок извозчика. В пролетке развалился чиновник в фуражке с кокардой. Видно, задержался в клубе за картами. Цоканье рысачка быстро удалилось. Откуда-то с окраины донесся короткий лай собаки. И вновь в ночной тиши стали слышны только свои шаги. Умытая дождем улица дышала свежестью.

Афишка-объявление из дома-музея А. Л. Дурова в Воронеже.

Опять вернулся, настойчиво требуя ответа, все тот же вопрос: «Где обосноваться? Где построить дом мечты? Где? Где?..»

Анатолий Леонидович прошел Дворянскую улицу с ее старинными барскими домами, украшенными обязательными колоннами. Прошел мимо сквера с густыми зарослями сирени, над которыми высилась мощная фигура Петра Великого на чугунном пьедестале. Минул улицу с поэтичным названием «Девиченская». Свернул в какой-то переулок. Внизу под горой серебряной струной сверкнула река. Чистая, неторопливо несущая свои воды, живописная река Воронеж.

И вдруг родился ответ: «Здесь!» Разумеется, надо поселиться в этом городе, привлекательном своим покоем, тихим уютом, с прелестной рекой, один берег которой луговой, другой лесистый. И вокруг радующая глаз природа.

И по воспоминаниям дорог Воронеж. Тридцать лет назад тут состоялся первый дебют безвестного тогда клоуна Анатолия Дурова. Никогда не забыть то время, рискованное, дерзновенное выступление в цирке, от которого зависело течение всей последующей жизни.

Здесь, именно здесь надо воплотить свою мечту, ведь тут вторая родина великого клоуна, короля шутов Анатолия Дурова.

Есть люди, для которых желание — действие. Кто не знает в Воронеже, где живет Дуров. Дом его стал одной из достопримечательностей города, которой гордятся местные жители, хотя стоит он на самой окраине, у пологого берега реки и снаружи ничем не отличается от других домов зажиточных обывателей.

Но уже за воротами посетителя ожидают всякие чудеса. Да и сами ворота необычайны, недаром по краям их две высокие башенки со скульптурными фигурами женщин, торжественно держащих над головой чаши-светильники.

Гостеприимно для всех открыт дом Дурова. И пусть посетителей не смущает оригинальная надпись у входа: «Кто приходит ко мне, делает удовольствие, кто не ходит, делает одолжение».

На призывный звонок калитку отворяет карлик.

— Пожалуйте…

Посетители — несколько гимназистов, гимназисток, отец с детьми — направляются в глубь сада, к дому. На крыльце их встречает человек с живыми, блестящими глазами. Он в домашней куртке, надеваемой для работы в саду и в музее.

— Здравствуйте, здравствуйте! — приветствует он и на ходу отдает распоряжения карлику. — Перемени воду у рыбок в аквариуме, потом в гроте присмотри за рабочими, чтобы сталактиты сделали получше…

Анатолий Леонидович говорит ровно и быстро, будто жонглирует словами. Он сам ведет группу в дом, показывает комнаты. Вот кабинет. По обстановке трудно понять, кто в нем работает: коллекционер, ученый, художник, писатель, или артист?.. Дорогая резная мебель, на этажерках изящные безделушки, на стенах картины, карикатуры, деревянные часы, разные редкости. Столы, кресла, стулья, подоконники завалены книгами, журналами, бумагами, вырезками из газет, афишами.

Комнаты имеют свои названия.

— Вот «Азиатская…»— говорит хозяин дома.

С таким же основанием ее можно было бы назвать «Европейской». И тут навалены книги и бумаги. В углу инкрустированный перламутром неустойчивый столик, на нем севрская ваза, грозящая вот-вот упасть. На полу и стенах до потолка — мягкие ковры. Статуи каких-то греческих богинь с изумлением глядят на стоящего напротив святочного русского деда. Невдомек, почему комната «Азиятская»?

Хозяин показывает другие комнаты, утверждая, что они в стиле рококо, жакоб, китайском, декадентском, древнерусском.

— Теперь пройдем в музей…

Посетители следуют за своим радушным гидом по крутой, многоступенчатой лестнице из белого камня. Террасами она спускается в обширный сад. Там в зелени деревьев спрятался средневековый замок с зубчатыми башнями — музей.

С обеих сторон лестницы нависают деревья со зреющими сочными плодами слив, яблок, груш. Нижняя терраса упирается в фонтан — зеленую лягушачью голову, из которой бьет вода. Рядом на дереве надпись: «Только фонтан бьет снизу вверх, обычно бьют сверху вниз».

По песчаному дну ползают черепахи, и на их панцирях надписи: «Наша конка», «Городское хозяйство», «Просвещение», одна только с двумя буквами — «Г. Д.»

— Что означают буквы? — спрашивает гимназистка.

— «Государственная Дума» или «Господин Дуров», как вам угодно… — смеется Анатолий Леонидович.

Подошли к замку. Грозно глядят бойницы. На самой высокой башне герб Воронежской губернии — золотая гора, с вершины которой из серебряного кувшина изливается тоже серебряная вода, в стену замка вделан каменный кувшин, из него струится вода, падая на уступы искусственных скал, и пропадает где-то в расщелине.

Афишка-объявление из дома-музея A. Л. Дурова в Воронеже.

Музей начинается с галереи картин, писанных художником Анатолием Дуровым. Картины развешаны в нишах. Сюжеты их разные: горные пейзажи Кавказа, лазурное море, деревушка, занесенная снегом, дорога с одиноко бредущим человеком, железнодорожный путь, сквозь ночную тьму светятся два огненных глаза мчащегося паровоза, маяк на пустынной скале среди бушующего моря посылает вдаль спасительный луч.

Картины своеобразны по технике исполнения. Все они, от маленьких пейзажей до больших ландшафтов, писаны на стекле. Притом то, что находится на переднем плане, вылеплено из особой мастики и сливается с фоном, писанным масляными красками на обратной стороне стекла. Таким живописным приемом художник добился отличной перспективы, рельефности, прозрачности воздуха и, в результате, силы впечатления.

В отдельном зале картины В. Верещагина, В. Маковского, И. Шишкина, А. Бенуа, В. Поленова и других выдающихся художников.

Среди скульптур обращает на себя внимание большой портрет Льва Толстого работы А. Шервуда.

У входа в зал, в котором собраны всякие редкости, надпись:

Не для пустой забавы,

Не для корысти, не для славы,

А лишь для мыслящих людей

Устроен мною здесь музей.

Анатолий Леонидович рад посетителям и охотно показывает саркофаг с древней египетской мумией; целый набор рогов — крохотных, гигантских, извилистых, ветвистых; чучела зверей, птиц, рыб, змей, коллекции экзотических бабочек. Немало места занимают и предметы, найденные при археологических раскопках, — старинное оружие и исторические документы.

В музее хранятся этнографические редкости, которые Анатолий Леонидович бережно собирал во время своих странствований по российским окраинам, Сибири, Ближнему и Дальнему Востоку.

Прихотлива фантазия Анатолия Леонидовича Дурова.

— Кто не боится, прошу заглянуть в иной мир… — предлагает он с загадочной улыбкой.

Афишка-объявление из дома-музея А. Л. Дурова в Воронеже.

По узкой лестнице со скользкими ступенями посетители сходят в подземелье, тускло освещенное электрическими лампочками. Веет сыростью могилы. И тут на стенах «философские» изречения, вроде: «Наш путь короток — от метрик до некролога», «Не так опасно споткнуться, как обмолвиться», «Жить осталось немного — надо торопиться работать».

Посетители, робея, спускаются все ниже. Направо и налево попадаются глубокие ниши с полочками и на них мрачные сентенции: «Рано или поздно, всяк попадет на свою полочку».

«Смотрите вниз!» — слышат посетители и отшатываются. Там в глубоком колодце лежат белые кости…

Нет, скорее отсюда наверх, к свету, к жизни!

Какой контраст! Только что побывавшие в мрачном подземелье, вдруг оказываются в воздухоплавательном отделе музея. Тут интересные снимки и модели воздушных шаров и аэропланов различных систем. И, главное, модель аэроплана, на котором в 1910 году Анатолий Леонидович совершил полет над Воронежем с Иваном Заикиным, бывшим борцом, ставшим авиатором.

Всем известен острый ответ Дурова на вопрос губернатора, заданный ему после полета: «Какие ваши впечатления?» — «Когда я летел вверх, ваше превосходительство, то испытывал восторг оттого, что уносился от земных друзей в небеса. А когда глянул вниз, то пришел в восторг оттого, что полиция и губернатор показались мне еле заметной мелочью…» — «Вот новый случай вам поострить…»— холодно заметил начальник губернии.

У выхода из музея еще одна надпись: «Уйти отсюда не спешите, таков совет вам добрый мой, и на террасе отдохните пред тем, как вам идти домой». Отчего не послушать доброго совета и не посидеть на террасе в чудесном саду с пышными клумбами цветов. Тут есть чем полюбоваться и чем поинтересоваться. На столе лежит тетрадь в дорогом кожаном переплете. Это путевой альбом Анатолия Леонидовича, в который друзья и поклонники его таланта писали на память.

На первой странице стихотворная запись самого владельца альбома. Что поделать, у него непреодолимая слабость к подобным сентенциям:

Слова, и мысли, и приветы,

И вместе с надписью портреты,

Что собирал я много лет, —

Пускай увидят белый свет.

Трудно представить большее смешение имен, рангов, чинов и положений тех, кто писал «на память» в путевой альбом Анатолия Леонидовича Дурова. Наглядное свидетельство широкого признания и известности.

Уже на первой странице соседствуют имена особ, удивительно различных по характеру своей деятельности, таких, как маг и чародей оперетты и эстрады М. Лентовский и чуть не объявленный святым отцом православной церкви протоиерей Иоанн Кронштадтский.

Художник И. Айвазовский написал акварелью свой излюбленный сюжет — море, а рядом адвокат Н. Карабчевский — шутливые стишки. Писатель В. Гиляровский тоже оставил стихотворное послание, а Ф. Шаляпин свою фотокарточку с дружескими словами.

Поэт К. Фофанов, фельетонист В. Дорошевич, артист Мамонт Дальский написали в альбом теплые шуточные строки, после которых поэтически «вдохновился» некий жандармский полковник И. Николаев.

Художник Н. Билибин нарисовал в альбоме изящную картинку-ребус с тонким политическим намеком, что, очевидно, толкнуло на либеральные мысли и графа А. Бобринского.

Писатель М. Арцыбашев оставил в альбоме только одну строку: «Самая дрессированная свинья в мире — это человек». Знаменитый танцовщик М. Петипа подтвердил эту горькую мысль:

Как видно, общество зверей

Полезней общества людей.

Итальянский певец Баттистини написал на память афоризм: «Искусство и любовь возвышают человека до бога».

С добрыми словами привета в альбоме встретились И. Репин, А. Куприн, А. Аверченко, артисты К. Варламов, Г. Ге, Мазини, Аделаида Патти, П. Орленев, А. Южин-Сумбатов, Е. Гельцер, авиатор А. Кузьминский и многие другие известные современники.

А вот еще любопытная запись: «Жму руку королю смеха Анатолию Дурову — король нефти Э. Нобель».

Даже стяжавший печальную славу московский обер-полицмейстер Трепов не обошел Дурова своим вниманием и изрек: «Ваши изгнания способствовали Вашей славе не меньше, чем Ваши четвероногие артисты». Под этим поистине полицейским афоризмом стоит размашистая подпись и, чтобы не возникли никакие сомнения, гербовая казенная печать.

Анатолий Дуров часто говорит о себе с гордостью: «Я — король шутов, но не шут королей». Однако страницы его путевого альбома пестрят и такими именами представителей родовой аристократии и крупного чиновничества, как московский генерал-губернатор князь Долгоруков, лифляндский губернатор Звегинцев, сибирский губернатор Ключарев, петербургский градоначальник Драчевский, министр императорского двора граф Фредерикс и прочие высокие особы.

Уж такова сила таланта и личного обаяния Дурова, что те, кого он так зло и остро высмеивает в своих сатирических шутках, все же воздают должное великому клоуну.

Но сам Анатолий Дуров с горькой иронией относится к славословию сильных мира сего. В небольшой поэме он открывает свои чувства:

…Что вы… Что вы…

Ни слова я не произнес,

А вы смеяться уж готовы.

Что вас смешит? Мой лоб… мой нос…

Лицо, фигура, ноги… руки…

Не понимаю иногда.

Терплю жестокие я муки,

А вам забавно, господа.

Я шут. Я клоун. Я не вправе

Серьезным быть хотя бы миг.

Вся цель, вся жизнь моя в забаве,

Успеха ею я достиг.

И позабыть ни на минуту

О ней не смею. Все равно

Вы превратите горе в шутку,

И что мне больно — вам смешно.

Путевой альбом завершает статья М. Горького, посвященная клоуну-сатирику Анатолию Дурову. В ней проникновенные слова: «В отравленный источник печали он влил каплю, одну только каплю живой воды — смеха и сделал его целебным, дающим силу и жизнь. Здесь не было ни волшебства, ни ловкости рук: он просто взял человека современности, угрюмого, мрачного, — и из темного угла печальных воспоминаний вывел его под брызжущие лучи солнца смеха…

Не сердитесь же, не гневайтесь на того, кто показал вам „мир кверху ногами“, кто заставил вас взглянуть в кривое зеркало жизни — и испугаться отразившихся в ней искривленных, обезображенных черт своего собственного лица.

Всю жизнь прожить в толпе и для толпы — и не слиться с ней, не потерять „своего лица“, не заразиться ее низменными инстинктами— это большая заслуга артиста…»

Уголок на Божедомке

Пусть человек почувствует в животных личность, сознающую, думающую, радующуюся, страдающую.

В. Дуров

Садовое кольцо — надежный зеленый щит Москвы. Старые липы аллеями и полукружиями тянутся на несколько верст. У Самотечной улицы в их лиственный поток вливаются бульвары — Екатерининский и Цветной. Екатерининский бульвар соседствует с обширным парком, который окружают сады, сады, сады, сливающиеся с Марьиной рощей.

Тихая улочка Божедомка. Владимир Леонидович Дуров выбрал это место как самое близкое к природе, следовательно, наиболее подходящее для четвероногих и крылатых друзей.

Давно нет в живых старых любимцев: собаки Битки, свиньи Чутки, гуся Сократа. После них было много других дрессированных животных и птиц, и понятливых, и талантливых, однако первых верных помощников никогда не забыть. Ныне они могли бы спокойно доживать век в Уголке. Так называет Владимир Леонидович свой дом, не только потому, что построил его на углу улиц, но и оттого, что это заветный Уголок, о котором он мечтал давно, с тех пор как занялся дрессировкой.

Кого только нет среди обитателей Уголка. У входа из-за занавеса желтыми немигающими глазами глядит неподвижно застывший филин. Мартышка со сморщенным лицом старичка протягивает волосатую руку между прутьями клетки. Красавец оцелот бегает вдоль стен загона. В бассейне плещутся морские львы. Во дворе, покачивая длинным хоботом, гуляет слон.

Кудахтанье, лай, вой, визг, писк, свист, клекот не смолкают круглые сутки. Здесь не надо часов. Животные и птицы живут строго по своему расписанию. На закате одни засыпают, другие, наоборот, начинают свою ночную жизнь. На восходе вступает новая смена.

Каждое утро Владимир Леонидович совершает обход Уголка. Но прежде обращается к кому-то в своем кабинете:

— Здравствуй, Арра!

— Прривет! — раздается откуда-то сверху пронзительный голос.

— Как здоровье?

— Хо-ррр-ошо-о-о! — откликается тот же голос.

Попугай Арра получает угощение — дольки апельсина. Клеенчатая сумка Владимира Леонидовича будто бездонная, для каждого питомца есть в ней гостинец.

Чудак Арра. Никогда не сходит со своей жердочки, думая, что все еще прикован цепью к кольцу. Цепь давно снята с его лапки, но он по-прежнему считает себя лишенным свободы. Вот сейчас кусочек вкусного апельсина упал на пол. Арра смотрит вниз, однако не решается опуститься, зря проклиная неволю.

А попугай Цезарь сидит в клетке, он прирожденный артист — отличный акробат и звукоподражатель.

— Ну-ка, покажи, что ты умеешь!

Цезаря не надо долго упрашивать. На жердочке он переворачивается, как на трапеции. Вперед — назад! Еще, еще. Кусочки апельсина приводят его в превосходное настроение, и без всяких просьб он демонстрирует свое умение. Показал, как хлопает откупориваемая бутылка, как булькает вода, плачет ребенок, мяукает кошка, лает собака. Довольный самим собой, Цезарь после каждого номера смеется совсем по-человечески: то хихикающим смешком, то раскатисто и заразительно.

У каждой птицы свой характер, склонности, талант. Попугай Жако — голова белая, грудь зеленая, крылья ярко-красные. Он молод, легкомыслен и весел, а голос у него и слух изумительны.

Владимир Леонидович вынимает из кармана куртки губную гармошку, наигрывает простую детскую песенку, усложняя мелодию замысловатой фиоритурой. Жако вторит человеческим голосом, точно исполняя все ноты, каждый музыкальный нюанс.

Обучить попугаев, вернее развить заложенные в них природой способности, Владимиру Леонидовичу не составило большого труда. Скорее это для него отдых, развлечение после действительно сложных, серьезных занятий, которые он упорно и сосредоточенно ведет с другими своими питомцами.

Показ дрессированных животных и птиц занимает теперь почти всю программу клоуна Владимира Дурова. Сатира в его выступлениях отступила на второй план. Причины серьезные — цензура свирепствует, как никогда прежде. То, что еще недавно рисковали проделывать на арене братья Дуровы и за что им в худшем случае грозила высылка или арест, теперь вовсе немыслимо.

Цензура душит малейшее проявление общественной мысли. Газеты все чаще выходят с белыми полосами — следами вымарок, сделанных руками неумолимых ревнителей политической благонамеренности. Реакционные круги ведут наступление и на передовое искусство. Даже Художественный театр вынужден отступать от высоких идейных позиций и включать в репертуар пьесы мнимой проблемности и сомнительного вкуса. Что же тогда говорить о цирках, программы которых заполняются чемпионатами борцов, азартными лотереями и пустой клоунской буффонадой.

Дерзкие сатирики Дуровы в создавшейся обстановке становятся вовсе опасными, подвергаются теперь жестоким нападкам.

Вот, например, «кондуит» Владимира Дурова за сравнительно короткое время:

«Если он, дворянин Владимир Дуров, вновь позволит себе какие-либо неприличные выходки и неуместные шутки во время представления, то немедленно опять будет выслан из Одессы административным порядком. Градоначальник генерал-лейтенант Зеленый».

«За вредные в интересах государственного порядка и общественного спокойствия действия г. Дурову запрещается жительство в г. Харькове».

«За оскорбление во время представления нескольких лиц клоун Дуров, не желавший выехать из Кавказа, подвергается трехмесячному заключению».

«Удостоверяю, что Владимир Дуров был выслан из моего цирка в 1907 году администрацией из Ялты. Подпись — А. А. Никитин».

Науськиваемая сверху, желтая пресса также обрушилась на братьев Дуровых.

Как всегда в таких случаях, удар был нанесен исподтишка, отнюдь не с принципиальных позиций критики творчества. Столичный журнал «У рампы» напечатал заметку, в которой говорилось: «Дуровы подвизаются в Петербурге, один в „Модерне“, второй у Чинизелли и объявляют себя заслуженными артистами. Интересно, какая инстанция, какое учреждение раздает такие звания цирковым клоунам, хотя бы и талантливым?

До сих пор звание заслуженного артиста могло быть присвоено только тем, кто с честью украшал императорские театры не менее десяти лет. Но в применении к цирковым клоунам и дрессировщикам зверей это звучит фарсом!»

Как реагировали Дуровы на грубый, оскорбительный выпад? На первый взгляд может показаться странным, что они, обычно столь смелые в своих выступлениях на арене, на этот раз растерялись, не сумели дать достойного ответа своим злопыхателям. Сказалась ли тут их разобщенность, или с возрастом они стали не так дерзновенны и слишком ранимы? Так или иначе, они не ответили на удар ударом, как поступили бы в прежние времена, и каждый укрылся в свою скорлупу. Дом-музей в Воронеже и Уголок на Божедомке в Москве стали для них прибежищем, где они могли свободно отдаваться любимому делу, исполнять заветные желания, и мечты.

Даже внешний архитектурный стиль, а тем более назначение обоих домов ярко отразили характеры и склонности братьев Дуровых. Необузданная фантазия, бурный темперамент и разбросанность младшего брата, пытливость, сосредоточенность и систематичность старшего нашли здесь свое конкретное воплощение и, как никогда раньше, подчеркнули различие их индивидуальностей.

И внешне они перестали походить друг на друга. Ныне трудно представить, что когда-то их можно было спутать и что на том в свое время даже строился трюковой номер в цирке.

Взгляд глубоко сидящих глаз Владимира Леонидовича чаще бывает задумчив, чем смешлив, как это следовало бы ожидать от него — клоуна, он словно обдумывает какую-то большую, целиком его захватившую мысль. Движения неторопливы, и, когда он приближается к строптивым животным, чтобы заняться их воспитанием, шаги его становятся особенно спокойными и уверенными.

Усы Владимира Леонидовича с сильной проседью, опущенные вниз, несколько старят его. Заметно, что он не придает большого значения своей внешности, одежда сидит на нем мешковато, и, хотя его нельзя отнести к известному типу рассеянного профессора, все же за человека, увлеченного наукой, принять можно.

Младший Дуров, в противоположность брату, выглядит моложаво. Все движения его говорят, что ему чужда нерешительность. Чуть выпуклые глаза смотрят остро и вызывающе. Лицо его холеное, барственное, кончики темных усов подкручены кверху, костюм всегда изысканно щеголеват. Где бы ни находился Анатолий Леонидович, сразу можно признать в нем артиста преуспевающего, привыкшего к шумному успеху, славе. Однако не следует думать, что, обосновавшись в своих «замках», Дуровы стали отшельниками и отказались от выступлений на манеже цирка. Нет, они изменили только направление работы.

Слава Дуровых как сатириков уменьшилась, но артистический талант их не угас и настойчиво требует выявления. Братья настойчиво ищут новые пути своему творчеству, и каждый идет своей дорогой. Дом-музей в Воронеже скорее место отдохновения, чем вдохновения Анатолия Леонидовича. Отсюда он выезжает на гастроли, но часто уже не в первоклассные столичные цирки, а в небольшие города.

С успехом проходит его «Лекция о смехе», которую он впервые читал в Политехническом музее. Теперь «Лекция» стала гастрольным номером, и Дуров уже не просто читает ее, а «играет», и она даже оценивается в рецензиях как настоящее представление.

Харьковский журнал «Друг артиста» дал такую оценку: «Никогда зал общественной библиотеки не видел на эстраде такого живого, общительного и веселого лектора, как А. Л. Дуров. Публике лекция очень понравилась, смеялись до упаду».

«Цирковой клоун Анатолий Дуров, — написал рецензент журнала „Артистический мир“, — пригвоздил разнохарактерную публику на три часа к одному месту и заставил ее хохотать до седьмого пота с серьезным видом опытного лектора».

Журнал «Варьете и цирк» еще выше оценил этот номер: «Как лектор А. Дуров превзошел все ожидания. Великолепная дикция, умение захватить слушателя, заинтересовать его — все это А. Дуров проявляет на лекторской кафедре не меньше, чем делает он это обычно на арене цирка. Два-три иллюстрационных момента были очень интересны, особенно один, когда лектор, затеряв листок своей лекции, запнулся на полуслове и все время повторял его, разыскивая пропавший листок. Аудитория разразилась гомерическим хохотом».

Несмотря на всю свою оригинальность, или именно из-за этого, «Лекция о смехе» не могла войти в постоянный репертуар. К клоунскому жанру она не относилась и, тем более, не подходила для исполнения на арене.

«Лекция о смехе» заметная, но все-таки случайная веха на творческом пути А. Дурова — увы! — уже на последнем этапе пути великого клоуна…

Уголок Владимира Леонидовича Дурова знает вся Москва. Невидимые нити связывают его и со всей страной. Скромная, небольшая усадьба на тихой улице, как Ноев ковчег, становится примечательной в житейском море. И не только оттого, что в Уголке Дурова, как Ноевом ковчеге, неожиданно и мирно сосуществуют самые разные представители животного царства. Ну, конечно, это удивительно, когда кошка и собака едят из одной миски, а баран и волк обитают в общем помещении. Однако в Уголке совершаются вещи более значительные, чем те, что наблюдались в громоздком сооружении прародителя Ноя, которое он так догадливо подготовил ко времени всемирного потопа.

Клоун Владимир Леонидович Дуров, по его выражению, «поперхнувшись славой», решил посвятить себя науке зоопсихологии.

Что толкнуло его на такое решение? «Мне хочется, — объясняет В. Дуров, — чтобы животные перестали быть для человека какими-то ходячими машинами, которые он может эксплуатировать, как ему угодно, и по отношению к которым он не чувствует никаких нравственных обязательств.

Пусть он почувствует в животных личность, сознающую, думающую, радующуюся, страдающую. Понимая и уважая психику животного, он будет лучше понимать и уважать психику человека, а от этого взаимного понимания лучше станет жить». Утренний обход Уголка всегда доставляет Владимиру Леонидовичу радостное волнение. За порогом его кабинета еще слышится, как попугаи выкрикивают вдогонку весь набор известных им слов, но уже в соседней комнате он попадает в другой мир. Здесь обитают мелкие зверьки, веселые певчие птицы, обезьяны Джипси и Гашка — нежные существа, боящиеся холода, сквозняков, не выносящие постороннего шума, даже резких голосов попугаев.

— Джипси! — окликает Владимир Леонидович.

Хитрая макака прикидывается, что не расслышала зова, и недвижимо лежит на соломенном матрасике, накрывшись стеганым ватным одеяльцем до самых ушей. Однако часто мигающий глаз выдает, что она не спит, а дожидается обычной укоризны: «Как не стыдно так долго спать. Вставай… Живо!» Тогда она тотчас вскакивает на ноги и ловко вспрыгивает на плечо Владимира Леонидовича. Игра эта происходит каждое утро, и оба охотно ее ведут.

Топкие ручки Джипси сосредоточенно перебирают волосы на голове Владимира Леонидовича. И это тоже маленькая хитрость, попытка отвлечь от урока, который сейчас предстоит.

— Василий, надень на нее ошейник! — обращается Дуров к вошедшему служителю-карлику.

Ошейник с цепочкой нисколько не пугает Джипси, она лишь плутовато поглядывает, когда Василий снимает ее с плеча Дурова, чтобы привязать за цепочку к ножке тяжелого кресла. Через минуту спокойно, не торопясь, ручки обезьяны развязывают узел, и она отбегает к теплой трубе отопления.

— Завяжем тебя покрепче! — улыбается Дуров.

Однако два, даже три узла на ножке кресла не смущают смышленую Джипси. Все так же, не проявляя признаков беспокойства, уверенно, быстро она освобождается, подхватывает цепь и усаживается возле трубы отопления.

Урок продолжает мартышка Гашка.

— С тобой займемся разговорной речью, — говорит Владимир Леонидович и произносит гортанный звук, — вэк-вэк.

— Вэк-вэк… — отвечает Гашка, и ее морщинистое, старообразное личико расплывается от удовольствия.

— Э-ээ… — жалобным голосом произносит Владимир Леонидович и делает вид, что ему больно.

— Э-ээ… — вторит Гашка, и лицо ее искажается от страдания. — Хр-рр… — уже самостоятельно говорит Гашка, — мням… мням.

Владимир Леонидович записывает в тетрадь перевод с обезьяньего языка: «вэк-вэк» — означает удовольствие, «хр-рр» — звук, чтобы обратить на себя внимание, «мням-мням» — просьба оставить в покое.

Изучение обезьяньего лексикона требует огромного внимания, терпения, систематической проверки. Дуров записал уже целый столбик звуков, которые позволяют ему все лучше объясняться со смекалистой Гашкой.

Время бежит незаметно. Уголок невелик, и в нем нет пустующих помещений. Повсюду клетки, гнезда, загоны, стойла, вольеры, в них обитают различные представители животного мира.

Научные опыты и наблюдения, дрессировка занимают все утро и день. А надо еще порепетировать, чтобы подготовить четвероногих и крылатых артистов к вечернему представлению в цирке.

Дрессировка и репетиции тесно связаны с научными опытами и наблюдениями. В тетрадь, предназначенную для описания экспериментов, Владимир Леонидович вносит еще одно наблюдение: «Факторы. обычно вызывающие у животных чувство страха (обусловленное боязнью неизвестного), при систематическом многократном повторении не только значительно притупляют это чувство, но даже совершенно перестают его вызывать».

Вывод не голословный. Его подтверждает опыт, который сейчас проделывает Дуров. Вечером этот же опыт станет эффектным номером и, конечно, вызовет бурное одобрение публики.

Владимир Леонидович выпускает из клетки обыкновенного серого зайца. В тетради экспериментатора он торжественно именуется «Заяц-русак — Лепус еуропеус Ралл». Русак смело подскакивает к игрушечной пушке, которую карлик Василий только что зарядил изрядной порцией пороха.

— Пли! — командует Дуров.

Передней лапкой заяц нажимает на деревянную плашку, соединенную веревкой со спуском пушки. Гремит выстрел. Он так силен, что раскаты его разносятся по всему Уголку. Грохот, сноп искр, стелющийся дым не производят никакого впечатления на отважного артиллериста. Он продолжает спокойно оставаться у пушки, за что тут же награждается медалями — кружками нарезанной моркови.

Репетиция и в то же время научный опыт продолжается. Вот клетка с надписью: «Пустельга обыкновенная — Перхонеис тиннункулус Лини. Молодой экземпляр, пойман в Сокольниках под Москвой». Дуров открывает дверцу клетки и на расстоянии нескольких шагов стреляет из охотничьего ружья. Дым от выстрела еще не успевает рассеяться, а пустельга, спокойно расправив крылья, вылетает из клетки и садится на дуло ружья. Ну, конечно, и она получает награду прямо из рук экспериментатора.

Как короток день! Владимир Леонидович еле успевает обойти остальных своих питомцев. С некоторыми он задерживается, кое-кого успевает лишь приласкать, а с такими, как его любимец морской лев, умнейший Лео, он проводит много времени.

Тетрадь к концу дня заполняется новыми записями. Они должны ответить на вопросы, которые изучает экспериментатор. Есть ли у животных свои психический мир? А если есть, то какой? Такой ли, как наш, или особый, другой? Если другой, то похожий ли на наш? Если похожий, то чем?

…Ночь… Мирно спят обитатели Уголка. Даже любитель ночной темноты филин, словно оберегая соседский покой, старается не шуметь и совсем тихо уплетает зазевавшегося мышонка.

В кабинете Владимира Леонидовича горит свет. Настольная лампа под зеленым абажуром освещает его сосредоточенное лицо, исписанные листы бумаги, торопливо бегущее перо.

После вечернего представления в цирке Владимир Леонидович все же выкроил время, чтобы подытожить дневные наблюдения и то, что, по его мнению, достойно внимания, описать в книге. «Я разделяю искусство дрессировки животных на два способа: поощрительный и болевой — механический. Первым способом я называю способ, который, к несчастью, исключительно применяю пока только я один, — способ, основанный на тщательном изучении психики животного.

Чтобы виднее были все его преимущества, сначала познакомлю со старым, общепринятым способом, основанным на причинении животному боли и механическом вызывании этим путем нужных движений, которые связываются с определенными словами.

Возьмем цирковую лошадь. Предположим, дрессировщику нужно выучить лошадь „маршировать“. Дело происходит на арене. Учит дрессировщик и два кучера. Первый кучер держит лошадь под уздцы, стоя у барьера. При малейшей попытке рвануться вперед, дергает лошадь за узду, причиняя боль губам. Лошадь пятится назад. Второй кучер ударяет сзади шамберьером, а дрессировщик методически бьет лошадь хлыстом по левой стороне груди.

Кончик хлыста сечет одно и то же место. Лошадь, желая освободиться от боли хлыста, рвется вперед, но получает удар от первого кучера по носу и боль от уздечки. Пятится назад — получает удар шамберьером от второго кучера. И ровные, методические, как часы, удары хлыста, не переставая, секут левую сторону груди. Лошадь вся в мыле, топчется на одном месте.

Дрессировщик же продолжает бить хлыстом по одному и тому же месту до тех пор, пока она рефлекторно, сокращая мускулы, не поднимет левую ногу, чтобы закрыть и защитить наболевшее место. Хлыст сразу перестает действовать, опускается, но… ненадолго.

Лошадь, тяжело дыша, стоит как вкопанная, но вот опять хлыст поднимается и сечет по прежнему месту. Опять старая процедура. Лошадь рвется вперед (боль от уздечки) и назад (от шамберьера), а хлыст делает свое дело. Лошадь опять поднимает ногу и опять временно прекращается сечение. Чем дальше, тем чаще лошадь поднимает ногу, с силой ударяя копытом о землю, как бы этим движением прекращая мучительное сечение. Дрессировщик бьет хлыстом ее уже по другой стороне груди до тех пор, пока лошадь не поднимет правую ногу.

И это происходит каждый день в одно и то же время методически, аккуратно».

Владимир Леонидович отложил перо, откинулся в кресле. Система эта, впервые введенная немцами, применяется во всех цирках и за границей и в России. Шамберьер — главное орудие для такого дрессировщика, а для укротителя — бич, который еще грубее, жестче, страшнее. Недаром при виде бича звери в страхе прижимают уши, прячутся в угол или жмутся к стенке клетки.

Как всегда, когда приходится говорить о жестокости человека к животным, Владимир Леонидович с трудом сдерживает негодование. Однако, стараясь сохранять объективность исследователя, он продолжает записи. Как чужды ему методы дрессировки, применяемые большинством фирм, поставляющих диких зверей на мировой рынок.

Вот типичный прием. Молодых львят, тигрят, белых медведей собирают в группы. Каждую из них поручают укротителю, законтрактованному фирмой для будущих выступлений. Он ежедневно является к группе четырехмесячных зверьков и аккуратно выполняет свою первую обязанность — бьет и гоняет их из одного угла клетки в другой, методически, одним и тем же бичом.

Звери растут в постоянном страхе, с одним сознанием, что человек, приходящий к ним ежедневно, держит в руке нечто ужасное, бич, от которого надо бежать, чтобы избавиться от жестоких ударов. Поэтому всякий раз при появлении укротителя с хлопающим бичом звери, как шальные, шарахаются в дальний конец клетки. Первый номер готов.

«Учение» продолжается. В клетку вдвигают глухой барьер. Сначала звери, боясь нового предмета, сбиваются в кучу, но вот приходит в действие бич, и они, забыв все на свете, волей-неволей прыгают через препятствие. Второй номер готов.

Нет предела жестокости такого укротителя. Он стремится, чтобы при одном появлении его дикие звери приходили в состояние ужаса. Тогда их можно заставить делать, что угодно, даже скакать сквозь пылающий обруч, ведь если не прыгнешь, то попадешь под бич, а он страшнее огня, страшнее всего на свете.

Кроме бича укротители пользуются еще острыми пиками, железными вилками, громко стреляющими пистолетами, чем доводят зверей до смертельного ужаса.

Варварским, бесчеловечным приемам дрессировки надо противопоставить выработанный им, Дуровым, метод, основанный на принципе воздействия непосредственно на чувства и разум животного. Принцип этот — наталкивание животного на определенное движение-творчество. Активное, светлое творчество, возбуждаемое радостью, удовольствием.

Вся суть в том, чтобы животное было свободно от чувства подавленности, страха. Питомцы Уголка всякий раз за исполнение задания получают от своего воспитателя поощрение — лакомство, и они охотно выполняют свой урок. Сам Дуров скажет, что его метод основан на вкусопоощрении.

Бодрое, здоровое состояние животного, однако, еще не все. Как заставить его слушаться, беспрекословно исполнять волю своего воспитателя, творить в нужном для него направлении? Есть еще и психологический способ воздействия. Внушение… Гипноз…

Резкий голос врывается в тишину ночи: «Я люблю вас!», «Быть или не быть?» — это попугай Арра повторяет во сне недавно выученные фразы.

Дом на Божедомке живет полной жизнью.

Он был королем шутов, а не шутом королей

Где мы, когда человек одинок? Где мы?..

Л. Озеров

Тысячи верст исходил, изъездил, исколесил в ненасытной жажде успеха. Триумфальные гастроли. Коррида на Ла Плаца де торос в Мадриде, и бык, пронзенный острием шпаги русского клоуна… Грандиозный цирк, затем одиночная камера в мрачном замке Моабит в Берлине… Пленительные улыбки гейш в чайных домиках на улице Гиндза в Токио… Лучшие русские цирки в Петербурге, в Москве, провинции… Повсюду, всегда неизменный успех.

Дороги, дороги, дороги… Слава, покрытая пылью дорог. Но не меркло ее ослепительное сияние, блистательные лучи ее, казалось, ничто, никогда не затмит. И вот жалкое шапито антрепренера Максимюка в Мариуполе. Скверная гримаса судьбы!

Маленький город на берегу Азовского моря. Идет второй год мировой войны, и сюда доносятся ее раскаты. Местное население — русские, украинцы, греки, евреи, болгары, чиновники, торговцы, рыбаки, огородники — смесь племен и народов, занятий… Война раздула шовинизм и взбаламутила житейское море. Лишь в цирке объединяется разноязычная, разнородная публика Мариуполя.

Афиши, расклеенные на улицах города, извещают о гастролях «всемирно известного, настоящего» соло-клоуна Анатолия Дурова, который прибыл специально, чтобы дать всего несколько представлений в цирке антрепренера Максимюка.

Азовское море возле Мариуполя непохоже на море — серое, мутное, безрадостное. И город не напоминает настоящий город. Дома будто все одинаковые — деревянные, редко каменные. Тянутся унылые заборы, пустыри, сады. Только церкви разных вероисповеданий не похожи друг на друга, но и они одинаково окружены глухими оградами, за которыми заросли сирени. И опять — заборы, унылые, бесконечные.

Неужели нельзя было выбрать другого места для гастролей? Увы, нет! Прославленный, всемирно известный соло-клоун Анатолий Дуров все меньше интересовал публику.

Причина? Время ушло вперед, а художник, творец, артист остановился на месте. Свершилось невероятное — сатирик Анатолий Дуров, стяжавший славу острыми, злыми шутками, стал казаться пресным и скучным.

Не сразу публика охладела к нему. Происходило это исподволь, незаметно для обеих сторон, но настал день, когда вдруг заговорили: «Он устарел, неинтересен, повторяется…» И в том не было ни досадного заблуждения, ни клеветы.

Неужели общественная жизнь так изменилась, что сатирик не может найти повода для осмеяния ее недостатков? Разве в российской действительности нет больше самодуров-губернаторов, полицейских сатрапов, чиновников-взяточников и казнокрадов? Или уже не подавляется любое проявление свободомыслия, отменены губительные для развития культуры цензурные ограничения?

Наоборот, реакция торжествует, малейшие ростки демократии вырываются с корнем, и начавшаяся мировая война еще более усугубляет все пороки самодержавия.

Новые времена требуют новых методов борьбы, сильных, решительных. В стране уже слышится могучая революционная поступь. Многие представители художественной интеллигенции если не прямо примкнули к революционной борьбе, то прониклись ее идеями.

Трагично положение художника, не поспевающего за требованиями своего времени. И еще трагичнее, когда он не понимает истинной причины происходящего с ним. В таком состоянии оказался Анатолий Дуров. Неудачи все чаще преследовали его. Не раз ему приходилось в растерянности стоять на арене, видя, что к его шуткам, которые еще недавно так горячо принимались, публика остается равнодушной.

…Максимюк раскинул свое шапито на краю базарной площади. От гостиничных номеров «Пальмира», где остановился Анатолий Леонидович, до базара идти недалеко. Но сегодня этот путь кажется ему утомительным.

Накануне, вернувшись в гостиницу после вечернего представления, он почувствовал себя нездоровым, но приписал это тому, что не имел успеха на первом своем выступлении перед мариупольской публикой. Правда, едва он появился на арене, послышались аплодисменты, затем настроение зрителей падало и под конец раздались совсем жидкие хлопки. Это был провал, он знал хорошо и обмануться в том было нельзя.

Сегодня он шел в цирк с решением, пока еще смутным, но которое все более крепло — сказать антрепренеру, что свои гастроли в Мариуполе продолжать он больше не в состоянии, не может, не хочет, не будет. Он колебался, какое из этих слов следует произнести, и почему-то не мог выбрать окончательно.

Унылое однообразие уличных заборов нагоняло тоску. Базарная площадь, всегда такая оживленная, выглядела пустынной. С моря дул холодный, пронизывающий ветер. Анатолий Леонидович зябко ежился в своем легком пальто. Последнее время, что было вовсе не в его натуре, он стал одеваться небрежно, без прежней подчеркнутой щеголеватости. И, что было совсем удивительно, даже его парадный шелковый балахон на арене стал выглядеть мятым и мешковатым, а лента с медалями, жетонами и звездой эмира Бухарского ему самому стала казаться нелепой и бутафорской и, главное, надоевшей.

Что это, старость? Нет! Физических сил и энергии у него хоть отбавляй. Вернее всего, это предельная неудовлетворенность собой, своим творческим состоянием. Но где и как найти выход из создавшегося тупика?

Шапито кое-где прорвалось, издали пялилось грубыми, наспех сделанными латками. Выжига антрепренер Максимюк экономит гроши и даже мало-мальски не заботится о привлекательности своего заведения.

Из окошечка кассы выглядывало приветливое лицо кассирши Анны Михайловны. Дуров знал ее давно, она была известной наездницей, когда он лишь делал первые шаги на арене. Имя мадемуазель Аннет тогда украшало афиши цирков провинции и даже столицы. Но случилась беда: лошадь испугалась выходки какого-то пьяного зрителя, шарахнулась в сторону, нарушила строгий ритм сложного номера. Падение на полном скаку… Удар о барьер…

Кому нужна наездница-хромоножка? И вот она — кассирша кочующего шапито. Все же от прежней цирковой артистки у ней остались изящество и легкость движений да свойственная людям опасных профессий душевная доброта.

— Что-то вы сегодня невеселый, Анатолий Леонидович? А у меня сбор отличный!

— Нездоровится, мадемуазель Аннет… Никуда не гожусь!

Обращение, напоминание о лучших временах, заставляет кассиршу расцвести в счастливой улыбке.

— Нет, вы нисколько не старитесь, Анатолий Леонидович! Вовсе не изменились, все такой же элегантный, блистательный, как прежде… Не то что нынешняя молодежь, грубая, невоспитанная. Где настоящий цирк? Где?.. Я вас спрашиваю!.. Помните? В Киеве, в «Гиппо-паласе»…. Какие артисты там выступали! И какие лошади!.. Разве есть теперь такие лошади? Нет, вы скажите, где такие лошади?

Старая кассирша заговорила на неисчерпаемую, любимую тему — о грубости молодежи и гибели современного цирка. Анатолий Леонидович понял, что теперь не скоро удастся вырваться из плена воспоминаний, и сел на табурет у входа в кассу.

Кружилась голова, непонятная слабость все больше охватывала тело, тяжелила, сковывала движения. Неотступно сверлила мысль:

«Надо сказать Максимюку о своем отказе работать… Почему? Ну, не все ли равно почему: не могу, не хочу, не в состоянии, надоело…»

Над ухом ровно гудел голос бывшей наездницы:

— Помните, как бывало весь цирк аплодировал, когда работали крафт-акробаты братья Филиппи. Не чета нынешним скороспелкам. Раз-два и готово…

— Максимюк здесь? — перебил Анатолий Леонидович.

— Нет, пока не пришел.

— Извините, Аннет, я подожду там…

Анатолий Леонидович направился в сторону, откуда доносились шумные голоса, нестройные звуки настраиваемых инструментов, ржание лошадей, пистолетное щелканье шамберьера — какофония, без которой нельзя представить ни один цирк мира.

На манеже конная группа дрессировщика Кардинали заканчивала репетицию. Дуров кивнул ему головой, тот приветливо откликнулся гортанным «чао!» и продолжал работу.

Как бывало в детстве, так и по прошествии десятилетий, Анатолий Леонидович всегда любовался цирковыми лошадьми. Что-то есть особенно притягательное в этих четвероногих артистах, когда послушные своему руководителю, на узком круге манежа они совершают сложные эволюции, маршируют, высоко вскидывая стройные передние ноги, танцуют на месте, чутко прядая ушами, будто стараясь не пропустить ни одного звука музыки. А дрессировщик щелкает шамберьером лишь для того, чтобы усилить внимание зрителей к этой прекрасной движущейся картине.

Седой, сухенький итальянец Кардинали с возрастом стал чуть суетлив, но не утерял темперамента, живости. Репетирует он неизменно строго и точно, его правило — все должно быть, совсем как на вечернем представлении. Только на его голове не блестящий цилиндр, а котелок, сдвинутый на затылок. И на лице улыбка, до сих пор волнующая зрительниц, как в то, уже далекое время, когда имя молодого Кардинали гремело в первоклассных цирках мира и он ловил манящие взгляды светских дам, лорнировавших его из своих лож.

Лошадь, потряхивая подстриженной гривой, бежит по кругу. За ней другая, третья, четвертая… Все одной масти — золотистые. Кардинали торопит: «Алле!.. Алле!» — они ускоряют свой бег.

И вдруг по какой-то неуловимой команде все враз замирают на месте и, склонив гордые головы, валятся на колени перед Дуровым. И дрессировщик, довольный своим «комплиментом», галантно раскланивается, высоко приподняв котелок.

— Браво, Кардинали! Превосходно, как всегда…

— Мерси, мсье Дуров, вы знаете толк!

Старый итальянец доволен эффектом и тем, что он оценен по достоинству таким артистом, как Дуров.

Ни минуты не пустует манеж. После конной группы тут репетируют в три «слоя»: внизу жонглеры перекидываются мелькающими разноцветными булавами. Рядом двое акробатов ходят на руках, делают то переднее, то заднее сальто.

Канатоходцы занимают второй «слой» манежа. По косо натянутому тросу, осторожно балансируя длинным шестом, поднимается красивый молодой артист. Наверно, он легко бы взбежал к спасительной верхней площадке, но на голове его статуэтка — партнерша. Она грациозно стоит на одной ножке, правая рука ее устремилась в пространство, а левая шлет воздушный поцелуй зрителям.

Третий «слой» — под самым куполом. Там на трапециях сущие черти — двое гимнастов, они кувыркаются, перелетают с одной раскачивающейся трапеции на другую, и разверстая бездна им не страшна.

На своем веку Анатолий Леонидович наблюдал много таких репетиций. Видел номера несравненно сложнее, интереснее. Труппа Максимюка собрана «с бору по сосенке», состоит из стареющих артистов и начинающей молодежи, пока не мобилизованной в армию. Да и кто из лучших циркистов согласится работать во второразрядном шапито у такого антрепренера, как выжига Максимюк!

И куда он подевался? Скорее надо бежать от него, от позора, который вчера пришлось испытать.

— Вы нездоровы, мсье Дуров?

— Да, чуть-чуть…

— Берегите себя, мсье Дуров!

Милый старый Кардинали идет отдыхать после уже утомляющей его утренней репетиции. Много лет назад он приехал в Россию, женился, а когда жена умерла, решил не покидать новую родину. Теперь, одинокий, скитается из города в город то с одной, то с другой труппой. Его семья — цирк.

Мимо прошли двое «Аполлонос» — супруги Кудрявцевы. Молодые, способные воздушные гимнасты, однако им еще следует изрядно работать, чтобы их номер «Полет под куполом» стал достойным первоклассной программы.

Весьма пожилая наездница, неуклюжий коверный клоун, пьяница клишник — остальные участники труппы. Старая гвардия, для парадных выступлений ставшая непригодной. Знавали и они лучшие времена, радуя публику своей ловкостью, отвагой, умением. И ныне, по мере сил и возможностей, они делятся своим искусством со зрителями.

Ужасы войны заставляют народ искать забвения в любых развлечениях. Театры, синематографы, цирки всегда переполнены. Искусство облегчает людские страдания. Сейчас, как никогда, нужно благородное ремесло циркистов. И прежде всего — клоунада. Веселье, смех — народная потребность.

Почему же он, прославленный Анатолий Дуров, который не только развлекал людей, но и стремился сделать их лучше, король шутов, но не шут королей, — оказывается ненужным народу? Правде надо смотреть прямо в глаза: на вчерашнем представлении его не освистали, не ошикали, но жидкие хлопки, которыми его проводили, свидетельствуют о неуспехе. Или разношерстная мариупольская публика настолько тупа, что ей недоступен юмор замечательного клоуна Анатолия Дурова? Почему же тогда и его недавние гастроли в Луганске, в шапито антрепренера Лапиадо, тоже не имели большого успеха?

Да, надо уметь смотреть правде в глаза.

Как это случилось?

Опять на ум пришел простейший ответ: старость. И тут возникло убедительное опровержение: артисту в пятьдесят с небольшим лет говорить о старости рано. Вот, например, милейший Кардинали гораздо старше его, но он выступает успешно. И даже престарелая наездница мадам Мюльберг еще срывает аплодисменты, показывая свои незамысловатые номера.

Значит, секрет последних неудач не в старости, а в чем-то другом.

Как был, в шляпе, подняв воротник пальто, Дуров сидел насупившись в крайнем кресле амфитеатра. Мимо проходили и пробегали артисты, униформисты приносили на арену и уносили обратно реквизит, а он никого не замечал и не слышал. Его знобило и мучил все тот же вопрос: «Почему? Почему?»

И вдруг его пронзила мысль: «Опасно не постареть, а устареть». Артисту, как и любому художнику, опасно устареть в содержании и в форме своего искусства, сделаться архаичным, не отвечающим духу и требованиям своего времени.

Неужели он — король шутов — пережил свою необыкновенную славу?..

— Анатолий Леонидович, директор в конторе, — сообщила заботливая мадемуазель Аннет.

Максимюк, который еще недавно был куплетистом, ныне стал преуспевающим директором цирка. Вот уж кто нисколько не устарел, идет в ногу с современностью уверенной поступью.

Разговор в конторе короток.

— Не могу…

— Или не хотите?

— И не хочу! Не в состоянии…

— По контракту уплатите мне неустойку…

— Я болен!

— Необходимо медицинское свидетельство о болезни…

Дуров ничего не ответил и, хлопнув дверью, вышел из конторы.

Через несколько дней Максимюк глумливо писал приятелю: «Дела мои, слава богу, хорошие, жить можно. Работал у меня А. Дуров, и я с ним имел сто двадцать недоразумений, но благодаря моему характеру все обошлось благополучно. Сейчас Дуров лежит очень больной. Болезнь его следующая: на днях он закапризничал, не пошел работать и прислал мне через нотариуса медицинское свидетельство. Тогда я вручил через того же нотариуса свое письмо с извещением, что назначаю медицинский консилиум. Неустойка у нас была тысяча рублей. Тогда Дуров влепил себе в спину тридцать сухих банок и застудил натянутую кровь. Теперь он болен серьезно на самом деле…»

Вскоре русские и многие иностранные газеты после сводок с фронтов войны передали телеграфное сообщение: «8 января 1916 года в городе Мариуполе от воспаления легких умер известный клоун Анатолий Дуров».

Тело его было доставлено в Москву и похоронено в Скорбященском монастыре.

В народе не верили, что любимый артист, король шутов ушел из жизни. Поговаривали, что это его очередной трюк: «Он жив, опять вернется». Таково было могущество таланта великого русского клоуна, имя которого стало почти легендарным.

И впрямь, талант его вновь засиял в искусстве сына — Анатолия Анатольевича Дурова, молодого клоуна, достойно продолжившего славное дело отца. Но по воле злой судьбы путь Анатолия Дурова-младшего оказался трагически коротким[3].

Жизнь сначала

Беспрестанно меняющиеся на лице молнии предприятий и умыслов.

Н. В. Гоголь

Удивительное зрелище. Даже в бурные дни Февральской революции это шествие на улицах Москвы выглядит необычайно. Впереди шагает слон, украшенный цветными гирляндами. За ним следуют верблюды, великолепные лошади и разные диковинные звери. Шествие движется от цирка на Цветном бульваре к центру города — Тверской улице, обрастая на пути толпами ликующих людей.

Москва в эти дни видела много всяких манифестаций и демонстраций, однако этот праздничный карнавал вызывает особенно радостный отклик. Впереди на слоне восседает народный шут Владимир Дуров. Он устроил и возглавил веселое выступление цирковых артистов. К нему обращено общее внимание — он держит приветственную и одновременно прощальную речь.

Самодержавие пало. Наступает новая эра жизни. И клоун-сатирик, который полвека боролся своим искусством за лучшее будущее, получил возможность свободно говорить с народом. Долгожданная радость! И вот на Скобелевской площади, напротив недавней резиденции генерал-губернатора, он с открытым сердцем обращается к людям с простыми словами о пережитом, испытанном и делится своими мечтами.

Впервые он мог говорить свободно, без оглядки на дежурного пристава. Чувство долгожданной свободы переполняло его, и в душе рождались слова, которые он высказал впоследствии, вспоминая этот счастливейший миг жизни.

…Не согнулся я от злых невзгод —

Язык шута насыщен обличеньем

Для тех, кто угнетал народ.

И много лет служа душой народу,

Я ждал и ждал — когда же, наконец,

Увижу я желанную свободу

И оживет народ-полумертвец.

И ожил он…

Живая трибуна — громадный слон, оратор в клоунском атласном с блестками балахоне, его товарищи на двугорбых верблюдах, арабских и донских скакунах — такого экзотического митинга еще не бывало. Просторная Скобелевская площадь стала тесна. Солдаты, студенты, рабочий люд, обыватели — все внимают словам клоуна, который выступает перед толпой не с целью потешить, остро посмеяться над общественным злом, а говорит серьезно, от души о своих заветных чувствах и мыслях. Ведь настало время, за которое он так страстно боролся.

И вот тут, на митинге, перед всеми людьми народный шут, как он сам с гордостью себя величает, Владимир Леонидович Дуров объявляет публично — «пусть помолчит пока моя сатира!» Отныне — это его назревшее, твердое решение — он больше не клоун, а дрессировщик, артист и ученый в своем Уголке.

Он верит, что:

Новый вид бессмертного искусства

В содружестве с наукой процветает.

То были не пустые слова. Искусство и наука тесно сплелись в доме на Божедомке. Артист-дрессировщик стал все более углубляться в изучение зоопсихологии и достиг в том значительных практических результатов.

Великий Октябрь помог Владимиру Дурову осуществить свою мечту о содружестве увлекавшей его науки с любимым искусством.

Еще в разгар первой мировой войны он пытался применить свой опыт в дрессировке животных для целей вовсе иных. И можно лишь подосадовать, что это дело заглохло, хотя и не по его вине. Замысел Дурова был смел и фантастичен. Невиданно выросший подводный флот и минные заграждения немцев стали наносить тяжкий урон военным и торговым кораблям союзников. Военные сводки запестрели сообщениями о растущих потерях на море от нового грозного оружия. Морские коммуникации подверглись серьезной опасности. Немецкая пропаганда уже торжествовала победу.

Дуров решил объявить войну войне с помощью животных. План на первый взгляд невероятный, наивный. Однако…

«Морские львы прекрасно плавают и прекрасно видят даже в мутной воде. В море они — цари, — писал он, объясняя суть своего плана. — Посредством приманки можно очень скоро заставить животное производить много различных движений.

Морские львы по складу ума ближе всего подходят к человеку и имеют одну общую особенность и способность — внимательно следить за малейшим движением и мимикой общающегося с ним человека и понимать его желания и даже душевные переживания.

Благодаря этой способности и особенности морского льва легче и скорее выдрессировать, чем какое-либо другое животное».

Наблюдение Дурова за способностями морских животных следует признать удивительным. Ведь только через пол века оно стало признанной сенсацией мировой науки. И только через полвека заговорили об использовании морских животных в военных целях.

Потому особенно важно напомнить, что это впервые разработал и предложил выдающийся русский дрессировщик и исследователь В. Л. Дуров. Кстати, уже тогда он горько заметил: «Если бы великий Эдисон знал о моем способе дрессировки, то давно бы уже применил к механизму и живую силу или, наоборот, к живой силе свои вспомогательные механизмы». Вещие слова!

Морской лев Лео, любимец Владимира Леонидовича, первый научился выполнять под водой даваемые ему поручения. Занятия с ним велись строго секретно, кроме ближайших помощников Дурова никто о них нс был осведомлен. Лео быстро понаторел, чтобы, пользуясь соответствующим снаряжением, суметь подорвать подводное судно или установленное минное заграждение. Он успешно демонстрировал схожую операцию на «маневрах» в бассейне, устроенном в Уголке.

Дуров сообщил о своем проекте командующему войсками Московского военного округа генералу Мразовскому. Поначалу генерал отнесся к этой затее в высшей степени недоверчиво. Однако, лично проверив действия Лео в бассейне и ближе ознакомившись с теоретическими выкладками и чертежами Дурова, он горячо заинтересовался его проектом. Командующий войсками округа немедленно привлек к этому делу специалистов, они подтвердили реальность замысла.

О важности предложенного нового способа ведения подводной войны свидетельствует то, что о нем было срочно доложено военному министру Беляеву.

Время шло, ответа от министра не последовало. Командующий округом вторично обратился к министру с докладом, в котором снова и еще более подробно изложил проект В. Л. Дурова, подчеркивая его громадное военное значение.

Из Петербурга опять никакого ответа.

Тем временем у неугомонного хозяина Уголка родился еще один смелый замысел. На этот раз для ведения воздушного боя. И опять-таки это было не пустой фантазией, а практически разработано.

Авиация к концу мировой войны все более превращалась в грозную силу. Противовоздушная оборона еще не располагала зенитными пушками для борьбы с неприятельскими аэропланами. Сопротивление воздушным налетам ограничивалось ружейным огнем с земли или малоэффективными дуэлями авиаторов.

«Аэропланы все же летают медленнее некоторых могучих быстрокрылых птиц. А что если научить орлов набрасываться на воздушных пиратов?» — решил Дуров.

Жители Москвы с изумлением наблюдали, как над городом стали парить горные орлы, притом они неизменно возвращались на свою «базу» — на Божедомке. В программу дальнейшего обучения входило научить их вступать в схватку с пилотом, атаковать со взрывчаткой фюзеляж аэроплана. Методы дрессировки птиц, разработанные В. Дуровым, и уязвимость в воздухе самолетов того времени делали эту программу вполне осуществимой.

Однако и на это предложение ответа военного министра Дуров так и не дождался. Царское правительство пало. Дальнейшие революционные события сделали ненужными военные опыты на Боже-домке. Экспериментальная работа знаменитого дрессировщика приняла мирное направление, и ему удалось достичь в том интереснейших результатов.

Мечтая о содружестве искусства и науки, Владимир Леонидович Дуров искренно говорил: «Пусть помолчит моя сатира». Однако время для того пока не приспело, враги со всех сторон наступали на молодую Страну Советов, гражданская война была в разгаре.

Признанный народом король шутов, всегда живо откликавшийся на общественные события, не мог оставаться в стороне от борьбы за лучшие идеалы человечества. По-прежнему стремится он нести людям радость смеха и разит бичом сатиры тех, кто мешает строить новую жизнь.

И это, несмотря на то, что Уголок на Божедомке испытывает нелегкие дни. Его четвероногие и крылатые обитатели холодают и голодают из-за недостатка, а то и полного отсутствия топлива и продовольствия. Даже неприхотливый верблюд Чижик, обгладав всю кору с деревьев в саду Уголка, так отощал, что еле влачит ноги. Общий любимец слон Бэби заболел, слег, и хотя с невероятными усилиями удалось достать для него пуд моркови — целое богатство по тем временам, он так и не поднялся. Обезьяны и попугаи, для которых обычный рацион — бананы и апельсины, получают лишь скудный паек из мороженых овощей.

Из-за бескормицы многих обитателей потерял Уголок… Но те, кто остался в живых, из последних сил трудились вместе со своим воспитателем. Когда не находилось другого транспорта, Чижика впрягали в дровни, и он помогал доставлять «артистов» на концерты в клубы и на предприятия. Гонорар за выступления тогда платили натурой: на конфетной фабрике давали немного сахара, на мельничном комбинате мешочек муки, жмыхи… Как это помогало перебиться, пережить разруху!

Вот гала-представление в Введенском народном доме. Заяц барабанит на фоне плаката «Все на фронт!». Выбегает фокстерьер Пикки. Дуров спрашивает его:

— Что ответили империалисты на наши мирные предложения?

Собака громко лает.

— Облаяли?!.. Ну, а теперь скажи, Пикки, какую территорию занимает рабоче-крестьянское государство?

Дуров раскладывает на эстраде карту, и Пикки указывает лапой на большую часть карты.

На вопрос: «Где находится белая контрреволюционная армия?»— собака выразительно подымает заднюю ногу над Крымом.

Потом выступает бычок — танцор, музыкант, певец. Он появляется бурно: стреляет из пушки, вскакивает на бочку, вальсирует на ней, дует в два музыкальных меха, аккомпанируя своему дрессировщику, играющему на дудочке.

Солист строго придерживается нот. Но прежде чем он промычит «ре», Дуров просит музыканта сыграть на корнете звук «до».

— Благодарю вас! — обращается Дуров к музыканту и поворачивается к «певцу». — А теперь вы, пожалуйста, продолжите…

Бычок громогласно мычит: «рре-еее!»

Подражая ему, Дуров мычит — «ми», бычок мощно продолжает — «фа-аа!» И, наконец, во все горло завершает последним — «сс-оо-ль!»

— Вот в этом-то и есть соль, что бычок берет ноту «соль», — комментирует Дуров под хохот всего цирка.

Едва окончилась гражданская война, страна приступила к мирному созидательному труду. И дуровский Уголок получил возможность восстановить свое пострадавшее в годы войны хозяйство, расширить и углубить свою деятельность. Научная экспериментальная работа теперь становится основой в жизни Уголка.

В одной из своих книг Владимир Леонидович рассказывает, что побудило его целиком посвятить себя изучению мира животных. Искренние слова его похожи на исповедь, написанные в последние годы жизни, они относятся ко времени, когда В. Дуров воспитывался в военной гимназии.

«У нас, воспитанников, была любимая собачка Жучка, с которой мы ходили на стрельбу, играли на плацу и кормили ее, уделяя кое-что из своего казенного стола. Дядька наш завел себе другую собаку, а нашу как-то обварил кипятком. Мы, воспитанники, в числе восьми человек, собрались на совет, решили отомстить дядьке и присудили принадлежавшую ему собаку к смертной казни через повешение. Кинули между собой жребий, кому привести приговор в исполнение. Жребий пал на меня.

Подманив предательски собаку к себе и накинув на нее петлю, я повел ее в сарай. Собака, помахивая хвостом, доверчиво пошла за мной. Перекинув конец веревки через балку, я стал ее тянуть. Хрип собаки, какой-то незнакомый мне страх, заставили сильно биться мое сердце. Холодный пот выступил у меня на лбу. Я чувствовал, что совершаю что-то необыкновенное, что-то из ряда вон выходящее. Мысли мои проносились одна за другой. Имел ли я право отнимать жизнь, которую не давал? Почему я так волнуюсь, что скажут товарищи? Я трус? Нет! Но „честь мундира“, жребий, это заставило меня крепче зажать в руке веревку и сильнее тянуть к низу. Не глядя на собаку, я сделал над собой усилие и сразу потянул веревку. Тяжесть дрыгающего тела, хрип собаки, сильно бьющееся мое сердце, дрожь всего тела, мысль, что я совершаю преступление, — все это заставило мою руку выпустить веревку. Тело упало. У меня как будто что-то внутри оборвалось.

В этот миг я полюбил умирающую собаку. Первая моя мысль была скорей прекратить ее страдания, то есть добить. „Бедная! Она сейчас мучается, скорей, скорей“. Я хватаю первый попавшийся камень и, не глядя, бросаю в собаку. Глухой удар во что-то мягкое, я с ужасом оборачиваюсь и смотрю на собаку. Полные слез глаза, с выражением страдания и глубокой тоски, укоризненно, кротко смотрят на меня, как бы спрашивая: „За что? Что я тебе сделала?“

Ноги мои подкосились, и я упал без чувств. Когда я очнулся, то уже лежал в нашем лазарете — заболел нервной горячкой. Первое, что я увидел у подошедшего ко мне фельдшера, это глаза собаки, страдальческие, укоризненно вопрошающие. Куда бы я ни смотрел, всюду видел эти тоскливые, печальные глаза.

С тех пор я понял, что и животные, так же как и мы, люди, любят, страдают, радуются и наслаждаются. Я понял, что они также имеют право на жизнь, как и мы.

На мое счастье, камень попал в глину. Собака осталась жива и потом по-прежнему доверчиво подходила ко мне, помахивая хвостом. Ее ласки еще больше заставляли мучиться мою совесть. С тех пор со мной случился полный переворот: я ни одного животного не пропускаю мимо себя без особого внимания и даже уважения.

Я узнал тогда то, чего люди обычно не знают. Человек, царь земли, в своей гордости не желает снизойти к животному и принудить себя хоть немного понять их. Между человеком и животным вечное недоразумение».

Эпизод, происшедший в далеком детстве, не случайно по прошествии стольких лет пришел Дурову на память. В душе его остался след на всю жизнь. Придя к мысли, что «между человеком и животным вечное недоразумение», Дуров поставил своей жизненной задачей устранить его. Владимир Леонидович считал громадным пробелом в мировой культуре то, что «человек прошел мимо своего богатства — животного мира». Ведь из множества различных видов животных человек приблизил к себе только около сорока.

В своем развитии человечество пошло по пути механических изобретений, уклоняясь от большего, разумного использования возможностей животного мира. Досадно, говорит Дуров, что прогресс не осуществлялся параллельно в обоих направлениях, которые взаимно дополняли бы друг друга, это могло бы дать огромный эффект в «усовершенствовании жизненных удобств человека».

Интересная, верная мысль! Можно лишь дивиться и преклоняться перед силой ее предвидения. Только по прошествии десятилетий родилась новая наука — бионика, цель которой применить мудрый опыт природы, животного мира в техническом прогрессе.

Дуров дает своеобразное толкование случившемуся «недоразумению». Все это произошло, по его мнению, лишь потому, что много тысячелетий не существовало науки зоопсихологии. «И вот в эту молодую науку, в этот будущий грандиозный храм я и хочу вложить свой кирпичик», — заключает свою мысль артист цирка, ставший исследователем.

Каков же этот «кирпичик»?

Прежде всего безболевой метод дрессировки, основанный на глубоком знании психологии животных. Дуров давно приступил к разработке этого метода, богатый практический опыт, накопленный за многие годы, стал его основой. Но Владимир Леонидович все более ощущал необходимость обосновать его теоретически. Теоретический поиск, обогащенный практикой, сулил широкие перспективы.

Тему своей работы Дуров назвал просто: «Взаимопонимание между человеком и животным».

Беда в том, пояснял Владимир Леонидович, что человек не понимает психики животного, а животное — психики человека. «У меня часто спрашивают: „Как это вы научили глупых скотов?“ Да так ли они глупы? С точки зрения животного мы, люди, может быть, иногда бываем куда глупее их. И у них, может быть, такой же односторонний взгляд на нас, как и у нас на них. Кошка, возможно, смеется в душе, когда видит, как люди мечутся по комнате, одни с железными кочергами, другие вскакивают на стул или даже падают в обморок при виде малюсенького мышонка. А в это время маленький зверек с сильно бьющимся сердечком лишь ищет выхода, куда бы удрать от вооруженных великанов. Кошка смотрит и удивляется: „Стоит, мол, мне лапой — цап! — и нет мышонка“. Кто здесь умнее из троих: человек, кошка или мышонок? Судите сами!» — смеялся Дуров.

— Какое, по-вашему, самое умное животное? — нередко спрашивали дрессировщика.

— Вопрос я считаю поставленным неправильно, — отвечал он. — Каждое животное умно по-своему. Невозможно установить общий критерий, который годился бы для измерения ума животного. Но если вы меня спросите, какое животное легче поддается дрессировке, то этот вопрос будет задан правильно.

Скорее и легче, конечно, поддаются те, что ближе стоят к человеку, например, собаки. Однако различные породы различно реагируют на приручение и воспитание. Натура их очень меняется в зависимости от воспитания, они могут быть образованными, благовоспитанными, послушными или грубыми, раздражительными, злыми. Собаки часто во многих отношениях становятся похожими на своих хозяев.

Собаки… В. Дуров не хочет в том сознаться, к ним он относится по-особенному. Из большого числа животных, которых он воспитывал, дрессировал, с которыми выступал на арене, они были друзьями самыми близкими. Каштанка… Бишка… Запятайка… Лорд… Ни одного из этих чутких, верных друзей не забыть никогда. И разговор о них будет отдельный.

Ведь даже Сократ, простой гусак, запомнился на всю жизнь, хотя жил он давно, очень давно, когда у молодого клоуна Владимира Дурова весь «штат» дрессированных животных составляли свинья Чушка, собака Бишка да вот этот самый гусь Сократ.

…И до чего он был понятлив! Ходил как дрессированная лошадь по арене вдоль барьера, танцевал вальс, стрелял из ружья, вытворял другие штуки. А то выводил целое стадо гусынь. По его примеру они выполняли различные маневры и по команде «стой!» все вместе замирали как вкопанные.

То было тугое время, когда приходилось зачастую жить впроголодь. Единственными, ближайшими друзьями оставались тогда Бишка и Сократ. Дуров делился с ними своими горестями.

— Плохо нам живется. Комната наша не топлена, платить за нее нечем — денег нет… Скоро нас отсюда выгонят на улицу. Придется ночевать в холодном балагане…

Так и случилось, пришлось поселиться вместе с другими артистами, положение которых тоже было отчаянным. Сборов не было, антрепренер не платил жалования. Труппа голодала.

Кроме клоуна Владимира Дурова в труппе были силач Подметкин, на афише нежно звавшийся Незабудкиным, «человек-змея» его жена — «королева воздуха», шпагоглотатель и музыкант, игравший на нескольких инструментах.

Особенно страдал от голода силач.

— Я жрать хочу! Дай полтинник! — кричал он антрепренеру.

— Где взять полтинник-то? Сбору опять было три рубля тридцать копеек, — оправдывался антрепренер.

— У меня мускулы слабеют… — плакался атлет.

— A y меня вот трико разорвалось… — вторил «человек-змея».

— Разве балаган поджечь? Страховку получить… — гадал хозяин.

Вечером в сочельник, зная, что труппа будет особенно настойчиво требовать денег, он куда-то исчез.

— Ох, наша жизнь каторжная! — жаловалась «королева воздуха». — Порядочные люди на рождество гуся едят.

— Гм… гуся-то и мы могли бы съесть… — задумчиво процедил голодный атлет.

— Откуда?

— А вот его гуся!

— Вы с ума сошли! Сократа моего съесть? — ужаснулся Дуров.

— Ха-ха-ха… Испугался?

— Ну, ладно, не волнуйся, иди погуляй, — вмешался музыкант. — А я вот пойду одного знакомого купца попрошу, может, полтину отвалит.

Тяжко было на душе после этого разговора. Дуров вышел на улицу, принялся бродить по городу, пытался заглушить голод. Однако пронизывающий холод заставил вернуться в балаган.

Там он застал веселое общество. Слышался смех, звон стаканов.

— Володя, друг! — приветствовал атлет. — Садись пей, закуси!

— Закуси, закуси… Кто-то, а уж ты полное право имеешь попробовать этой закуски.

— Ха-ха-ха-ха! — катился от смеха «человек-змея».

«Что-то кольнуло мне в сердце, — вспоминал Дуров. — Я сделал шаг к столу. Там красовался большой рождественский гусь. Страшная мысль промелькнула в сознании. Я бросился в угол, где в клетке обитал мой Сократ. Клетка была пуста. Я понял все…».

Не помня себя от гнева, Дуров кинулся на сидящих с кулаками. Кого-то ударил, кого-то сбил с ног. Слезы душили его, охватив опустевшую клетку Сократа, он плакал.

Только Бишка разделяла горе своего хозяина — подошла, стала лизать его лицо.

Много лет минуло с того времени, но Дуров не забывает жестокой гибели Сократа. Не забывает он других своих четвероногих и крылатых друзей. Некоторые из них дожили до преклонного возраста и после смерти остались в виде чучел в «некрополе».

Постижению жизненных законов, изучению психологии тех, кого природа поручила попечению человека, посвящает себя Владимир Леонидович Дуров.

Молодое Советское государство всемерно поддерживает начинание Дурова. Его Уголок на Божедомке становится своеобразным научно-исследовательским центром.

Чудеса природы

Теперь я буду говорить о самом для меня приятном — о собаках.

А. Брем

«Молодая рыжая собака — помесь таксы с дворняжкой — очень похожая мордой на лисицу, бегала взад и вперед по тротуару и беспокойно оглядывалась по сторонам. Изредка она останавливалась и, плача, приподнимая то одну озябшую лапу, то другую, старалась дать себе отчет: как это могло случиться, что она заблудилась?»

Так начинает А. П. Чехов свой рассказ «Каштанка».

«Каштанка была молоденькая рыжая собачка, которой пришлось быть первой из дрессированных мною собак, — вспоминает В. Л. Дуров. — До того как она попала ко мне, ее хозяин был бедный столяр. Каштанка заблудилась, потеряла хозяина и попала ко мне на выучку.

Ее история послужила поводом для знаменитого рассказа А. П. Чехова „Каштанка“, написанного автором с моих слов».

Судьба Каштанки оказалась примечательной для истории литературы. Рассказ, рожденный жизнью, обогащенный искусством, стал художественным шедевром.

Забитая, вечно голодная собака, которой в доме столяра вместо еды давали нюхать табак или, того хуже, мучили таким «фокусом» — предлагали кусочек мяса, привязанный к веревке, а когда она глотала приманку, то ее вытаскивали из желудка обратно, тем не менее возвращается к своему хозяину. Так велика преданность Каштанки, она заставляет забыть все обиды и глумления над собой. Сила ее верной любви побеждает страх новых мучений.

Литературный финал имел жизненное продолжение.

Молодой циркист, в то время сам изрядно бедствовавший, все-таки избавил Каштанку от дальнейших страданий, выкупив ее у жестокого хозяина. Обученная разным фокусам, она долго выступала с Владимиром Дуровым на арене.

Впоследствии он дрессировал немало других собак. Среди них были и породистые и простые дворняжки, большие и маленькие, различные по характеру и способностям, привлекательные и не блиставшие красотой, однако все они становились ему близки и дороги.

В чем тайна их обаяния? В необычайном уме? В глубоком чувстве привязанности? — спрашивал себя Дуров и отвечал: нет, не только в этом! Как талантливо они стремятся постичь человеческое, приблизиться к человеку своим сердцем и разумом, как щедро и бескорыстно доверяют ему свою обидно короткую жизнь.

Собака знает, что се хозяин — Человек, и нигде нет такого четкого определения этого слова, как в се прекрасной душе.

Бишка, на долю которого выпала громкая цирковая слава, был совсем незнатного происхождения — дворняжка. Его замерзающим месячным щенком Дуров подобрал на улице. Согрел, приютил у себя.

Уже в раннем возрасте Бишка проявил музыкальные способности. Как-то Владимир Леонидович играл на пианино, вдруг почувствовал толчок в ногу. Отодвинул ногу, но толчок повторился. Оглянулся — Бишка стоит рядом, смотрит пристально своими умными глазами.

Дуров перестал играть. Снова толчок.

— Бишка, чего тебе?

Собака вильнула хвостом, вскочила на свое место на кресле, свернулась калачиком, задремала, но едва послышалась музыка, стала рядом в раздумье.

«Необходимо проверить ее музыкальный слух», — решил Дуров и заиграл грустный мотив. Собака глубоко вздохнула, подняла голову, глаза ее увлажнились. Бодрый марш: уши Бишки поднялись, насторожились. Опять грустная мелодия и снова глубокий вздох, на глазах слезы.

На Бишке Дуров начал свои первые внушения животным. Результаты оказались поразительными. Цирк всегда ломился от публики, когда эти опыты объявляли в программе.

— Бишка — отличный музыкант! — обращался Дуров к зрителям. — Какую ноту хотите, чтобы он взял на рояле?

— Ре!

— Фа!

— Соль!

— Фа!

— Ну, пусть будет фа! — говорил Дуров и делал внушение собаке.

Бишка на миг замирал, подходил к роялю, поднимал лапку и ударял по клавише. В воздухе звучало фа.

Умер Бишка в глубокой старости, полуослепший, оглохший. И до последних дней он испытывал настоящее горе, что его уже не брали на представление в цирк.

У Бишки была дочка Запятайка. От своего отца дворняги и от матери — чистокровной таксы — она унаследовала замечательные способности. Запятайка была отличным «математиком» и «географом».

— Будьте любезны, господин профессор, — обращался к ней Дуров, — покажите публике, где находятся Каспийское море?

Собака шла к карте, разложенной на арене, и с глубокомысленным видом указывала лапой на Каспийское море. Также безошибочно она показывала другие моря. В географии, она, конечно, не смыслила, но отлично усвоила все знаки своего хозяина.

И не только его. Однажды, отправляясь в гастрольную поездку, Дуров встретился на пароходе с Чеховым. Разговор с Антоном Павловичем зашел об уме и способностях животных. Владимир Леонидович продемонстрировал такой опыт: внушил находившейся рядом Запятайке снять пенсне Чехова.

Собака в точности выполнила полученный молчаливый приказ: подошла к Антону Павловичу, осторожно взяла в зубы шнурок, потянула, сдернула пенсне.

— Вы можете сами повторить опыт, — предложил Владимир Леонидович. — Духовная организация Запятайки поразительно восприимчива.

— Попробую… — недоверчиво откликнулся Антон Павлович. Лицо его стало серьезным, он поймал взгляд собаки, что-то прошептал про себя.

Запятайка подняла голову и громко пролаяла три раза.

— Вот это я и задумал… — довольно рассмеялся Чехов.

Умница Запятайка стала популярной цирковой артисткой. Вот один из примеров ее необычайной смышлености и восприимчивости.

Во время гастролей Владимира Леонидовича Дурова в Пензе к нему обратились местные жители с просьбой помочь спасти городских собак от жестокого истребления. Как водится в таких случаях, эта «кампания» проводилась ненавистниками животных под предлогом санитарного мероприятия. Отменить «кампанию» мог только губернатор, князь Святополк-Мирский. Но прямо просить его об этом значило сразу получить отказ. И Дуров решил применить «военную хитрость», разыграв маленький спектакль с участием Запятайки.

Вечером в гостях у губернатора Дуров завел разговор об опытах внушения животным.

— Как жаль, что сейчас мы не можем проверить такой опыт! — посетовал князь.

— Отчего же, я могу послать за своей Запятайкой и показать то, о чем рассказываю.

— Ах, пожалуйста! — поддержали гости, находившиеся в гостиной.

Привезли Запятайку. Хозяин дома сам дал задание:

— Пусть собака возьмет щетку с карточного стола!

Дуров сделал короткое внушение. Запятайка принесла в зубах щетку и положила ее к ногам губернатора.

К аплодисментам княжеской гостиной Запятайка отнеслась равнодушно, простой народ в цирке обычно восторгался ее работой более бурно и непосредственнее, не опасаясь «неприличия» искреннего выражения чувств. Но когда она выполнила вторую, более сложную задачу, которую опять предложил сам губернатор, то в аристократической гостиной ничего не осталось от чопорной сдержанности.

— Замечательно! Необыкновенно — она играла на цитре… Музыкантша! — повторял губернатор, а за ним все гости.

А самой Запятайке как будто ничего не стоило послушаться молчаливой команды, которую дал Дуров: «Иди в соседнюю комнату… влезь на стул… положи лапу на цитру — на столе…»

Так настал удобный момент для «военной хитрости», задуманной Дуровым.

— Теперь позвольте собаке сделать то, что ей самой хочется? — обратился он к губернатору.

— Разумеется! Просим…

Это уже походило на чудо. Запятайка внимательно посмотрела на своего хозяина и быстро-быстро застучала лапками по паркету, направляясь в переднюю, где на вешалке висело пальто Дурова. Там взяла торчащий из кармана листок бумаги, вернулась в гостиную и, трогательно усевшись против губернатора, подала ему прошение.

Под общий хохот он прочел вслух: «Прошу помиловать собак в городе. Запятайка». Ничего не оставалось, как тут же написать резолюцию: «Ходатайство удовлетворить».

Много лет Запятайка выступала с Владимиром Леонидовичем на арене, удивляя людей своей поразительной смышленостью, радуя своим обаянием, тем особым трогающим обаянием, которым так владеют щедро одаренные природой собаки. Она честно трудилась, пока тяжкая болезнь — саркома — не лишила ее сил.

Вот как Дуров описал финал ее необыкновенной жизни. «Приближался день моего отъезда из Харькова, нужно было подумать, на кого оставить собаку. Везти ее больной, подвергать дорожной тряске и неудобствам, не хотелось. А ехать я должен был — меня высылали из Харькова за мои политические шутки.

Накануне отъезда, вечером, Запятайка, видя, как мы укладываемся, поняла, что мы уезжаем, и, собрав последние силы, сползла с подушки. Шатаясь, как пьяная, пришла ко мне в другой номер, подошла близко, стала на задние лапки и грустно-грустно смотрела мне в глаза.

Вся моя семья окружила ее, и она, уже лежа, лизала нам руки.

Мы осторожно отнесли Запятайку на подушку.

К вечеру Запятайки не стало.

В моем Уголке, в музее, находится чучело Запятайки в той позе, которой она в последний раз прощалась со мной».

Не так давно отгремели раскаты гражданской войны. Советское государство отметило лишь пятилетний юбилей своего существования. Страна еще залечивает раны, нанесенные тяжкой разрухой. Но правительство не жалеет средств на культурные нужды. Нарком просвещения А. В. Луначарский оказывает всемерную помощь дуровскому Уголку. Несмотря на трудные времена, Владимира Леонидовича командируют в Германию для закупки животных, необходимых для его опытов.

1923 год, февраль, Берлин.

Ну, конечно, Владимир Леонидович в первую очередь посещает знаменитый зоологический сад. Прежде не раз он бывал в берлинском «Зоо» и всегда восторгался богатством его живых коллекций, собранных в разных концах земли. Ныне глазам представилась печальная картина: пустующие вольеры, загоны, клетки. Львы, тигры, леопарды, ягуары и другие хищные звери первые оказались жертвами голода. В мрачный синодик попали и редкие экземпляры других экзотических животных из Южной Америки и Африки.

Живые отощавшие обитатели «Зоо» также оставляли удручающее впечатление. Голодные обезьяны вяло двигались, тоскливо ожидая привычной подачки от посетителей. Но напрасны их ожидания — берлинцы сами живут так, что не только не в состоянии их побаловать, но и просто накормить.

Великанская туша гиппопотама высунулась из мутной воды бассейна. Его разинутая, словно громадный распахнутый чемодан, пасть требовала пищи. Владимир Леонидович бросил в нее клок сена, оно исчезло мгновенно — капля в море.

Хобот слона бессильно свешивался к полу, только самый его конец странно, как червяк, шевелился. Поднесенный кусок хлеба слон почему-то не положил в рот, а сначала подбросил вверх и поймал на лету. Однако, оказывается, искусство жонглера он развил поневоле: парализованный хобот мог действовать лишь таким образом.

Не в лучшем состоянии был и верблюд. Он так отощал, что горбы его спадали набок пустыми мешками. А бедняга белый медведь! Вместо рыбы его кормили кониной. Не оттого ли его голова на длинной шее уныло опустилась и раскачивалась из стороны в сторону, как маятник.

С тяжелым чувством покинул Дуров берлинский зоосад. В гораздо лучшем положении он нашел расположенный возле Гамбурга зоопарк торговой фирмы Гагенбека. Глава фирмы выразил желание закупать в России дальневосточных тигров, медведей, куниц, соболей и разные виды птиц. Владимир Леонидович со своей стороны приобрел у Гагенбека несколько морских львов, обезьян, южноамериканскую тигровую кошку, африканского дикобраза и других животных.

Но этим не исчерпалась его поездка в Германию. Он тщательно изучил состояние тридцати немецких зоологических садов, закупил много полезных книг, журналов, научных трудов по вопросам зоологии. По возвращении на родину Дуров сделал содержательный доклад о своей поездке, и с удовлетворением отметил, что Московский и Петроградский зоопарки, несмотря на необычайные трудности, испытанные в минувшие годы, сохранились гораздо лучше, чем немецкие. Это великая заслуга людей, горячо любящих живую природу.

— Мой Уголок — уголок рая, — шутливо говорит Владимир Леонидович и ведет своих гостей в сад. — Ведь ощущение свободы — главная особенность райского места.

Гости — группа ученых, среди которых выделяется крупная фигура профессора Бехтерева. На него трудно не обратить внимания: его борода и шевелюра так пышны, что лицо кажется спрятанным в густой растительности, а взгляд глубоко сидящих глаз так остр и пронзителен, что каждый невольно подчиняется их силе.

— Рай, сущий рай… — поддакивает он, и трудно решить, говорит ли он это серьезно или посмеиваясь. — Благоденствие…

Буйно разросся сад Уголка, сетчатые решетки тонут в его зеленой листве. Впрочем, обитатели сада вряд ли помышляют покинуть его пределы, они живут тут как на воле. Обезьяны перепрыгивают с дерева на дерево, цветастые попугаи перелетают с ветки на ветку. Медведь лезет по стволу к вершине, спугивая оттуда стаю воробьев. Но вот он ловко сполз обратно, как заправский борец, затеял борьбу с овчаркой и, видно, устав, добродушно ложится на обе лопатки. А к собравшейся отдыхать после борьбы собаке — злейшему врагу — подходит барсук и принимается своим длинным носом искать у нее блох. На террасе, греясь на горячем солнце, растянулась кошка, она мурлычет и жмурится от щекотки — в ее шерсти копошится десяток серых крысят. А под террасой мирно обедают из одной миски французский бульдог и ангорский кот.

— Удивительно! — восклицает Бехтерев, и в его голосе уже нет усмешки.

— А теперь, — обращается Дуров к гостям, — прошу пожаловать в лабораторию. Не смущайтесь и не бойтесь, что у входа вас встретят с лаем собаки, это лишь их приветствие. Затем они успокоятся и не будут обращать на вас внимания. Но я сейчас заранее скажу, что будет делать одна собака: по моему мысленному внушению она подойдет ко мне, потянется, расправляя мускулы ног, затем почешет правый бок и шею с левой стороны. После того я попрошу назначить любой предмет, к которому она должна подойти и взять. Исполнив мой мысленный приказ, собака ляжет на свое место как ни в чем не бывало.

Все произошло, как обещал Дуров. Едва раскрылись двери лаборатории, раздался приветственный лай и к ногам Владимира Леонидовича подбежал бойкий фокстерьер. Томно потянувшись, он почесал лапой сначала свой правый бок, а затем шею с левой стороны, как это было велено ему заочно.

— Его зовут Пикки! — отрекомендовал Дуров смекалистого фокстерьера. — Что вы желаете, чтобы я еще внушил ему?

— Пусть Пикки возьмет со стола карандаш! — предложил Бехтерев.

Владимир Леонидович сжал в руках мордочку собаки, устремил пристальный взгляд в ее глаза. Прошла минута. Дуров освободил из рук мордочку Пикки. Собака, щурясь и нервно вздрагивая всем телом, соскочила со стула, прыгнула на диван, взяла карандаш.

— Как вы внушаете свои желания? — спросил один из гостей.

— Очень «просто», — улыбнулся Дуров. — Гляжу на собаку. Передо мной ее глаза — одухотворенные глаза! Не такие, которые я вижу обычно, а другие, мыслящие, глубокие, вдумчивые, с особым выражением. И я молча говорю то, что должна исполнить собака. И чувствую по ее глазам, по ее взгляду, что она всеми силами своей души стремится меня понять, постигнуть мое желание, мое повеление ей. Мы заглядываем друг другу в душу и безмерно счастливы, что можем достигнуть взаимопонимания.

Академик В. М. Бехтерев горячо заинтересовался экспериментами В. Л. Дурова и стал частым гостем Уголка. В широкой постановке опытов по зоопсихологии приняли участие академик П. П. Лазарев, профессора Г. И. Россолимо, Н. К. Кольцов, М. П. Садовникова, доктор В. В. Каптерев, Б. Б. Кажинский и другие видные психиатры и биологи.

Опыты проводились по тщательно разработанной научной программе и строго протоколировались. Вот один из таких протоколов.

«Протокол № 11 заседания 27 июня 1920 года в помещении Уголка.

Присутствуют академик В. М. Бехтерев, проф. Д. В. Фельдберг, приват-доцент Н. П. Казаченко-Триродов, заведующий Уголком В. Л. Дуров, научный сотрудник И. А. Лев.

В. Л. Дуров демонстрирует французского бульдога Дэзи, который по заданию лает известное количество раз. Академик Бехтерев мысленно приказывает собаке лаять три раза. Задание выполнено. Академик приказывает лаять семь раз. Дэзи безошибочно лает.

Дэзи помещается на стуле у дверей. Экспериментатор стоит в соседней комнате за закрытыми дверями. Задание то же самое: определенное количество лаять.

Обстановка опытов: задуманные цифры писались на бумаге, причем при опытах, лично произведенных академиком Бехтеревым, цифры, написанные им, никому заранее не были известны до окончания опытов».

Протоколы других заседаний отмечают участие в опытах по зоопсихологии ректора Самарского университета профессора психологии А. П. Нечаева, научных сотрудников Неврологического института и нервной клиники Первого Государственного университета в Москве, профессора психиатрии Венского университета Мартина Паппенгейма и других деятелей науки.

Свои опыты внушения животным Владимир Леонидович демонстрировал и перед обычной публикой. И в этих случаях они проводились с научной тщательностью, не давая ни малейшего повода для упрека в возможность трюкачества или применения скрытых приемов дрессировки.

Зоопсихологическая лаборатория Уголка все более расширяла свою работу. Как животные различают цвета? Какова их реакция на различные звуки? Насколько сильна память? Как велико значение условных и врожденных рефлексов? Что может улучшить методы дрессировки животных? Эти темы — лишь небольшая часть программы исследований Уголка.

В. Л. Дуров говорил, что мы неверно расцениваем поведение животных, приписывая нс свойственные им качества. То возвышаем их интеллект чуть ли не до человеческого уровня, то, наоборот, бросаемся в другую крайность и обедняем его, делаем слишком примитивным. А для раскрытия тайн зоопсихологии нетерпим односторонний подход.

Увлеченно, горячо занимался Дуров постижением тайн зоопсихологии. В то же время он не отказался вовсе от искусства, хотя и занимался им в новом направлении.

В своем Уголке Владимир Леонидович замыслил создать своеобразный экспериментальный театр-цирк, в котором актеры-животные будут разыгрывать сказочно-поэтические пьесы. Девиз этого театра: «Поучать забавляя и забавлять поучая».

Заведующий театральным отделом Наркомпроса В. Э. Мейерхольд целиком поддержал проект Дурова. И Уголок на Божедомке стал сочетать научную экспериментальную работу с театрализованными цирковыми представлениями.

Смелый замысел успешно выдержал испытание временем. По прошествии нескольких лет, в 1924 году Государственный научный совет в специальном решении признал работу Уголка В. Л. Дурова «исключительно ценной и заслуживающей полного внимания». Особо были отмечены «достижения В. Дурова в области применения новых методов дрессировки животных».

Народное признание подтвердило слова официального решения. Уголок В. Л. Дурова стал любимым местом и предметом гордости взрослых и юных москвичей. Еще бы! Нигде в мире представители животного царства не испытывают такого доброго и умного внимания, служа одновременно искусству и науке.

Их традиции живы!

Смех дарит свободу человеческому духу.

Поговорка

Попугаи — долгожители. Живут сто, двести, а то и более лет.

Арра был еще молод, ему едва исполнилось пятьдесят, когда В. Л. Дуров купил его на Птичьем рынке в Москве. С тех пор прошли десятки лет, но Арра все еще не достиг старости. И он по-прежнему не покидает своей трапеции, думая, что прикован к ней цепью. Только однажды его не оказалось на своем месте, да и случилось это при событиях чрезвычайных.

Как-то поздно вечером Владимир Леонидович услышал стук в дверь. На приглашение «войдите» никто не ответил. На повторное приглашение снова было молчание. И опять настойчивый стук!

— Да кто же там? — Дуров встал, открыл дверь и к великому изумлению увидел Арра. Он стоял один перед дверью, никого возле. Значит это он так стучал.

— Милый, иди сюда!

Однако попугай сделал два шага назад, будто звал за собой. Владимир Леонидович вышел в соседнюю комнату. Страшная картина предстала взору. Клетка, в которой обитали два попугайчика-неразлучника, валялась поломанная. На полу перья, пух… Очевидно, разбойничал кот. Но их несколько. Какой именно из них произвел нападение? Как жаль, что свидетель преступления Арра не знает их по именам?

Подозрение пало на ангорского кота Пушка. Его доставили на место преступления. Однако ни Арра, ни Жако, ни белый какаду не реагировали на его появление.

— Полная реабилитация, — заметил Дуров и велел «ввести» рыжего Ваську.

Едва появился Васька, все попугаи в ужасе заметались, зашумели, Арра даже заорал что-то. Не оставалось сомнения — во всем виновен Васька.

После этого происшествия Арра опять прочно устроился на трапеции.

Прошли годы. Буйно разросся сад Уголка. Тоненький тополек, который Владимир Леонидович когда-то посадил перед окном, уже превратился в могучего великана, а старая липа в глубине двора совсем одряхлела. Если бы Арра не произносил лишь заученные слова, а умел говорить сознательно, то рассказал бы многое о виденном и слышанном за минувшее время в Уголке. Но говорливый попугай остается немым свидетелем прошедших событий. Обидный парадокс!

Как одолеть пропасть, существующую между человеком и животным царством? Как постигнуть скрытые думы и чувства, движения души зверей и птиц?

Таинственный внутренний мир четвероногих и пернатых питомцев Уголка, законы их психической жизни В. Л. Дуров проникновенно раскрыл в своих книгах.

Попугаи Арра и Жако, ворон Карп, пустельга, филин, журавль, пеликан, страус — герои его книги «Пернатые артисты». Их ум, хитрость, отвага, трусость, музыкальность, память и другие крупные и мелкие достоинства и недостатки, характерные черты и привычки чутко подмечены и описаны пытливым исследователем, автором книги.

О своих четвероногих друзьях Дуров писал с особой любовью. Наблюдения за их жизнью и поведением, накопленные за многие годы, огромный опыт дрессировщика, научные эксперименты последних лет — все это дало ему бесценный материал для книг о животных. «Мои звери», «Звери дедушки Дурова», «Записки дуровской свиньи» стали любимыми книгами читателей всех возрастов.

Ценный вклад в науку представляет труд Дурова «Дрессировка животных. Опыты зоопсихологии» — итог его исследовательской деятельности. Методы безболевой дрессировки, опыты внушения животным, интереснейшие наблюдения над различными подопытными четвероногими и крылатыми питомцами Уголка, научные выводы экспериментальной лаборатории — вот далеко не полный перечень тем этой содержательной книги.

Но не следует думать, что Владимир Леонидович замкнулся в узком круге вопросов зоопсихологии. Общественная жизнь по-прежнему горячо его занимала, как и в те времена, когда он выступал как клоун-сатирик. Об этом опять-таки свидетельствуют его литературные труды. В книге «Сильные мира сего» Дуров остро высмеивает царедворцев, высших чиновников, градоправителей, с которыми ему приходилось сталкиваться во время многолетних скитаний по российским городам.

Писал Владимир Леонидович и воспоминания о цирковом быте и нравах в прошлом, о своих встречах с людьми, оставившими след в его душе. Эти воспоминания проникнуты чувством гражданственности, мыслями о создании иного, нового цирка, служащего интересам народа.

Новый цирк должен обеспечить и лучшие условия для работы артистов, утверждал Дуров. Вспоминая испытания, которые пришлось ему самому пережить, чтобы стать цирковым артистом, он резко критиковал существовавшие методы подготовки и обучения юных циркистов.

Вот отрывок из его рукописи, посвященный воспитанию детей-артистов. Гневом осуждения царившей жестокости и заботой о будущем молодого поколения пронизаны строки этой рукописи. Право, стоит с ними ознакомиться — они ярко характеризуют и самого автора.

«Во время представления семейство акробатов появляется на арене один за другим в блестящих костюмах. Шестилетний артист своим появлением уже производит фурор. Живые куклы подбрасываются и кувыркаются в воздухе. Но если бы знали, как это достигается! Учитель ложится на подушку, берет ногами ученика-мальчика и сажает себе на ступни. Ученик должен сидеть прямо, смотреть в одну точку, не поворачивая головы и туловища, и, по команде учителя, должен перевернуться и опять попасть на ноги учителя. Если ученик в момент подбрасывания инстинктивно хоть немножко поднимет правое плечо, он упадет на левую сторону на землю. Учитель встает, ударяет его хлыстом и на место падения ученика ставит стул ножками кверху. Со страхом глядит ученик на этот стул и при новом подкидывании инстинктивно поднимает левое плечо и падает направо. Опять получает „макароны“, и сейчас же учитель ставит на правую сторону барьер с острыми концами, через который прыгают лошади. Мальчик сидит на ступнях учителя, со страхом смотрит направо и налево, замирает и уже смотрит только в одну точку вперед, а при совершении сальто попадает ногами в живот учителя. Тут же он получает еще один удар.

Наконец, страх перед ударом пересиливает страх перед падением. Ученик делает сальто и попадает на ступни учителя. Но требуется, чтоб эти сальто он делал в темпе, беспрерывно. Предположим, ученик весит пуд. Представьте себе эти пудовые удары один за другим по подошвам учителя и, что еще гораздо хуже, подошвами в поясницу ученика. Чем чаще происходят репетиции, тем не чувствительнее к ударам делается поясница ученика, но в то же время как сильно это отражается на позвоночнике, а затем влияет на мозг. Но вот ученик растет. Наконец, учителю уже не под силу его подбрасывать, и ученика выкидывают за борт».

Человек действия, Владимир Леонидович хлопочет о создании училища для подготовки артистов цирка. Он даже разрабатывает план учебных занятий, в котором уделяет большое внимание общеобразовательным и специальным предметам. Новый цирк, мечтает Дуров, осуществит содружество искусства и науки и тем самым приблизится к высотам культуры.

Но не приспела пора для осуществления этого обширного замысла, страна еще не справилась с разрухой, порожденной интервенцией и гражданской войной. Тогда, по меткому выражению наркома просвещения А. В. Луначарского, «цирки были первым вопросом второй очереди».

Все же Владимир Леонидович продолжает неустанно пропагандировать свою идею. В одном из журналов он пишет, вернее, взывает: «Годы мои уже стоят на склоне, и мои физические силы могут мне скоро изменить, но, оглядываясь вокруг, я вижу, что некому вручить богатое наследство моего пятидесятилетнего опыта. У меня нет учеников вследствие трудных материальных условий жизни. Я всегда мечтал о специальной школе научной дрессировки. Будет ли когда-нибудь осуществлена мечта моя?»

Мечта Дурова воплотилась при его жизни. В 1927 году в Москве открылось первое в мире Государственное училище циркового искусства. Немалая заслуга в создании этого своеобразного учебного заведения принадлежит и ему, старейшему русскому циркисту.

В 1927 году исполнилось пятьдесят лет артистической деятельности Владимира Леонидовича. К этому времени соло-клоун, «настоящий» и «неповторимый» звался в народе уже просто «дедушка Дуров». Однако он был полон творческих замыслов и, хотя выступал редко, но не покидал арены.

Показ дрессированных животных и теперь занимает основное место в выступлениях Дурова, но он не отказывается от сатиры. Когда дрессированный морской лев ловко балансирует зажженной лампой, дедушка Дуров говорит о поджигателях войны, рискующих погибнуть, играя с огнем. В сцене «Мирная конференция» за одним столом располагаются извечные враги: лиса, петух, собака, кошка, медведь, свинья. Дедушка Дуров комментирует сцену: «Если звери могут так мирно сосуществовать, то тем более люди обязаны наладить подобные отношения».

Слава В. Л. Дурова не меркла. И полвека его артистической деятельности было отмечено очень торжественно. Председателем юбилейного комитета был народный комиссар просвещения А. В. Луначарский, в комитет вошли такие выдающиеся деятели искусства и науки, как К. С. Станиславский, Вл. И. Немирович-Данченко, Л. В. Собинов, А. А. Яблочкина, А. И. Южин, профессора А. В. Леонтович, Г. А. Кожевников и другие.

Воздать почести старому клоуну пришли самые разным люди — друзья артиста, когда-то вместе с ним делавшие первые шаги на арене, убеленные сединами, а также молодые поклонники его таланта и, разумеется, представители самой благодарной аудитории — дети. Кого не радовал своим искусством дедушка Дуров!

В день юбилея Владимир Леонидович Дуров первый из работников цирка удостоился звания заслуженного артиста РСФСР.

До конца дней с честью он нес это почетное звание. Скончался он в 1936 году.

Минули десятилетия… На манеже цирков не увидеть имен Владимира и Анатолия Дуровых, выписанных цветными опилками. Но золотыми буквами начертаны они в истории циркового искусства.

Короли шутов Владимир и Анатолий Дуровы не ради веселья праздных людей напряженно трудились, подвергались гонениям. Жизнь их была нелегка, но они обладали силой сопротивления, необходимой для непрекращающейся борьбы, силой, которая зовется Талантом.

Старый цирк с его взлетами и падениями рождал тысячи надежд и еще больше разочарований. Бывало, Владимир и Анатолий Дуровы испытывали трудности и разочарования, но невзгоды не сломили их сильного духа, они щедро делились с народом ниспосланным им талантом, дарили людям радость общения с искусством, искренний смех.

Эстафету старших Дуровых подхватили их дети и внуки. Недаром отец братьев Дуровых — Леонид Дмитриевич, вспоминая героиню Отечественной войны 1812 года, «кавалерист-девицу» Надежду Дурову, говорил: «Род наш необыкновенный». И верно!

Владимир — сын Владимира Леонидовича Дурова — начал свою артистическую карьеру с юных лет. По примеру отца стал выступать как клоун-сатирик и дрессировщик. Рецензенты отмечали незаурядное дарование и политическую остроту реприз Владимира Дурова-младшего. Уже в девятнадцать лет он получил такую «аттестацию» полицмейстера города Николаева в донесении генерал-губернатору: «Гастролирующий здесь в цирке Владимир Владимирович Дуров, исполняя свой номер в первом отделении представления, продекламировал несколько стихотворений, содержание которых было направлено исключительно против высших административных должностных лиц; сказал следующее: „Я хочу вам рассказать, как министры управлять шли. Первый Трепов — генерал в управление вступал, у него один закон, что ни слово, то патрон — знай пли!“ Затем в этом же стихотворении критиковал деятельность бывших министров Витте, Дурново и других. Заканчивал он одно стихотворение, насколько заметили дежурившие чины полиции, такими словами: „Но в конце концов народ всех министров с мест попрет“».

Молодой клоун не выходил из-под надзора полиции. В Екатеринославе пристав составил на него протокол «за прочитанные стихи и сказанные остроты». Не раз он подвергался административным взысканиям и в других городах.

К сожалению, этот одаренный, многообещавший артист умер молодым от туберкулеза.

Короткой также оказалась жизнь и творческая деятельность старшей дочери В. Л. Дурова — Натальи Владимировны. Она выступала на эстраде, снималась в нескольких кинокартинах.

Другая дочь Владимира Леонидовича — Анна Владимировна Дурова, по мужу Садовская, с юных лет помогала отцу в научных опытах в Уголке и ассистировала ему на арене. Впоследствии начала выступать самостоятельно, стала известной дрессировщицей, ныне она заслуженный деятель искусств РСФСР, художественный руководитель Уголка имени Дурова.

Народный артист республики Юрий Владимирович Дуров — сын Натальи — рано остался сиротой, детство провел в доме деда и был им усыновлен. Владимир Леонидович не только воспитывал внука-сына, но и посвящал его в «тайны» своего дела. Мальчик ухаживал за зверями в Уголке, наблюдал и изучал их повадки и под руководством деда обучался его методам работы. С 1935 года Юрий Дуров выступает на арене как клоун-дрессировщик.

Его дочь — Наталья Юрьевна — тоже цирковая дрессировщица, но, кроме того, профессиональный литератор. Перу ее принадлежит несколько увлекательных книг о животных.

Юрий Дуров-младший еще учится в школе, но уже помогает отцу, готовясь по семейной традиции стать клоуном-дрессировщиком.

И вот другая ветвь дуровской династии.

Сын Анатолия Леонидовича — Анатолий Анатольевич — принял цирковую «эстафету» непосредственно от отца. Еще юношей он выступал вместе с ним на манеже, а незадолго до первой мировой войны начал самостоятельный артистический путь. Высокоодаренный клоун-сатирик и дрессировщик он быстро завоевал повсеместное признание. Выступления Анатолия Дурова-младшего носили острый политический характер. Так, например, в Нижнем Новгороде по поводу начавшейся империалистической войны он сказал с арены: «Убивать будут рабочих и крестьян, а наживаться на этом станет кто-то другой». За эти слова его арестовали и сослали на три года в Котельнич Вятской губернии. Только после настоятельных хлопот, в виде особой милости, срок ссылки был сокращен и клоун получил разрешение работать в цирке в Ижевске.

После Октябрьской революции Анатолий Анатольевич Дуров выступал в Воронеже, участвовал в представлениях для красноармейцев. Когда белые заняли территорию Воронежской губернии, клоун Дуров выехал за границу. Несколько лет он с огромным успехом гастролировал в Турции, Сербии, Болгарии, Чехословакии, Италии, Австрии.

В 1925 году Анатолий Дуров-младший вернулся на Родину. Он выступал на арене советского цирка с большой группой дрессированных животных и птиц. Номера его отличались добродушным юмором и четкостью исполнения.

Жизнь талантливого клоуна оборвалась безвременно, трагически: он был убит случайным выстрелом на охоте под Ижевском.

Племянник его — Владимир Григорьевич Дуров — унаследовал от дяди большую группу дрессированных животных. Бывший студент Государственных экспериментальных мастерских имени Вс. Мейерхольда, он в короткий срок стал выдающимся цирковым артистом. Ныне В. Г. Дуров — народный артист СССР. Труппа его четвероногих и пернатых исполнителей по своему подбору и количеству значительно превосходит прежние дуровские зверинцы, притом номера отличаются разнообразием и острой выдумкой.

Нельзя не упомянуть и о женщинах — цирковых артистках «династии» А. Л. Дурова. Жена его, Тереза Ивановна, была первой русской клоунессой. На манеже выступали и его дочери: Евлампия Анатольевна и Мария Анатольевна. В настоящее время советским зрителям также известно имя его внучки, дрессировщицы Терезы Васильевны Дуровой.

Потомки Владимира и Анатолия Дуровых с честью продолжают дело своих замечательных предков, храня и развивая их лучшие традиции. Слава этой талантливой цирковой семьи разнеслась далеко за пределы нашей Родины, по всему миру.

Иллюстрации

А. Л. Дуров. 1885 г.

Братья Николет: Робинзон, Анатолий Дуров, Юлиус.

А. Л. Дуров. Первые зарубежные гастроли в 1895 г.

Дебют А. Л. Дурова в Москве в 1893 г. Знаменитый костюм из гардин.

А. Л. Дуров.

А. Л. Дуров. Выход на комплимент.

Король шутов, но не шут королей.

А. Л. Дуров. Выезд на свинье.

А. Л. Дуров. 1909 г.

Полишинели.

А. Л. Дуров. 1910 г.

С. Скиталец (Петров) и А. Дуров.

В. Гиляровский и А. Дуров.

Комната А. Л. Дурова в доме-музее в Воронеже.

В. Л. Дуров.

Постановление харьковского генерал-губернатора, запрещавшее В. Л. Дурову жительство в пределах Харьковской губернии. 1908 г.

В. Л. Дуров в своем доме на Божедомке.

Документ, красноречиво свидетельствующий о преследованиях В. Л. Дурова полицией.

В. Л. Дуров на демонстрации во время Февральской революции.

Письмо А. В. Луначарского народному комиссару просвещения Украины. 1925 г.

Первый показ дуровской «железной дороги» советскому зрителю. Афиша.

Опыты зоопсихологии в Уголке на Божедомке. В. Л. Дуров с макакой-резус.

В. Л. Дуров с попугаем.

В. Л Дуров с фазаньей курочкой.

В опытах по зоопсихологии на Божедомке принимали участие видные ученые. На фото один из экспериментов.

В. Л. Дуров перед выходом на арену Московского цирка.

В. Л. Дуров. 1925 г.

Книги о братьях Дуровых.

Клоун-дрессировщик А. А. Дуров — сын А. Л. Дурова.

А. В. Дурова-Садовская, директор и художественный руководитель Уголка имени В. Л. Дурова.

«Артисты» Театра зверей.

Народный артист СССР В. Г. Дуров — внук А. Л. Дурова.

Народный артист РСФСР Ю. В. Дуров — внук В. Л. Дурова.

Четвертое поколение Дуровых: Н. Ю. Дурова и Юра Дуров — правнуки В. Л. Дурова.

Примечания

1

Парфорсная езда — буквально «езда через силу». Наездник исполняет прыжки на спине лошади, в то время как лошадь берет барьеры.

2

Многие шутки оба брата Дуровых приписывали каждый себе. Так было в случае с адмиралом Зеленым, кайзером Вильгельмом.

Сейчас, по прошествии десятилетий, трудно установить, кто именно был автором той или иной шутки, тем более что в периодической печати тех лет по понятным причинам они не находили отражения. Но, по общему мнению, А. Л. Дуров был сильнее и интереснее, как разговаривающий клоун и сатирик, в то время как В. Л. Дуров пользовался большим признанием как клоун-дрессировщик.

Автор настоящей книги не проводил специальных исследований и анализа репертуара обоих артистов, поэтому, естественно, что отнесение того или иного антре к Анатолию или Владимиру Дурову в значительной мере условно. Здесь важно подчеркнуть общую сатирическую и демократическую сущность искусства артистов.

Очевидно, в дальнейшем исследователи все-таки установят точно, кто из братьев был автором того или иного номера. — Прим. ред.

3

Анатолий Анатольевич Дуров погиб на охоте в окрестностях Ижевска в 1928 г. — Прим. ред.

Content

Александр Таланов
БРАТЬЯ ДУРОВЫ

Волшебный и земной мир

Ищут себя

Находят себя

Бегство от обыкновенного

Зигзаги

Неведомый завтрашний день

«Браво, Август, Браво!»

Бич сатиры

Лестница славы

«Старший — настоящий»

Искусство смеха

Новые времена

Дом мечты

Уголок на Божедомке

Он был королем шутов, а не шутом королей

Жизнь сначала

Чудеса природы

Их традиции живы!

Иллюстрации

Примечания