Пер Андерссон

Невероятная история индийца, который поехал из Индии в Европу за любовью

Per J. Andersson

NEW DELHI – BORÅS

© Per J Andersson, 2013, First published by Bokförlaget Forum, Stockholm, Sweden

Published in the Russian language by arrangement with Bonnier Rights, Stockholm, Sweden and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© Андриевская А. В., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Пророчество

С того самого дня, как я родился в деревне в джунглях, моя жизнь была предопределена. Это случилось зимой, незадолго до Нового года – праздника англичан, который все равно отмечался, хотя они и покинули страну за два года до этого. Обычно в это время дождя не было, но в том году северо-восточный муссон дольше задержался над побережьем Ориссы. Но, наконец, дождь прекратился, хотя тучи все еще скрывали поросшие лесом холмы на правом и левом берегах реки, и казалось, что уже начинает смеркаться, несмотря на то что была первая половина дня. Однако потом выглянуло солнце и осветило темноту. В люльке в одной из хижин в маленькой деревне лежал я, главный герой этой истории, все еще безымянный. Я только что родился, и моя семья стояла, собравшись вокруг, и разглядывала меня с любопытством. Деревенский астролог тоже был там и, осмотрев меня, вычислил, что я родился под знаком Козерога и в тот же день, что и христианский пророк.

– Там, – сказал один из моих братьев, – вы видите? – Что?

– Там, над малышом! – Все уставились на радугу, видневшуюся за окном сквозь падающие лучи солнца. Астролог знал, что это означает.

Когда он вырастет, он будет работать с цветом и формой.

Очень скоро по деревне пошел слух. Радужный ребенок, говорил один. Большая душа, Махатма родился, сказал второй. Примерно неделю спустя в хижину заползла кобра. Она поднялась над люлькой, в которой мирно спал я, ничего не подозревающий об опасности, и вытянула свою мускулистую шею. Увидев змею, мать поначалу подумала, что та укусила меня и я уже мертв. Пока змея выползала из хижины, мама подбежала к люльке и обнаружила: я жив! Я спокойно лежал, разглядывая свои пальчики, и смотрел своими темными глазами в никуда. Чудо! Заклинатели змей в деревне объяснили, что кобра специально пришла в хижину и расправила свой капюшон, чтобы защитить меня от дождя, который капал прямо на мою люльку через дырку в потолке. В последние дни шел такой сильный дождь, что вода проделала дырку в крыше хижины. Защищающее поведение змеи было божественным знаком людям. Астролог согласно кивал, когда заклинатели змей закончили свое объяснение. Так и есть, подтвердил он. Здесь нечего объяснять. Я не был обычным ребенком. Последнее слово осталось за астрологом. Его задачей осталось записать, что может произойти в моей жизни. Отточенным деревянным карандашом он нацарапал на пальмовом листе: «Он женится на девушке не из нашего племени, не из нашей деревни, не из нашего района, не из нашей провинции, не из нашего региона и не из нашей страны».

Здесь нечего объяснять.

Я не был обычным ребенком.

«Ты не должен ее искать, она сама найдет тебя», – сказал астролог и посмотрел мне прямо в глаза. Мама и папа сначала не могли увидеть, что нацарапал астролог на листе. Им пришлось держать лист над пламенем масляной лампы в натертом маслом латунном подсвечнике, а образовавшаяся сажа попадала в насечки толстого пористого листа. Тогда отчетливо проступал текст. Астрологу не нужно было больше ничего рассказывать, ведь они сами могли прочитать: «Твоя будущая жена будет музыкальной, будет владеть джунглями и будет рождена под знаком Тельца» – было написано круглыми витыми буквами на языке ория[1].

С того дня, когда я начал понимать, о чем говорят взрослые, пальмовый лист с пророчеством и рассказом о радуге и кобре относился к моей жизни. Все были убеждены, что мое будущее уже определено. Я был единственным, кто получил такое предсказание. По звездам можно определить будущее каждого ребенка – по часу, в который он родился. Мои родители верили в это, я верил в это, когда я вырос, и в некотором смысле верю в это до сих пор.

Его полное имя звучит как Ягат Ананда Прадьюмна Кумар Маханандиа. В этом имени заключено много радости. Ягат Ананда обозначает общую радость, и Маханандиа означает большую радость. Вообще, неправда, что это его полное имя. Оно еще длиннее. Если посчитать все имена, которые он получил от бабушек и дедушек со всех сторон, от племени и от касты, то получится огромный крысиный хвост имен, насчитывающий в общей сложности 373 буквы. Но кто же может запомнить 373 буквы? Для простоты его друзья ограничивались только двумя буквами. Инициалами П (для Прадьюмна) и К (для Кумар). Очень просто: ПК. Или Пикей, если использовать английское произношение.

Однако семья называла его совсем другими именами, наблюдая, как малыш быстро бегает по деревенским дорогам и высоко карабкается на манговые деревья. Отец называл его «поа», что означает «мальчик», бабушки и дедушки называли его «нати» – «внук», а мама звала его «суна поа», «золотой мальчик», поскольку кожа малыша была светлее, чем кожа его братьев и сестер. Его первое воспоминание о деревне на краю джунглей относится к тому времени, когда ему было три года. Хотя, может быть, уже четыре. Или лишь два. С возрастом это стало не так уж и важно. Никто не беспокоится о датах рождения. Если спросить жителя деревни, сколько ему лет, никогда не получишь внятного ответа. Сначала человеку примерно десять, потом около сорока, потом почти семьдесят, или еще проще – он молод, средних лет или очень стар.

Пикей очень плохо помнит, как он стоял в доме с толстыми стенами из светло-коричневой глины и крышей из желтой травы. Позже картинки стали четче. Вокруг располагались кукурузные поля с их пыльной ботвой, которая шелестит в вечернем бризе, и группы деревьев с толстыми листьями, так красиво цветущие зимой, а в начале года дающие сладкие плоды. Еще там была маленькая река, впадавшая в большую реку. На другом берегу реки возвышалась стена из листьев и веток. Там начинались джунгли. Оттуда иногда доносился рев дикого слона, рычание пантеры или тигра. Еще чаще можно было увидеть следы диких зверей, слоновий помет и отпечатки тигриных лап, а также услышать звонко жужжащих насекомых и поющих птиц. Поляна была горизонтом Пикея, но его мир простирался за пределы горизонта, в лес. Там мир заканчивался. Деревня и лес. Ничего другого не было. Лес был бесконечным, мистическим, таинственным и одновременно знакомым и близким. Он был в равной степени приключением и данностью. О городе до этого он только слышал рассказы, но никогда не видел. В доме кроме него жили его мама и два старших брата. И, конечно, еще бабушка и дедушка по папиной линии. Так было заведено почти во всех семьях. Согласно традиции, старший сын продолжал жить в доме своих родителей, даже когда женится и заведет собственную семью. Шридхар, его отец, тоже соблюдал эту традицию.

Однако он видел Шридхара нечасто. Отец работал начальником почтового отделения в Атмолике, ближайшем большом населенном пункте с базаром, чайной и тюрьмой. Поскольку город находился слишком далеко, чтобы ездить туда-сюда на велосипеде каждый день, отец оборудовал для себя комнату на почте. Там он ночевал среди недели. Однако каждый субботний вечер отец вместе с двумя старшими братьями Пикея, которые учились в школе-интернате в Атмолике, приезжали домой, к семье. Пикею казалось, что он единственный ребенок в семье. От матери он получал много внимания. Большую часть недели они проводили вдвоем в доме бабушки и дедушки. Деревня находилась на солнечной поляне на окраине леса, который был таким плотным, что свет почти не проникал до земли. Большинство домов выглядели одинаково: круглые и угловые хижины из коричневой высушенной глины с серыми крышами из пальмовых листьев и бамбуковыми ограждениями для коров и коз. Рядом с оградами были разбиты огороды и лежали копны сена для животных. Кроме глиняных хижин в деревне стояла еще пара построенных британцами из сострадания к неприкасаемым кирпичных домов. Однако в эти дома так никто и не успел заехать, они подгнили во время муссонного дождя и стояли теперь бесполезные и покинутые, с провалившимися крышами. Еще в деревне были начальная школа и дом для собраний деревенского совета.

Мать Пикея обычно говорила, что они живут в самом большом лесу Индии и Кондпода – самая старая лесная деревня. Деревня, говорила она, не была домом ни для живых, ни для мертвых. Внизу, на реке, образовалась ложбина, канава в песке, ее использовали как место кремации. Калабати говорила, что примерно в полночь там собирались души умерших, чтобы петь и танцевать. В реке был водоворот, в котором пару лет назад утонули две только что вышедшие замуж беременные женщины. Она видела лежащие на берегу трупы с ярко светящимися красными точками на лбу и решила, что точки так красиво светятся потому, что женщины вели чистую, неприкосновенную и целомудренную жизнь. Их глаза были широко открыты, как будто они еще что-то искали. Их рты также были широко открыты, как будто они до самого конца звали о помощи. В действительности, говорила она, у мертвых женщин так широко были открыты рты потому, что души покидали их через рот и забыли закрыть за собой дверь. Вечером, лежа рядом с сыном на соломенной циновке, она рассказывала ему о душах умерших людей, о богах, богинях и черной магии. Браслеты на руках и ногах матери издавали звенящие, таинственные звуки. Пикей содрогался от ужаса, со стучащим сердцем задерживал дыхание. Он внимательно прислушивался: в темноте приближались духи, стоная и тяжело дыша. Успокаивался только потому, что чувствовал теплое тело матери. Когда она поняла, что испугала сына, то нежно обняла его. От счастья послеобеденной игры в лесу, через страх долины мертвых до маминой утешающей руки… С этими эмоциями он заснул. У самой Калабати не было страха перед мертвыми. Она верила, что злые духи будут соблюдать дистанцию, чувствуя здоровую самоуверенность. Она ей обладала. Только тот, кто сомневается в себе, может подпасть под власть мертвых.

– Пока я смелая, никто не сможет мне навредить, даже мертвые, – говорила она.

Перед тем как Пикей пошел в школу, он не знал, что такое каста. Никто не рассказывал ему о том, что люди делятся на четыре главные касты и тысячи нижних каст. Он ничего не знал о многотысячелетнем собрании песен, в котором описано возникновение четырех каст. Он не имел никакого понятия о мистических первобытных существах – пурушах, делящихся на четыре категории. Он не знал тогда, что брахманы, священники, «вышли» изо рта пуруш, кшатрии, каста воинов, была создана из их рук, вайшьи, торговцы, ремесленники и крестьяне, – из бедер, а шудры, рабочие и поденные рабочие, – из ног. Мало слышал он и о высокого роста светлокожих индоарийцах, степном народе, который 3500 лет назад приехал из Центральной Азии на лошадях. Они научили лесной народ на индийском полуострове земледелию, а сами стали священниками, солдатами и правителями и образовали высшую касту. Ничего не представлял он и о темнокожем лесном народе, который стал низшей группой – крестьянами, ремесленниками или слугами, так же как семья отца Пикея, или об охотниках, которые остались в лесу и стали называться коренным народом, как его родственники по материнской линии. Когда Пикей вырос, он решил, что кастовая система почти не отличается от европейской феодальной системы и сословного общества. «Это не очень трудно понять», – говорил он обычно, когда люди с Запада жаловались, что они не понимают.

«Пока я смелая, никто не сможет мне навредить, даже мертвые».

«О'кей, может быть, немного сложно», – добавлял он иногда. И рассказывал, как появилась группа, которая называется джати («рождаться»), и как она функционировала. Все джати – это подгруппы к четырем основным группам, которые обозначают четыре варны – слово на санскрите, что значит «цвет». Четыре варны – это то же самое, что и четыре основные касты, которые были описаны в старых индуистских книгах. – Есть только четыре варны, но миллионы джати, – рассказывал Пикей.

– Миллионы джати? Как же все они отличались? – спрашивали друзья с Запада, и когда Пикей отвечал, что у них это совсем не получалось, они меняли тему разговора и начинали говорить о чем-то другом. Его собственная семья не принадлежала ни к одной из каст, они были «неприкасаемыми», или «далит», он мог входить только тогда, когда кто-то открывал дверь. Это не было предметом для гордости. Но все же жизнь Пикея никогда бы не стала такой, какая она есть, если бы он не относился к неприкасаемым.

Отец нации, Махатма Ганди, хотел повысить статус неприкасаемых и назвал их «детьми Бога». Пикей считал эту формулировку прекрасной. Ганди всегда хотел самого лучшего и дал им прекрасное имя, которое могло бы облегчить ситуацию. С тех пор как индусы освободились от британцев, власти классифицировали неприкасаемых как scheduled castes[2] и предоставили им билеты на поезд со скидкой и разные льготы, чтобы они могли легче поступать в университеты и участвовать в выборах. Эти перемены были призваны улучшить низкий статус тех, кто не относится ни к какой касте. Принятые законы могли положить конец многовековой дискриминации и помочь в борьбе с несправедливостью. Ведь нужно жить так, как велят законы. Однако древние предрассудки и ценности находились в головах людей еще так глубоко, как слои первичных горных пород. Перемены должны исходить от людей, от их сердец, вывел Пикей.

С двенадцатого года жизни Лотта хотела в Индию. Она прекрасно помнит об этом до сих пор. В седьмом классе показывали фильм о Ганге: кинопроектор гудел, и солнце всходило над рекой… Она помнила дребезжащие в колонках звуки ситара[3], звон колоколов, доносившийся из храма, и паломников, спускавшихся по лестницам в реку, пока вода не доходила им до пояса. Лотта часто думала о том, что этот черно-белый фильм стал ее первым контактом с Индией. Фильм о Ганге волновал ее больше, чем все, что она изучала в школе. После этого фильма все свои сочинения она писала под этим впечатлением. Она написала длинный и проникновенный текст. Однажды она отправится туда, думала Лотта. Она хотела стать археологом. Она любила копаться в земле и искать вещи. Она мечтала о сенсационных находках и о том, как распутает клубок истории. В школе она по собственной инициативе нарисовала большую картину египетских пирамид и читала о британском археологе Говарде Картере, открывшем гробницу Тутанхамона. Проклятие, с которым столкнулся Картер, завораживало ее. У нее щекотало в животе, когда она читала, что 21 сотрудник, участвовавший в раскопках, умер неестественной смертью. Такие загадки Лотта хотела исследовать. Подростком она стала посещать библиотеку, чтобы брать там книги об НЛО, а потом отправилась в путешествие в Гётеборг, чтобы послушать там доклады о жизни на других планетах во Вселенной. Она подписалась на газету об НЛО и прочитывала каждый номер от корки до корки, горячо убежденная в том, что жители Земли не одни во Вселенной. Одновременно она мечтала о жизни, которой жили раньше. Она представляла, что родилась в XVI веке и ее семья живет в хижине в лесу. Жизнь без удобств и технических устройств. Все было просто и рядом с природой.

Его мама была единственной, кто понимал, кем маленький Пикей являлся на самом деле. Ее звали Калабати, у нее были темно-синие полосатые татуировки на лице, золотое сердце в носу и золотые месяцы в ушах. Единственное, что осталось от нее сейчас, – это латунный подсвечник в форме слона. Теперь это его любимый подсвечник. Пикей всегда думает о матери, когда смотрит на подсвечник, стоящий сейчас на каминном карнизе в желтом доме в лесу.

В деревне ей, как правило, доставалось задание рисовать магические фигуры на стенах домов по случаю ежегодных праздников. У нее был художественный взгляд и золотые руки. Ее работы были очень востребованы, даже среди брахманов. Если приближался праздник, она вставала рано, обмазывала коричневые глиняные стены хижины коровьим навозом и начинала их украшать. Заканчивая работу в доме у одной семьи, она сразу же принималась за работу в соседском доме. За день до праздника Калабати ходила с рассвета до заката от дома к дому и рисовала людей с тонкими ногами и руками, вьющиеся растения и цветы с тонкими листьями. Белый цвет, которым она рисовала на терракотово-красных глиняных стенах, она сделала сама из рисовой муки и воды.

В первом бледно-желтом утреннем свете в день праздника на всех деревенских хижинах можно было увидеть прекрасный орнамент. Все это сотворила Калабати. Пикей смотрел, как мать рисовала на стенах, и спрашивал себя, почему она никогда не рисует на бумаге.

Калабати родилась в племени Кутиа Кондх (Kutia Kondh).

Наш коренной народ – потомки темных лесных людей, которые так долго, как только можно представить, жили здесь, пока не пришел степной народ, не вырубил лес и не начал возделывать пшеницу и рис, – рассказывала она Пикею. – Со степным народом, крестьянами, пришли война и болезни. Степной народ разделял людей на более ценных и менее ценных. До появления степных индусов мы не отличали один народ от другого. В то время не было человека, который жил в больших лесах более достойно, чем мы.

Мать была единственным человеком, которого он действительно знал. Остальная семья была ему почти чужой. Когда отец и братья приезжали субботним вечером из города, чтобы провести свободное воскресенье дома в деревне, у него возникало смешанное чувство. Отец ставил свой велосипед у стены дома и поднимал его вверх, а он начинал плакать от страха. «Не плачь же, посмотри, твой папа приехал со сладостями для тебя», – пыталась успокоить его Калабати. Тогда он умолкал, крепко сжимал зубы, брал, всхлипывая, сладкие хрустящие бурфи[4], воздушные и влажные гулабджамун[5] или тягучую английскую карамель из руки отца и сползал к матери на колени.

Каждое утро Калабати купала его в реке Кондподе. Иногда они спускались вниз к большому водовороту. Там пахло дикими цветами, растущими на берегу, и круглыми лепешками из коровьего навоза, которые сохли на освещенном солнцем склоне. Мать предупреждала, что нужно быть осторожным и не заплывать далеко, вытирала его спину кончиком сари и натирала все его тело кокосовым маслом так, что он сверкал на солнце.

Потом Пикей забирался на камень, гладкий от бурной воды, нырял, плавал и снова забирался на камень. Он мог это делать целую вечность. Он никогда не замерзал и никогда не простужался, поскольку толстый слой масла на его коже заставлял воду стекать каплями и поддерживал его тело в тепле так долго, пока солнце стояло высоко на небе. Летом, незадолго до сезона дождей, ручей и река почти пересыхали. Плотина Хираку, которую построили для заплыва на каноэ, забрала у реки Маханди большие массы воды. В начале июня там, где было русло реки, тек лишь маленький ручеек. Нехватка воды была бичом для жителей деревни. Когда они в обмен на это получали электричество, страдания, по крайней мере, обретали смысл, но электричество, которое производилось на гидроэлектростанции, использовалось совсем в другом месте. В вечерних сумерках все еще потрескивал костер и пылали масляные лампы. Когда река и ручей почти высыхали, Калабати с другими жительницами деревни в больших песчаных дюнах копала временные колодцы. В ямки глубиной в один метр со всех сторон стекала вода. Воду до дома Калабати носила в помятых, погнутых жестяных ведрах. Одно ведро на голове и по одному – в каждой руке.

Священники говорили, что неприкасаемые оскверняли все, что было чистым и святым. Когда Пикей приближался к деревенскому храму, его всегда закидывали камнями. Однажды (в тот год Пикей как раз пошел в первый класс) он спрятался в листве, готовый отомстить за всё. Когда начался ритуал и священники принесли наполненные глиняные кувшины, он вытащил рогатку, собрал камни с земли, зарядил и выстрелил. Пиф! Паф! Вода медленно начала просачиваться из разбившегося кувшина. Священники обнаружили мальчика и погнались за ним через всю деревню. «Мы тебя убьем!» – кричали они. Он спрятался в кустарнике из кактусов. Иголки нещадно вонзались в его тело, и он думал, что даже растения стремятся причинить ему боль. Спустя некоторое время он, окровавленный, отправился домой, чтобы мама его утешила. Мать гладила его по спине и мягко говорила о мире. Даже зная, что неприкасаемые и коренной народ враждебны друг другу, Пикей не знал, почему брахманы пришли в ярость из-за него. Он не понимал, почему он должен держаться подальше от храма, и у него не было объяснения, почему в него бросали камни. Все это лишь причиняло ему боль. Мать скрывала от него правду и приправляла свои утешения приукрашенными аргументами.

Когда дети из высшей касты случайно касались Пикея, они быстро бежали мыться в реке. «Почему они это делают?» – спрашивал он. «Потому что они грязные и неплохо, если они лишний раз помоются», – отвечала мать. «Им действительно нужна ванна! Фу, какие они были грязные!» – повторяла она до тех пор, пока его тревога не исчезала.

Калабати не имела права ходить в школу, она не умела ни писать, ни читать. Но она знала много других вещей. Она могла создавать собственные цвета, рисовать красивые орнаменты и смешивать листья, семена и корни растений для природной медицины. Ее жизнь состояла из ежедневных обязанностей. Каждый день работы выполнялись по заведенному распорядку. Она вставала затемно. Ее будильниками были кукарекающие петухи, а часами – положение утренней звезды на небосводе. Пикей еще оставался лежать на своей соломенной циновке на полу и слышал, как она моет пол, веранду и двор смесью воды и коровьего навоза. Ему казалось странным, что она использует коровьи какашки, чтобы навести чистоту, и это долгое время оставалось одной из загадок жизни, до тех пор, пока мать не объяснила ему, что это намного более действенное чистящее средство, чем белый химический порошок из деревенского магазина. Когда Калабати заканчивала убирать дом, то собиралась в путь, чтобы ухаживать за кукурузным полем семьи, а затем купаться в реке. Вернувшись, она стояла в своем темно-синем сари на свежевымытой веранде. Ее мокрые кудрявые волосы сверкали на утреннем солнце, когда она потихоньку выжимала хлопковой тряпкой воду из длинных прядей волос. Затем куст туласи[6] с благоухающими зелено-лиловыми цветами получал воду под пение мантры. После она шла в кухонный угол, окунала указательный палец в тяжелую каменную миску с красной киноварью, нажимала пальцем посередине лба и смотрелась в треснувшее зеркало. Наклонившись вперед, она рисовала себе толстые линии-подводки вокруг глаз. Подводку Калабати делала сама из смеси сажи и гхи, топленого концентрированного масла.

Когда мать была готова, Пикей вставал, сворачивал циновку и получал точку из черной подводки посередине лба, она защищала его от злых сил, говорила Калабати. Кроме того, он получал немного гхи на лоб. Снаружи, на солнце, масло таяло и текло на лицо. Масло было способом показать остальной деревне, что их семья не была бедной. «Не все могут позволить себе масло и молоко, – говорила Калабати. – Но мы можем». Только посмотрите, у семьи Маханандиа так много масла, что оно течет со лба ребенка – так, надеялась она, будут думать жители деревни. Чистое тело, расчесанные волосы, подводка и масло на лбу – Пикей был готов встретить новый день.

Коренной народ, к которому относилась его мать, охотился тысячи лет в джунглях и расселялся на полянах. Между тем большинство родственников Калабати уже давно не охотились, они собирали глину со дна русла реки, лепили и обжигали кирпичи. Только брат матери все еще промышлял охотой. Пикей получил от него в подарок перо павлина и привязал его веревкой вокруг головы, чтобы красться по лесу и играть в охотников. У Пикея были длинные заплетенные волосы, и он был горд своими косами. Калабати отпустила ему волосы, поскольку в глубине души очень хотела девочку. Он охотно использовал косы, чтобы показать, как силен. Он привязывал камень к волосам, поднимал его волосами с земли и кричал торжествующе: «Теперь вы видите, какие у меня сильные волосы!»

Другие мальчики, у которых не было косичек, поражались. Они никогда не видели ничего подобного. Часто он ходил голый и носил браслеты или ремни, на которых висели белые ракушки. Все дети кутия кондх в деревне бегали голые. Кастовые индусы считали коренных жителей странными. Их собственные дети носили платья.

Калабати поклонялась солнцу и небу, обезьянам и коровам, павлинам, кобрам и слонам. Она поклонялась пахнущему лакрицей кусту туласи, священному фикусу и дереву ним[7], ветви которого из-за его антибактериального сока использовались в качестве зубных щеток. Для Калабати все божественное было безымянным. Бог был во всем, что можно было увидеть и что жило вокруг нее. Много раз в неделю она ходила в чащу, где деревья стояли так плотно друг к другу, что ветки и листья образовывали стены и крышу. Там она собирала камни, зеленую нехоженую траву, раскладывала немного масла и распыляла красный красящий порошок. В этом природном «храме» она молилась всему живому в лесу, и прежде всего деревьям, которые наравне с солнцем были высшими божествами.

Народ кондхи и другие племена в лесах Восточной Индии никогда не делили себя на касты и не делали различий между вождями и подданными. Все обладали равными правами поклоняться богам и касаться священных вещей. Но потом пришел степной народ. Калабати рассказывала Пикею, что они пришли с запада и стали возделывать долины и берега рек, при этом обращаясь с лесными жителями, как с примитивными и нецивилизованными. «В конце концов мы были вынуждены подчиниться их кастовой системе», – сказала мама с тоской. Иногда лесные жители протестовали. Британцам приходилось посылать войска, чтобы восстановить порядок. Однако это все же была неравная борьба, в которой мятежники постоянно проигрывали. Когда Пикею исполнилось около десяти лет, он прочитал, что партизаны, которых называли наксалитами[8], начали борьбу за права коренного населения – конфликт, который с годами только усиливался. Армия отвечала насилием на насилие, кровь текла, ненависть прорывалась, и газеты назвали конфликт гражданской войной. Пикей не хотел перемен. Но он понимал, что многие из коренных братьев его матери потеряли всякую надежду, когда горные предприятия и промышленные производства в охоте за природными богатствами, не спрашивая, разрушили их священные холмы и вершины гор, деревья и кустарники. Сначала он думал, что насилие – это единственный ответ на насилие, но потом потерял свою ненависть. Каждый человек столь бесценен, что не заслуживает смерти, даже угнетатель и убийца. Пикею нравилось выражение Махатмы Ганди, что идеология «око за око» весь мир сделала слепым.

Это также относилось к его взгляду на философию войны и методы мятежей.

У семьи Маханандиа так много масла, что оно течет со лба ребенка.

До 1947 года, когда Индия была британской колонией, Атмолик был одним из 565 индийских вице-королевств. Лилипутия, в которой к началу XX века насчитывалось только 40 000 жителей. Но она никогда не была «настоящей» землей: король оставался подчиненным британцев и должен был, когда Индия стала самостоятельной, отречься от престола, чтобы освободить место для современного государственного аппарата и демократически выбираемых политиков.

В Атмолике всегда вспоминали о времени, когда правили короли. В семье Маханандиа об этой эпохе говорили с ностальгией. Началось с того, что дед Пикея получил почетное задание ловить в джунглях диких слонов и приручать их для использования при королевском дворе. С тех пор двор «присматривал» за ловцом слонов, его детьми и внуками. Короли в Атмолике не спорили с британцами. Они соглашались с требованием их политического верховенства и торгового контроля и с благодарностью принимали предложение быть защищенными. Британцы вознаградили это доверие: в 1890 году их индийского наместника Махендра Део Саманта из раджей (короля или графа) возвели в ранг махараджи (большой король). Это повышение статуса явилось одновременно признанием его особенно хорошего правления в Атмолике. Когда в 1918 году умер король Бибхундендра, наследнику престола оказалось лишь 14 лет, в столь юном возрасте он не мог править. Британскому полковнику Кобдену Рэмзи пришлось временно занять королевский трон.

Рэмзи, которого подданные называли белым Раджой, правил вице-королевством Атмолик семь лет. Семь лет, которые дед Пикея называл самыми лучшими. «Рэмзи не был таким расистом, как другие англичане, – говорил дед. – И он не беспокоился о том, к какой касте относились индийцы». Дед имел обыкновение говорить, что англичане, в отличие от многих индийцев, хотели лучшего для общественного блага, и не только потому, что могли обогатиться сами. «Можешь мне назвать хоть одного брахмана, который думает о ком-то еще, кроме своей касты? – спрашивал он риторически. – Ты можешь мне назвать хоть одного брахмана, который что-то сделал для того, чтобы принести пользу низшим кастам? Нет, конечно! А британцы делали это все время. Они думали обо всех и не ущемляли нас, неприкасаемых». Король Атмолика не был сказочно богатым. В отличие от махараджей в Раджастане в Западной Индии, имеющих огромные дворцы и сотни слонов, охотничьи трофеи на стенах и ящики, полные бриллиантов. Атмолик не славился богатством, как махараджи, который владел 27 «Роллс-Ройсами», или как устроивший для своей дочери такую роскошную свадьбу, что она попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая дорогая свадьба мира. А еще один решил провести свадьбу для своих собак и пригласил на нее 250 собачьих гостей. В инкрустированных драгоценными камнями пальто, на украшенных слонах встречали жениха, который приехал с процессией. Такого избытка не было в Лилипутском королевстве, в котором вырос Пикей.

Когда Пикей родился, большая часть дворца махараджей и правительственные здания были покинуты и разрушены. Заплесневевшие от муссонных ливней стены и провалившиеся крыши плотно увивали лианы и другие растения. Когда Индия стала самостоятельным государством, сын последнего правящего махараджи Атмолика покинул место, однако благодаря успеху в делах он смог переехать в государственную усадьбу. Там Пикей с семьей иногда бывал по приглашению на мимолетные беседы за чашкой чая. Будучи ребенком, он забредал туда и рассматривал фотографии колониального времени в сепии, на них были изображены британцы в тропических шлемах и индийские короли и принцы в тюрбанах.

Отец Пикея, его бабушка и дедушка, несмотря ни на что, верили в богов индуизма. Отец даже совершал дома индуистские ритуалы. Это делают не все неприкасаемые. Вероятно, Шридхар попал под влияние своих коллег с почтамта, которые принадлежали к более высокой касте. Он соорудил небольшой алтарь, на котором поставил изображения Лакшми, богини изобилия, и Ганеши, бога мудрости и благополучия, к которому обращались перед сложными испытаниями и вызовами в жизни. Также там стояла статуя Вишну, охранителя мироздания, окруженная курительными палочками и масляными лампами. В обволакивающих сладких благовониях и дыме от огня отец молился каждый день богам и просил у них для себя и своей семьи счастливой жизни. До тех пор пока брахман не видел, неприкасаемые также могли ходить в храм Шивы в деревне. Но все же никто из них не отваживался войти в глубь здания, где возвышалась фигура божества. Брахманы могли разгневаться, если бы это заметили. Деревенский храм был обиталищем змей, на которых никто не отваживался охотиться из страха, что может накликать беду. Пикею хотелось, чтобы жители деревни относились дружелюбно к змеям и кормили их. В конце концов, ведь это кобра спасла его от дождя, когда он только родился. Змеи были дружески расположены к людям, в этом он был уверен. Священники каждый день приносили змеям еду, потому что верили, что этого хочет Шива. Заглянув в дверной проем, можно было увидеть в темноте металлически сверкающую кобру с раскрытым капюшоном, защищающую божество. Если кого-то кусала змея, его приносили к храму и клали на живот перед входом. Укушенный получал строгое предписание лежать смирно и думать о Шиве. Рано или поздно приходил ответ в форме телепатического сообщения от божества, и тогда происходило выздоровление. Это видел Пикей собственными глазами. Однажды вечером его тетю укусила кобра. Она пошла к храму, легла на лестницу и молилась богу. Потом она отправилась домой и уснула. На следующее утро она встала с постели и рассказала семье, что она исцелилась. Все были уверены, что произошло чудо, которое вызвал Шива своей космической силой. Но Шива был способен на большее.

Другая тетя Пикея уже была 12 лет замужем, но до сих пор не имела детей. Она пошла к храму, легла на лестницу, провела там 4 дня и ночи, во время которых медитировала, молилась Шиве, ничего не ела и не говорила. По возвращении домой она была настолько слабой и изможденной, что пришлось вести ее к столу и кормить рисом. Однако девять месяцев спустя она родила первенца.

Бог был не только в храме. В низине с кактусами на кукурузном поле жили Sat Devi, семь богинь, которые происходили от богов лесного народа, но сейчас также почитались индусами. Большинство людей оберегали и опасались богинь на кукурузном поле. Ведь они обладали большой силой. Если их не почитали, они могли причинить зло. Чтобы богини оставались дружелюбными, священники проводили церемонию во время сбора жителями деревни семян для будущего урожая. Когда один житель начал собирать семена до окончания священного ритуала, у него начались боли и поднялась температура, а затем мышцы ног атрофировались и ноги стали тонкими, как ветки. Он так больше никогда и не поправился, и ему пришлось до конца своей жизни ходить на костылях. Так могло случиться, когда кто-то сердил богинь.

На узкой дорожке, которая вела в деревню с востока, стояло могучее старое дерево. В нем жили летучие мыши и ночные птицы, но бабушка Пикея не сомневалась, что в этом дереве также живут ведьмы. По ночам казалось, будто на дереве проходит птичья конференция: разные птицы вовсю спорили о чем-то, а постоянно каркающие вороны были самыми усердными спикерами. Пикей верил, что на самом деле вороны – это люди, которых черные маги превратили в птиц.

На краю деревни стояла деревянная вагонетка, ее использовали во время летнего фестиваля, чтобы проносить во время процессии черного, белого и желтого богов: Джаганнатху, владыку Вселенной, его брата Балараму и сестру Субхадру. Они были древними богами лесного народа, почитаемыми в семье матери Пикея с незапамятных времен, однако индусы включили их в мир своих божеств. Джаганнатху индусы сделали одним из проявлений Вишну, в то время как буддисты часто видели в нем проявление Будды. Осенью наступало время очередного праздника богов. Чествовалась Дурга, жена Шивы. Священники приносили в жертву коз на холме перед деревней, земля пропитывалась их кровью. Кровь, говорили брахманы, придавала Дурге сил, чтобы бороться с демонами, угрожающими божественному порядку. Пикея всегда удивляло, сколько у индусов богов, и он до конца не понимал, как они все относятся друг к другу. Однако он все же ощущал их реальность и не очень беспокоился о противоречиях. Став взрослым, он понял, что его родители имели неоднозначные права на божественных праздниках. Им разрешалось присутствовать в процессиях, но нельзя было касаться божественных фигур или деревянной вагонетки, на которой они провозились. Им разрешалось молиться, но не рядом с представителями высших каст и не в храме. Им разрешалось проводить ритуалы, но лучше в тени, так, чтобы брахманы этого не видели. Если бы священники ушли, неприкасаемые молились бы у себя дома и держались бы на расстоянии от всего чистого и святого.

Есть множество телесериалов и болливудских фильмов о постоянных очагах конфликтов в больших индийских семьях: напряженные отношения между свекровью и снохой. Когда несколько поколений собирались под одной крышей, конечно, это могло приводить к ссорам. Мужчины были главными за пределами этих четырех стен, а дома право голоса имели женщины. Руководила всем своей железной рукой свекровь, но невестка приносила в дом привычки, унаследованные от матери. Как нужно резать хлеб чапати[9], как готовить карри из турецкого гороха, собирать кукурузу и воспитывать детей? Пикею было три года, и он был слишком мал, чтобы заметить, что происходит, но старшие братья рассказали ему, что мать поссорилась со свекровью. Калабати только что родила своего четвертого ребенка, девочку, ее назвали Прамодини и ей было всего три месяца. Однако новый малыш не помешал бабушке перейти в атаку. «Твоя высокочтимая жена – ведьма», – сказала она Шридхару. А потом она обратилась к Калабати. «Ты не можешь больше здесь жить. Ты приносишь нам несчастье». Взгляд Калабати омрачился, но она промолчала. Чего бы она добилась своим протестом? Это было само собой разумеющимся, и, вне всякого сомнения, слово бабушки было решающим.

Мать Пикея жила в доме родителей мужа. Единственным, кто мог бы заступиться за жену, был Шридхар, но он проглотил свой гнев, обиду и стыд и никак не отреагировал. В семье повисло молчание. Шридхар уехал на работу в город, так ничего и не сказав. Калабати обиженно молчала неделю, выполняя свою привычную работу. Через неделю, когда Шридхар вернулся обратно, Калабати подошла к свекрови и объявила об их решении. Не проронив ни единой слезинки и не выказав своих чувств, она объявила, что возвращается в дом к своим родителями. «И я заберу обоих детей». Свекровь сопротивлялась. «Девочку ты можешь забрать, это, в конце концов, еще младенец, но мальчик останется со мной». Калабати согласилась и с этим.

Пикей помнит, как он плакал, когда мать с мрачным выражением лица собирала свои вещи. Он помнит, как стоял со скрещенными на груди руками на веранде, и его щеки были влажные от слез, когда она взяла сумку и с маленькой сестрой на руках вышла в дверь и спустилась по лестнице. Он знал, что она еще много раз оглянется и посмотрит на него, что он помашет ей, а она ему в ответ. Он как сейчас видит, как мать исчезла за зарослями сахарного тростника, и помнит, каким тихим и пустым внезапно стал мир. Мир, в котором не было больше матери и маленькой сестры.

«Твоя высокочтимая жена – ведьма».

Отец жил шесть дней в городе, а в доме были только бабушка и дедушка. Он плакал целыми днями, неделями, возможно, даже месяцами. Слезы текли и тогда, когда муссонные облака принесли на небо грозы, от которых светло-красные глиняные улицы становились пурпурными, а соломенные крыши начали пахнуть влагой и плесенью. Все превратилось в сплошной туман из дождя, слез и печали. Когда слезы прекратились, он онемел, замолчал. Он перестал разговаривать и смеяться, он даже не мог больше улыбаться. Он проводил дни с озлобленным выражением лица. Ни единого слова не вырывалось у него. Чаще всего он сидел один в своем уголке и смотрел в никуда. Потом он стал отказываться от еды. Когда бабушка что-то настойчиво предлагала ему, у него не было сил противиться, и приходилось есть, но рис и чечевичная каша потеряли для него всякий вкус.

В воскресенье на велосипеде приехал мужчина, доставивший послание от бабушки и дедушки Пикея по материнской линии. В нем они попросили передать, что Калабати чувствует себя не очень хорошо. Посыльный поведал, что она больше не может выполнять свою работу, а только сидит и плачет. Шридхар выслушал послание, не меняясь в лице. Затем он спокойно и молча проследовал в сад, где его мать работала на грядках, и отозвал ее в сторону за кукурузный куст. «Дальше так продолжаться не может!» – вскричал он и дал выход своему месяцами сдерживаемому гневу. Она молчала. «Ты на прямом пути к тому, чтобы свести мою жену с ума!» – продолжал он. Она все так же молчала. Что тут сказать? Она была слишком гордой, чтобы признать, что сделала что-то не так. И в глубине души была уверена в том, что всегда права. Она была стойкой и непреклонной и вела себя так, словно была воплощением разума и гармонии, в то время как остальной мир сходил с ума.

Когда отец Пикея неделю спустя вернулся с работы, он сообщил, что купил участок земли недалеко от почтамта в Атмолике. «Там, – сказал он, – мы будем жить вместе в нашем новом доме». – «Кто будет там жить?» – «Мы. Только мы». – «Мы будем жить в доме, где больше никого не будет?» – спросил Пикей, который еще не слышал о тех, кто жил бы в доме без бабушки и дедушки. «Да. Это будет наш дом. Только наш», – ответил Шридхар.

Дождь промыл зеленые стебли сахарного тростника добела и превратил красную землю во дворе в вязкое месиво, по которому тяжело было идти коровам и людям. Велосипедные шины оставляли в земле глубокие следы, делая ее похожей на хаотичное поле битвы. Тучи поплыли по небу, и все погрузилось в темноту. Тучи заставляли жителей деревни думать, что уже больше времени, чем было на самом деле.

Отец поднял Пикея на телегу, которую везли два быка с лоснящимися шкурами. Над телегой возвышалась крыша из плетеного бамбука, а сзади стояла пара глиняных кувшинов с молоком от коровы бабушки и дедушки. Кучер кнутом хлестнул быков, и упряжка заскрипела по деревне. Отец и бабушка с дедушкой шли за повозкой и разговаривали, а Пикей сидел рядышком с матерью, на коленях которой лежала младшая сестра. Он не слышал, что говорил отец бабушке и дедушке, но надеялся, что он им объяснит, почему они не могут больше жить с ними и что они уезжают, чтобы мама могла вновь обрести радость. Через несколько минут повозка остановилась возле дерева ведьм и храма Шивы на краю деревни. Пикей посмотрел назад и увидел, как отец встал на колени перед бабушкой, приложился лбом к земле и дотронулся кончиками пальцев до ее ног. Пошел дождь, он намочил седые бабушкины волосы и желтое сари. По ее щекам тек дождь, а не слезы.

Повозка загромыхала дальше по узкой дороге среди полей. Пикей вновь обернулся на деревню, становившуюся все меньше. Спустя некоторое время он уже не мог различить ни дома, ни храм, ни кукурузные поля – над полями расстелился туман, поглотивший все. Бабушка осталась дрожащим желтым пятном на сером фоне. Потом и она растворилась в непогоде и сумерках. Он положил голову на бедро матери. Она прикрыла его голое тело тонкой, мягкой хлопчатобумажной тканью. Повозка продолжала двигаться по дороге, ведущей лесными полянами, мимо наполненных водой рисовых полей и по узким деревянным мостикам над бурными ручьями и реками. Тучи сделали вечер черным, как смола. Он всматривался в темноту, ничего не видя, но жадно ловя каждый звук. То были скрипящие колеса повозки и хорошо знакомые звуки леса: кваканье лягушек, стрекот сверчков и лай лис. Он чувствовал тепло мягкого бедра матери, ритм ее спокойного дыхания.

По ее щекам тек дождь, а не слезы.

Повозка достигла цели, он проснулся – мать гладила его по лбу. Его словно парализовало от усталости, и кучеру пришлось помочь вылезти мальчику из повозки. Пикей долго вглядывался в темноту, но ничего не мог разглядеть. Где его новый дом? Когда отец зажег масляную лампу, очертания нового дома проступили из темноты. Тогда он увидел, что щекотало ему ноги: он стоял на высокой зеленой траве. «Как это называется?» – спросил он. «Липтинга Сахи, – ответила его мать. – Он находится неподалеку от Атмолика, рядом с папиной работой и школой, куда ходят твои братья». Отец исчез в темноте, чтобы взять немного еды на кухне школы-интерната, и вернулся с полными жестяными банками. Потом они сидели на земле в новой хижине и ели свою первую еду в новой деревне, вдалеке от дедушки и бабушки. Внезапно существование озарилось новым светом, подумал Пикей и стал наблюдать за насекомыми, которые слетались, потрескивая, на белый свет лампы. Он с удивлением обнаружил, что у чечевичной каши появилась новая острота. Мир снова заиграл красками и приобрел вкус.

Печаль последних недель ощущалась до тех пор, пока их старый дом не остался далеко от них. Теперь, думал он, ничто не разлучит его с мамой.

Дом, в который они переехали, сбежав от бабушки, находился отдельно от других домов. Хижины соседей, стоявшие немного поодаль, смотрелись так, будто примыкали друг к другу. Пикей слышал доносившиеся оттуда детский смех и крики.

– Они принадлежат к нашему народу, – сказала мать, погладив его по голове.

– К нашему народу? – спросил он.

– Они происходят из той же касты, что и мы.

Это был первый раз, когда он услышал слово «каста». Однако он понял это так, что дети ничего не имели против того, чтобы поиграть с ним, раз они относятся к одной касте.

– Каста? – переспросил он.

– Да, они относятся к касте пан, как твой отец.

– А ты, мама? – спросил Пикей.

– Я кондх, кутия кондх. Это было для него нечто новое.

За соседними домами располагался винный магазинчик. Наполовину разрушенный, покрашенный в желтый цвет цементный дом с маленьким окошком за жесткой решеткой. Сюда мужчины приходили за алкоголем. Они выкрикивали свои заказы продавцу, стоявшему в темноте за решеткой, и получали большие и маленькие бутылки с пивом и завернутые в коричневую бумагу бутылки с более крепким спиртным. Дорожка к винной лавке шла через кукурузные поля прямо рядом с их домом. С раннего утра и до захода солнца поющие и горланящие мужчины, с налитыми кровью глазами, спотыкались, проходя по тропинке. Существование алкоголя было в новинку для Пикея. Он видел пьяных людей первый раз в жизни. Так кусочек невинного детства оторвался и навсегда остался позади.

Другая узкая тропинка вела от дома к большому водоему. Он любил исследовать новые места, к которым вели дороги, и осмеливался с каждым днем продвинуться все дальше. Но все же он побаивался ходить в сторону алкогольного магазина. Случалось, что мужчины, воняющие перегаром, кричали на него или, удерживая его, болтали вещи, которых он не понимал. У дедушки и бабушки они купались в реке, а в Липтинга Сахи ходили к водоему, покрытому цветками лотоса и полному рыб. Многие деревенские умывались по утрам в этом пруду, который также облюбовали птицы и ловившие в нем рыбу медведи. Из поросшего деревьями земляного вала вокруг пруда мать Пикея выкапывала влажную глину и носила ее в корзине домой. Глину она использовала, чтобы мыть голову, очищать жестяные тарелки, кастрюли и сковородки. «Гравий и глина лучше, чем вода и мыло», – говорила Калабати, считавшая, что нужно покупать в магазине как можно меньше и экономить деньги для более важных вещей в жизни.

Когда тучи первого года прошли мимо и осеннее солнце засияло на небосводе, он начал чувствовать себя дома в своем новом доме. Казалось, будто они жили там всегда.

Он привык очень быстро. Ему всегда удавалось приспосабливаться. Много лет спустя он думал: кто не готов изменить свои привычки, переезжая на новое место, тот пойдет ко дну. Однажды мать взяла его на прогулку, чтобы показать ему два дерева на краю деревни. На деревьях жили орел и коршун. Под деревьями мужчины занимались тем, что пытались отрезать мертвым коровам ноги и обработать их кожу, чтобы затем продать ее сапожникам, делавшим из нее сапоги и сумки.

– Вот, – сказала его мать и показала на тащивших коровью кожу к дереву мужчин, – люди, к которым относимся и мы.

– Наши друзья? – спросил он.

– Нет, наша каста.

Это было не совсем так. Мужчины, которые были заняты мертвыми телами животных, были частью семьи, относившейся к гхасси, и жили в деревнях в лесу, за кукурузными полями. По рассказам его матери, они тоже были неприкасаемыми, как и он. Ситуация племени гхасси была ужасной. Брахманы считали их еще более нечистыми, чем пан, поскольку они не только занимались разделыванием мертвых коров, но и – что еще хуже – ели говядину. Брахманы боялись даже их теней, а увидеть гхасси было для брахмана плохим знаком. Однако Калабати знала: положение женщин из гхасси как неприкасаемых менялось после наступления темноты, словно по мановению волшебной палочки. Тогда из близлежащих деревень приходили ритуально чистые и стоящие выше их мужчины, чтобы купить секс у женщин из племени гхасси. Даже брахманы, днем плевавшие в этих женщин, охотно посещали под покровом темноты их дома. Однако об этих позорных событиях в деревне мать Пикея не рассказывала. Она считала, что он должен быть защищен настолько долго, насколько возможно, от знания, как ужасна может быть жизнь неприкасаемых. Во время второго муссона в новой деревне, незадолго до того, как пойти в первый класс, Пикей стоял на маисовом поле и наблюдал, как под серым небом группа мужчин гхасси несла к дереву мертвую корову. Он видел, как они отложили тяжелый труп животного и начали отделять кожу от мяса и мясо от костей. Мухи жужжали над кучей мяса, в то время как коршуны кружили все ниже и кучнее. В конце концов птицы стремглав пикировали к земле, усаживались возле кучи мяса и ждали. Неподвижно, как каменные скульптуры, они сидели там, выказывая своим видом больше терпения, чем жадности. Казалось, коршуны были богами, а вовсе не хищными птицами. Пикей не мог понять, почему они сразу не начинают есть. Тогда он взглянул на небо. Там все еще кружили две птицы, они самыми последними устремились на землю с такой силой, что казалось, поток воздуха от их крыльев подобен урагану. Пикей мечтал научиться им в этом подражать. Он сделал попытку: побежал вниз по пологой дороге, петлявшей в сторону их дома, вытягивал руки, как крылья, издавал свистящие звуки, словно коршун.

– Мама, если я сяду на спину коршуна, я тоже смогу летать? – спросил он, вернувшись домой. Мать быстро разрушила его мечты о полетах.

– Будь осторожен с коршунами! Они выклюют твои глаза! Они ослепят тебя! – ответила она строго.

– Но почему коршуны ждали последнюю птичью пару, прежде чем наброситься на еду?

– Коршуны, – сказала она, – могут думать. Так же, как и люди. У них есть свои король и королева, так же, как у людей. У них есть сыновья и дочери, и они живут в семьях, подобно людям. Когда умирает корова, дозорный коршун сообщает о том, что происходит, королю и королеве. Ни один из коршунов не решится начать еду, прежде чем король коршунов не приземлится и не попробует. Только после этого могут присоединиться остальные, – рассказывала она. – Поэтому коршуны, которых ты видел, так терпеливо ждали. – Она продолжала: – Король и королева – самые красивые среди коршунов. Посмотри в следующий раз, как блестят их перья, подобно золоту на солнце. – Она положила руку на его лоб. – Мир коршунов очень похож на мир людей.

Бабушка Пикея по материнской линии жила одна в маленькой деревушке, в паре километров от их деревни, в джунглях. В сравнении с новым домом семьи ее хижина была еще проще, со стенами из бамбука, глины и соломы, которые часто разрушались во время муссона. Хижину его бабушки окружал сад, в котором росла высокая кукуруза. Когда кукурузные початки поспевали, в сад наведывались дикие звери. Медведь с длинным черным мехом заходил сюда регулярно. Другим голодным гостем была лиса. Наконец бабушке становилось обидно, что ее кукурузный урожай пожирали животные, и она водружала соломенное пугало на куст бамбука. На одну руку пугала она вешала латунный колокольчик, который звенел на ветру. Многих зверей это отпугивало, но не всех.

В тот вечер, когда Хатхи пришел в гости, Пикей и его маленькая сестренка Прамодини были у бабушки. Дети уже спали, когда два взрослых слона и маленький слоненок с такой силой протопали по кукурузной ботве и проглотили кукурузные початки, что земля завибрировала, а хижина начала качаться. Но бабушка не испугалась. Она встала перед хижиной, собрала охапку сухой травы, подожгла ее и стала размахивать перед собой. К сожалению, слоны тоже были не из пугливых. Самый большой слон топнул задней ногой и побежал, фыркая и рыча, прямо на бабушку. Ей пришлось бросить травяной факел и забежать в хижину, захлопнуть деревянную дверь и закрыть ее на засов. Слон бросился всем своим весом на хлипкое жилище, так что глиняные и соломенные стены начали трещать, хрустеть и рассыпаться. Бабушка разбудила внуков, попросила Пикея отойти на шаг назад, посадила маленькую Прамодини на пояс и ударила кулаком в заднюю стену, ведущую в лес. Ей удалось пробить дыру в стене и отправить Пикея перед собой из хижины, через кактусы и заросли терновника. Пикей помнит, что он не чувствовал колючек, впивавшихся в его кожу, поскольку находился словно под наркозом. Кровь сочилась из ссадин и порезов, и ночь была как страшный сон. Они не останавливались до тех пор, пока не иссякли силы. Он уже не мог сообразить, как долго они бежали, побег от слонов казался ему очень быстрым и в то же время бесконечно долгим. Окровавленные и вспотевшие, они присели на ствол дерева, чтобы дождаться наступления утра. Ночь была наполнена комарами, кузнечиками и сверчками.

«Что, если сейчас слоны в ярости бегут следом, чтобы растоптать нас?» – думал Пикей.

В пограничной области между зарослями и камышом на лесных озерах вокруг Бораса жужжали комары и маленькая мошка. Пеночки щебетали на высоких тонах, а пугливые лоси и олени обгладывали ели в столетних лесах. Дождевая вода блестела в следах шин лесных машин на вырубленных холмах. Серый дым поднимался из труб красных летних домиков на полянах. Семья Лотты регулярно ходила в Борасе в церковь. Ее мать выросла в семье, где люди боялись чистилища и на исповеди не решались найти в себе силы сказать священнику о своих грехах. Ее отец ходил на службы, хотя и не был верующим. Впрочем, она до конца не была уверена в его отношении к религии и церкви. Он редко говорил о том, что думал, и ему было не просто принимать участие в жизни дочери. Однако все же были моменты, в которые Лотте казалось, что между ними хорошие отношения. Например, когда они молча сидели рядом, она ощущала глубокую связь между ними. Когда Лотте было восемь, одна ее тетя заболела во время беременности. Семья молилась, а тете становилось все хуже. Тогда она очень разочаровалась и даже обозлилась на бога, который отказался услышать ее молитвы. Не будучи сильно убежденной верующей, она прошла обряд конфирмации[10], в основном лишь потому, что все остальные делали это. Влияние родителей и одноклассников было сильным, а пойти своим собственным путем казалось невероятно сложным. Если человек слишком отличается и выпадает из нормы, это может обернуться против него. Лотта не имела особо сильных убеждений, ей было трудно посвятить себя чему-то одному. Она думала, что почти во всем, что отстаивали различные люди, находилось зерно истины, и поэтому не могла быть активной в политике. Как можно быть уверенным, что одна партия права на сто процентов, а другая все делает неправильно? Партийная политика оказалась не для нее. Иногда она напевала песню, которую выучила в три года. В песне говорилось о вечном свете, который светит над всем человеческим образом действий, устремлениями и поступками. Этот свет есть и во мне, думала Лотта. Но это все же был не бог, а нечто иное. Облака плывут по небу, иногда замерзает сердце, но все же там, вверху, мне светит что-то, что меня направляет.

В юности она устремилась в поисках истины на Восток. Она читала Упанишады и трактаты ведических и буддистских священников. Ей казалось, что у старых индуистских книг много общего с Нагорной проповедью из Библии. Однако в христианстве ей не нравилась форма выражения, в которой было больше негативного, чем позитивного. Казалось, что христиане озабочены в первую очередь тем, чтобы проложить границы между другими. Все люди, не важно, верующие или нет, были ведомы одинаковой жизненной энергией. Сердце, думала она, бьется по одной и той же причине, во всех людях одинаково. Все атомы во Вселенной соотносятся друг с другом. Азиатские философы исповедали идею о том, что все люди и животные после смерти перевоплощаются в другие живые существа. Да, так же говорит и буддизм, думала она. Если ты хочешь больше знать о твоем прошлом, поблагодари жизнь, которой ты живешь; если ты хочешь больше знать о твоем будущем, тоже поблагодари жизнь, который ты сейчас живешь. Жизнь снова выиграет и вновь создастся. Мы все были землей и водой и снова станем землей и водой, думала Лотта, будучи подростком.

Пикей был королем среди неприкасаемых детей деревни. Он собирал камни, которые находил на улицах, – это могли быть плоские, гладкие, светлые камни, – потом брал уголь из печки на кухне и рисовал на камнях рассветы, закаты и заросшие лесом холмы. Пикей быстро становился все более искусным.

Он повел соседских детей с собой на большой пологий утес на реке, попросил их закрыть глаза и торжественно объяснил, что с помощью его магических сил он приманит тигра и сделает так, чтобы тот стоял на камне перед ними. Дети не поверили, но закрыли глаза. Тогда он торопливо нарисовал на камне тигра с широко открытой пастью. Затем Пикей попросил их открыть глаза. Они стояли молча и удивленно смотрели. Он думал, что дети испугаются, как если бы перед ними стоял настоящий тигр, но это была всего лишь сокровенная мечта. Они расхохотались, а Пикей подумал, что как минимум радует людей своими рисунками.

Постепенно он осваивал новые сюжеты и оттачивал технику. Он рисовал перед школой, после школы и все воскресенье. Он находил камни, которые отливали другими цветами, кроме бежевого и серого. Он обнаружил, как можно из листьев и цветов создавать другие цвета, кроме черного. Он научился делать из жидкой глины тарелки. Он расцвечивал их своими узорами и подкрашивал яичным желтком, чтобы сделать более стойкими. Также он рисовал на бумаге, в основном лесные мотивы: листья, цветы, деревья.

Пикей был королем среди неприкасаемых детей деревни.

Каждый камень в радиусе ста метров от его дома был превращен в произведение искусства, его творение. А на полках в доме стояли рядами декорированные тарелки.

Когда один мужчина из семьи пан убил замбара[11], дедушку Пикея пригласили попробовать его самым первым. На праздники к деду подходили жители деревни с приносящим удачу тигровым мехом и птичьими перьями. Возвышенное положение дедушки наложило отпечаток на Пикея и придало ему высокий статус среди детей неприкасаемых в деревне. Он гордился своим дедушкой и подражал ему. С луком и стрелами, которые дедушка подарил ему на день рождения, он водил своих товарищей по играм в экспедицию в джунгли. Дети были, как всегда, голыми, но украшенными павлиньими перьями, ремнями из домиков улиток и браслетами из улиток. Они крались по тропинкам и воображали, будто охотятся на тигров и оленей. Каждый раз, когда они слышали звук белки, взбиравшейся по стволу дерева, или кружившего над вершинами деревьев орла, росло напряжение. Он был их вождем, а кто-то другой в группе – духовным советником вождя. Советник собирал фрукты, низко кланялся и степенно преподносил фрукты вождю. Потом они все бежали, смеясь, к реке, чтобы порыбачить, или в лес, чтобы открыть высоко на деревьях пчелиные ульи. Задачей Пикея было достать мед. Он карабкался с охапкой сухой травы на дерево, поджигал траву и бросал ее под улей, чтобы выкурить пчел. Во рту он держал шпажку, которую втыкал в гнездо, чтобы охотиться на пчел, оставшихся внутри, несмотря на дым. В этом он был мастер, но все же иногда пчелы переходили к контратаке. Но как бы сильно его ни кусали, он никогда не спускался, не попробовав мед. Одной рукой обвив ствол дерева, он лакомился медом с палочки, при этом мед стекал по щекам на грудь. Он приспособился делать так, чтобы капли меда стекали к остальным. Его «подданные» на земле широко открывали рты и ловили языками сладкие капли, которые падали с неба. Игры в лесу были его самыми прекрасными воспоминаниями детства. Любопытство и ностальгия по приключениям влекли его туда. Лес был полон сюрпризов и тайн, которые, чувствовал он, приоткрылись им лишь ненамного. Остальное оставалось скрытым и по-прежнему волшебным. Это чувство он бережно хранил. Ему было достаточно понимать только небольшую часть мира. Остальное могло спокойно остаться для него неизведанной территорией.

Индийское общество полно противоречий, часто думал Пикей. Ярким свидетельством противоречий кастовой системы была ситуация с его дедушкой. Работодатели с Запада относились к дедушке с уважением, а для брахманов казалось немыслимым принять еду или стакан воды, если он до них дотрагивался. И, конечно, они не пускали его в храм. Люди пан столетия работали ткачами. Однако дед Пикея нарушил традицию и устроился на офисную работу в Атмолике. Для брахманов он был не больше чем грязь, а британцы обращались с ним достойно. Британцы делали все, чтобы вызвать раздражение брахманов, и выбрали его старшиной деревни, то есть он должен был выступать в качестве посредника, если люди ссорились между собой. Кроме того, он был назначен заместителем начальника колониального ведомства, поскольку брахманы не внушали британцам доверия.

«У брахманов так много табу в отношении еды, у них столь странные правила обращения, что никто не знает, когда они чувствуют себя оскорбленными или польщенными, – это известно только им самим» – так думали британцы о брахманах в Атмолике. Эта неприязнь была взаимной. Ортодоксальные брахманы презирали британцев и отнюдь не лестно называли их beefeaters[12] (бифитеры).

Пикей думал, что британцы не просто так выбрали его деда, а вовсе никакого не брахмана, чатаем деревни – ведь это статус, который ко многому обязывал. Чатай сообщал колониальным ведомствам о том, кто родился и умер или кто был наказан, поскольку в деревне не было полицейского участка и паспортной службы. Чатай был уполномочен также налагать штрафы. Если закон нарушался, дед Пикея, с ведома британцев, проводил порку своей деревянной тростью. Дед всегда говорил Пикею, что ему нравятся британцы. «Британцы выполняют то, что обещают, они – хорошие люди. В отличие от брахманов они пожимают нам руки и касаются нас», – говорил он. Потом он предупреждал внука: «Держись от брахманов подальше. Если не соблюдать дистанцию, они могут принести несчастье».

Жизнь в школе Дхенканал была похожа на прогулку по пустыне, и цирк, приехавший в город, стал для Пикея отдушиной. Артисты цирка разбили палатки, привязали своих слонов к колышкам и построили луна-парк. В первый же вечер перед колесом обозрения и каруселями выстроилась огромная очередь, ее контролировали мужчины на переоборудованных велосипедах. Ржавые аттракционы поскрипывали, поблескивали и свистели. Луна-парк казался развалюхой, но Пикей пришел в восторг от жужжащих и дребезжащих аттракционов. Больше всего его манила цирковая палатка. Он ходил между фургончиками циркачей, гладил лошадей и знакомился с жонглерами и укротителями львов. С первого момента знакомства Пикей всегда старался дать понять людям, что он неприкасаемый. Он делал это из уважения, чтобы его собеседники сами могли выбирать, держать ли им дистанцию или прогнать его прочь, чтобы не «испачкаться». «Да нам нет до этого никакого дела!» – заявил один из укротителей. «Мы мусульмане и точно знаем, каково тебе приходится, с нами тоже часто обращаются как с неприкасаемыми», – сказал жонглер. Пикей не очень понимал, что они имеют в виду, поскольку еще не знал, что мусульманам в Индии приходится так же тяжело, как и неприкасаемым. Вероятно, мусульмане не относились к кастовой системе, но когда-то давно они были индусами низшей касты, которые, перейдя в другую веру, попытались избежать статуса неприкасаемых. К сожалению, это не помогло. Дискриминация преследовала их. Кастовая система – это все же неизлечимая болезнь, думал он. Каждый день после школы он отправлялся в цирк. Наконец-то он нашел место, где с ним хорошо обращались! Ему нравились дружелюбие циркачей, их любопытство и способ общения, свободный от предрассудков. Они отвечали на его вопросы и слушали его рассказы. К этому он не привык. Через несколько дней они предложили ему работу. Он подумал: почему бы и нет? Ему было все равно, что пострадает учеба. Таким он был. Он не думал о последствиях и не отклонял хорошие предложения. Он был польщен. В первый раз в жизни его приняли, несмотря на его неприкасаемость. Две недели кряду он таскал сено для зверей и лестницы для палатки. Он писал и рисовал артистам рекламные плакаты. «Становись нашим клоуном и отправляйся с нами в турне!» – предложил ему директор цирка. Да, почему нет? Все равно скоро начинаются летние каникулы, думал Пикей. Став клоуном, он получил длинное полосатое пальто и красный пластиковый нос, ему нужно было выучить пару классических клоунских номеров. Это было несложно. Публика смеялась. Это было легко заслуженное признание. Артисты цирка хвалили его. Но когда директор спросил, хотел бы он отправиться в обширное турне по многим штатам Восточной Индии, он заколебался. У него возникло ощущение, что тут что-то не так. Работа клоуном являлась подтверждением его внеклассового положения. Ведь клоун – неудачник, который пытается получить признание, выставляя себя при этом на посмешище. Он находился среди единомышленников, у него была работа, он даже зарабатывал немного денег, но в то же время ему казалось, что публика – индусы из каст – смеется над ним.

Экзамен в Высшей школе в Хендипаде был его единственным провалом. Он молча сидел на экзамене и не мог ответить почти ни на один вопрос. Экзамен по математике и физике стал катастрофой. Он не понял ничего из того, что сказал ему учитель. «Я неприкасаемый, меня дразнят, и я не могу почти ничего», – думал он, полный жалости к самому себе. Если он не сдаст экзамен, у него не будет будущего. «Тогда мне придется довольствоваться тем, чтобы чистить туалеты в домах богачей, стать ткачом или кирпичным мастером» – это были профессии, предусмотренные для неприкасаемых индусов, которые были не в состоянии изменить свою жизнь. Он спустился вниз к реке, чтобы соединиться с течением и, может быть, оказаться в новом, лучшем мире. Он прыгнул в воду. Сейчас его страданиям придет конец. Его ждет что-то новое. «Что скажет мама?» – успел подумать он, прежде чем его поглотила пучина. И не давая течению увлечь его в бездну, он начал изо всех сил бороться за свою жизнь. Он выплыл на поверхность, добрался до суши и выкарабкался на берег. Затем вновь настойчиво повторил попытку. Прыгнул в воду, снова боролся с течением и всплывал на поверхность. Он прыгнул в третий раз, пошел ко дну и уцепился за большой камень на дне реки. Пришло время прощания с этим миром. Уже не могло быть никакого «назад».

Но камень ускользнул от него, и Пикей снова всплыл наверх. Промокший до костей, грустный, он отправился домой, лег на пол в спальном зале школы и уставился в потолок. Он прокручивал в голове прошедшие события последнего времени. Как же он ненавидел болтовню учителя, одноклассников, мойщика и повара о предопределенности роли каждого человека в обществе. В то же время все, что он делал, имело смысл. Ничто не было бессмысленным. Даже его провал на экзамене нес что-то положительное. Во всем был смысл: в чувстве отчужденности, в попытке самоубийства, в камне, который ускользнул от него и сделал попытку его самоубийства провальной. В поисках утешения его мысли устремились к пальмовому листу с его гороскопом. Пророчество. Он думал о женщине, на которой женится, и попытался представить ее с головы до ног. Перед ним в темноте возник образ светлой женщины. Она была красивой, с мягкой улыбкой. Он чувствовал тепло ее тела, и когда закрывал глаза, его словно окружало мерцание света. Он не мог объяснить, почему, но он знал, что этот свет идет от его матери. В этом не было никаких сомнений. Это было так, как если бы она сидела на полу рядом с его циновкой и следила за ним. «Ты знаешь, – сказала она. – Все остальные – глупцы, а ты все делаешь правильно. Однажды ты встретишь женщину, о которой говорится в твоем пророчестве». Даже если жизнь была к нему не совсем благосклонна, он все равно чувствовал сияние света матери, уберегавшее его от шага на другую сторону.

«Как прекрасно, что ты сидишь здесь со мной» – такой была его последняя мысль перед сном этим полным сомнений вечером.

Военные тренировочные лагеря были обязательными для всех мальчиков последнего года начальной школы. Ведь Индия провела две войны с Пакистаном и Китаем. Война могла начаться в любой момент во влажных джунглях, горячих солончаковых пустынях или на ледниках. Даже школьники должны быть готовы принять участие в следующей войне, а ее начало, по мнению многих, было лишь вопросом времени. Летом между девятым и десятым классом в Баулпуре проходил большой молодежный лагерь национального кадетского корпуса. Там собралось больше тысячи школьников со всей Ориссы, чтобы маршировать и учиться стрелять. Они жили в палатках, стоявших на пляжах Брахмина под манговыми деревьями, ветви которых тяжелели от спелых фруктов, время от времени падавших на песок. Упражнения были однообразными и скучными, но Пикей был очарован униформой, фуражками с латунными медальонами и грубыми кожаными сапогами. Ему казалось, что военное обмундирование придает ему власти. Вместе с двумя другими кадетами его выбрали сторожевым у палаток, чтобы готовить еду, пока остальные маршируют километр у реки. Все время после обеда над деревьями кучились темно-синие дождевые облака. Облака разорвал шквалистый ветер, и вскоре хлынул дождь: зерна града, большие, как у кукурузы, посыпались с неба. Никто не предполагал, что буря налетит так быстро и будет такой сильной. Меньше чем за минуту все палатки сровнялись с землей. В абсолютной темноте, которая только время от времени озарялась бело-синей молнией, Пикей споткнулся и упал в яму. Он выкопал ее несколькими часами ранее с другими мальчиками из лагеря. Когда началась буря, в яму упал еще один товарищ, прямо на него свалилась большая ветка мангового дерева, которую ветер оторвал, словно зубочистку. Другая ветка, чуть поменьше, досталась Пикею, и его пронзила острая боль. Он взглянул вверх и увидел ручеек крови, который образовал лужу и стекал в яму прямо на его одежду. Это была кровь его товарища. Пикей потерял сознание и очнулся лишь через несколько часов на жесткой койке в Дхенканале – над ним ярко светила лампочка. Он сломал ногу, а его друга насмерть придавило большой веткой.

Пришло время новых экзаменов. Когда все казалось совсем безнадежным, наступил переломный момент. Была достигнута точка дна. Память возвратилась. Блокада смягчилась. С горем пополам Пикей сдал экзамен. Все-таки кое-что он понял. Он не был никчемным. У отца забрезжил шанс сделать из Пикея инженера. Это было его мечтой: сияющее будущее для сына и новая Индия, свободная от предрассудков. Инженеры могли бы построить новую страну. Общие знания инженеров могли бы уничтожить накопленные мифы священников. Отец уговаривал сына подать заявление в колледж естественных наук. Пикей согласился, подал заявление, его приняли, и следующей осенью он начал учебу в новой школе. Но вскоре потерял интерес к обучению и проводил занятия в первом семестре, рисуя карикатуры на учителей. Однажды его рисунки попали в руки учителю математики. «У неприкасаемых нет мозгов!» – вскипел он и выгнал Пикея из класса. У Пикея не осталось сомнений. Он знал, чего хотел, и это было совсем не то, чем он занимался. Нацию должны строить другие. Он ненавидел естественные науки. Учитель, который наорал на него и выгнал из класса, подошел к нему на следующий день на школьном дворе и дал хороший совет: «Прадьюмна Кумар, здесь так дело не пойдет!» – сказал он.

– Но что мне тогда делать?

– Подай заявку в школу искусств!

Он последовал совету учителя, разрушил инженерные планы отца и сбежал из школы с 55 рупиями в кармане. Сперва он не знал, куда ему направиться, но потом ему в голову пришел Центр Бхима Бхои в Кхалиапали, находившийся в двух часах езды на автобусе от его дома. Пикей знал, что монахи, проводившие дни за пением и медитацией, принимают заблудшие души. Его приняли с распростертыми объятиями, выдали циновку, еду и пригласили на собрания в аудиторию. Преисполненный чувством, что в этой обители все преследуют общую цель, он сидел бок о бок с поющими монахами, которые расположились на кусках коровьих шкур прямо на полу в чем мать родила. Пикея восхитила фигура основателя движения Бхима Бхои. Монахи рассказали ему, что Бхима Бхои был местным сиротой, отрицавшим кастовые иерархии, классовые различия и презиравшим лицемерных брахманов, поэтому он основал секту, у которой вскоре появилось много последователей. Монахи воспевали своего гуру и читали стихотворения о справедливом обществе, где люди не были разделены на группы, конфликтующие между собой. Это оказалось утешением для Пикея. Здесь он был среди подобных себе, и монахи имели такие же представления о брахманах, как и он. Но все же он не мог посвятить остаток своей жизни медитации. Он не мог стать монахом, пока не попробовал саму жизнь. Он хотел жениться, это, в конце концов, предсказывало ему пророчество, и он хотел увидеть мир, больший, чем Атмолик.

«У неприкасаемых нет мозгов!»

Он прервал свою медитацию и отправился зайцем на поезде на север, в Западную Бенгалию. В битком набитом вагоне поезда, который, поскрипывая, вез его к новой жизни, он думал о ректоре, описывавшем поезд как большую змею из железа и стали. Он вспоминал о картинках, возникавших тогда в его голове: о пути в виде улицы из массивного железа и людях, которые сидят верхом на змее-поезде, ползущей сквозь лес. Он посмеялся над своей глупостью. Сколько же всего он понимал неправильно! Его следующей целью была Кала Бхавана, школа искусств в знаменитом месте Сантиникетан, здесь находился университет, основанный национальным поэтом Рабиндранатом Тагором, это он запомнил в школе. Он разместился в общежитии при школе, заплатив всего лишь рупию, это он мог себе позволить. Но мечта посещать здесь курс все же казалась недостижимой. Ежемесячная плата за школу оказалась слишком высокой, и он не осмеливался написать своему отцу, чтобы попросить денег. Зато он получил направление в академию искусств в Кхалликоте, дома, в Ориссе, это была школа для студентов из малообеспеченных семей. Полный новых надежд, он поехал зайцем на поезде на юг и приехал в школу искусств, которая располагалась между высокими горами и большим озером Хилика в старом колониальном доме с мраморным полом и железным забором. Из-за бесплатного обучения эта школа была чрезвычайно популярной. Конкуренция оказалась жесткой. Он стал одним из ста желающих на 33 места, свободных на тот момент. Для отбора участникам требовалось показать их мастерство владения кисточкой, угольным карандашом и карандашом. Они сидели в большом кругу во дворе и рисовали натюрморт. Кувшин, виноград и три манго. Пикей украдкой смотрел на рисунки других и чувствовал свое превосходство. На следующий день, после того, как учитель просмотрел работы, были представлены лучшие. Преподаватели назвали счастливцев. Он был в их числе. Кроме того, всех прошедших отбор включили в рейтинг в соответствии с их мастерством. Пикей шел под номером 1. В художественной школе в Кхалликоте он никому не рассказывал, что он неприкасаемый, и его никто об этом не спрашивал. Студенты и преподаватели были родом из разных частей страны. Они заботились обо всех, как будто не существовало каст и классовых различий. Это было новое сильное ощущение. Будто здесь была другая Индия, которая напоминала о странствующих мусульманских циркачах. Другая жизнь была возможной. Год в Кхалликоте был увенчан многими успехами. Преподаватели считали его талантливым и побудили его в начале года подать на стипендию в художественную школу в Нью-Дели. Он подал заявку, и во время летнего муссона с его грозами и молниями ему пришел ответ в коричневом конверте, который руководитель почты Шридхар неторопливо принес домой Калабати, разрезавшей его и снова передавшей мужу, чтобы он прочитал его.

– Ты получил стипендию, – сказала мать, когда Пикей позвонил домой. Земля начала уходить из-под ног.

– Ты переедешь в столицу, – сказала она и заплакала.

Отец отказался от инженерных планов и поздравил его. Мать плакала и три дня соблюдала пост перед его отъездом в столицу. В ней боролись противоречивые чувства: «Это очень печально, что он отправится так далеко», – думала она, но при этом гордилась им. С гордостью Калабати сообщила соседским женщинам: «Мой сын поедет на автобусе и поезде, а потом полетит на серебряной птице в город, который находится по ту сторону джунглей, по ту сторону гор и по ту сторону всего, что вы до сих пор видели».

Превращение

Позднее лето, подгнившие опавшие фрукты и муссон. Пришло время уезжать в Нью-Дели. Пикей встал на колени и коснулся рукой материнских ног. Она заплакала. Он поднялся, борясь со слезами, обнял ее, запрыгнул на тележку и попросил кучера ехать прочь. Бык встряхнул головой, отогнав мух, и неторопливо зашагал по ухабистой дороге из гальки, таща за собой скрипучую повозку. Пикей задумался о гороскопе и пророчестве астрологов. На следующее утро поезд прибыл в Бхубанесвар, столицу штата Орисса, встретившую его избытком впечатлений. Широкие, совершенно прямые бульвары с дорожными полицейскими в белой форме на перекрестках. Ряды дипломатических автомобилей с мужчинами в хорошо отглаженных белых хлопчатобумажных костюмах на задних сиденьях. Старинные храмы из песчаника, окруженные хорошо ухоженными садами. Базары, на которых текли рекой товары из щедро заполненных магазинчиков, их широко открытые двери выходили прямо на улицу. Восхитительные запахи еды доносились из ресторанов. Коровы трусили между сигналящими велосипедистами и авторикшами на краю дороги. А вечером из храма, высоких стеклянных домов и витрин магазинов лился свет. Такое сверкающее зрелище, такой энергичный мир. Как же тогда будет сиять Нью-Дели?!

Ему было 22, или 21, или даже 20 лет – он не знал сам, и его мама, которая была неграмотной, тоже не знала точно. В его семье не было принято отмечать дни рождения. Но это был 1971 год, как значилось в календаре, висевшем на школьной стене, и на первых страницах газет, которые можно было купить на вокзале. Его жизнь в деревне меняла свой характер: беззаботная радость детства сменилась мыслями об одиночестве неприкасаемого. Сейчас он познал чувство свободы. Все – дома, улицы, жизнь людей, парки, храм, голоса продавцов – казалось ему мечтой о лучшем мире. Путь на «Уткал экспресс»[13] от Бхубанесвара до Нью-Дели, согласно расписанию, занимал два с половиной дня, но когда они приехали на столичный вокзал, поезд пришел более чем с восьмичасовым опозданием. Человек на нижней полке лишь пожал плечами, когда Пикей спросил его, что произошло. «Лучше спросите, чего не произошло. Мы должны радоваться, что вообще сюда доехали, и нас не должно тревожить уже произошедшее. Что ты хочешь изменить?» Конечно, он попытается радоваться будущему вместо того, чтобы думать о настоящем. Он будет очень рад, что больше не в деревне, где его вечно унижали, а в столице, где мечты становятся реальностью, а амбиции могут осуществиться. В первую ночь в своем новом прекрасном мире Пикей спал глубоко и без снов на пятом этаже государственной гостиницы. Протерев утром глаза и выглянув в окно в коридоре, он ощутил холодок страха. Он уснул с сумасшедшими планами, преисполненный мужества, а проснулся с предательским дрожанием в груди. Ему захотелось вновь очутиться в привычном месте, в кровати, в деревне в Ориссе, вернуться к своей семье. Пикей смотрел вдаль: широкие улицы с темным гладким асфальтом и белыми автомобилями округлых форм, автобусы с погнутыми боками от толчков в плотном движении, грузовики всех цветов радуги, черные и желтые рикши на мопедах, скопление мотоциклов, и на всем этом фоне – огромные строения из бетона, стали и стекла, которые сверкают под палящим сентябрьским солнцем.

– Буду ли я когда-то чувствовать себя здесь дома? – спросил он, отчаявшись.

Он уже засомневался, что вообще осмелится выйти из дома. Кроме того, Пикей побаивался, что его будут с трудом понимать. Ведь он говорил на орийском, своем родном языке, и на английском, который учил в школе. Но не все говорили на английском. В столице Индии все разговаривали в основном на хинди, он учил его в средней школе, но не вполне уверенно им владел. Mai Orissa se ho. Я из Ориссы. Mai tik ho. У меня все хорошо. Пикей боялся, что если с ним заговорят на хинди, он будет лепетать что-то непонятное и нарвется на грубость…

Он провел пальцем по карте между гостиницей и школой искусств и отправился туда на прогулку. Школа находилась далеко. Он не знал, как правильно садиться в автобус. А если он поедет в другом направлении? А если не сможет вернуться? А если на него нападут или обманут? Если жители столицы узнают, как он растерян и не уверен в себе и какую старомодную одежду носит – не высмеют ли его за это?

В первую неделю Пикей ходил до школы и обратно пешком, чтобы не пришлось узнавать, какой автобус верный. Потом решил все-таки поехать на автобусе. Однако когда он пришел на автобусную остановку, то испугался что-либо предпринять. С треском, сильным боковым креном, густым черным дымом из выхлопной трубы и с гроздьями висящих в дверных проемах пассажиров автобусы Делийской транспортной корпорации проезжали без остановок мимо. Автобусы не стояли на автобусных остановках, как это происходило в Ориссе, а лишь притормаживали, чтобы он или другие ожидающие могли запрыгнуть. У него получилось вскочить в автобус и даже отодвинуться от опасного дверного проема. Однако, проехав довольно долго, стиснутый толпой пахнущих потом людей, он обнаружил, что высокие дома и маленькие глиняные домики остались позади. Пикей увидел поля и лесочки. Ему стало ясно, что этот автобус не идет в школу. Вот и произошло то, чего он больше всего боялся: он поехал в неправильном направлении. Он выпрыгнул на следующей остановке, перешел на другую сторону улицы и поднял высоко большой палец, чтобы кто-нибудь захватил его по пути в город.

На следующий день Пикей снова маршировал пешком к школе. Чем больше он проходил по широким бульварам мимо всех этих больших домов и огромных ронделл[14], тем меньше страха вызывал у него Нью-Дели. Опасное и незнакомое стало казаться ему уже привычным. Он испытал облегчение. Здесь была свобода. Здесь Пикей не был неприкасаемым мальчиком племени пан, сыном Шридхара Маханандиа, неприкасаемого почтальона в Атмолике, и Калабати Маханандиа, темной женщины из коренного народа. Здесь вообще никто не слышал об Атмолике и никому не было до этого дела. Здесь никто не знал, что означает родиться паном или кутиа кондхом и где они находятся в кастовой иерархии. Здесь вообще никто не спрашивал, кто к какой касте относится. В Колледже искусств Дели преподаватели слыли современными и радикальными. Они выступали против особого обращения с людьми из-за деления на касты. Здесь он мог сидеть точно так же, как в школе искусств в Кхалликоте, вместе с остальным классом в классной комнате. Школьники из высших каст сидели рядом с такими же из низших каст, и Пикей слышал от многих учителей, что кастовая система – это порок, с которым нужно бороться. Они говорили об этом всему классу, громко и гордо, почти с пафосом, словно хотели призвать молодых людей освободиться от всего старого. Пикею даже разрешили есть вместе с остальными. Это казалось революционным. В той же столовой, за тем же столом, из тех же тарелок. Никто не отклонялся, когда он сидел слишком близко, и никто не боялся его близости или его прикосновения. По вечерам он шел легким шагом домой. Нью-Дели, столица, казалась ему его будущим. Стипендию штата Орисса должны были выплачивать один раз в месяц, ее хватало на оплату школы, материалы, книги, оплату аренды в гостинице и еду. Все же через несколько месяцев у него не осталось денег. 50 рупий, которые ежемесячно присылал ему отец, хватало всего на пару дней. По слухам, служащая в бюро по выплате государственных стипендий складывала деньги в собственный карман. Когда он подошел к окну, чтобы получить перевод, он услышал: «Сожалеем, денег нет. Приходите снова через месяц, посмотрим, что можно сделать».

Первый год в высшей школе искусств, который так хорошо начался, был годом нехватки денег, голода и забот о том, где переночевать. Первые три месяца он жил у разных коллег по учебе, но все же не хотел злоупотреблять их гостеприимством. Поэтому он стал ходить на вокзал Нью-Дели, где спал вместе с поденными рабочими, инвалидами, бездомными и семьями из деревень, ожидающими свои утренние поезда. В вокзальной толпе соседствовали завернутые в одеяла спящие с большими чемоданами из сверкающего металла, джутовыми мешками с семенами и стеблями, молочными кувшинами, посудой, а иногда с парой коз. На вокзале было теплее и красивее, чем снаружи, на тротуаре. В столице ночи были не такими теплыми, как дома, в деревне, напротив, они часто бывали холодными от влажности. На вокзале Пикей мог мыться в общественных туалетах, чтобы идти на учебу без запаха пота. В некоторые вечера у него не получалось проходить весь путь до вокзала. Тогда он заползал в телефонную будку и засыпал там.

Всегда находился кто-то, кто задавал ему вопрос, не голоден ли он, и брал его с собой на улицу, чтобы угостить чем-то вкусным: жаренной во фритюре самсой, пакорой[15], сваренным в пряном травяном бульоне нутом[16] и картофелем, который подавали в маленьких мисках из высушенных листьев. В общем, любой едой, которую на разнос продавали торговцы с жестяных тележек на улице. Пикей больше не мог позволить себе холст и масляные краски, так что ему приходилось довольствоваться тонкой хлипкой калькой, коричневой упаковочной бумагой и черными чернилами, купленными за пару пайсов[17] на узкой улочке за Коннот-Плейс. Он начал рисовать людей, страдавших от голода, это было экспрессивное изображение бедности, приводившее в ужас любого, кому он показывал эти рисунки. Тема голода была важна для Пикея. Он полагал, что карандашные штрихи выражали чувства, которые порождал голод, давая тем самым голос многим сотням голодающих людей во всем мире. Рисование страданий смягчало голод, принося с собой моменты внутреннего покоя. Полгода Пикей не мог оплачивать учебу, и по истечении этого срока его исключили из числа студентов. Он перестал посещать занятия, потому как больше не видел в них смысла. Даже несмотря на то, что большинство педагогов разрешало ему и дальше присутствовать на своих занятиях. Он перестал рисовать. У него были дела поважнее, например проводить дни в поисках еды.

Спустя четыре голодных дня его желудок начали мучить спазмы. У него было чувство, будто живот внезапно туго перетянули веревкой. Резкая боль длилась пару минут, а затем вновь переходила в привычное и давно знакомое чувство голода. Настроение постоянно менялось, он чувствовал себя то безвольным и подавленным, то снова активным и полным энергии. В периоды активности он мечтал о еде. Он представлял, как кусает свежеиспеченный чапати и ест из большой плошки панир[18] и цветную капусту с плотным сытным соусом. Пикей бесцельно бродил по городу в поисках какой-нибудь еды. Во время одного из самых тяжелых голодных скитаний он очутился на Фероз-Шах-Роуд, в фешенебельном правительственном квартале, где ощутил сильный аромат еды. Он потерял над собой контроль. Ворота забора таунхауса были распахнуты. Он заглянул внутрь. В саду были разбиты праздничные палатки, а под ними – длинные столы с красными скатертями. Официанты в белых тюрбанах и фирменных голубых жакетах сновали туда-сюда с полными подносами стаканов с позолоченными каемками. Музыканты в темно-синих костюмах, расшитых сверкающими витиеватыми узорами, играли на поблескивающих медью музыкальных инструментах. На самом деле Пикей был слишком осторожным, чтобы сделать что-то запрещенное, что-то, за что его могли бы наказать, но голод пересилил его осторожность. На этот раз он не стал медлить. Он вошел в сад, где проходило свадебное торжество для сотен гостей: они сновали из стороны в сторону, общались друг с другом и угощались в буфете. На блюдах из нержавеющей стали он увидел мясо ягненка со шпинатом, белый овечий сыр с красным соусом чили, куриные окорочка с соусом из перечной мяты, запеченные в тандыре, золотистую самсу, масалу[19] из нута в йогуртовом соусе, запеканку из картофеля и цветной капусты с тмином и листьями кинзы, чапати, наан[20], пакоры.

Желудочные спазмы регулярно возвращались. Пикей поставил все на карту, взял тарелку и нагреб в нее настолько много еды, насколько это было возможно. Он хотел встать неподалеку от выхода и поесть. И хотя он изо всех сил старался владеть собой, все же ему не удалось ничего другого, как с жадностью изголодавшегося пса накинуться на еду. Он боялся, что его обнаружат, поэтому глядел по сторонам, не смотрит ли кто-то на него, но ответных взглядов не встречал. Все были заняты собой. Когда тарелка опустела, а желудок наполнился, он начал прокрадываться к выходу. Когда до выхода оставалось не больше трех шагов, кто-то властно хлопнул его по плечу. Пикей оцепенел, его захлестнула волна паники. Он подумал, что сейчас его отправят прямиком в полицейский участок, а оттуда вышлют обратно в Ориссу, где его ждут лишь стыд и унижение. Словно сквозь сон он услышал голос – близко, но в то же время издалека: «Кофе или чай, сэр?» Он обернулся и увидел официанта в жилете с золотой каймой и белом тюрбане, который пристально смотрел на него. Поначалу Пикей никак не мог понять, что сказал ему этот мужчина. Но это совершенно точно были не слова полицейского. Нет, его спросили, не хочет ли он кофе или чая. Он почувствовал, как радость наполняет его нутро, он вежливо, но быстро отказался от предложения, сделал пару сдержанных и спокойных шагов в сторону, пока не убедился, что за ним никто не наблюдает, а затем бросился бежать между припаркованными автомобилями с дипломатическими номерами и моторикшами прямиком вглубь улицы, окаймлявшей сад.

Пикей бежал до самого Манди-Хаус, а затем, тяжело дыша, побрел к Коннот-Плейс. Когда он очутился перед Индийском домом кофе, то остановился, чтобы перевести дух. Он сделал глубокий вдох и улыбнулся – боль в желудке исчезла.

У него были дела поважнее, например проводить дни в поисках еды.

Но голод вскоре вернулся, а вместе с ним – лихорадка и истощение. В некоторые дни он не ел ничего, кроме ягод яму, растущих на деревьях вдоль Парламент-стрит. Осенью, сразу после муссона, на ветвях деревьев появлялись сине-лиловые ягоды. Когда никто их не собирал, они падали на землю, оставляя множество синих точек. Сладкие ягоды придавали ему бодрость. Воду он пил из уличных кранов. В конце концов, из-за болезни желудка он не мог больше удерживать в себе даже ту еду, которую ему с трудом удавалось раздобыть. Голод стал перманентным чувством. Он сильно исхудал, у него появился синдром туннельного зрения[21]. Все, абсолютно все на свете вертелось вокруг одного – раздобыть еду.

Наступила осень, а за ней – зима, когда температура воздуха ночью поднималась лишь немного выше нуля. Он ночевал под мостом Минто – красным железнодорожным мостом вблизи Коннот-Плейс. Греться приходилось возле костра из горящей листвы. У него больше не осталось друзей, он чувствовал, как апатия овладевает им. Настал момент, когда он больше не мог ходить в кафе и рисовать людей, вместо этого он писал письма своему отцу с просьбой выслать ему денег. Позже, когда пора экзаменов осталась позади, он задавался вопросом, достигли ли эти письма своей цели, потому что спасение в этом случае должно было прийти гораздо раньше.

Пришла весна, вместе с ней вернулось тепло, затем наступило лето, принеся с собой зной. Температура в Дели приближалась к 45 градусам, асфальт пузырился от жары, с восхода до заката улицы были пусты. Ему было плохо, его мучили постоянные боли в желудке, в очередной раз он стал думать о самоубийстве. Дели, Индия, весь мир! Все сильнее он убеждался в том, что ему нигде нет места. Бедный, отверженный, никем не желанный и ненужный. «Я – ошибка», – думал он. Уже давно пора было положить конец этой боли.

На трясущихся ногах Пикей, словно в трансе, добрел до берега реки Джамна. Оказавшись в воде, он надеялся, что больше никогда не всплывет на поверхность. Но на полпути ко дну, в толще коричневой грязной воды, он поймал себя на мысли, что всеми силами старается всплыть на поверхность и глотнуть воздуха. Так же, как и в прошлый раз. Тело отказывалось подчиняться бессознательным мыслям. Его руками и ногами словно управляла какая-то другая сила, которая и не собиралась сдаваться. Он с трудом выволок свое тело на берег и, мокрый до нитки, направился по плавящимся от жары улицам к железнодорожным путям. Он принял решение положить голову на рельсы и лежать так в ожидании поезда. Но полуденное солнце настолько раскалило рельсы, что он отскочил от горячего железа, едва лишь прикоснувшись к нему. На коже остался ожог, причинявший такую боль, что лежать на рельсах в ожидании поезда было просто невозможно.

Тогда Пикей уселся рядом с путями. «Я брошусь под поезд, когда тот будет подходить», – подумал он. Лишь два шага, и все закончится. Есть ли какой-то простой способ покинуть этот мир? Шли часы, но поезда все не было. Да что там произошло? В сумерках он увидел мужчину, идущего вдоль путей. Пикей спросил его, куда делись все поезда. «Я – машинист», – ответил мужчина. «И почему ты тогда не едешь на поезде?» – спросил Пикей. «Ты что, газет не читаешь?» – «Нет». – «У нас забастовка». – «Забастовка?» – «Давай, не сиди тут. Иди домой к жене!» – «Нет у меня ни дома, ни жены, а живот сводит от голода. Зачем я, по-твоему, сижу тут?» Машинист лишь пожал плечами и пошел прочь. Некоторое время спустя появился полицейский. «Проваливай, пока я тебя не кинул за решетку!» – крикнул он и пригрозил своей дубинкой.

«Я – ошибка», – думал он.

На следующий день к нему в руки попал номер индийской «Таймс». «Забастовка работников железной дороги, – прочел он, – была инициирована Джорджем Фернандесом, руководителем профсоюза железнодорожников. Вдобавок к этому Фернандес призвал присоединиться к забастовке представителей других трудовых объединений, чтобы выразить поддержку машинистам. Всего бастовало 17 миллионов индийцев. Протесты были направлены против инфляции, коррупции, дефицита продуктов питания и, прежде всего, против правительства Индиры Ганди». Один из журналистов писал, что эта забастовка, возможно, самая крупная за всю историю человечества. «Видимо, не я один нахожусь на пределе сил, – думал он, – но и вся Индия стоит перед лицом коллапса. Видимо, это и есть причина, благодаря которой мне не суждено было вчера проститься с жизнью, крупнейшая забастовка в истории человечества!» Недовольство железнодорожников условиями труда уберегло его от самоубийства. Какая великолепная взаимосвязь! Ему просто не дано было умереть. У некой высшей силы определенно были планы на его жизнь. «Этим нельзя пренебрегать», – подумал он. Не может быть простым совпадением тот факт, что все его попытки покончить с жизнью оканчивались провалом. Ему следовало сконцентрироваться на этом пророчестве. Что оно означает? Речь шла о девушке-иностранке. Пикей думал о девушке из Англии со светлой гладкой кожей и в платье с цветочным узором, которая ходила с ним в один класс. С этого момента мысли о девушке все чаще всплывали в его голове – это была его судьба. Мысль о том, что она внезапно возникает перед ним, стала занимать все больше места в его голове.

Спасением от голода и фантазий для Пикея стал новый друг. После знакомства с Нарендрой он снова стал изредка посещать занятия в Колледже искусств Нью-Дели. Они вместе ходили в Индийский дом кофе, куда Нарендра приглашал его на чай. «Может быть, ты хочешь что-нибудь съесть?» – предложил Пикей. Нарендра изучал медицину и принадлежал к касте неприкасаемых. Он так же, как и Пикей, переехал в Дели и был здесь одинок. В медицинский колледж он попал по квоте для неприкасаемых и учился хорошо, гораздо лучше, чем многие из брахманов, которые избегали контактов с ним. В первый же день знакомства Пикей рассказал Нарендре обо всех своих тяготах и невзгодах, о голоде и об отчаянии, которые он пережил за последнее время. Нарендра утешил его и дал немного денег, чтобы Пикей мог регулярно питаться чем-то, кроме ягод и найденных объедков. Спустя две недели лихорадка, мучившая Пикея уже долгое время, отступила. «Скорее всего, у тебя был шигеллез[22], это отвратительные сальмонеллы, их еще называют „дели-белли“ или „делийская диарея“», – сказал Нарендра. «Но как мне тогда удалось вылечиться?» – «Человек способен вылечиться самостоятельно, если будет регулярно питаться и ухаживать за собой». Еще шаг в сторону пропасти, еще неделя на ягодах и грязной воде, и болезнь убила бы его. После встречи с Нарендрой ему вновь стали начислять стипендию, которой он не видел уже давно. Счастье пришло не одно. Отец Пикея ответил на его письма и извинился за то, что и не подозревал, насколько все серьезно. К первому за долгие месяцы письму он приложил чек на сто рупий, которых, при должной экономии, должно было хватить на еду в течение недели.

Теперь он мог оплатить учебу в колледже и пойти на занятия. Вернулось желание и силы рисовать, и мир снова заиграл красками. Пикей очень хотел завести новых друзей. Он постоянно встречал одного студента ночами под мостом Минто. У этого юноши тоже часто не было денег, и ему приходилось спать на улице. Они оба знали, что такое голод. Но, несмотря на эту общую беду, юноша не стал Пикею товарищем по несчастью.

Большинство студентов происходили из благородных семей не только среднего класса, но и политических и экономических элит столицы. Так, один студент был сыном директора индийской почты, другая студентка была дочерью болгарского посла, а третья происходила из богатой персидской семьи торговцев из Бомбея и вела завидный столичный образ жизни. «Я выросла в сердце Бомбея», – любила говорить она, откидывая свои длинные распущенные волосы назад и выплевывая на пол жвачку. Пикей восхищенно смотрел на нее и чувствовал себя в ее присутствии робким и нерешительным. Как вести себя рядом с такой уверенной и целеустремленной девушкой?

Когда студенты говорили по-английски, Пикей чувствовал себя как дома. Он подкопил немного денег (больше, чем ему нужно было на еду) и купил несколько журналов «Ридерз Дайджест», чтобы пополнить свой словарный запас.

Когда его друзья говорили на хинди, это вселяло в него неуверенность. Он уже мало-мальски понимал язык, но плохо читал на деванагари[23], алфавит которого отличался от используемого в его родном языке ория. Пикей постоянно боялся, что друзья покажут текст, написанный на хинди, и попросят его прочитать.

В кафе колледжа он все чаще встречал юношу, который походил на мусульманина и, как потом выяснилось, действительно им был.

– Привет, меня зовут Тарик, Тарик Бег, – сказал он на хорошем английском, а затем похвастался, что его взяли в колледж вместо кого-то другого.

– Какая удача, – добавил он.

– Почему? – спросил Пикей.

– Спроси моего отца, – ответил Тарик, который вообще не казался высокомерным.

– Твоего отца?

– Мой отец – Мирза Хамидулла Бег. Разве ты о нем никогда не слышал?

– Известное имя, но нет… расскажи! Он знаменит?

– Он главный судья Высшего трибунала.

– О, Тарик, ты сын могущественного человека.

– Да, к сожалению, это так.

– К сожалению?

Они оба интересовались философией. Но ни Пикея, ни Тарика не привлекали индуистские тексты, которые брахманы считали такими важными. Они с удовольствием читали буддийские и джайнистские источники и суфийских мистиков. Часами они могли сидеть в кафе и говорить о познании природы человека и расширении сознания, а когда оглядывались вокруг, то неожиданно для себя обнаруживали, что сторож уже пришел закрывать кафе.

Пикей в то время жил на улице, и Тарик позвал его к себе домой.

– Ты можешь спать у меня на полу. Папа не будет против.

Семья Бег жила в тенистом пригороде на юге Дели в двадцатикомнатном дворце в стиле барокко с девятью ванными. Вскоре после того как Пикей подружился с самым богатым студентом колледжа, сестра Тарика вышла замуж. Семья устроила большую вечеринку в саду дома с роскошным буфетом. Большая часть индийской политической элиты была приглашена, в том числе премьер-министр Индира Ганди. Но Пикея не позвали на праздник. Пока гости подъезжали к главному входу, он лежал в комнате Тарика на полу и ждал, когда друг незаметно принесет ему с праздника тарелку с едой. Он лежал в закрытой комнате и чувствовал себя маленьким и незначительным.

Пикей слышал шум голосов, смех, звон бокалов и музыку. Он вдыхал запах угощений. Только поздно вечером Тарик пришел с тарелкой еды.

«Ты можешь спать у меня на полу.

Папа не будет против».

Он жил в комнате Тарика уже три месяца. Несмотря на огромные финансовые различия между друзьями, оба чувствовали, что у них много общего. Но мечты, планы на будущее и философию можно было обсуждать только тогда, когда Пикей решал один важный вопрос. Каждый раз, когда они встречались, Пикей сначала спрашивал Тарика, есть ли что-то поесть. Когда много лет спустя они возобновили контакт и стали переписываться по электронной почте, самым сильным воспоминанием Тарика о его бедном друге студенческих лет было то, что тот постоянно голодал. Голод всегда стоял на первом месте, и когда был утолен, они могли посвятить время Будде.

Отцу Тарика все меньше нравился бедный друг сына. Главный судья был вежлив с Пикеем и почтительно его приветствовал, как и подобало благовоспитанному бывшему студенту Тринити-колледжа и Кембриджа, но отец все чаще отчитывал Тарика, и сын постоянно заступался за своего менее обеспеченного друга.

Тарик рассказал Пикею, что отец пытался убедить его не общаться с бедным мальчиком из джунглей и вместо этого посоветовал ему заводить друзей из известных состоятельных семей. Ситуация становилась сложнее день ото дня. В конце концов Тарику пришлось соврать, что Пикей уехал, но на самом деле он разрешил бедному другу тайно жить в их доме. Тарик начал украдкой носить еду из столовой в свою комнату. Когда к Тарику, живущему в одном крыле дворца, приходил отец, живущий в другом крыле, Пикею приходилось прятаться в шкафу. Там он стоял в темноте, испытывая страх и стыд, и вслушивался в громкий голос судьи.

Всю весну 1973 года он прятался от отца Тарика и остальной семьи. Как долго это продолжалось, не может сегодня точно сказать ни тот, ни другой. Наверное, Пикей съехал в один майский день, когда ртуть угрожала взорвать хрупкий стеклянный термометр, а асфальт на Коннот-Плейс плавился, как горячая карамель. А может быть, это произошло в начале лета, когда юго-западный муссон принес свинцовые облака, отмыл улицы столицы и выгнал сильную жару. Никто уже не знает точно. Зато Пикей часто вспоминает, что Тарик, который поклялся никогда не оставлять его в беде, был лучшим другом на земле. С таким другом мир казался лучше.

В одну из душных весенних ночей на полу в комнате Тарика Пикей увидел дурной сон. После пробуждения остались только страх и ужас. Мокрый от пота, он открыл глаза и увидел свою мать, которая подошла к нему в темноте комнаты. Она была окутана слабым светом зари, ее мокрое сари прилипло к телу, как будто она только что вернулась с утреннего омовения в деревенской реке. Как обычно, ее черные волосы намокли, на голове она несла глиняный кувшин с водой.

– Как мама может быть здесь? В Нью-Дели? – спросил себя Пикей.

– Скоро все изменится, – сказала она угрюмо и поставила кувшин на пол.

– Мой земной путь подходит к концу, – продолжала она. – Суна Поа[24], ты должен заботиться о своей сестре, не забывай, что она у тебя одна.

Он снова открыл глаза и теперь очнулся по-настоящему. В комнате не было никого, кроме него и Тарика, глубоко и спокойно спавшего в своей кровати. Было половина четвертого утра. Он вспомнил то прекрасное чувство, когда мать еще была рядом и утешала его. Но он понял: это чувство защищенности поколебалось, ведь она сказала, что что-то не в порядке. Чем больше он думал о ее последних словах, тем чаще билось сердце. Он не мог больше лежать на полу, как будто ничего не произошло, и уж точно не мог снова заснуть.

Чтобы не разбудить Тарика, Пикей взял свои вещи, выскользнул из дома и пошел на вокзал. Он без колебаний запрыгнул в вагон, в котором пассажиры без мест теснились на деревянных скамейках. И менее чем через час после того, как он проснулся на полу от вещего сна, поехал на восток.

Три дня спустя, после четырех пересадок, он ехал на автобусе по длинной, полной выбоин дороге в Атмолик и вот уже видел перед собой родительский дом.

Шридхар вышел и удивленно посмотрел на сына, который стоял перед ним в мятой одежде, со спутанными волосами, вспотевший и грязный с головы до ног.

– Откуда ты знаешь, что мама больна? – спросил он сына.

– Я не знал, – ответил Пикей. – Хотя… нет, я знал. Я видел ее во сне.

– Калабати утверждала, что ты приедешь, – сказал Шридхар. – Мы не поверили. Я пытался ее отговорить, но она была непреклонна. – Я знаю, что мой сын приедет, – сказала она много раз.

– Иди скорей, мама тебя ждет, – сказал Шридхар. – Наша птичка скоро навсегда покинет клетку.

Родственники собрались у кровати Калабати. Ей было всего лишь около пятидесяти лет, волосы еще не поседели, но кровоизлияние в мозг отняло жизненные силы – по крайней мере, так сказали в больнице Атмолика.

Калабати пристально посмотрела на Пикея и без длинных приветствий перешла к делу:

– Никогда не употребляй алкоголь и заботься о том, чтобы твоя будущая жена была счастлива.

Потом она добавила, прямо как во сне:

– И заботься о своей сестре. Не забывай, что она у тебя одна.

Она слабела на глазах. Разговор с сыном отнял у нее много сил. Когда в этот же день после обеда Пикей поил ее через приоткрытый рот, она уже не могла глотать. Он услышал лишь бульканье в горле, а затем глухой кашель. Она с усилием повернулась и легла на бок. Взгляд был устремлен вдаль, и ее дыхание становилось медленным и беззвучным. Так Калабати умерла.

В тот же день Шридхар послал за деревенским плотником, чтобы он привез сажень дров для погребального костра. Потом Пикей, отец и маленький брат Прават отнесли тело Калабати вниз к реке, опустили носилки и присели на берег, который круто спускался к воде.

Они терпеливо ждали. Солнце клонилось к закату. Ветер освежал. На небе собрались облака. Пошел дождь, земля содрогнулась от грома, и молнии прорезали темноту, как это всегда бывает в период муссонов. Пикей крепко держал труп матери на коленях, потому что боялся, что сила стихии может вырвать и унести ее худое тело.

Вечер был черен, как сажа, но в коротких проблесках молнии он видел потухшее, бледное лицо матери и ее неподвижные серые ноги. Многие неприкасаемые, которые собрались поприсутствовать на ритуальном сожжении, убежали, потому что посчитали, что злые духи захватили реку.

Но Пикей не испытывал страха. Он был грустен, но спокоен.

Наконец, появился плотник. Он пришел пешком, и за ним не видно было ни повозки, ни вола. Повозка сломалась на большом расстоянии от реки, поэтому он не доставил заказанные дрова. В этот вечер они не смогут сжечь тело матери.

– Ты не можешь в такую грозу целый вечер сидеть с трупом Калабати на коленях, – сказал Шридхар Пикею. – Скоро тело начнет разлагаться.

Пикей и Прават считали, что нужно что-то делать. Они спустились на берег по песчаному откосу, который возвышался над рекой, и вместе с отцом голыми руками выкопали могилу в полметра глубиной. Затем они бережно положили туда тело Калабати. Раз они не могли сжечь тело, то должны были похоронить ее в песке, и надеялись, что река скоро унесет ее в свои воды. Самым важным было то, что она воссоединится с водой.

Отец и младший брат стиснули зубы. Пикей плакал. Внезапно он решился на отчаянный шаг. Он прыгнул в могилу, лег на свою мать и попросил остальных, чтобы они похоронили его вместе с ней. На несколько секунд установилась полнейшая тишина. Лил дождь, никто ничего не говорил, но вдруг Шридхар, не произнося ни слова, поднял своего сына из могилы, положил его на отмели и начал зарывать руками могилу своей жены.

На следующее утро Пикей поехал обратно в Дели. Он не хотел присутствовать на церемонии похорон, которая должна была состояться через несколько дней, потому что в соответствии с обычаями он обязан был побрить волосы, но для него его распущенные волосы, которые он отрастил в Дели, вдохновившись хиппи, были слишком важны. Он посчитал, что уже простился с матерью на берегу реки.

Чувство защищенности, которое он ощущал, когда мертвое тело матери лежало на его коленях, быстро исчезло. В поезде, который вез его по долине реки Ганг обратно во взрослую жизнь, он не чувствовал ничего, кроме пустоты.

– Разорвалась невидимая нить, – написал он в своем дневнике. – Иногда мы летаем, но всегда приземляемся на руки матери. Сейчас, когда она больше не со мной, у меня как будто выбили почву из-под ног. Жизнь перестала быть стабильной. Земля качается под ногами. Я падаю.

Семестр подходил к концу, а Пикей и Тарик решили на каникулах отправиться в путешествие. Они планировали приехать к отцу Пикея и его братьям и, может быть, даже посетить несколько памятников Будды.

Сначала они направились в родную деревню Пикея. Автостопом они проехали по штату Орисса и добрались до его дома. Убитый горем Шридхар еще не оправился после смерти жены.

Потом они сели в автобус, который направлялся из долины Ганга в предгорья Гималаев и привез их в долину Катманду в Непале. Они впервые были за границей, впервые увидели заснеженные горные вершины и лужи, покрывшиеся после морозной ночи тонким слоем льда.

Это был безупречно чистый новый мир. Цвета были сильны и контрастны, небо ясное и синее, а не серое или грязно-коричневое от смога, как в Дели. Однажды днем, когда Пикей рисовал деревья в парке Ратна в Катманду, к нему подошел человек. Мужчина сложил руки в приветственном жесте, вежливо сказал «Намасте»[25] и спросил, рисует ли Пикей людей.

Немного помедлив, Пикей ответил: «Да, иногда рисую».

Иногда мы летаем, но всегда приземляемся на руки матери.

У этого человека был прямой выдающийся нос и непальская шляпа, похожая на матросскую бескозырку. Это делало его профиль очень характерным, а его самого – хорошим объектом для рисования. Он был доволен и попросил разрешения купить рисунок за несколько рупий. Это вызвало любопытство другого человека, который как раз проходил мимо и спросил Пикея, может ли тот его нарисовать. Пока солнце постепенно исчезало за горными вершинами Гималаев, вокруг художника собралась толпа людей и очередь счастливых клиентов в ожидании портретов.

После четырех часов рисования у него начала болеть правая рука, но карманы были полны монет и мятых купюр.

Денег, которые он заработал, могло хватить на завтрак и ужин в кафе на улице хиппи на четыре дня. Будучи в состоянии заплатить за себя, а не полагаться на щедрость Тарика, он почувствовал большое облегчение. Беспокойство, которое он постоянно испытывал, потому что у него всегда не хватало денег, утихло. Может быть, все изменится, подумал он.

В кафе «Патан» и «Снеговик», куда ходили Тарик и Пикей, они были подобны двум экзотическим птицам среди западных хиппи. Неприкасаемый мальчик из джунглей и сын богатого мусульманина, оба из Индии – они сильно отличались от этих европейских отпрысков среднего класса. Молодые европейцы бежали от Запада, Пикей и Тарик стремились туда. Пикей восхищался не богатством и технологическим прогрессом Запада, а тем фактом, что там не было ни одного брахмана и кастовой системы. Конечно, и в Европе есть бедные люди, думал он, но их так не угнетают, как неприкасаемых в Индии.

Друзья сделали все возможное, чтобы смешаться с европейцами, которые вечерами пропадали в кафе, презирали материализм, курили гашиш и ели яблочный пирог. Наверное, европейцы рассматривали Пикея и Тарика – двух местных, которые носили джинсы, были начитанны и хорошо говорили по-английски, – как экзотический штрих к их хиппи-сообществу.

Но самое главное – жизнь Пикея приняла новый оборот. Впервые он понял, как заработать деньги. Последний вечер в Катманду он чувствовал, что началась новая жизнь, в которой он никогда больше не будет голодать.

По возвращении в Нью-Дели Тарик побоялся отца и поэтому не решился пригласить Пикея в свой дом. Пикей не упрекнул друга, потому что в этой ситуации поступил бы точно так же. Так он снова стал бездомным: иногда спал у школьных друзей, а иногда возвращался на каменный пол вокзала. Это был суровый удар судьбы.

Но теперь Пикей знал, как может зарабатывать деньги. Он выбрал два места, где хотел попробовать себя в новом амплуа уличного художника. Одно место находилось у фонтана в парке Коннот-Плейс в центре города, а другое – в спальном районе Палам неподалеку от аэродрома на окраине города.

Когда полиция в одном месте доставляла неудобства, он переходил на другое. Иногда ему приходилось оправдываться: «Уважаемый господин полицейский, пожалуйста, я же должен как-то зарабатывать себе на жизнь. Вы так не считаете?»

Большинство полицейских были продажными и потому дружелюбными. Глава полиции района был доволен, когда вместо взятки Пикей нарисовал его портрет.

– Нарисуй меня, и тебе не придется платить, – объяснил он.

Так многочисленные портреты углем и карандашом украсили голые стены полицейского участка.

Посетители индийского кафе, проходя мимо фонтана, с любопытством смотрели на рисунки Пикея. Каждый день около его мольберта собиралась толпа народа. Иногда приходили полицейские и просили людей разойтись или отвозили Пикея в полицейский участок. Он не сопротивлялся, потому что быстро понял, какое преимущество дает ночной арест. Его кормили, он спал в теплой камере и даже мог помыться. А утром его выпускали на свободу.

Так началось сотрудничество с полицией Коннот-Плейс. Когда час пик заканчивался, полицейский приходил, чтобы забрать Пикея в участок. У Пикея было место, где спать, а страж порядка получал пятьдесят процентов от его доходов. Но в конце концов коллеги заподозрили, что это какая-то незаконная схема, и полицейский был вынужден «разорвать соглашение». Теперь Пикею нельзя было какое-то время там появляться.

Но нужно было продолжать зарабатывать деньги, поэтому он на время переехал со своим портретным бизнесом в район аэропорта.

В День Республики, 26 января 1975 года, толпы людей заполнили улицу, ведущую в центр. Движение было заблокировано, полиция оцепила тротуары, чтобы толпа не перегораживала улицу. Люди теснились и пристально смотрели в сторону терминала. Некоторые из них держали в руках плакаты, другие – цветы. Он видел журналистов с камерами и блокнотами. Внезапно сквозь толпу прошло волнение, кого-то толкнули, послышались ругательства, но вскоре их заглушил нетерпеливый гул. «Кого они ждут?» – спрашивал себя Пикей.

И тогда подъехали два полицейских джипа, а потом еще два. Колонна медленно поползла вперед, как будто они хотели что-то показать публике. Гул нарастал. Пикей занял место с хорошим обзором и увидел открытый джип, в котором сидела девушка. Ее кожа была светлой.

«Из далекой страны», – подумал он. Ему казалось, что она излучает свет.

– Валентина, ты наша героиня! – прокричал кто-то.

Пикей был зажат между группой высоких сикхов и школьниками у края тротуара. Дети ликовали. Пикей тоже радовался. Так как у него не было цветов, он нарисовал набросок женщины, которая свалилась с неба, приземлилась в аэропорту и сейчас, как королева, ехала в центр города. Тогда он протиснулся через толпу, чтобы подойти поближе к джипу, который теперь остановился, и хотел протянуть ей свой рисунок. Охранник преградил ему путь дубинкой, резким движением взял листок и посмотрел на него. Пикей увидел, как охранник улыбнулся и вручил рисунок женщине. Она тоже посмотрела на портрет, и полицейский указал на Пикея. Он встретился с ней взглядом, а затем она наклонилась и что-то сказала охраннику, который затем обратился к Пикею.

– Мадам хочет познакомиться, – сказал он.

– Прямо сейчас?

– Конечно, нет. Идиот! Здесь невозможно!

Ему дали листок с адресом: «Посольство Союза Советских Социалистических Республик, Шанти Патх, Чанакья Пури.

– Завтра, в двенадцать часов. Принеси рисунок и не опаздывай, – грубо сказал охранник.

На входе в советское посольство в чистом квартале дипломатов Чанакья Пури вперемежку с журналистами и фотографами толпились индийские правительственные чиновники и советские дипломаты. Чуть дальше, в центре происходящего, в середине зала собраний с висящими на стенах фотографиями советских вождей, стояла женщина, которую он вчера нарисовал. Охранник подтолкнул Пикея к ней, после чего она пожала его руку и поблагодарила за рисунок на ломаном английском.

– Красивый портрет, – сказала она и представилась, – Валентина Терешкова.

– Красивое лицо, – ответил Пикей.

Кто она такая? Вместе они улыбнулись на камеру. Терешкова! Этого имени он никогда не слышал. Ему удалось лишь поприветствовать ее и обменяться несколькими любезностями. С таким большим количеством дипломатов и журналистов в комнате он не мог сказать ничего личного. Он даже не знал, была ли она замужем.

Тогда любопытные журналисты начали его спрашивать:

– Кто ты такой? Откуда ты? – хотели они знать.

Но Пикей попросил журналистов рассказать, кто такая Валентина Терешкова.

– Боже мой, как можно быть таким глупым? Это первая женщина-космонавт! – прокричал один из журналистов.

Пикея наполнило сладостное чувство. Он больше не задавал вопросов. Космонавт! Этого было достаточно. Он ответил на вопросы журналистов и рассказал о деревне в джунглях и своих родителях. Журналисты усердно записывали. Индийцы любят красивые истории, и журналисты почувствовали хороший материал. Пикей – бедный мальчик из джунглей – получил шанс встретить знаменитую женщину-космонавта.

В тот вечер он сидел в кафе на Коннот-Плейс, думал о Валентине Терешковой и читал газету. Женщина, которую он нарисовал, сначала работала на текстильной фабрике, а потом стала космонавтом. «Утром 16 июня 1963 года она надела свой скафандр и села в автобус, который привез ее к месту запуска ракеты, – сообщали газеты. – Ракета зарычала. После двухчасового обратного отсчета двигатели заработали, и она взлетела. Валентина, чей позывной был «Чайка», начала свое путешествие по орбите Земли. В течение двух дней, 22 часов и 50 минут она 48 раз облетела вокруг Земли, а затем приземлилась в небольшой стальной капсуле с парашютами в бесплодной степи Казахстана. Вернувшись на Землю, она стала исследователем в области космической техники, членом Верховного Совета и ведущим членом Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза».

А теперь она была в Индии.

Женщина, которая в космическом корабле пролетела по Вселенной, несла в себе что-то божественное. Он подумал о неприступной богине Дурге, помогающей и благословляющей Великой богине-матери, которая пришла в мир, чтобы бороться с демонами, угрожающими божественному порядку. Дургу изображают стоящей на отсеченной голове буйвола и держащей в руках оружие великих богов. Иногда она предстает скачущей верхом на льве или тигре.

«Красивый портрет, – сказала она и представилась: – Валентина Терешкова».

Валентина Терешкова покинула Землю, но потом вернулась. Женщина, которая побывала за пределами всего. Женщина верхом на рычащем льве, на ревущей ракете. Космонавт.

Может быть, она – это та женщина, которую ему предсказали астрологи?

Он начал фантазировать об их совместной жизни. Но это было непросто. Он видел, как на закате вместе с ней едет в кортеже на Запад. Он представлял себе, как они прибывали после долгого путешествия в ее родной город в Советском Союзе и как она стояла рядом с ним в цветастом платье, а он был одет в темный западный костюм. Он даже пытался представить мир вокруг них. Но мечты становились все более размытыми, а цвета более бледными. Он не знал, как выглядит советский город или дом космонавта. Он ничего не знал о жизни в Советском Союзе: какая там была еда, как выглядели автомобили, деревья и рынки.

Мечта угасла. Надежда, что пророчество исполнится, становилась все слабее. Звезда желаний потухла.

С пустой головой бродил он по темным пустынным улицам в поисках картонной коробки или телефонной будки, где мог устроиться на ночь.

На следующий день он с нетерпением смотрел на газеты, которые были разложены на тротуаре возле вокзала. Navratnam Times. Times of India. Hindustan Times. The Hindu. Indian Express. Что они написали о нем?

– Это ты на фотографии в газете? – спросил продавец чая.

– Да, это я, – ответил Пикей, заплатил человеку тридцать пайсов и получил бесформенную грубую глиняную кружку с горячим чаем.

Продавец чая, сидевший на корточках рядом с помятой алюминиевой кастрюлей перед потрескивающим костром из веток, удивленно смотрел на Пикея.

Пикей купил Times of India и пролистал.

На двенадцатой странице он увидел свою фотографию с Валентиной, которую сделали в посольстве. Заголовок гласил: «Мальчик из джунглей встречает женщину из космоса».

У него зашумело в ушах. В газете был рассказ обо всей его жизни.

В тот день Пикей был темой разговоров в очереди на автобус и у чайных ларьков. Многие газеты написали о нем и русской женщине-космонавте. Пока он шел от места своего ночлега по неровной главной дороге города через базар Пахаргандж до Коннот-Плейс, люди приветствовали его. Он проходил мимо облупившихся фасадов и незакрепленных рекламных щитов по широкой Панчкиан-роуд, а они останавливались и спрашивали, все ли у него хорошо и счастлив ли он.

После летней работы в больнице в Стокгольме Лотта вернулась в Англию, чтобы изучать английский язык на южном побережье. Конечно, она решила, что свою дипломную работу будет писать об Индии. Она приехала на поезде из Портслэйда в Лондон и пошла в библиотеку Института Содружества, чтобы собрать информацию о восточной стране. Интенсивно работая, в течение нескольких недель она подготовила выставку о сельской жизни в штате Орисса на востоке Индии и ритуальных настенных надписях коренных народов. Когда она сидела там и разглядывала текстильные картинки с ткаными икат-узорами[26], ее внезапно озарило. Образы показались ей знакомыми. Совершенно аналогичные картины она видела уже на праздничной одежде в Швеции. Увидев индийские картины, она поняла, что они были почти копией торпских[27] нарядов из лесов Бораса. Как могут индийские и шведские узоры быть так похожи? «Во всем есть смысл», – подумала Лотта.

В Индии были проблемы. Инфляция процветала, а безработица росла. Пикей читал в газетах, что, по мнению премьер-министра Индиры Ганди, ситуацию все труднее контролировать. Приверженцы прав индусов угрожали тем, что будут подстрекать религиозные группы к разжиганию розни в стране. Но Пикей, как обычно, ходил от вокзала к фонтану, чтобы заработать себе средства на пропитание. Когда он однажды там сидел и рисовал, перед ним появился элегантно одетый мужчина. «Портрет, сэр? – спросил Пикей. – Ten minutes, ten rupies!»[28] – «Да, только не мой, – ответил мужчина. – Подойди поближе, чтобы мы могли спокойно поговорить». – «Зачем?» – «Наш любимый президент, почтенный Фахруддин Али Ахмед хочет пригласить тебя на ужин. Кроме того, он хотел бы, чтобы ты нарисовал его портрет», – сказал мужчина, который представился секретарем президента. Несколько дней спустя Пикея доставили ко дворцу президента на белой дипломатической машине с красным мигающим маячком на крыше и ревущей сиреной.

Президентский дворец был невероятно большим зданием, построенным из песчаника. «Он действительно огромен», – подумал Пикей. Возвышающийся дворец внушал власть и силу. Его встретила президентская гвардия, которая состояла из мощных сикхов в тюрбанах. «Они могли бы раздавить меня одной рукой», – подумал он.

Они провели его внутрь дворца, который был изначально построен англичанами для вице-короля. Золото, зеркала, хрустальные люстры – старое колониальное великолепие империи, – Пикей был впечатлен всем этим. Он никогда не видел ничего подобного, разве что на картинах. Почти немыслимо, что он находился в центре событий в столице и вскоре встретится с президентом республики! Он вежливо поприветствовал президента, соединив ладони вместе и низко кланяясь. Президент сидел за небольшим столом, и Пикей тотчас принялся за портрет. Секретарь засек время. «Скажи мне, когда вы закончите», – настоятельно попросил он. Тринадцать минут спустя, когда Пикей произнес: «Готово!», секретарь отжал кнопку секундомера. Президент рассматривал рисунок. Он долго сидел и изучал его, не показывая своих эмоций, а затем повернулся к Пикею. «Как красиво», – сказал он. Затем президент смеялся и шутил. Пикею звучание его смеха показалось рокотом затормозившего мопеда. Это делало его забавным и в то же время обычным старым индусом. Когда он уже собрался уходить, то услышал обращение президента к секретарю: «Не забудьте отправить деньги моей дочери». Пикею понравилось, что президента Индии, по-видимому, заботили мысли о тех же вещах, что и всех родителей: насколько хорошо живется их детям, когда они съезжают из родительского дома. Это выглядело человечным и достойным уважения.

Когда Пикей вышел из дворца, его встретили журналисты и буря вспышек фотоаппаратов. Пресса хотела знать, что сказал президент.

– Он сказал, что секретарь должен отправить деньги его дочери, – рассказал Пикей, предположив, что журналисты примут это как знак того, что в Индии заботливый президент. Однако журналисты не были столь восторженны.

– Он должен заботиться о стране, а не о собственной семье, – сказал один из них.

– Будущее Индии, пожалуй, важнее, чем его дочь, – посетовал другой.

– У нас то правительство, которое мы заслуживаем, – констатировал третий.

На следующий день газеты опубликовали статьи о визите во дворец, проиллюстрированные фотографией Пикея и рисунком портрета президента. Информация о том, что у него ушло всего тринадцать минут, чтобы нарисовать портрет, была выделена в одной из статей, как будто речь шла о спортивном состязании.

Весной 1975 года полиция все чаще противодействовала скоплениям народа. Правительство опасалось, что политические волнения могут перерасти в насилие, беспорядки и погромы. Теперь Пикей установил щит у фонтана, на котором было написано: «Ten rupies, ten minutes». Очереди становились все длиннее. Постепенно он стал настолько популярен, что полиция рассматривала его как угрозу безопасности. Начальник полиции района Коннот-Плейс пришел к фонтану и сказал: «Так дальше продолжаться не может!»

А потом Пикея снова арестовали. Когда его освободили рано утром следующего дня, он, сытый и отдохнувший, пошел в художественную академию, а затем к фонтану, чтобы продолжить свои дела там, где его накануне вечером прервали. Клиенты забирали нарисованные карандашом эскизы, но ландшафтные мотивы и экспрессионистские картины маслом периода его голодания он развесил на заборе и бетонных стенах. Добавлялись все новые картины. Каждый вечер с 6 часов фонтан и прожекторы включались, и все это вместе представляло собой красивое зрелище. Когда солнце заходило, среди распыленных капель воды часто появлялась радуга. Он думал, что нашел самое вдохновляющее место во всем городе, чтобы рисовать и демонстрировать свое искусство. Полиция теперь снова была вежлива с ним. Иногда его арестовывали, но обычно это случалось, только чтобы сделать вид, что они работают. Все чаще и чаще они оставляли его в покое. Благодаря газетной статье он был теперь «фонтанным художником». Преподаватели академии ценили его энергию и подбадривали его. Студенты, которые раньше его даже не замечали, теперь хотели быть его друзьями. Всего за несколько недель он превратился из ничтожества в знаменитость. Не составит труда топтать кого-то, кто ничего из себя не представляет, но все любят успешных. После встречи с женщиной-космонавтом и президентом он появлялся в СМИ почти каждую неделю. Телевидение, радио и еженедельные журналы брали у него интервью.

Постепенно он стал настолько популярен, что полиция рассматривала его как угрозу безопасности.

Он стал темой разговора в трущобах и на вечеринках канцелярии, и очереди перед мольбертом у фонтана были длиннее, чем когда-либо. Молва о нем распространилась и достигла центра власти, и как-то два члена парламента, которые видели его фотографию в газете, пригласили его в Клуб членов парламента на Южной авеню возле резиденции премьер-министра. Там на него случайно обратил внимание Хаксар. Нараян Хаксар был личным секретарем Индиры Ганди. Он понимал, что правительство находилось в сложном положении и государственные успехи были необходимы, и он счел, что Пикей мог бы быть успешным PR-ходом. В конце концов, он происходил из низших слоев общества, но в связи с его деятельностью у фонтана являлся олицетворением веры в лучшее будущее, которая для многих индусов, как думал Хаксар, по-прежнему оставалась недостижимой. Пикей был жертвой несправедливого устройства общества, которое Индира Ганди и партия Конгресса хотели бы устранить. Неприкасаемые составляли большую группу избирателей, по меньшей мере пятую часть населения страны. Если Ганди сможет вызвать их симпатию, то сможет осуществить и радикальные меры, над которыми в настоящее время работает, и выиграть следующие выборы. Пикей быстро осознал, что Хаксар – важная фигура на стороне Индиры. К тому же он был ее медиасоветником, кузницей мысли и политическим стратегом в одном лице, а также убежденным представителем курса, более ориентированного на социалистическую политику. Он принадлежал к узкому кругу радикальных брахманов из Кашмира, откуда также происходила семья Индиры, и просто был важной фигурой в центральной власти.

Некоторые политические обозреватели, как прочел Пикей, утверждали, что Хаксар стоял за принятыми правительством решениями о национализации банков и запрещении продуктов, символизирующих капитализм, таких как Coca-Cola. При их первой встрече в клубе парламентариев Хаксар лишь коротко представился, а затем спросил без вступительных фраз: «Вы смогли бы нарисовать портрет нашего премьер-министра?»

– Да, сэр, – ответил Пикей, вскочив со стула и оставшись стоять.

– Ладно. Как можно с вами связаться? Номер телефона? – спросил Хаксар.

– Сэр, у меня нет телефона.

– Ладно, тогда адрес?

– Я сплю попеременно на вокзале и в полицейском участке, сэр.

– Ч-ч-ч! – прошептал Хаксар. Он подошел ближе. – Я позабочусь о квартире для тебя.

Индира Ганди была восхитительной женщиной. Женственной и в то же время авторитарной, с прекрасным чувством юмора. Она комментировала статьи, которые прочла в газете, и оценивала вещи, которые видела в комнатах резиденции премьер-министра на Южной авеню. Пикей не поспевал за ее язвительным языком, но люди вокруг него – вся «антураж-свита» премьер-министра – смеялась над остроумными шутками, которые она отпускала. Самое лучшее, что оставалось, – это просто смеяться вместе с другими.

Он представлял себе ее высокой и думал, что нужно запрокинуть голову вверх, чтобы увидеть ее глаза. Но она была такого же невысокого роста, как он, почти метр семьдесят. Небольшая, но с женственной фигурой и красивыми глазами. «Как кинозвезда», – думал он. Индира вежливо спросила, откуда Пикей родом и какие планы у него на будущее. Когда он отвечал, его голос дрожал.

– Орисса, я родом из Ориссы, но теперь посещаю Делийский художественный колледж здесь, в нашей столице, – ответил он, стараясь, чтобы это прозвучало горделиво.

– Ага, – ответила Индира рассеянно, прервала разговор и посмотрела на цветы, которые стояли в горшках на подоконниках.

– Здравствуйте! – сказала она, обращаясь к служащему, стоящему у двери. – Вы должны полить цветы, вы не должны забывать поливать цветы.

Затем она снова погрузилась в свои мысли. Индира и Пикей просматривали вместе его портфолио с картинами маслом, рисунками, начерченными углем, и графикой. Премьер-министр посещала Школу искусств национального поэта Тагора в Шантиникетан. Пикей знал об этом и исходил из того, что она действительно очень интересовалась искусством. Он листал. Она смотрела, выглядела немного заинтересованной, кивала и напевала.

– Мне нравится это, – сказала она и подняла рисунок вверх, – но другие… хм, ну что ж, ты должен больше практиковаться, тренироваться, чтобы стать более искусным, – уверенно пояснила она. В то же время она подбодрила его и выразила искреннюю надежду, что он сможет стать известным.

– У тебя есть все необходимые задатки для этого, – сказала Индира.

Потом они пошли в другую комнату, где официанты в униформе подали обед. И вот теперь они сидели там, Индира Ганди, всемирно известный премьер-министр, и Пикей, мальчик из джунглей, бездомный. Индира, конечно, не знала, что Пикей жил на вокзале, безусловно, секретарь мог скрывать это от нее. «Если бы мама могла меня видеть сейчас», – подумал он. В это время он посмотрел на Индиру. Та чистила картофель. «Странно. У премьер-министра не было прислуги для этого?»

«Я сплю попеременно на вокзале и в полицейском участке, сэр».

После первой встречи с Индирой Ганди он отправился прямо в Орисса-Бхаван, клуб и гостевой дом для людей родом из Ориссы, теперь живших на чужбине. Он хотел навестить друга из колледжа, который работал поваром в этом клубе. Пикей особо ничего не ожидал от вечера, но радовался тому, что был приглашен на ужин. Однако, когда он вошел, его приветствовала толпа людей, которых он никогда раньше не видел. Ему казалось, что все вдруг видят его совсем иначе.

– Они как будто с любопытством ожидают, что я скажу что-то интересное, – подумал он.

– Пикей, я приготовил для тебя особые блюда, – объявил шеф-повар и низко поклонился, как будто бы в дверь вошел государственный деятель.

– Но кто они все? – спросил Пикей, указывая на людей.

– Журналисты, – ответил повар и улыбнулся. – Они хотят знать, что она говорила.

Один репортер из «Навабхарат Таймс» отделился от группы и попросил об интервью. Пикей охотно отвечал на вопросы. Он наслаждался вниманием и вопросами о том, что сказала и сделала премьер-министр страны. Теперь он чувствовал себя важным. Тем не менее ему казалось, что журналисты хотели бы представить встречу значительно важнее, чем она была на самом деле. При том, что с влиятельной пожилой дамой он всего лишь говорил об искусстве. Ясно, что это была не просто какая-то пожилая дама. Но это, пожалуй, не было и чем-то фантастическим, не так ли?

На протяжении всей первой встречи с Индирой Ганди он был неуверен и боялся. В конечном счете, все люди вокруг него почитали премьер-министра как богиню. Он не знал, как должен вести себя. Были еще встречи с Индирой. Всего три, об этом позаботился Хаксар. Когда они встретились во второй раз, страх ослабел, и она показалась ему действительно симпатичным человеком. Ему не нужно было бояться. Во время третьей встречи они вместе с Индирой Ганди и группой неприкасаемых из Ориссы сфотографировались в саду ее дома. Фотограф Индиры сделал фотографии, которые на следующий день были опубликованы на первых страницах нескольких газет. На картинке красуется элегантная Индира в своем желтом, как львиная шкура, сари, с вьющимися волосами, цвет которых переливается от изящного светло-серого к черному. Неприкасаемые подданные сидят на газоне, как будто бы они ее ученики.

После газетных статей о Пикее и Индире Ганди в гостевом доме в Ориссе разнеслась молва, что «мать земли» – так называли ее – усыновила Пикея. Его матерью больше не была Калабати, женщина из народа, умершая несколько лет назад. Его мать звали теперь Индира Ганди.

Лотта не относилась к тем людям, кого смущали сложности. Если дождевые тучи сгущались на небе, ее это не заботило, она шла дальше в поисках тех мест, где светило солнце. «Здесь и сейчас – вот что важно», – обычно думала она. Не нужно избегать говорить о неприятном, но также нельзя примерять к себе все невзгоды. Много людей просто повторяют чью-то судьбу и живут прошлым. Это почти так же, как будто бы человек мог существовать только с болью, но не со счастьем. Когда она начала заниматься йогой, она думала, что нашла философию, которая ей подходит. В медитациях и дыхательных упражнениях находилось все, что она уже выработала для себя: умение открываться для чего-то иного, чем то, кем ты уже являешься, и перестать быть всю жизнь рабом своих собственных чувств. «Все люди хотят развиваться и быть счастливыми, но тяжело жить по этим принципам и постоянно нужно помнить об этом, чтобы не застыть», – думала Лотта. Но как можно стать счастливым, если люди обращаются друг с другом так, что только умножают в мире несправедливость? Да, на самом деле следовало бы заняться политикой и принимать в ней активное участие, но это как-то не случилось. Она чувствовала, что едва ли смогла бы принимать идеологию, которая была выдумана кем-то другим. И она не могла сказать от всей души, что была христианкой, сторонницей индуизма или буддисткой, придерживалась консервативных, либеральных или социалистических взглядов. «Я возьму себе немного отовсюду», – думала она.

Несмотря на мать-христианку и ее собственное любопытство к йоге и азиатской жизненной философии, она критически относилась к религиям. Она была гуманисткой. Этого должно было быть достаточно. «Все люди имели одинаковую жизненную энергию, независимо от того, откуда они были родом и какого цвета была их кожа. Если так мыслить, то нельзя быть расистом», – думала Лотта.

На те деньги, что Пикей зарабатывал рисованием портретов, он купил краски и холст и теперь мог рисовать картины большего размера и в более разнообразной технике. Основную часть своих картин он продавал у фонтана или в индийском кафе иностранным туристам. Хаксар обещал присмотреть для него квартиру, но для этого требовалось время. На деньги, которые у него теперь были, он мог себе позволить снимать небольшую комнату в Лоди Колони, в одном из самых лучших пригородов, расположенном прямо на юге города, рядом с большим тенистым парком, в котором находился величественный мавзолей с останками правителей средневекового Дели-Султаната. Его новый дом был непривлекательным на фоне других. Одна кровать и тумбочка, три крючка на голых бетонных стенах, на которые он мог повесить одежду, и несколько квадратных метров площади, где он мог разместить своих бездомных друзей. Сейчас он учился уже на третьем, последнем, курсе художественной академии, его часто обсуждали в академической столовой и все чаще воспринимали в качестве гуру. Студенты, преподаватели и опытные художники, которые зачастую были вдвое его старше, приходили к нему, чтобы получить ответы на свои вопросы. Его спрашивали, как он делает то или иное, о чем думает, какие материалы использует, были ли его мать и отец известными художниками, каково его отношение к искусству вообще и какой была Индира Ганди.

Среди тех, кто каждый день приходил к нему за советом, была девушка, которая совсем недавно начала учиться в академии.

Он заметил, что у нее было странное выражение лица, как будто бы она думала о чем-то, о чем не смела говорить. В конце концов она представилась ему. «Меня зовут Пуни, – мягко сказала она, словно стыдилась своей прямоты. – Не хочешь пообедать со мной?» Как обычно, Пикей самопроизвольно ответил «да», он редко отказывался. Но Пуни, похоже, сомневалась в его искренности.

– Я не мешаю? – с тревогой спросила она.

– Напротив, – ответил он, – ты мешаешь! Ты действительно мешаешь моей работе, но быть приглашенным тобой на обед – приятная помеха.

После обеда в столовой академии она пригласила его к себе домой.

– Моя мать с удовольствием познакомилась бы с тобой, – сказала она. – Ты можешь прийти в воскресенье?

– Твоя мать? Зачем же? Зачем она хочет познакомиться со мной?

– Она хочет, чтобы ты нарисовал ее.

Движение дипломатических автомобилей, причудливо и беспорядочно раскрашенных грузовиков и ветхих городских автобусов текло по главной магистрали Старого Дели густо, как холодный сироп. Рядом тек поток велорикш, просочившихся с маленьких улочек вокруг мечети Джама.

Пикей устроился на пассажирском сиденье одного из велорикш, смотрел на хаос движения, толпы людей и чувствовал себя очень странно. Никогда раньше он не управлял велотакси, никогда не сидел и не наблюдал, как другой человек двигает транспортное средство вперед, прикладывая свою силу. Он думал о землевладельцах, торговцах и брахманах, которые привыкли к тому, что их обслуживают другие люди, будто их жизнь более ценна. В этот момент он почувствовал, словно и его жизнь стоит больше, чем жизнь человека впереди него, управлявшего рикшей.

Они прорывались сквозь все более плотную толпу на Чандни-Чоук, которая теснилась перед ювелирными лавками и магазинами тканей, они проезжали мимо рекламных щитов охлажденной воды из-под крана и фотографов с ящичными фотоаппаратами, снимавших людей на тротуарах. Потом они спешили по переулкам, где велорикша должен был уворачиваться от других велосипедистов, беспризорных коз, велосипедных повозок, шатающихся коров, лающих собак, женщин в серых платках и мужчин в вязаных колпаках. Они проезжали мимо проемов в стенах, где были выставлены для продажи джутовые мешки с мукой и перцем.

Он наслаждался всем, что видел. Базары Дели мальчику из маленькой деревни в джунглях до сих пор казались экзотическим сказочным миром. Город нес в себе историю и власть, тесноту и бедность. Черная, вязкая масса в открытых каналах между переулками и стенами домов пахла ужасно, но зловоние смешивалось со сладким запахом благовония пачули, который исходил из внутренних двориков с манговыми и фиговыми деревьями. Наконец, они доехали. Он спешился, дал достойные чаевые, чтобы заглушить укоры совести, и постучал в темную деревянную дверь очень старого дома.

– Заходите! – послышался голос.

Пуни подошла к двери. Она выглядела более напряженной, чем в академии, не улыбалась, но быстро предложила купить для него холодного лимонада.

– Воды достаточно, – ответил Пикей. Она нервно засмеялась.

– Тогда чай или кофе?

– Может быть, позже.

В квартире было по-прежнему тихо. Он осмотрелся. На стенах висели фотографии кинозвезд, известных индийских кумиров, а на журнальном столике лежали журналы о моде и стиле. Пуни вернулась с подносом, на котором стоял стакан воды. По запаху, распространившемуся в комнате, можно было определить, что она прошла через ванную и еще подушилась. Она была окутана сладким туманом аромата жасмина и розы. Он посмотрел на нее. Она выглядела иначе, чем недавно в столовой академии. Прихорошилась, надела блестящие шаровары, на щеках ее были румяна, а на губах красная помада. Из-за ее изменившегося наряда и нового макияжа у него создалось впечатление, что она хотела выглядеть старше своего возраста. Простая, застенчивая, но непосредственная студентка из художественной академии исчезла. Он быстро осушил стакан воды. «Где твоя мать? Могу ли я начать сейчас?» – нетерпеливо спросил он.

Он наслаждался всем, что видел.

«Ах, маме пришлось уйти как раз перед тем, как ты пришел. Что-то случилось срочное, связанное с ее работой». Он сразу понял: что-то не так.

– Нужно подождать, она скоро вернется, – сказала Пуни нежным голосом. Но у него возникли подозрения, и он решил не ждать ни минуты.

– Воскресенье – мой лучший день у фонтана. Клиенты ждут. Я должен идти и зарабатывать деньги. До свидания! – сказал он и покинул дом.

– Доброе утро!

Он узнал этот голос, который прозвучал позади в коридоре Делийского колледжа искусств. Он обернулся. Это снова была Пуни.

– Все в порядке? – спросил он.

– Нормально, – ответила она.

– Мама сказала, что купила билеты в кино на поздний сеанс сегодня в «Плаза». Но у нее изменились планы, и она сама не пойдет. Ты хочешь?

– Это хороший фильм?

– Моя мама покупает билеты только на хорошие фильмы.

– Дай мне немного времени подумать над твоим предложением. Поговорим за обедом. Он пошел в мастерскую колледжа, чтобы убрать художественные принадлежности, оставленные с предыдущего дня: закрутил колпачки у некоторых тюбиков с краской, вытекшей на рабочий стол; выбросил одну засохшую кисть, почистил две другие терпентином[29]; посмотрел на свою наполовину законченную картину и на все эскизы, разбросанные по полу. Взял кисть и начал рисовать.

Он пытался думать о Пуни, но у него не получалось. Великое мистическое спокойствие наполняло его. Затем он услышал приглушенный звук, потом еще один, более звонкий. Казалось, краски с картины разговаривали с ним, как если бы они были людьми. Никаких произнесенных слов – яркий аккорд со звуками, олицетворявшими различные чувства. Он рисовал быстро – его единственным желанием было желание трудиться. В колледже прозвенел звонок. Это был перерыв на обед. Но Пикей продолжал, словно ничего не произошло. Вдруг он заметил, что в комнате находится кто-то еще: увидел движение слабой тени, отразившейся на мокром холсте, но продолжал рисовать, делая вид, что ничего не замечает. Он знал, кто это был, и не был рад этому, что удивило его. У него было сильное ощущение, что она мешала ему, и он хотел, чтобы его оставили в покое.

– Это действительно фантастическая картина, – польстила она ему и вышла на свет больших окон мастерской. Он повернулся и посмотрел на нее.

– Хочешь пойти со мной? – спросила она. Он усмехнулся.

– Подожди-ка! – сказал он и побежал в коридор, вниз по лестнице, в мастерскую Тарека этажом ниже. Тарек сидел за столом и работал над иллюстрацией. «Пуни с первого курса хочет пойти куда-нибудь сегодня вечером со мной… – начал Пикей. Тарек взглянул на него. – Как ты считаешь, мне стоит пойти? – продолжал он взахлеб. – Она хочет в кино».

Он призывно посмотрел на своего друга. Тарек вздохнул.

– Боже мой, Прадьюмна, она не похитит тебя! Просто пойди с ней и насладись вечером!

Они наняли рикшу-мопед и поехали в кино. Фильм назывался «Аджанабе» и рассказывал про юношу из среднего класса, который влюбляется в богатую и красивую девушку из высшего класса. Кино о невозможной любви. Они уселись в конце зала на диван для двоих с разорванной мягкой обивкой. Фильм начался с драматической музыки. Сюжет потрясающий: девушка из высшего общества забеременела, но хотела отдать ребенка («О боже, боже! Как неиндийский», – подумал он). Вместо того, чтобы сосредоточиться на карьере модели, девушка вернулась к своему отцу («Какой позор», – подумал он). Ему понравились сцены на природе, пение и танцы. Это был самый романтичный фильм, который показывали сейчас в кинотеатрах, это было ясно. На какое-то время он забыл, где находится и сколько сейчас времени, но вернулся к реальности, когда Пуни стала своей рукой искать его руку. Их пальцы переплелись. «Моя мама спросила меня, где ты хранишь деньги, которые зарабатываешь как «фонтанный художник», – прошептала она ему на ухо. – Если хочешь, она может сохранить эти деньги для тебя». – «Не надо, я открыл счет в банке», – прошептал он в ответ. В течение нескольких минут они сидели молча. Любовная сцена заполнила экран. Герой поцеловал героиню таким типичным для индийского кино поцелуем, при котором можно только догадываться, что происходит. Романтичное зрелище смутило его, он чувствовал себя неловко и начал дрожать, как будто замерз. Она сжала его руку крепче.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего, – ответил он коротко.

– Но ты дрожишь.

– Холодно, я замерз.

Она положила голову ему на плечо.

– Здесь не холодно.

– Нет?

– Нет, но я люблю тебя, – сказала она, тяжело вздохнув. Он смутился, почувствовал недовольство и слабость.

– Я не думал о… любви, – нерешительно сказал он.

– Тогда ты можешь начать прямо сейчас, – сказала она.

– Но…

Он пытался сказать: «Но в моем роду считают, что ты не можешь любить кого-либо, если не состоишь с ним в браке». В фильме усатый герой выстрелил в человека и украл его сумку, полную драгоценностей.

– О, это не трудно, – сказала она. – Напиши письмо отцу, а я спрошу своих родителей. Моя мама любит тебя, она убедит отца, а потом мы поженимся. – Она продолжила: – Ты зарабатываешь деньги как художник, а я… ну, я тоже стану художником. О, мы можем быть очень счастливы вместе.

Он не знал, что ответить. Все эти мечты и планы. Но, возможно, она права? Может, она – его будущее? Может, он должен написать своему отцу и попросить разрешения жениться? Он не был уверен в своих чувствах, но все могло произойти, потому что так предрешено. Тривиальная мысль: всё имеет свой смысл. Ближе к концу фильма трагедия вновь сменилась мелодрамой – и было счастье! В противном случае он начал бы плакать. В финале влюбленные воссоединились.

О, мы можем быть очень счастливы вместе.

Рука об руку Пикей и Пуни вышли из театра, запрыгнули на мопед-рикшу и поехали, дребезжа, по блестящей от дождя Вивекананда-Роад в Старый Дели. Пуни сошла у одной из больших мечетей, а Пикей попросил рикшу повернуть на юг и поехал к своей комнате в пригороде. Дома он сразу же начал писать письмо отцу. Несмотря на противоречивые эмоции, он был совершенно уверен, что предложение Пуни было хорошей идеей. Она была той самой! Той женщиной, о которой говорил астролог. Не из его деревни или его местности, это правда. Хоть и не из другой страны, как предсказал гороскоп, но ведь почти, подумал он. В письме он рассказал о девушке, которая любит его, и что она хотела бы выйти за него замуж. Он попросил благословения отца. Потом потер глаза и посмотрел на часы. Половина первого ночи. Он лег в кровать. Мысли вертелись в голове, на улице дикие собаки с лаем пробегали мимо. Звук скрипучего велосипеда появился и исчез. Дождь прекратился, и в окно на его грязный бетонный пол просочился молочно-белый лунный свет. «Это предопределено», – была его последняя мысль в этот день.

В вестибюле дома Пуни пахло едой. Соблазнительные ароматы сильно приправленных специями блюд. Паратха[30], куриный карри, палак панир[31], алу гоби[32]. Пикей был в хорошем настроении, но чувствовал себя странно. Он думал, что вся эта еда была приготовлена специально для него, что семья Пуни очень старалась. Обеденный стол был полон всевозможных блюд. Там не было даже места для салфеток, которые предупредительная хозяйка все же положила на покрытый скатертью с цветочными узорами сервант. Пикей был очень голоден. «Намасте», – сказал он, собрав ладони, и наклонился, чтобы прикоснуться к ногам отца Пуни – приветствие, которым он должен был бы удовлетворить требования родителей к порядочности и достоинству.

– Добро пожаловать, брат, поднимись, – ответил отец Пуни и пожал ему руку на западный манер.

– Мы современные люди, которые пожимают друг другу руки. В комнате, помимо родителей Пуни, были также два ее брата и их жены. Сама Пуни сидела в соседней комнате перед дверной нишей, которая была отделена стенным ковриком. Он предположил, что она, вероятно, подслушивала разговоры в большой комнате.

Он знал, что это так, и чувствовал абсурдность ситуации. Его будет оценивать и одобрять ее отец, будто это было собеседование при приеме на работу. «При этом я должен жениться на Пуни, а не на ее отце», – подумал он. Первый вопрос отца был: «Какой ты касты?» Он почувствовал, что краснеет. Это было плохое начало. Он знал, что семья принадлежала к высокой касте. Если бы они подходили традиционно, то не приняли бы его происхождение. Но ведь отец только что сказал, что они современные люди. Он ответил вопросом на вопрос: «Придерживаетесь ли вы кастовой системы? – Он не ждал ответа и продолжал, идя в контратаку, чувствуя, что это было его единственным шансом! – Какую роль уже играют касты? – спросил он. – Даже если бы я родился в регионе коренных жителей и мой отец был бы неприкасаемым, то у меня, конечно, тоже текла бы красная кровь в жилах, как у вашей дочери, не так ли? У нее те же интересы, что и у меня. Я надеюсь, что мы можем быть счастливы в жизни». Отец посмотрел ему в глаза. Двери еще не были закрыты. Все было по-прежнему возможно.

– Ты происходишь из семьи неприкасаемых из коренного населения? – Он не ответил на этот вопрос. – И моя дочь уже влюбилась в тебя? Все в комнате молчали. Никто не двигался. Не было слышно даже кашля. Он услышал тихие вздохи отца и биение своего собственного пульса. Пикей огляделся. Все улыбки исчезли. Все вокруг неуверенно смотрели друг на друга. Тишина была нарушена матерью Пуни – ударив себя рукой по лбу, та воскликнула: «О, боже мой!» Отец поднялся, указал на дверь и прорычал: «Будь так добр, покинь мой дом. Немедленно! И не смей когда-либо еще хоть раз встречаться с моей дочерью!» Пикей встал и, понурив голову, двинулся к двери, где чуть слышно прошептал: «До свидания».

Рыдая, он бросился на кровать в своей лачуге в Лоди Колони и лежал там еще долго после испытанного унижения, уставившись в потолок и чувствуя себя опустошенным и маленьким. Воспоминания о школе в Атмолике, ощущение чужеродности вернулись снова. Как будто чувство неполноценности где-то неглубоко скрывалось и только ждало, чтобы вновь вырваться наружу. Сейчас оно стучало, горело и болело. Он дрожал, как будто от лихорадки или как если бы только что избежал смертельной опасности. Остаток ночи ему на ум снова и снова приходила только одна мысль: почему, почему, почему я родился в семье неприкасаемых в джунглях?

Газеты из Бомбея сообщали о «Далит пантер»[33], писали, что их вдохновила партия «черных пантер» из США. «Далит пантер» издали манифест, в котором заявили, что брахманы, правившие Индией, были хуже английских колонизаторов, – точно так об этом всегда говорили отец и дед Пикея. «У лидеров индусов, – так писала «Далит пантер», – в руках, в конечном счете, был и весь государственный аппарат, и унаследованная феодальная власть». «Мы больше не будем довольствоваться мелкими крохами, только маленькими хижинами в стенах брахманов», – стояло в манифесте. В собственной газете неприкасаемых «Далит Войс» «Далит пантер» сравнила дискриминацию в отношении неприкасаемых в Индии с расизмом против чернокожих в Соединенных Штатах: «Афроамериканцы должны знать, что их борьба за свободу не завершена до тех пор, пока их братья и сестры страдают в Азии. Это правда, что афроамериканцы также страдают, но мы сейчас там, где афроамериканцы были 200 лет назад».

Несколько дней спустя, когда он пил чай в кафе колледжа, то снова увидел ее. Пуни беседовала с каким-то студентом и отвернулась, когда он подошел. Он пожелал ей доброго утра, но она не ответила и удалилась бок о бок со своим спутником. Во время обеденного перерыва они встретились вновь. На этот раз Пуни повернулась к нему.

– Забудь меня скорее! – сказала она. Она объяснила, что не только не придерживается кастовой системы, как ее отец, это ее вообще не волнует. – Но я не могу идти против моего отца».

Ему не хватало слов.

– Ты видел молодого человека, с которым я говорила? – спросила Пуни. – Он учится на инженера. Папа уже выбрал его для меня, но он был готов отказаться от него, потому что я объяснила, что влюблена в тебя. Это было до того, как мой отец узнал о твоем происхождении». Пикей смотрел на нее с удивлением. Пуни, которая так энергично пыталась заполучить его, как подменили.

– Сейчас этот вопрос решается. Я буду выходить за него замуж. И скоро! – сказала она.

– Ты любишь его? – спросил он.

– Да, – ответила она, не моргнув глазом.

«Что это за любовь? – подумал он, – Она лжет, потому что не хочет спорить с отцом».

– Пуни, послушай меня! Я готов бороться. С юридической точки зрения никто не может остановить нас. Никто, ни твой отец, ни твои родственники. Мы можем пожениться без родственников или священника и тогда можем поехать в место, где никто нас не найдет, о котором никто не знает и о котором никто не спрашивает. Она повернула голову, ее глаза бегали туда-сюда, пока он говорил. Потом она прервала его на полуслове: «Не пытайся снова заговорить со мной. Забудь меня!»

– Я тебе не нравлюсь?

– Напротив, ты нравишься мне, но я не могу выйти за тебя замуж.

– Почему нет, Пуни?

– Я не могу сделать несчастным своего отца.

Один в своей комнате в Лоди Колони Пикей закричал: «Ваши брахманы и все другие высшие касты – снобы! Что мы вам сделали?» Его одолевала ненависть, он долго не мог заснуть, а потом проснулся в четыре утра и все думал о произошедшем три часа до рассвета. После гнева пришли горечь и жалость к себе. На ночном столике лежала тонкая зеленая книга из пожелтевшей бумаги, неровно напечатанная, с косыми строками текста. Когда он не мог заснуть, то всегда читал эту книгу, чтобы не думать о Пуни.

«Я не могу сделать несчастным своего отца».

Из этой книги он узнал, что, по легенде южно-индийского штата Керала, Шива однажды решил преподать брахманам урок. «Ах, вот это прекрасно», – подумал Пикей и продолжил читать. Шива хотел изгнать тщеславие из брахманов и решил унизить наиболее высоко стоящего и умнейшего из брахманов Керала, духовно возвышенного учителя Ади Шанкахария. Учителю не так далеко было до просветления. Единственное, что отделяло еще Ади от освобождения и круговорота перерождений, было его высокомерие и гордость, он противился мысли, что состоял из той же плоти и крови, что и все люди на Земле, независимо от их касты или социального положения. Шива и его жена Парвати хотели сыграть с этим человеком злую шутку и превратились в бедную пару из касты неприкасаемых Пуллайя. И сын богов Нандикесан был одет как нищенствующий ребенок. Они выглядели словно поденщики, их одежды были пропитаны грязью и глиной с полей.

При помощи колдовства Шива добился, чтобы от него пахло мясом и алкоголем, что непозволительно для праведного брахмана. Шива шатался так, как если бы он пил всю ночь. Для пущей правдоподобности он нес под мышкой графин пальмового вина и держал в руке полскорлупы кокосового ореха с вином. В таком состоянии Шива, Парвати и их сын встретились уважаемому Ади Шанкахария на пути по земляному валу на рисовом поле. Теперь обычай диктует, что неприкасаемый должен покинуть вал и прыгнуть в грязь или воду, если встретит здесь брахмана. Но Шива и его семья продолжали идти прямо к Ади и попросили его отойти в сторону, чтобы они могли пройти.

Замечательный Ади был страшно зол. «Как смеет семья, подобная вашей, нечистая, зловонная, пьяная, наевшаяся мяса, идти по тому же пути, как чистый и безупречный брахман? От вас пахнет так, будто вы не мылись ни разу в жизни. Такого я еще никогда не видел!» – гремел Ади и угрожал казнить всех троих, потому что это преступление, которое не могли бы простить даже боги. Шива ответил: «Я признаю, что выпил один-два стакана, и действительно прошло некоторое время с тех пор, как я мылся. Но прежде чем я попаду в грязь на рисовом поле, ты должен мне объяснить разницу между тобой, чистым и высокопоставленным брахманом, и моей семьей, которую называешь грязной».

Переодетый Шива объяснил, что если Ади ответит на его вопрос, то он со своей семьей упадет в омут и даст ему пройти мимо.

– Если я порежу свою руку, а ты порежешь свою, ты увидишь, что у нас обоих красная кровь, – так объясни мне, в чем тогда разница? – начал Шива.

– Мой второй вопрос: не едим ли мы рис, выращенный на одном поле? Мой третий вопрос: не приносишь ли ты в дар богам бананы, которые выращивают неприкасаемые? Мой четвертый вопрос: не используете ли вы в качестве украшения для богов гирлянды из цветов, которые плетут наши жены? Мой пятый вопрос: вода, которую вы используете в храмовых ритуалах, не из тех ли колодцев, что вырыли неприкасаемые? У Ади не было ответа ни на один из этих вопросов, тогда Шива продолжил: «Тот лишь факт, что вы едите с медных тарелок, а мы – с банановых листьев, не говорит о том, что мы отличаемся. Вы, брахманы, ездите верхом на слонах, мы – на буйволах, но это не значит, что вы – слоны, а мы – буйволы». Вопросы не только привели Ади в безмолвное оцепенение, они совершенно запутали его. Как такое возможно? Как этот неграмотный человек, лишенный всяческих привилегий, едва ли учившийся в школе, как он умудряется задавать столь глубокомысленные философские вопросы? Не сходя с места, Ади начал медитировать до тех пор, пока не открылось его седьмое чувство. Тогда он понял: грязная семья Пуллай отошла на задний план, их место заняли боги. Перед ним стояли Шива, Парвати и их сын Нанди во всем своем величии.

Ужаснувшись своему поступку, Ади тотчас упал в грязное рисовое поле и начал читать мантру во славу Шивы. Шива простил его. Ади спросил его, почему именно ему, самому преданному почитателю Шивы, явился он в образе неприкасаемого.

– Ты мудрый человек, и ты находишься на пути к спасению души и просветлению, – ответил Шива. – Но тебе никогда не достичь своей цели, пока ты не поймешь, что все люди заслуживают уважения и сострадания. Ты должен бороться с предрассудками и невежеством и стремиться помогать людям из любой касты, а не только своим друзьям-брахманам. Лишь тогда ты достигнешь просветления. Согласно легенде, это случилось много тысяч лет назад – так было написано в книге.

Пикей узнал, что и сегодня Шива в образе неприкасаемого почитается на празднике в Северной Керале как один из главных богов. Он понял – надежда еще есть. В Керале, прочел он, есть люди, которые рассматривают учение Карла Маркса как продолжение учения освобождения Шивы. Пикей понял, что религия может использоваться не только для угнетения бедных, но и для того, чтобы положить конец высокомерию и изменить мир.

Он нашел психолога, который посоветовал ему больше никогда не лежать в одиночестве на своей кровати в Лоди Колони, постепенно теряя рассудок. Психолог сказал, что он должен перестать забивать голову дурными мыслями и больше времени проводить с друзьями. «Попробуйте получать наслаждение от жизни», – призвал он.

Пикей обратился за советом к одному школьному знакомому и получил совсем другой ответ. Знакомый посоветовал ему выпить вина. Сам он начал пить после одной печальной жизненной истории, и это якобы ему помогло.

– Это облегчит боль, – уверил он. Пикей никогда в жизни не пробовал алкоголь – ни единой капли. В его картине мира алкоголю просто не было места. Но сейчас он отправился прямиком в винную лавку, расположенную где-то в проулке за Коннот-Плейс. Купил там маленькую бутылку сделанного в Индии иностранного ликёра, спрятался в тени груженного матрасами грузовика и с тяжелым придыханием и кашлем стал глотать содержимое бутылки, а когда остановился, был удивлен – в бутылке осталась еще половина. Он сел на лесенку и стал ждать. Он ждал и ждал, однако ничего не происходило. И вот, наконец, мир стало обволакивать мягким хлопком. Это ощущение пришлось ему по вкусу. Боль и печаль отступили. Друг оказался прав. Алкоголь успокаивал. Он пошел к фонтану, чтобы поработать, но не смог – ему не удавалось удержать в руках карандаш и уголь. Он извинился перед клиентами, сказавшись больным, собрал свои вещи и медленно зашагал по широкому бульвару домой. Остаток вечера и всю ночь он проспал, на следующий день проснулся поздно и сразу же опустошил остаток содержимого бутылки. Он пил все больше. На протяжении последующих недель он пил с пробуждения до самой ночи. Алкоголь делал его беззаботным. Жестокий мир испарялся в нежном тумане. Острые углы становились округлыми, заботы превращались в возможности. В один из таких пьяных дней с альбомом для зарисовок в руках он очутился на Парламент-Роуд и встретил там полицейского, которого как-то раз ему уже приходилось рисовать. Полицейский почувствовал запах спиртного и спросил его напрямик: «Почему ты начал пить?» Пикей помедлил немного, собираясь с мыслями, и начал рассказывать. Он рассказал о Пуни, о походе в кино, о том, как он изнемогал от любви, о приглашении к родителям, об ужине, об отце, о том, как его вышвырнули за дверь, об унижении и страхе, что никто никогда не станет любить неприкасаемого. От него разило виски, его речь была громкой и эмоциональной. Кроме того, у него были проблемы с равновесием, так что его покачивало из стороны в сторону, словно дерево во время шторма. Он плакал. Но полицейский продолжал терпеливо стоять и слушать, не перебивая его. Лишь однажды он попросил его повторить сказанное, потому что из-за рыданий было невозможно понять, что он говорит. Чем дольше Пикей говорил, тем легче ему становилось.

В его картине мира алкоголю просто не было места.

– А теперь прекрати валять дурака, – сказал полицейский. – Покажи мне свою руку. Пикей протянул ему руку, и полицейский начал изучать линии на его ладони.

– Видишь, никаких проблем! Линии говорят, что ты женишься внезапно и совершенно неожиданно, а твой брак будет чудесным.

– Но… – пробормотал Пикей, – я – неприкасаемый, я никогда не смогу жениться на девушке из Индии, по крайней мере, на ком-то, кто ходил в школу, умеет читать и писать и родом из приличной семьи.

– Возможно, она будет родом вовсе не из Индии, – отметил полицейский. Той же ночью, когда Пикей лежал на своей кровати где-то между сном и явью, на него нагрянули горькие воспоминания о школе, а вместе с ними – чувство, что он навеки проклят, но в то же время что он избран для чего-то гораздо лучшего. Во сне ему явилась она – девушка, которую он искал, облаченный в белые одежды ангел, который спускался к нему из далеких земель. Она летела над Индией, над пшеничными полями Пенджаба, над крышами домов Нью-Дели к нему в комнату, все ближе и ближе. Наконец она оказалась так близко, что их тела соприкоснулись. Он наслаждался ее близостью, ее дыханием, ее запахом и мягкими волосами, лежащими на обнаженных плечах. Он чувствовал ее тепло и преданность, он ощущал, что есть некий опыт и знания, которыми он еще не обладает. Этот таинственный образ был больше него самого, не телесно, но духовно. Когда, проснувшись, он стал думать о своем сне, ему было сложно вспомнить своего ангела в деталях. Он был больше похож на сгусток тумана, холодный и без лица. Но осталось чувство близости чего-то, по чему он тосковал. И в следующую ночь она снова была здесь. Во сне он слышал музыку, которая была не похожа ни на что из того, что он слышал до этого момента. Она звучала как мелодия из далекого и таинственного мира. Это место должно быть удивительно прекрасно. В это время он думал о пророчестве.

Весна 1975 года оказалась бурной из-за демонстраций против высоких цен на продукты питания и из-за воинственно настроенных хинду-националистов. Недовольство закипало. Даже Индира Ганди была недовольна. Ее приводили в ярость несговорчивые судьи, критически настроенные журналисты и нацеленные на борьбу оппозиционные политики, которые, по ее мнению, не обладали достаточным умом, чтобы принять на себя ответственность за судьбу страны в сложной ситуации. Но больше всего ее приводили в бешенство обвинения в фальсификации результатов выборов. Судебный трибунал вменял ей в вину, что в ходе последних выборов она подкупала избирателей и незаконно расходовала бюджетные средства для проведения собственной избирательной кампании. Ее лишили парламентского мандата и запретили участвовать в выборах на протяжении шести лет. Однако Индира и не думала молча наблюдать за тем, как ее противники пытаются приструнить ее. Она решила взять ситуацию в свои руки и 25 июня предложила президенту ввести в стране чрезвычайное положение по причине «внутренних беспорядков». На основании этого она объявила решение суда об отстранении ее от власти недействительным и приняла на себя всю полноту власти. На следующее утро, с наступлением в Нью-Дели сезона муссонов, она собрала министров, чтобы проинформировать их о принятом решении, а после направилась на радио «Вся Индия» с тем, чтобы проинформировать о нем свой народ. «Нет причин для паники», – заявляла она из миллионов потрескивающих радиоприемников, в то время как в небе собирались дождевые тучи.

После этого она стала единоличной властительницей. «Индира стала Индией, а Индия стала Индирой», как сообщил прессе спикер Партии конгресса. Но еще до того, как народ узнал об этом, еще до того, как радио распространило речь Индиры, предвкушение перемен стало распространяться от политиков и чиновников к утомленным утром чайным мальчикам на Парламент-Роуд, к сикхам-таксистам, стоящим в своих нарядных тюрбанах под деревом у станции Патель-Чоук, к снующим торговцам тростниковым соком на Толстой-Роуд. Словно лесной пожар, пронеслось оно между рядами чистильщиков обуви, ожидавшими клиентов у подножия аркад полукруглых домов, от водителей переполненных пассажирами автобусов на Рэдиал-Роуд, 1 к официантам в Индийском доме кофе, которые рассказывали новость гостям, попутно разнося им кофе. Менее чем через пять минут все знали о том, что произошло. Прессу накрыла цензура, начались преследования оппозиционных политиков, профсоюзы стали ущемлять в правах. Журналисты и интеллигенция критиковали премьер-министра, но Индира была уверена, что ее поддерживают безземельные, неприкасаемые и угнетенные, что Пикей, его братья и сестры, миллионы индийцев и бессчетное множество бедняков выступают на ее стороне. Чтобы и дальше оставаться у власти, ей необходимы были их поддержка и их голоса. Пикей был убежден, что Индира принесет в страну порядок. А еще он думал, что политики, ведущие за собой бедных, тоже правы.

Дели был заклеен плакатами с маоистскими[34] лозунгами. На своем привычном пути к фонтану на Коннот-Плейс он увидел кричащие плакаты: «Смелость и ясное видение – это Индира Ганди», «Маленькая семья – счастливая семья», «Меньше слов, больше дела», «Наш лозунг – эффективность». И еще слоган, который звучал как реклама Индийского дома кофе: «Быть индийцем, действовать как индиец». В остальном все осталось как прежде. Самый известный предприниматель страны мистер Тата заявлял со страниц газет по поводу чрезвычайного положения: «Забастовки, бойкоты и демонстрации зашли слишком далеко. Парламентская система не подходит нашим нуждам». Средний класс, владельцы магазинов, предприниматели и чиновники говорили, что хаос доставляет им страдания и что они одобряют новое полицейское самосознание, потому как это означает, что опасные народные сходы прекратятся, мелкие воришки будут посажены за решетку, а трущобы, выросшие вдоль бульваров в Дели, будут снесены. В Индийском доме кофе можно было услышать такие комментарии: «Только оппозиционеры, журналисты и интеллигенция жалуются на чрезвычайное положение. Обычные люди, такие, как мы, не видят в нем ничего плохого» или «Дели нуждается в сильной руке. Повсюду одни трущобы» и даже «Уровень преступности снизился, поезда ходят по расписанию, улицы чистят, а людей стерилизуют, так что не будет больше в каждой хижине в трущобах по десять детей. Но газеты непрерывно жалуются на нарушения прав человека и подобную чушь. Наконец-то хоть что-то происходит». Однако критически настроенные слои населения Дели – учителя, журналисты и академики – были шокированы и возмущены. «То, что они делают… это все их избалованный сын, бесполезный Санджай, именно он стоит за всем этим. А президент – это просто смешно, марионетка в руках Индиры». Во время масштабных полицейских рейдов задерживали политических оппонентов, адвокатов и редакторов, которые в глазах Индиры были врагами правительства. Вскоре люди смирились. Протесты сошли на нет. Лишь немногие держались до последнего и выходили на улицы протестовать против «помешательства Индиры». Раз в месяц Народный фронт за гражданские права организовывал протестные марши. Пикей слышал, как они выкрикивали свои лозунги, когда их колонна проходила мимо кафе. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть на них. Колонна демонстрантов двигалась вниз по бульвару по направлению к парламенту. «Индира сошла с ума, сошла с ума и Индия», – скандировал один из ораторов. Предводитель из числа сикхских меньшинств шагал во главе колонны вместе с тысячами единомышленников в традиционных накидках, длиной по щиколотку, они несли с собой шпаги в ножнах с цветочными орнаментами, на их головах были голубые и оранжевые тюрбаны. Он своими глазами видел, как город кипел от гнева, однако, если читать газеты, складывалось впечатление, будто все в порядке. Ни слова о протестах.

Оппозиция Индиры становилась все более изобретательной и придумывала все новые способы обхода цензуры. На страницах индийской «Таймс», посвященных семье, Пикей увидел некролог от анонимного отправителя на смерть Д. Е. М. О'Кратии, чью кончину оплакивали жена П. Равда, сын С. В. Обода и дочери Вера, Надежда и Правосудие. Как же легко обмануть цензуру, думал Пикей и тихо смеялся про себя.

Пикей чувствовал расположение к Матери индийской нации, но чрезвычайное положение готовило трудности и для него. Он чувствовал, что должен рассказать Хаксару, что некоторые полицейские у фонтана стали более вежливыми, а некоторые, напротив, более агрессивными. Они придирались к людям, стоявшим в очереди, рвали и сдергивали рисунки, заставляли его собирать свои вещи и убираться прочь. Казалось, что одна половина полицейских не имеет понятия о том, что делает другая половина. Сегодня – пряник, завтра – кнут. Похоже на шизофрению. Хаксар и глазом не моргнул, пока слушал его, а затем сказал, что ему нужно вернуться в офис и сделать пару телефонных звонков. Он заверил Пикея, что ему помогут, а полицейские станут вести себя тише. На следующий день к фонтану приехал губернатор Дели на своей служебной машине, окруженный чиновниками и советниками. Губернатор заявил, что придирки со стороны полицейских должны быть немедленно прекращены. Отныне ни один полицейский не задерживал Пикея за то, что тот использует общественное пространство в качестве собственного ателье.

Через несколько дней после визита губернатора пришли электрики и установили на мольберте освещение, чтобы Пикей мог работать допоздна. Кроме того, ему предоставили личного помощника, который покупал и приносил еду, напитки, ручки и бумаги, а вечером, по окончании работы, собирал рисунки и закрывал их в кладовке.

Полиция больше не прогоняла Пикея и не преследовала клиентов, даже охраняла его рисунки. По одному полицейскому на картину.

«Вы что-нибудь желаете?» – спрашивал полицейский, соединял пятки и отдавал честь.

Хаксар сказал Пикею, что правительство хочет сделать площадь у фонтана в Нью-Дели индийским Монмартром, чтобы художники имели возможность свободно работать, как на площади Тертр в Париже. Пикей стал бы тогда туристической достопримечательностью.

В 1975 году перед Рождеством в газете The Statesman[35] опубликовали статью о Пикее и других художниках, работающих на делийском Монмартре. «Так же, как и в Париже, рисовать портреты было выгоднее, чем продавать картины», – отметила газета. Заголовок звучал: «Твое лицо – его состояние», – а статья начиналась следующим образом: «Сделать портрет у Прадьюмны Кумара занимает десять минут и стоит десять рупий. Среди семи художников, которые выставляются у фонтана на Коннот-Плейс, он самый успешный. Каждый вечер он зарабатывает от 40 до 150 рупий, рисуя людей, которые приходят на площадь. “Только немногие готовы тратить целое состояние и покупать пейзажи или современное искусство, но все готовы заплатить десять рупий за портрет, особенно если это займет лишь десять минут”, – говорит Джагдиш Чандра Шарма, один из художников с площади. Целый месяц Джагдиш безуспешно пытался продать свои картины, а затем последовал примеру Маханандиа и начал рисовать портреты прохожих. И вскоре в его карманах тоже зазвенели монеты».

Пикей погрузился в чтение книг. Он лежал на кровати в своей комнате и читал о Роберте Клайве, который стал известен после смерти как Клайв из Индии. Судьба этого англичанина очаровала Пикея, и он увидел себя в его приключениях. Нежелание оправдать ожидания своего отца, страсть к путешествиям и неудачные попытки самоубийства – в точности как он сам.

«Роберт Клайв был разочарованием для своего отца. Он родился в 1725 году и в семье из тринадцати детей был паршивой овцой. Он был чрезвычайно активным, упрямым и непослушным. В возрасте трех лет его посчитали трудным ребенком и отослали на воспитание к бездетным родственникам из города. Но им не удалось поладить с Робертом, его вернули назад, в село.

В возрасте десяти лет он забрался на колокольню, чтобы в маске дьявола пугать прохожих. В подростковом возрасте стал малолетним преступником. В конце концов отец устал и послал сына в Мадрас бухгалтером Ост-Индской компании. Отец был рад избавиться от сына, да и остальные родственники наконец вздохнули свободно. Общеизвестен факт, что шанс вернуться из Индии был пятьдесят на пятьдесят: вероятность того, что он умрет от тропической лихорадки, была настолько же велика, насколько вероятность того, что он вернется. Восемнадцатилетний Роберт Клайв чувствовал, что это был вызов, – прочитал Пикей. – Но сидячая работа в Мадрасе быстро ему наскучила, он не мог спать, стал несдержан и ощущал постоянное беспокойство. Клайв погрузился в депрессию, приставил пистолет к виску и нажал на курок. Щелчок! Еще одна попытка. Щелчок! Щелчок!» После этого, как прочитал Пикей, больше не выпускавший книгу из рук, Клайв решил, что его жизнь не напрасна.

«Моя жизнь тоже была предопределена с рождения», – подумал Пикей.

Он прочитал, что, когда Клайв вернулся в Великобританию, ему было присвоено звание барона. Потом его обвинили в каких-то махинациях и, наконец, оправдали. В 1773 году своенравный британец все-таки покончил с собой.

Пикей закрыл книгу. Роберт Клайв позаботился о том, чтобы англичане могли править в Индии и даже в Ориссе. Без него Индия могла бы стать французской колонией, или остаться под властью мусульманских королей, или вообще получить индийского властелина. Истории его деда и отца и его собственные воспоминания подсказывали, что победа Англии была лучшим, что могло случиться с Индией, по крайней мере для неприкасаемых.

«Я поеду в Азию. Больше всего я хочу в Азию. Это самое важное», – умоляла родителей Лотта.

Она ожидала возражений, но когда объявила, что сядет на автобус до соседней деревни, родители спокойно сказали: «Ты сама знаешь, что для тебя лучше». Они вообще немного говорили. «Они уже привыкли», – подумала Лотта. Несмотря на то что ей было всего двадцать лет, она уже прожила год в Англии. Кроме того, она знала: родители сами мечтали когда-то путешествовать, но посчитали, что не в состоянии себе это позволить из-за жизненных обстоятельств.

«Если бы они были на моем месте, они бы тоже поехали», – подумала Лотта.

Лотта не строила героических планов. Она путешествовала не для какой-то великой задачи, не хотела устанавливать рекорды или писать книгу приключений. Существовал водный путь между Европой и Индией. О самолете нельзя было и думать, это стоило целое состояние. До Машхада на востоке Ирана ходили поезда, но в горных районах Афганистана и до восточной границы с Пакистаном не было никаких железных дорог. Да и путешествие на поезде казалось слишком длинным. Был автобус, который выходил из Лондона и вез желающих прямо до Нью-Дели и Катманду. Компания «Волшебный автобус» предлагала дешевые билеты на яркие раскрашенные автобусы и стала для европейских хиппи настоящим подарком.

В возрасте десяти лет он забрался на колокольню, чтобы в маске дьявола пугать прохожих.

Лотта рассмотрела несколько вариантов и приняла решение поехать на своей машине. Это казалось единственным разумным решением.

В путешествие вместе с ней отправились Лейф, который когда-то встречался с ее старшей сестрой, и лучшая подруга Лотты со своим мужем из Индии и их ребенком. Им надо было добраться до Гётеборга, переправиться на пароме в Киль, проехать по шоссе до Альп и пересечь Балканы, чтобы попасть в Стамбул – ворота на Восток.

«Все детали продумаем уже в пути», – решила она.

У них были карты местности, но не было путеводителя, потому что ни в одном путеводителе не описывали их маршрут. Зачем планировать поездку, когда все может пойти по-другому? Поездка, как и сама жизнь, может быть непредсказуемой. Это понимали все, а больше всех – Лотта.

Отец Лотты помог с деньгами, и они купили зеленый микроавтобус «Фольксваген» 1971 года выпуска. Микроавтобус уже один раз побывал в Иране и вернулся обратно, но потом мотор отказал. Теперь его поменяли, а машину полностью перебрали.

Мать дала дочери единственное, но самое важное напутствие: «Поступай так, чтобы тебе не пришлось опускать глаза и стыдиться своих поступков. И не делай никому плохо».

В октябре 1975 года Лотта села за руль и поехала открывать мир. Не было долгих проводов, фанфары не раздавались на улицах Бораса. Началось большое приключение, а Индия была целью поездки. Они знали, что проездят всю зиму.

Был холодный декабрьский вечер. Яркие лампы освещали воду в фонтанах. В редкий вечер вокруг Пикея не толпилась очередь из желающих получить портрет и любопытных посетителей парка, которые наблюдали за тем, как он рисовал. Пикей решил закончить работу и начал убирать готовые картины с картонных щитов.

В это время из темноты вышла молодая европейская девушка и спросила, будет ли он завтра рисовать на том же месте. Она была одета в желтую футболку и узкие джинсы-клеш. Он заметил, что девушка не использовала косметику. Она чем-то отличалась от европейских женщин, с которыми он общался в индийском кафе. Она казалась серьезной и вдумчивой. Но, похоже, девушка торопилась. Когда Пикей ответил, она сказала: «Спасибо», – повернулась на каблуках и исчезла в темноте.

«Может быть, она меня испугалась?» – спрашивал себя полный приятного волнения Пикей. Появится ли она завтра?

На следующий день он пришел на свое место у фонтана раньше, чем обычно. Он надеялся снова увидеть серьезную девушку и надел новые джинсы с изогнутой желтой прострочкой на задних карманах и зеленую клетчатую рубашку с короткими рукавами, которую соседка Диди любезно для него погладила. Он подстриг усы, а волосы причесал с кокосовым маслом, чтобы усмирить непослушные кудри. На площади уже стояло много туристов, которые ждали, чтобы он начал работу. Пока Пикей и его помощник распаковывали картины и ставили мольберт, быстро выстроилась очередь. Он искал взглядом ненакрашенную девушку с серьезным лицом, но нигде ее не находил.

В девять часов вечера он разочарованно собрал вещи и пошел домой в колонию Лодхи.

«Поступай так, чтобы тебе не пришлось опускать глаза и стыдиться своих поступков».

Она же спросила, будет ли он сегодня на том же месте. Почему она не пришла? И хотя он видел ее всего лишь мгновение, он начал мечтать о ней. Дома Пикей сидел на кровати, читая молитвы и призывая всех богов, не только индуистских, но и Аллаха, Будду, Махавиру, далай-ламу, христианского бога и Махариши Махеш Йоги. Он молился всем богам, гуру и пророкам, которых только знал.

Плотный зимний туман окутал город, как бывает обычно в это время года, когда он направился в храм Шивы, чтобы верховный бог помог ему понравиться той девушке. Он молился целый час. Такого еще никогда не было, потому что на самом деле он не молился никогда. Но сейчас был особенный случай.

В родной деревне ему даже не разрешали заходить в храм. Но здесь, в Дели, люди из разных каст, классов и этнических групп перемешаны, а потому никто не спрашивал о его касте. В разнообразии большого города были свои преимущества.

Потом он пошел на Коннот-Плейс, где в густом тумане, как мистические фигуры, вырисовывались аркады и колонны классических полукруглых домов. Забрезжило утро, и лучи бледного зимнего солнца проникали сквозь дымку тумана. Сегодня пришло еще больше людей, чем обычно. Некоторые из них, выпрямившись, сидели на траве, чтобы мужчины с грязными ватными палочками чистили им уши. Другие заказывали массаж, чтобы им размяли мышцы спины ногами. Но подавляющее большинство посетителей парка сидели и лежали вокруг, разговаривали, чистили арахис, курили, жевали листья паана[36] и выплевывали красную слюну.

Мама всегда хотела иметь карандашный портрет дочери. Лотта вспомнила об этом, когда увидела на Коннот-Плейс щит «Десять рупий – десять минут».

Обычно здесь стояла длинная очередь, но однажды вечером она увидела уличного художника наблюдающим каскады фонтана в одиночестве. Она вышла из тени, чтобы он смог ее разглядеть. После того, как они обменялись парой слов, она вдруг попрощалась и ушла. Почему – она не может вспомнить. Что-то в его внешности одновременно привлекло и напугало ее. «Рисунок можно сделать и на следующий день, подождет», – подумала девушка.

В разнообразии большого города были свои преимущества.

Спустя два дня Лотта вернулась к фонтану, встала в очередь и стала терпеливо ждать. Когда пришел ее черед, она попросила художника нарисовать портрет. Он долго испытующе смотрел на нее, будто она была самой удивительной клиенткой дня. Пока он доставал лист бумаги и сортировал карандаши, она рассматривала его усы и челку, которая выглядела так, словно он пытался выпрямить ее, намазав кокосовым маслом. Волосы сияли. Она думала, что он похож на темнокожую версию Джими Хендрикса или индуса, который хотел казаться западным путешественником. В детстве она читала книгу о кудрявом мальчике из леса, который сидел в окружении кувшинок в темном пруду. И с тех пор она была очарована людьми, которые выглядели, как этот уличный художник с Коннот-Плейс.

Был восьмой час вечера 17 декабря 1975 года, и тяжелое от смога небо над Дели мерцало персиковым цветом в блеске уличных фонарей.

У фонтана царило привычное оживление. Но вот от толпы отделилась фигура с длинными прямыми светлыми волосами. «Наконец-то!» – подумал Пикей. Она встала в очередь. Когда подошел ее черед, он попросил ее сесть на табурет. Дрожащей рукой он нанес первые штрихи. Вокруг, как обычно, толпились зрители, но разволновался он не поэтому. Рука дрожала так сильно, что ему пришлось остановиться.

– Простите, – сказал он. – Я не могу. Как вас зовут? Может, зайдете завтра ко мне в художественную школу?

– Зайдем, – ответила она.

Он поднял взгляд. Позади нее стоял белый мужчина. «Хоть бы это не оказался ее муж!» – подумал он.

– Конечно, приходите вдвоем, – весело произнес он вслух.

– Меня зовут Лотта, а это Лейф, он фотограф.

«Она не сказала “мой друг” или “мой муж”, – обрадовался Пикей.

Он принял душ, переоделся в чистое и долго смотрел на себя в зеркало, размышляя о ее имени. Сначала ему послышалось, что ее зовут Лата, как певицу, песни которой он слышал во многих фильмах.

Нет, не Лата. Она сказала – «Лотта».

На веранду заглянула Диди, жена соседа.

– На собеседование собрался? – спросила она с любопытством.

– В каком-то роде да, – кивнул он.

Добравшись до школы, он принес три стула, расставил их на солнечной лужайке перед кафе и стал ждать. Они пришли, как договаривались, ровно в десять и взяли кофе.

Это было приятно – сидеть, держа в руках дымящуюся в ясном декабрьском воздухе чашку кофе, напротив двух совершенно незнакомых людей. Он ведь даже не спросил, откуда они.

– Швеция, – вдруг сказала она, будто прочитав его мысли.

– Это далеко, – заметил он.

Они кивнули.

– В Европе, – добавил он первое, что пришло в голову.

Они заулыбались.

– Давайте я покажу вам школу, – предложил он, когда они допили кофе.

Лейф отстал, разговорившись с парой студентов в коридоре на первом этаже, а Пикей повел Лотту дальше по школе. Он представил ей учителей, показал классные комнаты и мастерские на всех семи этажах. И, хотя они были знакомы всего полчаса, ему показалось, что он устраивает экскурсию по школе своей приятельнице.

Когда они осмотрели каждый уголок, он спросил, чем она больше всего любит заниматься.

– Играть, – ответила она. – Я играю на флейте.

Он спросил, кто она по знаку зодиака.

– Телец.

«Она будет музыкальной, по знаку зодиака – Телец…»

Набравшись храбрости, он вежливо поинтересовался:

– Лейф – твой муж?

– Что-что?

Он произнес это неотчетливо и торопливо, боясь, что прозвучит смешно. Значит, она не поняла его? Или решила, что это самый неприличный вопрос, какой только можно задать женщине? Он спросил снова. И на этот раз получил ответ.

– Нет, – рассмеялась она. – Лейф? Ха-ха! Мы не женаты и не встречаемся.

Они продолжили прогулку по школе. Другие студенты перешептывались и показывали на него пальцами, ведь он шел с иностранной дамой. Даже Пуни, которая давно уже не обращала на него внимания, на этот раз подошла, чтобы поздороваться. Он с удовольствием отметил ее полный любопытства взгляд.

Он спросил, не хотят ли Лотта с Лейфом посетить его комнатку в Лоди Колони. Там особо нечего смотреть, добавил он, но он мог бы показать им свою графику и масляную живопись. Она согласилась – впрочем, без особого энтузиазма.

И все же он надеялся, что она просто стесняется открыто демонстрировать свои чувства.

Давненько его комната не была такой унылой, темной и грязной. Так ему, по крайней мере, показалось, когда он, ведя за собой Лотту и Лейфа, заглянул туда с веранды. Какое печальное зрелище: в углу – разбитая чашка, мебели почти нет, столешница грязная, камешки на полу… Хлопья пыли скопились за дверью, а стены испещрены рисунками и текстами, которые он накарябал куском угля, когда был пьян. Там было написано: «Я родился неприкасаемым. Я ни на что не имею права. Я даже не имею права познать в Индии любовь». Но хуже всего было вот это: «Я женюсь на европейской девушке, как предсказывали астрологи». Он попытался встать так, чтобы загородить надпись от гостей, но ничего не вышло. В конце концов, они пришли посмотреть, как он живет. И ему пришлось впустить ее в комнату.

Он отыскал несколько рисунков карандашом и подарил их Лотте. Она была немногословна.

Прочитала ли она то, что написано на стенах?

Она ласково улыбнулась ему и поблагодарила за подарки.

Она согласилась увидеться снова, и на следующий день они встретились в Коннот-Плейс, чтобы прокатиться по городу на моторикше.

У Великой соборной мечети они слушали призыв к молитве.

– Ее построил Шах Джахан, чье имя буквально означает «Повелитель мира», – рассказал он и медленно повторил для нее призыв, звучавший с минарета: – «Ашхаду алля́ иляха илля Лла́ху ва ашхаду анна Мухаммадан расу́лю Лла́х», – сказал он, выделяя каждую букву, а потом перевел: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его».

Взобравшись на высокий минарет мечети, они смотрели оттуда на многолюдную суету Старого Дели и на Красный форт.

– Оттуда нами правили моголы, персы и британцы, – объяснил он.

Потом они перевели взгляды на Ворота Индии, церемониальный проспект и президентский дворец.

– Как странно, – сказал он.

– Что? – не поняла Лотта.

– Видишь вон тот красный мост? Мост Минто. Под ним я спал, мерз и голодал. А там, – он показал на президентский дворец, который был всего в нескольких километрах от моста, – я пил чай с президентом Индии.

Она не сразу, но нашла в запутанном городском ландшафте большой купол.

– Как в сказке.

Она бросила на него скептический взгляд. Наверное, решила, что он все выдумал.

Вновь сев на моторикшу, они поехали на юг, к мавзолею Хумаюна, еще одной туристической достопримечательности. Всю дорогу они говорили. Общаться с ней было легко. И он опять задумался о предсказании. Которое обещало, что его будущая жена родится под знаком Тельца и будет музыкальной. А еще астрологи сказали, что она будет владычицей джунглей.

Но как Лотта могла быть владычицей джунглей?

Потом Лотта отправилась дальше. Уже на следующий день они с друзьями погрузились в микроавтобус «Фольксваген» и продолжили путешествие. Они собирались посетить храмы в Кхаджурахо и посмотреть в Варанаси на пилигримов, которые купались в водах священного Ганга. Пикей скучал по ней, но уже скоро начал сомневаться. Она туристка, задержится ненадолго и поедет дальше. В жизни ее ждет еще столько всего, в Индии она точно не останется. Сомнения смешивались с воспоминаниями о ее нежном голосе.

«Мост Минто. Под ним я спал, мерз и голодал».

В канун Рождества, в свой день рождения, он получил письмо, на конверте из бумаги ручной работы были аккуратно выведены его имя и адрес. С замиранием сердца он открыл его. Это была яркая поздравительная открытка с изображением веселой рыбы, плещущейся в грубо прорисованных волнах. Вульгарно, как сказал бы его учитель в художественной школе. Коммерческая, примитивная работа. Но он еще никогда в жизни не получал поздравительных открыток на день рождения. Теперь, сияя от радости, он подставлял переливающуюся блестками открытку под солнечные лучи, и яркая красная рыба сверкала.

Он прочел:

«Как же далеко пришлось забраться, чтобы встретить такого хорошего друга, как ты. Поздравляю с днем рождения, желаю счастья, Лотта».

Дни до ее возвращения были сущим мучением.

В ржаво-красных сумерках новогоднего вечера он внезапно увидел в толпе у фонтана Лейфа с огромным рюкзаком на спине. Пикей подбежал к нему. Лейф был один и рассказал, что они ездили в Кхаджурахо и видели тысячелетние храмы с эротическими скульптурами. Потом спросил, может ли Пикей посоветовать ему хорошую и дешевую гостиницу.

– Забудь о гостинице, живи у меня.

Он дал ему ключ от комнаты в Лоди Колони.

– А где же Лотта?

– Сняла комнату в особняке у одного семейства. Мы с ними в поезде познакомились.

– Лотта тоже могла бы переночевать у меня, – простодушно сказал он.

Разумеется, он не тешил себя надеждой, что она предпочтет уютной кровати в отдельной комнате большой виллы его тесную и убогую каморку.

Выглянув в первый день нового года на улицу, которая вела к домам Лоди Колони, он заметил в тени деревьев желто-красную точку. Она увеличивалась. А потом превратилась в женскую фигуру. На ней были джинсы и желтая футболка, а на спине – красный рюкзак.

Этот момент стал для него личным триумфом. Ему хотелось кричать о своем счастье: смотрите, она променяла роскошь на мою бедность!

Но вместо этого он спокойно и сдержанно поприветствовал ее:

– Добро пожаловать, Лотта!

Лейф будет спать на его сломанной чарпае, деревянной кровати с сеткой из переплетенных пеньковых веревок. Для Лотты он расстелил на полу тонкий бамбуковый матрас. А сам решил спать прямо на бетонном полу.

– Ничего, я привык спать на твердом, – заверил он Лейфа и Лотту.

Больше всего его беспокоило отсутствие постельного белья. Но она казалась вполне довольной, когда раскладывала на бамбуковом матрасе под окном свой спальный мешок.

Пикей и Лотта перекусили омлетом с соусом масала, поджаренным хлебом и чаем, которые он приготовил на спиртовке на веранде, и отправились на моторикше в Коннот-Плейс, где пересели в «тук-тук», набитый пассажирами трехколесный мотоцикл, который с тарахтением полз к Старому Дели.

Пикею казалось, что город, которого он так боялся три года назад, теперь стал его частью. «Пусть она прочувствует жизнь этих торговых улиц», – думал он, словно они могли ей рассказать о нем.

Они бродили по улицам старого города, а потом через узкое отверстие в стене попали на еще одну улочку, которая вела к маленькому, освещенному люминесцентными лампами внутреннему дворику. Там пахло древесным углем и жареным мясом. Во дворе готовили еду, а гости сидели за столами в четырех домах, окружавших его, и ели. Они заглянули в один из домов: кафельная или каменная плитка от пола до потолка, гости, поглощающие жареное мясо с тонкими, как кружево, лепешками.

В зоопарке Дели, который устроили в развалинах старого форта, они гуляли по лесу и берегам искусственных озер, безостановочно разговаривали и смеялись – часто над одним и тем же. Наконец они опустились на траву. Он был счастлив, но испытывал смешанные чувства. В душе росло беспокойство, и он часто ловил себя на мысли о том, что вскоре его счастью придет конец. Так было всю жизнь, так будет и сейчас. Счастье окажется предвестником несчастья. Он просто не предназначен для того, чтобы быть счастливым. Она отправится домой, в Европу, а он останется в Индии. Она озарила его жизнь, как молния, и исчезнет так же быстро.

Ему оставалось доучиться семестр в Колледже искусств Дели, и у него не было денег на то, чтобы куда-то ехать.

«Это невозможно, из нашего романа ничего не выйдет, наша встреча обречена стать коротким, но прекрасным воспоминанием», – думал он.

Но Лотте он ничего не сказал о своих сомнениях.

Они отправились дальше, на базар Пахаргандж. Бок о бок они бродили среди прилавков с фруктами и чайных лавочек. Пикей думал только о ней и жил только настоящим моментом. Они разговаривали с мальчишками-пекарями, которые голыми руками залезали в красные печи тандур[37] и раскатывали там комки теста. Они ловили на себе взгляды налитых кровью глаз старух и стариков, которые отдыхали на своих лежанках вдоль стен домов, закутанные в серые платки. Они чуть не споткнулись о человека, который разобрал коробку передач и разложил прямо посреди улицы на картоне по порядку пластины, гайки и подшипники. Они прошли сквозь козье стадо. Водили руками по шелковым спинам коров, вдыхали запах горячего пара и влажной ткани, проходя мимо женщины, которая гладила рубашки паровым утюгом. Посмеивались про себя над человеком, который вспенивал переделанной дрелью теплое молоко. И несколько минут наблюдали за стариком, который выстроил на доске под голой электрической лампочкой пирамиду из сотен куриных яиц. Он сказал им по-английски:

– Если одно упадет, все посыплются.

И они засмеялись.

Они отгоняли от себя собак, смотрели, как шьют, чинят серебряные цепочки, как девушка подметает улицу перед дверью. Вдыхали дым, пахнущий горелой листвой, и слушали храп какой-то женщины. Люди пели, разговаривали, месили тесто, играли в карты, лежали, растянувшись на спине.

Ему казалось, что сами они – часть всего, что есть вокруг, часть этих людей, улиц, запахов и неба.

К шести часам они вышли к фонтану, и Пикей начал развешивать картины для своей ежедневной выставки. Лотта помогала ему. Он смотрел, как она, напевая себе под нос, закрепляет картины на крючках. «Боже, пожалуйста, пусть эта женщина станет моей женой», – подумал он и сел на табурет, чтобы рисовать портреты желающих. Она села рядом. На четвертом рисунке они решили все собрать и пойти в кино.

Перед кинотеатром «Плаза» толпились сотни человек. Очередь к кассам выливалась на улицу. Премьера фильма «Месть и закон» прошла полгода назад, но он до сих пор собирал полные залы. Они долго изучали нарисованный от руки рекламный плакат, на котором Амитабх Баччан расстреливал злодеев из пулемета. С верхнего яруса с видом на партер, где они расположились, было видно, что большинство зрителей – одинокие мужчины, которые поглядывали на них с тоской.

Пока шел фильм, он переводил для нее с хинди на английский, но когда сладкоголосая Лата Мангешкар запела Jab tak hai jaan, он умолк, откинулся в кресле и наслаждался. Во время одного из красочных танцев она придвинулась ближе, опустила голову ему на плечо и вложила в его руку свою. Беспокойство, с которым ему удалось справиться после зоопарка, вспыхнуло вновь. «Для чего все это? – спрашивал он себя. – Что высшие силы хотят мне сказать? Так начинается любовь?» Он ничего не понимал и только сейчас осознал, как чудовищно неопытен. Он будто снова стал вдруг двенадцатилетним.

Чему быть, того не миновать. И он попытался успокоить свои сомнения мантрой: между нами возникла особая связь, наши души на одной волне. Много раз повторив эту мантру, он наклонился и поцеловал ее в лоб, беззвучно шепча: «Ма Махешвари, Ма Махешвари» – это было имя богини джунглей, которой молилась когда-то его мать.

В Дели пришла зима. По ночам небо было ясным и звездным, туман сгущался лишь перед самыми сумерками, а воздух становился ледяным. Они молча бродили в темноте по обезлюдевшему городу, мимо фонтана, который теперь был выключен. Потом направились по бульвару на юг, мимо церемониального проспекта Раджпатх и триумфальной арки Ворот Индии к Лоди Колони. Сначала он только держал ее за руку, но потом, осмелев от того, что они были одни в ночном городе, обнял. Он ощущал тепло ее тела и в то же время остро чувствовал, что делает нечто запретное, как будто у уличных фонарей были глаза и они следили за ними. В какой-то момент ему почудилось, что он покинул свое тело и видит себя, идущего рядом с Лоттой, словно с крыши дома, с высоты метров двадцати над землей.

Прогулка оказалась долгой. Но какое это имело значение? В два часа ночи они вернулись домой. Лейф крепко спал в своей постели и громко храпел. Они взяли одеяло, вышли на веранду и уселись, закутавшись в него, на бетонную лестницу. По улице с лаем бегали собаки. Он держал ее за руку и смотрел то вверх, на звезды, то снова на нее. Долго смотреть ей в глаза было чудесно, но в то же время мучительно. А звездное небо позволяло ему иногда отводить взгляд.

«С момента моего рождения божественная сила вела нас друг к другу, – думал он. – Чтобы сбылось то, чему суждено сбыться». Он знал, что люди с Запада обычно рассуждают иначе. Но знал на собственном опыте, что жизнь устроена именно так. «Это наша ночь, – говорил себе он. – Наша волшебная, предначертанная ночь любви». Он снова и снова целовал ее в лоб, в щеки. Сначала глаза, потом разум и только потом сердце. Так любовь овладевает человеком. Так было всегда, и так будет до скончания времен.

«Боже, пожалуйста, пусть эта женщина станет моей женой».

Он шепотом позвал ее по имени. Она не ответила. И они долго сидели в тишине.

– Я люблю тебя, – наконец решился сказать он, но тут же в этом раскаялся.

«Зачем я только позволил этим словам вырваться изо рта, – думал он. – А что, если она сейчас встанет и уйдет? Или только посмеется надо мной? Или скажет: “Ты мне нравишься, но не настолько”?»

– И я тебя, – решительно сказала она, наклонилась и поцеловала его в лоб.

После паузы он добавил:

– Я был бы самым счастливым человеком на земле, если бы ты стала моей женой.

Ее тело съежилось.

– Я не так все себе представляла. Еще рано! Я столько всего должна успеть до того, как выйду замуж.

– Я не говорю – прямо сейчас, – поспешно сказал он. – Я могу ждать много лет, если ты так хочешь.

Разговор закончился сам собой. Он не хотел обсуждать это дальше.

Они молчали и слушали храп Лейфа, который долетал до самой веранды. А потом вернулись в комнату. Он лег на пол, она – на свой бамбуковый матрас у окна. Он пытался заснуть, лежал на спине и смотрел в темноту. Ворочался с боку на бок – лег на левый, перевернулся на правый, потом опять на левый – но никак не мог найти удобную позу. Услышав, что она тоже ворочается, он хотел было заговорить с ней. Но тут ощутил движение воздуха и услышал тихий шорох. А потом почувствовал, как легла на его плечо нежная рука. Почти бесшумно она скользнула к нему под одеяло и устроилась рядом на холодном бетонном полу.

– Тоже не можешь заснуть? – шепнула она.

– Да, – ответил он.

– Мне немножко страшно там, у окна, можно я лягу здесь?

– Ко-конечно, – пролепетал он.

Ее руки обхватили его шею. В нем проснулось желание, и он стал смелее. Но тут она снова съежилась.

– Если не будешь держать себя в руках, я вернусь на свой матрас, – прошептала она. – Я не за этим к тебе пришла. – И добавила: – Я хочу тебя обнять, и все.

О чем он только думал? И он устыдился своей настойчивости.

Они лежали на бетонном полу, покрытом бамбуковым матрасом. Пикей смотрел на Лотту. Во сне она казалась довольной. И он задумался о ее реакции на его слова накануне вечером. Она инстинктивно отпрянула, когда он предложил ей пожениться. Но он не знал иного способа признаться в любви. Если они не поженятся, то не смогут жить вместе. Если они не поженятся, вся романтика исчезнет. Любовь не живет без торжественных обетов и официальных уз. Так он считал. Но Лотта сказала, что хочет подождать. И это было трудно понять. Что у нее могут быть за причины, если она тоже его любит, а ее отец не против? Было очевидно, что Лотта приехала из совершенно другой страны.

Но он не собирался сдаваться и решил попытать счастья еще раз.

– Давай поедем в Ориссу, – предложил он за завтраком.

Она посмотрела на него с любопытством.

– Я познакомлю тебя с отцом, сестрой и братьями.

– Почему бы и нет, – сказала она.

Он не знал иного способа признаться в любви.

Она не стала спорить с ним, задавать вопросы. Значит, действительно хотела ехать с ним? Правильно ли она его поняла?

Все произошло так быстро. Они словно следовали плану, и на сомнения времени не оставалось. Они упаковали вещи в рюкзак Лотты и быстро оделись. Он надел те же штаны и ту же пыльную рубашку, что и вчера. Ему было неловко, особенно сейчас, когда с ним в комнате находилась женщина, но выбора не оставалось – чистой одежды у него не было.

«Я нормально пахну?» – переживал он.

Потом обернулся и посмотрел на Лотту. На ней было новенькое сари распространенного в Бенаресе фасона. Светлые волосы и красное сари! Какая же она красавица.

Они отправились на рикше в Коннот-Плейс, чтобы купить подарок отцу Пикея и символические гостинцы для братьев. Перекусив в китайском ресторане, они бродили по магазинам, смотрели друг другу в глаза и смеялись. Жизнь казалась такой прекрасной, будто поднималась к одной из своих наивысших точек. Вопрос был только в том, как долго это будет длиться, прежде чем он очнется в очередной пропасти. Впрочем, он, как обычно, оставил все сомнения при себе.

Они сели в «Джаната экспресс», перед самым закатом длинный поезд выполз из вокзала и с черепашьей скоростью поплелся на восток. Прохладный ветерок дул из зарешеченных окон, а заходящее солнце окрасило равнину в цвет желтого манго. Он смотрел на волосы Лотты, которые развевались на ветру и иногда закрывали ее лицо. Невозможно было оторвать взгляд от этих волос, которые в закатном освещении казались позолоченными.

Пикей вспомнил, как он, пятилетний, ехал по джунглям на слоне своего деда. И как учитель бросал в него камни за то, что он не той касты. Он вспомнил своего школьного друга, который принадлежал к более высокой касте и не мог больше играть с Пикеем после того, как его родители узнали об этом. И вот теперь он здесь – взрослый мужчина, сидит в поезде с прекрасной иностранкой.

Они заказали ужин, который подали в картонных упаковках. Овощи, рис и чапати. Они молча сидели, скрестив ноги, на пластмассовых сиденьях и ели. Снаружи было темно, и слабое вагонное освещение окрашивало все легкой синевой. Поезд грохотал по шпалам, локомотив свистел, а вагоны качались, как лодка в открытом море.

Они легли, прижавшись друг к другу, на одну из узких верхних полок. Лотта пыталась читать книгу о религиозных празднествах в Ориссе, но вскоре уснула. Он еще долго лежал, любуясь ее лицом. Спокойным во сне, с закрытыми глазами и светлой кожей.

Он вспомнил об одном их недавнем разговоре.

– Ты заставил меня поверить в бога, – сказала она ему.

– Но я беден и не могу обеспечить тебя, дать тебе уверенность в завтрашнем дне, – ответил он.

– Для меня ты не беден, – заверила его она.

– Я хочу стать художником, а быть настоящим художником – значит жить в бедности.

– Я охотно разделю жизнь в бедности с тобой, – убежденно сказала она.

За несколько часов до рассвета они сошли с поезда в металлургическом городе Бокаро, где работал старший брат Пикея. Тесно прижавшись друг к другу, они сидели на темной платформе и ждали, когда взойдет солнце. Тут же лежали тюки, на которых спали люди. Может быть, они ждали своего поезда или родственников, которые приедут за ними на рассвете. Было слышно, как лает на улице напротив вокзала целая стая собак, иногда где-то проносился с громким гудком одинокий автобус.

Когда рассвело, Лотта пошла в здание вокзала и переоделась в другое сари, которое прикрывало волосы. Издалека было невозможно заметить, что она иностранка. Пикей посмотрел на нее и подумал, что брат точно оценит ее уважение к традициям.

И вот он явился, его брат Прамод, с которым Пикей не виделся много лет. Он прибавил в весе и носил костюм, белую рубашку и галстук в западном стиле. Очень солидный, он подошел к ним со сдержанной улыбкой. Пикей и Лотта преклонили колени и приветствовали его, опустив головы и коснувшись кончиками пальцев его стоп.

Прамод был начальником отделения Индийской железной дороги и очень гордился своей должностью. То, что неприкасаемый парень поднялся так высоко, не было такой уж редкостью, теперь это воспринималось как обычное дело. Большинство начальников были брахманами, но с тех пор как премьер-министром стала Индира Ганди, государственные предприятия начали реализовывать закон против дискриминации. Так что своей карьерой Прамод был косвенно обязан Индире.

Он показал им свой кабинет, который вместе с прилегающей кухней и персоналом располагался в железнодорожном вагоне. На стенах висели портреты Индиры Ганди и гуру Саи Бабы, защитника, покровителя и кумира Прамода.

Никто бы не догадался, что его брат – сын женщины из темнокожего племени и неприкасаемого. Кожа Прамода была заметно светлее, чем у Пикея, и за последние годы она загадочным образом стала еще более светлой. В юности брат часто говорил, что мечтает стать белокожим, богатым и могущественным, как европеец. Похоже, его дерзкие мечты стали реальностью. Пикей знал, что черные волосы с возрастом становятся седыми и белыми, но никогда не слышал о том, что побелеть может и кожа. И тем не менее это было так. Прамод все больше походил на боготворимых им европейцев.

Многие жители города металлургов, которому оказывал помощь Советский Союз, считали, что этот светлокожий толстый человек – работник из России, и относились к нему с особым почтением.

Пикей переживал, как брат примет Лотту. По традиции, от которой он не хотел отступать, благословение на брак должны были дать сначала старший брат, потом отец. Сам он считал следование этому обычаю необязательным, но опасался семейного конфликта. А он ни в коем случае не хотел быть отвергнутым собственной семьей.

В первый же вечер в городе металлургов он задал неизбежный вопрос:

– Дорогой брат, мой старший и мудрейший брат, могу ли я жениться на Шарлотте?

Прамод ничего не ответил.

– Шарлотта – это то же самое, что Чарулата, – объяснил он на языке ория и шепнул Лотте на английском: – Ты ему точно понравишься, если он узнает, какое у тебя красивое имя. Чарулата на языке ория означает «лиана».

Брат долго молчал. А потом сказал, что ему нужно время на размышление и часовая медитация, чтобы обсудить этот вопрос с собой, Саи Бабой и богом.

В течение следующего часа брат Пикея неподвижно сидел в позе лотоса на бетонном полу в своей комнате, стены которой были увешаны фотографиями покрытых снегом горных вершин и белокожих малышей. Он закрыл глаза и выглядел очень серьезным. Пикей в тревоге смотрел на его абсолютно ничего не выражающее лицо.

Спустя час на лице брата появилась улыбка.

Так Пикей понял, что они одержали победу.

«Мадрас экспрессом» до Таты, далее пересадка на «Уткал экспресс» до Каттака, а потом – долгая поездка на автобусе вдоль реки в глубину леса. Зелень становилась все гуще, небо – все яснее, а дыхание – свободнее. И, наконец, он снова оказался в тех местах, где родился и вырос. В последний раз он был здесь целую вечность назад – так много всего произошло за это время.

У отца возражений не возникло.

– Женись на той, с кем будешь счастлив, – сказал он. – Кроме того, она подходит тебе по гороскопу.

Хоть отец и родился неприкасаемым, он провел обряд как брахман и пел гимны на санскрите. Деревенским брахманам это вряд ли бы понравилось, но Шридхара не беспокоило то, что его могут увидеть.

– Почему только брахманам разрешено проводить священные таинства? – недоумевал он в ответ на намеки сослуживцев, что надо быть сдержаннее и не злить брахманов.

Пикей и Лотта наблюдали за ним. За спиной у отца, на стене, висел портрет матери Пикея. И ему казалось, что мать с любопытством смотрит на него и на Лотту, словно она воскресла из мертвых и хочет знать, как он собирается устраивать свою жизнь.

Потом отец соединил их руки и кивнул им с одобрением.

– Прадьюмна Кумар, – произнес он и взглянул на Пикея. – Делай все ради того, чтобы у нее не было причин для слез.

– Обещаю, не будет, пока она со мной, – ответил Пикей.

– А если по ее щекам хоть раз потекут слезы – не позволь им упасть на землю, – продолжил отец. Это означало, что Пикей всегда должен быть рядом, чтобы утешить жену.

Потом отец вручил Лотте подарок – новое сари. Пикей понял, что церемония окончена и теперь они муж и жена, хоть и получили пока только благословение на брак. С формальной точки зрения им нужно было еще пойти в местный суд, чтобы зарегистрировать брак, но они не спешили это делать. «Позже успеется», – решил Пикей.

Неся рюкзаки на головах, они прокладывали себе путь сквозь толпу деревенских жителей, собравшихся, чтобы поглазеть на Пикея и белую женщину, которая носила индийскую одежду. Они никогда не видели ничего подобного. Их откровенно разглядывали, но никто не осмеливался подойти или поздороваться. Успехи Пикея в Нью-Дели вызывали у односельчан уважение и восхищение. Теперь его уже не считали изгоем.

Слух о том, что деревенский парнишка, рисовавший портреты женщины-космонавта, премьер-министра и президента, вернулся домой, распространялся со скоростью лесного пожара. В Бхубанешваре генеральный секретарь Академии художеств пригласил Пикея и Лотту на обед, в знак уважения он лично почтительно выдвинул стулья, чтобы они сели, и вел себя подобострастно. После обеда он предоставил им своего водителя, который должен был отвезти их, куда они пожелают, и отправил на вокзал мальчика-посыльного, чтобы купить для них билеты. Лотте, будто королеве, он подарил серебряную диадему. Король Прадьюмна Кумар и королева Лотта. Казалось, весь мир почтительно застыл в ожидании их приказов.

Чувствуя себя почетными гостями штата Орисса, они отправились на автобусе в Пури, где вместе с другими влюбленными парами гуляли по широкому пляжу, а потом поехали дальше, в Конарак, чтобы посетить храм Солнца с его эротическими скульптурами из Камасутры.

Прежде чем она успела бросить первый взгляд на Черную пагоду, как в старину называли храм моряки, Пикей остановился и попросил Лотту посмотреть прямо перед собой. А потом закрыл ее глаза своими руками.

– Сейчас ты увидишь нечто прекрасное.

Он убрал руки.

– Смотри!

«А если по ее щекам хоть раз потекут слезы – не позволь им упасть на землю».

И она увидела храм с каменным колесом. Таким же колесом, как на картине, которая висела на стене ее лондонской комнаты. Эта картина всегда манила ее, она всегда знала, что изображенное на ней сыграет какую-то роль в ее жизни. И теперь, стоя перед храмом, она расплакалась.

Прошло несколько недель с момента их знакомства, но только здесь, перед храмом, построенным в виде колесницы бога Солнца Сурьи, они впервые поцеловались.

Счастье Пикея вновь было отравлено сомнением. Все казалось ему таким нереальным, будто это был всего лишь сон.

«Разве я, жалкий мальчишка из Атмолика, имею право быть тут, рядом с женщиной, которую люблю?» – думал он.

Сомнения лишали его уверенности в себе. Он тщетно подыскивал слова, пытаясь сказать что-нибудь малозначащее. Простые движения – погладить Лотту по щеке, перебраться через гору мусора и листвы – давались ему с трудом.

По дороге обратно в Бхубанешвар он думал, что, возможно, никогда больше не увидит эти края, ведь его ждет карьера в Нью-Дели и гипотетическое будущее с Лоттой в Европе. Но когда он представил, что ему придется вернуться сюда, то обнаружил, что эта мысль уже не приводит его в ужас. Более того – она кажется вполне приемлемой.

Почему он вообще решил бросить всю эту красоту и переехать в столицу? Здесь осталась его семья и все, что было ему знакомо в жизни. Джунгли так богаты оттенками, они такие густые, таинственные, завораживающие. Манговые деревья и кокосовые пальмы, окутанные утренним туманом, – весь этот пейзаж заставлял его мучиться сомнениями: а правильно ли он поступит, променяв все старое и привычное на новое и незнакомое?

Спустя неделю, когда они уже вернулись в его комнату в Нью-Дели, соседка Диди сообщила, что сюда несколько раз приходила шикарно одетая женщина с дочерью, и обе спрашивали про него. Как выяснилось, это были Пуни и ее мать. Они неоднократно, проходя мимо, интересовались, куда это запропастился Пикей. В конце концов соседка спросила, чего они хотят от Пикея, и тогда мать Пуни рассказала о создавшейся ситуации.

Несмотря на то, что студент-инженер, за которого Пуни должна была выйти замуж, был из знатной семьи, его отец упорствовал, требуя в приданое 50 000 рупий – неслыханную сумму. Такое приданое было только у кинозвезд. Отец Пуни очень хотел выдать ее замуж за инженера из привилегированной касты, но вынужден был признать, что не может себе такого позволить. Поэтому семья попыталась найти Пикея, чтобы попросить его вернуться и жениться на Пуни.

Что за безмозглые люди! С чего это после того, как глава семьи так ужасно с ним обошелся, ему соглашаться вновь иметь с ними дело?

«Я великодушный человек, – решил Пикей. – Но всему есть предел».

Он сообщил Диди и своим друзьям, что женился на шведке – хотя это не было правдой. Его отец провел обряд священного соединения, но они пока не поженились. Однако кто бы стал проверять?

Однажды ночью в Дели, когда они лежали рядышком на полу в комнате Пикея и смотрели на потрескавшийся бетонный потолок, Лотта рассказала о своих предках.

– Когда-то, при короле Адольфе Фредрике и королеве Луизе Ульрике, в Швеции были, совсем как в Индии, четыре касты, – начала она. – Мои предки принадлежали к одной из низших каст, но благодаря своей отваге попали в высокую. В то время король лишился власти, а страной вместо него стали править четыре парламента, по одному на каждую касту, – рассказала Лотта и пояснила: – Этими кастами были дворянство, духовенство, горожане и крестьяне. Тогда за власть боролись две партии. У них были смешные названия: «шляпы» и «колпаки».

– Удивительно. Такое в Индии и представить себе нельзя, – прошептал Пикей. – Люди бы со смеху померли!

– Слушай дальше, – сказала Лотта. – Король и королева были очень недовольны дворянами, которые хотели заполучить слишком много власти и даже пытались узурпировать воспитание их сына Густава. «Партия шляп», состоявшая из знатных чиновников и воинов, постановила, что они и никто другой – и ни в коем случае не родители, – должны воспитывать принца. Только так принц вырастет достойным и справедливым правителем. Королева была вне себя. Она считала, что немыслимо менять предустановленные богом порядки. Тогда она вызвала своих советников, чтобы обсудить с ними, как положить конец этому безобразию. И замыслила государственный переворот, чтобы вернуть королю власть, данную ему богом. Однажды летним вечером, в 1756 году… – продолжала Лотта.

В это же время Роберт Клайв начал борьбу за господство над Индией. «Какое совпадение», – подумал Пикей.

– Я уже рассказывал тебе о Роберте Клайве? – перебил он Лотту. – Я обязательно должен рассказать.

– Потом!

– Завтра!

– Однажды летним вечером, в 1756 году, в Стокгольме начался переворот. Но время еще не пришло. У заговорщиков не было достаточно денег на осуществление своих планов. Время выбрали неподходящее. Но один из ближайших советников королевы спьяну решил все-таки начать переворот. Он известил своих союзников и приказал им выдвигаться. А сам, пошатываясь, поднялся по дворцовой лестнице и сообщил королеве, что переворот начинается. Заговорщики связались с охранниками короля и королевы, среди которых был 22-летний унтер-офицер Даниэль Шедвин. И если бы он последовал их приказу, история моей семьи была бы совсем другой. Мы не стали бы владельцами леса, – сказала Лотта.

– У тебя есть свой лес?

– Не у меня, у моей семьи.

И она стала рассказывать дальше:

– Вместо того чтобы подготовить своих солдат к бою, выдвинуться к расположению «партии шляп» и всех там арестовать, Даниэль пошел к своему начальнику и рассказал ему о происходящем. Так он предупредил предводителя дворянства, шведской касты воинов, – объяснила Лотта.

– В Индии их зовут кшатриями, – заметил Пикей.

– Дворяне мобилизовали свои силы, которые быстро подавили попытку переворота в зародыше. Король и королева получили головомойку от главы церкви. Нескольких заговорщиков казнили. А Даниэль, мой предок, который всех предупредил, получил в награду много золота и купил себе земли и лес. Кроме того, короля заставили пожаловать ему дворянство. Это значит, что он перешел в более высокую касту, – объяснила Лотта Пикею, который удивлялся все больше и больше. – Даниэль стал владельцем большого куска шведских джунглей, а его род обзавелся сине-золотым гербом, на котором были изображены два скрещенных меча с золотыми рукоятями, зеленый лавровый венок с серебряной лентой и девиз: Ob cives servatus[38].

– Как это переводится? – спросил он.

– Это на латыни, но я забыла, что это значит.

– Значит, ты из благородной касты?

– Да, поэтому моя фамилия – фон Шедвин, но мне это не нравится, я все-таки не благороднее всех остальных.

– Лотта, – сказал Пикей. – Ты из высокой касты, а я – из низшей, с самого дна.

Он вспомнил, как бранил его отец Пуни, вспомнил обо всех историях запретной любви между представителями высоких и низких каст, которые заканчивались «убийствами чести».

«А как закончится наша история?» – подумал он и поцеловал ее в лоб.

– Да, но это просто древние предрассудки, – сказала Лотта. – Для меня они ничего не значат.

– У тебя есть лес. Ты предназначена мне судьбой. Если бы все это не произошло с твоей семьей, предсказание бы не сбылось.

– Верно.

– Вот видишь, Лотта, на все есть своя причина.

А потом, в один прекрасный день, Лотта села на поезд в Амритсар, чтобы вернуться к своим друзьям и микроавтобусу «Фольксваген». Они ехали домой. Через горный хребет Гиндукуш, пустыни Ирана и горы у Черного моря. Она вспоминала, каким было путешествие, в которое отправилась всего несколько месяцев назад. В Альпах ангел-хранитель уберег их от гибели в горящем автобусе на дне ущелья. В Турции дорога вилась среди гор, и они были уверены, что нет в мире мест прекраснее. В автомобильном хаосе Тегерана они чуть не попали в аварию. В Афганистане ехали часами, не встречая ни единого человека – только придорожные киоски с пыльными табличками, на которых было написано «Кока-кола» – там, впрочем, все равно ничего нельзя было купить.

«У тебя есть лес.

Ты предназначена мне судьбой».

Через три недели после отъезда из Швеции они пересекли границу между Пакистаном и Индией. Сделав крюк, чтобы увидеть Тадж-Махал, поздно вечером они въехали в Дели, налетели на кирпичную стену и разбили бампер. Из-за объявленного чрезвычайного положения на улицах было темно и куда менее многолюдно, чем обычно, но они об этом не знали.

Лотта не боялась обратной поездки, теперь она чувствовала себя куда более опытной. Она бы нашла путь из Индии в Швецию и без карты. Поездка прошла быстро и без эксцессов – за исключением случая в горах за Трабзоном, когда они попали в занос на обледеневших рытвинах и соскользнули со склона. Но снова ангел-хранитель был на своем посту: машина успела остановиться вовремя, и только каждый мускул в их телах дрожал от избытка адреналина.

На все была своя причина, и Лотте было суждено доехать до дома.

Вернувшись весной 1976 года в Барос, она рассказала родителям о своей любви. Что Пикей – тот самый, единственный, и она хочет выйти за него замуж. Поэтому осенью она снова поедет в Азию. Но мать стала ее отговаривать.

– Пикей еще не окончил художественную школу, да и у тебя нет образования, – трезво рассудила она. – Останься дома и учись. Не теряйте друг друга, переписывайтесь – так, на расстоянии, вы сможете узнать друг друга лучше.

Это звучало совсем не воодушевляюще, но чем бледнее становились воспоминания и чем больше выветривались ароматы Индии с ее одежды, тем яснее она понимала, что мать, вероятно, права. Две души боролись в ее груди. Если бы ехать домой нужно было сейчас, она определенно осталась бы в Индии. Она была в этом уверена, но в то же время, где бы в мире они ни решили поселиться, им нужна была твердая почва под ногами.

Пикей обещал приехать в Швецию так быстро, как только сможет. Но проходили недели, месяцы. Прошел август – месяц, в котором они договорились воссоединиться, а Пикей так и не появился. Вместо этого в сентябре пришло письмо из Нью-Дели. Он писал, что собирается в Швецию, но это займет время, и он не знает, когда именно он отправится в путь и как будет добираться.

Лотта думала о том, чтобы самой поехать в Индию. Но она работала в детском саду, зарабатывала совсем немного и ничего не могла откладывать. А одалживать деньги у родителей не хотела.

Со временем она поняла: мать очень боялась, что она выйдет замуж, так и не получив профессию. Она считала, что женщины не должны, как прежде, быть только матерями и домохозяйками. В юности у матери не было шанса получить профессию, и она не хотела, чтобы дочь повторяла ее ошибку.

Появились новые мечты. Все детство и юность Лотта играла на пианино и пела. Теперь она подала заявление на стажировку в местную музыкальную школу и в музыкально-педагогический институт в Стокгольме. И ее пригласили на практику в Стокгольм.

Индии придется подождать.

Пикей вернулся к школьным будням, рисовал в студии, а ради заработка делал портреты у фонтана. Но жизнь вокруг изменилась. Нью-Дели был парализован новыми суровыми законами. Они включали в себя цензуру прессы, санацию трущоб, кампании по стерилизации, запреты на демонстрации и политические собрания.

Пикей видел, как вдоль бульваров Нью-Дели бульдозеры сносят трущобные хижины, а полицейские разгоняют народ. Сонно-равнодушный к политике город стал другим, теперь он кипел от полицейского произвола и бунтов.

Тем не менее Пикей никогда не считал, что Индира Ганди зашла слишком далеко. Если хочешь изменить коррумпированную, несправедливую Индию, надо править железной рукой – в этом он был уверен. В конце концов, нельзя же просто попросить брахманов не притеснять далитов[39] или вежливо убедить работодателей принимать их на работу. Нельзя рассчитывать, что люди добровольно откажутся от унаследованных или приобретенных прав и внезапно, безо всякого принуждения, превратятся в благодетелей. Эта политика, по мнению Пикея, была противоядием от эгоизма.

Мистер Хаксар, личный секретарь Индиры, больше года назад обещал выхлопотать Пикею квартиру. Весной 1976 года, когда Пикея не оставляли мысли о Лотте, возвращавшейся в микроавтобусе «Фольксваген» обратно в Европу, Хаксар вновь связался с ним.

– Все готово, – сказал он. – Можете въезжать в квартиру.

– Где она?

– На Саут-авеню.

Боже, Саут-авеню – улица парламентариев. В этом квартале стояли бунгало политической элиты.

– И я буду там жить?

– Конечно, – кивнул Хаксар. – Одна из квартир в доме № 78 – ваша.

Пикей собрал свои пожитки. Поскольку мольберт и холсты он хранил у фонтана, все влезло в один мешок. С ним он и отправился к своему новому дому.

Квартира состояла из большой общей комнаты, обставленной дорогой мебелью, отдельной спальни, балкона с видом на сад, кухни, столовой и двух ванных. Проголодавшись, он мог заказать по телефону еду из близлежащего ресторана. Грязную одежду он больше не должен был стирать сам, ее можно было отдать работнику прачечной, который каждый день приходил за бельем.

Всего год назад он спал под мостом и грелся у мусорных костров. А теперь жил в бунгало на одной улице с премьер-министром, и у него было все, о чем только можно мечтать. Причина успехов последних лет, как он считал, крылась в том, что он отработал свою плохую карму. Он так много страдал и боролся, что накопил достаточно хорошей.

Он надеялся, хорошая карма перевесит и будет отныне определять его жизнь.

Индира Ганди была для него доброй матерью неприкасаемых и вообще всех угнетенных индийцев. Ведь, в конце концов, мать тоже иногда должна быть строга к своим детям.

«Она наша благодетельница, – думал он. – Кем бы были индийские неприкасаемые без ее политики? Никем! Кем был бы я сам без ее покровительства? Моя жизнь не стоила бы и куска уличной грязи!»

Пикей рассказывал о своей любви всем, кто готов был слушать, и у всех сердце разрывалось от сочувствия к его тоске. Так что Лотта получала многочисленные письма не только от Пикея – ей писали и другие путешественники, встретившие его в индийской кофейне.

Казалось, что буквально все, кто побывал в Азии, знают об истории их любви.

Кейт из Эдинбурга писала ей:

«Я недавно вернулась из Индии. Там я познакомилась с твоим другом П. К. Он очень милый, честный парень, и он часто думает о тебе. Он много о тебе рассказывает и надеется, что ты его не забудешь. Я не хочу вмешиваться в ваши отношения, но все-таки напиши ему, как у тебя дела».

Он надеялся, хорошая карма перевесит и будет отныне определять его жизнь.

Мария из Бохус-Бьёрко писала:

«В конце января я побывала в Дели во время небольшой поездки по Индии вместе с другом из Лахора. Нам сказали, чтобы мы обязательно повидали П. К. Мы встретились пару раз, и это было замечательно. П. К. передал нам книгу для тебя. У него все хорошо, но он очень по тебе скучает».

Беатрис из Понтуаза, которая решила, что его зовут Пике, писала:

«Три дня назад я вернулась из Дели. Там мы с мужем познакомились с Пике, он очень нам помог. Пике рассказал нам о тебе, и мы видели чудесное фото, на котором вы вместе. Пике попросил меня написать тебе письмо, когда я вернусь в Париж, что я и делаю, хоть мой английский и хромает. Надеюсь, ты поймешь, что я написала. Пике не слышал о тебе уже два месяца, он беспокоится. Он надеется, что с тобой ничего не случилось, и мы тоже на это надеемся».

В бунгало на Саут-авеню, 78, у Пикея было все, о чем он мечтал, но он не был счастлив. И он точно знал почему. Лежа в постели, он смотрел на сад и вспоминал, как они с Лоттой гуляли в Могольских садах за президентским дворцом и как среди роз, тюльпанов и жасмина он надел ей на палец кольцо в знак помолвки.

* * *

Своими картинами он хотел изменить жизнь неприкасаемых. Показать несведущему в политике среднему классу, как много вокруг страданий. У штаб-квартиры Партии конгресса в Нью-Дели Хаксар подвел к нему высокорослого человека, который пожал его руку так крепко, что Пикей чуть не вскрикнул.

Человек был настроен очень благожелательно и предложил ему вместе издавать газету «для угнетенных». Пикей сразу согласился. И только после этого они друг другу представились.

– Меня зовут Бхим Сингх, а вы – тот самый знаменитый фонтанный художник?

– Да, – коротко ответил Пикей.

Он не хотел, чтобы к нему относились как к особо важной персоне.

– А кто вы, мистер Сингх? – спросил он в свою очередь.

– Я изъездил на мотоцикле 120 стран, пересек Европу, Америку, Россию и пустыню Сахара.

– Впечатляет, мистер Сингх! Но зачем вы отправились так далеко?

– Ради мира во всем мире, и когда-нибудь я напишу книгу о своих впечатлениях.

Своими картинами он хотел изменить жизнь неприкасаемых.

– А сейчас?

– А сейчас я хочу основать газету.

Сингх казался упорным и самоотверженным человеком, которого не удовлетворяют материальные блага и охота за богатством. Он понравился Пикею, а Пикей понравился ему.

– Вы могли бы нарисовать логотип для газеты? – спросил Сингх.

– Конечно.

– А проиллюстрировать несколько статей?

– С удовольствием.

Сингх рассказал, что уже придумал для газеты название: Voice of Millions («Голос миллионов»). И незамедлительно назначил Пикея исполняющим обязанности редактора, а себя – главным редактором. Это, собственно, и была вся редакция с заранее понятным распределением обязанностей: Сингх пишет, Пикей рисует.

Им выделили угол на веранде штаб-квартиры. Маленькая пишущая машинка, сломанный стол и два расшатанных стула – вот и вся обстановка.

В ту же неделю редакция из двух человек приступила к работе. Каждый день они сидели на веранде и работали над статьями о голоде и угнетении.

– Мы – голос масс, – напоминал Сингх всякий раз, когда их одолевала усталость и работа с трудом продвигалась вперед.

Пикей нарисовал логотип: буквы состояли из множества маленьких лиц с широко раскрытыми ртами, которые как бы просили есть. Так было сразу понятно, что это газета голодающего народа. Ее главной темой была борьба с бедностью и кастовой системой, а Бхим Сингх боролся еще и за независимость Кашмира от Индии. Но Пикей мало что об этом знал, поэтому не вмешивался.

Когда первый номер был отпечатан, Пикей получил стопку экземпляров для продажи на улицах Коннот-Плейс. Он с гордостью держал в руках газету, у истоков которой стоял лично.

Он сделал несколько кругов по площади, а потом прошелся по боковым улицам, по парку и между столами в индийской кофейне. Дошел до вокзала, миновал базар Пахаргандж и вернулся на площадь.

– Покупайте Voice of Millions, газету угнетенных и обездоленных! – без умолку кричал он. – Газету, которая изменит Индию! – стал добавлять он, видя отсутствие интереса.

Через два дня он сдался.

Продать удалось совсем немного. Оставшиеся экземпляры он уложил в стопку на тротуаре и стал уговаривать прохожих:

– Возьмите газету для бедных! Возьмите! Бесплатно!

Потом он отправился к Бхиму Сингху и заявил, что выходит из дела.

– Индия не готова к переменам, – сказал Пикей.

Сингх выразил сожаление о его решении и сказал, что будет продолжать – до тех пор, пока Кашмир не станет свободным.

– Удачи с Кашмиром и искоренением голода, – пожелал ему Пикей и вновь вернулся к рисованию у фонтана.

За это ему, по крайней мере, платили.

Когда к фонтану приходили шведы, Пикей говорил с ними особенно долго. Услышав в индийской кофейне шведскую речь, он предлагал угостить туристов чаем, чтобы иметь предлог подсесть к ним за столик. Он даже изменил свою вывеску у фонтана, теперь там было написано: «За десять минут и десять рупий, для шведов – бесплатно».

Он стремился как можно больше общаться со шведами. Их голоса, их рассказы напоминали ему о Лотте. Он боялся, что воспоминания и связанные с ними чувства сотрутся и образ Лотты поблекнет в его душе.

А потом он познакомился с Ларсом.

Ларс показал шведский паспорт, и Пикей быстро нарисовал его портрет, не попросив за это денег. Ларс был журналистом и, как и другие, приехал из Европы в Индию по суше. Но у него не было собственной машины, так что он передвигался на автобусах и автостопом.

Они часами сидели в кафе и рассматривали карту Азии, которую разложил на столе Ларс. Он водил шариковой ручкой по дорогам, отмеченным красным цветом, и называл города: Кабул, Кандагар, Герат, Мешхед, Тегеран, Тебриз, Анкара, Стамбул.

– Эта дорога займет две недели. Потом, добравшись до Европы, еще неделю будешь ехать автостопом. Максимум неделю.

«Выходит, я и впрямь смогу доехать до Швеции автостопом», – подумал Пикей. Получилось у Ларса – получится и у него. От мысли о том, что Лотта всего в трех неделях пути, ему стало легче. До этого казалось, что Швеция находится на другой планете, недостижимая для него, бедного индийца. Билет на самолет стоил целое состояние, попросить у Лотты денег он не смел, машины у него не было. А оказывается, весь путь из Индии в Швецию занимает всего три недели!

Ларс был в восторге от его рассказов про гороскоп, предсказание и Лотту и каждый раз просил рассказать новые подробности.

– Больше я не помню, – сказал Пикей.

– Попытайся вспомнить! – воскликнул Ларс.

– Да больше ничего и не было.

Ларс считал его судьбу необыкновенной.

– Как в сказке, – восхищался он.

Однажды Ларс рассказал, что в Нью-Дели приехал шведский режиссер, который будет показывать свои фильмы на фестивале.

– Он мог бы снять фильм о твоей жизни, – сказал Ларс. – Его фамилия Шёман. Вильгот Шёман.

– Он известный?

– Да, в Швеции. И в Америке.

– Как Радж Капур?

– Скорее как Сатьяджит Рай. Это серьезный режиссер. Никаких песен и танцев.

– Какие фильмы он снял?

– Фильмы с политическими заявлениями и голыми людьми, из-за этого даже был скандал.

Он рассказал Пикею, в какой гостинице остановился режиссер, и добавил, что он обязательно должен с ним встретиться и рассказать свою историю. Но Пикей был настроен скептически. Фильмы с голыми людьми! Раз у режиссера даже в Швеции была сомнительная репутация, что уж говорить об Индии. Здесь в кино еще никогда не показывали голых людей и тем более сцены секса. В индийских фильмах влюбленные пары даже не целовались.

Собственная репутация не очень его беспокоила, но он вспомнил о семье – каково им будет, если все узнают о его участии в фильме режиссера, который снимает голых людей? Нет, предложение Ларса не казалось Пикею заманчивым.

И все же Ларсу удалось затащить его на кинофестиваль в Конгресс-центре. Среди толпившихся в фойе людей Ларс внезапно заметил шведского режиссера, подбежал к нему и хлопнул по плечу. А потом представил Пикею Вильгота Шёмана.

Пикей про себя отметил, что у шведа приятные манеры. Шёман спросил, что он думает о чрезвычайном положении и Индире Ганди, и внимательно выслушал ответ. Но свою историю, как предлагал Ларс, Пикей рассказывать не захотел. Он не хотел, чтобы режиссер эротики снимал о нем фильм. Он не был настолько раскрепощенным.

Попрощавшись как можно вежливее, он ушел, увлекая за собой разочарованного Ларса.

Он был уверен, что Лотта скоро вернется. Это был решенный вопрос. Ведь она сказала, что через полгода, в августе, они снова будут вместе. Или она приедет в Индию, или он отправится в Швецию.

В июне 1976 года он окончил Делийский колледж искусств и начал готовиться к возвращению Лотты. «Она может жить со мной на Саут-авеню», – решил он. Любой жене понравилось бы тут жить. В такой красивой квартире ни одна слеза не упадет на пол.

Но ему нужна была работа. Не мог же он всю жизнь сидеть у фонтана и рисовать портреты.

Через художественную школу он обратился в почтовое ведомство, которое искало иллюстраторов для оформления почтовых марок. Там его работы одобрили и предложили ему шестимесячное обучение в Пуне, городе с космополитическими нравами, куда, как говорили, стремились все индийцы, мечтающие о карьере. После этого он мог приступать к работе.

Он не хотел, чтобы режиссер эротики снимал о нем фильм.

У него была своя квартира. Он уже почти получил постоянную работу. Лотта могла им гордиться. Кроме того, почта сотрудничала с почтовым ведомством Великобритании, и человек, который проводил собеседование, сказал, что если он проявит себя как хороший, лояльный и старательный сотрудник, у него, возможно, когда-нибудь появится шанс работать в Лондоне. При мысли о том, что он сможет жить в столице бывшей империи, у него голова шла кругом от счастья. Вот если бы они с Лоттой могли вместе поселиться в Лондоне!

Но в конце лета Лотта не вернулась, а у него не было ни времени, ни денег на то, чтобы поехать в Европу. Его сбережения были слишком ничтожны, а кроме того, он все еще ожидал начала обучения на почтового иллюстратора.

Всю осень он ждал вызова с почты и был сильно разочарован, так и не получив его. В то же время крепла его уверенность в том, что они с Лоттой должны быть вместе. Для любви нужно нечто большее, нежели старательно составленные письма, иначе он потеряет Лотту.

Он обзавелся новым паспортом и международным удостоверением, позволяющим останавливаться в молодежных гостиницах. И каждый день по дороге к фонтану жадно смотрел на новый, огромный рекламный плакат British Airways, красовавшийся над Коннот-плейс. Плакат обещал новую жизнь в другой точке мира.

Шли недели, и наконец ужасная тоска по Лотте совсем выбила его из колеи. Ему стало трудно сосредотачиваться на работе, он рисовал все хуже и больше не показывался у своих друзей.

Когда он однажды зашел в турагентство, девушка за стойкой посмотрела на него с недоверием – он явился в застиранной футболке и старых джинсах. Он спросил, сколько стоит билет на самолет, а она поинтересовалась, зачем ему это нужно – видно же, что ему все равно не по карману.

– Просто назовите цену! – настаивал Пикей.

– Почти сорок тысяч рупий. Разве у вас есть такие деньги? – сказала девушка.

Таких денег у него не было. Хотя он скопил немного за лето, рисуя портреты, и положил в банк четыре тысячи рупий. Но что это меняло? Ему пришлось бы копить еще несколько лет, чтобы купить один-единственный билет на самолет.

«Почти сорок тысяч рупий.

Разве у вас есть такие деньги?»

Может, предсказание о том, что он женится на иностранке, было ложным?

Путешествие

Нью-Дели – Панипат – Курукшетра – Лудхиана – Амритсар

Пикей крутил педали с самого рассвета, чтобы попасть к середине первого дня своего великого путешествия на Запад в Курукшетру. Решил, что сегодня достаточно наглотался пыли, и слезает со своего подержанного дамского велосипеда марки Raleigh, купленного в Дели за 60 рупий. Мужская модель стоила в два раза дороже.

«Шестьдесят рупий – разумная цена за транспорт для людей вроде меня, которые не могут позволить себе дорогой авиабилет», – полагал он.

Несмотря на сомнения, он все-таки решился исполнить предсказание астролога. Он везет с собой багаж: спальный мешок, голубую ветровку, запасные брюки, которые ему подарил знакомый по Нью-Дели бельгийский почтальон, и синюю рубашку, сшитую и присланную Лоттой. На груди она вышила его инициалы, «ПК», и по форме буквы напоминают мольберт.

Он проводит рукой по запыленным волосам, до того лохматым, что голова его напоминает швабру, забирается в длинные послеполуденные тени от акаций на краю маленькой деревни и сидит там, глядя на поля. Он знает, что солнце заходит на западе, и едет в этом направлении, а точнее – на северо-запад. Но он понятия не имеет, насколько далеко он сейчас от цели. Он ничего не знает о расстояниях и не имеет никакого представления о географии.

Хоть он уже многое слышал о мире за пределами Индии, если попросить его показать на карте все места и города, которые он знает, он запутается.

О небесах и богах он знает гораздо больше. Рассказы о зарождении мира и его конце, о событиях, которые происходили на заре истории. Он вспоминает легенды из «Махабхараты», книги, которую все индийские дети проходят в школе: именно в Курукшетре, где он сейчас отдыхает, прислонив свой велосипед к дереву, несколько тысяч лет назад случилась великая битва между двумя родственными семьями. Кровавая и печальная междоусобица, возникшая из-за спора о том, кто будет править королевством. В начальной школе учителя громко читали «Махабхарату» вслух. Пикей любил рассказы из этой книги, и с тех пор они стали частью его сознания. В этом отношении он ничем не отличается от других индийцев. Он смотрит на поле, над которым летали копья, звенели мечи, лилась кровь и боги давали героям советы. «Махабхарата» повествует о справедливой войне. Он вспоминает эпизод, в котором принц Арджуна спрашивает совета у своего бога Кришны. И Кришна очень подробно, так подробно, что его совет стал отдельным эпосом, доказывает, что Арджуна должен вернуться и сражаться дальше, потому что он воин, а дело воина – сражаться.

О небесах и богах он знает гораздо больше.

Пикей полагает, что этот совет принес миру много бедствий. Если бы Арджуна обратился за советом к Будде или джайнистскому пророку Махавире, мир стал бы другим.

На хинди эта дорога называется Уттарапатха, что означает «Северный путь». На урду, другом языке индийцев, ее называют Ша Ра-э-Азам, «Великий путь». Короли, крестьяне и нищие, греки, персы и тюрки из Средней Азии путешествовали по ней в последнее тысячелетие между Афганистаном на западе и дельтой Ганга и Брахмапутры на востоке.

Конечно, дорога древняя и носит величественные, судьбоносные названия, только это совсем не заметно. Заметно то, что она такая же узкая и ухабистая, как все остальные дороги в Индии. Когда на ней встречаются два грузовика, водителям приходится осторожно разъезжаться по самому краешку. Иногда фыркающие монстры из мятого металла буксуют по обочине, поднимая тучи песка и гравия, которые хрустящим одеялом накрывают всех, оказавшихся в этот момент у дороги, – по крайней мере тех, кто бежит, сеет в поле, катит на запряженной волами телеге и… едет на велосипеде.

Курукшетра – лишь одна из множества расположенных вдоль дороги немноголюдных деревень, в ней есть пара пивных: они виднеются на обочине за припаркованными грузовиками, перегруженными настолько, что их, кажется, можно опрокинуть одним пальцем. Перед закусочными стоят ветхие плетеные кресла из пеньки, в них сидят водители грузовиков и едят из серебристых жестяных мисок.

Он пытается высмотреть хоть что-нибудь, что напоминает о легендарных временах. Но это поле ничем не отличается от других. На нем все те же одинаковой формы рисовые и пшеничные пашни, раскинувшиеся вдоль всего Великого колесного пути от Нью-Дели до этих мест.

Индия уже тридцать лет как независима, премьер-министр хочет внедрить здесь индийский социализм и говорит, что люди больше не должны руководствоваться суевериями и лживыми мифами. Ясно же, что легендарные события не могли оставить никаких следов, заметных невооруженным глазом. Как глупо с его стороны было ждать чего-то подобного.

В брюках у него зашиты восемьдесят американских долларов, а в кошельке лежат сто индийских рупий. Надо быть экономным, этого должно хватить до Кабула. А лучше – еще дальше. Кто знает, может, он протянет на них до самой Европы.

В конце концов, есть много людей, которые могут помочь ему во время путешествия. Его записная книжка полна имен любителей приключений, бродяг и хиппи. Друзья. Он слышал, что уличных путешественников объединяет особое содружество, которое называется Тропа хиппи. Там, говорят, все друг другу помогают. Со всеми делятся. Мысль о том, что все путешествующие – это одна большая семья, успокаивает его, даже когда в животе у него неспокойно. Но надо терпеть. Он хочет, чтобы его путешествие было борьбой, а прибытие – победой. Он хочет, чтобы в желудке бурчало. Он хочет победить обстоятельства.

Пикей знает, что надо терпеть и экономить силы. Конечно, он бы хотел прямо завтра оказаться на месте. Но до цели еще далеко, если ему вообще суждено ее достигнуть.

Сидя под деревом и глядя на поля, он вспоминает отца, который всегда хотел, чтобы Пикей стал инженером. Чтобы он помогал строить новую Индию по заветам Неру. В памяти кружится воспоминание: Неру с дочерью Индирой приземляются на вертолете, чтобы присутствовать на церемонии открытия строительства новой дамбы на реке Маханади. Вертолет, казавшийся сначала крохотной точкой в небе, внезапно вырос до гигантских размеров, оказавшись на земле, рядом с водяными буйволами и горбатыми коровами. Он вспоминает, как удивился, что нечто настолько маленькое может стать огромным.

Это, наверное, было в 1964 году – он тогда ходил в седьмой класс, и жизнь казалась ему нелегкой.

Тысячи людей собрались на берегах реки, чтобы хоть одним глазком взглянуть на премьер-министра. Он помнит, что Неру держался за сердце и выглядел совершенно измученным. Через несколько недель он прочитал в газете, что премьер-министр умер. Люди в деревне говорили, что это неудивительно – ведь он навлек на себя гнев деревенской богини-покровительницы Бинкей Деви. Попытка остановить течение реки была кощунственным вмешательством в священную природу и вызвала гнев богини. Неру заслужил наказание.

Пикей так не думал. Ему было четырнадцать, и он уже не верил всему, что говорят старшие. Люди умирают и от болезней, про это рассказывают в школе.

Но если мир не управляется богами и демонами, это еще не значит, что высший космический замысел тоже не существует. Он полагал, что нельзя недооценивать влияние звезд на нашу жизнь.

У Неру тоже был замысел, только национальный, а не космический. По этому замыслу страна изо всех сил должна была стремиться к благосостоянию и техническому прогрессу. Бедность следовало искоренить, а суеверия и богов заменить рациональным мышлением и наукой. Лучше социализм и наука, чем религия и суеверия, лучше Маркс и Эйнштейн, чем Вишну и Шива. Современность важнее традиций. Если приходится выбирать, то, как считал Неру, надо отбрасывать старое и заменять его новым.

Так думал и отец Пикея, глядя на творящуюся в Индии несправедливость. Он тоже не верил в легенды. Он верил в здравый смысл. В этом они были единомышленниками.

Но все же Пикей не был тем сыном, о котором мечтал отец. Хотя и он считал, что с несправедливостью пора покончить и заменить ее современным равноправием. И никто не ненавидел насаждаемые священнослужителями традиции сильнее, чем Пикей. Только, к сожалению, он ничего не смыслил в математике и естественных науках, предпочитая уравнениям рисование.

В последние школьные годы Пикей все острее чувствовал, что у него не получается быть достойным сыном своего отца. А сейчас он и вовсе на пути к тому, чтобы оставить прежнюю жизнь позади.

Но все же Пикей не был тем сыном, о котором мечтал отец.

Первую ночь своего великого путешествия на Запад Пикей проводит в спальном мешке на краю рисового поля. На календаре январь, и зимняя ночь, как обычно и бывает в северной Индии, прохладная и влажная. Пикей слышит лай собак и грохот грузовиков, проносящихся по узкой, ухабистой дороге, имеющей величественное название, чувствует запах солоноватой воды и навоза, видит в световых конусах от уличных фонарей, как пар колышется вокруг лиц водителей грузовиков. Дрожа от холода, он застегивает молнию спального мешка до самого подбородка и закрывает глаза.

Стараясь не обращать внимания на стрекотание сверчков из придорожной канавы, Пикей думает о Лотте. Она знает, что он едет к ней. Он написал ей о своих планах. Лотта ответила, что лучше, чем кто-либо другой, представляет себе, каково это – путешествовать из Индии в Европу по суше.

«Поездка на микроавтобусе уже оказалась приключением, так что это путешествие будет для тебя очень нелегким», – писала она.

Он часто плачет, когда сталкивается с препятствиями или видит, как людей, таких же, как он, оскорбляют и угнетают те, у кого есть власть, деньги и положение в обществе. Таков уж его характер – его часто кидает в крайности. Вот Пикей счастливо хохочет, а спустя мгновение его уже душат слезы от грусти. Его друзья лучше могут держать себя в руках, и он им завидует, не умея справиться со своими чувствами.

Иногда он злится и мысленно стирает в порошок тех, кто его унижает. Но жажда мести быстро слабеет. Ее сменяет переполняющая душу грусть.

Наконец, он в Амритсаре. Он записывает в своем дневнике: «Всего неделю назад я отдыхал в Курукшетре, а теперь Великая колесная дорога привела мой велосипед в священный город сикхов, к Золотому храму. Увы, на этом мое приключение закачивается. Я посмотрю на золотые купола и на священное озеро, бесплатно поужинаю в столовой для бедняков при храме и отправлюсь обратно в Нью-Дели. С небес на землю».

Его счастье вновь обернулось несчастьем, и его вновь мучают сомнения. Пикей плачет от бессилия. Он не знает, как ехать дальше. Вчера он добрался до пакистанской границы. И пакистанские пограничники отказались его пропускать. Индийцам вход закрыт, сказали они, всем без исключения. Ему швырнули обратно индийский паспорт и велели убираться. Тогда он достал несколько своих рисунков и показал полицейским. И предложил нарисовать их портреты. Они с неохотой позволили ему достать бумагу и уголь. Рисуя, он рассказывал о девушке, которую любит, и о стране, в которую едет. Они заинтересовались. И чем дольше он рисовал, тем дружелюбнее становились сотрудники пограничной службы.

Пограничников восхитил его рассказ, по ним это было заметно. А увидев свои мрачные лица, нарисованные углем на бумаге, они и вовсе заулыбались. Всю их суровость как ветром сдуло – на это он и рассчитывал. Обычно все так и получалось. Если твой портрет рисуют – значит, на тебя обратили внимание, в лучшем случае легкой лести достаточно, чтобы самые суровые подобрели.

– Ладно, можешь проезжать, – сказал один из пакистанских пограничников.

– Разве так можно? – спросил другой на урду[40], который Пикей понимал довольно хорошо.

– Почему нет? Парень мирный.

Они подозвали Пикея к себе, и человек, похожий на начальника, вежливо сказал:

– Пожалуйста, сэр, можете ехать дальше.

Полицейские подняли шлагбаум, и Пикей въехал в Пакистан.

Через полчаса он прислонил свой велосипед к полусгнившему деревянному сараю, перед которым стояло несколько плетеных скамеек и низких столиков. Лысый мужчина с мрачным лицом сидел за прилавком, на котором лежали окруженные тучей мух и ос сладости.

Он заказал огромную порцию бириани[41] с курицей и жадно проглотил ее, усевшись на плетеную скамейку.

Громко рыгнув, тщательно вымыв руки и наполнив походную фляжку, Пикей вновь забрался на велосипед, чтобы двинуться дальше. И тут к нему подъехал полицейский джип.

– Паспорт, паспорт! – закричал полицейский, выпрыгнувший из машины еще до того, как она остановилась.

Пикей вытащил свой зеленый индийский паспорт. На нем блестел золотом лев царя Ашоки и было написано алфавитом деванагари «Бхарат Ганараджа», а ниже, латинскими буквами: «Республика Индия». Они долго листали его, вертели в руках, а потом вернули ему и покачали головами.

Полицейские указали на его велосипед и на свой джип. Пикей понял, что они имеют в виду. Забросив велосипед в багажник, они велели ему сесть на заднее сиденье и отвезли его обратно к границе. В Индии пришлось проехать еще 35 километров, чтобы вернуться в Амритсар.

«Если и существует предначертанная нам судьбой дорога, ведущая в будущее, то западни на ней расставлены весьма изобретательно», – думает Пикей. Как будто высшие силы решили, что в рай можно попасть только через все семь земных страданий.

Он сидит на кровати в молодежном хостеле, смотрит, как заходит за крыши домов солнце, слышит крики с минарета, заглушающие карканье ворон в зарослях баньяна, и вновь ощущает надежду. Да, счастье вернулось к нему. Утром в толпе на базаре Гуру он заметил знакомое лицо. Мистер Джайн! Мистер Джайн работал в информационном агентстве в Дели, и когда несколько лет назад они познакомились, выяснилось, что мистер Джайн дружит с его старшим братом. Можно сказать, это друг семьи. И теперь он случайно встретил его в Амритсаре.

Слушая печальные крики с минарета и глядя, как комната погружается в темноту, он с гордостью думает, что не всякий может похвастаться знакомством с таким образованным и высокопоставленным человеком.

Вчера мистер Джайн объяснил ему, что происходит. В теперешних обстоятельствах Пакистан не пускает на свою территорию индийских граждан. Длинноволосые, курящие «травку» хиппи – желанные гости в исламской республике, а вот для всех, у кого есть индийский паспорт, граница на замке, и не важно, насколько прилично они выглядят.

Пикей знал, что в шахский Иран потребуется виза. Но в Пакистан? Индия и Пакистан когда-то были одной страной, и в основе у них одна и та же культура, кухня, язык, обычаи. Зачем вообще нужна граница? Теперь он стыдил себя за неосведомленность. Ведь газеты каждый день писали о разногласиях между Индией и Пакистаном. Сегодня утром на рынке Гуру мистер Джайн неожиданно сказал, что намерен купить Пикею билет на самолет, чтобы он мог долететь до Кабула, минуя Пакистан.

– Это подарок, – сказал он и добавил, что это самое меньшее, что он мог бы для него сделать. – Ты же известный человек. Я читал о тебе в газете.

Пикей низко поклонился, протянул руку, опустился на колени и коснулся его стоп. Счастливая кобра, его змея-покровительница, вновь дала о себе знать.

В хостеле он показывает билет немецкому хиппи, с которым здесь познакомился. Немец вместе с женой возвращается в Европу. У них есть микроавтобус с кроватями и крохотной кухней.

– Пикассо, давай мы отвезем твой велосипед в Кабул на крыше, – предлагает он Пикею.

Они дарят ему маленький мешочек, который на шнурке вешается на шею.

– Это для паспорта, – объясняет немец.

Теперь Пикей выглядит почти так же, как немец и другие европейцы, которых он встречал в последние годы. Как путешествующий хиппи, один из членов клуба Тропы хиппи.

Ревут моторы, его прижимает к сиденью, в животе ёкает. Он записывает в дневник: «Я смотрю из самолета на землю, и мне вдруг кажется: то, что я вижу, – покрытые снегом горы, засушливые равнины, зеленые поля, – гораздо больше и значительней, чем вся моя жизнь. При взгляде на землю с высоты мои каждодневные проблемы кажутся мне смешными, возможности – безграничными, а жизнь – огромной, как небосвод. Проблемы – лишь точки на карте».

Из окошка он видит города, но не различает людей, улицы или машины.

«Высота стирает различия, – пишет он. – Сегодня я впервые лечу на самолете. Я улетаю, чтобы никогда не вернуться. Предсказание в самом деле сбывается».

Амритсар – Кабул (почти) – Амритсар (снова) – Кабул (наконец)

При заходе на посадку в Кабуле что-то идет не так. Самолет вновь набирает высоту и кружит над аэродромом. Пикей в тревоге смотрит на бурую землю внизу, на тоненькие, как шнурки, линии дорог. Самолет поднимается еще выше и улетает. Вибрация стихает и переходит в ровный шум, который кажется ему внеземным. По громкой связи ничего не объявляют. Через час они вновь заходят на посадку.

Оглядевшись, он понимает, что они вернулись в аэропорт Амритсара. Никакого объявления о причинах случившегося нет, а спросить он не решается. Может, погода в Кабуле была неподходящей или на взлетно-посадочной полосе образовалась яма и ее пришлось чинить.

Результат ровно тот же, как и после его поездки в Пакистан: он снова в Индии.

За счет авиакомпании их размещают в гостинице класса люкс и кормят несколько раз в день. Много хорошей еды.

Пикей записывает все, что с ним происходит, в свой дневник, полагая, что сможет опубликовать свои заметки в газетах Ориссы. «Наверняка им будут интересны мои приключения», – уверен он.

Счастливая кобра, его змея-покровительница, вновь дала о себе знать.

В этот раз все оказывается не так безнадежно. Сотрудники авиакомпании Air India обещают, что завтра они полетят в Кабул. И сдерживают слово. На следующее утро прерванное путешествие возобновляется, и Пикей на день позже приземляется в Кабуле.

Автобус везет его из аэропорта по пустым бульварам, вдоль которых стоят деревья без листвы, в центр города. Светло-серые горы на горизонте, голубое небо. Он думает: как мало тут машин по сравнению с Индией. Как мало суеты. Небо такое высокое, а воздух – такой чистый и прохладный.

Сидя у окна и разглядывая Кабул, он вспоминает Лотту. Год назад они стояли на вокзале в Дели. Пришла пора расстаться. Она уезжала на поезде в Амритсар, чтобы встретиться с друзьями и отправиться в долгое путешествие на микроавтобусе назад, в Европу. А он оставался в Индии. Он припоминает объявление по громкой связи, тонкий голос, который кричал по-английски: «Поезд номер два девять ноль четыре «Голден Темпл мэйл» до Амритсара отправляется с первого пути». Вспомнил Пикей и начальника станции, звонившего в колокольчик на платформе и заставляющего заливаться призывным звуком свисток, и сигнальные огни, которые из красных становились зелеными. А паровоз гудел все громче…

– Похоже на сигнал воздушной тревоги, – сказала Лотта, поцеловав его в последний раз и запрыгнув в поезд.

– Да, – рассмеялся Пикей, тогда еще не умирающий от тоски.

Она висела в дверном проеме, пока поезд набирал ход. Он держал ее левую руку в правой ладони, прижимался щекой к ее щеке и быстро шел за скрипучим составом.

«Какая нежная рука, какая мягкая щека», – витая в своих мыслях, он не заметил ограду в конце перрона. Сцена прощания закончилась тем, что он с силой ударился грудью о выступающие металлические перекладины и упал. А когда он поднял голову – поезда уже не было. И Лотты не было. Он чувствовал себя так, словно вместе с ней умчалось вдаль и его будущее.

Плача, он брел с вокзала по торговой улице Чандни-Чоук, обычно полной людей, но пустынной сейчас, незадолго до полуночи. Прошел под мостом Тилак, мимо старого, развалившегося форта Дели и зверинца, по которому всего несколько дней назад они гуляли рука об руку. Он рисовал акварелью руины форта и зверей, а Лотта сидела рядом и смотрела.

Стая собак, которые ночью наглели еще больше, с рычанием двинулась к нему. Но Пикей не испугался, наоборот – он встал перед собаками, расставив ноги, набрал полную грудь воздуха и зарычал в ответ.

– Грызите меня, облезлые дворняги! Жрите меня! Мне все равно! – ревел он.

Собаки приближались уже медленнее и рычали тише, как будто раздумывая над его словами. Когда они оказались у его ног, в которые только что хотели вцепиться, рычание утихло, и они завиляли хвостами. Он открыл газетный кулек с провизией и бросил собакам несколько кусков. Пока они жадно ели, он опустился на землю. Силы оставили его, и он уснул, измотанный рыданиями и долгой дорогой. Собаки устроились рядом и положили на него свои головы.

В ту ночь Пикей спал в окружении пяти делийских уличных дворняг на тротуаре перед городским зоопарком. Ему снились волны, захлестывающие его, и ураганы, вырывающие из земли дома.

Грызите меня, облезлые дворняги!

Жрите меня! Мне все равно!

Незадолго до рассвета его разбудил возобновившийся шум автобусов, которые проносились совсем рядом, скрипя амортизаторами и грохоча кузовами. Пикей приподнялся и уставился в темноту пустым взглядом. Холодный ветер унес остатки дневного тепла. Он замерз – собаки, согревавшие его телами, исчезли.

Он медленно преодолел последние километры до съемной комнаты в Лоди Колони, где жил тогда, и долго стоял в дверном проеме, глядя на опустевшую комнату: продавленная кровать, грязный комод, календарь с Лакшми, богиней счастья и благополучия, прибитый к покрытой черной плесенью бетонной стене.

Лотта ехала на Запад, а Пикей ждал от нее вестей. Но его письма оставались без ответа.

В отчаянии он отправил телеграмму на ее домашний адрес:

«Твое долгое молчание тревожит меня, напиши мне, пожалуйста, когда приедешь. П. К.»

Но Лотта еще не приехала. Наконец пришло письмо из Маку, города на западе Ирана. Письмо было от Лотты и начиналось словами: «Мой дорогой друг и спутник жизни». Он мгновенно проглотил его, изголодавшись по ее словам. В письме рассказывалось о радостях путешествия, покрытых снегом горах на границе между Ираном и Турцией, белом солнце, тишине в Маку, прозрачном холодном тумане и «гудении насекомых, похожем на колыбельную самой природы».

В последних строчках Лотта писала, что ей было хорошо с ним.

«Но почему тогда она уехала?» – недоумевал он.

Тон этого прекрасного, поэтического письма обеспокоил его и расстроил. Ему казалось, что долгие, восторженные описания совершенно чужих мест предвещают несчастье.

От автобусной остановки он идет мимо мужчин в рубашках до пят и женщин с платками на головах, через рынок, на улицу со смешным названием Чикен-стрит или, как ее называют кабульцы, Коше мурга, здесь он надеется найти дешевую гостиницу.

Все путешественники – длинноволосые, с рюкзаками, выглядящими так, будто собрали пыль и грязь каждой дороги на Земле, – собрались на Чикен-стрит. Рядом с гостиницей, в которой он поселился, есть еще одна, с вывеской на английском, обещающей дешевое проживание и хороший сервис. Рядом еще одна, а за ней – кафе и национальные рестораны с вывесками на английском. Оглядываясь по сторонам, Пикей видит не только афганцев в традиционных одеждах, но и множество белокожих людей в узких джинсах и футболках.

Пикей записывает в своем дневнике: все выглядит так, будто «десятки тысяч хиппи с Запада едут в обоих направлениях: или из Индии в Европу, или обратно». В первые дни в Кабуле воздух в закусочных так и гудит, переполненный советами: как доехать до Кандагара, где лучше остановиться в Герате, в какое кафе зайти в Мешхеде, что купить на рынках Стамбула и как не потеряться в транспортном хаосе Тегерана. Француз, с которым он пьет чай на углу улицы, рассказывает ему о своем путешествии.

– Тропа хиппи – это не какая-то одна дорога, – уверяет француз, – это много разных дорог, связанных друг с другом.

Он делит комнату с четырьмя европейцами. Кажется, что они одна компания. Все помогают друг другу. Многих он знает еще по Нью-Дели.

– Привет, Пикей! – кричат ему на улицах, на базарах и в кафе.

Он обнимает их, выпивает с ними литры чая, рассказывает, что с ним произошло и куда он едет, и слушает их рассказы. Спрашивает, мучаются ли они тоже животом, а они говорят, что он очень смелый, и желают ему удачи в долгом путешествии.

Некоторые европейские девушки носят шорты. Афганские мужчины так таращатся на них, что, не видя ничего вокруг, сталкиваются на углах улиц. Девушка из Швеции, которую он несколько раз встречал в Индии, ходит в тонких шароварах с колокольчиками вокруг лодыжек. Мужчины на улице чуть не выпадают из окон, когда она ходячим бубном идет мимо, смеются, закатывают глаза и отпускают комментарии на своем непонятном языке.

Он не хочет доставать зашитые в штаны 80 долларов. Их надо сберечь на потом. Поэтому он ходит сдавать кровь. За это хорошо платят. А потом сидит в чайной и рисует людей. Это всегда срабатывает. Людям становится интересно, они подходят, задают вопросы и приходят в восторг, видя его рисунки. Потом они изъявляют желание, чтобы их тоже нарисовали, а когда рисунок готов – хотят его купить.

Редактор Kabul Times восхищен и хочет посмотреть другие работы Пикея, которые стоят под столиком, прислоненные к бетонной стене. Он показывает изображения женщин из афганских племен с тяжелыми серебряными украшениями и кольцами в носу и бородатых бедуинов, едущих на верблюдах. Впечатленный редактор хочет взять у него интервью.

– С удовольствием, – отвечает Пикей, привыкший к вниманию журналистов и знающий, что публичность идет только на пользу неизвестному бедному художнику.

Через пару дней интервью публикуют в Kabul Times. На фотографии Пикей держит свой рисунок, на котором изображены изможденная черная женщина и такой же изможденный ребенок рядом с Девой Марией, кормящей грудью белокожего и упитанного младенца Иисуса. Заголовок гласит: «“Лица привлекают меня”, – утверждает индийский портретист». Текст лестный и в то же время удивительный:

«Прадьюмна Кумар Маханандиа – так зовут необычного гостя, посетившего редакцию Kabul Times на прошлой неделе. Во время своего кругосветного путешествия молодой индийский портретист на две недели заехал в Кабул. “Больше всего меня привлекают лица. Они притягивают внимание, сводят с ума и вдохновляют”, – говорит достойный и скромный Маханандиа.

Его главная цель – отобразить страдания людей, чтобы искоренить несправедливость и неравенство. “Все равно, бедны мы или богаты, – всем нам чего-то не хватает”, – говорит он.

Он зарабатывает на жизнь карандашными набросками. “Я бы хотел заниматься портретами и миниатюрой. Наброски – это побочный бизнес, чтобы свести концы с концами”, – объясняет он.

“Зарабатывать себе на жизнь для художника так же важно, как создавать великое искусство”, – говорит Маханандиа, и голос его звучит очень уверенно…»

Собственное высказывание вызывает у Пикея смех. Он что, правда так сказал? Наверное. Он читает дальше:

«Молодой художник впервые в Кабуле и потрясен красотой Дворца. Он уже встретился с несколькими кабульскими живописцами и очень впечатлен их талантом и работами. Когда-то Маханандиа изучал естественные науки, но потом бросил их и занялся искусством, в которое влюблен с трех лет.

Маханандиа убедился, что “лишь немногие готовы вкладывать деньги в натюрморты или современную живопись, зато никто не против заплатить немного денег за портрет. В каждом есть капля нарциссизма, вызывающего желание быть увековеченным. Идеальная комбинация для таких художников, как я, которые должны зарабатывать себе на жизнь”».

Заметка привлекает внимание. Люди на улице оборачиваются ему вслед, показывают на него, некоторые с ним здороваются. Журналист снова приходит к нему в гостиницу и предлагает выставить его рисунки в редакционной столовой. Пикей, многообещающий индийский портретист, развешивает в столовой свои рисунки и с удовольствием наблюдает, как журналисты их рассматривают. Главный редактор покупает несколько. За хорошие деньги. Очень хорошие.

«Все равно, бедны мы или богаты, – всем нам чего-то не хватает».

Теперь он может спокойно доехать до самой Европы.

На днях тот самый немец вернул ему велосипед, который привез в Кабул в своем фургоне. Теперь велосипед стоит перед гостиницей, но выглядит неповоротливым и старым, так что Пикей решает купить на заработанные деньги в одной из мастерских на Чикен-стрит новый.

В обмен он отдает свой старый Raleigh, а разницу доплачивает из денег, добытых рисованием и кровью.

Новый велосипед красного цвета.

Две недели Пикей проводит в Кабуле, встречает старых друзей и знакомится с новыми. Хоть он и выделяется своей темной кожей на фоне других путешественников, он – часть тусовки. Он много размышляет о том, почему они его приняли. Помимо того, что он носит ту же одежду и ведет себя в том же стиле, а также хорошо говорит по-английски, дело еще, как он считает, в умении рисовать: альбом для эскизов и карандаши – вот его пропуск в мир белых путешественников. Он стал их талисманом, экзотическим и причудливым цветовым пятном в пестрой среде бунтующего, но благополучного западного среднего класса.

Со своим альбомом для эскизов на столе и карандашами в кармане рубашки он сидит на маленьком табурете, его угощают чаем, цыпленком, рисом и йогуртом. Каждый вечер он кочует из ресторана в ресторан, болтает с другими странниками, рисует афганцев на улице и белых путешественников в кафе.

Среди путешествующих царит ощущение свободы, чувство, что все возможно, обо всем можно говорить и каждый имеет право на свое мнение. Это совсем не похоже на Индию, где люди постоянно пытаются выяснить твое происхождение и статус. Путешественники в закусочных и на Чикен-стрит стали его новой семьей. Кажется, что все они – братья и сестры, друзья, которые пойдут друг за другом в огонь и воду, свободные от традиций и предрассудков.

Во время вечерних трапез, бесед и зарисовок он узнает, что многие люди с Запада, одетые как он, ищут то, чего у них нет, несмотря на все благополучие.

– Заводы работают на полную мощность, у всех есть работа, все едят досыта, и мы окружены вещами, которые нам не нужны, – объясняет американец, его визави в чайной.

Американца зовут Крис, он из Калифорнии, и, по его словам, дух противоречия, возникший в благополучной скуке пригородных особняков, перерос в недовольство несправедливой войной, которую ведет их родная страна. Молодежь, выглядящая так же, как его кабульские друзья, однажды собралась в городском парке, протестуя против создавшейся ситуации.

– В этом парке победила любовь, – рассказывает Крис. – А потом любовь завоевала весь город, захватила страну, закончила войну и распространилась на весь мир. Поэтому мы здесь, – заключает он. – Оглядись, вокруг тебя – любовь во плоти. Такие люди, как мы с тобой, могут положить конец мировой ненависти. Мы – армия дезертиров. В дулах наших винтовок – цветы. Вчера Америка, сегодня Кабул, завтра Индия, а потом весь мир, – утверждает он.

Пикей думает о ненависти и недоверии, которым оказались нипочем проповеди Махатмы Ганди. Его стране нужны паломники любви. Индийцы, проповедующие любовь так, как ее понимают брахманы, – ложные пророки. «Если бы брахманы поняли, что такое человечность, с такими, как я, не обращались бы настолько плохо», – думает Пикей. А хиппи, напротив, живут согласно своему учению.

Сидя на кровати в гостиничном номере, он пишет Лотте письмо, а снаружи мусульман зовут с минарета на вечернюю молитву. «Из своего окна я вижу покрытые снегом горы, – пишет он, – но холод не способен остудить мое сердце, потому что его всегда согревает твоя любовь. Тепло твоей любви и верности дает мне силы жить».

Он не спешит продолжить путешествие. Сначала надо немного отдохнуть, познакомиться с другими странниками и собрать больше советов о том, по какой дороге двигаться. Кроме того, в Иран нужна виза, и ее получение может затянуться – тем более он еще не был в иранском посольстве и не подал заявку. Иранское посольство в Нью-Дели отказало ему в визе, и он боится получить новый отказ. И как быть, если его опасения оправдаются? Ехать на велосипеде через Советский Союз? А если это запрещено?

«Тепло твоей любви и верности дает мне силы жить».

В одной гостинице с Пикеем живет австралийка Сара. Они часто сидят во второй половине дня на деревянных стульях в холле и беседуют о путешествиях, Индии и жизни. Со всех минаретов Кабула мусульман сзывают к молитве, зов проносится между домов по узким улочкам. Сгущаются сумерки, жалюзи в магазинах на Чикен-стрит опускаются на ночь. Они долго говорят и забывают сходить поесть, пока рестораны еще открыты. Они замечают, что голодны, когда уже слишком поздно, потому что в Кабуле рано ложатся спать, и теперь все закрыто. Но какая разница, если столько всего хочется обсудить.

– Запад обречен, будущее – за Азией, – говорит Сара.

– А у меня все наоборот, мое будущее – на Западе, – возражает Пикей.

И все же им еще многое нужно друг другу рассказать.

Сара берет его с собой на дискотеку. Для него это впервые. На ней желтое платье с красным спиралевидным рисунком. На нем – брюки, подаренные бельгийцем, синие и расклешенные, и рубашка, на которой Лотта вышила инициалы «ПК». Они привлекают внимание. Темный парень с растрепанными вьющимися волосами и светлокожая девушка. Для афганцев они – экзотическая парочка. Возможно, афганские мужчины видят в этом сочетании нечто греховное, потому что они глазеют так, будто никогда ничего подобного не видели. Он чувствует завистливые и сладострастные взгляды других мужчин. Они танцуют под Yes Sir, I Can Boogie и Rivers of Babylon, под Dark Lady и песню Марвина Гэя, и тут к ним подходит мужчина в костюме, с аккуратно повязанным галстуком, и обращается к Пикею.

– Можно я потанцую с твоей девушкой? – спрашивает он.

«Моей девушкой?» – недоумевает Пикей.

– Она не моя девушка. Мы просто друзья, – говорит он.

Мужчина очень учтив. Сара смотрит на Пикея и кивает. Тогда он садится в одиночестве за столик у края танцплощадки, пока Сара танцует с незнакомцем.

Они танцуют долго, а Пикей сидит и наблюдает за парами на танцплощадке. Когда вечер подходит к концу и дискотека готовится к закрытию, Сара подходит к его столику. Она рассказывает, что ее партнер по танцам – иранец, и он пригласил ее к себе домой. Он работает в иранском посольстве, и у него прекрасная квартира в Кабуле.

Разве Пикей может быть против? Она вольна делать все, что захочет. Они не женаты. И даже не встречаются. Но он переживает, что с ней что-нибудь может случиться, поэтому просит ее быть осторожнее.

Пикей один возвращается под звездным небом обратно на Чикен-стрит.

Уже утром Сара придет в гостиницу, и они смогут продолжить беседу.

Утром Сара действительно вбегает в холл, где Пикей читает Kabul Times.

– Скорее, идем! – говорит она. – Иранец работает в визовом отделе посольства. Ты получишь визу, если сейчас же пойдешь со мной.

Вскоре после этого Сара и Пикей уже сидят в машине с дипломатическими номерами и тонированными стеклами. Как все странно: они, простые и неприхотливые путешественники, вдруг почувствовали себя совершающими государственный визит правителями, очень важными персонами.

В машине Сара рассказывает Пикею, что они говорили о нем ночью, и иранец готов ему помочь. «Просто не устоял перед Сарой», – думает он.

Они едут в квартиру сотрудника посольства на окраине Кабула. Шофер паркует машину, просит их подождать и уходит с паспортом Пикея. Вскоре он возвращается и с улыбкой протягивает Пикею паспорт. Пикей листает его и видит вожделенный штамп.

Но это только транзитная виза на пятнадцать дней.

«Ехать через Иран придется быстро», – понимает он.

Кабул – Шейхабад – Газни – Даман – Кандагар

Он едет в далекие края, но при этом у него такое чувство, будто он возвращается домой. Судьба предначертана. Предсказание сбылось.

На своем новом красном велосипеде, купленном в Кабуле, он крутит педали в сторону Кандагара, на юг. На горизонте виднеются серые горы со снежными вершинами, горящие в лучах заката ржаво-красным цветом. Вокруг – пустыня, напоминающая лунный пейзаж. Небо голубое, воздух кристально ясный, построенная русскими бетонная дорога – серая, прямая и гладкая. Проезжая щели между двумя плитами, он каждый раз слышит отчетливый звук. «Донк-донк». Звук такой монотонный и противный, что через некоторое время у него начинает кружиться голова.

Он видит свою тень. Чем выше поднимается солнце, тем короче становится тень, но какой бы короткой она ни была, она – его верный спутник изо дня в день.

«Я не один, со мной моя тень, она никогда меня не бросит», – думает он.

Во второй половине дня тень становится длиннее, и это его приободряет. Напоминание о том, что он не стоит на месте, хоть пейзаж вокруг и не меняется целыми днями. Тени, короткие в полдень и удлиняющиеся к вечерним сумеркам, служат доказательством того, что он и впрямь едет.

Когда он останавливается на отдых, вокруг царит удивительная тишина. Ни птиц, ни насекомых, ни грузовиков, ни шума листвы – тут нет деревьев. В каменисто-щебневых пустынях Афганистана действительно пустынно. Это мир, почти лишенный звуков, в котором только иногда слышен шум ветра. Но сегодня ветра нет. Неподвижный воздух над бетонными плитами дрожит от жары. Здесь все по-другому. Как на другой планете. Он чувствует себя одиноким, но это не пугает его, скорее даже умиротворяет. Вот, значит, какие эмоции испытываешь, когда покидаешь родину?

«Я не один, со мной моя тень, она никогда меня не бросит».

На краю деревни он видит нескольких афганцев, стоящих посреди дороги. Они громко и возбужденно переговариваются. Потом он понимает, что их так взбудоражило. На обочине, частично сползая в кювет, стоят две машины с разбитыми лобовыми стеклами и помятыми капотами. Он подходит ближе, ощущает запах бензина и видит лежащую на гравии под шерстяным одеялом окровавленную девушку. Она в сознании, но сильно пострадала. Кровь во рту и рана на лбу. Он наклоняется и пытается с ней заговорить. Спрашивает, как ее зовут и откуда она. Но она не может ответить. Ее зубы выбиты, а губы изранены. Он присматривается к ее одежде и понимает, что она тоже путешественница. Кроме того, у нее белая кожа. Европейка, возможно, она ехала на Запад. Он остро чувствует потребность помочь. Это его долг. Она – член международного содружества путешествующих, его новой семьи, а члена семьи нельзя бросать в беде.

Попутный грузовик везет их в больницу в Кабуле. Велосипед, чемодан, рюкзак девушки и пара сумок из хлопка заброшены в кузов. Водитель напевает себе под нос афганскую песню, слова которой Пикей не понимает.

Хотя они едут не в ту сторону и все усилия двух последних дней пошли прахом, он в хорошем настроении. Заходящее солнце окрашивает каменистую, буро-серую пустыню в теплый персиковый цвет. Двигатель грузовика поет: «вперед, вперед!», хотя на самом деле они едут «назад, назад» – и мелодия, которую мурлычет водитель, почему-то кажется ему предвещающей перемены. Он закрывает глаза и представляет, что в ней поется: «Ты можешь стать кем хочешь, если пожелаешь» и «Ты станешь тем, кем предначертано судьбой, только если постараешься».

В кабульской больнице выясняется, что девушка, которой он помог, не только лишилась почти всех зубов, но и получила сильное сотрясение мозга. Ей все еще трудно говорить, больно шевелить губами. Поэтому она общается с помощью записок. «Меня зовут Линнея», – пишет она. И добавляет: «Побудь со мной, пожалуйста!»

– Обещаю, – отвечает Пикей. – Куда ты едешь?

«Домой», – пишет она.

– А где ты живешь?

«В Вене».

– Придется подождать, ты вся сине-зеленая от синяков, нельзя так ехать, – говорит он.

Но Линнея – крепкая девушка. Через два дня она вновь на ногах, и ее выписывают из больницы. Он провожает ее к австрийскому посольству, где она получает билет до Вены. Она ехала домой на своей машине и попала в аварию. Теперь машина превратилась в искореженную груду металла, а она не в состоянии сесть за руль.

Он доезжает с Линнеей до аэропорта и долго смотрит на нее, хотя пора уже прощаться. Она улыбается своей беззубой улыбкой, пишет последнюю записку: «Пока!» – и заключает его в объятия.

В автобусе по пути обратно на Чикен-стрит в ту же дешевую гостиницу, в которой он прожил несколько недель, он вовсе не чувствует себя хорошим, благородным, достойным похвалы за правильный поступок. Он чувствует себя как обычно. Помощь Линнее была вещью само собой разумеющейся. Если он не будет помогать другим, разве можно рассчитывать, что другие помогут ему в этом долгом путешествии? Чувства тоже бывают рациональными. Причина и следствие – все взаимосвязано. А ему потребуется помощь, в этом он уверен. Он даже не знает, куда ехать, чтобы попасть в Кандагар, – направо, налево или прямо.

Три дня спустя Пикей вновь едет по широкой бетонной дороге между Кабулом и Кандагаром на юг. В этот раз он надеется, что окончательно покинул Чикен-стрит и кабульские кафе. И снова остался наедине с самим собой. С самим собой и велосипедом марки Hero. Новый велосипед и впрямь хорош, но уже к концу первого дня голова трещит от тряски на бетонных плитах. Как он выдержит это до самого Кандагара? Мысли блуждают где-то далеко, пока уставшее тело работает, будто на дистанционном управлении. Он вспоминает о письмах Лотты, которые начинаются словом «любимый», и чувствует, как к нему возвращаются силы.

Кандагар

В гостинице для проезжающих он знакомится с бельгийцем, которому рассказывает, что едет из Кабула в Борас. На велосипеде.

– Ты едешь на велосипеде от самого Кабула? – спрашивает бельгиец.

Пикей отвечает встречным вопросом:

– Как думаешь, это много?

– Да, это 500 километров, для велосипедной поездки много. И ты намерен проехать так еще много тысяч километров? До города, который называется… как его, Борас? Он… он в Швейцарии?

«Придется подождать, ты вся сине-зеленая от синяков, нельзя так ехать».

– Да.

– Ты уверен?

– Да, Борас в Швейцарии.

– Точно уверен?

– На все сто.

Но бельгиец не верит. Тогда Пикей показывает письмо от Лотты. Он читает. Потом достает карту и принимается водить по ней пальцем.

– Вот! – говорит он наконец. – Вот Борас.

– Это разве не Швейцария? – спрашивает Пикей.

– Нет, Швеция, – смеется бельгиец.

– Но звучит почти одинаково, в чем разница?

– Это две разные страны, – заявляет бельгиец.

Теперь очередь Пикея сомневаться.

– Ты уверен?

Бельгиец доказывает с помощью карты. Тут-то ему и открывается правда. Какой же он дурак! Она сама говорила, что она шведка. А он думал, что шведы живут в Швейцарии. Теперь он вспоминает, что она все время его поправляла.

– Нет, у нас не делают часы, в моем родном городе ткут ткани, – повторяла она.

И все-таки он продолжил путать Швецию со Швейцарией. Перед бельгийцем он оправдывается тем, что никогда не видел такую детальную карту. Здесь обозначена каждая улица, и на карту наложена сетка с точными указаниями долготы и широты. До этого он видел только приблизительно набросанные карты, которые продавались на рынках в Индии, совершенно бесполезные для велосипедиста, ищущего дорогу из Нью-Дели в Борас. Поэтому до этого момента он все время уточнял дорогу. И Кандагар, в любом случае, лежит в нужном направлении.

– Или нет?

– В нужном, в нужном, – успокаивает его бельгиец.

Но Пикей не может свалить всю вину на плохие карты, он вынужден это признать. Он-то считал, что жители Швейцарии зовутся шведами, а все, что имеет отношение к Швейцарии, называют шведским. И только теперь понял, как дело обстоит в реальности. «Но зачем, – думает он, – зачем же давать двум странам такие похожие названия?» Это же приводит к недоразумениям.

Он вдруг задумывается о том, что вся эта затея, возможно, так же нелепа, как его заблуждения по поводу названия и местонахождения Швеции, и все еще безнадежнее, чем он полагал вначале. И тот факт, что Швеция и Швейцария – это две разные страны, вдобавок, вероятно, означает, что ему придется ехать еще дальше. Он спрашивает у бельгийца.

– Почти на тысячу километров дальше, – кивает тот.

Он идет на почту, просматривает письма в коробке с надписью «до востребования» и находит голубой конвертик авиапочты – от Лотты. Его сердце ликует, и он открывает письмо. «Мой любимый П. К…» – он читает так же жадно, как верблюд глотает воду.

«Скоро будет девять вечера, а я проскакала на лошади шесть часов без перерыва, – пишет Лотта. – П. К., я, если честно, переживаю, что тебе приходится так далеко ехать совсем одному. По собственному опыту я знаю, что это не самое легкое путешествие. Мы ездили впятером – четверо взрослых и ребенок. Если бы с нашей машиной что-то случилось, мы бы помогли друг другу. Но ты едешь один, кто поможет тебе, если ты попадешь в беду?»

Он задумывается над ее предупреждением. Значит, она хочет, чтобы он с кем-нибудь объединился. Для путешествующих в одиночку долгий путь из Индии в Европу – это не шутки, в этом она права, но ему негде найти попутчиков. У него есть спальный мешок и велосипед. Это уже хорошо. А еще у него есть мольберт, улыбка и способность находить общий язык с самыми суровыми критиками.

К тому же он уже начал получать удовольствие от путевых трудностей. Усталость от долгого сидения на велосипеде, утомление, которое одолевало его во второй половине дня, радость от того, что вечером его ждут еда, вода и плетеная кровать, на которой он сможет вытянуть ноющие ноги – все это отвлекало его, отгоняло сомнения и тоску по дому.

Если бы весь путь он проделал на самолете, это было бы не только дорого, намного дороже, чем он мог себе позволить, но и слишком просто. Так путешествуют богачи, но не такие, как он, – настоящие путешественники. До сих пор он преодолевал все препятствия. Он вспоминает Александра Великого, который с мечом в руке проделал тот же путь, хоть и в противоположном направлении.

«Я слышала, что по дороге ты встретил много людей, готовых помочь. Ты умеешь завоевывать доверие окружающих с помощью блокнота и карандаша. Когда я думаю об этом, тревога отступает», – пишет Лотта.

Пикей сосредотачивает мысли на своей цели: «Скоро мы снова будем вместе».

Кандагар

Афганистан кажется ему современным и при этом древним. Таких ровных и хороших дорог, как те, по которым он ехал в последние дни, в Индии нет. Индийская дорога с гордым именем «Великий колесный путь» сравнима разве что с местными гравийками, думает он. Но в Афганистане странные нравы – по улицам ходят почти что одни мужчины. Женщины, которых он видит, прячутся под плотными занавесками из ткани.

Как всегда, он находит новых друзей. Это его сильная сторона – легко находить контакт с незнакомцами. Пикей шутит с теми, кого встречает, потому что добрый смех всегда ломает лед, стирает языковые барьеры и культурные различия. Кроме того, он рисует людей, которых видит. Сразу делает набросок, чтобы было что показать моделям, и это еще ни разу его не подводило. Даже полицейские и солдаты смеются, увидев его рисунки.

Главный врач кандагарской больницы, посмотрев на его работы, приглашает его к себе домой, чтобы он нарисовал портреты его четырех жен.

Так путешествуют богачи, но не такие, как он, – настоящие путешественники.

– Конечно, с радостью! – отвечает Пикей и на следующий день приезжает к нему на велосипеде.

Судя по дому, похожему скорее на дворец, врач неимоверно богат. Дворецкий скептически оглядывает Пикея и впускает его. Врач сам проводит его внутрь и рассказывает, что мебель привезена из Парижа и у него и его жен нет недостатка в роскоши.

В центре дворца находится круглая комната, в которой стоит полукруглый диван. На нем сидят первая, вторая и третья жены. Их лица открыты, что необычно для Афганистана. «Наверное, они закрываются чадрой, только когда выходят на улицу», – предполагает Пикей. Он здоровается с каждой: складывает руки, кланяется и говорит, как принято в Индии, «намасте».

Врач и три его жены смотрят на него с любопытством и дружно бормочут: «Привет».

Потом входит четвертая жена – по крайней мере, так кажется Пикею. Существо, которое приближается к нему, больше похоже на ходячую палатку, но где-то под темной буркой определенно должен прятаться человек. Врач показывает на палатку, и он понимает: вот жена, которую он должен нарисовать.

Пикея оставляют наедине с четвертой женой в боковой комнате. Он долго сидит перед ней в оцепенении, не зная, как нарисовать портрет куска ткани. Наконец она заговаривает с ним, и он изумляется: девушка, которая находится под этой занавеской, говорит на прекрасном английском с американским акцентом. Если закрыть глаза, можно подумать, что это американская туристка.

Потом она снимает бурку и ошарашивает его еще больше. На ней облегающая футболка, джинсы и туфли на высоком каблуке, она сильно накрашена и пахнет сладкими духами. Но на вид ей самое большее пятнадцать лет.

«Конечно, она красивая, даже очень», – думает он. Контраст с унылым, тяжелым куском ткани просто невероятный. Но когда он понимает, как она молода, ему становится грустно. Он вспоминает ее мужа, главного врача – 64-летнего, морщинистого, лысого и толстопузого. «Бедная девочка! – думает Пикей. – Что за печальная судьба!»

Первое удивление сменяется грустью и возмущением. «В будущем надо положить конец таким устаревшим традициям, как многоженство и брак по принуждению, – думает он. – Любовь нельзя планировать и регулировать. Любовь должна быть свободной. В будущем все ищущие любви люди Афганистана и Индии должны быть свободны в выборе партнеров».

Он говорит себе, что он – самый счастливый индиец в мире. В противоположность девочке, которая сидит напротив, Пикей получил возможность нарушить традицию. Но при этом он помнит, насколько неясна пока его судьба. Разлука с Лоттой, невыносимая тоска, долгое путешествие на велосипеде. Действительно ли он так счастлив? Молодая жена врача хотя бы точно осведомлена о своем положении. Он же понимает, как неопределенно его будущее. Куда приведет его путь? Доедет ли он до далекого города Бораса и будет ли вновь с Лоттой? Увидит ли он когда-нибудь еще в этой жизни отца, сестру и братьев?

Он свободен, и жизнь его легка, хоть он и вынужден до изнеможения крутить педали. Главная его забота – чтобы сердце билось. Чем больше он думает о своем одиночестве, тем слабее становится ощущение свободы и счастья. Наверное, Лотта права – слишком опасно одному ехать из Индии в Европу на велосипеде.

Муж девочки уже много раз заглядывал в комнату с вопросом, скоро ли будет готов рисунок. Он должен начать работу, но не может, никак не может, мысли скачут в голове, он будто парализован. Вместо того чтобы рисовать портрет, он спрашивает у юной четвертой жены:

– Вы счастливы?

– Да, я счастлива, – быстро отвечает она.

– И вы в самом деле любите своего мужа?

– Да.

– Всем сердцем?

– Я его люблю.

– А как вы думаете, он вас любит?

– Да.

– Но у него еще три жены.

– Меня он любит больше всех.

– Почему вы так решили?

– Я получаю все, на что покажу. Хочу новые духи из Парижа – он звонит по телефону, и через неделю духи присылают по почте.

– Но разве не было бы лучше выйти замуж за ровесника?

– Я не доверяю молодым парням, они обещают все на свете и говорят, что будут любить тебя одну, но никогда не сдерживают обещания.

Он свободен и жизнь его легка, хоть он и вынужден до изнеможения крутить педали.

Он думает, что ей промыли мозги, но ничего не говорит.

– Кроме того, – продолжает она, – он всегда спит только у меня, а у остальных – нет.

Он наконец начинает работу и, рисуя, размышляет о ее жизненной позиции. Возможно, она видит что-то, чего не видит он. Он вспоминает историю, которую часто рассказывала ему мать. О шести слепцах, встретивших слона. Один из них ощупал ногу слона.

– Слон похож на ствол дерева, – сказал он.

Второй ощупал хвост.

– Глупец, слон похож на веревку.

Третий протянул руки и ощупал хобот.

– Вы оба ошибаетесь. Слон напоминает змею.

Четвертый человек потрогал бивни.

– О чем вы говорите, слон выглядит как копье.

Пятый ухватил слона за ухо.

– Вовсе нет, слон похож на опахало.

Настала очередь шестого, самого последнего слепца. Он ощупал живот слона.

– Вы все не правы. Слон напоминает стену.

Тогда все шестеро обратились к человеку, который ухаживал за слоном.

– Кто из нас прав? – спросили слепцы.

– Вы все правы и все не правы, – ответил тот.

«Жена врача и я – как те слепцы, – думает Пикей. – Мы можем ощутить и понять только то, что находится прямо перед нами».

На следующее утро он вновь крутит педали. В его кармане – адрес коллеги богатого врача из города Деларам, который находится на полпути к Герату. Коллега принимает его на границе города с распростертыми объятиями и приглашает к себе на чай. Пока они смакуют сладкий напиток, он выдвигает из-под дивана стопку журналов.

– Хотите взглянуть? – предлагает холостой пока врач и протягивает ему пачку американских журналов Playboy.

Пикей, немного полистав, откладывает их в сторону. Конечно, афганским мужчинам приходится читать такие журналы, потому что все женщины спрятаны от их взглядов. «Картинки с обнаженными женщинами тоже чем-то напоминают того слона», – думает он. Но насколько счастливее был бы врач, если бы у него была настоящая женщина.

Пикей устал, голова у него раскалывается, бедра гудят от мышечной боли. Он пьет чай, рассеянно смотрит в пустоту и думает о своей родной деревне на берегу широкой реки у края джунглей. Все вспоминается так живо.

На следующий день, проезжая на велосипеде по горам, под огромным небом, он уже ни о чем не думает.

Деларам – Герат – Ислам – Кала

После Деларама ведущая с востока на запад трасса A1 сворачивает в направлении Герата. Все едут по этой дороге, и Пикей тоже. Альтернативы, по сути, нет. Это главная дорога бродяг и хиппи.

Пикей едет с рассвета до сумерек, всего с одним часовым перерывом на обед. Снова серый бетон и снова эти ужасные щели между плитами. Велосипед подскакивает на каждой, едва не улетая в кювет. Неужели русские совсем об этом не думали, когда клали эту дорогу? Что они имели против асфальта?

Он не волнуется насчет того, где будет ночевать, – ночлег, как всегда, найдется. Среди сотен адресов в его записной книжке ни один, конечно, не расположен на этой дороге. В основном это адреса его европейских друзей. Но он уже заметил, что жители сельской местности Афганистана очень гостеприимны. Они предлагают ему чай, обед и ночлег. Для них это что-то само собой разумеющееся: предоставить гостю кров, и они приглашают его домой безо всяких условий. Ему даже не нужно взамен рисовать их портреты.

Он неутомимо крутит педали и смотрит на неменяющийся горизонт. По пути на запад его обгоняют грузовики с сеном, тюфяками и козами, пару раз в день встречаются причудливо разрисованные хиппи-бусы с европейскими путешественниками, которые едут на восток. Он знает, что большинство европейцев примерно через неделю окажутся в кафе на Чикен-стрит в Кабуле, а еще через пару недель их автобусы припаркуются у индийской кофейни в Нью-Дели, где они будут делиться советами и хитростями, облегчающими длительное путешествие.

«Без кафе нам, путешественникам, пришлось бы несладко, – думает он. – Это наши информационные центры».

В Герате он ночует в самой плохой и грязной гостинице из всех. Улегшись на кровати с плетеной сеткой, но без матраса, он спит очень беспокойно, его мучают кошмары. Во сне его окружают нищие – десять, двадцать, тридцать нищих. Они протягивают к нему руки, а он смотрит на их открытые ладони, потом поднимает взгляд и видит, что у них нет голов. Армия безголовых нищих. Они подходят все ближе, хрипло требуют подачки и грозят его затоптать.

Наутро Пикей просыпается от лучей солнца, которые проникают сквозь маленькую щель. Тело покрыто потом и грязью, он не мылся уже много дней. Вся кожа липкая. Во рту пересохло. Пол в ночлежке усыпан песком, а краска на бетоне шелушится. На бетонной стене рядом с его кроватью выцарапано по-английски: «На этой кровати убили Рудольфа». Кем был Рудольф, как его убили и кто его убил? Он вспоминает свой сон, похожий на картины голода и людских страданий, которые он рисовал, когда еще спал под мостом в Нью-Дели.

Разгорается день, и он выходит на улицы Герата, чтобы рисовать портреты и зарабатывать деньги.

Пополнить финансовые резервы, хранящиеся в нагрудном кармане и зашитые в брюках, наесться досыта и продолжить путь на Запад – вот первые мысли, которые приходят ему на ум. И только потом он думает о Лотте.

Едва он отходит от гостиницы на сто метров, как рядом останавливается машина, и оттуда выскакивает человек. Он представляется советником губернатора области.

– Скорее садитесь в машину, – говорит советник. – У губернатора докторская степень по государствоведению, это очень важный и интеллигентный человек, – рассказывает советник, сидя рядом с Пикеем на заднем сиденье. Машина мчится по узким улочкам Герата.

– Мы знаем, что вы предлагаете услуги художника. Губернатор хочет, чтобы вы нарисовали его портрет.

Губернатор живет в величественном, окруженном оградой доме, у входа в который дежурят охранники. Хозяин уже ждет, и Пикей, учтиво поприветствовав его, замечает, что губернатор косоглаз. Он знает, что это значит. Они садятся во внутреннем дворике, Пикей быстро работает, сконцентрировавшись на карандаше и угле, а потом показывает портрет, на котором косоглазие волшебным образом исчезло. Губернатор в восторге.

– Это лучший портрет, который я видел, – радуется он и спрашивает, чем может отблагодарить Пикея.

Пикей рассказывает, что его двухнедельная афганская виза просрочена и у него могут возникнуть сложности на границе, когда он будет въезжать в Иран.

– Проблем с пограничниками не будет, – уверяет губернатор.

– Правда?

– Я об этом позабочусь.

Когда спустя пару дней он показывает свою просроченную визу на пограничном пункте в Ислам-Кале, полицейские одобрительно кивают и пропускают его.

Ислам-Кала – Тайбад – Фархадгерд – Мешхед – Бойнурд – Азадшахр – Сари

В Иране ему приходится несладко. Две ночи Пикей проводит на обочине, а за день съедает не больше пары кусочков фруктов. В нагрудном кармане еще есть деньги, но расстояния между поселениями очень велики. После границы его подвез грузовик, но уже через час пришлось вылезать и ехать дальше на велосипеде. Этапы тут длиннее, чем он может осилить, у него болят ноги и ягодицы, так что теперь он присаживается неохотно. У него отросла борода, спутанная и грязная. Он голоден, но здесь немного мест, где можно купить еду. Ощупывая свои ребра, Пикей замечает, что отощал. Судя по отражению в окне, он выглядит как хиппи.

В маленьком курортном городке Сари на берегу Каспийского моря он забирается в уличный киоск с покрашенными в белый цвет деревянными стенами. Днем в нем, наверное, торгуют мороженым. Сейчас вечер, пляж пуст и киоск тоже. Он расстилает свой спальный мешок на полу и осторожно ложится, стараясь не касаться земли мягким местом. Желудок ноет от голода. Пикей замирает без сил в состоянии между бодрствованием и сном. Пляж такой светлый, море тихое, небо чистое. Прекрасное место, чтобы подремать.

Когда дела идут хуже некуда и он уже почти сломлен, внезапно происходит нечто непредвиденное, в один момент изменяющее ситуацию. Такое в его жизни случалось уже неоднократно. И вот опять. Когда солнце встает над киоском для мороженого и прекрасным Каспийским морем, он выходит из дремотного оцепенения. Но ему так не хочется снова открывать глаза. Он хочет еще немного побыть на границе пробуждения, а потом погрузиться в глубокий сон.

Но тут его дремоту резко прерывает чей-то смех. Пикей открывает глаза и видит, что окружен десятью девушками, которые приподняли чадры и, улыбаясь, смотрят на него. Какое восторженное выражение на их милых персидских лицах, думает он. Они смотрят на него так, будто хотят съесть. Он садится и уже машинально достает свой альбом для эскизов, чтобы показать рисунки. Это лучший способ наладить общение. И оказывается, что одна из девушек говорит по-английски.

– Смотрите, я художник, – говорит Пикей.

Выясняется, что они – не девы Аллаха и не гаремные красавицы. Девушка, которая говорит по-английски, рассказывает, что они – студентки из Тегерана и приехали на пляж, чтобы искупаться и устроить пикник. Он листает свой альбом, показывает рисунки и рассказывает, как ехал на велосипеде из Индии. Студентки хохочут и кормят его до отвала. Хлеб, йогурт, финики и оливки. Чудесное ощущение сытости.

Он рассказывает, что едет на велосипеде к любимой. Потрясенный ропот проносится по толпе.

– Как это прекрасно! – восклицает девушка, которая знает английский.

Они дают ему еще еды с собой.

Если он чему-то и научился в жизни, так это тому, что нет ничего страшного в том, чтобы иногда падать и опускаться на самое дно.

После Сари ехать вновь становится легче. Деревни расположены кучнее, он встречает больше людей, и его чаще приглашают на обед и ночлег. После того как некоторые иранцы высказывают сомнения в качестве его велосипеда, купленного в Афганистане, в одном из торговых городков он покупает себе новый.

Сытый, довольный, с полной фляжкой воды и недавно смазанной цепью он едет по 79-му шоссе по направлению к Тегерану, где, как он надеется, его ждет письмо от Лотты.

Судя по отражению в окне, он выглядит как хиппи.

Весеннее солнце согревает его днем, но с наступлением сумерек вечерний холод начинает пощипывать щеки. Тогда он слезает с велосипеда, идет в чайную, пьет там чай, рисует посетителей и после этого получает от кого-нибудь приглашение на ночлег. После Герата он еще ни разу не ночевал в гостинице.

Перед сном он думает о Лотте. Пока он не сомневается в том, что она встретит его с распростертыми объятиями. Его еще не посещала мысль, что она могла изменить свое решение или встретить другого. Он так убежден в силе ее любви, что у сомнений нет шансов.

С момента смерти матери ему словно некуда стало возвращаться. Конечно, в Ориссе живут отец и братья, а в Нью-Дели – товарищи по художественной школе и Партии конгресса, но только мать и Лотту он любит по-настоящему. Мать умерла. К ней нельзя поехать. Зато Лотта по-прежнему где-то там, за горизонтом.

Он уже решил, что либо воссоединится с Лоттой, либо умрет, – третьего варианта нет. Вот почему он так редко ощущает страх. «Будь что будет, и лучше не думать об этом слишком много», – философствует он, изо всех сил крутя педали. Мимо проносятся города и деревни: Каэмшехр, Ширга, Пол-Сефид.

Он осознает, что им движут чувства и он ведет себя нерационально. Он прислушивается только к своему сердцу и эмоциям. Ведь ему предстоит такой далекий путь, сопряженный с огромным количеством опасностей. Риск неудачи слишком велик. В сущности, все его предприятие – утопия. Только перестав мыслить логически, он может продолжать свое путешествие на Запад.

До сих пор он еще не встретил никого, кто бы сказал, что его план – доехать на велосипеде до Швеции – невыполним. Этот маршрут кишит такими же, как он, неутомимыми путешественниками. Эскапистами. Искателями. Помимо хиппи, он встречает мигрантов, ищущих работу, – бедных азиатов, едущих в богатую Европу. Он разделяет с попутчиками мысль, что все возможно.

Когда Пикей рассказывает, что едет на велосипеде в Северную Европу, люди, которых он встречает по дороге, считают это вполне нормальным. В Индии перед отъездом все было по-другому. Друзья отговаривали его от поездки. Так нельзя, говорили они. Велосипед – это для бедняков. Ехать на велосипеде опасно. Велосипедисты медленные. Ничего не выйдет. Это невозможно. Ты себя погубишь. Как они все ошибались!

До сих пор он не встретил ни одного враждебно настроенного человека. Он убежден, что все люди на Тропе хиппи такие – любопытные, позитивные, великодушные и добрые. Надо всю жизнь проводить в движении, думает он, чтобы всю жизнь встречать новых замечательных людей.

Тем временем путешествие через Иран принимает иной характер. Он все реже спит под открытым небом, и с тех пор, как покинул побережье Каспийского моря, еще ни разу не был одинок или голоден. Его снабжают водой, сушеной рыбой, яблоками, апельсинами и финиками, каждую ночь он спит в кровати, не заплатив за это ни единого риала. Щедрость жителей этой благословенной земли объясняется тем, что он индиец. В последние три года Индией правил мусульманский президент Фахруддин Али Ахмед. Когда незадолго до отъезда Пикея президент умер, иранские газеты много писали об индийце-мусульманине, который занял такой высокий пост в индуистской стране. Когда иранцы узнают, что Пикей – индиец, они приходят в восторг, потому что Индия выбрала главой государства представителя мусульманского меньшинства.

Индия котируется высоко, иранцы немного влюблены в индийцев, и это позволяет Пикею ехать дальше по направлению к Европе выспавшимся и сытым.

До сих пор он не встретил ни одного враждебно настроенного человека.

Его старший брат, Пратап, написал книгу, где главный герой – индоариец, который жил три тысячи пятьсот лет назад в степях к северу от Каспийского моря – на прародине индусов. Однажды герой книги отправляется в Персию и Бактрию и, в конце концов, оказывается в царствах Хараппо и Мохенджо-Даро на берегах Инда, где сегодня проходит граница между Индией и Пакистаном. Книга рассказывает о том, как возникли великие индийские цивилизации, о развитии индуизма, но в первую очередь – о системе каст и о том, почему у некоторых индусов светлая кожа, а у других темная.

Книга никогда не публиковалась, но брат сделал в типографии в Атмолике пять копий рукописи и дал экземпляр Пикею, который проглотил книгу в момент, завороженный приключениями и путешествиями.

Он едет от Каспийского моря на юг, и ему кажется, что он идет по стопам героя. «Главный герой книги был светлокожим и двигался на Восток, чтобы свергнуть темнокожих. А у меня темная кожа, и я еду на Запад, чтобы светлокожие приняли меня», – думает он.

Сари – Амоль – Тегеран

Он катит на запад по недавно заасфальтированным дорогам Ирана и поражается богатству и порядку вокруг. Все начинается от самой границы. Афганские пограничники одеты в поношенную и рваную униформу, здание их поста выглядит жалко. На иранской стороне все новое и чистое, иранцы лучше одеты и выглядят здоровее, у них более современные машины, в уличных ресторанах есть роскошные диваны, в которых можно утонуть, и автоматы с бесплатной, холодной, чистой водой. Какой разительный контраст.

Он ехал на запад по побережью Каспийского моря, а потом свернул на юг, к Тегерану. Южнее есть еще одна дорога, она даже ближе, но все хиппи-бусы едут по северной, и он не решается отклониться от маршрута. Пока он едет по Тропе хиппи, ему будут встречаться другие путешественники, которых можно нарисовать, чтобы заработать денег. Кроме того, путешественники могут дать совет или помочь, если у него возникнут трудности.

Когда он рассказывает персам, что он из Индии, они едва не вешаются ему на шею.

– О, Индия! – восклицают они. – Замечательная страна!

– Вы так думаете?

И они рассказывают ему историю, которую он слышал уже множество раз с тех пор, как пересек границу. Историю об индийском президенте и о том, как великодушно было со стороны индуистов избрать мусульманина президентом.

Пикей не считает, что в этом так уж много великодушия: раздача высоких постов – просто еще один способ задобрить меньшинства. Кроме того, президент Индии ничего не решает, вся власть сосредоточена у премьер-министра. Дать представителю религиозного меньшинства высокий, но малозначимый пост – отличная возможность сделать роскошный подарок, не пожертвовав при этом ничем важным.

Но иранцы все равно находятся под впечатлением. Они считают, что на родине Пикея у мусульман такие же права, как и у остальных. И да, по крайней мере на бумаге это так. Один старик рассказывает ему об историке Аль-Бируни, который тысячу лет назад приехал из Персии в Индию. Он утверждал, что индусы сказали ему: нет страны благодатнее Индии, нет короля могущественней индийского, нет религии прекрасней индуизма и нет науки более передовой, чем индийская. Проблема только в том, что Индия – это уже давно не рай на земле, если она вообще когда-то им была. Но старый иранец уверен, что по земле Индии текут молоко и мед.

Если что-то и характерно для его страны, то это не молоко и мед, а трущобы и грязь. Но он не говорит об этом. Он никогда не возражает, потому что так проще всего. Он не хочет разочаровывать иранцев, иллюзии укрепляют дружбу.

Ему нужен отдых. Истощенный и грязный, он все больше напоминает одного из этих странствующих праведников со свалявшимися волосами и покрытым глиной телом. Он останавливается в кемпинге рядом с Мешхедом, распаковывает вещи, сбрасывает вонючую, пропыленную, грязную одежду и крепко трет ее мылом в туалете. Бреется, подстригает волосы в носу, намыливает все тело и принимает горячий душ. После этого он наконец-то чувствует себя снова чистым.

В центре кемпинга находится пруд, а рядом с ним – могила прославленного иранского поэта. На острове посреди пруда есть маленькая мечеть, которая светится в темноте разноцветными огнями. Люди из Мешхеда приезжают сюда на закате, чтобы насладиться покоем и посетить могилу и мечеть. Они устраивают пикники и остаются на весь вечер.

Для Пикея это золотое дно. Он раскладывает мольберт и переводит вывеску, сообщающую, что здесь можно сделать портрет, на персидский. Потом садится и ждет.

Если что-то и характерно для его страны, то это не молоко и мед, а трущобы и грязь.

К нему сразу выстраивается очередь. Он рисует весь вечер, и следующий, и через следующий, и зарабатывает много денег. Иранцы богаты. Пикей замечает, что они приезжают из города на больших блестящих новых машинах, которые выглядят очень дорогими.

На своей табличке он не обозначил стоимость рисунка. Когда его спрашивают об этом, он отвечает: сколько не жалко.

Часто иранцы платят за портрет в пять, а то и в десять раз больше, чем он привык. Кроме того, с ним делятся едой, фруктами, розовой водой.

Единственное, что его по-прежнему беспокоит, – это прибытие в Европу. Он слышал столько предостережений, что начинает верить: путешествие по этой незнакомой, экзотической части света будет проходить не так гладко, как до сих пор.

Тегеран – Казвин

Тегеран – хаотичный город. Машины, повсюду машины. Они должны делить место в узеньких переулочках с грузовиками, автобусами, переполненными повозками и велосипедами. Велосипедисты борются за место на дороге, чтобы их не сбили, и повязывают платок на пол-лица, чтобы не глотать пыль и песок.

Пикей приподнимается на сиденье, крутит педали и постоянно сигналит огромным гудком, который прикрепил на руль, чтобы привлекать к себе внимание при движении. Гудок издает громкий, пронзительный звук. Водители мопедов поворачивают головы, чтобы посмотреть, откуда раздается это гудение. Когда ты медленный и слабый, нужно создавать шум, чтобы тебя не сбили.

Какофония звуков вокруг не мешает ему, однако думать о том, кем он стал, кем был и, может быть, даже кем он будет в стране, куда едет. Он жмет на педали и дистанцируется от окружающего мира.

Он бедный деревенский мальчишка и успешный человек большого города. У него есть все и нет ничего. Он знает историю искусства и все о художественном языке романтизма и цветовой шкале в английских пейзажах Тернера, но он почти ничего не знает о том, где находится Швеция, и не имеет никакого представления о технике. Его прошлая жизнь полна событий, о которых можно только мечтать, и все же он кажется себе недостаточно опытным, верит всему, что говорят люди, и с увлечением учится новому. Три раза он пытался себя убить, почти умер от голода, но остается все тем же беззаботным и, да, счастливым человеком. Он верит в судьбу и традиции, но сможет освободиться только тогда, когда отпустит все старое.

Пикей думает: «Я хамелеон. Не важно, где я нахожусь, я легко растворюсь в любом окружении. Когда я рядом с другими бедными или отверженными, то я один из них. Когда я встречаю известных людей, я тоже становлюсь особенным человеком».

Но он знает свои границы. Он так и не смог научиться только одному – занимать слишком много места, быть неудобным и выдвигать требования, которые злят людей.

В Тегеране он заказывает белый картонный плакат, закрепляет его на деревянном шесте, а затем привязывает проволокой между сиденьем и багажником. На плакате он пишет: «Я индийский художник на пути в Швецию». Его портфолио тоже закреплено на велосипеде, и там все рисунки, которые он сделал с тех пор, как покинул Кабул. Теперь он передвигающаяся реклама самого себя.

В Тегеране на всех фонарных столбах и фасадах домов развешены портреты молодого человека.

«Кто это?» – спрашивает он.

«Это сын короля королей, – кричат ему люди. – Принц принцев».

Король всех королей? Принц всех принцев?

«Да, а ты что, не знаешь? – говорит человек, у которого он покупает овощи. – Это шах, шах Ирана. А это его сын, который в один из дней будет наследовать шаху», – говорит человек и показывает на портрет.

Пикею нравится портрет. Молодой человек красив. Он срисовывает принца принцев и закрепляет картинку на плакате, возвышающемся над велосипедом, как парус.

Портрет принца привлекает внимание. На площади в Тегеране образовывается очередь из желающих посмотреть и заказать свой портрет.

Он едет из столицы Ирана по западному шоссе номер два в Тебриз. Кто-то сказал ему, что с начала путешествия из Нью-Дели он проехал уже больше 3000 километров. Он еще никогда не думал о пройденном пути в километрах – ведь что может сказать количество километров о характере путешествия? В зависимости от того, летишь ты, или едешь на автобусе, или на велосипеде, или даже идешь пешком, расстояние означает абсолютно разные вещи. Вместо этого Пикей думает: «Я в пути уже два месяца и, наверное, проеду еще столько же времени».

Солнце пригревает, но не палит, ветер охлаждает, но не тормозит путешествие – сегодня хороший день для велосипеда. Как всегда, открытым остается вопрос, где он будет ночевать, но это его совершенно не беспокоит. Это неизвестность, с которой он привык жить и которая ему пока даже нравится. Он уже спал в палатках, садовых домиках и даже в хлеву. Всегда что-нибудь да находится.

Он или умрет, или достигнет цели. Если бы была жива мама, его любящая противоположность, все было бы иначе. Но сейчас он бежит от огромного количества бессмыслицы в жизни, которая в его мечтах полна смысла. Он едет, чтобы снова ощутить то чувство, которое подарила ему Лотта, что жизнь имеет смысл.

Но что, если она передумает, пока он добирается? Что, если она больше не хочет с ним быть?

Казвин – Зенджан – Тебриз

Пока Пикей колесит по Ирану в направлении Запада, известность о его путешествии распространяется дома, в Ориссе. Он постоянно шлет отрывки из дневника путешествий в местную газету, и там публикуют каждое его слово. Старший брат вкладывает в письма вырезки из газет. Брат рассказывает, что все, кто его знает, читают его рассказы о путешествии и говорят о нем. С некоторых пор он стал в Ориссе ключевой темой для разговоров.

И хотя он еще никогда не уезжал так далеко от дома, никогда раньше он не чувствовал такую сильную связь с родиной. Теперь, когда он далеко от брахманов, его статус неприкасаемого вдруг перестал что-то значить. Все любят успешных. Он думает: «Пока ты живешь в своей родной деревне, выполняешь простую работу, получаешь мало денег и не знаешь ни одного важного человека, брахманы плохо с тобой обходятся. И они говорят только про чистоту ритуалов. Но когда карьера идет в гору и ты становишься известным, твоя каста сразу перестает иметь значение. И тогда даже высшие касты начинают перед тобой лебезить. Ох уж эта фальшивость, это лицемерие!»

Рассказ, который он посылает из Ирана домой, имеет в Ориссе большой успех. Его брат пишет, что статья получила одобрение и что все знакомые только об этом и говорят. Наверное, думает он, так много людей в Ориссе заинтересовались этим рассказом, потому что в нем я одушевил природу, ведь у лесного народа есть давняя традиция населять природу духами.

Он или умрет, или достигнет цели.

Он присаживается на корточки в иранской пустыне рядом с кустом сухой травы и справляет нужду. Велосипед с плакатом и портфолио стоит на обочине дороги и всматривается вдаль, как вынесенная на берег парусная лодка. Солнце палит, и стебли покачиваются на легком ветерке. Когда он снова садится на велосипед и отпускает свои мысли, он вспоминает о событии, которое произошло, когда ему было шесть или семь лет. Тогда он сидел на ветке дерева на краю поля прямо перед деревней, чтобы в тишине и спокойствии опорожниться. На самом деле в этом нет ничего особенного. В родной деревне Пикея, как и в тысячах других индийских деревень, принято скорее присаживаться на корточки на природе, чем искать туалет. Пикей считал себя особенно ловким, потому что нашел способ облегчаться на дереве – так он избавлялся от запаха и мух. Но он забыл посмотреть вниз.

Неожиданно он услышал чей-то удивленный и в то же время гневный крик. Он с опаской посмотрел вниз. Под ним сидел человек, которому на голову упало то, что он выделил. И это был не просто какой-то там человек, а брахман, который обычно не выносит даже тени Пикея. Поэтому Пикей быстро спрыгнул с дерева и побежал со всех ног. Брахман попытался догнать его, но Пикей был молодым и проворным, а брахман старым, медленным и ко всему прочему одет в длинное, мешающее одеяние.

После этого Пикей больше никогда не садился покакать на дерево.

Сейчас он осматривается в иранской пустыне. Куда ни кинешь взгляд – ни одной души. И нет опасности осквернить святых людей. Он смотрит на верхушки стеблей травы, которые находятся на высоте его лица. Как будто они друзья: он и стебли травы.

«Дорогая трава, – говорит он громко, после того как для верности оглянулся еще раз, чтобы рядом точно никого не было. – Ты растешь и борешься за жизнь, – говорит он траве, – когда твои друзья уже высохли в пустыне».

Стебельки отвечают на его вежливые слова, трепеща на ветру.

«Вы одна большая семья, но здесь остались только вы. Вы очень важны. Без вас в пустыне пропадешь. Здесь любое дуновение ветерка может перерасти в бурю, и песок начнет ударять в лицо, как тысяча иголок. Вы, немногие еще живущие стебельки, держитесь вместе и заботитесь о том, чтобы песок отсюда не сдуло. Дома, там, откуда я, в индийском городе Атмолик в штате Орисса, у нас другие стебельки травы. Трава – это наше счастье. Рис – наша ежедневная еда – это тоже трава, ваш двоюродный брат, вы знали?»

Порыв ветра быстро проносится над травой, которая сгибается, как будто склоняясь перед его умными словами.

«Я люблю траву. Трава – это примиритель людей и защитник земли. Без травы будет хаос».

Стебельки хранят молчание.

«Мы, люди, выдираем вас с корнями, чтобы добывать богатства земли и строить дома. Нельзя с вами ругаться. У человека есть свое место, у ветра и песка – свое, а у вас, травинки, тоже свое место».

Он стряхивает несколько капель из своей дорожной фляги на стебельки, чтобы показать им свое почтение.

Трава вздрагивает от благодарности, по крайней мере, ему так кажется.

Когда он садится на велосипед, чтобы продолжить свой одинокий путь, он решает записать свой глубокомысленный диалог со стебельками травы и послать рассказ домой своему брату.

И вот рассказ уже опубликован в газете. Статья имела большой успех! Наверное, это потому, что многие в Ориссе нашли в этом рассказе себя. Каждый когда-нибудь присаживался на природе и философствовал. Каждый когда-то думал, что деревья, кусты и трава одушевленные и что можно ухудшить свою карму, если плохо с ними обращаться.

Быстрее, чем обычно, он пустился в Тебриз. Он надеялся, что там, на почте, его ждут письма.

Тебриз – Меренд – Догубаязит – Эрзерум – Анкара – Стамбул

Полный страстного ожидания, он едет на велосипеде и иногда автостопом. Усталыми ногами он давит на педали своего нового иранского велосипеда, уже третьего по счету с тех пор, как он покинул Нью-Дели и поехал на запад в направлении Тебриза.

Там, в городе, где родился пророк Заратустра, его ждет письмо от Лотты, которое начинается словами «мой любимый», и письмо Линнеи, австрийки, которой он помог добраться до больницы в Кабуле. Она снова в Вене, и ее письмо тоже начинается словами «мой любимый». Только спустя много времени он поймет, что она, наверное, тоже была влюблена в него, но тогда он этого не видел. Когда земляки пишут письма, их речь всегда пестрит красивыми словами. Письма, которые пишут друг другу в Индии, часто сладкие, как сахар. Поэтому он не видит ничего странного в том, что пишет Линнея:

«Мой любимый П. К. Я надеюсь, что у тебя все хорошо. П. К., мой дорогой, скоро ты приедешь в Вену! Я ждала тебя уже на прошлой неделе. Надеюсь, что ты приедешь, как только сможешь. Я часто думаю о тебе, и это приносит мне радость. Это будет незабываемое время, и я хочу так много тебе показать. Сейчас я заканчиваю письмо, но буду с нетерпением тебя ждать».

В Индии так написали бы другу.

Он снова запрыгивает на велосипед и едет дальше в направлении Турции.

Иран большой. Турция большая. Мир такой огромный! Постепенно он начинает страдать от велосипеда. Когда же начнется эта Европа? Неужели я еще не в Борасе?

Все чаще он едет теперь автостопом на грузовиках. В Турции легко поймать машину.

Пикей никому не обещал, что он проедет весь путь на велосипеде. Путешествие в Европу – это не тот проект, который должен доказать, что он сильный и упорный. Он просто хочет доехать, и больше ничего. Если бы у него было достаточно денег, то он, наверное, купил бы билет на самолет.

«У человека есть свое место, у ветра и песка – свое, а у вас, травинки, тоже свое место».

Он выбрал велосипед, потому что это была единственно возможная альтернатива. Большего он просто не мог себе позволить, так он превратил нужду в добродетель и убедил себя в том, что путешествие должно быть сложным и требующим усилий.

А сейчас он сидит в кабине грузовика рядом с водителем и дремлет, пока пейзаж вокруг него постепенно меняется, и думает обо всем, что произошло с ним в прошлом году. Все сейчас изменилось, не только пейзаж.

Он думает, что и он тоже изменился.

Ему кажется, что он проснулся после долгого сна. Когда он встретил Лотту, ему стало понятно, что происходило вокруг него. До этого ему с трудом удавалось отличать свои чувства от чужих, как будто он не знал, где проходила граница. Благодаря Лотте он осознал себя, она открыла ему глаза на мир.

Воспоминания о том времени после их встречи более детальны, чем ранние. Ему кажется, что до Лотты он редко принимал свои собственные решения. Он плыл по течению и всегда уважал границы других. Сам он слишком боялся, что заявит о себе слишком четко и слишком громко, и поэтому лишь изредка говорил, что думает на самом деле. Пикей всегда слушал других и подражал им, как будто был только посетителем в их мире. Любопытный, неуверенный, покорный.

Он всегда пытался сделать другим хорошо. Лотта говорила, что он слишком наивный, почти как ребенок. Но она всегда подчеркивала, что ей это нравится. «Как хорошо, что ты не высокомерный», – говорила она.

Когда не получается ехать автостопом, он садится в автобус. И в Иране-то мало кто говорил по-английски, а здесь, в Турции, вообще невозможно объясниться. Так как ему не хватает слов, он рисует сцены своего путешествия. Все понимают картинки, для них не нужен язык. Велосипед он закрепил на крыше, а сам едет на переднем сиденье автобуса, который раскачивается и выпускает выхлопы на прямые, но ухабистые дороги между Ваном и Анкарой. Он рисует карикатуры сидящих вокруг людей. Весь автобус весело смеется, когда он показывает картинки, и тогда длиннобородые мужчины и женщины в платках предлагают ему хлеб, сыр и овощи. Он сидит в позе лотоса на переднем ряду, ест сладкие оливки и смотрит в окно. И кажется, будто он и турки друг друга понимают.

Эта история повторяется во всех автобусах и кафе, ресторанах и гостиницах. Он сразу подметил: турки любят смеяться. Люди, которых он нарисовал, приглашают его в дом. И тогда он бесплатно ест и ночует. У вас доброе сердце, говорит он людям, которых встречает. Это им льстит, и они снова приглашают его за стол.

Однажды ранним утром Пикей въезжает на автобусе в Стамбул. Пока мулла с минарета приглашает к молитве, он спешит на почту, чтобы посмотреть, не ждут ли его письма. Удача. Письмо от Лотты. Тонкие строчки, буквы с завиточками, полные тоски. Его отец тоже прислал письмо. И Линнея из Вены. Это толстое заказное письмо, из которого выпадает билет на трансбалканский экспресс из Стамбула в Вену.

Пикей прохаживается вдоль залива Золотой Рог и смотрит на синюю воду под Галатским мостом с его магазинчиками и ресторанами. Стамбул пахнет Азией, но уже совсем по-другому. Он не может понять, почему этот запах кажется ему чуждым. Он идет по переулкам к султанскому дворцу Топкапы и вдыхает прохладный утренний воздух, который пахнет древесным дымом, соснами и морем. Из уличных забегаловок и чайных домов слышен сильный запах табака. Он поднимается в гору и слышит гудки пароходов, стук лошадиных повозок и приглушенные звуки мотоциклов. По улицам Стамбула снуют все модели американских мотоциклов пятнадцатилетней давности, от «Шевроле» до «Бьюика». Машины еще более старые, чем в Индии, если это вообще можно себе представить. Но женщины одеты модно, совсем по-другому, чем в Афганистане, Иране или Ираке. Блузки, юбки, джинсы, непокрытые головы. Нигде не видно женщин в чадре, парандже или другой форме платка.

Ему кажется, что Стамбул – это предчувствие Европы, в которой он видит свое будущее.

Так много куполов и мостов. И все выглядит построенным на века. В школе Пикей читал о Тамерлане, великом полководце, который сжег дотла Дели и казнил большую часть мужского населения. Разве он не был турком? Во всяком случае, он был одноглазым, это Пикей помнил наверняка.

Пикей сидит на табуретке вблизи Голубой мечети и попивает из стакана холодный соленый айран. Он остановился в маленьком дешевом отеле недалеко от вокзала Сиркеджи, который находится в западной стороне города. Там он чувствует себя одиноким и грустит и потому сидит на узкой кровати в комнате на восьмерых человек и постоянно перечитывает письма, чтобы увериться в том, что на этой земле есть люди, которые его знают. Он одинок и в то же время окружен толпами незнакомых людей большого города, а потому чувствует себя очень маленьким. Человеку может показаться, что все куда-то идут, а он потерялся.

Он идет в банк, чтобы получить деньги по чеку, которые заработал за картину. Пока Пикей ждет денег, присев за стол, он по привычке достает блокнот для рисунков и карандаш и начинает рисовать служащего банка. Скоро вокруг него собирается группа людей. Сотрудники банка оставляют свою работу, окружают его и наблюдают за тем, как выходит портрет. Служащий, которого нарисовал Пикей, довольно смеется, когда видит свой портрет.

Ему кажется, что Стамбул – это предчувствие Европы, в которой он видит свое будущее.

«Очень похоже, вы молодец, господин индус!» – говорит он и показывает картинку своим коллегам.

Одна из коллег, в плиссированной юбке и синей шелковой блузке, тоже хочет портрет. Она красивая, и он бы с удовольствием ее нарисовал, но не решается. Он может рисовать мужчин, но когда женщина недовольна портретом, она расценивает это как оскорбление. Он не может пойти на риск, потому что тогда его или выкинут, или над ним посмеются.

Нет, он не осмелится. Только не такую красивую женщину. Может не получиться.

«К сожалению, у меня нет времени», – говорит он и вежливо кланяется женщине.

Чтобы побыстрее уйти, он наскоро подписывает портрет банковского служащего словами «С наилучшими пожеланиями» в углу рисунка, вырывает листок и протягивает ему. Тот хочет заплатить.

«Сколько?» – спрашивает он.

«Как вам будет угодно», – отвечает Пикей.

Банковский служащий хорошо платит. Столько, что хватит как минимум на неделю обедов в ресторане.

Когда сегодня он вспоминает эти дни, которые провел в Стамбуле, ему кажется, будто кто-то вел его по жизни. Сама жизнь подсказывала, куда идти, как в то время, когда он еще не встретил Лотту.

Радостный и разбогатевший, он берет такси до Истикляля, пешеходной улицы со множеством магазинов на другой стороне залива, чтобы купить подарок для Лотты. И, конечно же, он достает в такси блокнот и рисует водителя. Пока машина медленно взбирается на пригорки, он заканчивает набросок: ему теперь нужна всего пара минут. Пока они стоят, он протягивает рисунок вперед. Угрюмое лицо водителя моментально расплывается в улыбке и на какой-то момент кажется, что он хочет броситься на Пикея и обнять его. Водитель сдерживается, но отказывается взять деньги за поездку. Вместо этого он приглашает Пикея к себе в дом. Пикей соглашается, и поэтому ему не надо идти сегодня в ресторан и тратить свои сбережения.

Он бродит по перекрытому Большому базару, который напоминает ему переулочки старого Дели. Суматоха тысяч маленьких магазинчиков и ларьков, ломящихся от специй, кожи, украшений и пенковых трубок. Формула успешного базара испокон веков, считает Пикей, все та же: торговля и театр в одинаковых пропорциях. Продавцы зазывают его, прямо как в Индии.

Здесь он чувствует себя дома. Эта назойливость ему хорошо знакома.

В Кабуле он купил для Лотты туфли и сумочку из натуральной кожи. Сейчас он покупает цепочку с бирюзой на кожаном ремешке. Потом идет в «Пудинг-шоп»: на самом деле это не магазин, где продают пудинги, а кафе, в котором готовят турецкую еду, но в первую очередь оно известно как место встреч европейских хиппи, место обмена новостями для путешественников по дороге на Восток или на Запад. Он садится в дальний угол ресторана и еще раз читает письма Лотты и Линнеи, а потом смотрит на билет.

Временами ему казалось, что он будет вечно ехать на велосипеде, автостопом на грузовиках, на автобусах и снова на велосипеде. Иногда езда на велосипеде была смерти подобна. Жара в полдень стояла невыносимая, а солнце казалось непреклонным. Натертые места болели, спина немела, желудок урчал от голода, а голова чувствовала себя как дымящийся свежеиспеченный сладкий пирог. После всего этого билет на поезд кажется ему подарком с неба. И хотя ангелы не сами спустились и передали ему билет, но они выбрали Линнею как своего посланника, чтобы она отправила подарок по почте.

Ему с трудом верится, что все происходит наяву. Он поедет в Вену на поезде. Последний отрезок пути в Европу он преодолеет на поезде.

«Европа, – думает он, – смогу ли я ее когда-нибудь понять?»

Он осматривается вокруг. Здесь все выглядит в точности как в индийской кофейне в Дели: путешественники, такие же, как и он, и черная доска, полная объявлений, на которой люди ищут компанию для путешествия:

«“Фольксваген” в Индию, мы стартуем в пятницу, есть одно свободное место».

«“Волшебный автобус” Лондон – Катманду, есть пять свободных мест».

«Может, кто-нибудь нашел мою камеру Pentax Spotmatic?»

Что делать с велосипедом? Взять с собой в поезд? Он кладет билет в поясную сумку и решает продать этот велосипед и купить в Вене новый. Поэтому он пишет в своем блокноте: «Продаю крепкий современный мужской велосипед, куплен в Тегеране. Внимание! Всего 20 долларов». Затем он вырывает страничку и прикрепляет объявление к черной доске.

Стамбул – Вена

На западном вокзале Вены Пикей выходит из поезда. Так ли выглядит Европа? Массивные дома, чистые улицы и аккуратно одетые люди. Спокойно и тихо. Почему-то у него подавленное настроение. Но это красивый мир. Мир мечты. Ему кажется, что он вошел в кукольный театр. Вена выглядит как иллюстрация из книги сказок.

Сестра Линнеи Сильвия встречает его на вокзале. Сама Линнея, которая так скучала по Пикею и писала полные любви письма, улетела в Индию пару дней назад. Сильвия рассказывает: она так долго ждала, что в конце концов сдалась, Пикей все не приезжал, и она подумала, что тот, наверное, решил вернуться домой. И тогда ее желание поехать на Восток снова возобладало.

Сильвия приводит его в Галерею 10, которая находится в центре Вены и принадлежит семье. Мама Сильвии приветствует Пикея, но морщит нос и сразу ведет его в ванную, находящуюся за выставочными комнатами. Там стоит высокая старомодная ванна с львиными лапами. Она наполняет ее горячей водой и пеной и предлагает ему помыться. Нервно и с чувством покорности по отношению к решительной пожилой даме он раздевается. Когда его одежда ложится на пол, ему становится понятно, как плохо он пахнет, какая грязная у него одежда и как буйно выросли борода и волосы.

Он принимает ванну и думает о Европе, которая пахнет мылом. Находясь так далеко от сутолоки, грязи и калейдоскопа азиатских будней, он чувствует себя совершенно незащищенным. Снова растет проклятая нервозность, и он чувствует себя незваным и одиноким.

Он живет у Сильвии и ее друга. Кроме них, там живут художник и его жена, которая ездит в инвалидном кресле.

Сильвия рассказывает Пикею про Европу. Она откровенно высказывается о собственной культуре. Она хочет, чтобы он стал толстокожим и не слишком легко доверял окружающим.

«Люди здесь не такие хорошие, как в Азии. Европейцы – индивидуалисты и держатся особняком, – предупреждает она и добавляет, что хорошему и доверчивому человеку в Европе плохо придется. – Помни, что европейцы – расисты. Мы неприветливы, тебя кто-нибудь может побить просто за то, что у тебя темная кожа», – предупреждает она и детально объясняет, как нужно приветствовать, как заводить разговор и как себя вести.

Пикей благодарен за хорошие советы.

«Она заботится обо мне», – думает он, пока Сильвия пичкает его предостережениями.

За одну неделю он уже многое узнал о новой, экзотической для него культуре Европы.

Художник, который живет в квартире Сильвии, курит без перерыва. Он милый, но постоянно пьян и непредсказуем. Совершенно неожиданно у него может испортиться настроение, и он становится злым, а потом снова непосредственно смеется или бурно выражает эмоции. Однажды вечером он встает, обнимает Пикея и говорит, что если тот хочет, то может обнять его жену и поцеловать.

«Пожалуйста, смелее», – говорит он.

Но Пикей не прикасается к ней. Он не решается. Да и не хочет. В конце концов, он с ней почти не знаком, до этого они только приветствовали друг друга. Почему он должен целовать незнакомую женщину? Вместо этого он кланяется жене художника, сидящей в инвалидном кресле, и складывает ладони в смиренном жесте. Потом он выходит в прохладный весенний дождь на улицу.

Пикей гуляет по пустым и блестящим от дождя улицам, вдоль набережной медленного Дуная, в свежей зелени парка венской Ратуши, в городском парке. Он думает о жаре, пыли, грязи и толпах людей в Дели и о свободном настроении Европы. Пройдет много времени, пока он к этому привыкнет.

В Вене он идет в гости к путешественникам, повстречавшимся ему на Тропе хиппи. Его блокнот полон адресов людей, которые его пригласили. Он пьет с ними чай, идет в бары и рисует их. Они покупают его рисунки, и его касса продолжает расти.

Сейчас, думает он, я куплю себе дорогой, хороший велосипед со скоростями и проеду последний кусок моего путешествия.

«Ты не сможешь добраться до Швеции на велосипеде», – говорит Сильвия.

«Почему же, я могу», – упрямо возражает он.

Сильвия ведет его в Пратер, где они проходятся по главной аллее под каштанами и садятся на колесо обозрения. Потом едут в метро, заходят в старое, темное кафе и пьют кофе со взбитыми сливками, едут на трамвае и спускаются в темный полуподвальный бар с густым запахом табака. Пикей считает, что его друзья очень хорошие, и почему только все постоянно предупреждают его о тех других, которые живут в Европе? Чувство благодарности – сувенир из путешествия – постепенно вытесняет стресс, злость и холод. Он начинает понимать, что в Европе все регулируется правилами, а не чувствами, и пытается себя уверить, что европейцы менее человечны, чем остальное население Земли. Снова и снова он хочет убедить себя в том, что ему говорят друзья.

«Пикей, – говорят они, – ты хороший человек, ты делаешь другим людям добро. Но ты не знаешь Европу. В Европе человечность – большая редкость. В Европе действия людей диктуются страхом, а не любовью».

Любовь? Если они только и делают, что следуют правилам и инструкциям, как они могут верить в любовь? Может ли Лотта его любить, когда люди в Европе живут только для того, чтобы придерживаться правил?

Он понимает, что в Европе сложно. Но одновременно чувствует, что его мысли оживились. Пикей размышляет, решает проблемы и мучается над прописными истинами, которые ставят все вверх дном. До этого он плыл по течению чувств, а сейчас замечает, как большое течение путешествия становится все более узким и медленным ручьем. Он ступает на неровный путь, его собственный путь. И тогда он вздыхает, пытается удержаться на плаву и допускать только рациональные мысли.

Может быть, Лотта больше не ждет его?

Но когда он лежит на чересчур мягком матрасе под слишком толстым покрывалом в квартире Сильвии и терзается сомнениями, он пытается создать этим мыслям противовес. В темноте он думает о своей матери. Она сидит на полу рядом с кроватью и охраняет его. Она и есть тот самый противовес. В реке темных воспоминаний она – маленький, но яркий луч света. В сиянии этого света он засыпает.

«Ты не сможешь добраться до Швеции на велосипеде». – «Почему же, я могу».

Он еще не успел купить новый велосипед, когда к нему приходит хозяин галереи, представляется господином Манфредом Шеером и говорит, что восхищается целеустремленностью Пикея.

«Пожертвовать собой ради того, кого любишь, это красиво и достойно уважения. Если бы больше людей руководствовались любовью, – рассуждает он и продолжает: – Тогда мы жили бы в лучшем мире». И говорит, что у него есть для Пикея подарок.

Они идут в мастерскую, и хозяин галереи подает квадратный конверт. Пикей открывает и достает билет, нет, два билета на поезд.

«Это слишком много», – говорит Пикей и хочет за себя заплатить.

Хозяин галереи отказывается взять деньги, но после некоторых колебаний соглашается принять в подарок две картины Пикея.

«Вена, западный вокзал – Копенгаген С» написано на билете. «Копенгаген С – Гётеборг С» стоит на втором.

Вена – Пассау

Пикей быстро опускается в мягкое кресло. Сиденье такое мягкое, что он как будто не чувствует свои кости, и кажется, что тело состоит лишь из мягких частей. Ребенком он спал на соломенном матрасе на полу. В съемной комнате в Нью-Дели – на кровати с матрасом из плетеного пенькового каната. В вагонах индийских поездов второго класса без мест стоят деревянные скамейки или твердые пластмассовые сиденья. На велосипеде твердое кожаное сиденье. В автобусах в западной Азии – плоские, блестящие, твердые пластиковые скамейки. Он привык чувствовать лопатки, копчик и таз. Он хочет, чтобы было понятно, где заканчивается тело и начинается сиденье. Когда он беспрепятственно погружается во что-то мягкое, у него появляется чувство нереальности.

Почему европейцы подстилают толстые слои подушек, обивки и матрасов? Они мерзнут или чувствуют себя потерянными? Может быть, они боятся? Страх жесткости их собственного тела?

Вена, Мельк, Линц, Вельс. У городов Европы странные односложные названия.

И снова он приближается к границе. Поезд со скрипом останавливается. Пикей слышит запах влажности, холода, стали, горелого асбеста и шерсти. Проход заполняют люди в униформе.

Дверь купе открывается.

«Паспорт, пожалуйста!»

Он тянется за своим зеленым индийским паспортом. Немецкий пограничный полицейский листает экзотический паспорт. Ведь не каждый день в Пассау встретишь гражданина Индии.

«Нельзя, господин. We are so sorry[42]. Пройдемте с нами!» – показывает на него полицейский.

Пикей должен выйти из поезда и следовать за пограничным полицейским в участок, который находится на другой стороне стоящего поезда.

«Вот дерьмо», – ворчит он, выходя из поезда. Он научился этому у Сильвии в Вене, откуда отправился только этим утром.

«Все пропало, – думает он. – Они считают меня нелегальным иммигрантом, который хочет обосноваться на их богатой красивой земле. Они верят, что я заберу их работу, их женщин и буду обузой государству. Но я хочу только проехать дальше! Мне не нужна ваша Западная Германия!»

Они просят его открыть потрепанный чемодан. У них жесткий взгляд и окаменевшие лица. Они ищут в чемодане запрещенные вещи, думает он. Они копаются в его грязном белье и находят резиновую камеру от велосипеда и связку писем в светло-голубых авиаконвертах, которые перевязаны тонкой грязной пеньковой нитью.

«Мы свяжемся с индийским посольством, и они купят вам билет на самолет, чтобы вы смогли вернуться домой», – объясняет полицейский, достает его синюю рубашку из чемодана и держит ее в двух пальцах на расстоянии вытянутой руки, как будто это одежда прокаженного.

Дедушка Пикея всегда говорил: когда в работе ты используешь только два пальца из десяти, это значит, что ты недоволен своей работой. Конечно, рубашка плохо пахнет, Пикей не стирал ее уже очень давно, но человеку из полиции не нравится его работа, он не может найти спокойствие внутри себя. Если бы дедушка был здесь, он бы это сказал.

Полицейский разворачивает сложенную и помятую газетную статью. Она написана по-английски и вырезана из индийской газеты Youth Times, это можно прочитать в колонтитуле. Он начинает читать.

«О, здесь написано, что он женат».

Между тем вокруг бронзового индийского хиппи с длинными волосами и грязным чемоданом собралось уже восемь полицейских. Один из них открывает голубой конверт из связки авиаписем и читает. По адресу отправителя на конверте понятно, что письмо написано женщиной, а из содержания письма ясно, что индус и женщина больше, чем просто друзья.

«Да, кажется, так, очевидно, он женат», – говорит полицейский, который читает письмо.

«На шведке», – добавляет он.

«Ее зовут Лотта», – вставляет полицейский, который дочитал статью и складывает ее обратно.

Пикей объясняет немецким полицейским, что он начал свое путешествие на велосипеде из Нью-Дели и что он проехал через пустыни и горы, через семь стран и по двум континентам, что он останавливался в сотнях городов и деревень, чтобы попить, поесть и поспать, и что, несмотря на необычайную гостеприимность, которую он везде встретил, иногда он почти умирал. Он рассказал, что в Стамбуле он сел на поезд и что сейчас ему осталось проехать только две страны, чтобы добраться до своей цели в Швеции, и…»

«Наконец-то вы заговорили о деле», – прерывает его один из полицейских.

«Я не перевожу наркотики, и я не собираюсь оставаться в Западной Германии».

Когда в работе ты используешь только два пальца из десяти, это значит, что ты недоволен своей работой.

Он понимает их скепсис, и его начинают одолевать сомнения. Один из полицейских считает, что сейчас самое время позвонить в посольство Индии, чтобы организовать депортацию. Полицейская машина привезет его в центр временного пребывания для иммигрантов или прямо в аэропорт Мюнхена. Полицейский объясняет ему, что Западная Германия не может принять всех, кто стучится в дверь. Потом он начинает обсуждать что-то по-немецки со своим коллегой. Пикей не понимает, что они говорят, но чувствует, как будто его кто-то держит. Злая сила. «Вы не можете меня удерживать! Вы не можете быть такими бессердечными!» – кричит он высоким голосом.

Кажется, сейчас все исчезнет. Голос, чувство собственного достоинства, уверенность. Из окна он видит поезд, который пока еще не уехал и ждет, чтобы Пикей продолжил свое путешествие в Мюнхен. Зеленые вагоны окутаны серым туманом. Моросит дождь. Он мерзнет.

Он думает о том, что у европейцев чаще принято придерживаться правил, чем следовать зову сердца.

Приключение закончилось, надежда иссякла. Его вышлют в Индию. Его будущее разбилось на куски. Все его мечты, томления, все, за что он боролся, все напрасно! До этого он был твердо убежден, что достигнет цели. Иногда он сомневался и от досады хотел вернуться домой, но всегда продолжал верить в успех своего безумного проекта. После предупреждений от друзей из Вены он уже не был так уверен. А сейчас полицейские на пограничном пункте в Пассау между Австрией и Западной Германией и вовсе не выглядят дружелюбными.

Один из полицейских просит пройти в другое здание, стоящее рядом с путями.

«Одну минутку, пожалуйста!» – говорит полицейский и осматривает Пикея профессионально натренированным и безучастным взглядом, который не показывает, что человек чувствует или думает.

Пикей пытается выглядеть влюбленным, но в то же время понимает, что битва проиграна. Поэтому он уже готов взять свой чемодан, пойти в зал ожидания и сесть на следующий поезд в обратную сторону и ехать в Вену.

Полицейские еще раз читают письма Лотты и статью из газеты Youth Times. В статье есть фотография, на которой Пикей прислонился щекой к Лотте.

«Он говорит правду. Он женат», – произносит один из сотрудников паспортного контроля, и вдруг выражение его лица становится не таким хмурым.

«И вы едете в Швецию?» – спрашивает полицейский почти дружелюбно.

«К моей Лотте», – говорит Пикей.

«Ах, да, да, кажется, так оно и есть, – говорит он своему коллеге и снова обращается к Пикею: – И она живет в Швеции?» – спрашивает он в пятый раз.

Она живет в Борасе.

Месяц назад он покинул Стамбул и продал свой третий велосипед. Друзья очень беспокоились и запретили ему дальше ехать на велосипеде, хотя есть много более опасных вещей, чем колесить по Европе на велосипеде. «Люди здесь полны страхов, пессимистичны и подавлены», – думает он, пока сидит в мягком и удобном кресле поезда, вопреки всему спешащему на север, прямо в холодный воздух, которым укрыто северное полушарие. Как выживают так далеко на севере?

Но не надо терять мужество. Полицейские на границе впустили его, не выслали домой, и у него есть билет на поезд до Гётеборга. Теперь все будет хорошо.

Снова и снова он вспоминает, кто он такой, откуда он пришел и какие чувства главенствуют в его жизни. Гнев, когда брахманы бросали в него камни, а учитель не заступился. И горько-сладкое чувство, которое распространялось по телу, когда он придумывал месть. Фрустрация из-за того, что он неприкасаемый и ничего не значит.

Он думает, что, не будь этой фрустрации, он бы не сидел сейчас в поезде, который движется на север. Она стала его движущей силой. Осознание собственной ценности помогло найти счастье. Без чувства неполноценности он бы никогда не стал художником. Отчужденность была той турбиной, которая продвигала его вперед и вверх из мира его представлений.

Будучи ребенком, Пикей всегда был полон вопросов. Когда брахманы чтили корову как священное животное и кидали в него камни, он спрашивал себя, почему он хуже, чем корова. Когда он не мог общаться с товарищами по классу, он спрашивал себя, что бы такого произошло, если бы он их потрогал, кроме того, что они бы разозлились. Пришел бы конец мира, небо упало бы на землю, а божественный цикл разрушился бы? Дедушка всегда утешал его, когда было особенно плохо: «Солнце заслоняют темные облака, – говорил он ободряющим тоном, – но в один прекрасный день их разгонит ветер».

Дедушка говорил много других вещей, не все из которых Пикей понимал. Мудрость вроде этой: «Мы приходим по любви, мы становимся любовью – это смысл жизни». Или «Когда ты не знаешь самого себя, ты не знаешь любовь». Над последними словами Пикей много думал, но не понимал.

Сейчас, когда он сидит в купе немецкого поезда и вспоминает мудрые слова своего деда, он мгновенно все понимает. Тот хотел просто сказать ему, что для человека, который любит другого, важно самопознание.

Когда он встретил Лотту, черные тучи исчезли. Он уже пытался сформулировать для себя, что же произошло, когда он ее встретил. Что происходит, когда человек влюбляется? «Энергия прощения, – думает он, – она подарила мне энергию прощения. Вот что произошло».

На остановке в Копенгагене он видит девочку и мальчика, которые обнимаются. Она поедет на поезде, возле стоит ее чемодан, а он останется. Они целуются. Долго и страстно. Боже мой, они целуются с языком! И никто ничего не говорит! В Индии уже бы прибежали люди, взяли бы обоих под руки и прокляли их.

«Это Европа, – думает он. – Мое будущее!»

Поезд скрипит, проезжая стрелку и прибывает на перрон в Хельсингборг. Норвежка, которая сидит в купе по диагонали от Пикея, смотрит на него и говорит озабоченно: «У вас ведь есть обратный билет?»

«Нет, – отвечает он, – зачем он мне?»

«Потому что иначе вас не впустят».

«Мы приходим по любви, мы становимся любовью – это смысл жизни».

Шведские пограничные полицейские уже приближаются. Он слышит, как открывается дверь в соседнем купе и спрашивают паспорта. Норвежка берет свою сумку, достает несколько банкнот и кладет их в сумку Пикею.

«Три тысячи шведских крон», – говорит она.

Полицейские подходят к их купе. Он показывает паспорт, выражения их лиц становятся скептическими.

«Гражданин Индии?»

«Да».

Полицейский бормочет:

«И вы хотите в Швецию?»

«Это проблема, господин?»

«Цель поездки?» – продолжает полицейский.

«Я женат на шведской женщине».

Полицейские делают вопросительные лица и смотрят друг на друга, как будто они уже предполагают, кто из них в этом случае получит по шее. Один спрашивает, есть ли у Пикея документы, подтверждающие заключение брака. Внутри у Пикея холодеет. Их благословил его отец, у него нет ни официального документа, ни штампа, ни подписи.

Он находится на границе страны, которая является целью его путешествия, и не может ехать дальше. Так близко и все же так далеко.

Норвежка жестикулирует и показывает на сумку. Тогда он понимает. Он достает пачку денег, которую она только что ему сунула, и показывает полицейским.

Они сначала удивляются, а потом смотрят облегченно. Они улыбаются друг другу, выходят из купе и закрывают дверь. Пикей возвращает деньги женщине. Его денег, количество которых значительно уменьшилось в Вене, не хватило бы, чтобы убедить полицейских впустить его.

«Вы ангел», – говорит Пикей женщине и думает, что если бы мир не был полон ангелов, он бы так далеко не добрался.

Будучи ребенком, он научился мыслить творчески, чтобы преодолевать препятствия. Его мать любила рассказывать историю ворона, который никак не мог достать воду из кувшина, и тогда камень за камнем он заполнил кувшин, пока вода не поднялась так, что ворон смог утолить жажду.

«Думай, как ворон», – говорила мать.

Но иногда препятствия кажутся непреодолимыми. Если бы все зависело от его собственных действий, способностей и таланта и если бы он никогда не столкнулся с людьми, делающими добрые дела, которые бескорыстно ему помогали, он бы до сих пор жил под мостом Минто в Нью-Дели. В этом Пикей твердо убежден. Тогда бы у него до сих пор болел от голода желудок, а в холодные зимние ночи он бы грел руки у мусорных баков.

Хельсингборг – Гётеборг – Борас

Пикей мерзнет, он в замешательстве, обеспокоен и не ждет ничего хорошего. Что он здесь делает? Бородатый индус ростом 167 сантиметров, со свалявшимися волосами и в плохо пахнущей одежде среди всех этих светлых, высоких и чистых людей. Свет от окна смущает его. Красная полоска на горизонте, хотя уже полночь. Он не понимает, как это возможно.

Он снова засыпает, а когда просыпается, в купе светит солнце. Поезд стоит. Пикей потеет, открывает окно, наклоняется и видит белые цветы, которые, как впоследствии он узнает, называются анемоны, и слышит, как бордово-черная птица с желтым клювом поет пронзительную, веселую песню, ее песня похожа на звонкий голос Латы Мангешкар из индийских фильмов.

Поезд стоит на главном вокзале в Гётеборге.

Пикей вдыхает чистый свежий воздух и осторожными шагами идет по свежезаасфальтированному перрону. Все здесь отличается от городов, в которых он уже был. Это не Азия. Нет горячих тел, которые проталкиваются рядом, ни одного носильщика, нет резких заманивающих голосов продавцов чая, ни одного просящего милостыню. Но этот город не похож ни на Стамбул, ни на Вену. Нет дымовых труб, призывов к молитве с минарета, нет облупленных фасадов, запаха бензина или каменного угля.

Так тихо, так чисто, так пусто. В Индии он иногда спрашивал себя, откуда все эти люди и как это возможно, что столько людей находится в одном и том же месте. Здесь вместо этого он спрашивает себя, куда все исчезли. Эй! Где вы спрятались?

На площади перед вокзалом он узнает про хостел. Тогда появляется путешественник, с которым Пикей познакомился по дороге. Он живет в Гётеборге и может показать ему приют Армии спасения. Пикей радуется, что друзья с Тропы хиппи всегда рядом.

Сейчас Пикей собирается побриться в мужской ванной приюта. Рядом с ним стоит человек в такой же грязной одежде, как и его собственная. У человека кожа в пятнах и налитые кровью глаза. Вдруг тот достает свои зубы и снимает волосы. Пикей до смерти перепуган. Черный маг, думает он, и громко кричит от страха.

Волшебник поворачивается и спрашивает на плохом английском, почему Пикей кричит.

Пикей ничего не отвечает, быстро собирает свои бритвенные принадлежности, закидывает все в сумку, выбегает из комнаты на рецепцию, чтобы рассказать о факире, которого он только что встретил.

«Смотрите за ним внимательно, он может быть опасен, – предупреждает Пикей. – Поверьте мне, я из Индии, я знаю, что может сделать черная магия».

«Сколько же ты выпил?» – спрашивает мужчина с рецепции.

Он находит телефонную будку и звонит Лотте.

«Я никак не могу поверить, что это правда и что ты в Гётеборге!» – кричит она.

От сильного возбуждения он не может нарадоваться, что слышит ее голос. Он рассказывает, что встретил волшебника, но что ему никто не верит. И она, кажется, тоже не верит. Она смеется и спрашивает, неужели он никогда в жизни не видел челюсть и парик.

И тогда она говорит, что скоро, очень скоро приедет за ним.

Он стоит на входе в приют Армии спасения в Гётеборге и видит, как она приближается. Лотта одета в темно-синюю куртку с золотыми пуговицами. Оба молчат. Прошло шестнадцать месяцев с тех пор, как они расстались на вокзале в Нью-Дели.

Пикей почти падает в обморок. В последнее время он чувствовал себя еще более измотанным, чем прежде. Но сейчас усталость исчезла, сейчас его накрыла радость, которая разлилась по телу.

Он подходит к Лотте и пытается выразить, что он чувствует, но не может произнести ни слова. Он смотрит на нее и начинает плакать.

Лотта знает, что его всегда переполняют сильные чувства.

Они идут в Тредгордсфоренинг – парк садового товарищества напротив вокзала.

«Кофе в цветнике», – объясняет Лотта.

Это предопределено. Это судьба.

Его судьба.

Они пьют кофе. Светит солнце. Теплый воздух. Светло-голубое небо. Вдоль большого портового канала цветут анемоны.

«Какие они большие в этом году!» – думает Лотта. Никогда раньше она не видела такие большие анемоны. «Мутировавшие анемоны!» – думает она, когда идет за руку с Пикеем, который не знает, какие крошечные они обычно бывают и, в свою очередь, думает о других вещах.

Пикей смотрит на крепостной ров и удивляется, что в канале течет не черная медленная вода.

Последний отрезок его длинного путешествия они преодолевают на желтой машине Лотты и проезжают такие места, которые он не может выговорить.

Ландветтер, Боллебюгд, Сандаред, Шьомаркен.

Он вспоминает о том, как боялся. Боялся не доехать, боялся, что она могла поменять свое решение, боялся, что не понравится ее отцу, боялся прийтись не по вкусу.

Но сейчас они въезжают в Борас.

Они приближаются к цели его путешествия. Это предопределено. Это судьба. Его судьба.

Сегодня 28 мая 1977 года, и ему кажется, что он, наконец, приехал домой.

Возвращение домой

Трехкомнатная квартира на улице Ульвенс Гата в Борасе находится в большом розовом оштукатуренном доме, который принадлежит семье Лотты. Ее родители живут этажом выше. Это первое лето Пикея в Швеции. Он надел теплый вязаный свитер под шерстяную куртку. Вот он сидит в гостиной у открытого окна и прислушивается к щебетанию птиц и шуму берез. Время от времени мимо проезжают машины. А в промежутке слышен только ветер в кронах деревьев. Борас не такой, как города, в которых он жил, где надо навострить уши, чтобы услышать отдельные звуки из громкой какофонии криков и машин.

Ему нравится тишина, она дарит чувство умиротворения. Но иногда все слишком хорошо, и тогда его охватывает паника. Например, в автобусе люди обычно смотрят в сторону. Когда он заговаривает с ними, они вежливо отвечают, иногда даже добросердечно. Но ни один швед никогда не идет первым на контакт. «Они сидят рядом, но каждый из них как будто находится в своем отдельном холодильнике, и они постоянно мерзнут», – думает он.

Иногда ему кажется, что он попал в другой мир – мир мечтаний, – где можно сделать паузу от страданий. Это награда за долгое и смелое сражение в реальном мире. Здесь так холодно и в то же время спокойно. Иногда у него бегут мурашки по коже. Но он хорошо вживается.

Из открытого окна Пикей видит двух пробегающих мимо мужчин. Они бегут к лесу. Они торопятся. Вдруг у него появляется чувство, что лесу грозит опасность, и он спешит из квартиры. Он догоняет мужчин и вместе с ними бежит к кромке леса. Он убежден, что там пожар и что они бегут его тушить. Скоро они остановятся на краю лесного пруда и начнут протягивать друг другу ведра с водой. Если подойдет больше людей, чтобы помочь, они справятся.

Но из леса не видно дыма. Между деревьями нет огня. Нет паники на лицах обоих мужчин. Они одеты в синие спортивные костюмы и сейчас остановились. Они тихо переговариваются, оперлись руками о дерево и прислонились к стволу, как будто хотят его толкнуть.

Пикей смотрит на них.

«Что вы делаете?» – спрашивает он по-английски.

«Упражнения на растяжку», – отвечают они.

«Зачем вы это делаете?»

«Мы спортсмены-ориентировщики».

Он не знает, что такое спортсмены-ориентировщики. Мужчины объясняют: «Мы занимаемся спортивным ориентированием».

В Борасе есть человек, который не проехал много тысяч километров по горам и пустыням, который не обладает даром пророка-астролога, который не умирал с голода и не спал под мостом, не пытался убить себя и не рисовал портреты президентов и премьер-министров. Он светловолос, у него светлая кожа, и он швед, выглядит опрятно и мило, играет на флейте, отлично говорит по-шведски, не нарушает социальные и культурные правила и хорошо знает Лотту, потому что много лет они пели с ней в одном хоре.

Кроме того, его зовут Бенгт, что гораздо легче произнести, чем Прадьюмна Кумар.

Однажды вечером Бенгт приходит в гости. Он много говорит и с любопытством смотрит на Пикея и Лотту. Он так неестественно разговаривает, что Пикей постепенно начинает думать, что тот не в себе.

Проходят часы, вечер переходить в ночь, а Бенгт все никак не идет домой.

«Почему гость так долго не уходит?» – спрашивает Пикей в три часа ночи, когда Бенгт ушел в туалет.

В какой-то момент он перестает следить за монологом шведского гостя. Он выходит и прогуливается в надежде, что, возможно, это намекнет Бенгту, что тот должен идти домой и ложиться спать.

Но когда Пикей возвращается, то видит, что Бенгт до сих пор тут. У него красные глаза и мокрые щеки. Вдруг Бенгт встает, выходит в прихожую, захлопывает за собой дверь и сбегает вниз по лестнице, чтобы наконец-то оставить их вдвоем. Пикей слышит, как внизу закрывается входная дверь. Становится тихо.

«Почему он плакал?» – спрашивает Пикей.

«Мы знаем друг друга давно. Мы друзья, не больше, но сегодня он мне признался, что влюблен в меня. Он не понимает, почему ты тут со мной живешь», – рассказывает Лотта.

Пикей лежит в постели рядом с Лоттой и рассматривает тени с улицы, которые пляшут на потолке. Он не может заснуть и рассуждает: «На свете есть еще одна Лотта, одна для меня, другая – для Бенгта».

На следующее утро он говорит Лотте, что идет в магазин велосипедов.

«Зачем это?» – спрашивает она.

«Я хочу купить велосипед».

Она ошарашенно смотрит на него.

«Хороший и прочный велосипед, который выдержит обратную дорогу в Индию».

Лотта плачет. Пикей уходит.

Весь следующий день Пикей думает о Бенгте. Ему больно видеть, что этот швед так хорошо подходит Лотте. Он обдумывает свое поражение, идет в магазин велосипедов и находит модель, которую хочет купить на следующий день. На улицах Бораса он встречает новых друзей и рассказывает, что поедет домой на велосипеде. Некоторые смеются, но Пикей остается серьезен и крепко стоит на своем. Смех затухает.

«Если нет любви, что мне здесь делать?» – спрашивает Пикей.

Обратный путь будет быстрее, потому что сейчас ему нужно будет ехать только прямо, говорит он. Он будет проезжать как можно больше, ехать с утра до вечера. Он вернется домой, в Нью-Дели, и пойдет на главпочтамт, чтобы узнать, вакантно ли место иллюстратора почтовых марок. Если нет, то он поедет на автобусе в Гималаи, найдет красивый буддийский монастырь и станет монахом.

Он хочет иметь дом. Пикей имеет в виду не просто здание. Не важно, как оно выглядит. Важно, чтобы это было укрытие и приют.

Вечером, после любовной драмы с Бенгтом, Пикей и Лотта сидят на диване.

«Я решил, – говорит он. – Я поеду обратно в Нью-Дели».

Лотта плачет.

«Почему ты плачешь?»

«Потому что я не хочу, чтобы ты купил велосипед и уехал от меня».

Она прижимается к нему и обнимает. Он дает себя обнять. Наверное, это прощальное объятие.

«А сейчас мне нужно уйти?» – спрашивает он.

«Нет, я не хочу, чтобы ты уходил. Мне плевать на Бенгта. Я даже не знала, что он в меня влюблен. Я хочу прожить с тобой всю жизнь», – тяжело дыша, всхлипывает Лотта.

Он считает, что Швеция – странная страна, в которой люди благодарят друг друга за очевидные вещи. Одновременно они говорят такую бессмыслицу, как например: «Сегодня хорошая погода». Зачем? Если ты хочешь знать, то можно просто поднять голову и посмотреть наверх.

«Если бы твои друзья или родственники приехали в Ориссу, – говорит он Лотте, – и на главной улице в моей деревне встретили моего брата и поприветствовали его фразой «Какая хорошая сегодня погода», он бы пожал плечами и сразу пошел дальше, потому что был бы уверен, что они сумасшедшие».

Но я привыкну, рассуждает он.

Пикей считает, что понял это в первую встречу с мамой Лотты. Он выучил наизусть шведские фразы приветствия, о которых говорила Лотта.

Спроси, как у нее дела, и потом говори о погоде. «Как у вас дела? Сегодня хорошая погода», – повторяет он много раз про себя, когда они звонят в дверь.

Но снаружи холодно, и поэтому он должен изменить приветствие:

«Как у вас дела? Сегодня холодно! Собачий холод!»

Встретившись глазами с тещей, он понимает – это время для боевого крещения. «Как у вас дела? – спрашивает он и добавляет: – Собака, не так ли?»

Это почти правильно, но только почти. Теща не говорит ни слова. Пикей думает, что это от склонности к меланхолии.

Но позднее вечером Лотта сердито спрашивает: «Зачем ты назвал маму собакой? Она очень испугалась».

«Недопонимание», – извиняется он.

Встреча с отцом Лотты тоже не прошла без конфуза. Тесть протягивает руку и хочет поприветствовать Пикея, который быстро падает на пол, чтобы потрогать его ноги. Так поступают в Индии. Это само собой разумеется, когда встречаешь старших родственников. Но ясно, что в Швеции это не так, потому что слышит, как отец Лотты спрашивает: куда исчез маленький индус?

А животные? В первый летний день на лужайке около летнего домика родителей Лотты недалеко от Бораса он видит двух коров. Он думает: кто-то забыл открыть загон. Коровы должны свободно гулять. Он открывает калитку. И смотрите-ка, даже шведские коровы стремятся на свободу и, покачиваясь, выходят на улицу.

Но машины зло сигналят. Пикей радостно подмигивает. В Индии водители гудят, чтобы коровы отошли в сторону.

Все в полном порядке.

Но крестьянин разъярен.

«Кто выпустил коров?» – зло спрашивает он.

«Это я!» – кричит Пикей с гордостью.

Он оканчивает четырехмесячные курсы шведского для переселенцев и много работает, чтобы интегрироваться на новой родине. Так как он привык ходить босиком, часто зимой он забывает надеть обувь, выходя на улицу. И только когда он ставит свои голые ноги на мокрый снег на наружной лестнице и чувствует холод и сырость, замечает свою ошибку.

В Борасе вакантно место по временному замещению учителя искусства. Хотя он еще плохо говорит по-шведски, он подает заявку. Ведь искусство универсально, думает он. Все понимают рисунки, для этого не нужен язык. Его приглашают на собеседование в администрацию коммуны, он надевает обувь, причесывается и идет. Он чувствует себя очень цивилизованным. Почти как настоящий швед.

Даже шведские коровы стремятся на свободу.

Когда лампа над кабинетом директора по персоналу загорается зеленым светом, нервничая, он входит в комнату. Он глубоко вдыхает, чтобы скрыть волнение. Директор по персоналу прохаживается по кабинету, оттягивает подтяжки на брюках, поднимает и опускает носки ботинок, но при этом ничего не говорит. Пикей нервничает еще больше, и ему становится ясно, что он еще пока не понимает этот культурный код. Оттянуть подтяжки? Раскачиваться на носках? Что это может означать?

Вдруг служащий спрашивает: «Вы проходите курс по гражданству и предпринимаете меры?»

Пикей уже выучил слово «работать» и даже «вкалывать», но любимое выражение шведского бюро по трудоустройству «предпринимать меры по повышению квалификации» он слышит впервые и поэтому не знает, что могут означать слова «меры» и «предпринимать».

Первым знакомым шведом для Пикея был режиссер Ян Линдблад, который в 1968 году снимал жизнь животных в природном заповеднике Тикарпада в родной деревне Пикея в огромном лесу. Пикей тогда был подростком, не отходил от съемочной группы ни на шаг и завороженно смотрел, как они перетаскивали камеры, монтировали технику и подключали аппараты кабелями.

Ян Линдблад полюбил Пикея и называл его мальчиком из джунглей. Режиссер был весел и приветлив и общался с неприкасаемыми, как с равными.

Часто Ян Линдблад, насвистывая, бегал по лесу, чтобы приманить птиц. Он отлично свистел, мог насвистать разные мелодии и так хорошо подражал животным, что у Пикея от смеха болел живот.

Он вспоминает режиссера, когда сидит в кабинете директора по персоналу в администрации коммуны в Борасе. Точно, шведский служащий спросил, умеет ли Пикей свистеть. Это же очевидно! Сейчас все встало на свои места. В Швеции, видимо, важно уметь свистеть. Наверное, учитель должен свистеть, чтобы дети знали, когда заканчивается перемена. Так делают в Швеции.

Он делает глубокий йогический вдох и начинает сильно и громко свистеть. Он свистит изо всех сил, чтобы показать шведу, что он думает, как Ян Линдблад, что он, как и любой швед, может работать учителем искусства.

Но директор по персоналу смотрит невесело. Он застывает и поднимает ладони вверх, чтобы, как Пикей узнает позже, показать, что нужно остановиться. Но Пикей его не понимает. Когда в Индии показывают ладони, это значит: «Хорошо, очень хорошо, продолжайте!» И он продолжает, еще громче, еще активнее.

У него уже начали болеть щеки. И тогда он останавливается. Этого должно хватить.

Директор по персоналу неподвижно смотрит перед собой. Потом он придирчиво разглядывает Пикея и задает несколько коротких вопросов об образовании и прошлом. Дальше он уже ничего не спрашивает, встает и открывает дверь. Пикей собирает свои документы. Директор по персоналу решительно говорит:

«Спасибо и доброго вам дня!»

Это прозвучало почти озлобленно, считает Пикей.

После разговора он долго ломает голову над поведением директора по персоналу. Почему тот вдруг так заторопился? Пикей недостаточно хорош? Неужели он свистел недостаточно громко? Или, может быть, это оказалась не та мелодия?

Но спустя несколько дней директор школы Энгельбрект звонит и спрашивает, может ли Прадьюмна Кумар занять место учителя искусства и начать работать уже завтра утром?

В первое время в Швеции он встречает много людей, которые не верят, что его любви хватит надолго. Они говорят, что он не сможет приспособиться к окружению, что темнота, холод, растущий расизм в обществе и шведский стиль общения его сломят. «Боже мой, как деревенскому мальчику из Индии научиться жить в современной Швеции? – спрашивают они себя и качают головой. – Скоро он уйдет от Лотты, соберет чемоданы и вернется домой, в джунгли».

Но Пикей не скучает по Индии. «Я отдалился от всего индийского», – пишет он в своем дневнике. Дневник с красно-черными корочками, который подарила ему Лотта, быстро заполняется мыслями о жизни в Швеции. Первый год в новом мире, вечер за вечером он сидит на диване в квартире на улице Ульвенс Гата и записывает все разочарования и то, что он выучил, кто сомневается в их любви, а кто верит. Он пишет, пока осенний дождь стучит по фасаду дома, морозные узоры на окне блестят на зимнем солнце, а песни черных дроздов слышны через открытое окно. Он думает, пишет, думает и пишет. Он чувствует, что Швеция и культурный шок дали богатую пищу для размышлений.

Каждый день он все больше походит на шведа, чем на индуса. У Лотты все происходит наоборот. Она углубляется в йогу и медитацию. По утрам она читает мантры. Пикей испытывает отвращение к мантрам. Религиозные звуки напоминают ему о том, от чего он бежал, о почти абсолютной власти брахманов, о чувстве отверженности и попытках самоубийства. Но он учится управлять своими эмоциями, которые иногда приводят к плохому самочувствию.

Он испытывает теплые чувства по отношению к другим, нерелигиозным аспектам индийской культуры. В первое время в Швеции Пикей рисует открытки и плакаты с индийскими мотивами, которые продает друзьям и коллегам. Его картины публикуют во многих шведских газетах. Он особенно гордится, когда на страничке культуры в газете «Афтонбладет» пишут о его творчестве и организовывают выставку – так же, как это было несколько лет назад в The Kabul Times. После статьи в «Афтонбладет» он получает возможность выставляться в шведской столице.

Сложно убежать от своего происхождения. Окружение считает, что Пикей должен давать уроки йоги, даже когда он уверяет, что не является экспертом в этой области. Но несмотря на это, предложения вести курсы поступают все чаще.

«Я никогда не ходил на занятия по йоге, всем, что я умею, я обязан своему брату», – пытается объяснить Пикей полным надежды жителям Бораса. Но они отвечают: «Тем лучше».

Он все больше походит на шведа, чем на индуса.

Когда центр образования для взрослых объявляет первые курсы по йоге, вести которые будет настоящий индус, свободные места мгновенно заканчиваются, и в основном записываются женщины.

Пикей учит тому, что ему показал брат. Ему кажется, что это немного, но участницы курса кажутся довольными. Его часто спрашивают о глубинном значении йоги. На такие вопросы лучше ответила бы Лотта, потому что сам он не уверен, что должен говорить. Удивительным образом женщины, заинтересованные йогой, довольны даже его сбивающими с толку, не особо глубокомысленными или познавательными ответами, которые он собрал по кусочкам и которые слышал от других.

«Я улыбаюсь и веду курс йоги. Это просто еще одна работа, и я зарабатываю деньги», – пишет Пикей в своем дневнике.

Иногда он думает о том, что бы произошло, если бы он никогда не встретил Лотту, не купил этот велосипед в Нью-Дели и не начал бы крутить педали в сторону Запада. В своих мечтах он представляет жизнь такой, какой бы она была, если бы он не влюбился и его не заполнила эта «энергия прощения», и он был принужден жить в рамках кастовой системы на своей родине. «Да, – думает он, – тогда, возможно, я бы стал политиком, чтобы бороться за права неприкасаемых». Политика стала бы его единственным оружием.

Возможно, его бы выбрали в парламент от партии «Индийский национальный конгресс» Индиры Ганди. Потом, думает он, его бы подкупили. Власть развращает. Это так. Только немногие могут противостоять и остаться с чистой совестью.

Возможно, он бы не выбрал политику, чтобы охладить свой гнев. Пока он не встретил Лотту, он часто продумывал, как жестоко отомстить обществу. Но родители Пикея всегда пытались успокоить сына, когда он грозил вскипеть.

«Ты должен прощать», – часто говорили они.

Впрочем, Пикей уже давно не думал о мести. Сегодня если он злится, то представляет себе, что тот, кому он хочет отомстить, это его собственное отражение.

Пикей хочет стать шведом. Чем больше друзья и коллеги сомневаются в его способности прижиться в Швеции, тем больше он старается ассимилироваться в этой стране. Его стремление принять все шведское для него важнее всего, и оно двигает его вперед. Но у него трудности с языком. Он уже понимает в основном все, что говорят, но часто неправильно выговаривает слова. Каждое недопонимание из-за неправильного ударения, неправильного звука «ш» или неправильного гласного воодушевляют его еще больше. Он сможет! Все будет хорошо! Ему просто нельзя сдаваться!

В первый год жизни в Швеции в школе к нему подходит девочка-подросток и спрашивает, почему он не женился на индийской женщине.

«Она бы больше вам подошла», – считает девочка.

«Любовь не знает национальности», – упрямо отвечает Пикей и выходит на школьный двор, где его ждет Лотта.

Он хочет победить все проблемы. Он получает образование руководителя группы в народной школе Мулшьо в городе Йёнчёпинг, учится лыжной гонке и скоростному спуску, получает удостоверение горного проводника в Тарнаби и восходит на гору Кебнекайсе. Помимо всего этого, Пикей работает руководителем группы в крупном спортивном центре Бораса, читает лекции в церкви и местных группах Красного Креста, учится любить булочки с корицей и скакать на лошади с Лоттой и ее сестрой. У него все больше способностей и опыта, и он считает, что шведы постепенно стали принимать его за своего, а не видеть в нем представителя другой культуры.

Лотта и Пикей живут в квартире в Борасе, но каждое лето уезжают из города на бывшую ферму бабушки и дедушки Лотты в Кроксйоас на озере Сакен. Там они выращивают цветную капусту и картошку, гуляют по лесу и представляют, как однажды обоснуются в лесном домике.

Летом 1985 года рождается Эмили. И это происходит не в какой-то там обычный день, а пятнадцатого августа, через 38 лет после того, как Индия получила независимость от Великобритании.

Его первенец родился в День независимости Индии. Какое совпадение! «Сегодня я чувствую себя более свободным, чем раньше», – пишет он в своем дневнике.

Отец, братья и другие родственники из Ориссы считают, что это знак.

«Теперь твои корни проросли в землю, и ты прочно закрепился в новой стране», – пишет его отец в письме и добавляет, что он надеется, что Пикей не совсем забыл свое индийское происхождение. «Я с нетерпением жду новостей о ритуале Намакарана для Эмили», – говорит он.

Пикей старается скрывать свое отвращение к религии. Родственники из Индии будут разочарованы, если он не сможет провести церемонию выбора благоприятного имени, которая в индуизме является аналогом христианского крещения. Через одиннадцать дней после рождения дочери Пикей и Лотта проводят ритуал по индуистской традиции. Тонкие волосики на голове Эмили бреют, собираются родственники из Швеции – семья Пикея из Индии не может позволить себе приехать, – и Пикей читает все благоприятные имена и титулы Эмили, которые послал отец.

«Шведским родственникам не понравился ритуал. Они смотрели на бритую голову Эмили, как будто перед ними заключенный», – пишет он в своем дневнике.

Но спустя три года, когда рождается младший брат Эмили Карл-Сиддхартха, они уже привыкли и принимают странный ритуал с кротким самообладанием.

Проработав несколько лет в школе Энгельбрект, закончив шведские курсы и получив дополнительное образование в народной школе, Пикей наконец высылает свои оценки Университета искусств Нью-Дели в ведомство по делам образования, чтобы его диплом признали. Иностранные свидетельства принимают, он назначен на должность учителя искусства и получает постоянное место работы в школе Энгельбрект.

В начале каждого учебного года он выставляет стулья и парты из кабинета и просит учеников сесть в позу лотоса на пол. Пикей хочет показать, что он не только взрослый и ответственный человек, но еще и ребенок, как они сами. Он имитирует птиц и животных джунглей, ложится на спину и дергает ногами в воздухе или встает на голову. Смеясь, дети понимают, что не должны бояться человека, который готов показаться смешным.

Кобра защитила его от дождя, когда он лежал в хижине с дырявой крышей. Счастливая кобра позаботилась о том, чтобы он целым и невредимым добрался из Нью-Дели в Борас. И на новой родине змея тоже его защищает: когда в школе Энгельбрект выпускники закидывают в автомобильный бак преподавателей и директора сахар, машину Пикея обходят стороной. Никто не трогает его белый 242-й «Вольво». Школьные задиры рассказывают, что у Пикея на заднем сиденье живет кобра.

«Никогда не трогайте машину индуса, вас может укусить кобра!» – предупреждают друг друга хулиганы.

В кабинете рисования, глядя на своих учеников, он часто вспоминает о своих собственных школьных днях. Он размышляет о том, как часто в начальной школе весь класс, включая преподавателя, издевался над неприкасаемым оборванцем, парией. В Швеции целая группа не может исключить одного человека, и это утешает.

Но даже в Борасе сильные ученики издеваются над слабыми. Когда шведские школьники мучают друг друга, он часто испытывает неконтролируемую ярость. Однажды Пикей видит, как один из известных хулиганов прямо на его глазах издевается над несчастной жертвой. Пикей реагирует инстинктивно. Он кричит как сумасшедший, шведский быстро сменяется английским, а потом он вовсе переходит на язык своего детства – ория. Глубоко запрятанные эмоции сложно объяснить, но Пикей предполагает, что гнев, который он не мог продемонстрировать в детстве, сейчас прорвался наружу в кабинете рисования.

«На колени!» – кричит он драчуну.

После гневного окрика следует еще больше слов на языке ория, которые, за исключением Пикея, никто в комнате не понимает.

Ученик, который до сих пор каждый день сопротивлялся указаниям учителя, впервые столь напуган, что встает на колени. Грозные слова на языке ория звучат в его ушах как проклятие. Опустив голову, он приседает, как военнопленный, смотрит на пол и не смеет пошевелиться. Пикей оставляет его на коленях до конца урока. Униженный и находящийся в полной власти учителя, он превратился в ничто.

В шведской школе не принято использовать стояние на коленях как наказание. Пикей это знает, но сейчас его мало что волнует. Память о собственной доле изгоя слишком сильна. Гнев, копившийся столько лет, вышел на поверхность и вытеснил все остальное. Позднее ему стало стыдно за то, что он сделал. Но много лет спустя этот ученик позвонил Пикею. Он был пьян, расплакался и благодарил учителя за то, что он разозлился и поставил его на место. Позднее Пикей получил от него письмо, в котором тот снова поблагодарил своего индийского учителя за то, что Пикей «выгнал из него демонов».

Жертва издевательств тоже дает о себе знать и говорит, что день, когда Пикей поставил хулигана на колени, стал и для него переломным моментом в жизни.

«После этого никто больше надо мной не издевался. Вы сломали образец поведения, который никто не решался поменять», – рассказывает он.

Ферма Кроксйоас, спустя 35 лет после того, как он в первый раз увидел анемоны. Море шумит, шелестят ели, и с пляжа на противоположном берегу над темной поверхностью воды звучит детский смех. Ему нравятся звуки северного леса.

Он сидит на белом садовом стуле в желтой высокой траве с маками и ромашками и размышляет о своей жизни в Швеции. Почти вся жизнь прошла.

«Без Лотты я бы погиб», – думает он.

Он досрочно вышел на пенсию, чтобы посвятить время рисованию. За все годы работы учителем он почти не рисовал в своей мастерской, которая сначала находилась в небольшой квартире в центре Бораса, а позже, когда они переехали жить в лес, в красном сарае рядом с желтым деревянным домом. Когда в новой компьютерной системе школы от него потребовалось писать длинные характеристики на каждого ученика, появился повод уйти на заслуженный отдых.

Память о собственной доле изгоя слишком сильна.

Он проснулся несколько часов назад, выполнил ежедневные упражнения йоги, которые, как это ни парадоксально, стали неотъемлемой частью его жизни после того, как он, против собственной воли, начал вести курсы по йоге. Он выпил имбирный чай на застекленной веранде, а затем позавтракал масала-омлетом с тостами. Утро переходит в день, а в доме с видом на озеро Кроксйон просыпаются дети.

Они уже взрослые.

Эмили закончила университет по специальности менеджера-маркетолога бизнеса моды и открывает для себя мир. Она прошла практику в Копенгагене, изучила рынок Лондона, прожила месяц в Мумбаи и посетила Ориссу, чтобы заключить договоры с ткачами, которые изготавливают шали способом икат.

Карл-Сиддхартха с подросткового возраста ездит в туры по Швеции и Европе как диджей и участвует в телевизионном шоу «Сид – маленький ученый». Уже в шестнадцать лет он выиграл чемпионат диджеев Швеции. Деньги, заработанные этим способом, он вкладывает в обучение управлению вертолетом. Его мечта – работать профессиональным пилотом вертолета в Индии и, может быть, привозить политиков или бизнесменов в недоступные части Ориссы.

Детей влечет на родину отца.

Первый раз они познакомились с индийской культурой, когда в Борас приехала кузина Ранджита из города Атмолик. Это было еще до того, как Эмили и Карл-Сиддхартха пошли в школу. Эмили посчитала индийскую кузину очень странной. Хотя девочка была уже большая, она не знала, как пользоваться столовыми приборами. Вот как!

На следующий год Пикей и Лотта в первый раз взяли детей в Индию. Пикей очень волновался. На шведском курсе для иммигрантов он узнал, что дети должны ездить на велосипеде в шлеме. Он принял эту шведскую психологию безопасности за обязательные требования. Теперь он больше не пускал вещи на самотек, как принято в Индии, и понял абсолютную необходимость шведского шлема! Даже если в Индии они не будут кататься на велосипеде, хороший, проверенный шведский шлем никогда не помешает.

«В Индии так много опасностей», – подумал он.

Поэтому Эмили практически всю свою первую поездку в Индию носила синий велосипедный шлем. На прогулке по большим и маленьким городам и когда она играла с кузенами и кузинами на полях и дорогах около деревни. Такого жители Атмолика еще никогда не видели.

«Привет, маленькая девочка», – говорили они, смеясь, и радостно постукивали указательным пальцем по шлему, в то время как пятилетняя Эмили свирепела.

«Никогда не знаешь, что может произойти», – предупреждал Пикей, когда Эмили жаловалась и хотела снять шлем, потому что в нем было душно.

Пришло лето, Пикей сидит во дворе сада перед небольшим домиком, пытается прогнать упрямую муху и думает о своей жизни. Он формулирует свой опыт так, как будто перед ним стоит швед, который ничего не знает об Индии. «Представь себе, – говорит Пикей, – что все важные посты в обществе занимает аристократия и духовенство, а тебя исключают, потому что ты не относишься к этим кастам. Представь себе: сначала люди хорошо относятся к тебе и открыты, но когда они слышат, как тебя зовут, они задирают носы и отворачиваются. Представь себе, что все пасторы Швеции стоят перед дверью церкви и кричат тебе, что ты должен уйти и выполнять ритуалы в другом месте. А потом бросают в тебя горсть камней, чтобы ты бежал еще быстрее, хлопают дверью и запираются. А еще представь себе, что это повторяется каждый день из года в год, хотя закон говорит, что у тебя те же права и все равны».

Он думает про книгу, о которой прочитал как в индийских, так и в шведских газетах. Речь идет о Пхулане Деви, угнетенной и изнасилованной девушке из низкой касты, которая пришла в преступный мир, стала в нем королевой и взяла кровавый реванш у своих бывших мучителей. Она попала в тюрьму, была освобождена и даже избрана в парламент и стала известной в Индии. Благодаря книгам и фильмам о ней узнали во всем мире. Но, в конце концов, родственники одного из мучителей убили ее.

Пикей считает, что такое происходит, когда ты пытаешься отплатить обидчику той же монетой. Вендетта кормит ненависть. Месть продлевает агонию. Месть ничего не приносит, думает он и глубоко вдыхает аромат свежей травы.

От дуновения ветра зашелестела большая береза. Он смотрит на озеро Сакен, по поверхности которого пробегает рябь.

Над пропитанной дождем небольшой шведской общиной засветило солнце. Он проходит через тихий заколдованный лес, расположенный между голыми полями. Камни и холмы устланы мягким влажным мхом. Это выглядит так, будто кто-то раскидал марципановые пластинки и природа превратилась в огромный торт.

Верхушки елей смыкаются над головой. Он переправляется через журчащий ручеек, прыгая с камня на камень, и выходит на поляну. Высокая трава покрыта серебряной росой, переливающейся на солнце. Через болотистый луг в лес ведет длинный скользкий дощатый мостик. Вот и озеро Сакен, сегодня оно гладкое и блестящее. На песчаном берегу лежат сухие стволы деревьев, как будто великан забыл свои строительные материалы. Темно-коричневая вода похожа на кока-колу.

«Какая прекрасная сегодня погода», – радостно говорит Пикей проходящей мимо соседке. Он идет по гравийной дорожке, ведущей к маленькой избушке.

Он думает о противоречивых чувствах, которые возникают у него, когда он возвращается на родину. Несколько лет назад в одну из таких поездок высокопоставленный политик из Ориссы устроил для Пикея, Лотты и детей полет на вертолете. Вертолет доставил всю семью из столицы штата в родную деревню, а жители встретили их так, словно это был государственный визит. Пикея потрясло, какой заботой и почетом окружили они неприкасаемого мальчика, который сейчас вел счастливую жизнь. Когда-то брахманы кидали в него камнями, а сегодня их дочери встали перед ним на колени, прикоснулись к его ногам и с почтением поднесли цветочные гирлянды. И хотя сегодня многие брахманы относятся к нему с почтением, он не хочет критиковать их власть открыто. Это могло бы привести к конфликтам, когда он уедет обратно в Швецию.

Один из его старших братьев, успешный директор на железной дороге в промышленном городе Бокаро, в соответствии с требованиями правительства нанял на работу в Indian Railways многих неприкасаемых. Однажды его нашли мертвым на полу его загородного дома. Домработница заметила, что с каждым годом его лицо таинственным образом становилось все бледнее, и обнаружила его мертвым с голубой пеной во рту.

«Естественная смерть», – объяснили в полиции, но семья и друзья засомневались.

Они пришли к выводу, что он слишком открыто спровоцировал брахманов. Законопослушный государственный служащий, который исполнял новые законы по борьбе с дискриминацией, – это был слишком дерзкий вызов для высших каст. И они его отравили. А преступники, кем бы они ни были, остались безнаказанными.

Пикей подходит к берегу и бросает плоский камень над гладкой поверхностью воды. Его охватывают грусть и тревога, когда он чувствует запах благовоний, слышит индуистскую музыку и молитвы, звучащие из храма, или читает ритуальные тексты на санскрите. Но теперь он придумал, как с этим бороться. Он воображает себе, что все его плохие эмоции – это облако, которое на некоторое время отбрасывает тень, но потом быстро уходит.

Он вдыхает воздух и чувствует запах озера и камыша. На противоположном берегу слышны веселые крики детей. Лес дарит ему мир. Толстые стволы деревьев, иглы, мох, лишайники, голубика. «Это наше с Лоттой царство», – думает он.

Пришла осень, и над Борасом растянулись дождевые тучи. Пикей надевает резиновые сапоги и идет в лес, где сквозь ветви могучих деревьев моросит дождь. Мох и листья набухли и блестят от влаги. Он замечает, как уходят воспоминания. Когда он думает о жизни в Индии и путешествии в Швецию, ему кажется, что все это пережил другой Пикей. Он все чаще остается дома: рисует в ателье, прогуливается по лесу, берет бензопилу и убирается на участке или бежит к маленькой избушке на озере Сакен.

Пикей думает о своей речи, которую произнес в этом году в замке дворянского собрания в Стокгольме. Он был одет в темно-синий костюм без воротника и рубашку песочного цвета из индийского шелка-сырца. Усы были подстрижены, а волосы гладко зачесаны.

Он выступил там перед членами клана Шедвин, родственниками Лотты. И хотя он часто рассказывал о своей жизни в школах, в местных ассоциациях и клубах пенсионеров и работников общины, тогда, в дворянском собрании, он нервничал больше обычного. Среди всей этой помпезности: картин, гербов, фарфора – он почувствовал себя маленьким и ничтожным. Но он взял себя в руки, подошел к микрофону и рассказал о своем происхождении, о джунглях и слонах, змеях и храмах и, конечно же, о кастовой системе. Он получил возможность сравнить индийскую кастовую систему со шведскими сословиями. Брахманы, кшатрии, вайшья и шудры – так называются касты в Индии. Дворянство, духовенство, бюргеры и крестьяне – говорят в Швеции.

Потом он рассказал о пророчестве и путешествии в Швецию. Судьба, любовь, путешествие.

«Я не выбирал судьбу, и вы, моя уважаемая публика, тоже не можете сами выбирать свою судьбу, – сказал он. – Посмотрите на меня! Все случилось так, как было предсказано в карте рождения, а не так, как хотели бы мои родители, учителя или кто-то другой».

У человека есть свободная воля, а судьба предлагает нам рамки, и пророчества показывают лишь очертания жизни каждого человека. Пикей убежден, что все в жизни происходит именно так. Его мать Калабати всегда обещала надежду: «На дне общества никто не обречен всю жизнь быть неприкасаемым, и никто из самой высокой касты не может думать, что всегда будет решать, кому позволено посещать храм и выполнять священные обряды».

Он объяснил своей аудитории, что в Индии, конечно же, существуют законы против дискриминации и квоты для неприкасаемых, которые помогают получить образование и найти работу, но что только полный запрет кастовой системы может помочь Индии.

«Запрет! Это мое представление о будущем Индии».

Были и другие почетные приглашения. Когда ему позвонили из Уткальского университета культуры в городе Бхубанешвар и сказали, что хотят присвоить ему звание почетного доктора, он не смог противиться и отправился туда. Он был польщен. И горд.

«Когда я был маленьким, они буквально вытирали об меня ноги, а сейчас меня отмыли и возносят на пьедестал. Если люди почитают неприкасаемого с докторским дипломом, значит, человечность побеждает, несмотря на войны и нищету».

Он снова надел темно-синий костюм. Он глубоко вдохнул и вышел на сцену. Под прожекторами было жарко, пот побежал по лицу, сотни взглядов устремились на него. Ему поднесли цветы и надели на плечи оранжевую накидку с блестящей золотой каймой. Речь в его честь была, в соответствии с индийской традицией, выразительной и помпезной.

Только полный запрет кастовой системы может помочь Индии.

«Я не всегда был так счастлив. Будучи молодым студентом, я пытался убить себя и каждый день боролся с голодом», – сказал Пикей в своей благодарственной речи.

Затем он вежливо добавил, что благодаря вдохновению, которое узнал от людей Ориссы, он так далеко продвинулся в жизни – по крайней мере, до желтого домика в лесу недалеко от Бораса.

«Не благодарите меня, благодарите себя», – завершил он свою речь цитатой, которую услышал однажды в выступлении Улофа Пальме[43].

Однажды морозным декабрьским утром Лотта, Эмили, Карл-Сиддхартха и я садимся в самолет в аэропорту «Ландветтер» в Гётеборге, чтобы полететь туда, где раньше простиралось королевство Атмолик. Мы пролетаем над заснеженными сельскохозяйственными угодьями Дании и позеленевшими медными крышами Вены. Мы видим сухие равнины Ирана и лишенные растительности горы Афганистана, по которым более тридцати лет назад я проезжал на моем велосипеде, когда добирался в Швецию. Мы пролетаем над освещенной солнцем долиной реки Ганг и видим медленно ползущие по блестящим рельсам поезда, которые когда-то увезли меня из моей деревни. Под нами земля лесных жителей, где темная и округлая зелень похожа на брокколи. Мы смотрим с высоты на Бенгальский залив, а в глубине материка на длинном желтом песчаном пляже виднеется Черная пагода – храм бога Солнца в Конараке в виде огромной колесницы, – и вот мы приземляемся в родном городе.

Мы берем напрокат машину и едем по разбитым улицам торговых городов Дхенканал и Ангул, сворачиваем с главной улицы и выезжаем на узкую дорогу. Джунгли постепенно смыкаются, и, проехав последний отрезок, мы въезжаем в мою родную деревню.

На деревенской улице нас приветствует оркестр. Восемь мужчин степенно сопровождают наш полноприводный «Шевроле», который теперь должен ехать очень медленно, чтобы не задавить музыкантов. Все повторяется в точности как это было в прошлый раз, когда я приезжал. Как всегда, оркестр играет очень странную мелодию. Барабаны, кларнеты, туба. Жители деревни стоят по краям дороги, смотрят на процессию и приветствуют нас.

Мы живем в доме между горой и рекой. Мы построили его, чтобы было место, куда можно вернуться в любой момент. С тех пор как умерли папа и мама, старого семейного дома больше нет. Здесь я могу заниматься благотворительностью: ставить водяные насосы и координировать школу и центр, который организует уроки для бедных женщин.

Я хочу помочь тем, кому не так повезло в жизни, как мне. Даже если это всего лишь капля в море. Нужно так много сделать. Каждое утро перед нашим домом собираются бедные люди из деревни, чтобы спросить совета.

Мы идем к реке Маханади. На берегу женщины стирают одежду, буйволы и коровы стоят по колено в воде, а крокодилы греются на длинных песчаных отмелях. Нас сопровождает толпа мужчин, женщин и детей из деревни. Рядом со мной идет мой личный телохранитель, военный в черном берете и камуфляжной форме, которого предоставило правительство.

Позади нас деревенский поэт, брахман, который постоянно размахивает палкой, поднимает ее к небу и торжествующе кричит: «Хари Бол!», воздавая хвалу богу. Он поднимает руки и шумно смеется, обнажая красные от постоянного жевания бетеля зубы. Толпа почитателей, брахман и солдат. У меня самая лучшая защита, которую только можно себе представить. Брахман говорит мне, что с 1962 года он регулярно смеется и кричит «Хари Бол!» и поэтому никогда не болеет. Бог вознаграждает преданных. Но Карлу-Сиддхартхе не нравится его однообразная формулировка и поэтому он учит брахмана слову «Привет!» с гётеборгским акцентом. И тогда сельские жители слышат, как брахман с утра до вечера веселым голосом то произносит неизвестные для них слова, то восхваляет своего бога.

На полпути к реке брахман приглашает меня и Лотту в свой дом. Там, в темноте, как и в большинстве индуистских домов, стоит домашний алтарь, но в алтаре возвышается не Шива или Вишну, а картина, на которой нарисованы я и Лотта.

Мы стоим и видим, как брахман падает на колени, поднимает руки и молится на картинку. Я смотрю на Лотту, которая качает головой и улыбается. Мы не верим своим глазам.

Сноски

1

Ория – индоевропейский язык, на котором говорят около 35 миллионов жителей индийского штата Орисса. Он является одним из 23 официально признанных языков Индии и имеет собственное письмо. (Здесь и далее примечания редактора.)

2

Неприкасаемые касты.

3

Ситар – многострунный музыкальный инструмент, используемый для исполнения индийской классической музыки, относящийся к группе струнных щипковых музыкальных инструментов.

4

Бурфи – это индийская сладость, которая представляет собой молочную помадку.

5

Гулабджамун – традиционное блюдо индийской кулинарии. Сладкие шарики из сухого молока в сиропе.

6

Туласи (тулси) – это растение, которое в Индии называют священным базиликом, которое даже сейчас в том или ином виде находится в каждом доме, поскольку Туласи-деви символизирует божество, означающее преданность и чистоту. Само растение посвящается божеству Вишну и является его проявлением.

7

Ним (ниим) – вечнозелёное дерево высотой 12–18 м с раскидистой кроной. В Индии растение известно как «деревенская аптека», «божественное дерево» и «панацея от всех болезней».

8

Наксалиты – неофициальное название вооруженных коммунистических, преимущественно маоистских, группировок в Индии. Название происходит от местности, где произошли первые выступления.

9

Чапа́ти – хлеб из пшеничной муки, наподобие тонкого лаваша.

10

Конфирма́ция (лат. confirmatio – утверждение) – в латинском обряде католической церкви другое название таинства миропомазания, в ряде протестантских церквей – обряд сознательного исповедания веры.

11

Индийский замбар – млекопитающее семейства оленевых.

12

Мясоедами.

13

Уткал экспресс – класс поездов железнодорожной сети в Индии, соединяющий два религиозных центра – Хардвар и Пури.

14

Ронделла – в архитектуре крепостей XV–XVI вв. – круглая или полукруглая башня в углах крепостных стен.

15

Пакора – традиционное блюдо индийской кухни. Широко известно не только в Индии, но и в других азиатских странах. Представляет собой овощи в тесте (кляре), обжаренные до хрустящей корочки и несравненно нежные внутри.

16

Нут – бобовое растение, из которого готовят такие блюда, как хумус и фалафель.

17

Па́йса – разменная монета в Индии, Пакистане, Непале и Бангладеш. Является сотой частью рупии.

18

Панир – традиционный домашний индийский сыр.

19

Масала – это оригинальная смесь пряностей, которая входит в состав большинства блюд национальной кухни Индии, Непала и Тибета.

20

Наан – пшеничная лепешка, блюдо индийской национальной кухни.

21

Туннельное зрение – болезненное состояние зрения, при котором человек теряет способность к периферическому обзору. Воспринимается лишь изображение, попадающее на центральную область сетчатки глаза.

22

Шигеллез (бактериальная дизентерия, Shigellosis, dysenterya) – острая инфекционная болезнь, вызываемая бактериями рода Shigella.

23

Девана́гари (буквально «божественное городское (письмо)») – разновидность индийского письма нагари, происходящего от древнеиндийского письма брахми.

24

Суна Поа – «золотой мальчик».

25

Намасте – индийское и непальское приветствие и прощание.

26

Икат – это узор с особой технологией окраски ткани и ткачества, в результате которой рождается характерный рисунок с неровными краями.

27

Торп – в Скандинавии и Великом княжестве Финляндском небольшой участок земли с имеющимися на нем строениями и угодьями. Издавна использовался землевладельцами для отдачи в аренду с целью получения дополнительной рабочей силы.

28

«Десять минут, десять рупий!» (англ.)

29

Терпентин – смола из надрезов хвойных деревьев, из которой приготовляют разные лаки и мази.

30

Паратха – это традиционный плоский индийский хлеб, который подают к различным гарнирам, мясным и молочным блюдам и даже фруктам.

31

Палак панир – это шпинат (палак) с индийским сыром панир.

32

Алу гоби – традиционное блюдо индийской кухни – картошка с цветной капустой. Подавать можно с рисом или лепешкой.

33

«Далитские пантеры» – революционная антикастовая организация в Индии 70-х годов.

34

Маоизм – политическая теория и практика, основой которых является система идеологических установок Мао Цзэдуна.

35

The Statesman – индийская ежедневная широкоформатная газета на английском языке, одна из крупнейших и наиболее влиятельных англоязычных газет.

36

Листья тропического вьющегося кустарникового растения семейства перечных.

37

Тандур – индийская печь.

38

На службе граждан.

39

Далиты – низшая каста «неприкасаемых, нищих, лишенных гражданских прав».

40

Урду – индоевропейский язык, родственный хинди, возникший в XIII веке.

41

Бирья́ни (бириани) – второе блюдо из риса (обычно сорта басмати) и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей.

42

Нам очень жаль (англ.).

43

Улоф Пальме – шведский политический деятель, премьер-министр Швеции.

Content

Пер Андерссон
Невероятная история индийца, который поехал из Индии в Европу за любовью

Пророчество

Превращение

Путешествие

Возвращение домой

Сноски