Записки военного врача

Посвящаю дочери Тамаре и тому поколению, чьи детские и юношеские годы были опалены огнем войны.

Автор

Предисловие

Есть высокая справедливость в том, что наши медицинские работники, участвовавшие в Великой Отечественной войне, удостоены почетных наград Родины и что в советском народе живет благодарная память об их подвигах. Недаром бывшие фронтовики, обращаясь мыслью к отгремевшим битвам, не забывают помянуть добрым словом своих врачей, медицинских сестер, весь заботливый лечащий люд. Тяжелая ноша пала в военные годы на плечи советских медиков. Но они не дрогнули, все выдюжили и, спасши многие тысячи жизней советских воинов, внесли огромный вклад в победу над фашизмом.

Война, вероломно навязанная нам фашистской Германией и поддерживавшаяся другими реакционными силами мирового империализма, явилась самой жестокой и наиболее кровавой изо всех войн. По количеству жертв она далеко превзошла своих предшественниц. В этих условиях особенно велика была роль советских военных медиков. Они не только спасали от гибели раненых бойцов и командиров, но и старались вернуть их к полноценной жизни, чтобы пострадавшие от огня противника вновь были способны и на бой, и на труд, и на все человеческие радости. Статистика свидетельствует: основную часть пополнений, прибывавших на фронт, особенно в заключительный период войны, составляли люди, вернувшиеся из госпиталей после излечения. Это был результат нелегкого, часто самоотверженного труда медицинских работников.

Когда вспоминаешь войну, фронтовую обстановку, перед глазами встают отважные медицинские сестры и санитары, выносящие раненых с поля боя, смертельно уставшие, еле держащиеся на ногах хирурги, порой оперирующие в походных палатках под аккомпанемент разрывов вражеских бомб и снарядов. И если бы все это не пришлось видеть и испытать много раз самому, можно было бы подумать, что припомнился какой-то страшный сон.

Книга П. Г. Царфиса привлекает прежде всего тем, что она правдиво отображает в основных чертах жизнь и труд наших военных медиков в годы Великой Отечественной войны. Начав службу в первый же день войны врачом-хирургом, автор работал в медсанбате, возглавлял несколько фронтовых госпиталей, в том числе хирургический полевой подвижной госпиталь, действовавший в непосредственной близости от передовой.

Должен заметить, что документальная литература, посвященная деятельности советских медиков на фронтах Великой Отечественной войны, недостаточно рассказывала о наших коллегах, об их важной работе. Тем интереснее для читателя встречи со многими медицинскими работниками всевозможных рангов, о которых говорится в этой книге. Среди ее героев и санитары, и санинструкторы, и медицинские сестры, и многие врачи, известные ученые-медики, и крупные организаторы военно-медицинского дела тех лет. Центральной фигурой в военно-полевой хирургии является, естественно, врач-хирург, обладающий большими знаниями, умудренный опытом, человек волевой, с яркой индивидуальностью. Такие военные хирурги представлены в книге.

Выдающийся хирург нашей эпохи Н. Н. Бурденко отмечал, подводя итоги многотрудной и высокоэффективной деятельности советских медиков в Великой Отечественной войне, что ни одна армия никогда не имела в своем составе такого количества ученых, профессоров, академиков, работавших непосредственно на фронтах, как наша Красная Армия. Этот факт, выразительно характеризующий патриотический дух советских медиков и их ратный подвиг, получил достойное отражение в книге. Привлекают внимание своеобразные литературные портреты Н. Н. Бурденко и С. С. Юдина, выдающихся советских хирургов, с которыми встречался автор во фронтовом госпитале. Стремление показать виртуозов различных областей хирургии, знаменитых теоретиков и клиницистов во всем своеобразии их индивидуальностей сочетается в этих очерках, не без успеха, с намерением четко определить основные черты их мастерства. Книга знакомит и с другими видными деятелями советской медицины — С. С. Гирголавом, П. А. Куприяновым, В. Н. Шамовым. Они также работали на фронтах, невзирая на свой почтенный возраст и недуги. То был подвиг, вдохновленный патриотическими чувствами, и он остается жить в памяти все новых поколений советских медиков.

Весьма существенным является то, что в серьезной и многогранной работе профессора П. Г. Царфиса обобщена разнообразная деятельность военно-медицинской службы, разумеется в основных ее аспектах, и рельефно очерчена решающая роль в ее успехах Коммунистической партии. Здесь глубоко, на мой взгляд, проанализированы главные источники достоинств нашей военно-медицинской службы, показаны их корни, исходящие из советского социально-экономического строя, социалистической идеологии. То, что автора привели к таким выводам опыт всей его фронтовой работы, послевоенные исследования и размышления, придает им еще большую значимость и убедительность.

Книга ярко показывает неразрывную связь наших военных медиков со всеми советскими войнами и тружениками тыла, их беспредельную любовь к социалистической Родине, преданность идеям Коммунистической партии. Именно это и позволило им выдержать суровые испытания войны и своим гуманным самоотверженным трудом способствовать победе над немецко-фашистскими захватчиками.

К. М. ЛИСИЦЫН,

главный хирург Министерства обороны СССР,

генерал-лейтенант медицинской службы,

член-корреспондент АМН СССР,

профессор

Время суровых испытаний

Ранним воскресным утром 22 июня 1941 года меня разбудил телефонный звонок. Звонил райвоенком.

— Война, доктор, Гитлер полез, — сказал он взволнованно. — Явитесь в одиннадцать ноль-ноль при документах и личных вещах.

Помню, как простился с женой, тоже врачом, обнял и поцеловал напоследок нашу двухлетнюю Тамару, пожалев, что она еще так мала. Помню, как шел по тихим улочкам Шепетовки, уже тронутым, казалось, тенью общей беды. Помню также, как заглянул попутно в нашу межрайонную больницу, где проведал пожилую больную, у которой накануне удалил воспалившийся аппендикс, пожал руки своим старшим коллегам и хирургическим сестрам, с которыми трудился два года сразу после окончания института. А в завершение моей мирной жизни увидел у крыльца военкомата группу женщин, молчаливых, печальных, словно изваяние скорби.

На следующий день уже в качестве врача-хирурга дивизионного медицинского пункта я впервые начал работать в боевой обстановке. Это произошло северо-западнее Львова, возле местечка Великие Мосты. Там стоял 158-й полк кавалерийской дивизии, которой мы были приданы. Этот полк, еще не успевший освоить свой новый рубеж, подвергся нападению фашистов. Атака была сумбурная, видимо с ходу, с довольно плотным минометным огнем. В скоротечном, но жарком бою кавалеристы отбили врага. Гитлеровцы отошли к той же недалекой роще, откуда внезапно начали наступление. Они располагали, вероятно, такими же примерно силами, как и мы, а главное — не имели танков. Для острастки фашисты продолжали против нас минометный огонь, уже рассеянный. Все это время немногочисленный персонал медицинского пункта был в работе. Из зоны огня доставляли раненых, вносили в просторные палатки, расположенные в тени тополей. Тотчас мы помогали им всем возможным — лишь бы отвести угрозу смерти, уменьшить страдания, подготовить к хирургическому лечению. Оказав первую медицинскую помощь нашим товарищам, вечером отправили их в тыловой госпиталь на приспособленных для этого грузовиках-полуторках.

За первым сравнительно легким боем последовало множество других, которым я вскоре потерял счет. Чем интенсивнее становилось огромное сражение, полыхавшее по всей протяженности советско-германского фронта, тем больше становилось раненых. И каждому из них медики должны были без промедлений оказывать помощь, должны были и оказывали в любой обстановке.

До войны я машинально запоминал всех, кого привелось лечить, — их лица, выражение глаз, ну и, понятно, особенности недуга, — делал для себя и своих коллег те или иные полезные выводы из каждой проведенной операции. На фронте летом 1941-го это было физически невозможно. Советские военные медики трудились тогда поистине не переводя дыхания. Никто не помышлял о собственной безопасности, действуя в зоне огня, под бесчисленными бомбежками, не вспоминал о застарелых болячках, не обращал внимания на неустроенность быта да и просто на изнеможение от непрерывного труда, требовавшего высокого напряжения духовных и физических сил, — двух-трехчасовой сон в сутки был для большинства из нас неписаной нормой, нарушавшейся лишь изредка. Но медики с этим не могли считаться и не считались. Наше святое дело, такое нужное в ту пору миллионам советских людей, поглощало нас с головой, отметая все стороннее, казавшееся мелким.

То было время самых суровых испытаний, которым подверглась наша великая Родина и с нею каждый советский человек, его честь и мужество, выдержка и воля, его отношение к своим близким и к памяти предков, ко всему своему народу. Подобных испытаний по масштабам и глубине, по накалу не ведала ни одна страна на земле.

Мы уже немало знали до того о чудовищных преступлениях гитлеровцев в оккупированных ими странах Западной Европы. Вероломное нападение фашистских захватчиков на нашу страну свидетельствовало также, что нам противостоит безмерно подлый и коварный враг, что он весьма силен и опытен в военном деле и что борьба против него — борьба не на жизнь, а на смерть — началась в неблагоприятных для нас условиях. Однако понимание этих фактов не ввергло советских людей в трепет, застилающий совесть и разум, напротив — отозвалось в миллионах сердец гневной решимостью одолеть захватчиков. Фашистские танковые армады, нередко в ту пору разрывавшие линии обороны наших войск, сумели местами вклиниться далеко в глубь советской территории. Но они не смогли добиться главного, чего ждала от них гитлеровская камарилья, — парализовать нашу волю к сопротивлению.

Несокрушимость советского строя давала себя знать во многом с первых же дней войны, сколь бедственно эти дни ни сложились. Именно в ту грозную пору мы, например, услышали от раненых пограничников о подвиге в бою у села Скоморохова, на участке расположения нашей дивизии, горстки бойцов с 13-й пограничной заставы под командой лейтенанта А. В. Лопатина. Одиннадцать дней и ночей отбивали эти герои натиск многократно превосходивших по численности сил неприятеля, препятствуя его продвижению в важном направлении. Благодаря той же устной фронтовой почте мы задолго до сообщения Совинформбюро узнали также о высоком мужестве защитников Перемышля. Немецко-фашистские войска в первый же день войны овладели этим пограничным городом. Но назавтра их выбили пограничники при поддержке вооруженных отрядов трудящихся. Получив подкрепление, защитники Перемышля целую неделю удерживали город, оставив его 30 июня лишь по приказу командования.

И я рад сказать без тени преувеличения, что для меня и моих товарищей по Юго-Западному фронту первой зарницей нашей победы над фашистской Германией остается поныне сражение в районе Луцк — Броды — Ровно. То было, по определению советских военных историков, самое крупное в первый период войны танковое сражение, когда войска фронта не только на целую неделю задержали противника на этом направлении и нанесли ему большие потери, но и сорвали замысел врага по окружению всех сил фронта на Львовском выступе.

Отсюда, разумеется, не следовало, что самое трудное и опасное для нас уже осталось позади. Как писал впоследствии Маршал Советского Союза Г. К. Жуков, характеризуя сентябрьский период 1941 года, «противник, произведя перегруппировку своих сил на московское направление, превосходил все три наших фронта, вместе взятых, по численности войск — в 1,4 раза, по танкам — в 1,7, по орудиям и минометам — в 1,8 и по самолетам — в 2 раза»[1]. Превосходство это носило преходящий характер, было вполне преодолимо для нас в потенции, что целиком подтвердилось позже, но для этого требовалось предельное напряжение сил на фронте и в тылу, время и еще раз время, добываемое в горниле битв.

Все это, естественно, отзывалось так или иначе на развитии военных событий, и в том числе на решении такой первостепенной задачи боевых действий, как их медицинское обеспечение.

На фронтовых путях-дорогах

Вглядываясь теперь сквозь даль времени, в последние дни июня и начало июля 1941 года, я мысленно вижу прежде всего фронтовые пути-дороги, множество разных дорог — шоссейных, грейдерных, проселочных, то широких, то узких, с воронками от авиабомб и снарядов по сторонам, а иногда и на самих дорогах. Днем и ночью неслись по ним грузовики с разным войсковым имуществом, катили орудия на конной тяге, не раз я видел даже тачанки. Иногда шли воинские части, либо подразделения — то выведенные из боя, то вырвавшиеся из окружения. Бойцы шли при оружии, усталые, угрюмые, не очень ровным строем, но все же строем. Ехали, раскачиваясь, длинные повозки, груженные домашним скарбом, с детишками наверху, брели беженцы с котомками за спиной, кто-то вел велосипед, обвешанный узлами со всяким добром, за другими тянулись коровы, козы. Словом, то были дороги отступления. А в не очень большом отдалении громыхала линия фронта.

Горько было глядеть на эти пути-дороги, горько, но не безнадежно. Наши войска не были разбиты в жестоких боях, не считали себя таковыми и имели на то право, сколь бы тяжко ни приходилось им в те дни. Они отступали, упорно и обдуманно обороняясь. И отходили, как правило, по приказу командования, то есть с трезвым учетом плюсов и минусов, в порядке осуществления определенных маневров. И их мужественное самообладание, способность сохранять присутствие духа и в наиболее критических ситуациях находили одно из наглядных воплощений в организованности медицинского обеспечения боевых действий.

Медицинские учреждения двигались вместе с войсками. На полуторках везли свернутые палатки, комплекты медицинского оснащения, носилки, ящики с инструментами, лекарствами, перевязочными материалами. Отдельно везли раненых, получивших первую помощь.

В условиях маневренных боевых действий, которые вели тогда войска Юго-Западного фронта, обстановка менялась часто и быстро. Но какой бы огненный шквал ни поднимался кругом, о раненых мы не забывали. Выносить их с поля боя было законом для нас. О защитниках Родины, пострадавших на поле брани, медики заботились прежде всего, порой жертвуя собой ради их спасения.

Так поступил, например, Василий Крошеница, санитар дивизионного медицинского пункта, в котором я служил в начале войны. То был обаятельный человек, высокий, крепкий, лет 26—27 (потому, к сожалению, не знаю его отчества), с горячими черными глазами. Он был отважен, любил людей и делал свое благородное и опасное дело мастерски. Помню, как удивительно бережно и осторожно переносил он раненых с носилок на операционный стол. Нетрудно понять, что почувствовал этот богатырь с сердцем ребенка, когда увидел, что к медицинским палаткам, где находилось около 100 раненых, устремился фашистский танк, прорвавшийся через линию обороны наших войск. В эту минуту из палатки выходила за водой хирургическая сестра. Увидев приближающийся фашистский танк, она в ужасе закричала. Встревоженный, я выбежал за ней и тут увидел Крошеницу с гранатой в руке. Впившись глазами в черное чудовище с белыми крестами на боках, он бросился на землю и быстро пополз ему навстречу. Через несколько секунд раздался взрыв, и танк загорелся.

Мы кинулись к Василию Крошенице. Израненного и контуженного, отнесли героя в медицинскую палатку, сделали все, что только могли, для его спасения. Но все было тщетно: он умер, не приходя в сознание.

Василий Крошеница остался навсегда в нашей памяти таким, каким жил, — прекрасным человеком, достойным сыном своей великой социалистической Родины.

Да, войн не бывает без жертв, таковы они по природе. А войны, развязанные империализмом, наиболее бедственны и кровопролитны, поскольку неизменно носят агрессивный характер, преследуют антигуманные цели и ведутся, особенно в нынешний век, средствами массового человекоистребления.

Медицинские работники, находившиеся рядом с воинами передовых частей Красной Армии, сражавшимися против фашистских захватчиков и героически защищавшими свободу и независимость советских людей, социалистического отечества, брали с них пример и так же самоотверженно старались выполнить свой долг, спасая раненых. Они вели в беспримерных масштабах неустанную, всестороннюю борьбу со смертью, витавшей на полях сражений. Врачи еще только приобретали опыт работы во фронтовой обстановке, а она была весьма неблагоприятна для налаживания медицинской службы. Первичная хирургическая обработка и все прочее, необходимое при тяжелых ранениях, требуют, по давним представлениям, госпитальной обстановки, возможной лишь в тылах. Однако летом сорок первого действительность неоднократно вынуждала нас отступать от таких канонов, затверженных на институтской скамье, и во имя спасения людей, активной защиты бойцов от смерти незамедлительно осуществлять хирургическое вмешательство и в медицинской палатке, и в полуразрушенном доме под обстрелом врага.

В пристанционном поселке, на окраине которого гремел затянувшийся бой, мне пришлось жарким июньским днем сделать четыре ампутации — другой меры для спасения четырех человек, увы, не имелось. Раненые перенесли операцию вполне благополучно, что подтвердило, как я узнал позже, дальнейшее лечение (одного из этих моих пациентов я случайно встретил после войны). Но тогда нужно было еще обеспечить им возможность такого лечения. И вот назавтра, чуть свет, подвезли их к железнодорожной станции и уложили вместе с другими ранеными, подвергнутыми хирургической обработке, в так называемую санитарную летучку, состоявшую из ряда товарных вагонов с нарами. Сопровождаемая медицинскими сестрами, она вскоре отбыла в тыл к ближайшему госпиталю.

Оставлять раненых, тем более перенесших тяжелую операцию, в неблагоустроенном помещении медсанбата, куда меня за это время перевели, никак нельзя было. Поблизости вели огонь наши орудия. Им отвечала вражеская артиллерия. Рядом догорал и рушился большой дом. Дым от этого пожара тянулся в нашу операционную, к лежавшим раненым. Словом, все шло к тому, что пора было вновь сниматься с места. Так уж складывалась обстановка, что на Юго-Западном фронте наш медсанбат задерживался тогда на одном месте в среднем два-три дня. А функции свои мои коллеги выполняли при этом исправно, обслуживали почти всех раненых.

На путях-дорогах от одного боя к следующему, от одних месторасположений к другим пришлось увидеть и пережить многое.

Болью в сердце отзывалась тревога, с какой глядели нам вслед жители разных селений и городов родной моей Украины, когда мы проезжали мимо них на военных грузовиках. Стояли пригорюнившись у своих домов старики и женщины с детьми и как бы спрашивали нас безмолвно: «Уходить с вами или оставаться, ждать, когда воротитесь? Что делать, как быть?» А что мы могли ответить в ту пору? Разве то, что вот думаем, верим, готовится могучий встречный удар, он остановит захватчиков, а потом вышвырнет их вон из Советской страны, да только когда это грянет, неведомо покуда нам самим…

Но эти вопросы, терзавшие души многих, не остались, конечно, без ответа в партийных и государственных документах, обращенных к народу.

В первые дни июля мы увидели двигавшиеся на восток вдоль одной из главных магистралей тех мест огромные толпы беженцев, покинувших родные места, которым грозила оккупация фашистов. Обессиленные, голодные, они упрямо шли и шли, кто с вещами, кто без них, ведя за руки детей. По обочинам вперемешку с раздувшимися трупами лошадей и коров лежали убитые во время недавнего налета авиации гитлеровцев мирные люди. Фашистские асы буквально охотились за каждым человеком.

И все же «добровольно эвакуируемые», как аттестовали себя беженцы, решительно продолжали свой путь. На машинах нашего медсанбата были мешки с сухарями, и мы делились ими с этими несчастными, измученными, дорогими нам соотечественниками.

А вскоре появились советские самолеты. Они сбрасывали на пути движения людской массы газеты «Правда», «Известия» с речью Председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина от 3 июля 1941 года. Люди хватали газетные листы, черпали в них главное для себя — надежду. Это было выступление, говорившее народу правду, говорившее ее так, как и следовало в такой обстановке. Каждое слово этого документа убеждало, что победа в конечном счете будет за нами, враг будет разбит. То был суровый и четкий наказ, как жить, бороться и побеждать ненавистного врага, боевой призыв ко всему советскому народу в тылу и на фронте.

Перед глазами мысленно возникают разные картины той грозной поры.

Июльским днем наши машины двигались на юго-восток, по направлению к Казатину. В дороге перебинтовывали раненых, кормили их, давали им лекарства. По шоссе шли воинские части, выведенные из боя. Стояла нестерпимая жара. К ночи сделали остановку. Еще раз осмотрели раненых, накормили и напоили их, а затем, выставив караул, мигом уснули в кузовах и кабинах грузовиков.

Когда рассвело, к кабине первой машины, где я находился, подошла старая женщина, гнавшая корову на пастбище. Она толкнула меня в плечо, сказав: «Сынок, тут нимци».

Я сразу же очнулся и отдал по колонне команду немедленно трогаться в путь. Едва успели отъехать, как слева от нас в небе появились немецкие самолеты и начали выбрасывать десант. Нам удалось перевалить через холм и исчезнуть из поля зрения парашютистов раньше, чем они приземлились. Но сразу же впереди головной машины разорвался снаряд, вероятно, небольшого калибра. За ним — второй, третий. Колонна остановилась, пережидая обстрел. Над нашими головами вдоль основной дороги курсировал фашистский самолет-разведчик.

Через несколько минут мы двинулись в путь. В 20 километрах на станции готовилась к отправке санитарная летучка. Мы перенесли на поезд привезенных раненых и предупредили начальника летучки военврача 3-го ранга Б. В. Степанова о том, что двое красноармейцев (как сейчас помню, это были В. Андреев и Т. Галушко) нуждаются в постоянном наблюдении, поскольку при перевязке у первого открылось обильное кровотечение из раны левого бедра, а у второго — из правого плеча.

Раненые лежали на открытых платформах. Стоял палящий зной. Всем постоянно хотелось пить. От платформы несло запахом гноя и несвежей крови. Легкий ветерок далеко разносил смрад. Как раз в момент погрузки раненых налетели «юнкерсы» и начали бомбить. Не знаю, чего больше было в наших сердцах — боли от того, что мы не могли защитить своих подопечных, или ненависти к фашистским извергам, добивавшим раненых.

Наступили сумерки. Летучка тронулась в путь. Мы же направились к опушке леса, где располагались войска. Там узнали, что положение вновь осложнилось. Под натиском танковых соединений врага стрелковая дивизия вынуждена была отступать.

Транспорт с людьми и военной техникой, в том числе два госпиталя на конной тяге, был направлен к Житомиру. Внезапно появившиеся фашистские самолеты подвергли жестокой бомбардировке нашу колонну.

Вокруг нас, среди дымящихся воронок, — кровь и смерть. Мои глаза были запорошены землей, голова кружилась и к горлу подкатывала тошнота, звенело в ушах и подкашивались ноги. Но это была минутная слабость. Сам не заметил, как вскочил, отряхнулся и бросился к лежащим на земле людям. Собрался и остальной медсанбатовский люд. Накладывали повязки, жгуты для остановки кровотечения, провизорные шины из подсобного материала (все фабричные шины были израсходованы), фиксировали переломы любыми средствами. Затем, не теряя времени, начали эвакуацию раненых. Мы поместили их в местную больницу, только четверых легкораненых из нашего медицинского подразделения оставили с собой.

Прежде чем покинуть больничный двор, обошли привезенных раненых. Их было несколько сот. Удостоверились в том, что все они взяты под присмотр медицинским персоналом больницы. О последующей эвакуации раненых позаботилась, как было положено, медико-санитарная служба нашей 6-й армии. А мы поехали догонять свою дивизию, которая занимала новые позиции на фланге армии.

В другой раз в пути стали объектом нацистской психологической обработки. Вражеские самолеты разбрасывали листовки, попавшие и в наши машины. Они были рассчитаны на дураков: бороться с «доблестными армиями фюрера», мол, «совершенно бессмысленно, коммунисты и комиссары проиграли войну», выход-де один: «Сдавайтесь в плен! Кто сдастся, тому будет сохранена жизнь!» Мы такими листовками пользовались разве что для простейших санитарных нужд.

Однако и сами фашисты знали им цену. Вслед за этими листовками на дорогу, но которой следовало немало полуторок с людьми, посыпались бомбы. Они рвались кругом. Минутами казалось, что все небо заполнено вражескими самолетами. В воздухе стоял чудовищный рев.

Но вот отрадная закономерность: чем больше ярились фашисты, тем спокойнее, увереннее становились наши люди. Инстинкт самосохранения, присущий всем нам от природы и дававший себя знать на войне поначалу весьма чувствительно, требуя изрядного внутреннего напряжения, чтобы обуздывать его, как-то стушевался, «залезал под мышку», как шутили у нас. Секрет тут был, думается, не столько в силе воли и отнюдь не в равнодушии привычки — апатично примириться с опасностью смерти вряд ли возможно. Возросшее самообладание и должная выдержка военных медиков шли прежде всего от переполнявшего нас чувства ответственности за беспомощных раненых, доверенных нам, от глубокого сострадания к страждущим воинам, мгновенно становившимся для нас близкими и родными людьми. Впрочем, тут был связан в единый узел целый комплекс эмоций и размышлений. Они включали в себя и пламенеющую ненависть к фашистскому зверью, и несгибаемую волю к нашей победе — эту ведущую ось всей советской жизни во время войны.

Так или иначе, медики Красной Армии и в кромешном аду бомбежек, артиллерийских обстрелов делали свое высокогуманное, важное дело: выводили раненых из состояния шока, накладывали на раны стерильные повязки, останавливали кровотечения, уменьшали мучительные боли с помощью лекарств, улучшали самочувствие и отправляли пострадавших в медсанбаты, где оперировали немедля.

А как мужественно держались при этом наши раненые! Они всячески старались помогать врачам, как бы не думая о себе, сдерживали на медицинских процедурах выражения своих страданий, хотя те были мучительны. Когда же совсем приходили в себя, первым вопросом было: «Как там на фронте?» И нередко тут же сами отвечали: «Ну не теперь, так потом, вскорости, мы дадим им жару, проучим на всю жизнь!» Это «мы» звучало в устах израненного, а то и изувеченного так, что у медиков, чего только не насмотревшихся, комок вставал в горле, не от сострадания — от гордости за советских людей.

Тем временем наш медсанбат продолжал маневрировать вместе с дивизией. Когда обстановка стабилизировалась хотя бы на сутки, в медсанбатах и госпиталях шла активная обработка ран, перевязка поврежденных сосудов, наложение съемных гипсовых шин и лечение тех, кого нельзя оперировать. Все делалось быстро, качественно. Всех, кого можно и нужно, готовили к эвакуации.

Разница в объеме хирургической помощи на разных этапах наших фронтовых путей-дорог заключалась в том, что, когда медсанбаты и хирургические подвижные полевые госпитали стояли на месте, в условиях некоторой стабильности, расширялся перечень сложных операций на органах брюшной полости, грудной клетки, черепа. А если боевая обстановка вынуждала часто перемещаться, объем такой помощи сокращался, наиболее сложные операции переносились в тыловые госпитали.

Однажды не успело иссякнуть вражеское наступление на очередной рубеж, обороняемый нашей дивизией, как послышался гул немецких самолетов, летевших почему-то с востока. Гул сопровождался взрывами бомб. Два самолета спустились совсем низко и на бреющем полете стали расстреливать живые цели.

Внезапно, подобные молнии, появились советские истребители. Фашисты пустились наутек. Один «хейнкель» тотчас ткнулся носом в землю и взорвался. Другой, тоже подбитый, полетел, снижаясь, с дымным шлейфом. Остальные воздушные пираты унеслись на запад. Исчезли и наши соколы.

Фашистские бомбы оставили жертвы. Я отделался мелочью — отбросило воздушной волной к стене сарая. Придя в себя, увидел напротив, через дорогу, окровавленного командира, распростертого на зеленой лужайке. Бросился к нему, за мной — военфельдшер, вскоре подъехали санитары на двуколке.

Командир был в тяжелейшем состоянии. Осколок бомбы попал ему в живот. Я с большим трудом затампонировал рваную рану, дал несколько глотков спирта из фляги, подкожно ввел морфий и туго-туго забинтовал живот. Все это было сделано, разумеется, на клеенке, расстеленной на траве, и по возможности следуя правилам антисептики.

Остальные пострадавшие получили легкие ранения. Им тоже оказали первую помощь. Затем солдаты помогли перенести тяжелораненого на двуколку. Его и несколько других раненых мы передали из нашего медсанбата на попечение медсанбата, который развертывался поблизости.

Не успели толком перевести дыхание, налетела новая стая хищников. Они начали бомбить линию обороны советских войск. Кое-что перепадало на нашу долю. Тут же забили зенитки, мы и не знали, что их здесь так много. Они охватывали вражеские самолеты в огненное кольцо. «Мессеры» и «хейнкели» пытались вырваться, но кольцо разрывов зенитных снарядов сжималось все теснее, вражеские самолеты стали загораться. Одни, пылая как факелы, неслись штопором к земле, другим удавалось вырваться. Клубы черного дыма от уничтоженных вражеских самолетов висели над нами. Медики кричали зенитчикам:

— Еще, ребята! Бейте гадов! Молодцы!..

Ликуя в такие светлые мгновенья, мы, конечно, не самообольщались, враг был силен и теснил нас. Тем не менее эти мгновенья еще более укрепляли нашу уверенность в будущем.

К середине июля фронтовые пути-дороги привели группу медиков из нашего медсанбата в составе врача В. Скуратовского, двух военфельдшеров и меня с машиной раненых в город Черкассы, находившийся на правом берегу Днепра. Накануне на переднем крае мы оказали первую помощь этим раненым. Но они нуждались в серьезных хирургических вмешательствах, которые были невозможны в сложившейся там обстановке. Поскольку дивизию стали выводить из боя в направлении к Черкассам, решили доставить их в тамошний госпиталь, ближайший к нам.

Раненых прооперировали при нашем же участии: у двоих были удалены поврежденные сегменты тонкого кишечника, у одного ампутирована нога, у троих произведена активная хирургическая обработка стоп и остальным сделано все необходимое.

Успокоившись за дальнейшую судьбу подопечных, направились в горвоенкомат получить ориентировку. Там узнали, что дивизия, которой мы приданы, уже на левом берегу Днепра — отправлена на переформирование, которое потребует времени, и нам, стало быть, следует отправляться за ней. Тут же посоветовались вчетвером и решили обратиться к горвоенкому. Я заявил от лица всех своих коллег:

— Мы нужны здесь, а на переформировании будем только терять без пользы время. Просим определить по специальности в любую действующую часть.

— Все правильно, — сказал горвоенком, — направим вас в госпиталь.

Так мы с Володей Скуратовским стали врачами-хирургами черкасского госпиталя, который действовал на базе городской больницы.

Разговор с начальником госпиталя был короток. Мне он сказал: «Начинайте работать в отделении газовой гангрены и столбняка». Остальные были направлены в приемно-сортировочное отделение.

Госпиталь был переполнен тяжелоранеными. Это были привезенные с переднего края фронта воины и подобранные на улицах после бомбежек местные жители: женщины, старики, дети.

Время подгоняло нас. Поступавшие с переднего края ходячие раненые и привезенные на повозках, автомашинах тяжелораненые нуждались в срочной сортировке, иными словами — в определении характера повреждения и хирургической обработки. Госпитальные койки были полностью заняты. Требовалось соорудить навесы в больничном парке, превратить их в приемно-сортировочные отделения. И это было сделано за день.

С 15 июля у меня началась круглосуточная работа: по 15, 18, а порой и по 24 часа приходилось стоять на ногах у операционного стола. Временами наркоз действовал не только на раненых, но и на медицинский персонал, принимавший участие в операциях. Чтобы вернуться к норме, нюхали нашатырь.

Эти трудные дни и ночи заново ожили перед моими глазами много лет спустя, когда я читал роман Михаила Шолохова «Они сражались за Родину», в особенности те его страницы, которые переносят читателя в операционную медсанбата, недалеко от переднего края.

Помните, как под конец операции, сделанной молодым хирургом Звягинцеву, у него «и боль уже стала какая-то иная, усмиренная, тихая, как бы взнузданная умелыми и умными руками хирурга…

А хирург тем временем стоял, вцепившись обеими руками в край белого, будто красным вином залитого стола, и качался, переступая с носков на каблуки. Он спал… И только когда товарищ его — большой чернобородый доктор, только что закончивший за соседним столом сложную полостную операцию, — стянув с рук мягко всхлипнувшие, мокрые от крови перчатки, негромко сказал: «Ну, как ваш богатырь, Николай Петрович? Выживет?» — молодой хирург очнулся, разжал руки, сжимавшие край стола, привычным жестом поправил очки и таким же деловитым, но немного охрипшим голосом ответил:

— Безусловно. Пока ничего страшного нет. Этот должен не только жить, но и воевать. Черт знает, до чего здоров, знаете ли, даже завидно… Но сейчас отправлять его нельзя: ранка одна у него мне что-то не правится. Надо немного выждать.

Он замолчал и еще несколько раз качнулся, переступая с носков на каблуки, всеми силами борясь с чрезмерной усталостью и сном, а когда к нему вернулись и сознание и воля, он опять стал лицом к завешенной защитным пологом двери палатки и, глядя такими же, как и полчаса тому назад, внимательными, воспаленными и бесконечно усталыми глазами, сухо сказал:

— Евстигнеев, следующего!»[2]

А следующий раненый не заставлял себя ждать. Интервалы для передышки выпадали только между операциями и в те моменты, когда надо было проверить состояние раненых, особенно перед эвакуацией.

Тогда-то я хорошо понял, что отправить раненого в дальний путь — операция, пожалуй, более ответственная, чем хирургическая. Ведь пропустить ранние признаки газовой гангрены и столбняка не менее опасно, чем не предвидеть возможности кровотечения. Любые наши манипуляции в случае распространения инфекции газовой гангрены — лампасные продольные разрезы, различные лекарства, в том числе противогангренозная сыворотка, — не спасали пострадавшего. Невидимая палочка, так называемая бактерия анаэробная, становилась злым и коварным хозяином организма, подавляла все его защитные барьеры, приводила к газовому сепсису, заканчивавшемуся смертью.

За время работы в отделении газовой гангрены и столбняка я убедился и в том, что, если столбняк поражает верхний плечевой пояс, надо принимать экстренные меры — широко раскрывать раны, орошать их перекисью водорода, не жалеть противостолбнячной сыворотки, переливать кровь. В противном случае гибель от удушья, от тяжелых судорог, от тяжелейшей интоксикации будет неминуема.

Перегрузка госпиталя тяжелоранеными и недостаточный уход за ними обострили нужду в медицинских сестрах. Обратились за помощью к местным жительницам и студенткам учебных заведений. Они горячо откликнулись, объявили о своем шефстве над госпиталем, взяли на себя основную тяжесть ухода за ранеными и больными. Это позволило медицинским сестрам лучше выполнять лечебные назначения, быстрее и полноценнее готовить раненых к эвакуации.

В госпиталь то и дело доносились гул самолетов, пальба зениток, грохот бомб. Фашисты упорно атаковали мост через Днепр, по которому шло все движение из района, прилегающего к Черкассам. Не один вражеский самолет был сбит зенитным огнем около моста. Но разрушить мост фашисты так и не смогли.

С переднего края к нам прибывали все новые раненые. Как всегда, кое-кто стонал, плохо перенося боль, другие молчали, не жаловались, хотя ранения у них были куда опаснее. Я осматривал раненых, отбирая, так сказать, свой контингент.

Однажды обнаружил в группе прибывших раненых шесть человек, у которых можно было подозревать газовую гангрену, и одного с явными признаками столбняка. Тотчас оказал всем медицинскую помощь: ввел противогангренозную сыворотку, необходимые лекарства, четырем сделал длинные разрезы, широко обработал огнестрельные раны, дал выпить по 100 граммов чистого спирта, а одному вынужден был ампутировать голень (она была размозжена, а стопа вовсе оторвана) и сделать дополнительные разрезы до трети бедра. Эту группу тяжелораненых выхаживали у нас две недели. Им стало лучше.

Несмотря на опасную обстановку в районе Черкасс, не всех раненых можно было по медицинским показаниям эвакуировать в тыл. Мы не спускали с них глаз, интенсивно вели хирургическое лечение, делали переливания небольших доз крови, вводили физиологический раствор, лекарственные препараты, старались как можно лучше кормить.

Спустя две недели всех этих отставших раненых можно было перевозить, и нам удалось благополучно отправить их на очередной санитарной летучке в тыл. К тому времени с лиц их исчезли черты бессилия или вовсе обреченности, в глаза вернулись ясность, уверенность, а к некоторым — улыбка.

Рождение нового госпиталя

В начале августа приехал в черкасский госпиталь руководитель госпиталей Юго-Западного фронта, начальник фронтового эвакопункта № 73 военврач 1-го ранга Б. Н. Ибрагимов. Борис Николаевич произвел на нас большое впечатление. Это был энергичный, волевой и знающий военно-медицинский начальник, обладающий незаурядными организаторскими способностями.

Ибрагимов встретился с командным составом госпиталя, включавшим в себя всех специалистов, политработников, интендантов и военфельдшеров, в больничном парке. Как положено в военной организации, мы выстроились по росту. Я оказался в третьей десятке. После краткой дельной речи о задачах госпиталя в ближайшие недели наш руководитель направился вдоль строя, познакомился с каждым из нас. Перед уходом он пригласил меня и комиссара госпиталя старшего политрука П. И. Бараненко последовать за ним. В одном из пустых кабинетов, где мы расположились, Ибрагимов объявил, обращаясь ко мне:

— Выбор пал на вас, товарищ военврач третьего ранга. Назначаю вас начальником этого госпиталя. Получите предписание и отправляйтесь в Харьков к наркому здравоохранения Украины товарищу Овсиенко за разрешением всех практических вопросов, связанных с формированием госпиталя. Дело здесь только начато, сами понимаете.

Естественно, я отчеканил «есть!» и немедленно почти со студенческой непосредственностью пустился горячо объяснять: и что я еще молод для такой должности, и что вообще не администратор, а хирург, и что в качестве хирурга от меня будет куда больше прока.

Борис Николаевич лишь махнул рукой:

— От хирургии никуда не денетесь.

И сказал на прощанье:

— Предписание получите завтра.

На следующий день прыткий «У-2», имевшийся в распоряжении медицинской службы фронта, доставил меня и П. И. Бараненко в озабоченный многолюдный Харьков, где были сосредоточены некоторые центральные организации Украинской ССР. Нарком здравоохранения принял нас тотчас, быстро были утрясены все практические вопросы, связанные с формированием госпиталя. Как водится при рождении, госпиталь получил свой номер — № 3420. Для него выделялись помещения в городе Свердловске Ворошиловградской области. Тут же было обговорено с руководством Юго-Западной железной дороги о предоставлении 12 вагонов и отданы другие распоряжения о содействии нам.

Когда мы выходили из Наркомата здравоохранения, меня переполняла радость, которой я, разумеется, не давал хода, полагая с высоты своих 24 лет, что она совсем не ко времени. Хотя радовался я вовсе не своему назначению, оно мало что значило для меня перед лицом наших общих бед и забот, а тому, что в такие тяжелые дни все же создаются у нас новые госпитали для раненых, что находят для этого время, средства, людей, что, стало быть, забота о человеке по-прежнему остается у нас на первом плане, что наша государственная машина продолжает исправно действовать и в большом и в малом, словом, что стоим мы на ногах крепко, нерушимо, полны жизненных сил, которые возьмут свое.

Не выдержав напора чувств, я все-таки на ходу поделился ими, в лапидарной и весьма путаной форме, со своим спутником Петром Ивановичем Бараненко. Тот глянул на меня искоса, с характерной для него мягкой улыбкой старого сельского учителя, которым он был до войны, и сказал спокойно, как о само собой разумеющемся:

— А як же иначе…

Нам оставалось получить обещанные вагоны для перебазирования госпиталя. Но день клонился к вечеру, в Управлении Юго-Западной железной дороги до утра говорить нам было не с кем. Решили провести ночь на вокзале, неподалеку от управления. Но пробыли мы там недолго. Из-за шума, тесноты и жары покинули помещение и вышли на привокзальную площадь. И вот тут я увидел бюро по учету беженцев и эвакопункт для переселенцев.

Все эти недели меня исподволь грызла неизвестность о судьбе жены и дочки. Неужели они так и не вырвались из Шепетовки, через которую уже прокатился фронт?

Мы с Бараненко присоединились к длинной очереди, стоявшей у бюро. Оказавшись наконец у справочного окошка, я назвал женщине фамилию жены, имя дочки. И тут эта немолодая женщина, милое лицо которой запомнилось мне навсегда, порывшись в длинном узеньком ящике с карточками, сказала:

— Ваша супруга Горенштейн Мария Иосифовна, врач, вместе с девочкой двух лет по имени Тамара 27 июля проследовала по направлению к Воронежу.

«Воронеж совсем близко!» — пело во мне. Петр Иванович был рад не меньше. Он сразу объявил:

— Сядьте на поизд — и туди! Хиба я не умию размовляти з начальством?

Так-то оно было так, но в Черкассах ждали госпиталь, раненые, эвакуация. И это решило все.

— Не могу ехать, Петр Иванович, — не имею права.

На том и кончили разговор.

Мы устроились на привокзальном сквере, подстелили шинели и легли. Ночью меня вдруг осенила мысль, от которой я чуть не вскочил: «Она же врач, значит, должна быть на учете в Воронежском облздравотделе!» Утром написал туда письмо с просьбой сообщить о судьбе жены и дочери в Ворошиловградский облздравотдел на мое имя, надеясь, что, если раз повезло, повезет и второй.

Когда мы явились затем в Управление Юго-Западной железной дороги, при нас была написана и отправлена телеграмма на станцию Черкассы, в которой предписывалось начальнику этой станции выделить четыре пассажирских и восемь товарных вагонов для эвакогоспиталя № 3420.

В пути до Черкасс, продолжавшемся трое суток, видели много налетов фашистской авиации и воздушных боев, во время которых нередко находили свою гибель «мессершмитты» и «юнкерсы». Несли потери и наши соколы. Перевес в численности самолетов еще оставался за врагом.

Когда подъезжали к Черкассам, стоял сплошной гул авиамоторов. Бомбили станцию, бомбили переправу через Днепр. Горели здания, слышалась частая пальба зениток. Но жизнь в городе, ставшем фронтовым, шла своим мужественным военным порядком. Начальник вокзала в соответствии с харьковской телеграммой немедленно выделил вагоны для нашего госпиталя. Подготовка к эвакуации завершилась. К 11 часам вечера все прибыли на вокзал. Последняя проверка — и эшелон тронулся в путь на левый берег Днепра.

По дороге случались непредвиденные остановки, не раз наш состав препровождали на запасные пути. Но стоило железнодорожникам узнать, что едет военный госпиталь, которому нужно принимать раненых, опять открывалась зеленая улица.

И вот мы оказались в Донбассе. Адрес, по которому следовали, изменился: вместо Свердловска — шахтерский городок Верхний Лисичанского района. На окраине городка ждало просторное здание школы. Осмотрели его с начальниками хирургических отделений и ведущим хирургом, распределили помещения. А там уже привезли госпитальное имущество. Навести полный порядок усердно помогали шефы — рабочие содового завода с женами, детьми. Они старательно вытерли пыль, вымыли полы, окна, сделали светомаскировку. Из дому принесли цветы, зеркала. Их заботами во многих госпитальных помещениях воцарился совсем домашний дух, который успокаивал и утешал раненых да и всех нас: то было еще одно яркое выражение монолитной сплоченности советского фронта и тыла, патриотической активности нашего народа в военную невзгоду.

Тем временем в госпиталь начали поступать тяжелораненые с подоспевших военно-санитарных поездов. Их мыли в санпропускнике, постригали, одевали в чистое белье. Затем приступали к хирургической обработке, делали операции, переливали кровь, накладывали гипсовые повязки.

На очередной утренней конференции, которую я проводил, дежурный хирург сообщил, что в госпитале 46 тяжелораненых нуждаются в постоянном наблюдении и медицинской помощи. А врачей и медицинских сестер на всех не хватает.

В тот же день я съездил в горвоенкомат, просил поставить вопрос о мобилизации лучших хирургов местной больницы для обслуживания большого потока раненых, который начался в последние дни, — он нас просто захлестывает. Военком отложил ответ на следующий день, считая нужным, очевидно, посоветоваться с руководством области. Но уже вечером мне позвонили из Ворошиловграда: просьба удовлетворена, получим ведущего хирурга городской больницы В. Ф. Сергиевского и еще пятерых врачей, а также лучших медицинских сестер.

Утром следующего дпя, после пятиминутки, ведущий хирург доложил, что для эвакуации подготовлено 170 раненых. Это было очень важно, так как приближался фронт. Но несмотря ни на что, требовательность к состоянию эвакуируемых не снижалась. Опять на пятиминутке назывались фамилии нетранспортабельных раненых. Опять терапевт Нимеровская предъявляла претензии к тем врачам, которые невнимательно слушают легкие и сердце, забывают, что нужно лечить не только раны, но и раненого. Последовал острый разговор кое с кем в связи с обоснованной критикой методов их врачевания.

Во второй половине того же дня по просьбе хирурга В. Андросова осмотрел четырех раненых, подготовленных в его отделении к эвакуации. Их способность совершить благополучно более или менее длительный переезд внушала ему сомнения. Осмотрев их, пришел к выводу, что по отношению к двоим нет оснований для беспокойства. А вот остальных следует взять в перевязочную, чтобы одному укрепить гипсовую шину и тем самым устранить нестабильность обломков кости, а у второго проверить рану, чтобы узнать, не грозит ли опасность кровотечения. На том и порешили вместе с Андросовым.

Вечером на подошедших автобусах мы отправили почти что с комфортом раненых, от души пожелав им счастливого пути.

Назавтра приступило к работе медицинское подкрепление, мобилизованное по нашей просьбе в городской больнице. Старейший и опытный врач этой больницы Сергиевский стал главным хирургом госпиталя. Надо сказать, что его предшественник в этой должности был несколько моложе и тоже обладал немалым опытом, да вот воз главного хирурга, как говорится, не тянул. Мы откровенно поговорили с ним в связи с назначением Сергиевского, он с пониманием отнесся к изменению своего положения и успешно стал работать в ином, чем прежде, качестве.

В тот же день я был вызван в Ворошиловград. Здесь ждала меня большая радость. Как только я вошел в кабинет заведующего облздравотделом М. Соколовского, он встал из-за стола и вместо приветствия протянул мне какую-то бумагу, свернутую пополам, сказав:

— Поздравляю, ваша семья нашлась.

Это была телеграмма жены с Колбинского врачебного участка.

Чувства, охватившие меня, были понятны Соколовскому. После нескольких деловых вопросов о том, как разместился госпиталь, достаточно ли укомплектован кадрами, нет ли затруднений с медикаментами, питанием, на которые я ответил по существу, он позвонил моему непосредственному начальнику Б. Н. Ибрагимову, высказал свое мнение о работе госпиталя, сообщил, что нашлась моя семья, и добавил:

— Пусть едет за семьей и заберет ее к себе, благо получим еще одного врача.

Ибрагимов согласился с этим.

Дорога на Колбинский участок в Воронежской области показалась мне бесконечно долгой. Но всему есть свой конец. И вот вхожу в палисадник дома, который мне указали в деревне, иду в дом — никого! Выхожу во двор и вижу мою малышку, голенькую, загоревшую до черноты. А она не узнает меня, смотрит исподлобья. Появление матери все поставило на место.

Жену через несколько часов освободили от работы на врачебном участке «в связи со сложившимися обстоятельствами». Она мигом сложила в большой платок все личные вещи семейства, и на следующий день мы были в Донбассе. Райвоенкомат по всей форме мобилизовал военврача третьего ранга М. И. Горенштейн и направил ее на работу ординатора-терапевта в госпиталь № 3420. Так что через день после приезда она вышла на дежурство в госпиталь.

Тем временем работа в госпитале все более осложнялась. С передовой поступало много тяжелораненых. Каждому требовались пристальное внимание медиков и квалифицированная хирургическая помощь. Раненые нуждались в наложении гипсовых повязок, шин, повторных переливаниях крови, во внутривенных вливаниях лекарственных препаратов.

Наш госпиталь был единственным в большом районе, к которому все ближе подкатывался огненный вал боев. Чтобы иметь возможность принять всех раненых и обеспечить им необходимый уход, мы своевременно переоборудовали дополнительно под госпитальные помещения, с согласия жителей и с их помощью, несколько соседних домов.

Раненых все чаще привозили к нам на попутных автомашинах, которые доставляли сражающимся войскам снаряды, мины, патроны. Вместо военно-санитарных поездов стали курсировать санитарные летучки.

В начале сентября представитель эвакопункта № 73 Юго-Западного фронта батальонный комиссар В. Н. Белый, приехавший в госпиталь, предупредил:

— Думайте о свертывании госпиталя, товарищи. Приходится готовиться к эвакуации.

— Куда?

— Поедете, наверное, в Сибирь.

Нам все еще как-то не верилось, что в этом есть необходимость. Однако артиллерийская канонада, длившаяся непрерывно часами, слышалась все ближе и ближе. Над нашим районом все чаще появлялись фашистские самолеты и бомбили, казалось, все без разбора. В госпиталь вместе с ранеными воинами стало поступать много мирных жителей, пострадавших от бомбежек.

Как-то ранним утром мы увидели, что рядом с госпиталем начинает размещаться медико-санитарный батальон дивизии. Бои уже шли совсем неподалеку — в Волновахе, Макеевке, у Артемовска.

Больше медлить было нельзя. Мы отправили в тыл последних раненых и начали упаковку многочисленного госпитального имущества и погрузку его в подготовленные для нас вагоны. В этот момент обнаружилось, что нескольких вагонов недостает. На станции находились товарные вагоны с металлоломом. Начальник станции предложил их нам. Все медики дружно взялись за их разгрузку. Выбросив металлолом, мы вымыли вагоны, сколь могли приспособили их для нашего деликатного оборудования и людей.

К вечеру погрузка была закончена. Тотчас прозвучал сигнал отправления. В хвостовых вагонах разместились по пословице «В тесноте, да не в обиде» начальники отделений, политработники, врачи-ординаторы, интенданты, фельдшеры, фармацевты, медицинские сестры.

После тревожных дней, проведенных в прифронтовой зоне, когда госпиталь ежечасно мог подвергнуться бомбежке фашистскими самолетами, после плутания эшелона по железнодорожным закоулкам с частыми и порой долгими стоянками на незнакомых станциях и полустанках нас вывели наконец на более или менее прямой путь. Он пролегал через Валуйки, Борисоглебск, Тамбов, Мичуринск, Шилово и далее в обход Москвы через Рязань.

Чем дальше мы ехали на восток, тем больше думали о Москве, об огромном сражении на подступах к ней. Где бы ни жили до войны мои товарищи по фронту, Москва всегда была для них, как и для меня в маленькой тихой Шепетовке, прекрасной и родной, светочем высоких дум и благородных стремлений, конденсатором всей созидательной энергии и воли народов нашей необъятной страны. И хотя с первых дней войны стало ясно, что фашистские полчища метят прорваться к столице нашей Родины, душа отметала эту возможность. Помнятся многие разговоры о битве за Москву, которые возникали в различной обстановке — и между операциями, и в пути под обстрелом, и когда мы читали свежую газету, и под впечатлением устной фронтовой почты, — так вот все эти разговоры были едины в главном: Москва выстоит, фашистам она не по зубам, ее защитники свернут шею захватчикам. Иного исхода никто из нас не представлял себе даже тогда, когда обстановка в сражавшемся Подмосковье крайне обострилась поздней осенью 1941-го и в госпиталь приходило много разных неприятных вестей.

К нашему общему сожалению, как мы ни просили свое начальство, в Москву нас не взяли, намекнув, что придет и наш черед позаботиться о ее защитниках. Пока же санитарный отдел Сибирского военного округа направил нас, когда эшелон прибыл под его команду, в Бийск.

Добравшись до Сибири, все мы особенно глубоко прочувствовали, как необозримо велика советская держава и как богатырски сильна она. Небольшой городок Бийск, расположенный по обе стороны быстрой Бии и состоявший в ту пору почти весь из деревянных домов, правда по-сибирски добротных, вместительных, гостеприимно встречал не только наш госпиталь, но и ряд учреждений и предприятий, перекочевавших сюда, в Алтайский край, из старых индустриальных очагов, которым угрожала война. Он жил, как и вся наша страна, напряженной трудовой жизнью, всецело подчиненной защите Родины от немецко-фашистских захватчиков.

Когда мы рассказывали нашим раненым о том, что видели, как на только что снятых с поезда станках, еще прямо под открытым небом, начали изготовляться снаряды и мины для фронта, они радовались как дети. А мы, врачи, еще раз убеждались в огромном значении психологического фактора в лечении.

Жители Бийска, коренные и приезжие, оказали нам большую помощь. Они заблаговременно подготовили для госпиталя школьное здание и ряд подсобных помещений, в том числе несколько индивидуальных домов, по доброй воле предоставленных их владельцами. Нам нужно было быстро устроить здесь приемно-сортировочное и рентгеновское отделения, перевязочную, гипсовальную и многие другие медицинские службы. Не знаю, как бы мы уложились в такой короткий срок, если бы к нам сразу не явились местные жители. Многие из них пришли, отработав по 10—12 часов на своих предприятиях. Они помогли расставить в палатах койки, тумбочки, в операционных — хирургические столы. И конечно, позаботились о создании уюта в палатах: на подоконниках и тумбочках поставили цветы, у дверей повесили зеркала, принесенные из дому, на полу постлали пестрые дорожки собственного изготовления, против чего и самые взыскательные гигиенисты на сей раз не решились возражать.

Следом за нашим госпиталем вечером прибыл военно-санитарный поезд. Он привез тяжелораненых красноармейцев и командиров с Западного фронта.

Как ни устали раненые в долгом пути, как ни хотелось им помыться, побриться, почувствовать себя в руках опытных и сердечных врачей, медицинских сестер, нянечек, они прежде всего интересовались вестями с фронта, спрашивали, не тая волнения: «Как там Москва?..» — и выражали желание побыстрее залечить раны и воротиться в свою часть, чтобы бить фашистских захватчиков.

Тем же вечером для всех 600 раненых, привезенных в госпиталь, начались нужные им медицинские процедуры, в большинстве случаев хирургические вмешательства. Мы начали применять тогда, и весьма успешно во многих случаях, так называемое скелетное вытяжение (растяжка костных обломков с помощью специальных блоков, чтобы правильно срослась поврежденная нога). Впервые мы получили здесь также возможность широко использовать для лечения раненых механотерапевтические аппараты, физиотерапевтические процедуры, лечебную гимнастику, массаж, трудотерапию.

Многие жители Бийска приходили в госпиталь и старались помочь медицинскому персоналу по уходу за ранеными. Это были люди разных возрастов — и старики, и молодые, и даже дети. Всех их объединяли чувства патриотизма и милосердия. Особое внимание они уделяли тяжелораненым, лишенным способности самостоятельно двигаться, кормили и поили их, перестилали им постели, помогали делать все, чтобы уберечь их от пролежней и других осложнений, связанных с долгим лежанием. Они поддерживали раненых морально своими сердечными разговорами, писали их родным письма, читали вслух газеты и книги, а нередко, особенно подростки и дети, устраивали для них концерты, пели песни, показывали танцы, от которых теплели и самые угрюмые лица.

Шефство над госпиталем взяли также колхозники Тувы. Они привозили раненым мед, фрукты и другие плоды своей земли. Во время дружеских бесед некоторые бойцы и командиры рассказывали о своих фронтовых делах. Представители госпиталя, в том числе двое выздоравливающих, побывали в гостях у тувинцев.

Тем временем лечение шло на пользу большинству пациентов. Особенно быстро прибавляла в силах молодежь, подшучивая, что это все «от сибирских харчей да сибирского воздуха». Выздоравливающие рвались на фронт.

В госпитале начала работать военно-врачебная комиссия. Она тщательно определяла степень годности к военной службе раненых после лечения. Большинство их отправляли в запасные полки. Ограниченно годных — в тыловые учреждения. Однако были и такие раненые, которых пришлось переводить на инвалидность первой группы.

Во второй половине ноября 1941 года уже развертывалась подготовка к генеральному наступлению под Москвой, и наш госпиталь в числе многих других получил приказ готовиться к возвращению из Бийска. 22 ноября отправились в путь. Все с нетерпением ждали фронта. А молодые санитары госпиталя и выздоравливающая команда из раненых — бывшие пулеметчики, танкисты, артиллеристы — требовали, чтобы, как только приблизимся к Москве, их откомандировали в боевые подразделения.

Но при подъезде к столице наш эшелон остановили и несколько дней держали на запасном пути, и мы сначала не понимали зачем…

На новом этапе

Когда во второй половине декабря 1941 года наш эвакогоспиталь № 3420 отправился наконец к новому месту своей дислокации, в город Калинин, у его персонала было довольно хорошее настроение. Причиной тому служила прежде всего победа под Москвой. Помнится, молоденькая медицинская сестра Анюта Лавренева, незаменимая в операционной, сказала в те дни, что нет лучших песен на свете, чем итоговые сообщения Совинформбюро о Московской битве, передаваемые по радио в исполнении Юрия Левитана. Шутка шуткой, по перечни населенных пунктов, освобожденных от немецко-фашистских захватчиков, данные о потерях вражеских войск, о трофеях защитников столицы отзывались в наших сердцах и впрямь прекрасной музыкой.

Очевидность поражения фашистов в этой битве, их огромные людские и материальные потери, весь разворот событий под Москвой, ярко продемонстрировавший нарастающее могущество и мастерство советского оружия, будто умножили силы каждого из нас.

Правда, некоторые мои товарищи говорили полушутя-полувсерьез, что, мол, нас все же обошли, не подключили к Московской битве. Я утешал их, напомнив, что именно Калининский фронт, куда мы едем, еще 5 декабря, за день до контрнаступления наших войск, действующих на Московском направлении, нанес противнику ощутимый удар и продолжает успешное наступление.

Хорошему настроению, с которым мы следовали в город на Волге, способствовало также то, что новый этап в развитии военных событий, открытый контрнаступлением советских войск, совпал с распространением некоторых важных начинаний в деятельности медицинской службы Красной Армии, то есть явился и для нас в определенной мере новым этапом на пути к лучшему.

Суть дела заключалась в дальнейшем совершенствовании медицинского обеспечения боевых действий, в улучшении помощи раненым и больным советским воинам. Пути и средства такого совершенствования были разработаны при непосредственном участии виднейших деятелей медицинской науки еще накануне Великой Отечественной войны. Их начали без промедлений претворять в жизнь, заложив основы стройной системы лечебно-эвакуационного медицинского обслуживания войск в современной войне. Фашистское вторжение замедлило осуществление намеченных планов, но не могло прекратить совсем. Этот сложный, творческий процесс продолжался в самые трудные дни лета 1941 года.

Внедрялась и действовала новая структура медицинской службы, создававшаяся с учетом опыта советских войск. Предельно приближенная к полю боя, она строилась на четком взаимодействии различных звеньев квалифицированной медицинской помощи воинам, звеньев, образующих в общей сложности единую лечебно-эвакуационную систему. Одним из ярких выражений жизненности и динамичности этой системы явилась огромная по масштабам эвакуация военных госпиталей из районов, которым непосредственно угрожал враг. Лишь за июнь и июль отбыли в глубокий тыл 139 госпиталей на 57 337 коек со всеми своими ранеными и персоналом. В целом до 20 декабря 1941 года было перевезено в глубь страны 395 635 госпитальных коек[3], в том числе 500 коек нашего эвакогоспиталя. А в предвидении наступательных операций Красной Армии осуществлялось обратное движение учреждений медицинской помощи воинам, так называемая реэвакуация, с той же четкостью и размахом.

Между тем специализированное лечение раненых, так называемая эвакуация по назначению, с четким адресом, не сразу получило должное развитие. Известно, что, чем раньше попадает пациент к врачу, целеустремленно работающему как раз в сфере преодоления его недуга, тем лучше для обоих: быстрее поправляется раненый или больной, быстрее и глубже оттачивается мастерство врача. Вот почему мы обрадовались, когда нам сообщили перед отъездом в Калинин, что госпитальная база фронта будет специализирована. Как мы потом узнали, у каждого из 55 военных госпиталей, дислоцировавшихся там в январе 1942 года, уже был свой медицинский профиль. Лечение наиболее частых ранений велось в ряде однотипных лечебных учреждений: огнестрельными ранениями рук и ног занимались 20 госпиталей, грудной клетки — 14, черепа и позвоночника — 8, органов брюшной полости — 4. Во всех госпиталях создавали так называемые «палаты-миксты», то есть палаты для тех, кто страдал одновременно от нескольких ранений и различных болезней. Везде действовали также отделения для раненых со столбняком и газовой гангреной, где шла борьба против этих коварных и опасных осложнений, не терпящих малейшего промедления с лечением. Наконец, существовал специальный сортировочный эвакогоспиталь № 2749 под руководством майора медицинской службы Г. М. Дроздова, принимавший раненых на вокзале и распределявший затем по госпиталям соответственно с характером повреждения и недуга. При тяжелом состоянии раненых, не допускавшем дальнейшей перевозки, их оставляли на первоначальное лечение у наших «лейб-сортировщиков», как мы называли своих коллег из этого эвакогоспиталя.

Ученый медицинский совет при начальнике Главного военно-санитарного управления Вооруженных Сил СССР одобрил организацию специализированных госпиталей для раненых лишь на своем 4-м пленуме в 1942 году. Стало быть, практика опередила на этот раз теорию, и медикам Калининского фронта довелось первыми проторить дорогу ценному и важному начинанию в армейской медицинской службе.

В пути к городу на Волге среди наших врачей только и было разговоров, как пойдет дело на новом месте. Чувствовалось, что госпитальный персонал устал от непрошеной передышки и с нетерпением ждет работы.

А поезд шел медленно. Стояли лютые морозы, перемежавшиеся вьюгами и буйными снегопадами. Путейцы трудились не покладая рук. Наконец 1 января 1942 года эшелон прибыл в Калинин.

В освобожденном Калинине

На перроне нас ждал военврач 2-го ранга А. В. Кориневский, представлявший фронтовой эвакопункт № 165, которому теперь мы были подчинены. Пригласив руководство госпиталя в свое служебное помещение в здании вокзала, он сказал:

— Темп, темп, темп — вот что от вас требуется!

И строго взглянул на меня поверх своих очков, как глядит профессор во время экзаменов на незадачливого студента. А потом четко изложил программу действий:

— Во-первых, весь личный состав должен немедленно покинуть поезд и временно разместиться на эвакопункте, так как вагоны нужны для военно-санитарного поезда. Во-вторых, имущество перегрузить на автотранспорт госпиталя и санитарный транспорт эвакопункта: не исключена возможность воздушного налета. В-третьих, для госпиталя № 3420 предоставляются корпуса Калининской областной больницы, у которых более или менее сохранились стены и крыша. Все остальное восстановить в темпе своими силами. К исходу 2 января госпиталь должен быть готов принять раненых. Не исключено, что тяжелораненые поступят к вам уже завтра утром. Все ясно?

— Так точно, товарищ военврач 2-го ранга! — отчеканил я.

Отправились в город. Он был для меня первым из освобожденных советских городов, и потому, наверное, так остро отозвались во мне его изуродованные черты. Всюду руины — следы пожарищ и взрывов. Я не видел ни одного целого здания. При отступлении фашисты с помощью специальных команд минеров и поджигателей уничтожили не только предприятия, административные здания, памятники архитектуры, но и жилые дома. На пепелищах то здесь, то там нас сиротливо встречали русские печи с высокими трубами. Фашисты оставили памятники своего варварства. Мы остановились у огромных руин из кирпича и щебня. Оказалось, это все, что осталось от здания драматического театра. С болью смотрел я и на пятиэтажное здание педагогического института: крыша сорвана, окна выбиты, проломы в стенах, из первого этажа несет смрадом, гитлеровцы превратили его в конюшню и в сортир заодно.

— Какая мерзость! — вырвалось у меня.

А командир одной из частей, пробиравшийся вместе с нами по лабиринту развалин, усмехнулся:

— Боясь окружения, генерал-полковник Штраус, командовавший стоявшей здесь 9-й армией, лихо драпанул с остатками своих дивизий в ночь на 16 декабря, бросив множество военной техники и личных вещей. Но нагадить они все же успели. Это они умеют.

Корпуса областной больницы, отведенные нашему госпиталю, показались снаружи не так сильно изуродованными, как другие здания. Правда, мы поскучнели, рассмотрев их изнутри, когда договаривались, кому что делать: всякой работы тут требовалось слишком много — и для столяров, и для маляров, и для каменщиков, и для электриков, словом, для всего персонала госпиталя. Поскольку больше рассчитывать было не на кого, каждый из нас становился мастером на все руки. Установив очередность восстановительных работ, мы распределили по объектам наличные силы и взялись за дело, благо подручных материалов да инструмента хватало.

И вот застучали молотки и топоры, зажужжали пилы и рубанки. Кирпичными заплатами прикрывали пробоины от снарядов, в пустые глазницы окон вставляли стекла, частично — фанеру и листы жести. Заодно создавали отопительную «систему», состоявшую из металлических бочек, превращенных в печки, и труб, выведенных в окна. Работали напряженно все — санитары и технический персонал, врачи и сестры.

Когда стемнело, пустили движок — загорелись электрические лампочки. При свете дело пошло еще веселей. Работали целую ночь. С главным в ремонте справились — от зимы укрылись. Как и наметили, первыми восстановили помещения для приемно-сортировочного отделения и для перевязочной. Тем временем подвозили госпитальное имущество: мебель, аппаратуру, инструменты, медикаменты. Всё стали аккуратно расставлять. В палаты вносили кровати и тумбочки, женщины застилали постели, наводили порядок. Быстро появились посты для медсестер, ординаторские для врачей, кабинеты для начальников отделений.

Утром в стороне, где находился вокзал, послышались гул самолетов, стрельба зениток. Небо усеялось десятками облачков от разрывов снарядов. Затем все стихло. Вскоре появились наши хозяйственники с последними грузами, остававшимися на вокзальной площади. Возбужденно, с радостно блестевшими глазами они рассказывали, как зенитчики сбили фашистский бомбардировщик Ю-87, остальных воздушных разбойников обратили в бегство, не дав им сбросить ни одной бомбы. А следом за ними погнался наш «ястребок».

Во второй половине дня началось массовое поступление раненых. Санитарная летучка привезла их с фронта на станцию, где уже ждали госпитальные автомашины. Несколько автобусов доставили раненых к нам прямо из действующих частей. Быстро, но без сутолоки, осторожно и мягко, чтобы никому не причинить добавочной боли, вносили мы их в госпиталь. Мне вспомнилось, что вот так же мы принимали раненых в Черкассах. Только тогда царил летний зной и у многих раненых были тяжелые осложнения, вызванные гнойной инфекцией. Теперь зима и таких осложнений меньше, но зато тяжелые отморожения, чаще всего — пальцев рук и ног. И это несмотря на то, что все наши воины хорошо обеспечены зимней одеждой и обувью.

Раненых привозили с лечебными карточками передового района, то есть линии огня. Красные полосы на них сигнализировали о том, что наложены жгуты, преимущественно на бедра, для остановки кровотечения. Бывали отметки о подозрении на газовую гангрену и столбняк. Значительная часть поступивших страдала комбинированными ранениями в сочетании с начавшимися бронхитами, пневмониями, обострениями гастрита, язвы желудка и другими внутренними болезнями. Такими ранеными занимался доцент А. Л. Михнев, начальник терапевтического отделения. Он знал и умел многое, больные сразу чувствовали это и тянулись к нему.

Еще не все госпитали обосновались на фронтовой базе в Калинине, поэтому вопросы специального лечения нам приходилось решать пока своими силами.

Тем временем в приемно-сортировочном отделении продолжался прием раненых. Они так истомились, что многие мигом засыпали, все равно где — на полу, на носилках, усевшись на стулья или скамьи. Спать им еще нельзя было: предстояли врачебные осмотры, лекарственные инъекции, хирургические процедуры. Пока же появились няни с подносами и угощали горячим сладким чаем, хлебом и мясными консервами, банка на двоих, — пищевой блок еще отлаживался. Многим давали портвейн в лечебных дозах, а кое-кому — по 100 граммов разведенного спирта.

Отогревшись в тепле госпитального дома, в окружении приветливых, заботливых людей, да еще перекусив вдобавок, раненые разговорились. По обыкновению пошли вопросы к политруку И. И. Александрову, которого узнавали всегда не столько по кубикам, обозначавшим его воинское звание, сколько по глазам, всей повадке, проникнутой отеческим вниманием. Его спрашивали о делах на фронтах, прежде всего о наступлении наших войск, о тыловых новостях, о том, когда придут письма, о многом другом. Раненые вспоминали о пережитом на передовой, с благодарностью и восхищением говорили как о героях о санитарах, вытащивших их с поля боя, о санинструкторах, оказавших им первую помощь и доставивших их, где на себе, где на попутном транспорте, в ближайшие батальонный и полковой медицинские пункты.

Вступление в госпитальную жизнь длилось недолго, порой считанные минуты. Появлялись санитары с носилками, и одного раненого за другим брали в оборот доктора и медицинские сестры. Располагая данными лечебных карточек, врачи дополняли их результатами личного осмотра раненых, в сложных случаях прибегали к просвечиваниям и снимкам в рентгеновском кабинете, советовались с коллегами и, когда определялся клинический диагноз, тотчас приступали к делу.

Во всех отделениях шла круглосуточная работа. Людей спасали от сепсиса (заражения крови), гангрены и разных других опаснейших последствий огнестрельных ранений. Когда выявлялась необходимость срочного хирургического вмешательства, операция подготавливалась и производилась незамедлительно, потому что часто от фактора времени зависели исход операции, сохранение жизни. Оперировали даже во время бомбежки.

Помню, как в первую нашу рабочую ночь, сутки спустя после оборудования больничных помещений, главный хирург нашего госпиталя В. Ф. Сергиевский оперировал красноармейца, раненного осколком снаряда в голову. К тому времени я закончил операцию на соседнем операционном столе и наблюдал за работой Сергиевского. Вдруг возник нарастающий гул вражеских бомбардировщиков, где-то рядом часто-часто забухали зенитки и раздались мощные взрывы бомб, от которых из окон нашего корпуса посыпались стекла. Владимир Филиппович словно не слышал ничего этого. Четко, решительно и в то же время предельно осторожно он оперировал в тайная тайных человеческого организма. Вот уже закончена трепанация черепа. Едва уловимое движение руки — и металлический осколок удален из мозга. Когда операция завершилась, я спросил взглядом у Сергиевского: «Ну как?..» Посмотрев еще раз на молодого раненого, прощупав снова его пульс и зачем-то погладив полоску лба, оставшуюся незабинтованной, он сказал негромко:

— Полагаю, порядок…

Так и было на самом деле, что подтвердилось в дальнейшем.

Раненых все привозили и привозили. Поскольку спальные корпуса областной больницы, где разместился наш госпиталь, вскоре оказались заполненными, мы привели в порядок несколько близлежащих домов и приспособили их для больных средней тяжести и легкораненых. Нагрузка медицинского персонала, остававшегося в той же численности, что и прежде, соответственно возросла. Как всегда, никто не сетовал. Разве только ненароком скажет кто-нибудь из товарищей в летах:

— Лишь бы сил хватило…

Перегруженность эвакогоспиталей, ушедшая далеко за пределы всех штатных нормативов, была в ту пору типичной для госпитальной базы Калининского фронта. И на то имелись свои причины, обусловленные рядом объективных обстоятельств.

Прежде всего ощутимо возросла ожесточенность боев на нашем направлении, а с нею увеличилось число раненых и убитых, или, как мы говорили, возросли людские возвратные и безвозвратные потери. В определенной мере это было связано с характером действий наших войск в тот период. Они продолжали развивать наступление, а враг все яростнее оказывал сопротивление. Фашистское командование двинуло на советско-германский фронт изрядное количество полнокровных кадровых дивизий с запада, восполнив потерю в битве под Москвой полумиллионной армии.

Не все войсковые медицинские учреждения, предназначенные взаимодействовать с госпиталями, целиком совладали в те зимние месяцы с тяжелой ношей, оказавшейся на их плечах, и немалая часть ее перешла к эвакогоспиталям, в том числе за № 3420.

Отступая, фашисты стремились оставить после себя «зону пустыни», уничтожить все, что только было можно. Они предавали огню и разрушению все дома и постройки. Поэтому советским медикам из войсковых лечебных учреждений первой линии, двигавшимся вслед за наступающими войсками, приходилось очень трудно с устройством пунктов медицинской помощи, медсанбатов и хирургических полевых подвижных госпиталей. При отсутствии достаточного количества палаток они обходились шалашами, сделанными из подручных материалов, потолок в них обшивали простынями, для обогрева устанавливали железные печурки. В такой обстановке оказывалась неотложная медицинская помощь, в том числе хирургическая, и было спасено много жизней.

При 25-градусной стуже, частой в ту зиму, руки коченели, теряли чувствительность, поэтому, чтобы сохранять в готовности этот главный рабочий инструмент всех медиков, специально нагревали воду.

Медикам, работавшим в учреждениях первой линии, в дополнение ко всякого рода трудностям приходилось не раз прибегать к оружию, защищая жизнь своих подопечных от гитлеровцев. Как известно, фашистская Германия в войне против Советского Союза грубо нарушила международные конвенции, которые не только запрещали подвергать обстрелу и бомбардировке, медицинский транспорт, госпитали и санитарные отряды, но и обязывали воюющие стороны гуманно обращаться с ранеными и больными независимо от того, на чьей стороне они сражались. При первой возможности гитлеровцы нападали на советский транспорт и учреждения с красным крестом, уничтожали раненых и медицинский персонал. И советские медики были вынуждены принимать необходимые меры для защиты раненых и себя лично от фашистских варваров.

Однажды вечером во второй половине января начальнику медсанбата № 334 военврачу 2-го ранга Г. П. Григорьеву сообщили из штаба дивизии, что группа противника численностью до 800 человек с артиллерией, перейдя линию фронта, движется в сторону деревни, где развернуто медицинское хозяйство. Начальник штаба дивизии предложил ему срочно организовать оборону и удержаться до подхода лыжников, уже отправившихся на помощь. Григорьев тотчас объявил боевую тревогу и за отсутствием общевойскового командира взял командование на себя. Личный состав медсанбата вместе с двумя десятками легкораненых занял оборону на угрожающем направлении. К ним подключились бойцы, направлявшиеся на нескольких автомашинах из тыла в свои части. У занявших оборону оказались помимо винтовок и автоматов восемь пулеметов и пушка, которую везли на огневую позицию после ремонта. Внезапно напоровшись на плотный огонь, вражеская колонна попятилась назад, а затем свернула в сторону. Таким образом опасность, грозившая медсанбату, была ликвидирована.

Но не всегда, к сожалению, такие встречи завершались благополучно. Чаще, защищая раненых, наши медицинские работники погибали в схватках с более сильным врагом. И это заставляло советских медиков, людей самой гуманной профессии, учиться хорошо владеть личным оружием, неизменно сохранять бдительность.

Понимание объективных причин, в силу которых поток раненых из армейских медицинских учреждений Калининского фронта устремлялся в освобожденный областной центр, где расположился эвакогоспиталь № 3420, не облегчало, конечно, нашей многотрудной работы. Но мы упорно стремились делать все возможное, чтобы вырывать всех пострадавших воинов из костлявых лап смерти.

Иногда можно услышать, что врачи-де привыкли видеть смерть, что для них это дело обычное и поэтому мало трогает, что они, мол, безразличны к чужой смерти. Страшно, больно бывает слышать такие несправедливые обвинения, брошенные в наш адрес.

Да, долг врача сопряжен со многими трагическими утратами, особенно на войне, с ее неминуемыми человеческими страданиями и жертвами. Но каждая из них глубоко печалит, отзывается долгой болью в сердце медика. И не только болью — гневным протестом против прямых или косвенных виновников гибели безвинных людей. Гнев наш активен, он умножает усилия всех медицинских работников, направленные к непрерывному совершенствованию методов и средств преодоления всевозможных болезней, а на войне — увечий, порожденных оружием.

И какая же светлая радость переполняет врача, пусть она и не находит очень заметного внешнего выражения, когда человек, измученный недугом, все же поправляется, встает на ноги! Такую радость нам принесло, например, применение вагосимпатической блокады и масляно-бальзамической тампонады по А. В. Вишневскому при лечении раненых, у которых в плевральной полости накапливался гной. Их мучили кашель и кровохарканье, они пугались крови, у них возникали резкие боли, им трудно было двигаться. Кроме того, у таких раненых нарастало накопление воздуха в плевральной полости, он поджимал часть легкого, что еще более увеличивало дефицит кислорода.

Применение в этих случаях упомянутой методики по Вишневскому заключается в блокировании с помощью раствора новокаина блуждающего и симпатического нервов на шее. Это вмешательство ослабляет жестокие боли, возникающие при ранениях грудной клетки, увеличивает глубину дыхания, устраняет кислородный дефицит. Для улучшения процесса заживления ран этот крупный советский хирург рекомендовал также введение в грудную полость марлевых тампонов, смоченных предложенной им мазью, обладающей бактерицидными свойствами, она подавляет активность микробов.

Надо подчеркнуть, что эта методика, не практиковавшаяся в таких целях в прошлые войны, открыла путь к выздоровлению многим раненым. Непосредственный наш руководитель начальник фронтового эвакопункта № 165 военврач 1-го ранга Д. Н. Биденко принял меры к широкому применению этого опыта.

Кстати сказать, он часто бывал в нашем госпитале, обстоятельно знакомился с организацией работы его приемно-сортировочного отделения, хирургическими блоками, с диагностическими и лечебными кабинетами, участвовал в обходах раненых и больных, давал ценные советы по их лечению. Высокая оценка, которую давал работе госпиталя этот опытный и всеми нами уважаемый коллега, окрыляла весь персонал, придавала нам новые силы.

В мае Д. Н. Биденко пригласил меня к себе в управление и предложил перейти на должность начальника медицинской части крупного хирургического госпиталя. Дмитрий Никифорович свое предложение аргументировал тем, что базовый эвакогоспиталь № 3829 в два раза больше по коечности и штатной структуре, чем тот, в котором я работал. Биденко подчеркнул, что в госпитале имеются хорошие хирургические кадры, но в определенной мере страдает лечебно-эвакуационная работа.

Я отнесся к этому предложению как к приказу и стал готовиться к переходу на службу в новый госпиталь, благо он находился тоже в Калинине. Единственно, что меня огорчало, так это предстоящее расставание со своими товарищами, с которыми мы вместе больше полгода делили трудности войны. Я не мог даже представить себе, как буду обходиться без них.

Познакомившись со структурой госпиталя № 3829, я понял, что надо отремонтировать и освоить чудом уцелевшие соседние здания, принадлежавшие химическому училищу и детским яслям № 48, для того чтобы расширить коечный фонд. Предстояла значительная реконструкция основного корпуса госпиталя, надо было создать новое приемно-сортировочное отделение, перевязочный блок, смонтировать новое рентгеновское отделение. Обо всем этом было доложено Биденко.

Когда я вернулся в свой госпиталь, в приемной меня ждал В. Ф. Сергиевский.

Владимир Филиппович взволнованно рассказал о состоянии здоровья одного подполковника, у которого наряду с ранением в грудную клетку было проникающее осколочное повреждение нижней части левого бедра. Очевидно, опасаясь за его судьбу, он счел нужным посоветоваться со своими коллегами, а не полагаться только на свой опыт.

— Хотел бы, чтобы этого раненого посмотрели и вы, нет ли у него газовой инфекции, — сказал он.

Затем Сергиевский поделился мнением по ряду организационных вопросов, касающихся всех хирургических отделений, и просил поговорить персонально с отдельными товарищами из медицинского персонала об их недостатках в работе.

Раненого привезли на каталке в перевязочную. Он производил плохое впечатление: его лихорадило, у него был частый пульс, большая потливость, кашель, он жаловался на распирающие боли в левом бедре. После этого обследования и анализа медицинской документации мы пришли к заключению, что у пациента накапливается серозно-гнойная жидкость в плевральной полости и развивается газовая гангрена. Распирающая боль и так называемый «снежный хруст» давали, увы, достаточно оснований, чтобы с уверенностью определить, что у больного именно это грозное осложнение огнестрельной раны.

Борьба за его жизнь продолжалась. Тут же вместе наметили конкретный план действий: откачивание жидкости из плевральной полости, лампасные разрезы на бедре и расширение там огнестрельной рапы, введение противогангренозной сыворотки, переливание крови. За раненым был установлен индивидуальный уход.

Рядом с эвакогоспиталем № 3420 помещалась областная станция переливания крови, возобновившая работу тотчас после освобождения Калинина. Мы поговорили с ее работниками, по их совету обратились в комендатуру, и на следующий день в городе были расклеены призывы: «Раненым советским воинам нужна кровь!..» И тотчас на донорский пункт явились многие. Это было ценное дополнение к ампулам консервированной крови, которыми нас обеспечивали.

Время шло быстро. 22 мая по фронтовому эвакопункту № 165 был отдан приказ о моем переводе в эвакогоспиталь № 3829.

Врачебный долг и людские характеры

Первые дни на новом месте работы принесли свои огорчения. Сразу бросились в глаза крупные изъяны в лечебно-диагностическом процессе. Он велся не столько по принципам военно-полевой хирургии, сколько по давним заветам мирной травматологической помощи, малоэффективным, если не просто ошибочным в применении к нашему составу больных, к динамичной фронтовой обстановке. Я понимал, что реорганизовать всю работу госпиталя так, чтобы успешно осуществлять эвакуационный процесс, — предприятие весьма трудоемкое. Это потребует, по крайней мере, нескольких недель. А на войне день стоит мирной недели, неделя — месяца. Значит, нужно форсировать процесс, найти среди госпитальных специалистов мастеров-энтузиастов, которые помогли бы реализовать идеи и опыт хирургической помощи, накопленный в тяжелых условиях отступления и наступления, стабилизации фронта и новых наступлений.

Начальник госпиталя, которого я сменил в этой должности с сентября 1942 года, военврач 2-го ранга Борис Александрович Спектор был в своем городе Иванове крупным организатором, уважаемым наставником медицинской молодежи. Военная, фронтовая обстановка выдвигала перед медицинской службой сложные, порой трудноразрешимые задачи, но их нужно было решать, причем оперативно, потому что речь шла о жизни людей. В связи с этим возникали острые конфликты между ним, Б. А. Спектором, и начальником сортировочного эвакогоспиталя № 2749, распределявшим раненых по госпиталям. Тот, в предвидении новых крупных наступательных операций, настаивал на быстрой хирургической обработке раненых и эвакуации их по назначению в тыл. Начальник госпиталя № 3829 не торопился, считая, что у него тяжелый контингент раненых, которых эвакуировать нельзя. Столкновение этих мнений сказывалось в конечном счете отрицательно на проведении лечебно-профилактической работы.

В таком крупном базовом госпитале, куда многих отправляли учиться, причем учиться всей организации помощи раненым, начиная от приема и сортировки до хирургического лечения и эвакуации в глубокий тыл, необходимо было прежде всего решить ряд стержневых организационных вопросов. Это хорошо понимал комиссар госпиталя старший политрук А. В. Кулагин.

— В нашем сложном и запутанном хозяйстве, — говорил он, — нужна твердая рука и хозяйский глаз.

А в завершение нашего разговора напутствовал:

— Я знаю, что вы молоды, вот и в партию еще не успели вступить. Понимаю, недавно окончили институт, только начали работать, а тут — война, призыв, смена мест службы, сейчас опять на новой работе. Но ничего, надеюсь, вы проявите себя и у нас и партийная организация по достоинству оценит ваш труд.

Через день я обратился к начальнику госпиталя с рядом конкретных предложений, подсказанных состоянием дел. Речь шла о реконструкции санитарного пропускника и реорганизации приемно-сортировочного отделения, хирургических и перевязочных блоков, реализации основных принципов военно-полевой хирургии. Борис Александрович с моими предложениями согласился и сказал:

— Действуй, а там видно будет.

Потолковал я и с Кулагиным. Он одобрил мои намерения, дал ряд дельных советов, а затем оказал практическую поддержку.

Прежде всего начали с перестройки приемно-сортировочного отделения. Оно было значительно расширено за счет перемещения хозяйственных служб в соседние полуразрушенные дома. Стало просторнее в перевязочных и гипсовых комнатах, в рентгеновском кабинете, в парикмахерской, дополнительно было смонтировано несколько душевых установок. В этом же отделении установили кригеровские стойки (специальные приспособления, как в спальных вагонах) и таким образом в три раза увеличили количество носилочных мест, в пять раз — сидячих и полулежачих. Все это было сделано собственными силами хозяйственной службы, легкоранеными, частично средним и младшим медицинским персоналом.

В перестройке некоторых отделений нам помогали шефы, рабочие местных предприятий, жители Калинина. Их трогательное отношение к армии-освободительнице мы почувствовали с первого же дня пребывания здесь.

Обычная жизнь госпиталя шла своим чередом. Поступивших раненых подвергали санитарной обработке и направляли в хирургические отделения; тех из них, чье состояние улучшалось, подготавливали к дальнейшей эвакуации. Параллельно выполнялись строительно-реконструктивные работы и расширялось эвакуационное отделение. После завершения этих работ в два раза увеличился объем хирургической обработки раненых, повысилось ее качество.

Одновременно проводились строительно-ремонтные работы в здании бывших детских яслей № 48. Там готовилась база для легко- и средней тяжести раненых. Здание, принадлежавшее химическому училищу, было уже отремонтировано, и там размещались наши раненые. Штатную структуру госпиталя не увеличили, а его емкость, особенно при больших потоках раненых, расширилась в три раза.

Когда начали строительные работы, скептики утверждали, что для реконструкции понадобится по меньшей мере три-четыре месяца, а кое-кто говорил посмеиваясь, что война быстрее окончится, чем осуществятся эти прожекты. Однако через три недели замолк перестук молотков, завершилась кладка кирпича, были сделаны все приспособления, нужные госпиталю, заблестели вымытые окна, чистыми стали потолки, стены, полы, по которым прошлись умелые женские руки медицинских работников и шефов.

Немалая заслуга в осуществлении всех этих работ принадлежала заместителю начальника госпиталя по административно-хозяйственной части И. И. Собельману, весьма энергичному и опытному в своих хлопотных делах, а также молодому врачу З. В. Савогиной, успешно возглавлявшей приемно-сортировочное отделение госпиталя.

Только-только вошла в привычное русло госпитальная жизнь, несколько взбудораженная строительным азартом, как случилось другое событие, совсем иного, романтического свойства, живо заинтересовавшее всех еще и потому, что оно было удивительным, если не сказать невероятным.

Однажды Зоя Васильевна Савогина, совершая обычный обход раненых, принесенных на носилках из военно-санитарных автомашин, вдруг столкнулась с чьим-то пристальным взглядом, устремленным на нее издали, взглядом знакомым, даже родным и в то же время чужим. Она побледнела и, боясь, что обозналась, опрометью бросилась вперед, но, убедившись, что не ошиблась, медленно подошла к тому, кто лежал среди других у стены, не сводя с нее глаз, подошла, глубоко вздохнула и, нагибаясь, тихо сказала:

— Здравствуй, Леня. Здравствуй, дорогой ты мой…

Это был ее муж Леонид Александрович Ювенский, обросший щетиной, исхудалый, с перевязанной грудью, почти неузнаваемый, но он, он самый, о чьей судьбе она не знала, казалось, целую вечность. Они вместе учились, вместе сдавали последний государственный экзамен в Ивановском медицинском институте 22 июня 1941 года. А спустя месяц, который все-таки был для них медовым месяцем, военкомат направил их по разным дорогам: его — полковым врачом на Западный фронт, ее — на курсы усовершенствования врачей по военной медицине. По окончании курсов Зоя Васильевна оказалась на Калининском фронте, а там — в нашем госпитале.

Л. А. Ювенский был ранен во время боя, который вел его полк. Помогая пострадавшему бойцу, он сам получил проникающее осколочное ранение в грудь. Через некоторое время санитары нашли его, оказали первую медицинскую помощь и отправили на следующий этап эвакуационно-лечебной системы. А поскольку все это происходило на правом фланге Западного фронта, сопредельном с Калининским, он оказался под кровом нашего госпиталя, в котором лечили и огнестрельные ранения грудной клетки.

Через три недели Леонид Александрович поправился настолько, что мог быть эвакуирован в глубокий тыл для полного выздоровления. Конечно, он предпочел долечиваться у нас. А затем, учитывая тяжесть ранения Ювенского, повлекшую за собой ограниченную годность к военной службе, командование Санитарного управления фронта сочло возможным использовать его в нашем госпитале в качестве ординатора хирургического отделения. Вот и трудились они потом вместе, Савогина и Ювенский, делая для раненых все, что было в их силах.

Естественно, мысли Леонида Александровича еще не раз обращались к его фронтовой одиссее. Как-то ночью, после благополучного окончания довольно долгой операции, во время которой Ювенский был моим ассистентом, он поведал мне об одном случае, который пережил недавно, сразу же после ранения.

— Лежу я у дороги после той беды, — рассказывал Ювенский, — и вижу в полузабытьи как наяву свою жену. Она в праздничном наряде, вокруг весело, кружатся пары, кто-то играет на скрипке. Мне чудится, что я улыбаюсь… и вдруг слышу стоны неподалеку. Виденье исчезло, но сил мне оно прибавило. Ползу на стоны, хоть сам чуть не плачу от боли. Вижу: лежат в пыли трое раненых бойцов, служивших в одном со мной полку. Запекшимися губами молят воды. «Помрем без воды», — говорят, задыхаясь. «Сейчас, братцы», — тихо отвечаю. Протянул свою флягу тому, кто лежал справа, — он, я видел, особенно истомился. А во фляге воды на донышке. Взял боец флягу, подержал в руке, словно взвешивая, заглянул в нее, но ко рту не поднес, видимо, побоялся, что сам все выпьет, другим не оставит, и отдал флягу соседу. Тот, с окровавленной повязкой на голове, совсем молоденький, чуть-чуть прижался щекой к фляге и передал ее третьему. Третий, уже пожилой солдат, тоже не стал пить. С трудом, чуть приподнявшись на локте, оглядел всех нас теплыми глазами и вернул флягу мне. Но я, конечно, не успокоился, благо вспомнил, что видел перед ранением небольшой ручеек поблизости. Как дополз до него — не знаю, но дополз туда и обратно. Напоил своих дружков, молодой даже заулыбался. А немного погодя, еще засветло, попали мы вместе в медсанбат и, представьте себе, все выжили на страх врагу!

— И чем вы все это объясняете? — спрашиваю.

— Разве не ясно? — удивился Леонид Александрович. — Сила дружбы и товарищества — вот что поддерживает и спасает человека в самых критических ситуациях.

— Так-то оно так, да подобрали вас все же полковые санитары, остановили кровотечение, перевязали и отправили в медсанбат, потом вас выхаживали в полевом хирургическом госпитале и в нашем.

Тут он взглянул на меня с таким недоумением в своих ясных глазах, что я почувствовал себя стариком рядом с ним, хотя нас разделяли лишь два года.

— Но это же само собой разумеется!

— Если бы еще и само собой делалось, — ответил я и дружески посоветовал: — Отправляйтесь-ка лучше на боковую, дорогой мой, уже третий час. А утром завтра, вернее, сегодня очередная летучка…

Впрочем, утром нам было не до совещания по текущим делам — неожиданно нагрянули фашистские самолеты. Обычно они появлялись в нашем районе в вечерние сумерки или вовсе ночью. После бомбежки к нам привезли немало раненых.

Наш госпиталь давно свыкся с такими «воздушными процедурами», как мы называли налеты авиации врага, и отработанный ритуал действий, требовавшийся от медперсонала в подобных случаях, сразу же вступал в силу. Лежачих раненых относили на носилках в большой подвал, служивший бомбоубежищем. Учитывая такую необходимость, мы отвели для тяжелораненых средние этажи госпитального здания — второй и третий. Многие легкораненые помогали медикам в авральных маневрах, но, скажем прямо, не без расчета увильнуть самим от эвакуации в бомбоубежище, что в большинстве случаев им, увы, не удавалось.

Во время поздних налетов фашистской авиации труднее всего приходилось хирургам и операционным сестрам: воздушная тревога почти всегда застигала их за работой. Поскольку при приближении вражеских самолетов немедленно выключалось освещение во всем госпитале, врачи за несколько секунд до этого прекращали операции, останавливали кровотечение соответствующими зажимами, накладывали на операционную рану стерильные салфетки и ждали, считая минуты, когда окончится налет. Если же нашим противовоздушным силам не удавалось за определенное время прогнать фашистских стервятников, то в операционных включали лампочки от аккумуляторных батарей — по одной лампочке над каждым операционным столом, — и хирурги продолжали операции даже несмотря на то, что рядом с госпиталем рвались бомбы.

В то утро в операционных шла уборка, и мы ограничились эвакуацией тяжелораненых в бомбоубежище. Зенитчики вскоре подбили фашистский самолет. После этого поспешно ретировалась и вся вражья стая. Надо отмстить, что нашему госпиталю вообще везло: он ни разу не пострадал сколько-нибудь значительно от вражеских бомб, за исключением правого крыла пищеблока.

День за днем в госпитальных корпусах шла большая, многосложная лечебная работа. Ни одна операция не повторяла целиком другую, и от сиюминутных решений и действий хирурга часто зависело само существование человека.

Однажды ночью, когда я, закончив операцию, отдыхал в предоперационной, толкуя с товарищами о том, о сем, к нам буквально влетела взволнованная, запыхавшаяся дежурный врач Тамара Борисовна Дубинина.

— В третьей палате на четвертом этаже у раненого резкая боль внизу живота… — сказала она, переводя дыхание. — Внезапная боль…

Сказала и побежала обратно. Следуя за ней, я спросил:

— А история его ранения?

— Наряду с повреждением правого бедра имеется проникающее ранение живота… Но неясно, куда делся осколок!

Когда я подошел к раненому, он уже не был в состоянии жаловаться, только стонал. Пульс нитевидный, не сосчитывался, дыхание частое, лоб покрыт липким потом, губы бледные, живот резко увеличен. Что это, разрыв аневризмы аорты и внутрибрюшное кровотечение? Откуда и почему через 18 дней после ранения внутрибрюшное кровотечение?.. Вопросы возникали один за другим, и каждый требовал правильного и быстрого ответа. Не минуты, а секунды решали судьбу воина.

И в этот момент передо мной словно сверкнула молния, и я мгновенно как бы пережил заново то, что произошло со мной поздним летом 1939 года в Шепетовке, в межрайонной больнице, на третьем месяце моей послеинститутской работы ординатором хирургического отделения. Это было к тому же первое самостоятельное для меня врачебное дежурство по больнице. «Скорая помощь» привезла молодую женщину, врача-стоматолога. Так же вот, как этот раненый, она лежала почти бездыханной, неподвижной, у нее был такой же нитевидный пульс, такой же холодный пот, такая же бледность. Говорить она уже не могла, спрашивать о ней было некого да и некогда. При осмотре поразил вздутый живот. Все это были признаки внутреннего кровотечения…

Срочное чревосечение — единственный выход! — решил я, вспомнив этот случай из своей практики. Тотчас попросил переместить раненого в операционную. Изложил свои соображения ассистенту Ювенскому и лечащему врачу Дубининой. Втроем быстро подготовились к операции и по всем правилам асептики обработали операционное поле. Тут же дали раненому наркоз, наладили переливание крови.

И вот рассекли переднюю брюшную стенку… Уже через брюшину видно было, что живот полон крови. Мы стали собирать кровь оперируемого в стерильный сосуд — ее оказалось более двух литров.

Но откуда появилась эта кровь, каким образом она заполнила брюшную полость? Ответ не заставил себя ждать. В брюшной полости был обнаружен плоский осколок, который повредил, а потом своей поверхностью прикрыл раненую аорту — центральную магистраль организма, снабжающую кровью нижнюю часть тела.

Удалив осколок, прижал пальцем отверстие фонтанирующего сосуда и наложил три шва на переднебоковую его стенку. Кровотечение прекратилось. Тут же операционная сестра начала переливание раненому собственной его крови. Повысилось артериальное давление. Кровотечение не возобновилось. Быстро зашили операционную рану. Сняли наркоз. Раненый открыл глаза. Мы были счастливы.

Когда утром во время врачебного обхода мы явились к нему, наш пациент был неузнаваем: губы розовые, пульс, правда, частый, но нормального наполнения, общее состояние вполне удовлетворительное.

Я смотрел на него и вспоминал молодую женщину, стоматолога из Шепетовки, которую мне с большим трудом удалось спасти почти три года назад и которая теперь, не зная того, помогла возвратить к жизни этого раненого.

На очередной утренней конференции дежурный врач С. Т. Дорохина доложила о состоянии тяжелораненых и особенно тех, у кого повреждены крупные суставы, бедра, грудная клетка или голова, лечение которых непосредственно входило в наши обязанности. Софья Тихоновна привлекла внимание участников конференции к тем раненым, которые нуждались в консультации различных специалистов, конкретно указывая, какому врачу их надо показать: невропатологу, терапевту, ведущему хирургу. Кроме того, она сообщила, кого оперировали ночью, каково состояние этих пациентов, сколько человек подготовлено для предстоящей эвакуации в тыл. На конференции говорилось о перебоях в подаче воды и тепла в отдельные палаты, нехватке гипса, костылей, нового обмундирования, обуви необходимых размеров. Все эти вопросы брались на заметку товарищами, которые обязаны были решить их.

В госпитале внедрялась четкая система организации медицинского и хозяйственного обслуживания раненых, был установлен тщательный учет замечаний медиков, различных заявлений и предложений госпитального персонала. Усилилась проверка исполнения в различных звеньях нашего многогранного хозяйства. Словом, принимались конкретные меры, чтобы весь коллектив мог применить все свои силы и знания с максимальной пользой для дела.

Этому мешали порой различные неувязки, слабости, ошибки, обнаруживавшиеся в ходе повседневной работы. Иногда они порождались недостаточным уровнем квалификации, ограниченностью опыта, порой — случайным стечением обстоятельств. Случалось и так, что некоторые накладки были не чем иным, как проявлением недостатков отдельных характеров — рассеянности, самомнения, склонности к скоропалительным решениям. Хотя ни одна из деловых «опечаток», имевших место в эвакогоспитале № 3829 на моей памяти, не сопровождалась сколько-нибудь значительными негативными последствиями, не выливалась в ЧП, каждая из них тем не менее подвергалась обстоятельному и строгому разбору с точным установлением ее объективных причин и конкретных авторов и принятием практических мер.

Наиболее решительно изживалось все то, что входило в противоречие с советскими нормами заботы о раненых и больных, ослабляло в той или иной мере уход за ними. Малейшие отступления от этих норм вызывали всеобщее осуждение тех, кто допустил подобное. На госпитальных общественных форумах, начиная с утренних конференций и кончая собраниями партийной и комсомольской организаций, общими собраниями по специальностям, было принято называть вещи своими именами, чтобы извлекали уроки все. А в случаях более тонких и сложных, когда важно было, скажем, заблаговременно предупредить возникновение лечебной ошибки, мы приглашали товарища имярек на откровенный разговор со старшими коллегами, ведущими специалистами и, наконец, с начальником госпиталя.

Наряду с противоречиями между хорошим и плохим, развязка которых не задерживалась в любом конкретном случае, нам доводилось также встречаться в своем медицинском коллективе и с противоречиями совсем иного рода, рассудить которые куда трудней, — противоречиями между двумя одинаково правомерными точками зрения, за которыми стояли разные индивидуальности. Расскажу об одной из таких коллизий.

Третье хирургическое отделение эвакогоспиталя № 3829 возглавлял профессор военврач 2-го ранга А. В. Тафт. Александр Вульфович был уже в летах и слыл видным специалистом в области травматологии и ортопедии, заведовал до войны кафедрой в Харьковском медицинском институте. Естественно, у него имелись свои устоявшиеся взгляды на многое в хирургии, кое в чем расходившиеся с некоторыми популярными точками зрения. Он дорожил своими «нюансами», как сам говаривал, и был отнюдь не прочь всячески оттенять их перед коллегами — и когда шло определение диагноза, и когда намечались методы хирургического лечения. Впрочем, обычно это не мешало ему без лишнего шума, так сказать, вставать на горло собственной песне, когда требовали того обстоятельства. Интересы больных все же оставались для него в конечном счете превыше всего, что особенно наглядно проявлялось в его сердечном отношении к каждому из них.

Но от взора ведущего хирурга госпиталя военврача 2-го ранга Ю. С. Мироненко эта важная черта характера его коллеги и сверстника как-то ускользала долгое время. Сам Юрий Семенович, высокий, атлетически сложенный, с проницательными глазами, отливающими сталью, выглядел истинным рыцарем своей благородной и трудной профессии. До войны он, как и Тафт, только в качестве доцента, сочетал хирургическую практику с исследованиями, читал лекции, вел аспирантуру. На войне продолжал пестовать молодых медиков, оказывая им немалую помощь своими мудрыми советами и высокой требовательностью, о которой довольно точно сказал один из наших молодых хирургов: «Его строгая взыскательность не унижает, а возвышает». Однако тактичность Юрия Семеновича как-то улетучивалась во время деловых контактов с Александром Вульфовичем, что вызывало соответствующую реакцию собеседника. Впрочем, кто из них первым начинал размахивать шпагой в том или другом случае, право, не столь важно.

Так или иначе, при каждом клиническом разборе в третьем хирургическом отделении — они проводились регулярно раз в неделю — между обоими старейшинами хирургического корпуса возникали разногласия, принимавшие особенную остроту при решении вопросов, жизненно важных для раненых, при выборе методов хирургического лечения. Волей-неволей мне, как старшему начальствующему лицу, приходилось становиться буфером при их столкновениях, а для этого нужно было находить наиболее рациональные зерна в полярных вариантах предлагаемых решений серьезных диагностических и лечебных проблем.

Вообще-то дискуссии такого рода обычны в медицинских учреждениях, и полезность их несомненна. По конкретному, вполне насущному поводу сопоставляются различные теоретические концепции, всевозможный практический опыт, различные тактико-хирургические приемы — и все это на бодрящем психоэмоциональном накале, который способствует плодотворной работе мысли. Недаром издавна известно, что в споре рождается истина. Только не в таком споре, который грозит свестись в перепалку, где существо дела блекнет за персональными амбициями, выступающими на первый план.

Старшему начальствующему лицу не оставалось ничего иного в подобной ситуации, как оглашать свое заключение, имеющее силу приказа, и завершать таким образом затянувшийся разговор, который сам по себе мог завести бог весть куда. Разумеется, приказ затем немедля уточнялся, доводился, так сказать, до кондиции, и если требовалось, то при дополнительном обмене мнениями с каждым из этих опытных хирургов в отдельности.

Признаюсь, меня временами подавляла эта несуразица во взаимоотношениях двух взрослых, равно уважаемых, вроде бы одинаково положительных людей. Ведь со стороны-то было отчетливо видно, что нет у них ничего антагонистического, что оба одинаково стремятся к одному и тому же — наибольшей пользе для дела, для раненых. «И разногласия их, по сути, гроша ломаного не стоят, — думал я, — все они сводятся в конечном счете к большему или меньшему учету формулировки диагноза при одной и той же врачебной тактике. Просто не могут совладать со своим застарелым профессиональным самолюбием».

Но как ни просто выглядело все это с высоты моих тогдашних 25 лет с небольшим, как ни подмывало меня временами высказать начистоту свое мнение на очередном клиническом разборе, я предпочитал оставлять его при себе. Все же чувствовал, что была какая-то неточность в моей оценке происходящего, грубая прямолинейность, что ли. Да и не хотел обижать «наших стариков», подвергать сраму всех нас, во вред делу. И так уже почти все вокруг знали об этой досадной и смешной неурядице, и кто-то уже подшутил едко, предложив включить в будущую летопись эвакогоспиталя № 3829 особую главу на гоголевский манер: «О том, как Юрий Семенович поссорился с Александром Вульфовичем».

Мудрая жизнь сама вскоре развязала этот нелепый узелок, от которого никому не было прока. 8 апреля 1943 года мы подготовили к эвакуации по назначению с точным адресом специальных госпиталей более 200 раненых. Но лишь начали вывозить их к вокзалу, как налетели «мессершмитты» и «юнкерсы» и начали бомбить город. Наряду с железнодорожным узлом, главной их мишенью, пострадали и некоторые госпитали неподалеку от нас. Наши госпитальные здания потряхивало, летели наземь оконные стекла. Всех тяжелораненых перенесли в бомбоубежище. Работа в операционных и перевязочных продолжалась обычным порядком, который несколько нарушило появление окровавленных людей с улицы, военных и гражданских, — жертв воздушного налета, нуждавшихся в срочной помощи.

Потеряв несколько самолетов, сбитых зенитчиками, фашистские налетчики ретировались. Мы продолжали эвакуацию раненых.

Несмотря на то что в госпитале был введен в правило личный осмотр начальниками отделений каждого раненого, подготовленного к эвакуации, все же изредка возникали неожиданные осложнения: у кого-то обнаруживались в последний момент признаки опасных недугов, кровотечений. Так произошло и на этот раз. Мне сообщили о ЧП: из отделения профессора А. В. Тафта отправили раненого красноармейца, который пожаловался уже на вокзале на распирающую боль в голени. Ведущий хирург в связи с этим происшествием тотчас обратился с рапортом к начальнику госпиталя: «Раненый имярек возвращен с вокзала в связи с подозрением на газовую гангрену. Прошу наложить на начальника третьего отделения строгое административное взыскание».

Наложить взыскание нетрудно, думаю, было бы за что. Во-первых, действительно ли газовая гангрена у этого раненого? Осмотрел его в перевязочной, пригласив с собой Ю. С. Мироненко. На уровне левого голеностопного сустава действительно имелся небольшой отек, при ощупывании которого определялся легкий хруст. Такой же симптом бывает и при безобидном воспалении сухожильного влагалища мышц тыла стопы (тендовагинит). Так что же тут?..

Постояли с Юрием Семеновичем несколько минут, пощупали пульс у раненого — в пределах нормы, выяснили общее состояние раненого — не нарушено. Стало быть, не следует торопиться с диагнозом. Решили: наложим повязку с мазью Вишневского, создадим покой конечности, организуем наблюдение и через несколько часов решим, какие меры принять дальше.

А Юрий Семенович негодует:

— Нет, подумать только — отправить раненого с подозрением на газовую инфекцию на следующий этап, не разобравшись у себя дома! Этот случай необходимо по свежим следам, завтра же, разобрать на утренней конференции.

И тут мне вспомнилось, что в истории болезни раненого был один существенный пробел, которого не должно бы быть при эвакуации.

— Когда я смотрел историю болезни, — сказал я Юрию Семеновичу, — то там не оказалось заключительного эпикриза (итоговая запись). Тут что-то неясно…

— Как неясно?! — удивленно воскликнул Мироненко. — Факт, что у раненого не все благополучно! Вот и установим, что неблагополучно и кто отправил его.

Я попросил принести список раненых, направленных 8 апреля в эвакуацию из третьего отделения. Там фамилия этого раненого не значилась. «А не произошло ли это по его личной инициативе? — подумалось мне. — Ходит самостоятельно, предложили отправиться в бомбоубежище, а он предпочел усесться в санитарный автобус, стоявший у выхода, чтобы вообще выбраться из шумного города. Можно понять и такой ход мыслей уставшего, только начинающего лечиться человека».

Дело обстояло, судя по фактам, именно таким образом. Конечно, мы не собирались пускаться в расспросы недужного, не намеревались читать ему мораль. Главным, самым радостным для нас было то, что он вот тут, в нашем госпитале, и что тень гангрены, упавшая было на него, исчезла.

— Что будем делать, товарищ военврач 2-го ранга? — осведомился я довольно сдержанно у ведущего хирурга после нашего совместного утреннего визита к спокойно спавшему раненому.

Ведущий ответил с непривычной для него неопределенностью:

— Решайте сами, товарищ начальник.

Потом был разговор с профессором Тафтом, явившимся тут же утром, без вызова. Он уж сам установил, что тревога из-за эвакуации раненого оказалась не очень обоснованной, осмотрел его еще раз, придя к тому же оптимистическому выводу, что и мы с Мироненко. Тем не менее он очень остро переживал случившееся, искренне считая себя повинным в том, что больной смог в обстановке бомбардировочной сумятицы попасть в группу раненых, подготовленных к эвакуации, хотя, к счастью, в последний момент и одумался.

Мне стало даже жаль Александра Вульфовича. Но сказал лишь то, что требовалось:

— Да, это урок для вас, чего уж говорить, да и всем нам он запомнится. Мы должны заботиться о раненых и больных больше, чем о своих детях, потому что отвечаем за них перед народом, перед законами военного времени, наконец, перед своей совестью…

На утренней конференции командного состава, состоявшейся на следующий день, дежурный военврач Н. П. Кулеина вновь повторяла фамилии тяжелораненых, и прежде всего тех, у кого был раневой сепсис.

Нина Павловна знала о событиях напряженного вчерашнего дня, но конкретно на них не останавливалась. Умудренная опытом клинической работы, хирург высокого класса, начальник отделения, она понимала, что происшествие с раненым, при всей его поучительности, не требует особого анализа на медицинской конференции, не нуждается в дополнительных комментариях. И это было ясно всем.

Разумеется, об этой неприятности и сделанных выводах не раз говорилось затем на различных госпитальных общественных совещаниях. Урок, судя по всему, пошел впрок. Первый же инцидент такого характера остался у нас и последним, насколько мне известно.

Надобно отметить также, что после этого инцидента взаимоотношения наших хирургических старейшин несколько нормализовались. Во всяком случае, они стали внимательно выслушивать друг друга и после обмена мнениями не раз принимали совместно рекомендации, учитывающие обоснованные мнения того и другого, а то и вовсе одного из них. Видимо, обстоятельства появления раненого на вокзале, благополучное течение его болезни и сердечная, мужественная реакция профессора на всю эту историю развеяли предубеждения по отношению к нему, явно имевшиеся у Юрия Семеновича без серьезных на то оснований. Александр Вульфович тоже умерил свои амбиции, вполне удовлетворенный, вероятно, примиренческим отношением оппонента, его пониманием, что досадный случай произошел непроизвольно. Словом, в третьем отделении и вокруг него дела пошли спокойнее и плодотворнее.

Что ни день в нашем большом госпитальном доме происходило много всяких служебных событий, оказывающих то или иное позитивное воздействие на его сложную военную жизнь. Особенно важным событием для всех нас явилось прибытие из Москвы бригады хирургов во главе с профессором Николаем Ниловичем Бурденко.

Школа Бурденко

Можно считать, что с Н. Н. Бурденко я познакомился задолго до нашей встречи во фронтовом Калинине — еще в тридцатых годах. Работал я тогда учеником на фарфоровом заводе близ моего родного городка Полонное Каменец-Подольской области и, размышляя о своем будущем, вдруг пришел к выводу, что нет на свете дела более нужного людям, более славного и увлекательного, чем врачебное. А посему, будучи весьма решительным в свои 16 лет, вскоре перечитал все, что имелось в окрестных библиотеках о медицине и знаменитых докторах, в том числе и о Николае Ниловиче Бурденко. Он сразу же привлек мои наибольшие симпатии, правда, не столько своими заслугами в науке, понятными мне довольно смутно, сколько очевидным мужеством, благородством, широким размахом интересов и дел, ну и тем, наконец, что был единственным действующим изо всех великих хирургов, известных мне в ту пору.

Поступив на рабфак Киевского медицинского института, как требовало того мое незаконченное школьное образование, я еще глубже окунулся в поток всяких медицинских книг, порой без надобности забегая вперед. Соответственно расширялась моя осведомленность об удивительном докторе Бурденко, который нравился мне тем больше, чем обстоятельнее я вникал в главное дело всей его жизни — хирургическое лечение. И хотя знакомство с ним долго оставалось для меня заочным, это отнюдь не мешало мне время от времени живо представлять себе, как выдающийся медик является в наш институт и, прищурившись чуть скептически, наблюдает за мною в аудиториях, в анатомичке, на занятиях в операционной, на экзаменах по хирургии, иногда снисходительно похваливая, чаще выражая недовольство, и, самое печальное, я знал, по каким конкретным поводам недовольство…

Непосредственности такой игры молодого воображения способствовало весьма уважительное отношение к Бурденко со стороны тогдашнего почетного наставника студентов-хирургов Киевского медицинского института профессора Алексея Петровича Крымова, участника первой мировой войны.

А с течением лет сама жизнь своим опытом, в особенности фронтовым, красноречиво подтвердила мне безусловную точность понимания Николая Ниловича как одной из тех передовых личностей советского общества, с которых, говоря словами поэта, надо делать жизнь молодым.

Всю Великую Отечественную войну Н. Н. Бурденко являлся главным хирургом Красной Армии, можно сказать, был наиглавнейшим среди наших хирургов, облеченным всей полнотой власти и ответственности, соответствующих этому высокому рангу в военное время. Он имел также наивысшее среди врачей-хирургов воинское звание генерал-полковника. Словом, был крупным военно-медицинским деятелем.

Популярная литература времен моей молодости да и некоторые издания нынешних дней характеризуют его прежде всего как маститого ученого, даровитого теоретика и исследователя, погруженного с головой в сложные и важные изыскания в ряде первостепенных областей медицины и за высокую продуктивность этих изысканий избранного в 1939 году действительным членом Академии наук СССР.

На первый взгляд такое сочетание может показаться противоречивым. Но в том-то и дело, что оно было органично для Бурденко.

Ему принадлежит свыше 300 научных работ, охватывающих широкий круг медицинских проблем. В большинстве своем это глубокие исследования в области клинической и теоретической медицины с осуществлением сложных экспериментов в области анатомии, физиологии, биохимии, гистологии, патологической анатомии и патологической физиологии. Научные работы Бурденко и выпестованной им школы, то есть своеобразного направления в теоретических, экспериментальных и клинических исследованиях, как правило, были оригинальны и высокорезультативны. Порожденные назревшими вопросами практики, они нередко определяли нужный ответ и вооружали практику эффективными хирургическими средствами исцеления от различных тяжелых недугов.

Бурденко не только выдвигал новые идеи в ряде сфер медицины, способствующие дальнейшему ее прогрессу, он умел настойчиво внедрять в практику свои новаторские замыслы, добиваясь, чтобы они реально работали для нашего народа и как можно лучше. Становление в СССР нейрохирургии (хирургии нервной системы), составляющей ныне одну из развитых сфер советского здравоохранения, неразрывно связано с именем Н. Н. Бурденко, справедливо присвоенного ее центральному очагу — Научно-исследовательскому нейрохирургическому институту Академии медицинских наук СССР в Москве. Ему и его школе современная медицина обязана разработкой методов диагностики опухолей головного мозга, их классификации и хирургического лечения. Ценнейшими вкладами Бурденко и его школы в теорию и практику нейрохирургии явились научно-исследовательские работы в области онкологии центральной и вегетативной нервной системы, нарушений мозгового кровообращения, в том числе по оперативному лечению различных тяжелых заболеваний нервной системы.

Такая насыщенная и плодотворная творческая деятельность чисто медицинского свойства, казалось бы, вполне могла сама по себе составить честь серьезному ученому, достойно заполнить всю его жизнь. Для Бурденко, однако, то была лишь одна из граней его кипучей натуры, одно из самых ярких выражений его незаурядной личности. Трудно, конечно, измерить, чему он в своем непрерывном труде отдавал больше сил, чему меньше, как распределял бесценное время между разными задачами и обязанностями, которые брал на себя. Но если брать не частности, а общее, главное направление деятельности Н. Н. Бурденко, то станет очевидным, что на первом плане у него всегда были насущные интересы обороны Родины в их медицинском аспекте, иными словами — забота о полноценном медицинском обеспечении боевых действий наших войск в случае войны, о максимальной помощи нашим людям, которые могли бы пострадать от вражеского оружия. Чем это было обусловлено — прирожденным гуманизмом, дополненным классическим врачебным человеколюбием? Поначалу, видимо, только этим.

Еще студентом он участвовал в русско-японской войне 1904—1905 годов в качестве помощника врача в составе передового санитарного отряда Общества Красного Креста. На Дальнем Востоке перед ним впервые раскрылись ужасы войны того времени, муки и горе раненых русских солдат, беспомощность и хаотичность обслуживания действующих войск царской армии. Пережитое так глубоко врезалось в его сердце, что с началом первой мировой войны он, тогда уже молодой профессор, признанный хирург-ученый, добровольно отправился на фронт. Как хирург-консультант, он работал во многих сражавшихся частях, пока не был контужен.

Однако он не мог позабыть о безвинных жертвах войны. Снова и снова мысли его возвращались к операционным столам на фронте, где благодарным оружием хирурга, скальпелем, он самоотверженно бился против беснующейся смерти. Тогда-то Бурденко стал неутомимо искать и часто находил новые, более гуманные и действенные методы лечения всевозможных огнестрельных ранений и их последствий. Попутно с его солидными трудами на традиционные для ученого медика темы, а то и оттесняя их, появлялись на протяжении десятилетий многие его работы, касающиеся различных сторон военно-полевой хирургии и теоретической ее основы и хирургической тактики при обработке ран и переломов. В своих военно-медицинских работах он критически осмысливал обширную отечественную и зарубежную литературу по вопросам лечения раненых, обобщал накопленный опыт и новейшие выводы науки и давал четкие рекомендации методов лечения.

Той же цели служили и многие его экспериментальные и клинические исследования, продолжавшиеся непрерывно. Ряд лет Бурденко и его школа выясняли причины и механизмы развития шоковых состояний. Результаты этих сложных исследований, проливших свет на неведомое, помогли впоследствии исцелению бойцов и командиров Красной Армии от тяжелых осложнений ран, полученных на фронте.

Великие преобразования, начавшиеся в нашей стране в результате социалистической революции, увлекали своей мощью и светом выдающегося ученого-хирурга. Его напряженный и многогранный труд, нужный народу, все теснее переплетался с растущей общественной деятельностью, а затем и государственной. В 1932 году Н. Н. Бурденко стал председателем Общества хирургов СССР, в 1937-м возглавлял ученый совет Наркомздрава СССР. В качестве делегата Всесоюзного съезда Советов в 1937 году участвовал в обсуждении и утверждении новой Конституции Советского Союза. Он был депутатом Верховного Совета СССР первого и второго созывов.

Нельзя представить себе, чтобы такой человек не был в курсе международной политической жизни, не знал о том, как люто ненавидит Страну Советов вся мировая реакция, какие грозовые тучи тянутся к нам со всех сторон. С обострением угрозы второй мировой войны, устремленной своим острием против первого социалистического государства, конечно, не случайно совпало повышение общественной активности Бурденко и усиление его внимания к разработке проблем совершенствования военной медицины.

Да и не случайно, разумеется, в тревожном 1939 году стареющий академик с мировым именем вступил в ряды ВКП(б), красноречиво выразив тем самым нераздельность своей судьбы с судьбой своей социалистической Родины, беспредельную преданность делу нашей партии, идеям коммунизма. В. И. Ленин отмечал однажды, что специалисты приходят к признанию коммунизма, руководствуясь данными своих наук[4]. Именно так, по всей видимости, произошло и с Н. Н. Бурденко. После первой мировой войны, глубоко сострадая ее жертвам, он мог лишь размышлять о том, как усовершенствовать медицинскую помощь воинам, защищающим свою страну от наглого и жестокого врага, и можно ли вообще когда-нибудь уберечь народы от войны. Советская действительность показала ему практические пути к этому, он обрел в ней единственно возможную на земле опору для осуществления самых дорогих ему замыслов. Естественно, что для такого целеустремленного и волевого человека, каким был Бурденко, служение науке, гуманистическим идеалам слилось воедино с беззаветным служением советскому обществу. Перед лицом военной угрозы это выражалось практически в его всемерном содействии развитию медицинской службы Красной Армии.

Подобно великому русскому хирургу и анатому Н. И. Пирогову, основоположнику отечественной военно-полевой хирургии, Н. Н. Бурденко придавал первостепенное значение четкой организации медицинской помощи раненным в боях. В предвоенные годы он вложил изрядно труда в совершенствование организационных форм и лечебных методов этой помощи, начатое военным ведомством. В частности, активно занимался разработкой новейших положений и инструкций по основным вопросам военно-полевой хирургии и организации медицинской помощи в действующих частях.

Эти небольшие книжки служили фронтовым медикам своего рода компасом по бесчисленным путям-перепутьям полевой военной медицины в самое трудное время на войне — первые ее месяцы. Они четко излагали краеугольные принципы нашей работы и содержали ряд дельных советов, особенно ценных потому, что в них обобщался опыт медицинского обеспечения недавних боевых действий наших войск против японских интервентов и во время советско-финляндской войны, спровоцированной финскими реакционерами. Они содержали также материал о методах лечения наиболее распространенных огнестрельных повреждений. В мою плоть и кровь вошли тогда строки инструкции по методам хирургического лечения ран. Инструкция открывалась предисловием Н. Н. Бурденко, обращенным к медикам-фронтовикам. Оно было дорого нам не только своими практическими советами, но еще и тем, что было проникнуто уважением главного хирурга к молодым медикам, его верой в наши знания и силы. Слова его действительно прибавляли нам сил.

Но все это лишь прелюдия к той большой и систематической работе по совершенствованию профессионального мастерства военных врачей, в особенности хирургов, которая велась во всех медико-санитарных учреждениях Вооруженных Сил с первых и до последних дней Великой Отечественной войны. В медицинских научно-исследовательских учреждениях и многих госпиталях продолжались исследования, направленные на создание более эффективных методов и средств лечения огнестрельных ран, проникающих ранений органов брюшной, грудной полостей, черепа и позвоночника, а также болезней, порожденных войной. Лучшие из разработанных методов лечения, проверенные на практике, рассматривались на ученом медицинском совете при начальнике Главного военно-санитарного управления Вооруженных Сил и после утверждения рекомендовались войскам без каких бы то ни было промедлений. Мнение главного хирурга Красной Армии имело при этом решающий вес.

Он должен был, понятно, внимательно наблюдать за состоянием хирургических дел на арене всей Великой Отечественной войны, содействуя и словом и делом их неустанному прогрессу, четко фиксируемому цифрами последовательного уменьшения смертности, инвалидности, увеличения числа вылеченных и вернувшихся в свои части для борьбы с гитлеровцами. Впрочем, обязанностей «самого главного» не перечислишь, его зоркий глаз и мудрые советы были полезны всюду, где военные медики бились за сохранение жизни советских людей, против смерти.

В ряду непреложных обязанностей Бурденко во время войны были регулярные поездки на фронт с целью посещения различных медицинских учреждений, ознакомления с организацией лечения раненых. При этом он и его заместители, профессора С. С. Гирголав, В. Н. Шамов, В. С. Левит, крупные деятели хирургии, выступали перед своими младшими коллегами не только по теоретическим проблемам, но и наглядно делились своим опытом хирургического лечения, сами практически помогали многим тяжелораненым.

Еще задолго до приезда Н. Н. Бурденко на Калининский фронт знакомые врачи, работавшие ранее на Западном фронте и встречавшие там нашего главного, рассказывали с восхищением, как он заботится о людях, как поразительно много знает и умеет, как бесстрашен и неутомим.

— Он часто инспектировал госпитали нашего фронта и тыла, — говорила С. П. Позднякова, молодой врач, работавшая по комсомольской путевке в эвакогоспитале № 1502. — И не просто инспектировал — тут же лечил раненых и больных да заодно учил нас. Консультируя раненных в череп и позвоночник, он попутно объяснял нам, начинающим нейрохирургам, принципы диагностики, рекомендовал методы лечения, рассказывал об обширной палитре лечебных средств и путях их применения.

А организатор военной медицины еще со времен гражданской войны Д. Г. Оппенгейм, немало поработавший в здравоохранении, поведал мне о том, как в госпиталях, стоявших летом 1941 года в Калуге, Николай Нилович тут же, на ходу, провел семинар для врачей по вопросам военно-полевой хирургии. Знакомясь на месте с организацией хирургической помощи раненым, он делал клинические обходы, которые служили отличной школой для всего персонала. При случае он подавал пример мужества. Однажды, когда Бурденко выходил из госпиталя, началась бомбежка города вражеской авиацией. На улице оказались раненые, и он поспешил к ним на помощь, хотя кругом продолжали рваться бомбы.

Во время разговоров о главном хирурге все мы сожалели о том, что он давно потерял слух (видимо, то было последствие контузии) и потому общался с собеседником с помощью карандаша и бумаги, — сожалели и удивлялись, как он превозмог такое серьезное осложнение жизни.

Увы, нам еще не было ведомо тогда, что в начале войны Николай Нилович пережил инсульт (внезапно наступающее острое нарушение мозгового кровообращения), который парализовал у него центр речи.

Перелет из Москвы в Калинин, не слишком комфортабельный и не очень-то безопасный, благополучно остался позади. В 3 часа ночи главный хирург Красной Армии прибыл в эвакогоспиталь № 3829. Это был невысокий, плотный, подобранный человек в летах, которого стариком не назовешь. Глаза его за стеклами очков выглядели немного усталыми. Но, здороваясь, он приветливо улыбался.

Я весь был в напряжении, так боялся, что Николай Нилович окажется очень жестким. Но его улыбка тут же создала дружескую атмосферу.

Рядом с ним находился генерал-майор профессор Михаил Никифорович Ахутин, известный хирург в расцвете лет, который, по свидетельству начальника Главного военно-санитарного управления Вооруженных Сил Е. И. Смирнова, «более всего боялся остаться в тылу и всеми правдами и неправдами стремился попасть на фронт»[5]. Будучи в те дни главным хирургом одного из фронтов, он сопровождал Бурденко во время этой поездки как его помощник.

Представляя меня большому начальству, полковник медицинской службы М. И. Барсуков, руководивший госпитальной базой Калининского фронта, сообщил, что майор по его поручению подготовил записку о состоянии медицинской помощи на нашем фронте.

Ахутин живо заинтересовался, как работают армейские хирурги и особенно хирурги в медсанбатах и хирургических полевых подвижных госпиталях, и попросил предоставить ему возможность познакомиться с данными об этом. К вечеру Михаил Никифорович их получил.

На следующий день, в 11 часов, Бурденко и Ахутин стали осматривать госпиталь. Их сопровождали руководители санитарного управления фронта, в том числе профессор Г. П. Зайцев, и госпитальные ведущие хирурги. Начали мы со второго этажа, где находились тяжело раненные в крупные суставы и бедра, в грудную клетку и брюшную полость, в позвоночник и череп.

Я не раз читал и слышал до того, что Бурденко обладает уникальной проницательностью и по немногим признакам, порой уловимым только им, способен глубоко проникать в суть болезни, что он всегда точно формулирует диагноз и принципы лечения больных при первой же встрече. Так и произошло в нашем госпитале.

Заходим в палату, где среди ряда больных лежал тяжелораненый 30 лет, принявший какую-то необычную позу. Бурденко сразу направился к нему. Осмотрев этого раненого в считанные минуты, он написал в своем блокноте, передав его затем мне: «Здесь абсцесс мозга, в левой теменной области, побеседуйте с раненым и подайте его в операционную».

В каждой палате он поражал клинической логикой, порой совсем неожиданной для нас, устанавливал диагнозы, давал советы врачам, намечал раненых, которых будет оперировать сам, — это были самые сложные случаи в нашей практике.

После завершения обхода направились в операционную. Там мы увидели образец нейрохирургической операции. Раненый под наркозом. Хирург четко, сильно и в то же время мягко, как чудилось мне, направляет дрель в сегмент черепа, где находится гнойный очаг. Он именно там, где ожидал хирург. На наших глазах мозг раненого освобождается от губительного гноя. Быстро, следуя друг за другом, проходят разные этапы операции. Наконец наложена повязка. Спустя полчаса раненый приходит в себя. Бурденко под вечер заглянул к нему, проверил пульс, погладил руку. Как он желал добра этому парню с Волги!..

Одна операция, вторая, третья, четвертая. Задачи разной сложности, но одинаковой важности для раненых. И все были решены отменно.

— Четыре спасенных жизни, подумать только! — радуется Ю. С. Мироненко, ведущий хирург нашего госпиталя, обычно прячущий эмоции под ледяной сдержанностью. — И, заметьте, в каждом случае — свое индивидуальное решение, свой подход!..

А операционный день еще продолжался, скальпель Бурденко поставил на путь выздоровления еще целый ряд пострадавших. У последнего из них, командира, оказались тяжелые ранения тазобедренных суставов. Хирургическое лечение в таких случаях и сложно, и крайне трудоемко, требует изрядного физического напряжения. Я не спускал глаз с Николая Ниловича, у него не было и тени чрезмерного напряжения и усталости. Он вскрывал мощные суставы так, будто делал чревосечение, может быть, это и не очень точное сравнение, но все же хочу сказать, что мы, специалисты, от души любовались его работой, — и было чему учиться!

После этой операции, когда наблюдающие стояли молча, полные ощущения чего-то необычайного, произошедшего только что, ко мне подошел профессор Г. П. Зайцев.

— Видали? Вот как надо оперировать, — сказал он с оттенком грусти. — И это не только прекрасный хирург, но и первоклассный теоретик, блестяще осуществляющий свои концепции на деле. Всем нам, — обращается он к Юрию Семеновичу, — надо у него учиться.

К разговору присоединился профессор Ахутин, знавший Н. Н. Бурденко не первый год:

— Друзья мои, Николай Нилович хирург большой руки. Это врач, который не меньше знает топографическую анатомию и патофизиологию, чем хирургию. Это блестящий теоретик и великолепный практик. Он работает не только головой и золотыми руками, но и своим сердцем. Немудрено, что, на его взгляд, самоуспокоенность, зазнайство не совместимы с хирургией. Моментами Николай Нилович бывает суров, но всегда справедлив в своих требованиях. Мы это все хорошо знаем и на него не обижаемся.

Коснувшись далее деятельности главного хирурга как выдающегося организатора эвакуационно-лечебного процесса в ходе боевых действий, Ахутин отметил, что, по мнению Николая Ниловича Бурденко, преемственность в обслуживании раненых и больных на различных этапах эвакуации, обязательная медицинская документация, краткая, четкая и последовательная, позволяют производить полноценную сортировку раненых, имеющую важнейшее значение для лучшей организации лечения, быстрейшего восстановления здоровья раненых. Он всех нас учит, подчеркнул Ахутин, что правильная сортировка, этапное лечение с эвакуацией по назначению раненых, правильная диагностика и комплексное хирургическое лечение представляют собой единый процесс. Таковы, по существу, основные идеи и важнейшие принципы современной военно-полевой медицины. Это наиболее совершенные, высокорезультативные принципы хирургии на войне.

Во второй половине дня вместе с гостями собрались на обед. Он был по-обычному скромен и в то же время несколько торжествен. Наших медиков взволновала встреча с «самым главным хирургом», они были покорены его сдержанностью и дружелюбием, сквозившим в каждом жесте, и особенно его поразительной энергией, творившей чудеса на глазах. Все были рады тому, что увидели в действии знаменитый бурденковский хирургический почерк, который только что повернул на путь спасения еще шесть тяжелораненых.

Чувства, испытанные нами за то короткое время, что провели с гостями из Москвы, выражались, естественно, в сердечных словах, обращенных к Н. Н. Бурденко как ученому-хирургу, коммунисту, советскому патриоту.

Генерал М. Н. Ахутин, поблагодарив от имени Николая Ниловича за добрые слова, обращенные к нему, сказал, что главный хирург Красной Армии и он осмотрели наше хозяйство и порадовались многому, что увидели здесь, и прежде всего той атмосфере, тому рабочему климату, который у нас существует.

— Что мы увидели у вас? — продолжал Ахутин. — Во-первых, то, что основные принципы военно-полевой хирургии осуществляются успешно; во-вторых, ваши врачи-хирурги грамотны, хорошо диагностируют и еще лучше оперируют.

Всем нам было лестно услышать такую оценку, данную работе коллектива.

Тут же я написал на открытке: «Самому главному — спасибо!» Бурденко рассмеялся, встал и пожал мне руку.

Все вернулись к своим делам.

На следующее утро провожу очередную конференцию. Обсуждаем лечебные, диагностические и организационные вопросы. Мироненко, как всегда, выступает с требованиями об улучшении хирургической работы. Никаких ЧП не произошло, но и всякие мелкие погрешности требуют внимания. Называются по именам их авторы, следуют соответствующие замечания — и от ведущего хирурга, и от коллег, и, разумеется, со стороны председательствующего. Важный вопрос поднимает заместитель начальника госпиталя по политической части А. В. Кулагин. Политработники особенно заботятся, конечно, о тяжелораненых, и те сами тянутся к ним, чтобы услышать доброе слово, узнать новости, посоветоваться как с близкими, уважаемыми людьми. Но бывает, их состояние не совмещается с такими собеседованиями. Чтобы предупреждать всякие осложнения, надо усилить повседневные контакты медиков и политработников. Врачи лучше знают больных, они должны своими советами помочь политработникам заниматься своим полезным и важным делом. Все согласились с этими замечаниями Александра Васильевича.

Вижу, стрелки часов приближаются к десяти, надо закругляться. Вот-вот придут Бурденко и Ахутин. Но не тут-то было! Ни Николая Ниловича, ни Михаила Никифоровича… Звоню в физиотерапевтическое отделение и спрашиваю, где наши гости. Василевский отвечает:

— Уже более часа, как они ушли.

— Куда ушли?

— Не могу знать, прикажете разыскать?

— Нет, — говорю, — сам найду, спасибо.

Иду в приемно-сортировочное отделение. Спрашиваю Савогину, были ли здесь наши генералы.

— Да, — говорит Зоя Васильевна, — были и ушли.

— Что они у вас делали?

И Савогина подробно рассказала о посещении отделения Николаем Ниловичем и его спутником.

— Бурденко всем интересовался, — говорила она, — внимательно осмотрел, как идет прием раненых, все что-то записывал, заглянул в первичную документацию, тоже что-то у себя отметил. Был доволен тем, что мы быстро напоили горячим чаем и накормили раненых, поблагодарил через свою книжицу за то, что у нас правильно ведутся сортировка, обработка и направление раненых для первичного осмотра в нашу перевязочную. Николай Нилович подчеркивал, что раненый должен быть хорошо вымыт, что мы должны следить за качеством стрижки всех раненых и особенно раненных в голову, что надо осторожно переносить тяжелораненых в приемно-диагностический отсек. Очень ему понравились наши кригеровские стойки. «Это, — написал он, — хорошо придумано, и конечно же хорошо, что у вас установлена кригеровская система». В общем, по-моему, наши генералы остались довольны постановкой и организацией дела в отделении.

Большое и отрадное впечатление на Савогину произвела сердечность, с какой обращались Бурденко и Ахутин с ранеными.

— Они просто и ласково относятся к ним, словно к своим родным, — заметила она. — И в глазах это светится, и по тому видно, как осматривают, как придирчивы ко всякой мелочи, касающейся удобства и пользы раненого. Я даже не утерпела и говорю: «Забота заботой, все же судьба раненого, товарищ генерал, зависит в конечном итоге от того, как и когда ему оказана первая помощь, и от мастерства хирурга. Не так ли?» — «Нет, — сказал Михаил Никифорович, — судьба раненого зависит от нашего с вами к нему отношения. В нашем деле нет мелочей, все важно: и операция, и уход после операции!»

Выслушав Савогину, решил искать гостей у профессора Тафта, в третьем хирургическом отделении. Там они и были. Оказалось, что после осмотра раненых, находившихся в отделении, завязалась серьезная, весьма интересная беседа между «самым главным» и его госпитальными коллегами, прежде всего профессором Тафтом. Не беда, что беседа проходила в письменной форме, интерес и важность ее для присутствовавших не только не снижались, а, как я увидел, напротив, возрастали. Во всяком случае, внимание наших хирургов лишь обостряли необычность ситуации, значительность собеседника и важность темы, о которой шла речь.

Тут нельзя не сказать немного об отличительной черте таких бесед с Николаем Ниловичем. Он обладал такой яркой и сильной индивидуальностью, таким мощным и оригинальным интеллектом, что при общении с ним непроизвольно забывались трагические последствия его недугов, представлявших собой отзвуки двух войн — первой мировой и Великой Отечественной, — снижение слуха и нарушение речи. Глаза его светились умом и живо реагировали на мысли собеседника, лицо буквально преображалось, иногда ему было достаточно легкого жеста, чтобы выразить свое отношение к написанному собеседником и быть понятым. Ощущение было такое, что он просто предпочитает в данный момент письменную речь устной — то ли из-за того, что горло болит, то ли из неких иных соображений, — предпочитает и все тут, не ощущая от этого никаких неудобств. А сама его речь никак не утрачивала своей насыщенности, остроты и блеска мысли.

Так и было во время разговора, начатого Александром Вульфовичем Тафтом о путях совершенствования хирургии. Но меня тогда волновало совсем другое: когда Николай Нилович начнет операцию?.. Извинившись за вторжение, я обратился к нему с соответствующим вопросом, выраженным, понятно, в письменной форме. Он ответил в своем блокноте: «Нет, не буду. Сегодня оперируйте без меня». Ахутин, стоявший позади Бурденко, который сидел за столом вместе с Тафтом, развел руками: что, мол, ничего не попишешь…

Меня, как всегда, ждали всякие заботы, большие и малые, но разве уйдешь от такого разговора! Среди записей, которые я наскоро делал, сохранились некоторые соображения Бурденко, выраженные в этой беседе, характерные для того времени. Подчеркивая непреложность ряда новых организационных мер, осуществлявшихся в нашей медицинской службе с первых месяцев войны, он заявил: «Военными хирургами должны были стать и тоже в короткий срок тысячи старых и молодых хирургов, пришедших из гражданского здравоохранения на военную службу. Они принадлежали к различным клиническим школам, пользовались неодинаковыми методами диагностики и лечения. Потребовалось взаимопонимание, которого можно достигнуть лишь при использовании единых принципов организации медико-санитарного обслуживания войск. В военно-полевой хирургии это логично приводит к унификации хирургической тактики и стандартизации хирургической помощи раненым. Это во многом помогает вчерашним гражданским врачам стать сегодня отличными военными хирургами».

Потом речь зашла, конечно, о главной заботе хирургов — уменьшении инвалидности и смертности от последствий тяжелых ранений. Суровая печаль легла на сухощавое лицо Николая Ниловича, когда он быстро писал, что мы еще, к сожалению, не всегда перекрываем дорогу смерти, не можем порой перекрывать, хотя и ушли далеко вперед в этом отношении. И тут же привел официальные данные: «При проникающих ранениях груди смертность снизилась по сравнению с прошлыми войнами в 2—4 раза, гнойное воспаление плевры наблюдается в 4 раза реже. Если во время первой мировой войны абсцессы мозга возникали в 70 процентах случаев при ранении в череп, то теперь они наблюдаются в 5 раз реже. Смертность в медицинских учреждениях уменьшилась в 2 раза. Значительно меньше раненых погибает при проникающих ранениях живота и других тяжелых повреждениях».

Дочитав эти строки в блокноте Бурденко, я тут же подумал о раненом, человеке средних лет, с мягким, доброжелательным взглядом больших черных глаз, которого два дня назад в отделении Н. П. Кулеиной оперировали в связи с проникающим ранением в живот. И все вроде бы пошло на лад, да вот при сегодняшнем утреннем обходе он что-то выглядел неважнецки, побледнел, поскучнел, а сейчас уже 11-й час… Забеспокоившись, я тихо сказал Ахутину:

— Может быть, мне можно идти? Нужно посмотреть тяжелораненого во втором отделении…

Ахутин кивнул:

— Конечно! Позвоню в случае чего.

Когда я увидел раненого мирно почивающим в постели с легким оттенком розоватости на впавших щеках, у меня отлегло от сердца.

Проведав еще несколько раненых, внушивших мне тревогу, пусть и не очень обоснованную, и тоже, на счастье, оказавшихся в порядке, зашел в операционную, чтобы, как говорится, хотя бы воздухом ее подышать. Вижу, Мироненко оперирует немолодого раненого, крупного и мускулистого. Операция, судя по всему, сложная, долгая. Хирург явно устал, лицо его в поту. Взглянув на меня, он попросил меня помочь и пояснил:

— Осколок засел в мышцах шеи, не ухватишь…

Тщательно вымыв руки и надев стерильный халат, я присоединился к Юрию Семеновичу.

Оказалось, металлический осколок находится глубоко в тканях, ближе к поперечному отростку шестого шейного позвонка, а операционная рана — спереди и левее ствола трахеи. Наружная сонная артерия была повреждена, из нее била кровь, и Юрию Семеновичу пришлось перевязать ее. При этом в лигатуру, по всей вероятности, попала возвратная ветвь левого блуждающего нерва. У раненого наступило расстройство дыхания, он посинел.

— Давайте-ка снимем кохеры (специальный зажим), распустим лигатуру и высвободим возвратную ветвь блуждающего нерва, — предложил я.

Только сделали эту манипуляцию — все стало на свое место. Раненый начал нормально дышать, порозовел. Затем мы наложили лигатуру на высвобожденный сосуд, зашили операционную рану спереди и перевернули раненого на живот. Подготовив операционное поле сзади и найдя определенные ориентиры, я сделал продольный разрез (Юрий Семенович очень устал, он вел эту операцию почти полтора часа) и, отчетливо представляя себе по рентгенограмме, где притаился металл, тут же на него натолкнулся. Удалив осколок и перевязав кровоточащие сосуды, мы вставили небольшую марлевую полоску, наложили направляющие швы и закончили операцию.

Немного отдохнули, поговорили с Мироненко и решили просить наших генералов посмотреть завтра отделение Н. П. Кулеиной. Там были тяжелораненые, которые, как говорила Нина Павловна, крайне нуждались в советах Бурденко.

Назавтра Николай Нилович осмотрел этих раненых и посоветовал, как их лечить. Затем, произведя очередной обход ряда отделений, приступил к операциям. Он оперировал в тот день так же уверенно и отточенно, как всегда.

Совместные обеды не повторялись, их успешно заменяли обычные стандартные приемы пищи в небольшой офицерской столовой госпиталя. Зато оставалась многогранная совместная работа хирурга-ученого и его фронтовых коллег, реальную пользу которой ощущал каждый из нас в своей повседневной практике.

Тем временем десять дней, отведенных для работы главного хирурга Красной Армии и его помощника в базовом эвакогоспитале № 3829 Калининского фронта, близились к концу. За день до отъезда профессор Ахутин позвонил мне:

— Могу ли попросить у вас машину, чтобы заехать в медсанбат в районе Ржева, посмотреть, как обстоят дела у коллег на переднем крае?

Разумеется, тотчас последовала соответствующая команда нашим транспортникам, и Михаил Никифорович направился поближе к зоне огня.

А примерно через час, вскоре после завтрака, дежурный врач Дубинина встревоженно сообщает:

— Наш генерал негодует…

— В чем дело?

Тамара Борисовна пожимает плечами:

— Не знаю.

Поспешил к Николаю Ниловичу. Рассерженный, мерит шагами комнату. «Где Ахутин?» — спрашивает он с помощью своего блокнота. Отвечаю: «Поехал в медсанбат подле Ржева». Генерал приказывает: «Немедленно возвратить!» Вслед пошла вторая автомашина, и через два с половиной часа Ахутин был в госпитале. Прежде чем отправиться к начальству, он хотел выяснить, что случилось. Я объяснил.

— Да, Николай Нилович не любит игру с огнем без надобности, — сказал огорченный Ахутин и заключил: — Ну что ж, пойду на растерзание…

Стараясь успокоить Михаила Никифоровича, я улыбаясь заметил:

— Ничего, бог милостив…

— На то и надеюсь, — лукаво подмигнув, ответил профессор.

Наступил день отъезда главного хирурга. Первая половина его прошла в обходе ряда отделений, осмотре некоторых тяжелораненых и обстоятельных советах по поводу их лечения. Снова мы удивлялись врачебному чутью и знаниям Бурденко, его редкостному умению быстро проникать мыслью в суть любых последствий ранений, как бы сложны они ни были. Впрочем, теперь, после целой декады работы главного в эвакогоспитале № 3829, на глазах всех наших медиков, мы испытывали не столько удивление, следя за его блистательной работой, которую уже научились в какой-то мере анализировать, сколько гордость за работу, словно сами приложили к ней руки.

И конечно, вспоминая об этой декаде, получившей в нашем коллективе наименование «школа Бурденко», все заново поражались неиссякаемой энергии Николая Ниловича, его способностям, несмотря ни на что, продолжать необъятную научно-исследовательскую, хирургическую и организаторскую деятельность — и это в свои 67 лет…

Когда говорят о школе Бурденко, обычно подразумевают одно из двух оригинальных направлений, проложенных им в медицинской науке, нейрохирургическое или собственно хирургическое. Вместе с тем это и высокая школа гражданского достоинства, школа патриотизма, беззаветного служения нашему народу, социалистической Родине. Феноменальные достижения Николая Ниловича в ряде сложнейших и ответственнейших сфер человеческой деятельности на пользу народа стали возможными лишь благодаря тому, что его исполинский труд был озарен светом великих, гуманистических идей, впервые в истории претворенных в реальность на советской земле. То, как он трудился многие десятилетия, и особенно в период Великой Отечественной войны, было равнозначно подвигу, который останется вдохновляющим примером для наших потомков.

— Подвига тем более значительного, что он требовал не минутного напряжения, а постоянного, длился, по существу, целую жизнь, — добавил один из моих друзей, полковник медицинской службы К. Н. Шилов, с которым я поделился своими мыслями после отъезда главного.

Что ж, это было сказано по существу.

Среди многих воздушных налетов, которым подвергался город Калинин, один особенно запомнился. Вражеские самолеты поздним вечером появились с разных сторон. Видимо, желая породить панику, толкающую людей без надобности на улицы, они пронеслись над городом, паля из пулеметов, и только потом начали бросать бомбы. Но под огонь никто не бросился, люди стали спокойнее, сдержаннее. А противовоздушная оборона, окрепшая за последнее время, не дала противнику времени для маневров. На моих глазах вспыхнули два фашистских самолета, обрушившись с грузом наземь. От разрыва бомб вздрагивали госпитальные здания. Почти все тяжелораненые были к тому времени в подвальных бомбоубежищах. А в операционных и перевязочных продолжалась обычная работа. Там словно бы и не заметили, как налетели фашисты, как вскорости улетели, натолкнувшись на разящий огонь зениток.

Тотчас после отбоя позвонили с фронтового эвакопункта, осведомились, все ли в порядке, а затем сообщили, что утром к нам приезжает для инспектирования заместитель главного хирурга Красной Армии генерал-лейтенант медицинской службы Семен Семенович Гирголав.

Этот известный хирург-клиницист, профессор, возглавлявший одну из кафедр Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова в Ленинграде, был крупным специалистом по наиболее сложным проблемам травматологии и ортопедии. Вскоре после нашей встречи, увидев, что я рассматриваю списки раненых, подготовленных к эвакуации в тыл, и выздоравливающих — к выписке в запасной полк, он задал свои первые деловые вопросы, которым, замечу, не было конца все семь дней его пребывания в госпитале.

Прежде всего Семен Семенович поинтересовался, сколько в процентном отношении раненых после пребывания в госпитале направляется в полк и сколько эвакуируется в тыл. Я ответил, что у нас эти пропорции неравнозначны и они не в пользу тех, кого отправляем в полк, потому что наш госпиталь для тяжелораненых. Основная масса их — с повреждением бедра и крупных суставов, есть и с другими комбинированными ранениями. Мы стремимся к резкому уменьшению инвалидности, увеличению количества восстановительных операций и спасению людям жизни. Далее я отметил, что многие из наших раненых страдают от разнообразных осложнений огнестрельных повреждений. Эти осложнения обычно возникают по дороге в госпиталь. Поэтому удельный вес выписываемых в полки незначителен. Легкораненым, собственно, не место в нашем госпитале, да вот при сортировке об этом порой забывают.

Когда мы расположились в комнате, отведенной для гостя, он, закурив, стал с увлечением говорить о предстоящем седьмом пленуме ученого медицинского совета при начальнике Главного военно-санитарного управления, где будут обсуждаться проблемы восстановительной хирургии.

— Это очень важный вопрос, правильное решение которого поможет быстрее поставить на ноги многих из тех, кто пострадал от вражеского оружия. Возможности восстановительной хирургии еще далеко не исчерпаны, мы только открываем их для себя.

И осведомился, обратившись ко мне:

— Ну а конкретно, кого и куда отправляет сегодня госпиталь?

— Всего должны уехать сегодня 320 человек. 260 из них — это тяжело раненные в крупные суставы и бедра, причем 45 перенесли тяжелый раневой сепсис, 120 — с поврежденными конечностями перенесли резекцию крупных суставов, преимущественно коленного и локтевого. Затем значительная часть раненых страдала газовой инфекцией, обморожениями и эрозийными кровотечениями. Наконец, у 57 раненых были комбинированные ранения конечностей, шеи, лица, грудной и брюшной полостей. Само собой, все раненые обработаны хирургически, сепсис ликвидирован, почти на исходе имевшиеся у них тяжелые осложнения, все окрепли и готовы к транспортировке.

Относительно того, куда отправляют наших раненых, мне нечего было сказать. Я знал только, что мы их вывозим к военно-санитарным поездам: № 1111, начальником которого является военврач 3-го ранга Эпштейн, № 1119 — военврач 3-го ранга Ярцев и № 1156 — военврач 3-го ранга Ткаченко. Конкретные места назначения этих поездов определяются в пути, по соответствующим приказам. Об этом я и доложил генералу.

Тут же у него возник новый вопрос:

— Скажите, кроме ампутации бедра, какой процент тугоподвижности поврежденных суставов?

Вопрос простой, но данных для ответа у меня не было, что я и сказал. А Гирголав начал излагать свои мысли по поводу таких ранений, новые для нас и важные для нашего дела.

— Да, — говорил он, — лечение последствий иммобилизации (т. е. неподвижного состояния конечности) — дело трудное, но тем не менее есть основания надеяться на успех в 10 процентах. Остеомиелиты бедра, несмотря на их упорство, также при надлежащем лечении смогут быть процентов на 20 излечены, особенно принимая во внимание ту малую активность хирургов тыла, которая была установлена на последнем госпитальном совете.

Восстановительная хирургия очень нужна на войне, и то, что как бы мимоходом рассказывал о ней Семен Семенович, было очень существенно для нас. Он отметил далее:

— Неправильно сросшиеся переломы и ложные суставы требуют чаще всего оперативных вмешательств, однако эффект от них мы ожидаем скромный — менее 7 процентов. Повреждения мягких тканей в подавляющем большинстве случаев представляют собой повреждения нервов. Практика показывает, что хотя на успех можно рассчитывать в 40 процентах, однако сроки лечения весьма значительны.

Я видел, что генерал уже немолод, устал с дороги, вероятно, голоден, поэтому предложил завтрак. За столом продолжался разговор, начатый Гирголавом. В заключение он подчеркнул, что история поставила нас, советских военных врачей, на особое место. Мы теперь убедились, что оказались впереди военных врачей наших врагов, хотя германская медицинская наука всегда была весьма высока. Мы имеем силы стать в военно-полевой хирургии на первое место и впереди англичан, американцев. Если всех воинов Красной Армии, сказал он, вдохновляет мужественный образ Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова, то нас, военных медиков, еще и образ великого русского хирурга Николая Пирогова.

Потом знакомили профессора с госпиталем. Начали с приемно-сортировочного отделения. В этот момент привезли раненых. Как всегда, началась их сортировка и санитарная обработка, людей кормили и размещали по отделениям. Генерал внимательно слушал доклад старшего лейтенанта медицинской службы З. В. Савогиной, он задавал вопросы и получал от Зои Васильевны четкие ответы. Так мы осмотрели почти всех раненых.

Семену Семеновичу понравилась кригеровская система для носилочных раненых.

— Умно придумано, — бросил он, — в три раза увеличивает площадь, и раненые лежат не на полу, а как в купированном вагоне.

Понравилась ему поточная система приема раненых. Здесь же он задал вопрос начальнику фронтового эвакопункта полковнику Барсукову, находившемуся в это время в нашем госпитале в связи с приездом заместителя главного хирурга Красной Армии:

— Скажите, Михаил Иванович, во всех госпиталях так организован прием?

Тот, несколько помедлив, сказал:

— Здесь мне нравится. Все продумано, все сделано для облегчения ухода за тяжелоранеными. В любой момент может быть оказана квалифицированная помощь. В других госпиталях многого не хватает.

Мы пошли в госпитальные отделения. Во время обхода Гирголав возвращался к вопросам восстановительной хирургии, соразмеряя все виденное им с требованиями этого большого дела. Он подчеркивал, что надо всемерно предупреждать инвалидность.

— Посмотрите, что получается при ранениях лица с повреждением кости, — говорил профессор, — контрактуры и неправильно сросшиеся переломы дают 30 процентов всех уволенных по повреждениям лица, а остеомиелиты — 35 процентов. Не меньше уволенных по поводу повреждения периферических нервов. Возьмем для примера различные повреждения плеча. Общее число уволенных со службы из-за них составляет 11,8 процента. Это само по себе уже много. Но если посмотреть, какие ранения плеча окончательно выводят из строя воинов, то оказывается, что 98 процентов из этого общего числа уволено вследствие повреждений периферических нервов. Между тем такие повреждения в значительной своей части поддаются восстановлению, поверьте. Об этом свидетельствует практика. Поэтому реставрационная работа приобретает здесь исключительно важное значение. Она должна найти себе организационное разрешение в структуре восстановительных госпиталей.

Мысль о создании специализированных восстановительных госпиталей пришлась по нраву всем нам. Мы думали и о том, что вообще каждый хирург должен побольше заботиться не только о спасении раненого от гибели, но и о возвращении ему полноты сил, а с ней боеспособности или, по крайней мере, трудоспособности.

Мы обсуждали эту проблему, делая в то же время полезные практические выводы для себя, своей работы. Семь дней Семен Семенович находился в госпитале, знакомился с ранеными, приглашал на собеседования ведущих хирургов других госпиталей, и забота о расширении и совершенствовании восстановительной хирургии все шире распространялась среди медиков фронта.

Провожая заместителя главного хирурга, все мы думали о том, что этот спокойный седой ученый, с мягкими манерами истинного ленинградца, отлично знает свое дело, полон творческого огня, способен разжигать такой огонь и у многих, кто его слушает.

Пребывание какой-либо медицинской знаменитости, пусть и не очень длительное время, в любом госпитале, в любом отделении всегда отражается положительно на настроении персонала, раненых и больных, способствует улучшению дела хотя бы тем, что порождает новые надежды, стимулирует естественное желание блеснуть перед светилом, ну и, конечно, тем практически ценным, что привносит в устоявшуюся работу свежий человек, особенно когда он высокоавторитетен. Нет на моей памяти исключений из этого правила, если не считать небольшого инцидента, имевшего место у нас в госпитале, причем инцидента не столько печального, сколько конфузного, с моей точки зрения.

На следующий день после отъезда в Москву заместителя главного хирурга Красной Армии генерал-лейтенанта медицинской службы профессора С. С. Гирголава, оставившего о себе добрую память у всех работников и обитателей госпиталя, мой непосредственный начальник из вышестоящей фронтовой инстанции вдруг сделал мне впервые внушение, почти что взбучку. Правда, я выступал в этой процедуре лишь как смежное звено — гневный пыл моего шефа был обращен в основном против одной из моих подчиненных, ординатора третьего хирургического отделения военврача 3-го ранга В. А. Золотухиной, но я-то отвечал за нее, как и за каждого из нескольких сот служащих госпиталя.

Так что же, собственно, натворила Золотухина? А она, оказывается, во время последнего осмотра генералом ряда раненых в третьем отделении, за несколько часов до его отъезда, пребывала на своем посту с подкрашенными губами и явными признаками маникюра. Сам генерал, надо сказать, то ли не заметил этого, то ли не придал этому значения, а может быть, чуть улыбнулся в душе по поводу легкого косметического изыска военврача 3-го ранга в свободный от операций день. Да вот полковник из санитарного ведомства фронта был потрясен…

Обстоятельно и сурово изъяснив свои эмоции, он поручил мне сделать соответствующее внушение товарищу военврачу, доведя до ее сознания всю непозволительность проступка.

Приказ есть приказ. Я изложил нарушительнице в общих чертах указание начальствующего лица. Она покраснела, как девочка, до корней волос и произнесла глухо: «Извините», — что также было не по форме. Присутствовавший при этом Ю. С. Мироненко, наш взыскательный ведущий хирург, вынул изо рта трубку, с которой не расставался в свободное время, и стал сердито вертеть ее в руках и усердно разглядывать.

Я еще долго в тот день ощущал крайнюю неловкость от этого инцидента. Мне вспоминалось, как хорошо держится с больными Вера Алексеевна в свои 24 года — с сердечной распахнутостью и в то же время с естественным достоинством, внушающим уважение; как легко, не задумываясь, поделилась она недавно своей кровью с оперируемым, когда потребовали обстоятельства; как быстро вошла в свою ответственную роль за операционным столом на первом же послеинститутском году, еще не окончившемся, кстати. И еще раз подумалось: до чего же все-таки они молодцы, наши госпитальные медички с дипломом и без него.

Конечно, во фронтовом госпитале куда легче, чем на линии огня. Но и он никому не дает страховки. А неустанный будничный труд в госпитале, без твердого регламента рабочего времени, без выходных дней, часто в далекой от какого бы то ни было комфорта обстановке и, главное, перед лицом безмерных человеческих страданий, — какого напряжения он требует, в особенности от женщин, несущих на себе основную его тяжесть, к какой неослабной выдержке и в то же время душевной отзывчивости обязывает! Мужчинам это дается в общем легче, с нас не тот спрос. А от молодых и не слишком молодых врачих и милых сестриц, как их называют раненые меж собой, инстинктивно ждут и голоса помелодичнее, проникающего в сердце, и всегдашней опрятности, принаряженности хоть в малом, и ласкового взгляда, как бы они ни устали, что бы ни было у них на душе. Вот за что, между прочим, надо благодарить прежде всего ту же Веру Алексеевну, с ее неиссякаемой бодростью и светлой улыбкой, которые тоже лечат, размышлял я тогда.

К слову сказать, военврач Золотухина, вместе с рядом других медичек, действительно получила вскоре такую благодарность в приказе по госпиталю, благо подоспело 1 Мая 1943 года. Праздник прошел у нас, понятно, весьма скромно, разве в некоторых палатах состоялись небольшие концерты с песнями и стихами в исполнении самодеятельных артистов, наших шефов, да обед удалось приготовить получше, чем в обычные дни. Но Первомай был дорог нам в это трудное время прежде всего как еще одно подтверждение нашей верности всем дорогим советским традициям.

А еще до праздника у нас побывали новые высокие гости-наставники. Первым из них был генерал-лейтенант медицинской службы профессор В. Н. Шевкуненко.

— Что-то знакомая фамилия, — сказал я полковнику М. И. Барсукову, когда он сообщил о приезде этого представителя Главного военно-санитарного управления.

— Еще бы! — ответил Барсуков. — Вы, наверное, учили по его книге топографическую анатомию и оперативную хирургию.

— Так это тот самый Шевкуненко! — ахнул я в простоте душевной. — И он еще по фронтам раскатывает!..

Барсуков рассмеялся, заметив:

— И притом один из самых строгих инспекторов, учтите.

Это была шутка. От Виктора Николаевича на версту веяло отеческой добротой, удивительной сердечностью. Худощавый, легкий в движениях, он, казалось, совсем не чувствовал своих 70 с лишним лет, их бремени. Этот милый человек в наших глазах все время как бы представлял героический блокадный Ленинград, откуда он отбыл, лишь повинуясь вторичному приказу. И первое, что он произнес в нашем госпитале после приветственного рукопожатия, было: «Скажите, пожалуйста, у вас работает кто-нибудь из Ленинграда, из ленинградских хирургов?» И он мог запросто ссылаться по ходу деловых собеседований на события, давно ставшие историческими, как их незаурядный современник. Но главным для него при всем том неизменно оставался нынешний день с его категорическими требованиями. И все свои обширнейшие знания, богатейший практический опыт, свет ясного ума он отдавал решению насущных задач медицинского обеспечения боевых действий советских войск.

Можно сказать, что до выступлений и просто товарищеских бесед профессора Шевкуненко с медицинским персоналом эвакогоспиталя № 3829 мы недостаточно полно и глубоко, а значит, не всегда правильно представляли себе лечебно-эвакуационный процесс, ставший краеугольным камнем войсковой медицинской службы в период Великой Отечественной войны. Он знал всю эту сложную механику изнутри, причем не статичной, а в движении, в непрерывной работе и преодолении всяческих трудностей, с которыми как бы мимоходом знакомил слушателей. А начинал разговор почти что с эпической запевки:

— В 1918—1919 годах в военно-санитарном управлении Петрограда мне довелось помогать организовывать эвакуацию раненых с фронта. И это, знаете ли, было делом нелегким, даже очень…

Тот, кто ожидал, что дальше пойдет живописный экскурс в были давних времен, ошибался. Виктор Николаевич, как говорится, сразу же брал быка за рога, увязывая свой прежний опыт с сегодняшними проблемами, которые волновали нас. Он заставил лучше понять необходимость органического сочетания в наших условиях лечения и эвакуации как двух взаимно связанных сторон единого процесса, обеспечивающего в сложной боевой обстановке непрерывность и полноценность медицинской помощи раненым. Мы будто прошли с ним, ступенька за ступенькой, все этапы лечебно-эвакуационного пути раненых, начиная с места первой помощи на поле боя или близ него и кончая отправкой их по назначению из нашего госпиталя.

Профессор не уставал привлекать наше внимание к особенностям специализированного лечения, приобретавшего все более широкое применение на фронте. Задачи, вытекавшие отсюда для военных медиков, четко определялись сутью дела: поскольку целью эвакуации раненых стала возможно более скорая и удобная доставка их именно в те медицинские учреждения, где есть все необходимое для лечения конкретных огнестрельных ранений и недугов, постольку, естественно, возрастают требования к результатам предварительных медицинских осмотров, к предварительным диагнозам.

— Для того, кто не знает, в какую гавань он плывет, нет попутного ветра, так справедливо полагали в Древней Греции, — говорил Шевкуненко. — Попутный ветер нужен как воздух всем путешествующим по различным этапам нашего лечения с эвакуацией по назначению. Обеспечить точность подобных назначений в абсолютном большинстве случаев — дело не очень простое и совсем не легкое, но вполне реальное для нас с вами, а главное — обязательное. Альтернативы тут нет!..

К этому выводу все мы обращались еще не раз, когда вместе с Виктором Николаевичем осматривали, звено за звеном, все многоярусное госпитальное хозяйство, глядя на него как бы заново, в свете обостренных требований специального лечения.

Завершилось это путешествие в центральной операционной госпиталя. Там шло в тот момент несколько операций. Одну из них, резекцию коленного сустава, закончил при нас Мироненко. Все было в норме. Врач рассчитывал на более или менее скорую поправку раненого, с сохранением готовности к труду, а может быть, и к ограниченной военной службе в тыловых частях.

На соседнем столе Т. Б. Дубинина останавливала кровотечение у оперируемого. Боец, которому было всего 23 года, поступил в госпиталь в связи с осколочным ранением мягких тканей верхней трети правого бедра. Никто не подозревал, что повреждена также бедренная артерия. Когда Тамара Борисовна рассекла рану и удалила осколок, ей брызнула в лицо кровь, тут же остановленная хирургом. Операция велась под местной анестезией, больной сохранял сознание и пожаловался на боль в правой подвздошной области. Услышав это, Юрий Семенович, уже отправивший в палату своего оперированного, осмотрел живот этого раненого, основательно прощупал его, мысленно прикинул путь осколка в теле и сказал:

— Полагаю, с животом порядок.

— Я тоже так считаю, — отозвалась Дубинина.

Она наложила повязку с мазью Вишневского на рану, сделала так называемую заднюю гипсовую шину и с легкой душой проводила раненого.

На третьем столе Л. А. Ювенский оперировал лейтенанта с ранением мягких тканей правой ягодичной области. Что повинно в этом ранении — осколок или пуля, было неизвестно. Рана оказалась неглубокой, обошлось без осложнений. Поэтому Леонид Александрович произвел лишь хирургическую обработку раны, вставил турунду (марлевую полоску) с раствором риванола да наложил повязку так, чтобы она быстрее отсасывала отделяемое из раны.

Шевкуненко делился с нами своими впечатлениями обо всем, увиденном в госпитале. Сталкиваясь с недостатками в организации ли дела, в действиях ли врачей, сестер, административных работников, он, как всегда, корректно, но без экивоков называл вещи своими именами, тут же уточняя, что именно следовало бы сделать в том или ином случае и почему. Но превалировали в его замечаниях все же положительные стороны госпитальной действительности, которые он опять же кратко анализировал и порой дополнял практическими советами. А перед отъездом, завершая последний деловой разговор с командным составом госпиталя, генерал сказал много хороших слов о наших медиках.

Профессор говорил о том, что за короткое время он как-то быстро сроднился с нашим коллективом. Весь персонал госпиталя показал горячую заинтересованность в хорошей организации помощи раненым. Ему, как старому профессору, военно-полевому хирургу и топографу-анатому, отрадно было смотреть, как наши хирурги работают, как бережно они относятся к поврежденным тканям, как соблюдают те основы, которые он много лет разрабатывает в Военно-медицинской академии. Профессор специально обучал врачей, как надо обращаться с живыми тканями, с сокращающимися под ножом хирурга мышцами, с брызжущими кровью сосудами, и убедился на практике, что его труд не пропал даром, он побуждает врачей к размышлению и дифференцированной хирургической работе. Генерал-лейтенант медицинской службы профессор В. Н. Шевкуненко поблагодарил всех за теплый прием и внимание, пожелал больших успехов в нашем труде и высказал надежду, что после советов специалистов ГВСУ мы будем еще лучше работать на благо здоровья защитников Родины.

Эти проникновенные слова маститого хирурга-ученого, одного из соратников Н. Н. Бурденко, теперь перекликаются для меня с тем, что писал генерал-полковник медицинской службы Е. И. Смирнов: «Посещения Николаем Ниловичем и его заместителями медицинских учреждений, ознакомление с организацией лечения в них оставляли след в работе медицинского персонала, имели для него большое познавательное значение, а выступления на армейских и фронтовых конференциях хирургов, а также на пленумах Ученого медицинского совета при начальнике ГВСУ превращались в школу повышения хирургических знаний и воспитания подвижничества в работе и мужества в поведении, столь необходимых в условиях боевой деятельности войск»[6].

Разумеется, мы тогда не предавались столь глубокому анализу рабочих поездок на разные фронты известнейших деятелей советской военной медицины, но ее патриотическая суть и высокая практическая эффективность были для нас очевидны. Эти маститые хирурги обучали нас, как надо спасать раненых. Испытывая каждый раз чувство признательности и благодарности за это нашим высоким друзьям и наставникам, мы долго не имели возможности выразить его практически. Во время пребывания Виктора Николаевича Шевкуненко такая возможность вдруг появилась, и мы немедля реализовали ее, пусть несколько неуклюже, зато от души.

Дело в том, что генерал прибыл к нам, говоря мягко, в весьма незаслуженном обмундировании. Шинель его носила явные следы пребывания на передней линии, у костров. В неважном состоянии были сапоги, что встревожило нас прежде всего как врачей, заботящихся о здоровье человека на восьмом десятке лет, да еще в весеннюю непогоду. Судя по всему, старому ученому было не до себя, не до своего внешнего облика. Тем более, что он был одинок, супруга его трагически погибла, и скорбь о ней читалась в его умных глазах.

Словом, обговорили все с моим замполитом и некоторыми коллегами-хирургами, получили «добро» во фронтовом военно-санитарном управлении, установили контакт с вещевиками на самом их высшем уровне, и машина закрутилась. Меньше чем через неделю пребывания у нас, когда генерал подошел к вешалке, собираясь отбывать, обнаружилось вдруг, что шинели его нет, сапог тоже. То есть они были, но явно не его, совсем новые, хотя, как выяснилось тут же, подогнанные под его размер тютелька в тютельку. Я начал было объяснять, что к чему, в тонах возможно более деликатных, почему-то с виноватой улыбкой. Но Виктор Николаевич был обижен, крайне расстроен. Тогда я выложил ему прямо все, как есть, и протянул накладные на его имя с печатями, одну — на шинель, одну — на сапоги, отчего он несколько успокоился. Потом расписался там и тут, вздохнул и, облачившись как должно, даже пошутил:

— Ну вот, наконец-то, я с вашего благословения, стал почти что настоящим генералом…

Подробности всего этого мигом облетели весь госпиталь. А затем сказание о том, как в этом распрекрасном госпитале разодели по-генеральски самого знаменитого из старых докторов, мудрого и доброго, но не заботящегося о себе, стало одной из жемчужин госпитального фольклора, доставляя радость людям.

Битва за жизнь

Позвонили с фронтового эвакопункта:

— На Калининский фронт по приказу Главного военно-санитарного управления прибывает бригада хирургов во главе с профессором Юдиным. Она будет базироваться в вашем госпитале. Подготовьтесь к приему.

— Разрешите вопрос?

— Слушаю.

— На какой срок направлена бригада?

— Два месяца, круглых два месяца будет работать у вас!

Эта приятная новость окрылила меня. И рад я был прежде всего тому, говоря начистоту, что это означало реальное подкрепление нашим хирургическим силам, работавшим на пределе… И тут же подумал о человеке, возглавляющем бригаду, «том самом Юдине, который всегда ведет битву за жизнь», и обрадовался еще больше: какие блистательные уроки получим, какой огромный опыт приобретем!..

Для того чтобы стали понятными мои тогдашние эмоции, следует хотя бы немного рассказать о профессоре С. С. Юдине.

Сергей Сергеевич рано обрел свое призвание. Еще юношей в двадцатые годы он учился хирургии у известного ученого И. К. Спижарного в клинике МГУ имени М. В. Ломоносова, а затем совершенствовался и начал научную деятельность под непосредственным руководством Н. Н. Бурденко. Почитая своих выдающихся наставников, он, однако, с самого начала самостоятельной работы пошел своей дорогой, скоро определившись как яркий и многогранный талант. По справедливой оценке академика Б. В. Петровского, сделанной в предисловии к книге С. С. Юдина «Размышления хирурга», подчеркнуто: «В памяти современников он остается величайшим мастером хирургии, который достиг в этой области виртуозной техники и высокой степени совершенства»[7].

С начала тридцатых годов и до конца своих дней (он умер в 1954 году) Сергей Сергеевич работал в Москве, в Институте, носящем имя прославленного русского хирурга второй половины XIX века Н. В. Склифосовского, крупнейшем лечебном и научно-исследовательском центре скорой медицинской помощи, который и по сей день ведет битву за жизнь при любых внезапных острых заболеваниях, тяжелейших травмах и ранениях. Самый характер деятельности этого уникального медицинского учреждения требует очень многого от его ведущих хирургов, тем более руководителей, в круг которых входил С. С. Юдин. Для их наиболее плодотворной деятельности нужны универсальные медицинские знания наряду с глубоким проникновением в сопредельные науки: физиологию, биологию, биохимию и др. Им требуется быстрая и гибкая работа мысли, высокоразвитая интуиция, абсолютная чуждость слепой приверженности догмам и схематизму, негаснущий пыл, дерзновенная смелость поиска и действий, неиссякаемое трудолюбие. И все это — с позиций высокого гуманизма, непоколебимой верности своему трудовому народу, советской Родине.

Юдин обладал в полной мере такими драгоценными качествами, они к тому же гармонически сочетались у него с рядом примечательных индивидуальных особенностей. Он любил и превосходно знал литературу, искусство, обладал бесспорными способностями к музыкальному исполнительскому мастерству; его перу принадлежал ряд ярких по мысли и стилю эссе философского и публицистического характера; горячий поклонник живописи, он слыл ее первоклассным знатоком и среди известнейших художников. Словом, у некоторых могло создаться впечатление, что он принадлежит к разряду легковесных натур.

Но то было совсем не так. Над многообразием его интересов и увлечений властвовал профессиональный и гражданский долг. Даже любимую музыку он сделал служанкой главного — хирургии. Страстно убежденный — а он вообще во всех делах был страстен, максимален, — что между наукой, под которой подразумевал прежде всего медицину, и искусством нет коренных различий, глухой стены, он стремился возвысить хирургию до степени искусства и достиг этого при хирургическом лечении многих травм и заболеваний, прославившись у нас в стране и за рубежом. Его знали как крупнейшего в мире специалиста по брюшной хирургии, всячески почитаемого за практические и исследовательские работы в этой сложной области медицины.

Тем не менее вопреки его привычкам и порожденному ими довольно ходкому до войны представлению о нем как о заядлом эгоцентрике, который никогда не сходит с облюбованного им пути, тем более в основном русле своей жизни — медицине, Сергей Сергеевич в конце июня 1941 года ограничил работу в брюшной хирургии, как бы перечеркнув разом все достигнутое им в этой трудной сфере деятельности. А взамен стал упорно совершенствоваться в совсем иной области человеческой патологии — в костно-суставных огнестрельных повреждениях и операциях на костях и суставах, что, по логике вещей, потребовало от него изрядного дополнительного напряжения сил.

Разумеется, такая звезда первой величины, как профессор С. С. Юдин, вполне могла бы и в период войны продолжать привычное вращение по своей орбите — надобность в операциях на органах брюшной полости никогда не исчезала. Но он, очевидно, знал, во-первых, что среди действующих войск наиболее распространены ранения в конечности, костно-суставные повреждения, во-вторых, что раненных в живот, требующих незамедлительной помощи, оперируют в медсанбатах, в зоне огня, куда его на постоянную работу не пустят. А если он и пробьется туда, то из-за слабого здоровья да и шестого десятка лет удержится там не очень долго…

Словом, судя по решительности, с какой профессор переключился на новую сферу хирургической деятельности, он считал, что именно в ней его знания и опыт, его редкостный хирургический дар будут наиболее полезны во время войны. Таким образом, Юдин отнюдь не изменил себе, как мнилось иным, напротив, это было красноречивым подтверждением его нерушимой верности самому себе в наиболее дорогом и важном для каждого честного человека — в непреклонной преданности своему народу, своей отчизне.

Многогранные достоинства Сергея Сергеевича позволили ему стремительно освоиться в новой для него сфере хирургического лечения и ведения борьбы за каждую жизнь. Более того, он вскоре и здесь проложил новаторскую юдинскую тропу, которая спасла многих от инвалидности, а то и преждевременной кончины. Но об этом мы впервые узнали от него самого. Как и о кое-чем другом, что он делал тогда, важном для военно-полевой медицины и благотворном для жертв борьбы за справедливое дело. Вот что, собственно, и привело профессора С. С. Юдина с его хирургической бригадой в эвакогоспиталь № 3829 Калининского фронта.

Этот высокий, худощавый человек, как бы вытянутый в струну, с целеустремленным взглядом, с длинными, сильными пальцами, выглядел именно таким, каким запомнился мне по ряду его портретов, выполненных маститыми художниками, — устремленным вперед, сильным и в то же время нервическим, с пронзительным взором за стеклами очков, со строгим выражением лица и легкой иронической улыбкой. Правда, живописцы изображали его преимущественно в предоперационной подготовке или в белом халате, а тут он был в отутюженной военной форме, и она шла ему.

Встречая гостей, я представил им нескольких военврачей, которые были в это время рядом со мной, и попросил Юдина, если это ему удобно, ознакомить в общих чертах с программой работы бригады в нашем госпитале. Он охотно согласился.

Из его сообщения следовало прежде всего, что такие бригады во главе с инспекторами-хирургами, каким он был по нынешней должности, побывают сейчас на всех фронтах. Направленные Главным военно-санитарным управлением Вооруженных Сил СССР, они должны непосредственно поработать с ведущими хирургами и старшими операционными сестрами каждой госпитальной фронтовой базы, показать им на практике в ходе обследования раненых диагностические приемы и методики хирургического лечения огнестрельных повреждений, разработанные на основе опыта войны и утвержденные главным хирургом Красной Армии Н. Н. Бурденко.

Все подумали, что речь пойдет именно о повреждениях живота, поскольку профессора Юдина знали как выдающегося мастера брюшной хирургии. Но он повел разговор об инфицированных (загрязненных микробами) ранениях и повреждениях крупных суставов и длинных трубчатых костей. Если вначале, трактуя об общих моментах, он был сдержан и нетороплив, то, перейдя к хирургическим мотивам, стал говорить горячо, акцентируя их выразительными жестами. Мы услышали впечатляющую лекцию об огнестрельных повреждениях различных органов и систем организма, о всевозможных комбинированных ранениях, об инфекциях, угрожающих жизни, и средствах предотвращения заражения крови при ранении и о другом, не менее существенном при таких ранениях. Нельзя сказать, что Юдин сплошь открывал для нас неведомое, но емкий анализ всей проблемы, сделанный им, был полезен сам по себе, и, кроме того, многое, издавна известное, приобрело в его освещении особенно выразительные черты, помогающие врачу.

Затем, вернувшись к суховатому, деловому тону, профессор ознакомил нас вкратце с режимом работы своей бригады, ее планами и подчеркнул, взглянув на меня, что многих из тех, кого он будет оперировать в госпитале, хотелось бы отправить для дальнейшего наблюдения и лечения в Москву, в Институт имени Н. В. Склифосовского. Мне оставалось ответить, что решать такие вопросы я неправомочен, но сегодня же все обговорю во фронтовом эвакопункте.

В тот же день развернулась всесторонняя подготовка к показательным операциям, которые намерена была провести бригада хирургов под руководством С. С. Юдина. Наряду с ее устройством в госпитале следовало позаботиться и о более 100 слушателях своеобразного курса хирургической практики на войне, представляющих все 55 военных госпиталей Калинина, предупредить их о днях и часах занятий, чтобы они могли заранее договориться с руководством об освобождении от работы на это время. Кроме того, с избытком хватало обыденных госпитальных хлопот. Поэтому, когда мне позвонил Юдин уже из своего госпитального кабинета, я не смог сразу ответить на его вопрос о том, когда его бригада сможет приступить к работе. Ознакомившись с нашим графиком, в котором было отведено два дня на все подготовительные мероприятия, профессор вроде бы успокоился. Но в заключение все же сказал несколько ворчливым толом:

— Вы же знаете, какие задачи на нас возложены. А времени мало, всего лишь два месяца…

Такая ворчливость была мне по душе.

На следующий день, после утреннего обхода, Юдин попросил меня с ведущим хирургом подняться для совета в операционно-перевязочный блок, где он со своей бригадой наводил привычный ему порядок и нуждался в некоторой помощи наших хозяйственников.

Объясняя свой замысел, он говорил:

— Все здесь имеет свое значение — и расположение операционных столов, и место для операционной сестры (это он особенно подчеркнул), и освещение, и пути доставки раненых в операционную, и их эвакуация в палаты, все должно быть продумано от начала до конца. Да, надо найти место для переносного рентгеновского аппарата, подвести к нему электропровод, расставить столы так, чтобы ассистенты друг другу не мешали, поскольку я работаю одновременно на трех операционных столах.

И на прощанье сказал мне:

— Не забудьте выделить место для гипсовых бинтов вблизи трех цуг-аппаратов, необходимых для нашей работы.

Признаться, я услышал впервые это название и поэтому спросил Юрия Семеновича:

— Вы видели эти аппараты?

— Конечно, можете не беспокоиться! — ответил он лихо.

Зная уже довольно неплохо нашего ведущего хирурга, я мигом безошибочно заключил, что он тоже впервые слышит об этих цуг-аппаратах. Но то было не столь важно, главное заключалось в том, что если Мироненко сказал так уверенно, значит, все будет сделано вовремя и как надо.

Ночью отправили большую партию раненых для завершения лечения в специализированных госпиталях далекого тыла. Отправка проходила нормально, без налета вражеской авиации, без неприятностей из-за ошибок в отборе раненых, никого не возвратили после проверки на вокзальном эвакопункте.

А под утро прибыл смешанный санитарный поезд, формировавшийся в действующих частях. Значительную часть тяжело раненных в бедро и суставы, находившихся в поезде, направили к нам, в эвакогоспиталь № 3829.

Чтобы избежать малейших промедлений с оказанием нужной помощи, устроили очередной аврал. Основной состав хирургических отделений, врачи и медицинские сестры, подключились к работе приемно-сортировочного отделения.

Меня порадовало, что среди многих добровольных помощников З. В. Савогиной и ее товарищей по сортировке я увидел медиков из бригады Юдина. Их не просили, они сами явились, узнав об аврале. Ассистенты профессора, хирурги, участвовали в осмотре прибывших, проверке диагнозов, отмеченных на лечебных карточках передового района, которые сопровождали каждого раненого. Медицинские сестры из бригады перебинтовывали раненых, помогали хирургам в оказании срочной помощи при кровотечении.

Вскоре появился и Сергей Сергеевич, поднявшийся по такому поводу раньше привычного.

Незадолго до этого Зоя Васильевна поделилась со мною своими тревожными сомнениями в правильности диагноза, сделанного в медсанбате некоторым раненым. Осмотрели мы с ней 12 человек и отправили на немедленную хирургическую обработку тех, у кого обнаружили признаки газовой инфекции, троих увезли на дополнительный рентген. В двух случаях у нас еще не было достаточной ясности, и мы обратились за помощью к Юдину.

Он внимательнейшим образом осмотрел обоих раненых и высказал предположения о характере их недугов, возникших вследствие огнестрельного ранения. В процессе дальнейшего обследования эти предположения подтвердились. Одного из раненых затем отправили по предложению Сергея Сергеевича на операцию в его бригаду.

Накануне начала «лечения с учением», как окрестил кто-то из наших записных остряков показательные операции, я проинформировал Юдина о состоянии дел. Оно было таково: раненые к операции подготовлены, все слушатели осведомлены, приедут к 8 часам утра, должные перестановки в операционном блоке сделаны, портативный рентгеновский аппарат к электрической сети подключен, операционные столы размещены так, как было договорено, цуг-аппараты на месте…

Поблагодарив за информацию, профессор сказал:

— Возможно, другие могут что-то и оспорить, с чем-то не согласятся, но я доволен проделанной работой. Единственно, что осложняет мою жизнь, — это начало операций, которое не укладывается в мой режим.

Это заявление несколько смутило меня: я не понял, о каком режиме он говорит. Но тут же Юдин заметил:

— Поскольку вы оповестили всех хирургов об избранном вами времени, оно останется на завтра. Впредь же будем начинать работу с девяти, договоримся как-нибудь с коллегами.

Так и поступили. Только мне вначале было невдомек, почему для такого энергичного и темпераментного хирурга очень важен один утренний час во фронтовых условиях. Лишь узнав профессора немного поближе, я понял, что это время он отдает своему любимому увлечению — игре на скрипке.

Перед уходом Сергей Сергеевич задал последний вопрос:

— А как с отправкой оперированных раненых?

— Все в порядке, — ответил я. — По мере готовности оперированных к эвакуации военно-санитарным поездом они будут доставлены в Москву, в Институт имени Склифосовского.

На следующий день, в точно назначенное время, у операционно-перевязочного блока эвакогоспиталя № 3829 собрались все ведущие хирурги и старшие операционные сестры госпиталей города Калинина. Прибыл и главный хирург фронта профессор И. А. Криворотов. Как и положено, все надели халаты и матерчатые сапоги. Ровно в 8.00 доставили раненых. Вслед за ними в операционную направились Юдин и его помощники, потом калининские хирурги.

Просторный зал операционной, в создании и окраске которого довелось мне участвовать, выглядел в тот раз несколько необычно. Операционных столов было лишь три, и они вытянулись шеренгой, с соответствующими интервалами, что удобно для хирурга, работающего одновременно на трех столах. По-иному, чем всегда, расположились столики операционной сестры и перевязочных сестер. Справа от операционных столов поблескивал своим металлическим оперением переносный рентгеновский аппарат (он ничем, собственно, не отличался от госпитальных аппаратов того же назначения), слева от них выстроились цуг-аппараты, похожие на фантастических роботов, — мы уже разобрались в них: то были дельные помощники при гипсовании поврежденных конечностей. Несмотря на то что были раздвинуты маскировочные полотна, обычно закрывавшие окна, — черные снаружи, белые изнутри, — над операционными столами сияли мощные электрические лампы. Ощущение высокой значительности всего, что обычно происходило в этом зале, на сей раз показалось мне особенно сильным.

Возможно, это объяснялось присутствием более чем 100 наблюдателей. Мы стояли вдоль стен на длинных скамьях разной высоты. Это напоминало студенческие времена, институтские аудитории. Только дела тут были куда серьезнее.

Перед началом операции профессор Юдин тихим голосом поделился с собравшимися некоторыми своими соображениями о хирургии и хирургах.

— Ни одна человеческая деятельность не соединяет в себе столько различных качеств и специальных свойств, как хирургия. Тут нужны четкость и быстрота пальцев скрипача, и зоркость охотника, и способность художника различать малейшие нюансы цвета и оттенков, и присущее скульптору чувство формы, и тщательность кружевниц и вышивальщиц, и мастерство закройщика, и, главное, умение швеи шить и завязывать узлы вслепую. Очень многие хирургические операции на конечностях уподобляются искусным столярным работам, а многие случаи обработки костей требуют тонких хирургических приемов.

Конкретизируя эту мысль, Юдин продолжал:

— Операции на лице, щеках и веках подобны художественным аппликациям или инкрустациям перламутром и драгоценными породами дерева. Необычайная сложность строения и расположения органов брюшной полости требует от хирурга, особенно при огнестрельных ранениях, знаний и сообразительности архитектора и инженера, смелости и решительности полководца, чувства ответственности юриста и государственного деятеля, точной ориентировки, безупречной техники шитья.

И сказал в заключение:

— Конечно, не всегда наука хирургии и хирургическое искусство органически сливаются воедино. Но наша задача добиваться этого.

После этих слов Юдин приступил к операции. Первое, что особенно привлекло внимание всех присутствующих, была его методика спинномозговой анестезии. Сейчас она общепризнана, буднична. Тогда была для большинства откровением, а для некоторых — чуть ли не ересью. После традиционной обработки операционного поля он вмиг ввел иглу небольшого шприца, в котором находилось обезболивающее средство, в спинномозговой канал, и через несколько минут нижняя часть тела потеряла чувствительность.

Всем троим раненым, лежавшим на операционных столах, была произведена эта инъекция, у всех были комбинированные тяжелые ранения бедер и коленных суставов, и все они были успешно оперированы бригадой профессора Юдина.

Обработку кожи Сергей Сергеевич производил стерильными щетками под струей горячей воды. Мы увидели это впервые. Обычно в госпитале проводили подобную обработку с помощью какого-нибудь антисептика. Юдин предпочитал очищать кожные покровы от крови и гноя горячей водой и мылом. Затем он провел традиционную подготовку операционного поля (спиртом и йодом), и раненый был готов к непосредственному хирургическому вмешательству, хотя все слышал, видел, но ничего не чувствовал в нижней части тела.

В тот день мы впервые познали в действии юдинский метод хирургической помощи раненным в бедра и суставы, ставший вскоре по справедливости знаменитым. Предшествовавшие ему методы довоенных времен, кончая новейшим из них, разработанным профессором Т. И. Шраером, не гарантировали при хирургическом лечении таких ранений сохранения ног, а нередко и самой жизни. Метод Юдина обеспечивал такую гарантию.

Хирург-новатор широко обрабатывал рану, удаляя все поврежденные кости, мышцы в пределах здоровых тканей и оставляя нетронутыми надкостницу и прикрепленные к ней костные фрагменты, а также нервно-сосудистые пучки. В рану он насыпал специальным пульверизатором, сделанным по его чертежам, сульфамидные препараты. Всю оперированную ногу укладывал с помощью цуг-аппарата в глухую гипсовую повязку, именуемую кокситной. Повязка эта, впервые введенная в медицинскую практику великим Пироговым, обеспечивает абсолютный покой поврежденной конечности, впитывает в себя гной и тем самым дает возможность восстановлению кости и заживлению поврежденных мягких тканей. В результате по истечении положенного времени искалеченные люди как бы заново рождались. Движения в суставах восстанавливались. Смертельная угроза сепсиса, часто возникавшая при прежних методах хирургической обработки подобных ран, не касалась раненых и своей тенью.

Как виртуозно оперировал Юдин, видели все присутствующие. Его деятельность во время операции можно характеризовать двумя словами: показ и рассказ.

— Удаляя поврежденные ткани, — подчеркивал он, — надо сохранять сосудисто-нервный пучок и надкостницу.

И повторял неоднократно:

— Помните, что даже при полном удалении губчатого вещества кости надкостница способна ее восстанавливать.

При трех операциях, которые Сергей Сергеевич проводил у нас одновременно, оба его ассистента-хирурга выполняли самостоятельно работу предварительного и завершающего характера, второстепенную по значению, в том числе убирали костные осколки, расширяли края раны, затем ее зашивали.

Непосредственно Юдину помогала операционная сестра М. П. Голикова. Марина Петровна не только подавала ему хирургические инструменты, но и активно, особенно в наиболее ответственные моменты операции (при обработке сосудов и нервов, при сохранении маленьких костных осколков, прикрепленных к надкостнице), включалась в нее в качестве первого ассистента. Она прекрасно знала ход всех проводимых Юдиным операций, чувствовала каждое действие хирурга и способствовала успешному завершению сложнейшего хирургического вмешательства.

Бригаду Юдина (он, М. П. Голикова, два ассистента, врач-рентгенолог и две перевязочные сестры), с привезенной ею аппаратурой и инструментами, можно было считать самостоятельной боевой единицей. Она вела бой за жизнь раненых. Каждый день бригада оперировала многих с тяжелыми ранениями и одновременно обучала ведущих хирургов и старших операционных сестер тому, какой должна быть тактика хирургического лечения при различных повреждениях рук и ног. Каждый день Юдин рассказывал и показывал нам что-либо новое в военно-полевой хирургии. При этом совершенствовали свое умение он сам и его помощники. Хирургия не терпит шаблона, в каждой операции бывали свои неповторимые черты, каждая развивалась по индивидуальному плану в зависимости от характера повреждения, наличия или отсутствия осложнений.

Хотя рабочий день профессора начинался в девять, он открывался полутора часами раньше своеобразной прелюдией. Помню, как вскоре после приезда бригады, во время очередного утреннего «облета» госпиталя, который я периодически совершал, когда скапливалось невпроворот горячих дел, меня вдруг поразила нежная скрипичная мелодия, звучавшая на втором этаже центрального корпуса. Я резко остановился, словно споткнувшись. Проходившая мимо медсестра показала глазами на дверь кабинета Юдина.

— Каждое утро так!.. — тихо сказала она, улыбнувшись не то с восхищением, не то с недоумением.

Оказалось, что профессор действительно уже много лет отдавал скрипке, музыке утренний час. Для него это была не причуда, а вошедшая в привычку, хорошо продуманная тренировка пальцев, мышц рук, сочетающаяся с эмоциональной зарядкой, которую ему всегда приносило общение с музыкой. Как-то мы разговорились об этом, незадолго до отъезда бригады, с Мариной Петровной. Она сказала:

— Если бы вы посмотрели на его лицо, на его руки, на его пальцы во время игры на скрипке, вы бы поняли, что без этой тренировки, без этого напряжения Юдин не был бы Юдиным.

С девяти шли операции, каждая со своей тревогой за судьбу воина, пролившего кровь при защите Родины, который беспомощный теперь лежал перед хирургом, доверившись ему, каждая — со своими сложностями и трудностями, являвшимися порой как гром среди ясного неба…

Девять операционных часов пролетали как одно мгновение, полное такого неослабного напряжения, от которого чугуном наливалось все тело.

Вместе с дежурными врачами Юдин появлялся на вечернем обходе в хирургических отделениях. К нему с надеждой обращали взоры тяжелораненые. Встречаясь с ними глазами, он чуть улыбался. Осматривал раненых, порой делясь своим мнением с врачом, в мягкой форме выражая замечания по конкретному поводу, давая советы о методах лечения. Обычно тут же отбирал тех, кого будет оперировать на следующий день, осматривая их особенно тщательно, вникая в медицинские документы, советуясь с лечащими врачами.

Случалось, его приглашали на консультацию к наиболее тяжелым или полным неясности в диагностическом отношении раненым. Мы оберегали Сергея Сергеевича от перегрузок, но он сам просил привлекать его для консультаций во время так называемых жизненно показанных операций (при внезапном кровотечении, нарастании признаков перитонита и т. д.) и являлся по вызову через считанные минуты даже глубокой ночью.

А как доброжелательно делился он с коллегами, особенно молодыми, своим опытом! И в беседах с врачами, и в вечерних разговорах со мною после обхода палат он не уставал напоминать об обязательности строжайше анализировать различные стороны деятельности хирурга.

— Разбор драматических происшествий в результате роковых ошибок, — говорил Сергей Сергеевич, — это единственно правильное поведение медика. Подробное изложение врачебной ошибки передается различными средствами и приемами. Чем интимнее и правдивее будет передана эмоциональная, человеческая сторона этой ошибки, тем глубже проникнет ее суть в души врачей и тем памятнее она сохранится у них как предостережение от подобной неудачи в будущем.

С неутихающей болью вспоминал Юдин о собственных непроизвольных ошибках давних времен.

— В 1919 году, — говорил он, — я не распознал хронического заворота кишок у 30-летней женщины. По рассказу мужа, все признаки свидетельствовали о наличии заворота, но, когда я приехал, эти явления исчезли, и я должен был решительно отказаться от предполагаемого диагноза. Назначил соответствующее профилактическое лечение и уехал. На следующее утро при повторном посещении я застал больную без пульса. Осталось четверо маленьких сирот — двое детей ее и двое умершей ранее сестры.

Глубоко вздохнул, помолчал. И снова повел счет своим душевным ранам, причиненным давними ошибками.

— Из технических неудач не могу забыть, как в 1915 году в лазарете в Коптеве при секвестроэктомии (удаление омертвевшей части кости) по поводу гнойного огнестрельного ранения плеча у солдата я перевязал лучевой нерв, и рука перестала работать. А в 1918 году в тульской губернской земской больнице при операции на лимфатических узлах на шее 17-летней девушки я, во-первых, поранил яремную вену и чуть не потерял больную от кровотечения (не умея зашить вену, которая то кровила рекой, то при вдохах пропадала из виду и тонула в луже крови), а расширяя в отчаянии рану кверху, повредил ветки лицевого нерва и тем скосоротил лицо. Мудрый Герцен о подобных случаях говорил: «Кто мог пережить, тот должен иметь силу помнить». Никогда нельзя скрывать или забывать свои ошибки, тем более на войне, где они могут возникать на каждом шагу. Их надо помнить всю жизнь, пусть это будет суровым назиданием и трезвым предупреждением!..

Слушая эту исповедь, я подумал, что уроки, преподанные жизнью выдающемуся хирургу, пошли бы на пользу многим, и поговорил об этом с Кулагиным. Он заинтересовался, и мы договорились организовать поближе к лету семинар для молодых врачей, число которых в последние месяцы увеличилось, на тему «Об ошибках в диагностике и опасностях в хирургии». Забегая вперед, скажу, что такой семинар был успешно проведен.

Бригада хирургов во главе с Юдиным завершала работу в нашем эвакогоспитале. Уже более 200 тяжелораненых, успешно прооперированных профессором, отбыло в Москву для завершения лечения в Институте имени Н. В. Склифосовского. А еще скольким помогли его новые хирургические методы, советы, консультации, взятые на вооружение госпитальными врачами!..

Во всех госпиталях фронтовой базы в те дни развернулась большая и сложная работа по освоению опыта Юдина. Кое-где уже начали применять юдинскую методику хирургической обработки огнестрельных повреждений, кое-где воздерживались, оправдывая это тем, что, мол, надо посмотреть, как получится у других. Конечно, между тем, что услышишь и даже увидишь, и тем, что сам сделаешь, — большая разница. Но все же многие хирурги успешно овладевали прогрессивной новизной.

Профессор Тафт, Мироненко и автор этих строк относительно легко освоили юдинские принципы. Оперировали много, оперировали, естественно, не так быстро и совершенно, как Сергей Сергеевич, но по-новому, с лучшими результатами, чем прежде, на благо раненым.

Пошли нам на пользу и цуг-аппараты для гипсования конечностей, привезенные Юдиным и оставленные им в госпитале. Используя эти образцы, госпитальный слесарь боец Сергей Кремнев, прозванный у нас «золотые руки», изготовил необходимое количество аппаратов того же назначения.

Перед отъездом С. С. Юдин призвал всех нас достойно выполнять свои обязанности: перевязывать раны и облегчать страдания советским воинам, лечить и оберегать героев, показавших миру непревзойденные образцы благородства и стойкости, несгибаемой воли и дерзновенного мужества.

Через некоторое время мы получили из Главного военно-санитарного управления Вооруженных Сил СССР инструкцию, которая обязывала применять новый метод хирургического лечения раненых с повреждениями трубчатых костей и суставов, разработанный профессором Юдиным. Этот метод, целиком оправдавшийся на практике, обсуждался на пленуме ученого медицинского совета при начальнике ГВСУ под председательством Н. Н. Бурденко и был полностью одобрен. А затем поступила новая юдинская публикация — «Глухая гипсовая повязка».

Как старых сослуживцев хирурга Юдина, проработавших с ним бок о бок два трудных фронтовых месяца, нас особенно радовала его неутомимая творческая активность.

Вскоре после отъезда С. С. Юдина у нас появилась его коллега по Институту имени Н. В. Склифосовского — профессор В. В. Гориневская. Узнав, кто из видных московских хирургов бывал до нее здесь, она улыбнулась.

— От меня показательных операций не ждите, — сказала она. — Я теперь из другого ведомства…

Это было, однако, не совсем так. Под ее редакцией в 1936 году вышло «Руководство по травматологии», значительная часть которого написана ею лично. С помощью этой книги не одно поколение советских хирургов, в том числе мое, приобщалось к таинствам хирургии вообще и травматологии в особенности. Эти знания на войне необходимы врачу как воздух. Каждый хирург на фронте должен умело использовать основные принципы травматологии и военно-полевой хирургии. Во время советско-финляндской войны, суровой зимой 1939/40 года, Гориневская была на фронте и показала себя не только искусным, но ж отважным хирургом. Наконец о принадлежности профессора В. В. Гориневской к нашему военному ведомству в лице медицинской службы Вооруженных Сил СССР красноречиво свидетельствовало само прибытие ее на фронт по делам ГВСУ, да еще в военной форме со знаками различия бригадного врача.

Другое дело, что ее интересовали на сей раз действительно не собственно хирургические проблемы, а лечебные в широком смысле слова, причем в их практическом применении лишь к одной категории советских воинов — легкораненых. Она так и заявила, представляясь:

— Мне нужно определить, в каком из госпиталей Калининской фронтовой базы лучше всего организовать помощь легкораненым.

И это поначалу слегка озадачило несведущих.

Сразу уловив некоторую мою растерянность, В. В. Гориневская объяснила, почему возникла необходимость создания госпиталей для легкораненых.

— Я понимаю вас: госпиталь для легкораненых, может быть, не производит впечатления серьезного учреждения. Казалось бы, простая проблема — и такой солидный размах! Но проблема, если к ней чуть-чуть присмотреться, вовсе не столь незначительна. Знаете, сколько легкораненых из общего числа жертв войны, по данным сражений нашего века, включая вторую мировую войну? Примерно половина, от 40 до 60 процентов. Но потому, что они обозначены приставкой «легко», во многих случаях, кстати говоря, вводящей в заблуждение, занимались ими медики до недавних пор мало и довольно поверхностно, не вникая в специфику ранений, относимых к разряду «легких». Отсюда всякие нежелательные исходы, во всяком случае, возможность негативных последствий.

И с душевной болью, которая вдруг зазвучала в обычно ровном голосе этого опытного хирурга, взыскательного наставника студентов и аспирантов, волевого бригврача, Валентина Валентиновна рассказала, что еще во время зимней кампании 1939/40 года она столкнулась со многими контрактурами и деформациями, то есть развитием тугоподвижности и появлением изменений формы суставов, мешающими возвращению раненых в строй или к трудовой деятельности, даже тех, кто был совсем легко ранен, но, очевидно, плохо вылечен.

Дальнейший анализ медицинских данных подтвердил первоначальные опасения Гориневской и ее коллег, что такие пагубные явления возникают не вследствие каких-то внутренних недугов или сцепления различных случайностей, а по вине серьезных упущений и недоработок в самой организации лечения этой категории раненых. Стало ясным, что для предотвращения таких, по сути дела, несчастных случаев необходимо внести серьезные коррективы в саму систему лечения легкораненых, как бы создать ее заново.

Исследовательская работа в этом направлении началась в стенах ГВСУ еще перед Великой Отечественной войной. А когда война грянула, новая система помощи легкораненым стала практически воплощаться в жизнь, одновременно оттачиваясь, дополняясь соответственно с конкретным боевым опытом.

— В последние месяцы я была на Западном и Северо-Западном фронтах, а теперь вот приехала к вам на Калининский, — говорила Гориневская. — Должна, к сожалению, констатировать: не раз замечала ошибки, иногда крупные, как в диагностике, так и в лечении легкораненых. Порой их определяют в одни палаты с тяжелоранеными, предписывая им тот же режим, что и тем, кто не в состоянии двигаться. Случается, эвакуируют их в глубокий тыл в том же порядке, что и страдающих мучительно. А если легкораненых обрекать на долгую неподвижность да и еще затягивать их лечение без всякой к тому надобности, это может привести к различным осложнениям и даже к инвалидности.

И добавила горячо:

— Да и без всяких драматических финалов это означает, называя вещи своими именами, пренебрежение элементарными нормами советской медицины. Оно понятно психологически, имеет свои организационные корни, но не становится оттого менее вредным. Подумать только, именно из-за такого пренебрежения затягивается порой хождение в госпитальных халатах многих наших воинов, которые рвутся продолжать до победы борьбу с ненавистными захватчиками и имеют для того все объективные данные! А мы, медики, получается, мешаем или, во всяком случае, мало помогаем их своевременному выздоровлению и возвращению на фронт.

Давно выношенные, наверное, мысли эти так волновали Валентину Валентиновну, что она, разгорячившись, хватила, на мой взгляд, через край. Еще с прошлой осени мы были наслышаны о появлении госпиталей нового типа — для легкораненых. Вот я и сказал, больше утверждая, чем спрашивая:

— Но теперь, кажется, надо считать, что такие беды навсегда канули в прошлое.

Гориневская перевела дыхание, поправила свои седеющие волосы.

— Почти что можно, — ответила она, сделав акцент на «почти что», но лицо ее все же просветлело. — Вот теперь обзаведемся еще несколькими специализированными хозяйствами на Калининском…

Наш эвакогоспиталь никак не подходил для этой благой цели, у него было другое назначение — оперировать и выхаживать людей после наиболее тяжелых ранений. Однако и к нам, случалось, попадали легкораненые. Данные о них оказались полезными для нашей гостьи.

Попутно она в общих чертах ознакомила меня и моих товарищей, живо интересовавшихся принципами организации медицинской службы, с системой лечения легкораненых. В целом эта система выглядела тогда своеобразно. Это были преимущественно подвижные организации лагерного типа, располагавшиеся в период наступательных операций на расстоянии 40—60 километров от передовой. Госпитали такого же назначения побольше, поудобнее имелись и глубже в тылах. Туда привозили нуждавшихся в более тщательном исследовании, а затем и комплексном лечении.

Наиболее широко практиковалось комплексное лечение легкораненых, при котором необходимые меры хирургического и консервативного характера сочетались с лечебной гимнастикой, физиотерапией, спортивными играми, прогулками, лыжными вылазками. Валентина Валентиновна приложила руку к разработке программ такого лечения, оправдавших себя на практике. Продолжительность пребывания в таком госпитале, как и в других лечебных учреждениях, обусловливалась состоянием здоровья каждого лечащегося. Одним хватало недели, чтобы забыть о том, что они сами называли царапиной. Легкое ранение другого требовало для полного выздоровления нескольких недель. А некоторым, чтобы войти в норму, нужен был месяц. Словом, так или иначе, введение специализированного лечения легкораненых шло на пользу и им самим, и, разумеется, всей борьбе с агрессором.

Мы могли помочь В. В. Гориневской лишь советом. Хорошо, что он пришелся кстати.

Неподалеку от нас, в том же Калинине, был небольшой эвакогоспиталь № 3452, возглавлявшийся молодым военным врачом М. Г. Коломийцевой. На правах старшего брата наш госпиталь не раз помогал соседу и при его возникновении, и позже, в случайных критических обстоятельствах. Там сложился квалифицированный и дружный медицинский коллектив, а его руководитель Марта Григорьевна Коломийцева кипела энергией и инициативой. Я был уверен, что 3452-й вполне потянет новое и поначалу трудоемкое дело, за которое ратовала В. В. Гориневская. У Валентины Валентиновны создалось такое же впечатление после знакомства с ним. Спустя несколько недель госпитальная база Калининского фронта пополнилась медицинским учреждением нового типа — госпиталем для легкораненых (ГЛР), сохранившим тот же номер, что его предшественник, 3452.

Помнится, возвращаясь к себе после визита в преобразившееся хозяйство Коломийцевой, я начал было считать, сколько новых, все более совершенных госпиталей для раненых довелось видеть мне меньше чем за год войны. Их оказалось много. А потом подумал, что это очень здорово, в этом отражается одно из коренных качеств нашей общественной системы, которое сохраняет свою силу в любых условиях, — неукротимое стремление к совершенствованию дела на пользу нашему народу, советскому обществу.

Медицинское обеспечение боевых действий советских войск было нелегким, сложным и тем не менее очень отрадным процессом, охватывавшим все сферы лечебной деятельности. Большую и благотворную эволюцию проделала за считанные месяцы структура медицинской службы в войсках. Были утверждены и укомплектованы штаты батальонного и полкового пунктов медицинской помощи, медсанбатов и полевых подвижных госпиталей, реальностью стала огромная и притом гибкая лечебно-эвакуационная система с ее эвакуацией по назначению, соответственно с особенностями ранения и его последствиями. Возникли медицинские учреждения нового типа, в том числе ГЛР, нашедший, как и все новое у нас, своих неутомимых инициаторов и деятелей, подобных той же В. В. Гориневской.

А попутно со всем этим неустанно развивалась наша медицинская наука, плодотворно совершенствовалось на основе опыта тысяч и тысяч медиков мастерство лечения жертв войны, восстановления здоровья и сил у многих и многих раненных в боях за отечество. Причем каждый советский медик, добившийся каких-либо творческих свершений на операционном столе, у койки раненого, в лаборатории, проложивший новую тропу на безбрежном поле врачевания, считал своим непреложным долгом поделиться с коллегами достигнутым, передать им ценные плоды собственных мучительных поисков, неустанного труда, порой истинного подвижничества.

Как один из таких подвижников, преданных своему делу, живет в моей памяти И. А. Криворотов — профессор, главный хирург Калининского фронта. Его трудно было застать в служебном кабинете, зато его хорошо знали в госпиталях, в том числе в полевых подвижных хирургических, в медсанбатах, — всюду, где день и ночь продолжалась неустанная борьба против смерти, за жизнь наших людей, не жалевших себя во имя спасения Родины. И всюду Иван Алексеевич присутствовал не только, а вернее, не столько как проверяющий, наставляющий, хотя и это необходимо, но главным образом как непосредственный и активный участник этой борьбы.

Больших хирургов трудно сравнивать друг с другом. При достижении определенной высоты хирургического мастерства степень его совершенства вряд ли уловима, на мой взгляд. Да и самая мысль о подобных измерениях, право, кощунственна там, где решаются судьбы беспомощных людей. Талант в хирургии виден сразу по тому, как держится хирург во время операции, как дышат, я бы сказал, его руки, как он работает в операционном поле, и уж, конечно, по тому, как искусно решает сложнейшие загадки, которые таит организм всякого оперируемого. Об этом мне доводилось думать не раз, в том числе на операциях, которые вел Иван Алексеевич Криворотов.

Одних из тех хирургов, которые присутствовали в качестве наблюдателей при работе у операционного стола Ивана Алексеевича, поражала его редкостная универсальность, других она вдохновляла. На моих глазах он спасал жизнь тем, кто, казалось, был безнадежно обречен ранением в живот. Одинаково хорошо оперировал он при ранениях на сосудах, поражениях головного и спинного мозга, на периферических нервных стволах. Меня каждый раз восхищало, как нежно работал он на тканях. В его движениях, словно ласкающих ткани, не было ничего подобного той резкости, грубости, которые были свойственны даже некоторым маститым хирургам и которые категорически противопоказаны при обращении с живыми тканями человеческого тела. Тут нужна именно нежность, которая сохраняет ткани в наиболее возможной целости, служащей верной предпосылкой благополучного исхода операции, предотвращения неожиданных осложнений после нее.

У меня сложилось впечатление, что профессор Криворотов нарочито разнообразил в педагогических целях объекты своего хирургического лечения. А ведь как ни универсален он был, это давалось ему не просто, влекло за собой дополнительное напряжение.

Одновременно он не переставал учить всех нас искусству диагностики, которым также владел в совершенстве. Почти, во всех сложных и неясных случаях, когда человеческая жизнь висела на волоске — будь то в любом калининском госпитале или армейском, в медсанбате, — отыскивали по военной связи Ивана Алексеевича, звали на помощь, просили совета. В подавляющем большинстве случаев его мнение оказывалось точным и благотворным, определяло путь к излечению. Когда же и ему не удавалось распутать тугой и непонятный узел болезненных явлений, он не разыгрывал пустопорожнего глубокомыслия, как, увы, доводилось видеть, не увиливал от ответа, а говорил прямо, с сердечным сожалением: «Не знаю». И обычно добавлял: «Но нужно думать, нужно искать…» Это все было для окружающих тоже уроком впрок.

Среди хирургов «божьей милостью», как говаривали в старину, активно работавших в Калинине той поры, мне хорошо запомнился также Ф. Г. Богданов из соседнего эвакогоспиталя. Он всегда откликался на зов врачей, знавших, что лучшего, чем он, специалиста хирургии костно-суставной системы не сыщешь. Этот высокий, ладно скроенный свердловчанин в свои 36 лет достиг блистательного мастерства в той нелегкой сфере хирургии, которую избрал еще в студенческие годы.

Наблюдая, как Федор Григорьевич деловито восстанавливал целостность костей и суставов, поврежденных тяжелыми ранениями, кто-то из наших женщин-хирургов воскликнул: «Кудесник!» Мне особенно запомнилось, как он моделировал гипсовые кроватки для раненых с поврежденным позвоночником, исключая возникновение его деформации. Ф. Г. Богданова приглашали в Москву на все пленумы ученого медицинского совета при начальнике ГВСУ. Это, разумеется, не мешало ему и впредь широко делиться знаниями и опытом с коллегами, практически содействовать дальнейшему совершенствованию медицинской помощи воинам во всем ее объеме.

Творческий огонь светил у нас повсюду. Почти никто, за немногими исключениями отнюдь не принципиального характера, не относился к своим обязанностям в госпитале формально, не делал их равнодушно, спустя рукава. У всех ощутимо проявилось желание выполнять работу как можно лучше, вносить в нее свои мысли, привлекать сторонний передовой опыт. Разумеется, хирурги задавали тон.

Выдающийся мастер хирургии и организатор военной медицины А. А. Вишневский писал однажды в своем военном дневнике: «Ведь вот как интересно получается: я, профессор, главный хирург армии, почти непрерывно изо дня в день разъезжаю по многим лечебным учреждениям, главным образом для того, чтобы учить. Однако практически выходит так, что я не только учу, но и учусь сам у работающих со мной хирургов, получая от них много весьма полезных сведений, которые передаю другим. Ясно, что от этого выигрывают все… Волею судьбы я оказался в таком положении, что ежедневно и ежечасно знакомлюсь с огромным коллективным опытом очень многих хирургов»[8].

Тогда никто еще не знал, что со временем лучшие достижения советских военных медиков будут широко отражены в 35-томном издании «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Вышедшее в течение 1951—1955 годов, это монументальное издание не имеет аналога во всей мировой истории. В нем отражены результаты изучения около 200 отдельных видов боевых травм и заболеваний, обобщены материалы и наблюдения не только крупных советских ученых и руководящих деятелей военной и гражданской медицины, но также и многих рядовых врачей.

Все это было еще далеко впереди, а пока эвакогоспиталь № 3829, в котором работал автор, находился на фронтовой госпитальной базе в Калинине, внося свою лепту в борьбу советских медиков против фашистской агрессии.

Горячее лето

Летом 1942 года напряженность боевых действий на советско-германском фронте вновь возросла. К этому времени фашистское командование, использовав производственные мощности почти всей Западной Европы, смогло восстановить боеспособность своих войск, поколебленную поражением под Москвой.

Гитлеровское руководство, пользуясь отсутствием второго фронта, направляло на восток все новые и новые войска. Фашистская Германия и ее союзники имели на просторах от Баренцева до Черного моря 217 дивизий и 20 бригад, причем 178 дивизий, 8 бригад и 4 военно-воздушных флота были только германскими. На остальных фронтах и в оккупированных странах гитлеровцы держали не более 20 процентов своих вооруженных сил[9].

Ни до, ни после этого за всю войну против нас не выступали одновременно такие огромные силы.

Вновь захватив стратегическую инициативу, фашистский агрессор развернул мощное наступление на ряде важнейших направлений, прежде всего на юге. В то же время не ослаблялось его давление на Центральном направлении.

Судя по многим признакам, немецко-фашистские захватчики намеревались осуществить тем летом то, чего не могли достичь на первом году войны, — разгромить Красную Армию, сокрушить Советский Союз. Это подтвердила документация гитлеровской клики, попавшая в руки победителей и увидевшая свет позже. Поэтому-то в течение всего летнего периода, когда накал сражений в зоне главного удара агрессора, на юге, достиг, казалось бы, предела, фашистское командование упорно продолжало держать на Западном направлении, с прицелом на Москву, около одной трети соединений, действовавших на советско-германском фронте.

Лишь однажды, в разгар боев под Сталинградом, стремясь усилить натиск на волжскую твердыню, враг решился было забрать для этого группу соединений с Западного направления.

Но как раз в это время Ставка Верховного Главнокомандования наших Вооруженных Сил, разгадав планы противника, приказала провести на Западном направлении частные наступательные операции с целью сковывания вражеских резервов и недопущения переброски их под Сталинград. Крупнейшая из таких операций, состоявшаяся в августе — сентябре в районе Сычевка — Ржев, была проведена совместно с войсками правого крыла Западного фронта и левого крыла Калининского фронта. В результате длительных и ожесточенных боев войска Калининского фронта ликвидировали укрепленный плацдарм врага на северо-западном берегу Волги, а войска Западного фронта прорвали оборону 9-й немецко-фашистской армии, глубоко эшелонированную, с бетонированными узлами сопротивления.

Естественно, гитлеровское командование встревожилось. Чтобы остановить развитие успеха советских войск на Западном направлении, оно поспешно перебросило туда значительные силы, предназначавшиеся для поддержки наступления на Сталинградском и Кавказском направлениях. Гитлеровский генерал К. Типпельскирх писал по этому поводу: «Прорыв удалось предотвратить только тем, что три танковые и несколько пехотных дивизий, которые уже готовились к переброске на южный фронт, были задержаны и введены сначала для локализации прорыва, а затем и для контрудара»[10]. Точности ради заметим, что речь шла, судя по официальным данным вермахта, в общей сложности о 12 дивизиях, оттянутых, таким образом, от наиболее уязвимых тогда для нас районов фронта и изрядно потрепанных в последовавших затем боях.

Поскольку войска Калининского фронта в то лето охватывали с тыла группировку противника, действовавшую в районе Ржев — Вязьма, группировку мощную, с оборонительными рубежами по последнему слову фортификации, они не знали спокойных дней и легких боевых схваток.

А горячая пора для войск была, как уж водится, особенно горячей для армейской медицинской службы, для военных госпиталей.

Накануне того дня, который стал одним из горестных дней моей жизни, заехал к нам утром Б. В. Милонов, военврач 2-го ранга, главный хирург 4-й ударной армии, входившей в состав Калининского фронта.

— У меня собралось довольно много тяжелораненых, — сказал он, как всегда считая своими всех, кто лечился в медсанбатах и госпиталях 4-й ударной. — Мы сделали все, что можно было у нас, теперь помогите вы.

— Какие ранения?

— Преимущественно ваш контингент — в крупные суставы и бедро, немного раненых с комбинированными повреждениями.

— А что скажет Дроздов? — спросил я, имея в виду начальника калининского сортировочного госпиталя № 2749.

— Все обговорено.

Как раз в тот день, к вечеру, мы собирались отправить поездом на дальнейшее лечение в глубоком тылу довольно большую группу поправляющихся раненых, и я был рад сообщить Милонову, что койки его подопечным будут обеспечены.

А назавтра, около полудня, он позвонил мне в госпиталь и неузнаваемым голосом, в котором слились воедино скорбь и гнев, поведал негромко, что произошла беда: фашисты разбомбили санитарную летучку с ранеными, которая направлялась к нам, в эвакогоспиталь № 3829.

Повторилась все та же гнусная расправа с беспомощными жертвами войны, которую гитлеровцы учиняли несчетно, покуда не утратили численный перевес в воздухе: обнаружив где-нибудь в пути, а тем более на станционных узлах, составы с ранеными, обозначенные международными знаками — красными крестами на белых полотнищах, они бомбили и обстреливали их с воздуха словно остервенелые. Это было преступным по международным нормам, бессмысленным с военной точки зрения, но, судя по всему, вдвойне устраивало фашистских бандитов: они имели возможность легко избавиться, при полной безопасности, от всего бомбового запаса да заодно потешиться всласть кровавым зрелищем.

— Они вертелись над летучкой колесом, проносились на бреющем полете и все кидали бомбы, палили из пулеметов, — говорил главный хирург 4-й ударной армии Борис Владимирович Милонов. — Были прямые попадания, были близкие, от которых все равно рушились или загорались вагоны. Кто мог, сам выпрыгивал наземь. Тех, кто не имел сил подняться самостоятельно, вытаскивали из огня медики, им помогали легкораненые. Многие получили дополнительные ранения и ожоги. Некоторые врачи и медицинские сестры, сопровождавшие раненых, погибли.

И называл фамилии. Среди павших были мои знакомые, с которыми я встречался на конференциях хирургов, в разных госпиталях.

Б. В. Милонов вдруг замолчал.

— Может, помочь чем? — спросил я, встревожившись за него.

— Да нет, — ответил он глухо. — Уцелевших вернули в госпиталь. Ведем медицинскую обработку по второму кругу. А придут в себя, отправим к вам.

Через несколько дней раненых доставили в Калинин. Хотя бывалых солдат ничем, казалось бы, не удивишь и не напугаешь на войне, несчастье, постигшее группу раненых из 4-й ударной, потрясло всех обитателей и работников эвакогоспиталя № 3829. Оно стало одним из тех трагических событий войны, которые сами по себе еще более сплачивают людей, приводят в движение лучшие чувства.

Среди пострадавших имелись такие, которым нельзя было не сострадать от души, не выказывая этого, понятно, — настолько они были изуродованы во время бомбежки. Были тут и те, кто просто получил новые ранения, одни — тяжелые, другие — средней тяжести или легкие, но все болезненные, осложняющие жизнь, в этом уж врачи разбирались досконально. При всем том «трижды рожденные», как окрестили медицинские сестрицы уцелевших после варварского нападения на санитарную летучку, в большинстве своем заряжали нас бодростью. Таким мужеством светились их глаза, с таким достоинством, уверенностью в себе они держались, что поначалу подмывало, во время медицинских осмотров, обнять покрепче кого-либо из них, забинтованных с головы до ног, и воскликнуть от души: «Живем, значит, брат!» — что было совсем ни к чему, и без того всем было ясно, что они живы и жить будут.

С легкой руки писателя Бориса Полевого таких людей стали называть впоследствии «настоящими людьми», собратьями Алексея Маресьева, преодолевшего и угрозу смерти, и последствия ампутации обеих ног, продолжавшего до конца войны разить врага в воздухе. Именно они задавали тон и в боях, и в госпиталях, заставляя себя забывать о мучивших недугах, о неопределенности своего будущего.

Но не у всех сразу хватало на это сил. К тому же даже новейшие средства обезболивания, широко предоставлявшиеся для лечения воинов, порой не помогали, во всяком случае, не оказывали на них быстрого воздействия. Тем большее значение приобретало в этих случаях поведение самого раненого. От того, падет ли он духом под натиском страданий или сумеет превозмочь их, зависело многое.

Естественно, наши медики прибегали ко всевозможным средствам, добиваясь, чтобы психологический фактор со своими бездонными резервами неустанно работал на всех нас, как можно эффективнее работал.

Однажды, тем горячим летом, у нескольких солдат, только что доставленных из медсанбата, почти что с линии огня, обнаружились приметы газовой гангрены. Еще на памяти современников она считалась неизлечимой, затем стала поддаваться воле человека, но все же сохранила в себе смертельную опасность для людей и поныне. Единственно кардинальным средством к победе над газовой гангреной является хирургическое вмешательство. Эта операция сама по себе не сложна, не опасна, но она необычна, называется «лампасные разрезы», и, поскольку связана с газовой гангреной, название ее звучит зловеще для несведущих, тем более с воспаленным воображением. В этот раз обернулось дело так, что люди, для которых эта операция была последней надеждой, поддавшись смятению, наотрез отказались от нее. Уговоров не слушали, кто стал грозиться в ответ, кто расплакался.

Тогда в палату, где они лежали, перенесли двух выздоравливающих после такой операции, объяснив им, в чем суть их задачи. Врачи вышли в коридор, медицинская сестра осталась. Минут через восемь — десять выбежала она, улыбается во весь рот, рукой машет:

— Ну и остры они на язык, ваши агитаторы!..

— И что же?

— Сейчас повезем в операционную…

После этого случая у нас вошли в обычай «показные» встречи перенесших сложные операции с подготавливаемыми к ним. Так сказать, обмен передовым опытом в чистом виде. Как правило, он убеждал. А чем больше больной верит в хирурга, тем лучше для обоих.

В поддержке оптимистического настроя раненых, укреплении их волевой активности на собственное благо неоценимую роль играли индивидуальные и коллективные беседы, систематически проводимые политработниками госпиталя. Такие беседы связывались со значительными событиями на фронтах, во внутренней жизни страны, иногда с частными вопросами, заданными самими ранеными. Бывали доверительные разговоры на разные личные темы, когда человеку просто нужно было излить свою душу, а комиссары, как продолжали все называть политработников, были, все знали, верными и умными собеседниками. По желанию раненых и больных они читали им свежие газеты, порой книги любимых писателей, письма, писали за них домой, словом, оказывали им бесчисленные дружеские услуги, причем от чистого сердца, что чувствовалось по всему и потому было особенно важно. Раненым все это явно шло на пользу, помогало решительнее преодолевать горестные испытания, быстрее освобождаться от уныния и страхов, отчетливее видеть свое твердое место в дружной советской семье.

Для медиков забота о полноценном духовном здоровье подопечных неотделима от заботы об их исцелении, нормальном физическом состоянии. Снова и снова мы убеждались, что тут нет второстепенных сторон, важно все, что так или иначе затрагивает круг интересов людей, которые заново поднимаются к жизни. При этом важно не только то, что делается, но и как делается: как говорится, ведь к нам попадали раненые и больные с «обнаженными нервами», обостренной наблюдательностью и чувствительностью.

В то же время нельзя не учитывать, что госпитальная работа медиков на войне, как и прочая их деятельность происходила почти всегда перед лицом страданий многих, в условиях неослабной физической и психоэмоциональной перегрузки. Свыкнуться с одним только зрелищем мук, причиненных нашим людям фашистами, невозможно было. Сколько бы раз ни видели мы раненых, изувеченных, всегда казалось, сердце вот-вот разорвется на части от сострадания к ним. Боль за них была тем тяжелее, что мы, как уже отмечалось, далеко не всегда могли облегчить им страдания. Вдобавок мы не были вольны высказывать свои переживания, были обязаны всегда сохранять безмятежный лик — и тогда, когда чуть не валишься с ног от изнеможения, и тогда, когда перехватывает горло от сострадания, от понимания безнадежности состояния человека, которому глядишь в глаза, близкого, дорогого тебе человека, хоть ты и мало знаешь его, хватит знать главное — он воевал за нашу Родину, он наш, советский.

Должен отметить, что на фронте мне не доводилось вдаваться в подобные тонкости, разговаривая с друзьями и товарищами. Кровное единство советских военных медиков с больными и ранеными советскими воинами, как, разумеется, и со здоровыми, не требовало доказательства. Это давало себя знать во всем.

Среди медиков, вместе с которыми я прожил всю войну, были, как нетрудно догадаться, не только люди с идеальными характерами, отнюдь. Об одной медсестре ее подруги говорили, как я ненароком услышал, что «от голоса ее не то что молоко — мороженое скиснет».

Узнав о том, как аттестуют эту женщину ее приятельницы, я некоторое время невольно приглядывался к ней на работе, несколько встревоженный, пока не успокоился окончательно: всегда внимательный взгляд, живой интерес к недужному, а голос — ну прямо свирель, так и струится волна тепла и симпатии. В пору было удивляться: откуда что берется, ведь играть в сердечность изо дня в день немыслимо…

Но в том-то и дело, что тут не было игры. Душевное отношение к пострадавшим в боях, высокое чувство моральной ответственности за выполнение своего профессионального долга по отношению к любому из них являлись неотъемлемой чертой наших медиков, женщин и мужчин, независимо от их индивидуальных особенностей.

Что касается медиков-мужчин, то нечего греха таить, многие из нас не были сахаром в будничной жизни. Один был склонен к резкостям, другой не очень общителен, у третьего возникали меланхолические поветрия. Но все это, предназначенное, так сказать, для внутреннего потребления, мы оставляли за дверьми госпитальных палат и операционных. А раненые знали нас, таких разных по облику и характеру, похожими друг на друга в своей уважительности и доброжелательности к ним, в своей взыскательной заботе о благополучии пострадавших. В какой-то мере это шло, думается, от врачебных навыков, благородной Гиппократовой клятвы, от веления профессионального долга служителей медицины. А на войне за всем этим ощущалось еще иное, большее — выражение великого братства советских патриотов, органического единства всех советских людей, проявившегося с подлинно эпической силой в борьбе за свободу и независимость социалистической Родины.

Что же касается эмоций самих по себе, их при этом вполне хватало. А иногда они вдруг били ключом. Так произошло, например, тем летом в одном из наших хирургических отделений, где работала медицинская сестра Наташа Павлова.

Эта милая немногословная девушка с быстрыми и сильными руками выходила после тяжелых операций немало воинов. Но пожалуй, больше всего забот потребовал от этой внимательной и сердечной медсестры молодой командир, раненный в левое бедро. Его ранение принадлежало к числу весьма серьезных. Во имя спасения жизни ему пришлось ампутировать ногу. Потом началось заражение крови, вначале протекавшее крайне тяжело. Медицинская сестра Наташа, заботившаяся о целой группе тяжелораненых, опекала этого невезучего лейтенанта особенно старательно, ему все же досталось больше бед, чем другим. Изо дня в день поила, кормила с ложечки, вводила лекарства, делала все надобное в лечебном обиходе. Сперва им, понятно, было не до разговоров. Потом он начал понемногу рассказывать о себе, где был ранен, как жил до войны, нелегко жил, сиротой, мечтал о лучшем. Стала постепенно раскрывать свою душу и она.

Наконец он настолько поправился, что встал вопрос об его эвакуации в глубокий тыл, кажется на Урал, для завершения лечения. Тут Наташа Павлова явилась на личный разговор к начальнику госпиталя. Она рассказала, что полюбила этого хорошего парня, а он полюбил ее, и попросила от имени обоих направить его в какой-нибудь из госпиталей города Иванова, откуда она родом и где живут ее родители. А помочь ему доехать никто не сможет лучше ее…

Наташе предоставили краткосрочный отпуск «в порядке поощрения за хорошую работу на протяжении всего пребывания в эвакогоспитале № 3829», как гласил приказ. Вместе со своим суженым, как она о нем говорила, они уехали в Иваново. Через неделю она вернулась, чтобы проститься с подругами. Перед отъездом зашла ко мне, показала брачное свидетельство по всей форме. Я поздравил их обоих от души, пожелал, как водится, мира да счастья и осведомился о здоровье мужа. Она светилась радостью:

— Все хорошо, разрешили жить дома. Он у меня, знаете, в институт собирается, я уже была там, дали программу экзаменов…

И вдруг новобрачная помрачнела. До нее наконец дошло, что из раскрытого окна доносятся глухие, тяжелые удары, раздающиеся где-то далеко, будто какие-то чудовища бухают и бухают огромными молотами по земле…

Усиление боевой активности в районе действия Калининского фронта летом 1942-го соответственно отразилось на деятельности медицинской службы. У нашего госпиталя прибавилось настолько работы, что в ряде его отделений стало не хватать врачей.

Последние месяцы у нас работало несколько молодых врачей. Мы видели, как быстро они набирались опыта. Но возросшие потери на передовой затронули и медицинский персонал. Наши молодые отправились на смену своим коллегам, выбывшим из строя. Вместо них прибыли в госпиталь не столь молодые врачи невоенных специальностей, которые уже изучили теорию военно-полевой медицины и нуждались в оперативном применении ее на практике. Они горячо взялись за дело, работая главным образом ассистентами.

Конечно, первое время от «фронтовых абитуриентов» было не очень много толка, больше приходилось помогать им вместе с многоопытными операционными сестрами. Тем не менее мы были довольны своим пополнением. То были люди энергичные, с упорным стремлением быстрее и основательнее освоить новую врачебную специальность, особенно нужную Красной Армии. Их не требовалось обучать психотерапии — внимательность и сердечность по отношению к раненым были у них, как говорится, в крови.

В эти жаркие дни, когда нам пришлось занять под хирургические палаты помещения некоторых других отделений, мне вспоминалось первое лето войны, такое же знойное. То и другое имело сходные черты, но еще больше различий. Медицинская служба действовала куда более равномерно, ритмично, существенно улучшились условия лечения раненых, совершенствовались его методы. А в результате значительно повысилась эффективность многогранной медицинской помощи советским воинам, все в большей пропорции жизнь побеждала смерть в той борьбе, которую вели наши медики.

Да, борьба эта имела не только победы, но и поражения. Несмотря на то что наша медицина к тому времени уже многого достигла, она все же не была всесильной. Сознание неотвратимости летального исхода при некоторых тяжелых ранениях всегда ложилось тяжелым бременем на всех, кто самозабвенно отстаивал жизнь больного. В таких случаях можно было ничего не спрашивать у врача о состоянии здоровья тяжелораненых — все читалось на лице самого сдержанного, волевого человека.

Как правило, лечащие врачи провожали в последний путь умерших от ран воинов. Госпиталь прощался с ушедшими, как прощаются в таких горестных случаях с близкими в большой семье. Их хоронили на местном кладбище. Им отдавали воинские почести, специальное отделение бойцов провожало их в последний путь салютом из автоматов. Над могилой водружали пирамидку, увенчанную красной звездой, с дощечкой, на которой обозначались фамилии похороненных. Наши женщины обычно сажали здесь цветы. А родным воинов, одновременно с уведомлением об их кончине, сообщали о месте захоронения.

Теперь там, как мне писали, воздвигнут монумент в честь доблестных защитников Родины.

Когда вспоминаешь фронтовые госпитальные будни того сурового времени, перед мысленным взором проходят наряду с привычными картинами лечебного труда на войне и всякие сопутствовавшие им события, большие и малые. Видное место среди них принадлежало визитам командиров и комиссаров частей и соединений, воевавших на различных участках нашего фронта. Их заботила судьба раненых, бывших своих подчиненных. Часто бывал у нас старший батальонный комиссар Михаил Маркович Коломиец. Первый раз он приехал, сопровождая раненых бойцов. Будучи заместителем командира полка по политической части, он решил сам, как говорил, «передать своих ребят на лечение в верные руки».

Пока раненых обрабатывали в приемно-сортировочном отделении, Коломиец вкратце ознакомил нас с боевыми делами своей части, с теми подвигами, которые совершили его бойцы. Впоследствии, во время лечения раненых из этого полка, вскоре ставшего гвардейским, мы узнали кое-какие подробности о его действиях, вызвавшие у нас еще более горячие симпатии к нашим подопечным и знакомому комиссару.

Один из раненых, старший лейтенант, особенно ярко обрисовал картину внезапной атаки их артиллерии на крупный военный аэродром фашистов. Слушая его, мы словно воочию видели, как сотни снарядов нового оружия накрыли огромным огненным пологом все пространство, занятое аэродромом, баками с горючим, хранилищами авиабомб. Точно корова языком слизнула 30 самолетов, причинивших невесть сколько бед нашим людям, будто и не было в природе большого фашистского аэродрома, со всем его военным хозяйством! Так действовали, как мы узнали потом, знаменитые гвардейские минометы, ласково прозванные «катюшами».

Через несколько недель Коломиец опять прибыл к нам, чтобы забрать тех из своего полка, кто совсем поправился. Оставшиеся на долечивание составляли меньшинство и были очень недовольны своей участью, чего и не скрывали. Михаил Маркович утешал их, пообещав, что все они будут возвращены в свою часть после полной поправки, и предупредил меня об этом. Было отрадно наблюдать за взаимоотношениями комиссара и его бывших подопечных. Боевая дружба, связывавшая их, давала себя знать во всем. Не требовалось особой прозорливости, чтобы понять, какая роль в создании ее принадлежала Коломийцу.

Вскоре мы узнали, что М. М. Коломиец стал командиром того полка, где был комиссаром и который прославился многими успехами в трудных боях. Об уничтожении вражеского аэродрома уже говорилось. Воинам этого полка удалось подбить и сжечь более 100 танков, подавить 73 артиллерийские и минометные батареи, 196 огневых точек, уничтожить 88 складов и 93 блиндажа, отбить 26 контратак и нанести крупные потери вражеской пехоте.

До перевода на другие фронты, — а Коломиец сражался после Калининского фронта под Сталинградом, на Курской дуге и в других важных районах боевых действий, — он поддерживал контакт с эвакогоспиталем № 3829, то лично, то письменно, то через своих посланцев. Десятки гвардейских минометчиков из хозяйства молодого командира полка, залечив раны в нашем госпитале, вернулись в свою часть и продолжали громить врага.

В тот же период у нас побывал высокий гость из Военного совета фронта. То был член Военного совета генерал Д. С. Леонов. Он прибыл в сопровождении подполковника из Политотдела фронта и адъютанта, который нес два чемодана.

Представившись, генерал сообщил, что в соответствии с приказом Верховного Главнокомандующего сейчас в госпитале состоится награждение орденами и медалями Союза ССР отличившихся в боях с врагом.

Это было волнующее и знаменательное событие.

Генерал и сопутствовавшие ему офицеры, надев белые халаты, обошли весь госпиталь. Член Военного совета объявлял раненому о награждении его за храбрость и отвагу, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, орденом или медалью в зависимости от обстоятельств ранения и степени заслуг воина. И, нагнувшись, генерал прикреплял к нательной рубашке раненого знак награды. Тем временем офицер, сопровождавший генерала, оформлял должные документы и вручал удостоверения о награждении.

Новые орденоносцы и медаленосцы были еще очень слабы, не все могли сидеть, не утихли еще боли от ран. Однако это торжественное событие всколыхнуло всех раненых, заглушило их физические страдания. По всему чувствовалось, что люди рады вручению им почетных наград Родины, видят в этом яркое выражение высокой оценки их ратных заслуг, признательности и уважения к ним военного командования. Кто-то даже спросил у генерала, подразумевая, судя по всему, утвердительный ответ:

— А вы из Москвы, товарищ генерал?

Генерал ответил тепло:

— Конечно, из Москвы, из самой Москвы…

Все окружающие явно были довольны этим, с удовольствием поглядывая на свои ордена и медали, придававшие парадный блеск грубоватым, но свежим нательным рубахам.

И так — из палаты в палату. Небольшой казус случился лишь во втором отделении, где лежали наиболее недужные, в том числе вернувшиеся недавно из операционных.

Сначала все шло нормально, генерал приступил к вручению наград, нагнулся к одному больному, ко второму — и вдруг закачался, ухватившись рукой за спинку кровати, и побелел, теряя сознание. Офицеры, пришедшие с ним, подхватили его под руки и вывели в коридор. Я дал ему вдохнуть нашатырь. Тотчас придя в себя, он спросил:

— В чем дело? На передовой видел такие ужасы, что и не вообразишь, — ничего. А тут…

— Больные выдыхают пары эфира или хлороформа, — говорю я ему, — они токсичны.

— А почему на вас не действует?

— Привык, — отвечаю, — разве что когда устанешь… — И не хотел только сказать о роли возраста: генерал ведь был сед.

Этот торжественный акт длился до вечера, ни один раненый не был обойден боевой наградой.

Такие гости появлялись в госпиталях, разумеется, не часто. Бывали у нас и гости привычные и пользовавшиеся оттого не меньшим уважением и приязнью раненых да и медицинского персонала — это наши шефы.

Все предприятия Калинина шефствовали над военными госпиталями. Тем самым они принимали на себя ответственность за ход госпитальных дел, хотя их никто к этому не обязывал. Следуя лишь велению собственных сердец, сотни текстильщиц после производственной работы трудились многие часы у нас. Они дежурили у коек тяжелораненых и больных, помогали медицинским сестрам в уходе за теми, кто не мог самостоятельно передвигаться, а иногда не владел и руками. Их усердию мы были в немалой мере обязаны тому, что при скудной численности кадрового медицинского и административно-хозяйственного персонала в трех госпитальных корпусах всегда поддерживалась чистота, окна сверкали, во многих палатах был создан почти домашний уют.

Помню, к нам долго ходила на ночные дежурства худенькая седая старушка. Неторопливая, но аккуратная, поспевающая всюду, она была любимицей обитателей одного из самых трудных для обслуживания отделений с повреждением ног и грудной клетки. Причем дело было даже не в том, что она тотчас выполняла просьбы недужных, приносила им все необходимое и убирала все то, что было не нужно. Она самим своим обликом удивительно утешала их. Как рассказывали врачи, от нее веяло благотворной ясностью, спокойствием. Звали ее Дарья Поликарповна. Ее спросили однажды наши медички: «Не трудно ли вам ходить сюда, бабушка? Может быть, надо пореже, поменьше…» Говорят, такая была обида из-за этого, такой был дан гневный отпор, что больше никому и никогда не приходило в голову давать ей такие советы. А вдобавок она еще работала на «Пролетарке». Вместе с Дарьей Поликарповой ходила в наш госпиталь, как на вторую работу, ее сноха, а дома оставались внук и внучка.

Право, нельзя забывать о патриотических заслугах таких подвижниц, которым не было счета в пору военных невзгод. Их большая помощь медицинским работникам по уходу за ранеными воинами еще ждет своих историков и певцов.

Кстати говоря, раненым были очень по душе певуньи из шефов. Безыскусные мелодии и слова народных песен, которые исполняли перед ними время от времени наши дорогие гостьи, лечили многих, по свидетельству врачей, от унынья, тоски, от грызущих сердце дум да и болезней.

Как солнечный луч в ненастье, появлялись в палатах школьники и малыши со своими бойкими песенками, стихами и рассказами. Пользовались успехом и выступления самодеятельного хора наших медиков во главе с врачом В. А. Золотухиной, обладавшей очень приятным голосом. Вера Алексеевна вкладывала в песни, которые исполнялись раненым, всю свою душу. Заметив это, несколько выздоравливавших посоветовали ей всегда петь, «отчего будет лучше и нам и вам», как сказали они после небольшого концерта, состоявшегося в клубном зале накануне праздника Великой Октябрьской социалистической революции.

С возвращением в Калинин труппы драматического театра наш госпиталь стали навещать артисты. В ряде палат они выступали с фрагментами из спектакля, созданного по пьесе Александра Корнейчука «Фронт». Эта постановка, затрагивавшая острые вопросы руководства войсками в ходе боев, увлекала многих. И политработники провели среди раненых не одно коллективное обсуждение пьесы Корнейчука и выступлений артистов. Больше всего порадовали инициаторов обсуждения активность и острота мысли слушателей, их боевой настрой. Что же до медиков, то они полагали, и не без резона, что выигрывало от этого состояние здоровья прежде всего.

Приметы нового

К исходу второго горячего лета войны стала все более ощущаться нарастающая мощь Красной Армии. Конечно, на фронтах тогда мало кто знал, если знал вообще, что вражеское превосходство в важнейших видах боевой техники, причинившее нам столько бед, уже преодолено по существу и соотношение сил начало изменяться в пользу нашей армии, причем изменяться неотвратимо. Правда, до того, как это будет показано во весь рост под Сталинградом, оставалось еще несколько месяцев, и накал боев пока не ослабевал ни на юге, ни в центре. Тем не менее приближение коренного перелома в развитии борьбы с фашистскими агрессорами на советской земле, а за нею и повсюду давало себя знать все новыми выразительными приметами, порой совсем неожиданно.

Такой приметой обернулось для нас, в частности, внезапное появление в эвакогоспитале № 3829 восьми раненых солдат вермахта в своей изрядно пострадавшей форме. Они были захвачены в плен после боя, будучи раненными довольно тяжело. Поэтому их сдали на полковой медицинский пункт, откуда, остановив кровотечение, наложив стерильные повязки и проволочные шины, отправили на санитарной летучке на фронтовую госпитальную базу в город Калинин. Из эвакопункта вокзала на санитарном автобусе их перевезли со стандартными медицинскими карточками к нам.

Необычные пациенты не вызвали сенсацию в госпитале. Появление пленных, да еще в таком количестве, стало приметой нового в боевых действиях наших войск. Никто, конечно, не рассматривал каждого из этих пленных как персонального виновника всех чудовищных зверств, учиненных гитлеровцами в нашей стране, что, однако, не снимало с них, по крайней мере, моральной ответственности за это. Что же касается оказания медицинской помощи раненым пленным соответственно со всеми нормами, принятыми в Красной Армии, то она подразумевалась само собой. Она оказывалась на всех этапах санитарной эвакуации в соответствии с официальными установками Государственного Комитета Обороны страны.

При всем том нас несколько озадачило поступление вермахтовцев в госпиталь, заполненный советскими воинами, жестоко пострадавшими от огня врага. Лечить их в одних стенах, да еще под гром канонады, на наш взгляд, не следовало, было просто бестактно да и рискованно: немецко-фашистская военная форма ассоциировалась у советских людей с несчетными человеческими трагедиями, затронувшими так или иначе почти каждого из нас, поэтому медики нашего госпиталя были в затруднении.

— Ничего не случится, — ответили в эвакопункте, где я поделился своими соображениями. — Обработайте их, как положено, а там отправим в госпиталь.

Кое-что, однако, случилось. Причем на четвертые сутки лечения пленных, когда, казалось бы, окончательно развеялась опасность возникновения каких бы то ни было неприятностей в связи с ними.

Во второй половине дня идем мы с подполковником медицинской службы профессором А. В. Тафтом и ординатором В. А. Золотухиной по третьему этажу, занятому их хирургическим отделением, и ведем разговор о нескольких тяжелораненых, подготавливаемых к операциям, как вдруг Вера Алексеевна остановилась.

— Слышите, кажется, медсестра зовет на помощь, — сказала она встревоженно, показывая на конец длинного коридора, где размещались рядом две небольшие палаты, занятые пленными, — что-то случилось…

Действительно, оттуда доносился шум, и двое наших раненых, опираясь на костыли, поспешили в палату, где находились пленные. Бросились мы туда со всех ног. Вбежали и видим, что между двумя нашими ранеными и сидящим в постели раненым гитлеровцем уже идет потасовка. А неподалеку стоит ошеломленная наша Танюша, как звали все эту ласковую, быструю медицинскую сестру. Лицо ее в слезах. Руки, прижатые к груди, в крови. Остальные трое пленных лежат, глядя в сторону.

Оказалось, что Таня делала только что очередную перевязку раны тому фашисту, который находился слева, как он вдруг схватил ее руку, вцепился в нее зубами, совсем по-звериному, и вырвал кусок кожи и мышцы возле мизинца на левой ладони. От неожиданности и резкой боли девушка вскрикнула. Двое бойцов стояли в это время, опершись на костыли, у окна в коридоре, напротив двери в палату. Услышав крик Тани, они, как мы видели, первыми кинулись на помощь и, сразу поняв по виду девушки, что произошло, пустились вразумлять обидчика.

Разумеется, при нашем появлении защитники медсестры успокоились, хотя на лицах их еще долго оставалось выражение гневного презрения. Мигом затих и виновник происшествия, обводя нас исподлобья взглядом, полным животного страха.

На следующий день раненые вермахтовцы после хирургической обработки и наложения, кому нужно, гипсовых повязок еще раз были осмотрены лечащим врачом-ординатором В. А. Золотухиной и начальником третьего хирургического отделения профессором А. В. Тафтом и отправлены с очередной летучкой в ближайший стационарный госпиталь для пленных, размещавшийся в городе Иванове.

Но разговоры об этом происшествии еще долго шли у нас. Задним числом определили, что тот, кто напал на медицинскую сестру, чтобы причинить ей боль и нанести ей рану, был старшим и по возрасту и по чину среди этих попавших к нам раненых гитлеровцев. Все остальные явно побаивались его. Но не в том, собственно, заключалась суть. Главным в обсуждении неординарного происшествия явилось то, что, кто бы ни говорил о случившемся в нашей палате на третьем этаже — медики ли разных рангов, закаленные ли воины, чего только не повидавшие в боях, или молодые, пострадавшие в самом начале своего ратного пути, — все были едины в оценке происшедшего и выводах из него. А сводились они к тому, что гитлеровцы были озлоблены неудачами на фронте, тем, что Красная Армия наносит им удар за ударом, что их блицкриг провалился. Этим и объясняется та звериная злоба, с которой фашист набросился на лечившую его медицинскую сестру.

И то был правильный вывод, одна из верных примет неукротимо приближавшегося нового периода Великой Отечественной войны.

На многие отрадные размышления наводила нас и нараставшая боевая активность советских войск не только на юге, но и в наших краях. Лишь много позже мы узнали, что осенью 1942-го, когда в Ставке Верховного Главнокомандования разрабатывался план окончательного разгрома фашистских войск под Сталинградом, было решено провести наступательные операции в районе Вязьмы и Ржевского выступа, чтобы лишить возможности главное командование вермахта перебросить отсюда войска на помощь южной группе. В этих операциях предстояло участвовать также частям и соединениям Калининского фронта, о чем мы, разумеется, тогда не знали, но приближение чего вскоре почувствовали.

Начальник фронтового эвакопункта полковник М. И. Барсуков, пригласив меня в свой штаб, уведомил без лишних слов:

— Я получил приказ товарища Бурназяна (начальник санитарного управления Калининского фронта) срочно увеличить коечность госпитальной базы фронта за счет освоения здания бывшего военного ведомства. Знаете — большая домина на берегу Волги? Так вот, думали мы здесь и решили предложить вашу кандидатуру. Госпиталь № 3829 хорошо справляется с работой, а в этом прекрасном здании, мы надеемся, будете еще лучше лечить раненых.

— Что значит — освоить это здание?

— Ну, переоборудовать соответственно. У вас есть опыт.

— Товарищ полковник, когда меня впервые сделали начальником госпиталя, прошлым летом в Черкассах, я предупреждал бригврача Ибрагимова, что я не администратор, а хирург, теперь могу сказать, военный хирург с известным опытом…

— А вы понимаете, что означает для вас сейчас вернуться целиком в хирургию? Хирургические отделения возглавляют профессора, доктора наук, многоопытные хирурги со стажем раза в полтора, два больше всей вашей жизни. Что же остается вам? Ординатура!..

— С удовольствием!

Михаил Иванович чуть улыбнулся:

— Ну, ну, будет. Помните, что говорил Пирогов об администрации на войне? Что с нее начинается лечение раненых. А на войне нынешних масштабов тем более. Словом, прошу сегодня же приступить к подготовке нового госпиталя.

«Ну что ж, — думаю в который раз, — приказ есть приказ. Администраторов, видно, меньше, чем хирургов. Но я же все-таки хирург, хирург!..»

На следующий день генерал Бурназян приехал ознакомиться с эвакогоспиталем № 3829. Аветик Игнатьевич интересовался, как обслуживают раненых в госпитале, как работают хирурги, нет ли перебоев в медицинском снабжении, претензий к предыдущим этапам санитарной эвакуации, много ли осложнений. Осмотрев госпиталь, Аветик Игнатьевич остался доволен тем, что увидел и услышал, а затем произнес с явным сочувствием, глядя на меня:

— Но что поделаешь, надо расширить коечный фонд. Так требует обстановка.

Очевидно, Барсуков, который приехал вместе с генералом, рассказал ему о моем желании работать хирургом. Поэтому А. И. Бурназян и подчеркнул, что требования дела, интересы фронта для нас превыше всего.

Тут же по его предложению мы поехали к зданию на набережной Волги. Обошли вокруг, осмотрели отдельные его помещения. К нашему удивлению, здание оказалось мало поврежденным и требовало лишь ремонта и реконструкции: необходимо было соединить все шесть его отсеков, вставить окна и двери, распланировать расположение различных отделений и служб, восстановить центральное отопление, починить крышу, произвести некоторые другие ремонтные работы.

Когда разговор подошел к концу, Бурназян сказал мне:

— Только из оборудования тех корпусов ничего не надо брать с собой, все оставьте в старом госпитале как есть. Сюда же можете забрать мягкий инвентарь, хирургический инструментарий и медицинскую аппаратуру.

— Простите, — вырвалось у меня, — что-то вас не понимаю…

Бурназян с высоты своего гвардейского роста глянул на меня с улыбкой и, чуть потрепав по плечу рукой, таинственно заключил:

— Ничего, будет порядок..

И опять закрутилась у нас строительная карусель. В прежнее наше здание въехал вновь прибывший из тыла госпиталь. Коллектив нашего госпиталя переехал в это здание на Волге. Имущество и оборудование мы перевозили по мере завершения строительных работ. Как и прежде, в этом здании мы делали все силами своего коллектива, благо в команду выздоравливающих заместитель по медицинской части подобрал опытных специалистов — плотников, электриков, стекольщиков, каменщиков, монтажников. Да и медицинский персонал, как говорится, был не лыком шит, приобрел строительный опыт в том же Калинине. А уж оборудованием лечебных помещений целиком и полностью занимались только медики. Приятно было, что нас достаточно полно обеспечивали строительными материалами и госпитальным снаряжением. В этом также отразился в какой-то мере фактор времени, усердно работавший на победу при самоотверженных усилиях советского народа.

Через две недели госпиталь № 3829 мог принимать раненых на новом месте. Пока не было никаких звонков, никаких просьб, никаких замечаний… Только я подумал об этом, тут же раздался телефонный звонок. Говорил М. И. Барсуков:

— Что же не докладываете, как идет работа, когда можно загрузить госпиталь, когда будет новоселье?

Отвечаю:

— Госпиталь готов к приему раненых. Будем считать новосельем их первое поступление.

Ночью привезли 286 раненых. Это был первый экзамен для коллектива на новом месте. Все шло как надо. Савогина как Савогина, сортировка у нее отличная. Все спорится, все идет скоро. Все раненые накормлены и напоены крепким чаем. Отяжелевшие раненые быстро отобраны и направлены к Тафту, Кулеиной. Юрий Семенович вступил в привычную роль ведущего хирурга. Все притерлись, так сказать, адаптировались к новым условиям. Александра Платоновна Лунева и Раиса Петровна Худякова, Лидия Тупицина и Нина Кудряшева полностью обеспечили работу перевязочных, операционных, гипсовальных. Медикаменты, инструментарий и перевязочный материал поступали из санитарного склада медицинского управления фронта.

И вот уже отобраны все те, кому необходимы срочные оперативные вмешательства: ампутации, перевязки магистральных артерий, удаление металла из черепа, закрытие пневмоторакса. Окна в операционных были затемнены. Затем включили электрический свет. Вспыхнули яркие 100-свечовые лампы. В своем белоснежном облачении вошли врачи, операционные сестры. Во всех отделениях началась текущая хирургическая работа. А наутро, в 9.00, открылась очередная конференция: докладывал дежурный врач капитан Г. Ф. Усик…

Короче говоря, новый госпиталь для раненых воинов, способный вместить более 1000 человек, вступил в строй. Квалифицированная хирургическая помощь оказывалась тем, кто атаковал вражеские войска южнее города Белого, кто не позволил неприятелю перебросить отсюда значительные подкрепления в район Сталинграда и способствовал тем самым великой победе в битве, ставшей решающей в Великой Отечественной войне.

Только вперед

На третьем году войны эвакогоспиталь № 3829 продолжал работать в Калинине. Город постепенно приводили в порядок, разбирали руины, расчищали улицы. Налеты фашистских бомбардировщиков стали реже и короче, им было не до нас. Успешные действия советских войск все расширялись, освобождались все новые и новые населенные пункты и целые районы Калининской области. Но железный закон войны оставался неизменен: всякий успех на поле брани, большой или малый, сопряжен с кровавыми жертвами. Это было тем более неотвратимо в борьбе с таким упорным и жестоким противником, как фашистский милитаризм. Он все не хотел примириться с крахом своих претензий на порабощение первой социалистической державы, в чем видел ключ к мировому господству, и неистово стремился удержать позиции на нашей земле, истреблять как можно больше советских людей. То, что сами нацисты расплачивались за это невосполнимыми потерями, не могло, конечно, служить нам утешением. В этих кровопролитных боях и у нас были безвозвратные потери.

Армейская медицинская служба по-прежнему действовала с неослабным напряжением. Количество раненых, доставляемых в госпитали с линии огня, не уменьшалось, а в зените некоторых наступательных операций даже возрастало. Тем не менее эффективность работы военных медиков ощутимо повышалась, люди быстрее исцелялись от последствий ранений, все в большей пропорции, почти максимально возможной, возвращались в строй либо к труду. Этому способствовало многое, о чем шла речь выше, и в том числе последовательное улучшение условий работы госпиталей, совершенствование методов хирургического и консервативного лечения воинов, пострадавших в боях.

Медики нашего госпиталя, как и других лечебных учреждений фронта, работали днем и ночью. Они организовывали уход за ранеными, выводили их из состояния сепсиса, оперировали, лечили и эвакуировали в тыл. Политработники тоже систематически занимались с ранеными и военнослужащими эвакогоспиталя. Повышал свой идейно-политический уровень и руководящий состав — начальник госпиталя, его заместители и начальники отделений.

В марте 1943 года партийная организация госпиталя приняла меня кандидатом в члены ВКП(б). Это было знаменательное событие в моей жизни, и я почувствовал еще большую ответственность за порученное мне дело.

Преобразование административного здания на набережной Волги в многопрофильный военный госпиталь, обслуживаемый нашим коллективом, потребовало для реконструкции больших затрат, изрядных материальных средств и человеческого труда. Эти затраты возместились сторицей, по советской мерке, уже от одного того, как светлели лица раненых, подымался их дух, когда они, спустя считанные часы после боя, оказывались в уютных теплых палатах, с высокими, широкими окнами, которые к вечеру маскировались. Раненых размещали на удобных койках, они были вымыты, острижены, побриты, в свежем белье, накормлены и напоены, под внимательным наблюдением милых сестриц и сведущих врачей. Не раз мы слышали мимоходом в палатах в первые дни после приема раненых такие аттестации новому госпиталю: «Совсем как в кино!..» — из уст молодых, «Ну прямо сказка!..» — от тех, кто постарше. Для медиков это звучало словно благодарность в приказе.

Важен был, разумеется, не только эмоциональный фактор, хотя и его позитивную роль в лечении не стоит умалять, — важны были в общем счете все те возможности для комплексного исцеления от последствий огнестрельных поражений, широкие возможности, которые обеспечивали различное медицинское оборудование госпиталя, оказавшееся в нашем распоряжении, а также лекарства, питание, уход. Видные ученые-медики, не раз посещавшие эвакогоспиталь № 3829 на набережной Волги, отмечали хорошие условия, созданные здесь в трудное время для раненых, защитников нашей Родины. Особенно доволен был профессор В. Н. Шевкуненко, который тогда считал, что этот госпиталь ничуть не хуже ленинградских клиник мирного времени.

И все же чем дальше шло время, тем чаще врачи нашего госпиталя думали и поговаривали между собой о том, что пора бы расстаться с Калинином, хоть и стал он нам дорог, да перебраться поближе к действующим войскам, туда, где наш опыт и знания особенно требуются, и без промедлений. Мы называли такие настроения «пожарными». Они приобрели совсем жгучий накал после разгрома немецко-фашистских захватчиков в Курской битве и содействовавшей в какой-то мере этому разгрому совместной наступательной операции войск Западного и Калининского фронтов. Войска нашей зоны боевых действий, сковывая многочисленные фашистские дивизии, предназначавшиеся для участия в Курской битве, добились существенных успехов. Они прорвали оборону врага, насчитывавшую 4—5 укрепленных оборонительных полос на глубине до 130 километров, освободили ряд городов и населенных пунктов, нанесли врагу тяжелый урон в живой силе и боевой технике. 25 сентября красное знамя взвилось над Смоленском. Наступление Красной Армии продолжалось.

Естественно, это радовало нас и в то же время обостряло чувство неудовлетворенности нашим отставанием от жизни фронта, как мы тогда полагали. Понимая, что подталкивать начальство на войне не следует, я все же не выдержал и при более или менее удобном случае уведомил своего руководителя с фронтового эвакопункта о «наступательных тенденциях», владеющих госпитальными кадрами. Суть ответа, данного мне, сводилась к популярной украинской поговорке, которая рекомендует поперед батьки в пекло не лезть. Мне оставалось искать утешение в том, что мой шеф действительно годился мне по возрасту в отцы.

Вскоре, однако, он известил меня, что в силу определенных тактических соображений наш госпиталь вместе с рядом других решено перебазировать в Смоленск, куда он отправляется незамедлительно на рекогносцировку, и считает полезным, чтобы я отправился с ним.

На следующее утро мы выехали.

По дороге к Смоленску, неподалеку от Вязьмы, провалились с автомашиной сквозь полуразрушенный мост в небольшую, но весьма студеную речку. Когда вытягивали машину, появилось звено фашистских самолетов-истребителей. Все это не помешало моему начальнику М. И. Барсукову обстоятельно изложить в пути свои взгляды на предстоящую передислокацию, а мне внимательно выслушать их и мысленно охнуть. Основной тезис состоял в том, что у него есть на все свои принципы, своя, так сказать, метода. В данном случае предварительно делается рекогносцировка, определяются реальные возможности на месте и затем перебрасывается часть госпиталя, часть, повторил он со значением. Его метода основывается на принципе почкования. Из основного состава госпиталя выделяется, так сказать, отпочковывается какая-то часть людей с необходимым имуществом, перебрасывается на новое место. А уж затем, когда этот десант освоится и закрепится там, передислоцируется весь госпиталь.

Слушаю, пытаюсь представить себе, как справятся с таким переездом наш госпиталь и сотни других, предназначенных шаг в шаг сопутствовать войскам в наступлении, и смешно мне становится, и разбирает злость. Спрашиваю деликатно:

— А может, учитывая темпы и масштабы нынешних сражений, осуществить передислокацию госпиталя единым махом? Выберем, починим, сразу переедем…

И услышал в ответ снисходительное:

— Этот принцип отпочковывания выработан еще во время гражданской войны, и он себя полностью оправдал. Так и сделаем теперь.

Ну что ж, думаю, там видно будет, как-нибудь разберемся…

И вот Смоленск. На него, прославленного в веках, было больно смотреть тогда. Безбрежное скопище развалин, из которых как бы пытались вырваться к небу старые храмы и широко раскинувшиеся, посеребренные морозом древние крепостные стены. Уцелели считанные крупные здания, да и те в шрамах.

Вместе с оперативной группой фронтового эвакопункта, прибывшей накануне, осмотрели несколько зданий, более или менее пригодных для госпитальных нужд. Выбрали самое крупное, пятиэтажное, длиной в большой квартал, принадлежавшее педагогическому институту. Левую половину наше руководство отвело для эвакогоспиталя № 3829, правую — для его собрата под № 1502.

— Тесновато придется… — сказал кто-то.

— Ничего не поделаешь, сами видели смоленские возможности, — развел руками наш начальник. — В пединституте придется разместить три тысячи раненых: тысячу восемьсот — в хозяйстве товарища Царфиса, тысячу двести — в хозяйстве товарища Михайлова.

Что ж, стало быть, следовало тотчас браться за ремонт. В тот же день вызвал из Калинина нашу хозяйственную бригаду, которая должна была в короткий срок приспособить здание для приема раненых. Поджидая своих, прикинул, что требуется сделать вообще, что — в первую очередь, подготовил своего рода ремонтно-строительную программу. Насколько насыщена она была, можно судить хотя бы по тому, что в институтских помещениях не уцелело ни одного окна, были разрушены двери и местами стены, бездействовали отопление и водопровод, повреждена вся электропроводка. Но разводить руками было ни к чему, да и некогда. Снова все, кто был тут из нашего коллектива, ушли с головой в ремонтно-строительные хлопоты.

В первые же несколько дней закрыли окна — где фанерой, где железом, стекол хватило лишь для больших комнат, предназначавшихся раненым. Быстро пустили в ход электродвижок, окрещенный госпитальным людом, не без симпатии, Идеей Днепрогэса, протянули провода от него по всему корпусу. Стали расставлять повсюду печурки из железных бочек с длинными коленчатыми трубами. Полтора года назад мы сконструировали их в Калинине, они находились без дела на складе и вот теперь наконец пригодились. Наладили подвоз воды из Днепра, добыли бочки, кипятильники, бачки. Короче говоря, подгонка здания под госпитальные надобности шла полным ходом. Хозяйственники соседнего госпиталя, с которым мы делили институтский дом, делали, в свою очередь, что могли, не без нашего товарищеского содействия.

Мне пришлось вернуться в Калинин, где продолжалась повседневная работа эвакогоспиталя № 3829 и велась всесторонняя подготовка к завершению передислокации. Приехав из Смоленска, я тотчас ввел товарищей, партийный и медицинский актив, в курс событий, ознакомил с методом передислокации полковника М. И. Барсукова. Однако нам казалось, что перебраться на новое место надо сразу всем вместе, со всем хозяйством и тотчас развертывать работу. Двухэтапный переезд был отвергнут единодушно, так как мог усложнить и оттянуть развертывание госпиталя. Возможно, эта система и имела некий резон в специфических условиях давнего времени, но в нынешней обстановке не годилась. Однако, пока эта «метода» еще не стала приказом вышестоящего начальства, надо было принимать соответствующие меры.

Явился я к своему руководителю и доложил о ходе наших дел, из которых явствовало само собой, без лишних слов, что мы готовимся не к многоэтапной передислокации, а к разовой, одновременной для всех. Последовало сдержанное обещание подумать.

Ждем день, три, пять. Уже приехал начальник того госпиталя, которому предстояло разместиться здесь. Время подпирало, и я отправился на последний разговор с нашим руководителем, готовый в случае чего апеллировать в высшую фронтовую инстанцию. Позже я понял, что, наверное, товарищ, туго расстававшийся с навыками давних времен, за эти дни обстоятельно провентилировал на авторитетном для него уровне проблему «отпочкования» и убедился в ошибочности своих намерений. Меня он об этом, однако, не осведомил. Снова молча выслушал мои аргументы против многоэтапности перебазирования, затем сообщение о полной подготовленности коллектива к работе в Смоленске и, в связи с тем что первая очередь восстановительных работ в основном завершена, объявил:

— Я санкционирую перебазирование эвакогоспиталя № 3829 в полном составе, одномоментно. Прошу учесть при этом, что персонал госпиталя, покидая теперешнее здание в Калинине, должен оставить его в хорошем состоянии своему преемнику.

В тот же день коллектив госпиталя начал готовиться к отъезду. К вокзалу подвозили медицинское имущество, хирургический инструментарий, мягкий инвентарь, продовольствие. После погрузки этого имущества личный состав госпиталя разместился в предоставленных пассажирских вагонах и теплушках.

Когда наш эшелон подъехал к Ленинградскому вокзалу Москвы вечером 24 декабря 1943 года, мы услышали по радио голос Юрия Левитана. Он зачитывал приказ Верховного Главнокомандующего войскам 1-го Прибалтийского фронта, освободившим Городок, который был важным опорным пунктом обороны противника на Витебском направлении. Москва салютовала войскам этого фронта. Эта очередная победа Красной Армии стала большой радостью советского народа.

Железная дорога от Москвы до Смоленска была перегружена воинскими составами, и Новый, 1944 год мы встретили в пути.

В начале января 1944 года эвакогоспиталь № 3829 прибыл в Смоленск. В тот момент, когда мы подъезжали к вокзалу, в небе над нами пролетел фашистский самолет-разведчик, так называемая «рама». Ну, быть беде, думаю. И действительно, лишь начали разгружать у перрона состав с имуществом нашего медицинского хозяйства, появились вражеские бомбардировщики. Сделав разворот в сторону полуразрушенного вокзала и построившись в боевой порядок, они пошли в крутое пике, сбрасывая бомбы. К счастью, все бомбы падали мимо нашего состава, только некоторые железнодорожные пути пострадали. По-видимому, за штурвалами вражеских самолетов сидели неискушенные летчики, призванные восполнить большие потери асов фашистской авиации в ходе войны.

Во время этого налета в небе внезапно появились наши истребители. Фашисты поспешно ретировались, предпочитая не встречаться с советскими пилотами. Однако наши соколы навязали им бой и сбили два самолета. Медики госпиталя, продолжая разгрузку вагонов, с волнением наблюдали за этим воздушным боем, усматривая в результатах его еще одно доказательство крутого перелома в ходе войны.

Как хотелось всем нам, чтобы она быстрей окончилась! Помнится, то один, то другой раненый, а уж о медиках нечего и говорить, вспоминал по утрам, что видел во сне наступление мира, салюты, родные лица, дома, улицы… Но до желанной цели оставался изрядный путь. Война еще продолжалась, порождая не только наши успехи и радости от них, но и горести и боли. Жизнь напомнила об этом без промедлений.

Лишь успели мы, приехав с вокзала, привести в рабочее состояние первые этажи госпитального здания да разнести свои немудреные пожитки по близлежащим домам, где нам предстояло квартировать, как к нашему парадному входу подъехали розвальни с ранеными, доставленные заиндевевшим мохнатым конягой с передовой. Конягой управлял санитар с автоматом. Потом появились две старые полуторки, в которых на сене лежали тяжелораненые. Затем пришла небольшая группа солдат в сопровождении юной, но бравой фельдшерицы с тяжелым пистолетом на поясе. У одного была подвязана рука, другому повязка с пятнами проступающей крови закрывала почти все лицо, третий хромал, опираясь на палку, — и все были при оружии, кто с автоматом на плече, кто с гранатой за поясом: мало ли с кем можно встретиться в прифронтовых лесах…

Такого арсенала, который образовался у нас в Смоленске, я не видел до того ни в одном госпитале. Пришлось отвести под него специальное помещение, прежде чем его забрали оружейники. Это объяснялось близостью фронта. Немало воинов с легкими ранениями и даже с ранениями средней тяжести отправлялись в эвакогоспиталь № 3829 своим ходом, прихватив верное боевое оружие. После перевязки на полковом пункте медицинской помощи они затем устраивались на какой-нибудь попутный транспорт, пусть довозивший их не до конца пути, — остальное дошагивали сами, благо это согревало.

— А почему мимо медсанбата махнули? — спрашиваю у одного, другого.

Отвечают одинаково, с доброй лукавинкой:

— Да не заметили как-то…

И поясняют иногда, что до госпиталя не намного больше хода, чем до медсанбата. А он — прямо на снегу, в палатках, что, впрочем, заметим, не мешало медсанбатовским медикам спасать благодаря своевременной помощи множество жизней.

Приток раненых, связанный с возросшей боевой активностью на прилегающем к нам участке фронта, продолжался почти непрерывно всю ночь. Мы подготовились к приему нового потока раненых, и это позволило должным образом организовать необходимую хирургическую помощь.

В большинстве наших помещений первые двое суток расставлялась мебель, устраивалась и опробовалась разнообразная аппаратура, оборудовались и заполнялись склады всевозможного имущества, начиная с лекарств, продовольствия и кончая обмундированием, военным снаряжением, посудой. Словом, большой госпиталь расправлял плечи, чтобы вздохнуть полной грудью. В то же время он уже действовал, выполнял свои сложные функции, правда не сразу в полном объеме.

В цокольном этаже, соответственно оборудованном первым, полным ходом шли прием и сортировка раненых. Конечно, в Смоленске мы не могли предоставить им, особенно вначале, такие удобства, как в Калинине в последнее время. Но от наших железных печурок веяло домашним теплом, безмерно желанным после уличной стужи. Тяжелораненых обтирали спиртом и камфарой, кормили, поили горячим чаем, а тем, кого особенно сильно прохватил мороз, выдавали в лечебных целях по 100 граммов водки. А главное — каждого тотчас же внимательно осматривали и принимали незамедлительно все нужные меры, включая хирургическое вмешательство, чтобы устранить угрозу жизни человека. Для этого на первом этаже работала перевязочная, а на втором — операционная и некоторые специальные палаты, в том числе для тех, у которых начиналась газовая гангрена или столбняк. Должные меры принимались оперативно и при кровотечениях, обморожениях, в случаях ранений в живот и др.

Начальница нашего приемно-сортировочного отделения З. В. Савогина к тому времени стала искушенным мастером быстрого диагноза огнестрельных поражений. Но одной ей все же было невозможно распознать затаенные недуги каждого раненого, попавшего к нам в первые смоленские дни и ночи. К тому же другие опытные медики, обычно участвовавшие в осмотре новых контингентов раненых, были поглощены тогда развертыванием своих отделений. Пришлось мне помогать Савогиной.

Сортировка раненых и больных при поступлении в госпиталь является своеобразной контрольной проверкой, подобной проверке на государственной границе, и не менее ответственной: ведь здесь на весах судьбы людей, их жизнь. Дело это трудоемкое, сложное, напряженное. Зато все окупается с лихвой тем огромным чувством удовлетворения, которое испытываешь спустя то или иное время, увидев выздоравливающим, ясноглазым того, у которого обнаружил признаки гибели — и вовремя поднял тревогу.

На третий день после перебазирования в Смоленск эвакогоспиталь № 3829 работал на полный ход всеми своими отделениями. На десятый или одиннадцатый день смогли отправить первую группу оперированных и обработанных раненых, вставших на ноги, для завершения лечения в тылу. Под «тылом» подразумевался Калинин с его оснащенной госпитальной базой.

Нашим слабым местом в Смоленске оставалось отсутствие пищеблока, а проще говоря, кухонных печей, которые можно было бы топить и исправно готовить на них пищу для всей большой госпитальной семьи. Каждый день кормления больных и раненых всухомятку, лишь с чаевничаньем, необходимость прибегать к помощи войсковых кухонь, в которых нельзя было готовить диетпитание для тяжелораненых, мы ставили себе в вину, хотя никто не попрекал нас за это. Так или иначе, наша бывалая хозяйственная бригада торопилась изо всех сил, чтобы быстрее восстановить систему отопления пищеблока, полуразрушенную фашистами, — они покидали Смоленск впопыхах, страшась окружения, и не до конца завершили свое черное дело.

И вот долгожданное событие произошло. С утра в кухонных печах разожгли огонь. Повара ходили королями. В течение месяца с успехом готовили необходимую пищу. Но вдруг нежданно и негаданно в разных помещениях госпиталя запахло дымом. Он быстро стал увеличиваться и сгущаться. Кто-то закричал: «Пожар!..»

Тотчас было оповещено все начальство, пребывавшее в городе. Одновременно с автомашинами руководителей съехались к госпиталю пожарные команды и все городские автобусы, санитарный транспорт фронтового эвакопункта. Прежде всего позаботились о раненых. За считанные минуты две с половиной тысячи человек были выведены, а многие вынесены на носилках из госпиталя на улицу. Тяжелораненых разместили в автобусах, которые собирались направить в другие госпитали. Но в этом надобность отпала.

Пожарные мигом установили, что пожара нет и в помине. Произошла лишь обидная и непозволительная накладка: при восстановлении кухонных плит трубы от них были соединены ошибочно с вентиляционными трубами, имеющими выход во все комнаты. Вентиляционные коробы рассохлись и стали пропускать дым. Понадобилось немного времени, чтобы проветрить задымленные помещения и исправить ошибку, допущенную при ремонте пищеблока. Одновременно решением высшей для госпиталя инстанции капитан Алексей Николаевич Кондратенко, ведавший у нас квартирно-эксплуатационной службой, был признан прямым и единственным виновником всего случившегося и соответственно наказан. Приказ гласил: лишить звания, направить в штрафную роту.

Я был потрясен этим. Во-первых, потому, что видел тут и свою вину: не следовало торопить наших ремонтников, и без того сбившихся с ног. Во-вторых, мера подлинной вины капитана за случившееся никак не соответствовала предельной мере его наказания, так как тяжелых последствий пожара не было. Кроме того, по образованию капитан был инженер, толковый и аккуратный человек, всегда добросовестно выполнял служебные обязанности, не жалея себя, и вдруг попал в такую беду. Наконец, на мой тогдашний взгляд, начальник этой службы был уже пожилым человеком, 46 лет, и к тому же болезненным. Наши терапевты установили у него стенокардию. В сложившейся ситуации нельзя было, конечно, ссылаться на это, но пренебрегать этим было бы бессовестно.

Все это я довольно горячо изложил заместителю по политической части А. В. Кулагину, ожидая его совета. Кадровый политработник, старый коммунист, он пригласил меня сесть, оглядел и вдруг спросил:

— Ваше мнение запрашивали перед изданием приказа?

— Нет.

— Непорядок, — промолвил Александр Васильевич неодобрительно. — Согласно дисциплинарному уставу Вооруженных Сил СССР уже один этот факт сам по себе дает вам основание требовать отмены приказа о наказании вашего подчиненного без вашего ведома. — И добавил, улыбаясь глазами: — Надо знать советские воинские уставы, дорогой Петр Григорьевич!

Однако этот довод не подействовал на товарища, подписавшего приказ. Тогда я поехал за город, в место расположения командования фронтом, и обратился к заместителю командующего фронта по тылу генералу Андрееву, в ведении которого находилась и медицинская служба.

Он выслушал меня, спросил, как работает капитан вообще, что он за человек, и заключил:

— Да, этот приказ придется отменить. Нельзя наказывать офицера через голову непосредственного начальника.

Вернувшись в госпиталь, я собрал командный состав и зачитал подписанный мною приказ об ошибке, допущенной при ремонте пищеблока, и о взыскании, наложенном за это на капитана Кондратенко: домашний арест на десять дней и оплата расходов за исправление ошибки.

С того времени никаких претензий к пищеблоку госпиталя ни у кого не было.

По совести

В начале 1944 года один из работников вещевого отделения нашего госпиталя, молодой солдат лет 23 по имени Николай, или Коля-Николай, как называли его чаще, поскольку юношеская пригожесть сочеталась в нем с хмуростью бывалого бойца, подал рапорт по команде об отчислении из госпиталя и направлении для продолжения солдатской службы в действующие войска. Такого рода рапорты были редки в нашем специализированном и не очень молодом коллективе; если они и появлялись, то от юных медицинских сестриц, недавно приехавших из глубокого тыла и мечтающих о спасении раненых в пламени сражений. Случай с Николаем был совсем другим, его самого уже спасали подобным образом. Будучи вторым номером в пулеметном расчете, он оказался в бою контуженным разрывом снаряда. Лечение не избавило его от сильного заикания, возникшего вследствие этой контузии, он был признан ограниченно годным к воинской службе и в таком качестве попал к нам.

Конечно, вещевое отделение даже в крупном военном госпитале было не самым желанным местом для молодого человека в годы Великой Отечественной войны. Но если на передний край пока не пускают, отчего же не поработать здесь? Дело полезное и со своим ореолом: одеваешь, обуваешь не кого-нибудь, а заслуженных воинов, проливших свою кровь в боях за Родину. Николай, однако ж, пропускал мимо ушей все резоны, упрямо добиваясь лишь одного — возвращения в действующую армию. Это отнюдь не способствовало его добрым отношениям с непосредственным начальником, ветераном интендантской службы, несколько ворчливым по натуре, что еще более распаляло Колю-Николая.

В таком вот состоянии и объявился он у начальника госпиталя. Полагая, что ему следует все же «отдышаться» от контузии еще некоторое время, как рекомендовали врачи, я сказал:

— Придется снова комиссоваться, уважаемый. Но не уверен, что допустят на комиссию[11] раньше положенного срока. Может, погодим малость?..

Как он покраснел, чуть не вспыхнул малиновым пламенем! И объявил категорично, заикаясь больше обычного:

— Не могу годить, товарищ военврач 2-го ранга. Считать тапочки в кладовке — не по мне. Мое дело — воевать за Родину. — А в заключение отчеканил: — Совесть у меня есть!..

И комиссия в конечном счете вняла доводам Коли-Николая, разумеется, после того, как он был тщательно осмотрен и обследован. Примерно через месяц получили от него фронтовой треугольничек, из которого явствовало, что он жив, здоров, воюет, как должно, чего и нам желает. Отбыв вскоре из Смоленска, я остался в неведении о дальнейшей судьбе этого молодого человека, но верится, что все у него шло на лад, он того заслужил.

А заключительные слова Коли-Николая, его, так сказать, девиз, поныне звучат в моем сознании, словно только что услышанные. Они запомнились основательно не оттого, что были тогда необычайны и удивительны, напротив: мысль, изложенная в них, владела миллионами сердец, была злободневна, пожалуй, как никогда, и составляла одну из коренных примет того времени. Молодой солдат лишь выразил эту мысль весьма красноречиво и подтвердил ее делом. Никто ведь не побуждал его к быстрому возвращению на передний край, наоборот, все его оберегали от этого, исходя из медицинских соображений. Но важнее рекомендаций медиков, правильность которых он подвергал сомнению, и превыше инстинкта самосохранения было для него веление Совести. Он уже чувствовал в себе достаточно сил, чтобы продолжать борьбу за полную победу с оружием в руках, и считал недостойным себя не делать наиболее нужного на войне. Ход его мыслей разделяло в то время подавляющее большинство соотечественников.

Начало года ознаменовалось для меня большим событием. Я был принят в члены ВКП(б). Должен признаться, что в глубине души я считал себя коммунистом еще с рабфаковских лет, когда решил, что все требования, предъявляемые нашей партией к своим сынам и дочерям, равно обязательны и для меня, и соответственно учился, работал, жил. То, что давнее мое желание отныне воплотилось в жизнь, я принят в ряды единомышленников-коммунистов, и не где-нибудь, а во фронтовом госпитале, было для меня, врача, почетно, и я по сей день в душе горжусь этим.

Разумеется, не каждый фронтовик клялся своей совестью во весь голос, для этого нужны были исключительные обстоятельства, особый настрой. Зато почти каждый стремился поступать по совести во всем, что касалось интересов отечества, и в большом и в малом. Это окрыляло людей, шло на пользу общему делу.

Скажем, ничто не обязывало эвакогоспиталь № 3829 на протяжении длительного времени оказывать постоянную помощь эвакогоспиталю № 1502, нашему соседу по зданию Смоленского пединститута, как и медикам этого госпиталя необязательно было помогать нам. Это не было предусмотрено никакими воинскими уставами, не оговорено приказами и вообще вроде бы не соответствовало армейскому порядку в буквальном его понимании: всякий воинский госпиталь, со своим командным и прочим составом, имуществом, наконец, бюджетом, представляет собою самостоятельную административную единицу, обладающую всем нужным для выполнения своих четко очерченных функций и несущую за это всю полноту ответственности. У нас не было давно сложившихся добрых отношений, мы только что случайно оказались рядом друг с другом. Тем не менее как только выявилась надобность в нашем и в их содействии, оно не заставило себя ждать.

Сосед перебазировался на день позже нас. В городе тогда еще не было электрического освещения. А у нас исправно функционировал движок. Естественно, тотчас сделали проводку в другое крыло здания. Помогли затем в оборудовании санитарного пропускника, дезинфекционной камеры и кое в чем ином, нужном позарез. Поскольку наш коллектив оказался лучше оснащенным для всяких ремонтно-строительных поделок и более распорядительным, сноровистым в этом отношении, чем соседский, первое время нам пришлось жить, так сказать, по меньшей мере на полтора дома. Они, в свою очередь, оказывали эвакогоспиталю № 3829 консультативную помощь. Понятно, ни мы, ни они не обращались за разрешением к начальству и не прибегали к особым уведомлениям задним числом, которые, собственно, были ни к чему, раз дело сделано.

Плодотворные контакты установились между нами и в наиболее важном — в повседневной борьбе с последствиями ранений, со всяческими недугами, порожденными войной. Эвакогоспиталь № 1502 специализировался главным образом в нейрохирургической области, которой мы касались лишь отчасти, как сопутствовавшей при лечении множественных, так называемых комбинированных ранений. Но хватало у нас и общих медицинских забот.

Однажды, осматривая приемно-сортировочное отделение, в котором рядом обслуживались раненые из госпиталя № 1502, я невольно заметил, что их сортировка велась несколько сумбурно, без той педантичности, которая нужна для своевременного анализа всех сложных и тревожащих признаков опасных ранений. Прямо указывать на это ведущему хирургу соседнего госпиталя М. Ю. Новикову, крупному специалисту, значительно старше меня возрастом, конечно, не стоило. Но поскольку наши отделения были рядом, то я как бы мимоходом попросил его заглянуть в наше приемно-сортировочное отделение для того, чтобы посоветоваться по ряду организационных вопросов.

Назавтра, после обеда, Михаил Юрьевич с места в карьер появился у меня и сказал:

— Слышал, Савогина у вас молодец, виртуозно проводит сортировку, ни одного раненого с осложнениями не упустит.

Присутствовавший тут же Ю. С. Мироненко, ведущий хирург эвакогоспиталя № 3829, тотчас отозвался с присущей ему ироничностью:

— Да, наша Зоя Васильевна знает свое дело. Но надо было вложить много труда и душу, чтобы из молодого врача вырастить такого работника. Не хотите ли посему, дорогой соседушка, переманить ее к себе?..

— Что вы, Юрий Семенович, — улыбнулся натянуто Новиков, — я хотел бы только попросить, чтобы она несколько раз поработала с нашим врачом.

— Так за чем же дело, никто, думаю, не против такого содружества, — поспешил вмешаться я, пока ведущие не ввязались в словесную дуэль, от которой была бы только потеря времени. И добавил для полной ясности: — Насколько понимаю, все мы одинаково болеем за своих раненых, где бы они ни находились…

Действительно, в чем в чем, а уж в этом-то все советские медики были единодушны независимо от рангов, степени занятости и усталости, особенностей характера. Тот же Юрий Семенович, например, в котором взыграло ретивое, когда ему вдруг почудилось, что кто-то намеревается переманить к себе одну из его учениц, сам, несмотря на большую нагрузку, попросил после пребывания у нас профессора С. С. Юдина направить его на несколько дней в 4-ю ударную армию, чтобы поделиться с армейскими коллегами новым опытом. В течение недели с утра до вечера этот немолодой ученый ездил по тамошним госпиталям и демонстрировал хирургам медсанбата юдинские приемы хирургической обработки ран суставов, облегчившие долю многих тысяч раненых.

Братская помощь коллегам, как и всякий высокий душевный порыв, положительно сказывалась в конечном счете на нашей собственной работе. Мы почерпнули немало полезного из опыта соседей, особенно при борьбе с газовой гангреной. М. Ю. Новиков столкнулся с этим коварным недугом зимой 1939/40 года, во время советско-финляндской войны, и продолжал затем изучение анаэробной инфекции, приводящей к газовой гангрене. Его многолетние наблюдения за признаками газовой гангрены и обширный опыт ее преодоления пришлись нам как нельзя более кстати. При разговорах на этот счет, как мне невольно бросилось в глаза, Михаил Юрьевич терял свою обычную сдержанность, вел себя так, словно в облике анаэробной инфекции ему противостоит некое существо, крайне опасное, отвратительное и лично ему ненавистное. Не удержавшись однажды, я поделился с ним своим впечатлением. Он чуть улыбнулся и сказал затем серьезно:

— А что вы думаете, эта пакость и впрямь мой личный враг, как те же нацисты, которые ее плодят. Зато я преклоняюсь перед теми, кто выходит с победой из борьбы против этой пакости. Знаете, какая богатырская сила и удивительнейшее терпение надобны, чтобы выдержать и побороть жесточайшие боли от газовой гангрены и осложняющего ее газового сепсиса? Вообразить их со стороны — и то страшно. А ведь превозмогают и то и другое, превозмогают, черт подери, не без нашего содействия, понятно, но сами же, сами! Как же не быть таким людям героями!

Сам навидавшийся таких раненых, я полностью был согласен с мнением М. Ю. Новикова. Действительно, какой силой воли и каким терпением нужно было обладать, чтобы переносить жестокие страдания, которые выпали на долю этих раненых. Медики помогали им всеми имеющимися в то время лечебными средствами, но благополучный исход зависел в значительной мере и от состояния духа раненого.

По законам совести, неписаным, но непреложным для советских патриотов, складывались отношения эвакогоспиталя № 3829 не только с ближними соратниками, но и дальними, прежде всего с московскими госпиталями. Тут действовал, по обиходному выражению, мост «Смоленск — Москва», что было не совсем точно; он действовал также и в обратном направлении, «Москва — Смоленск». А эта обратная связь возникла целиком под влиянием совести и чувства долга, в равной мере владевших и смоленскими и московскими медиками.

Например, особенно активное взаимодействие установилось у нас с коллективом протезно-ортопедического госпиталя № 4625, располагавшегося в Бауманском районе столицы. Обменивались письмами, иногда созванивались, случалось, наши хирурги навещали бауманских коллег. Между тем официальными документами ничего подобного не предусматривалось.

Оба госпиталя были лишь различными ступеньками на довольно высокой лестнице лечебно-эвакуационного процесса: наш — пониже, их — повыше. Но связывавшие нас служебные отношения не были формальными даже тогда, когда мы отправляли раненых, а москвичи принимали их.

Несмотря на то что освободившиеся места быстро занимали другие страждущие, прибывшие с линии огня и по праву новичков ожидавшие усиленной заботы, однако и отправленные для долечивания раненые еще долго оставались в мыслях врачей эвакогоспиталя № 3829, которых продолжало живо интересовать, как движется дальше их лечение, в какой мере помогли им средства, примененные в Смоленске. Этот интерес, диктовавшийся врачебной совестью, поскольку иных стимулов для него не могло быть, имел практический смысл, помогал извлекать важнейшие уроки из повседневной лечебной деятельности.

Удовлетворение такого рода запросов, отнюдь не входивших в круг прямых служебных обязанностей тех и других медиков, ложилось на них дополнительной нагрузкой, особенно чувствительной при неослабном напряжении всех сил. И все считали это само собой разумеющимся. Среди самых горячих приверженцев подобных, так сказать, внеслужебных контактов была капитан медицинской службы Дора Иосифовна Ортенберг, начальник госпиталя № 4625. Ее сердечная отзывчивость и творческий пыл, должным образом оцененные и ранеными и руководством, нашли еще одно подтверждение в том, как энергично были поддержаны там начинания смолян. Москвичи пошли дальше.

Как раз в это время в эвакогоспитале Бауманского района активно проводилась предложенная профессором С. С. Гирголавом работа по восстановительной, или, как ее называли еще, реставрационной, хирургии. То была многоэтапная, сложная работа, требовавшая глубокого проникновения в суть хирургического и восстановительного лечения, всесторонней подготовки. Дора Иосифовна справедливо усмотрела возможность привлекать к этому большому делу и фронтовых хирургов, соответственно направляя их усилия.

Но и без того живые контакты с московскими коллегами шли на пользу нам, а стало быть, и тем, кого мы спасали от гибели. Мы очень ценили мнение бауманцев о ряде хирургических операций, осуществленных в нашем госпитале, результаты которых они могли взвешивать полнее, чем мы. Причем их критические суждения радовали нас куда больше хвалебных: они, правда, не тешили душу, зато приносили больше пользы. Нам помогал и их позитивный опыт; в частности, разрабатываемые ими меры по предотвращению инвалидности в ряде таких ситуаций, где она считалась неминуемой, нашли успешное применение и в нашем операционно-перевязочном блоке, способствовали избавлению от увечий тяжелораненых.

Мост «Смоленск — Москва», он же «Москва — Смоленск», соединял нас по тем же принципам ж с несколькими другими столичными больницами, в том числе с 1-й Градской, принимавшей еще во время битвы под Москвой большое количество раненых (главным хирургом больницы был тогда профессор А. Н. Бакулев). Институт имени В. Н. Склифосовского, где главным хирургом являлся профессор С. С. Юдин, также на протяжении всей войны был связан с многими фронтовыми военно-медицинскими учреждениями и обслуживал большое число раненых.

Если в госпиталях работали военные специалисты, то в значительной части лечебных учреждений Москвы, особенно в 1942—1943 годы, оставалось только по три-четыре опытных хирурга, остальные были молодые врачи. В эти учреждения также поступало большое количество раненых. В операционно-перевязочных блоках молодые врачи работали сутками. Перед ними стояли трудные и сложные задачи.

В 1-ю Градскую больницу мы переправили большую группу тяжелораненых из Смоленска. При первичном осмотре молодой врач Г. В. Родыгина заподозрила у нескольких раненых позднюю газовую гангрену. Приглашенный ею для консультации старший хирург госпиталя доцент В. И. Казанский подтвердил ее предположения и сказал, что надо этим раненым сделать операции.

В одном из изоляторов молодые врачи организовали дополнительную операционную. Им в помощь дали опытную операционную сестру, и они стали под руководством Валерия Ивановича делать первую в своей жизни ампутацию бедра. Тогда было не до страха и долгих раздумий. Нужно было спасать людей от гибели. Операционная сестра обладала большим практическим опытом. Она помогала, также учила. Такими в то время были первые самостоятельные шаги молодых врачей в хирургии.

По инициативе профессора Александра Николаевича Бакулева в одном из корпусов 1-й Градской больницы еще вначале войны был создан нейрохирургический эвакогоспиталь № 5012 для раненных в череп и позвоночник. Александр Николаевич стал научным руководителем этого госпиталя, а ведущим хирургом — ученица профессора С. И. Спасокукоцкого А. М. Джавадян.

Работа здесь, как и в других больницах и госпиталях, была напряженной. Все находились на казарменном положении и только изредка получали увольнительную в город. Это считалось праздником.

Под руководством профессора А. Н. Бакулева и А. М. Гринштейна врачи проводили сложные нейрохирургические операции. Они научились обследовать и оперировать раненных в череп, позвоночник, периферические нервные стволы. И всюду как-то само собой, исходя из общих гуманистических устремлений, одинакового понимания долга перед ранеными, перед народом, развивались эффективные товарищеские взаимосвязи, содействующие прогрессу медицинской службы на фронтах.

Трудолюбие и совестливость наших военных медиков, иными словами, высокая их порядочность в наиболее полном и точном своем понимании — советском, социалистическом — находила на войне множество различных выражений. Все они в конечном счете сводились к сердечной заботе о людях, которые защищали Родину, готовности помогать им, не щадя себя.

В зените боев, завершившихся освобождением Орши и Витебска, превращенных нацистами в крупнейшие узлы обороны на западе и северо-западе, поступление раненых в наш госпиталь, крупнейший в Смоленске, настолько увеличилось, что мы стали опасаться нехватки крови для переливания ее раненым. Для них это было вопросом жизни и смерти. Обратились за помощью к населению. На стенах домов и столбах для линий электросети появились объявления от имени начальника гарнизона Смоленска, высшего военного начальника в прифронтовом городе. Они приглашали «всех желающих помочь госпиталю в спасении жизни раненых прийти в здание пединститута и отдать для них небольшое количество своей крови». Желающих обнаружилось предостаточно.

Были среди них люди средних лет, была молодежь, главным образом девушки. Все работали, некоторые успевали одновременно учиться, кое-кто уже бывал донором, большинство оказалось в этом качестве впервые. Но лица всех их и без слов говорили о том, сколь рады они помочь воинам-героям. Особенно ярко проявлялось это чувство у тех, чья кровь непосредственно переливалась раненым, а не в колбы и ампулы для сохранения. Помню, какими тревожными глазами всматривалась женщина средних лет, работавшая в школе, в бледное, усталое лицо остриженного молодого бойца, которому переливали ее кровь. Он легкая неподвижно на койке, с загипсованной выше колена ногой. Его глаза были закрыты. Жизнь, казалось, еле-еле теплилась в нем. После окончания недолгой процедуры донор тихо спросила у медицинской сестры Лидии Тупициной, спросила больше с тревогой, чем с надеждой:

— А ему станет лучше?

— Еще как! — ответила Лидия. — Знаете, что за чудесная сила — кровь, подаренная хорошим человеком!..

И врач, присутствовавший тут, подтвердил это от души, может и погрешив малость против медицины, но не против правды жизни.

Подобно олицетворению самой Совести появились у нас в те горячие месяцы пригожие московские девушки, недавние школьницы. После 8-го и 9-го классов средней школы они прошли краткосрочные курсы по оказанию первой помощи раненым при Обществе Красного Креста. Это добровольное общество командировало их на работу к нам по нашей просьбе на смену медицинским сестрам, ушедшим за первую четверть 1944-го по болезни и по семейным обстоятельствам.

Однако, узнав, что им предстоит однообразная госпитальная работа, а не подвиги на поле боя, эти девушки загрустили, они были огорчены до слез, кто-то даже собирался писать в Москву. Все это пронеслось как мимолетная тучка. Сознание необходимости того дела, которое ждут от них, через день-два поставило все на место. На ходу они освоили нелегкое искусство ухода за тяжелоранеными, включая внутривенные вливания, обтирания, чему их учили опытнейшие палатные сестры, и вскоре стали, как шутили в палатах, «дважды любимыми» для раненых — и за качество медицинских забот, и за сердечность обхождения с больными. А несколько девушек из этой «московской прививки», среди них Марину Андрееву и Валерию Степанову, закрепили за операционно-перевязочным блоком как способных операционных сестер.

Мне доводилось тогда, как командиру части, подписывать служебные характеристики подчиненным при награждениях, переводе на другую работу и т. д. И не раз, помнится, меня так и подмывало включать в них упоминание о советском патриотизме этих товарищей как обобщающем определении их высоких нравственных и политических качеств. Но это противоречило стандарту, и я, говоря словами поэта, наступал на горло собственной песне. Между тем в нашем госпитальном народе такое определение, как патриотизм, было в ходу. Это была высшая аттестация для всех, от нянечек до наших руководителей, к которым мы относились с большим уважением. Такое уважение вызывал у нас и начальник Главного военно-санитарного управления Красной Армии генерал-полковник медицинской службы Ефим Иванович Смирнов.

Он побывал в эвакогоспитале № 3829 через несколько недель после перебазирования в Смоленск. К приезду его мы, конечно, готовились, испытывая больше живой интерес к нему как неординарной личности, о которой давно были наслышаны, чем тревогу перед взыскательной проверкой, каковую положено учинять высокому начальству. Проверка, конечно, была. Но она не носила формального характера, и был в ней добрый, окрыляющий дух сотоварищества.

Приехав к нам рано утром, генерал-полковник принял мой рапорт, поздоровался и сказал:

— Покажите-ка госпиталь. Чем богаты?

Пошли в обход. Начали с цокольного этажа, где размещалось приемно-сортировочное отделение. Несмотря на то что здание внешне выглядело неказисто, внутри было много воздуха, светло, тепло, чисто, имелись необходимые приспособления для ухода за ранеными и питания. Одно за другим осмотрели все хирургические отделения, где тоже был должный порядок. Потом побывали в операционно-перевязочных блоках, лечебно-диагностических кабинетах. И всюду — разговоры с разными людьми: военными врачами и медицинскими сестрами, санитарами и особенно с ранеными. Именно разговоры, а не просто вопросы-ответы. Они были конкретны и по делу, касались и общей обстановки в госпитале, и методов лечения, и качества ухода со стороны медицинских сестер, санитаров. Мне было отрадно слышать, как раненые хорошо отзывались о тех, «то бережно переносит их на перевязки в операционные и перевязочные, о лечащих врачах, кто «спасает от смерти», как сказал раненый в летах. А Ефим Иванович, гляжу, никак не реагирует; сперва я даже обиделся, потом улыбнулся, понял, что для него такое подразумевается само собой, иначе и не может быть, и мысленно согласился с ним.

А он все спрашивал да отвечал, соглашался или не соглашался, объясняя почему, с тем, например, можно ли уменьшить срок лечения после такой-то операции. И все без тени снисходительности, с уважением к собеседнику и с сознанием собственного веса, словом, беседы шли на равных. Завершились они таким же по тональности, но более насыщенным в деловом отношении собеседованием с руководящим составом госпиталя. Положительно оценив в общих чертах работу госпиталя, Ефим Иванович Смирнов отметил некоторые слабые ее места, а главное, характеризовал дальнейшее направление деятельности всей медицинской службы, дал лаконичные, но емкие советы на ближайшее будущее. Говорил он с глубоким пониманием военной медицины того времени, эмоционально и доброжелательно. На следующий день на утренней конференции после сообщения дежурного врача и выступления ведущего хирурга я изложил замечания и советы начальника Главного военно-санитарного управления, которые были учтены.

Встреча с Е. И. Смирновым запомнилась всем нам и содействовала дальнейшему совершенствованию дела.

Александр Васильевич Кулагин, заместитель по политчасти, поведал мне в те дни о таком разговоре между ранеными, который произошел в его присутствии в третьей палате.

— Толковый он мужик, Смирнов, главный медицинский генерал, — произнес один раненый в гипсе.

— Серьезный товарищ, — откликнулся другой.

— Совестливый человек!.. — отозвался третий, и с ним согласились все.

Кстати сказать, в 1980 году мне довелось встретиться с генерал-полковником Е. И. Смирновым. Вспомнили годы Великой Отечественной войны. Я спросил:

— Интересно, какое впечатление произвел на вас тогда, в 1944 году, эвакогоспиталь № 3829 в Смоленске?

Он чуть улыбнулся, отчего его суровое лицо солдата-мыслителя сразу подобрело, и ответил:

— Здание выглядело снаружи совсем разрушенным, окна забиты невесть чем, без нормальных дверей, и я был поражен, увидев внутри электрический свет, тепло, нормальные человеческие условия для раненых.

Но нам он не сказал тогда о своем отрадном впечатлении, полагая, по-видимому, что иначе в Красной Армии и не могло быть. Впрочем, мы тоже так считали, работая не за страх, а за совесть.

Сестры милосердия

Среди творцов побед советского народа в битвах Великой Отечественной было немало женщин, в особенности среди медиков. Прекрасный образ нашей девушки в военной форме, с медицинской сумкой на боку стал одним из символов героизма в защите Родины. Не уступая мужчинам-воинам в отваге, девушки — санинструкторы, санитарки, многочисленные медицинские палатные, перевязочные и операционные сестры — вложили огромный труд и вдохновенную самоотверженность в деятельность медицинской службы Вооруженных Сил СССР на всех ее этапах. Они внесли большой вклад вместе с остальными медиками в то, что миллионы и миллионы советских солдат и офицеров, пораженных вражеским оружием, вовремя получили первую медицинскую помощь на поле брани, а затем и полное излечение, вернулись в строй и продолжали борьбу с фашистами, а после победы активно участвовали в возрождении своей земли.

Не раз мне доводилось встречать молодых медицинских сестер, работавших в действующих частях, и я не уставал восхищаться ими, не имея возможности, к сожалению, выразить это так, как хотелось бы: обстановка была не та, они обычно появлялись в госпиталях, сопровождая тяжелораненых. Но память, к счастью, сохранила облик многих из них. Не берусь утверждать, что все они были писаные красавицы. А вот то, что все они были обаятельны, бесстрашны, беззаветно преданы долгу милосердия и не оставляли без первой помощи ни одного страждущего, — это было так. И наконец, как они были молоды!..

Я собирался сейчас рассказать о почтенном ветеране войны заслуженном военфельдшере Аполлинарии Петровне Храпач и тут же спохватился: бог мой, да ей же летом 1941-го шел лишь 20-й год. И она только что окончила техникум и получила военный билет, ей присвоили звание лейтенанта медицинской службы и направили на работу в качестве военфельдшера. Тогда ее никто не называл по отчеству, а звали Поля, иногда Полюшка. Веселая, звонкоголосая.

Через несколько дней после начала Великой Отечественной войны она стала военфельдшером 3-го батальона 28-го стрелкового полка, действовавшего на подступах к Москве, сначала дальних, потом ближних. 20 ноября была контужена в бою. И, чуть отдохнув, вернулась в строй.

А поздней ночью 28 декабря 1941 года она была доставлена в московский военный госпиталь после второй контузии на линии огня. Первоначальный диагноз — перелом позвоночника, — к счастью, не подтвердился. У нее были ушиб и кровоизлияние в мышцах спины. Острые боли и грозный диагноз не помешали ей при активном содействии молодого хирурга Н. П. Брицко, которая лечила ее в госпитале, сохранить до поры до времени свою пышную, длинную девичью косу.

Помимо того, что Храпач оказывала медицинскую помощь на поле боя, она занималась эвакуацией раненых во фронтовые учреждения. Когда я встретился с ней впервые в эвакогоспитале № 3420 в Калинине, она руководила медицинской службой батальона, принимала раненых с переднего края, оказывала им первую помощь и сама доставляла их к нам в госпиталь. Полная энергии, она выделяла время и для того, чтобы быть в курсе всех инструкций и советов войсковым медикам, присылаемых из Москвы, читать учебник военно-полевой хирургии, который держала при себе.

После боев на борисенковском плацдарме в феврале 1943 года лейтенант медицинской службы Храпач, военфельдшер медпункта стрелкового батальона 287-го стрелкового полка 51-й стрелковой дивизии, оказывала первую медицинскую помощь и направляла раненых в медико-санитарные батальоны или хирургические полевые подвижные госпитали своей и соседних дивизий.

Военфельдшер А. П. Храпач безмерно радовалась каждому полученному из госпиталя письму, и все они, как правило, начинались словами: «Спасибо, я жив…»

В день 25-й годовщины Красной Армии неожиданно она получила удивительный подарок. Возвращаясь в свой батальон, она вдруг услышала громкий голос:

— Доктор, тоненький доктор!

Обернувшись, она увидела, что следом за ней идут три здоровяка: сержант Щепетков, старшина-разведчик Орлов и младший лейтенант Файзулин — командир пулеметной роты.

Они поздравили ее с праздником Красной Армии и преподнесли подарок: из-за пазухи сержант неловко вынул две байковые портянки.

Аполлинария Петровна хорошо знала: запасных портянок нет ни у кого. Где же они их достали, эти милые и бесконечно близкие люди? И она порывисто, молча обняла каждого, исполненная чувства огромной нежности к ним.

Ту же огромную нежность, сливающуюся с глубоким уважением, внушает автору, а с ним, надеюсь, и читателям сама А. П. Храпач.

Молодая прядильщица с «Трехгорной мануфактуры» Саша Рюмина, секретарь комсомольской организации крупнейшего текстильного комбината Москвы, прославленного героическими революционными традициями, подала заявление с просьбой направить ее на фронт. Но ей сказали: сперва надо получить специальность. Вместе с подругами она сдала зачеты по стрельбе, а затем закончила курсы санитарных дружинниц при Краснопресненской организации Общества Красного Креста. В июльские дни она стала санинструктором роты, как и ее подруги.

Звание санинструктора звучит ныне для несведущих как-то скучновато, вроде бы по-канцелярски. А на войне оно звучало гордо, потому что эти люди находились всегда там, где бывало наиболее опасно и тяжело, были вестниками спасения для пострадавших от огня. Это звание обязывало тех, кто им был облечен, преимущественно девушек, вчерашних школьниц, спасать тяжелораненых. Иными словами, наскоро перевязывать и выносить с поля боя, из-под огня поближе к батальонному медицинскому пункту, что было тогда для них, санинструкторов-девушек, совсем не просто и физически и эмоционально, — но выносили.

На батальонном медицинском пункте оказывали первую необходимую помощь раненым: накладывали им стерильные повязки, скрепляли шинами разбитые кости, выводили из состояния шока, вводили сыворотки против газовой гангрены и столбняка. А то, что кругом гремел бой, свистели пули, взрывались мины, плюясь несчетными осколками, ни санинструкторы, ни фельдшеры на батальонном пункте этого не замечали, они выполняли свой долг.

Но беды и их, увы, не миновали. Помню, как рассказывала мне санинструктор Александра Ивановна Рюмина о травме, которую она получила под Смоленском. А случилось это так. Направляясь с группой раненых в госпиталь, она попала под бомбежку. Около нее вдруг вынырнул какой-то лейтенант. Она толкнула его в укрытие. А сама, потеряв равновесие, угодила ногой в ровик. Ну и сломала ногу. Наши войска тогда наступали, и уходить из своей части ей не хотелось. А. И. Рюмина обратилась к своему врачу за медицинской помощью. Старый терапевт Сергей Иванович Дмитрук наложил ей гипсовый сапожок выше колена, а затем перевел ее в госпиталь. Там она ходила с палочкой и обслуживала раненых — перебинтовывала, раздавала лекарства, заполняла истории болезни.

Однако физически ей было трудно. Александра Ивановна попросила на время отправить ее домой, чтобы подлечиться. Ее просьбу выполнили. Но в вагоне один из солдат рассказал, сколько в частях сейчас раненых.

Она подумала: имеет ли право уезжать? И сама себе ответила: нет! Зайцем села в обратный поезд и возвратилась в Смоленск. Там Александра Рюмина вместе с санинструктором своей части Таней Львовой встретила старшину Лопухина, который забрал их в артполк. Вскоре Рюмину наградили медалью «За боевые заслуги».

— За что же конкретно вас наградили? — спросил я.

— Ну за то же, помогала раненым.

— Это с палочкой-то?

Она улыбнулась:

— Зато в гипсовом сапожке…

В нелегкой и славной профессии санинструктора выполняли свой долг Елена Радченко и Мария Гусева. Они особо отличались во время боев: оказывали медицинскую помощь на поле боя и неоднократно давали свою кровь тем, кого они спасали. Елена Радченко, кроме того, перевозила раненых с переднего края в медико-санитарные учреждения. Я впервые познакомился с этим боевым санинструктором, когда она привезла в госпиталь раненых. И здесь она сдавала свою кровь, когда в том была неотложная необходимость. Е. Л. Радченко по праву присвоено высокое звание Почетного донора СССР.

Санинструктором роты в начале июля 1941 года стала и Наташа Адлер. На митинге студентов и преподавателей Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова она заявила:

— Мы, студентки-комсомолки исторического факультета 1-го курса, создали бригаду. Сразу же после окончания экзаменационной сессии мы выйдем на строительство оборонительных сооружений, одновременно готовясь быть медицинскими сестрами для оказания помощи нашим славным бойцам. Мы призываем отдать все силы и энергию для победы над фашизмом.

Добровольно вступив в ряды Красной Армии, она участвовала в битве под Москвой. Уже в бою в районе западнее Вязьмы, в первом для нее бою, она делала все для спасения бойцов, вытаскивая их из-под огня на плащ-палатках.

Среди ушедших добровольно на фронт была студентка Московского юридического института Рахиль Хачатурян. Наиболее серьезным испытанием для этого молодого санинструктора был долгий, ожесточенный бой, разыгравшийся 8 сентября под Смоленском. Там выбыло из строя несколько ее подруг. А раненых, которым еще можно было помочь, набралось довольно много. Переползая от одного к другому под посвист минометных осколков, Рахиль помогала каждому, прежде всего прекращая кровотечение. Потом быстро выбралась на проселочную дорогу, по которой подвозили боепитание войскам, и остановила три грузовика, собиравшиеся в обратный путь. «Только скорей!» — просили бойцы-водители. При их содействии и с помощью ротных санитаров, объявившихся к тому времени, она устроила всех пострадавших в кузова и доставила в медсанбат за Вязьмой.

Когда говорят о подвигах, то подразумевают обычно недолгое, а то и вовсе молниеносное героическое свершение, требующее единовременного взлета всех духовных и физических сил, созревших, разумеется, на всем предыдущем пути развития человека. Работа наших медичек изо дня в день на поле боя во имя спасения раненых была постоянным подвигом, а презрение к смертельным опасностям, угрожавшим им лично, — обыденным профессиональным качеством. Эти рядовые советские девушки, вчерашние школьницы и работницы, студентки и колхозницы, проявили в самой жестокой из войн, разожженной фашизмом, такое величие духа, благородство и силу, такую человеческую красоту, которые еще не смогли воспеть и самые лучшие из произведений искусства.

Не смыкая глаз

Еще со времен Крымской войны 1853—1856 годов медицинских сестер, работающих в госпиталях, повелось называть на Руси, с легкой руки великого хирурга Н. И. Пирогова, сестрами милосердия. Пирогов считал основными качествами этих сестер гуманизм и беззаветную преданность раненому воину. В советские годы, с прогрессом медицины, функции медиков существенно расширились, между ними произошло разделение на многие специальности, облик их приобрел новые черты, порожденные новым общественным строем. И все это, вместе взятое, еще более развило и углубило в них то, что имел в виду Николай Иванович Пирогов, — сердечность и доброту к раненым, неуклонную верность медицинскому долгу.

В госпиталях, где я служил во время войны, работало много таких сестер, о которых раненые отзывались с теплым чувством и которым врачи отдавали благодарную дань признательности и уважения.

Вот снова перед моими глазами, как и летом 1941 года, Наташа Кузьменкова с Украины. Она еще до войны была старшей медицинской сестрой хирургического отделения больницы. Затем руководила работой сестринского персонала крупного хирургического отделения эвакогоспиталя № 3420, занималась не только приемом и эвакуацией раненых, но и организацией ухода и лечения.

В распоряжении Наташи были четыре медицинских сестры, несколько санитаров-носильщиков и нянечек. Каждый знал свое дело.

Алексей Степанович Корольков и Михаил Ильич Пугачев оба крупные и ловкие, добрые и расторопные санитары. Они прекрасно справлялись с далеко не легкой и изнуряющей работой, днем и ночью переносили тяжелораненых из отделений в перевязочные или операционные, отдавая сну только несколько часов.

Раненые, особенно из молодых, называли этих санитаров не иначе, как «дядя Леша» и «дядя Миша». Эти «дяди» своими крепкими руками искусно перекладывали раненых с постели на носилки и с носилок на перевязочные столы, не причиняя боли. Это было большим искусством. Поднять так осторожно с постели раненого с раздробленными костями или с проникающим ранением в грудь или живот могли в хирургическом отделении только «дядя Леша» и «дядя Миша».

Два других санитара, Николай и Сергей, более молодые, менее сильные, переносили раненых из приемно-сортировочного отделения в палаты. У этих симпатичных ребят еще не было той сноровки, что у старших. Они перекладывали раненых под руководством старшей медицинской сестры, она показывала им, как надо снимать недужных с носилок. В начале своей работы Сергею казалось, что перенести раненого — пустое дело, взять, уложить на носилки и переложить в кровать. Говорится это просто, а делается с колоссальным трудом. Понадобились время, сноровка и сила в руках. Только через месяцы они научились это делать как должно.

Медицинская сестра Валя Левченко не зря говорила санитарам: «Переносить раненого — это вам не по-пластунски ползать. Там вы сами себе хозяева, хотя и голову поднять не всегда можете. Для переноса раненого нужны не только сила и сноровка, но любовь и ласка».

Работа Вали отличалась удивительной четкостью. Подтянутая, аккуратная, смекалистая, она была и очень доброй. Лекарства раздавала и говорила: «На здоровье!» Укол делала так, что боли не вызывал. Делая внутривенное вливание, приговаривала: «Молодец, герой, умница, терпеть надо!..»

Валина подружка Лида Григорьева даже дразнила ее: «Терпеть надо!» Но сама как медицинская сестра была не менее заботлива к раненым. Моложе Вали, какая-то уж очень самостоятельная, Лида не только помогала санитарам, но и учила их, как надо выполнять свои обязанности.

— Хорошее дело, — говорила она им со смешком, — я за вас работать буду!.. Научитесь сами работать так, чтобы я не слышала стона раненого. Если услышу, доложу старшей, она получила приказ ведущего хирурга Владимира Филипповича Сергиевского повысить требовательность к обслуживающему персоналу. Так что, товарищи-дружочки Николай и Сергей, будьте любезны работать по моему приказу!..

«Товарищи-дружочки» поднатуживались и хорошо справлялись с делом.

Ну а нянечки Евдокия, Валентина, Мария, Тамара и старшая среди них Варвара Николаевна всегда выполняли свой долг безукоризненно.

Работа военных медиков была в то время донельзя напряженной. Они делали все возможное, чтобы предотвратить угрозу смерти, уменьшить возникновение тяжелых осложнений, быстрее возвращать раненых в строй.

Вот о чем размышляли тогда медики:

— Да, врачи оперировали! Да, они спасали жизнь! Но без наших дорогих сестричек и без нянечек сохранить человеческую жизнь на фронте было невозможно. Ампутация ноги — несчастье, но она бывает необходима для спасения жизни. Резекция (удаление концов костей) сустава — огромный физический труд для хирурга, но она спасала раненых от сепсиса. Лампасные разрезы на ногах — зрелище для окружающих, даже медиков, крайне тяжелое. Но эта операция зачастую предотвращала смерть.

Каких только операций не приходилось осуществлять хирургам на войне, сколько сил, ума, энергии и неимоверного труда затрачивали они в операционной ради спасения жизней!

— Но все это было бы напрасно, если бы наши сестры не приняли на себя всю тяжесть ухода за ранеными, — справедливо говорил Юрий Семенович Мироненко, искусный, опытный хирург.

Утренний туалет раненых и перестилание их постелей, раздача лекарств и подбинтовывание окровавленных повязок, подготовка к операциям и выполнение врачебных назначений — да разве перечислишь все хлопоты медицинских сестер в отделениях медсанбата, полевого подвижного госпиталя! Если возникала необходимость в донорской крови, любой медик с открытой душой отдавал свою кровь.

Молодого командира, в прошлом сельского учителя, доставили в госпиталь с переднего края. Он был в тяжелом состоянии: ранение ног, большая потеря крови. Нужно было срочно оперировать поврежденные бедра и перелить ему кровь. Но у него была третья группа крови, которая в госпитальном запасе не имелась.

— Ничего, — сказала старшая сестра, — знаю группу крови каждой медицинской сестры, санитарки и санитара, сейчас отыщем…

Через несколько минут донор нашелся.

И вот раненый уже в операционной. Принесли биксы со стерильным материалом, подготовили столик с хирургическими инструментами. Старшая операционная сестра все быстро организовала: начали наркоз… А тем временем, пока шло хирургическое вмешательство, в вену раненого переливалось нужное количество крови от санитара госпиталя, который был уложен на операционный стол возле раненого командира.

Здесь же после переливания крови медицинская сестра, которая прекрасно владела техникой гипсования, накладывала мощную (кокситную) гипсовую повязку.

Раненый проснулся. Первый вопрос врачу:

— Буду ли ходить?..

— Разумеется, — сказал Сергиевский, — не только ходить, но и танцевать будете!

Медицинские сестры военной поры были мастерами на все руки. Надо было передислоцировать госпиталь — они работали и как носильщики. Надо было на новом месте развернуть госпиталь — они становились организаторами своего отделения. Шло поступление раненых — сестры обеспечивали уход, кормили, поили, делали перевязки, накладывали гипсовые шины.

Сестры умели и подбодрить раненого, улыбнуться в нужный момент, добрым словом облегчить боль, во всем помочь. Они всему этому учились, учились потому, что были сестрами милосердия.

В начале 1943 года эвакогоспиталь № 3829 работал в Калинине стабильно: раненые поступали из медсанбатов и полевых подвижных госпиталей. Но бывало немало экстренных случаев, когда раненых привозили вне общего потока: кого доставляли самолетом с переднего края, кому занеможилось в пути следования так, что приходилось снимать с проходящих санитарных поездов, кто пострадал от бомбежек тут же в городе. Таких раненых пропускали в перевязочные вне очереди.

Однажды с огневых позиций доставили командира части подполковника Михаила Андреевича Степанова. У него было тяжелое ранение тазобедренного сустава.

В это время на всех трех столах нашей большой операционной оказывалась хирургическая помощь. На первом делали ампутацию ноги солдату, у которого началось раневое истощение. Ждать было нельзя, консилиум решил срочно оперировать. На втором столе удаляли осколок снаряда из малого таза. Оперировать надо было срочно: нарастали признаки воспаления брюшины (перитонит). На третьем столе оперировали летчика с проникающим ранением грудной клетки. Состояние раненого было тяжелым, он терял много крови. Нужно было переливать свежую кровь, время не ждало.

Между тем состояние подполковника ухудшалось. Я приказал подать его в операционную третьего хирургического отделения.

Осмотрел раненого и пригласил на совет начальника этого отделения профессора А. В. Тафта. Единого мнения у нас не было. Начальник отделения предполагал, что осколок повредил правый тазобедренный сустав. Поэтому надо, пока еще можно, идти на удаление части головки бедра.

У меня создалось впечатление, что осколок повредил также органы малого таза. Это обстоятельство ставило под угрозу жизнь раненого и осложняло хирургическую тактику.

Как быть, идти на сустав или на живот?..

В разговоре я почувствовал, что профессор отступает, почти согласен с моими аргументами.

Я рассуждал так: час как минимум уйдет на сустав. После этого вскрывать брюшную полость небезопасно. На час позже оперировать живот — больше риска, чем на два часа позже оперировать сустав. Кроме того, свежие силы хирурга нужны для более тонкой и более опасной работы, чем для более грубого и менее опасного вмешательства.

В ходе этих рассуждений как молния мелькнула вторая мысль: надо поискать металл, где он окажется — в суставе или в животе? С этим все согласились. Попросили Михаила Ивановича Сорокина и техника Сашу Преснякова, из центрального рентгеновского кабинета, принести портативный рентгеновский аппарат.

Александра Платоновна Лунева быстро организовала затемнение. Рентген включили. Михаил Иванович тут же заявил:

— Осколок торчит в правой подвздошной области. Где именно, трудно сказать. Вскроете брюшную полость и увидите.

Тут же мы с Верой Алексеевной Золотухиной подготовились к операции.

Александра Платоновна начала наркоз. Лидия Тупицина уже стояла у инструментального столика.

Подготовили операционное поле. Обложили стерильными простынями. По средней линии живота вскрыли брюшину. В брюшной полости нет ни выпота, ни крови. Осколка не видно.

«В чем дело?» — подумал я, чувствуя, как ручейки пота скатываются на шею.

Все замерли. Неподвижно смотрели в операционную рану. Золотухина крючками раздвигала ее.

Если осколка в брюшной полости нет, а признаки раздражения брюшины имеются и рентген показал металл в правой подвздошной области, значит, он может находиться где-то в области слепой кишки или восходящей толстой кишки, размышлял я.

Ощупал кишку, и — о счастье! — металлический осколок. Но что делать дальше? Как достать осколок, с какой стороны извлечь?

Тут же решил. Если осколок проник из тазобедренного сустава, значит, входное отверстие в слепой кишке. Вероятно, где-то ближе к задней ее стенке. Стало быть, надо осмотреть брюшину, которая покрывает подвздошную ямку. Отодвинул кишечник влево и увидел кровоподтек. Значит, рассуждал я, просматривается кровоизлияние из глубины жировой клетчатки и мышц таза.

Решил вскрыть брюшину поближе к слепой кишке. Тут же появился неприятный запах. Пальцем добрался до входного отверстия. Левой рукой взял слепую кишку. Нашел в ней металлический осколок. Подал его пальцем по направлению к входному отверстию и удалил.

Но как ликвидировать отверстие в слепой кишке? Расширил рану в рассеченной брюшине, перед глазами оказалось отверстие в слепой кишке. Наложил три кетгутовых шва.

Осушил правую подвздошную область. Все цело. Все чисто. Осушил рану. Засыпал туда сульфидин. Несколькими швами зашил брюшину.

С Верой Алексеевной послойно зашили переднюю брюшную стенку. Йодом провели по операционному шву. Наклеили стерильную повязку. Все, готово!

После этой операции решили тазобедренный сустав не трогать. Только через входное отверстие ввели резиновую трубку в раневой канал. Нужен хороший отток гноя. А затем Нина Кудряшева вместе с Верой Алексеевной Золотухиной стала накладывать кокситную гипсовую повязку.

Ногу уложили на нашу модель юдинского цуг-аппарата. Нина виртуозно накладывала гипсовые бинты. Один за другим ложились витки бинтов вокруг тела и правого бедра. Но надо было моделировать гипсовую повязку. Нельзя создавать складок. Нигде не должно давить. Надо сделать необходимые зазоры на уровне сосков. Грудь должна свободно дышать. Стопы должны получать нормальное кровоснабжение. Надо было помнить о венозном оттоке. Нина заботилась о том, чтобы нигде не было неудобств. Ведь раненому придется месяцами быть в гипсовой повязке.

Все эти детали Нина Кудряшева знала наизусть. И думала, как сделать лучше. У нее, словно у художника, все получалось красиво. Все делала изящно. Сообразно анатомическим особенностям бедра, таза, живота, груди. Ей нужно было сделать окошко в повязке, чтобы следить за состоянием живота.

Подполковник начал просыпаться. Александра Лунева уже наладила переливание крови.

Раненый очнулся:

— Где я? Что со мной?

Увидев меня, спросил:

— Доктор, что здесь было?

— Все в порядке. Теперь все хорошо. Потом расскажу о деталях.

Раненого перевели в палату и передали на попечение медсестре Лиде Гавриловой. Она тут же уксусным раствором протерла его. Ноги обложила грелками. Ввела под кожу два кубика камфары. Тот почувствовал себя лучше. Лида привела парикмахера, раненого побрили. Он жаловался на жажду. Лида понимала, что пить ему пока нельзя. Она ложечкой сладкого чая смачивала ему губы.

Вечером повысилась температура до 39,5 градуса. Раненый жаловался на боли в тазобедренном суставе и, главное, что ему жарко. Гаврилова тотчас сообщила обо всем мне. Вместе с профессором Тафтом осмотрели подполковника. Сделали необходимые назначения. Лида каждые три часа давала ему лекарства. Дважды вводила камфару. Это было очень важно для профилактики воспаления легких.

Всю ночь мы вместе с Мироненко работали в операционной. Принесли молодого солдата в тяжелом состоянии. Он бредил. Старшая операционная сестра переливала ему кровь. Осмотрев его, мы с ведущим хирургом обдумывали: начать лечение бальзамическими повязками и новокаиновой блокадой по А. В. Вишневскому или оперировать?

Откладывать операцию на утро означало усугубить септическое состояние раненого. Мы решили оперировать.

Лунева начала наркоз. Мироненко оперировал. Я помогал ему в качестве ассистента.

После операции молодого солдата в полусядячем положении переместили в палату для раненных в грудь. Там особый уход, там работают сестры, знающие особенности ведения таких раненых и характерные симптомы различных послеоперационных осложнений. Это очень важно для принятия необходимых мер.

В операционных продолжалась своя работа…

Под утро мы вместе с Юрием Семеновичем пошли в послеоперационные палаты. Он — в палаты Кулеиной, я — в палаты Тафта.

Подошел я к М. А. Степанову. Палатная медицинская сестра Лида доложила, что ночь он провел удовлетворительно. Правда, пульс частил. Язык у него обложен. Живот мягкий — это хорошо. Боли в правом тазобедренном суставе значительно уменьшились. Велел ввести ему физиологический раствор. Оставил и вчерашние назначения.

Посмотрел еще несколько оперированных раненых. Они требовали к себе особого внимания. Каждому сделал индивидуальные назначения.

Поднялся на третий этаж. Мироненко осматривал других оперированных. Тоже тяжелые. Тоже нуждались в дополнительных назначениях.

Сестры уже измеряли температуру у раненых. Часть из них тяжелые. Одни жалуются на резкую боль в груди, особенно во время кашля. Другие страдают от недостаточного обеспечения организма кислородом, у них возникла гипоксия, посинели губы, затруднено дыхание.

У некоторых раненых частично закупорились резиновые трубки и их клапаны, через которые выходил из грудной клетки гной. Надо было заменить эти клапаны на новые. Процедура не простая. Но сестры ее делали отлично. Часть раненых дышат из кислородных подушек. Это уменьшает кислородный дефицит.

Палатные медсестры неукоснительно выполняли врачебные назначения. Они работали быстро, аккуратно, не причиняли раненым боли.

Утренняя суета в палатах продолжалась до восьми часов. Все делали свое дело: раненым перестилали постели, всех помыли, провели утренний туалет. Кому делали уколы. Кому давали порошки, таблетки. Другим подбинтовывали окровавленные повязки. Значительную часть раненых готовили для показа хирургам в перевязочных.

После восьми начался завтрак. Большую часть раненых надо было кормить с руки. Здесь нянечки работали наравне с сестрами. Только ходячие уходили в конец коридора, где старшая сестра устроила небольшую столовую.

Девять утра.

В штабе госпиталя началась конференция командного состава. Дежурный врач капитан В. И. Алексеев докладывал о жизни госпиталя за сутки: поступило 164 раненых, при сортировке направлены в специализированные отделения. Виктор Иванович по списку перечислил тяжелораненых. Доложил, кому что за ночь было сделано. Рассказал, кого оперировали, сколько было переливаний крови, кому какие были сделаны внутривенные и внутримышечные вливания, кого подготовили к эвакуации. За ночь эвакуировали на вокзал 170 раненых. В течение этих же суток отправили в запасной полк 112 выздоровевших. Уменьшилась команда выздоравливающих, которая помогала уходу за ранеными. Всем стало работать труднее, особенно это почувствовали санитары. Несмотря на эти трудности, наши медицинские сестры всю ночь работали спокойно, быстро. Просто молодцы!

Старшая операционная сестра А. П. Лунева доложила, что мало осталось консервированной крови. Нужен перевязочный материал. Проинформировала о работе всех перевязочных сестер: похвалила Лидию Тупицину, Нину Кудряшеву и старшую из них по возрасту Раису Худякову.

Обсуждались и другие вопросы, связанные с организацией хирургической помощи раненым и увеличением числа коек, особенно для тяжелораненых, размещенных в здании бывшего химического училища. Это здание было расположено напротив основного корпуса госпиталя.

Оставшись один, я стал обдумывать план организации новой операционной. Старшей сестрой туда вернее всего назначить Раису Худякову. Она знает дело операционной сестры, человек совестливый, внимательный и заботливый медик.

Через несколько дней, накануне годовщины Великого Октября, пришел ко мне Юрий Семенович со списком медиков, которых надлежит отметить приказом за отличную службу. Ни Луневой, ни Худяковой в списке не было. Не было также и ряда хирургов. «Ну ладно, — подумал я, — дело поправимое. Как-нибудь решим это с замполитом».

Меня интересовал другой вопрос: как ведущий хирург отнесется к созданию новой операционной и к назначению старшей сестрой Раисы Худяковой?

Мироненко ответил:

— Спасибо. Вижу, что и меня и хирургию вы любите…

Худякова дело поставила хорошо. Она начала с того, что установила контакты со старшей сестрой отделения Варварой Комышеловой, с палатными сестрами, от которых во многом зависит эффективное лечение.

В один из более или менее тихих дней, после обеда, Худякова провела совещание всех медицинских сестер, на котором обсуждался вопрос об организации хирургической помощи тяжелораненым в корпусе химучилища. В этом совещании участвовало 24 медицинских сестры. Все в белых халатах и в белоснежных косынках с эмблемой «Красного Креста». Она рассказывала им, как готовить тяжелораненых к операции, что делать после возвращения их в палату, как выводить из состояния наркоза и предотвращать послеоперационные осложнения. Это был своеобразный университет на войне.

Начальник отделения капитан медицинской службы Э. Н. Шургая повела сестер на обход раненых, чтобы практически показать приемы медицинской помощи раненым, особенно тяжелым.

Зашли в палату № 12. Еще не успели полностью открыть дверь, как почувствовали зловоние газовой инфекции — от разложения тканей тела под ее влиянием.

В палате слышны стоны раненых. Эльза Нестеровна рассказала о характере течения заболеваний, методах лечения и принципах организации ухода за больными.

У входа в палату она обратила внимание на лежащего справа бойца, получившего ранения три дня назад. Он находился в бессознательном состоянии. Лицо землисто-бледного цвета. Раненый беспорядочно перебирал пальцами по одеялу, точно так, как играют на рояле. Вся повязка левой ноги промокла, приобрела темно-зеленый цвет. Рядом с ним находился другой раненый, тоже в тяжелом бреду. Первый раненый, как впоследствии выяснилось, ушел на фронт после второго курса Московской консерватории. Поэтому он и перебирал пальцами, будто играя на рояле…

— Уход и лечение — две стороны одной медали — подчеркивала врач.

Сестры внимательно слушали ее. А она вглядывалась в глаза раненых, которые с надеждой смотрели на своего доктора.

С каждым больным Эльза Нестеровна поговорила немного, каждого осмотрела. А в заключение обратилась ко всем раненым:

— Терпенье, мои друзья, спокойствие и хоть чуть-чуть улыбки, она помогает не хуже лекарств. А кроме лечения вам нужно по ложечке портвейна, который будит аппетит. И к этому нужно желание поесть. Надо при всех обстоятельствах бороться за жизнь.

А сестрам и няням она после этого разъяснила за дверью, что цель операции, которую делают этим больным, заключается не столько в удалении осколков, сколько в расширении раны, где накапливается газ, притаивается коварная инфекция. Постоянный доступ кислорода в рану мешает жить этим микробам и, стало быть, способствует предотвращению прогрессирования заболевания. А хороший уход за каждым раненым дополняет успех хирургического лечения…

У каждого раненого свои резервные возможности, своя сопротивляемость к инфекции, свои особенности течения газовой гангрены, столбняка и других опасных осложнений огнестрельных ран. Эльза Нестеровна подчеркнула, что трафареты в лечении особенно опасны, нужен только индивидуальный уход. Несмотря на молодость, она уже приобрела за военную пору обширный врачебный опыт и всячески старалась вооружить им каждую медицинскую сестру.

Потом все немного постояли в коридоре, размышляя, наверное, о том, что раненые в этих палатах нуждаются в медиках, как больные дети в своих матерях.

Как бы тяжко ни приходилось некоторым раненым поначалу, они живо интересовались, что происходит на фронте и в тылу, что сообщает Совинформбюро. Политработники сообщали обо всем, рассказывали, как женщины и подростки работают на заводах и в полях, как куется оружие победы.

В помощь медикам и на радость раненым устраивались небольшие концерты — и профессиональных актеров, и шефской самодеятельности, певцов, плясунов, чтецов…

Все раненые, которые могли держать ручку или карандаш, писали домой сами. Другим помогали те же сестры, шефы, политруки. И в госпиталь шли со всех концов страны письма. Они были разные: материнские, в которых с сердечной болью и душевным трепетом высказывалось беспокойство за своих сыновей. Письма от жен и сестер, родных и близких. От боевых друзей, которые писали о подвигах на фронте, о жизни их подразделений, о том чувстве дружбы, которое они питают к своим раненым однополчанам. Все это поднимало дух бойцов и способствовало в известной мере быстрейшему выздоровлению.

Раненые, которые не могли сами писать, чаще всего были танкисты и летчики, обычно с ожогами и ранениями кистей. Они доверяли свои сокровенные тайны только сестрам, причем тем, кто за ними ухаживал. С ними делились горестями и радостями.

Раненые продолжали поступать в госпиталь. Из общего потока были отобраны самые тяжелые. Им нужна была неотложная хирургическая помощь.

Андрей Львов в срочном порядке был доставлен из сортировочного отделения в операционную. От огнестрельного ранения пострадали селезенка и левая почка. Но в каком состоянии находились эти органы, сказать было трудно. Каждые десять, пятнадцать минут он впадал в бессознательное состояние. Пульс не сосчитывался. Лицо было бледно, покрыто холодным потом. Он еле-еле открывал глаза.

Ведущий хирург распорядился начать наркоз. Подготовили операционное поле. Приступили к операции. Ее вел Юрий Семенович. Я ассистировал.

У каждого хирурга бывали случаи, когда зрение и слух, ум и руки достигали величайшей гармонии и все эти действия превращались в ряд блестящих озарений. Такое средоточие знаний, опыта, напряжения всех сил одолевает смерть, стоящую рядом.

Когда Юрий Семенович вскрыл брюшную полость, стало очевидным: нужно немедленно удалить селезенку и почку, перевязать сосуды, идущие к ним, начать переливание крови, массивное переливание…

После завершения операции лицо оперированного стало розоветь на глазах. Пульс стал ровным, хорошего наполнения, дыхание сделалось спокойнее, глубже.

Александра Платоновна, продолжая переливать кровь, сказала измученным голосом:

— Это что-то невообразимое, Юрий Семенович. Какая быстрота, какой натиск и какое счастье, что мы справились…

— Вы, товарищ начальник, — обращаясь ко мне, продолжала она, — были правы, когда пригласили еще двух врачей и двух операционных сестер. Иначе засыпались бы. Внутри у меня все дрожит от усталости… — И вдруг шепнула радостно: — Просыпается!

Я взглянул на оперированного. Глаза его еще были мутноваты, безразличие ко всему владело им. В этот момент, как рассказывал он позже, голова его кружилась, он ощущал абсолютную опустошенность, неимоверную слабость. Что ж, это было естественно. На протяжении немногих часов после ранения и особенно в течение операции смерть временами действительно начинала довлеть над его жизнью. Только молниеносные действия хирурга и всей операционной бригады, рванувшейся, как в бой, на борьбу со смертью, да счастливое сочетание различных мер, принятых на операционном столе, помогли спасти доблестного воина от катастрофы. А оказавшись на пути выздоровления, он стал быстро набираться сил, и через несколько недель мы проводили его в Москву для максимально возможного излечения.

Что же касается участников этой своеобразной баталии, скоротечной, но напряженной до крайности, она принесла всем нам, включая медицинских сестер, ощущение высокой награды за свой труд. И думалось еще и еще раз: жизнь — какая это великая, по сути, всепобеждающая сила, и вместе с тем до чего ж она бывает уязвима порой, как надобна ей самоотверженная, четко организованная защита от лютого ее врага — смерти.

Как ни трудно…

Война шла почти четыре года. Нелегкие то были годы для всех в нашей стране, нелегкими они были и для медиков. Работа обязывала их к неослабному напряжению, требовала бесконечной затраты душевных и физических сил, она приносила и высокое чувство удовлетворения, и горечь потерь, всегда отзывающихся болью в сердце. И совсем не просто было поддерживать в жизнерадостном, теплом тоне отношения со всеми, с кем привел случай вместе жить и работать. Тем более не просто, потому что люди были разных возрастов, характеров, привычек. Были среди сестер и такие, кто потерял близких в сражениях, были с неустроенной личной судьбой, мечтающие о светлом будущем, — а время шло, и раненые сменяли друг друга, все со своими невзгодами, огорчениями, болью.

Да и под воздействием усталости время от времени звучали совсем не те ноты, что надобны в отношениях между самими медиками, врачами, фельдшерами, сестрами и санитарами.

Так вот однажды утром, после конференции, когда можно было накоротке перевести дыхание, завязался разговор между ведущим хирургом Мироненко и старшей операционной сестрой Луневой. Ведущий хирург был недоволен работой операционной. Он упрекнул Александру Платоновну за то, что в последнее время недостаточен запас консервированной крови, мало гипсовых бинтов, страдает уборка операционной.

Юрий Семенович сутками не спал, сдали нервы. Ночью пришлось долго оперировать. Работа выматывала. Он не знал ни отдыха, ни покоя и кроме всего очень много курил. Поэтому разговор шел в раздраженном тоне.

— Неужели вы не видите, — говорил он Александре Платоновне, — в каком я состоянии? И я же, в конце концов, не мальчик, мне далеко за пятьдесят! В каждом из вас есть частичка моего сердца, моего опыта, моих знаний, моих идей, рожденных здесь, в этой операционной. А вы работаете с неполной отдачей.

Луневой был крайне неприятен тон ведущего хирурга, но она наклонила голову и сдержанно сказала:

— Ваши заслуги, Юрий Семенович, перед нашим хирургическим коллективом велики, мы вас любим. Но, согласитесь, мы тоже честные люди. И тоже трудимся на общее дело. Мы ваши помощники. Без нас, сестер, вам не удержать операционные блоки в отличном состоянии. Чего же вы, простите за резкость, придираетесь к нам за то, в чем мы неповинны?

Мироненко пожал плечами с ощущением неловкости. Потом сказал с отеческим наставлением:

— Вы все мне очень дороги, вы нам очень нужны, но подумайте над тем, как мы работаем и как надо работать! Повседневные, будничные дела, усталость не должны притуплять главного. Это тоже надо понять!..

Заложив дужки своих очков за уши, он посмотрел на Сашу Луневу, лучшую среди сестер операционной:

— Будем вас беречь, вы действительно наш золотой фонд, — сказал он, обращаясь к ней, — вы загружены до предела, это так, но мои поручения вам придется выполнять точно. Порядок в операционной должен быть наведен!

Разумеется, Александра Платоновна нисколько не сомневалась в том, что он прав и хирургическим сестрам надо совершенствовать свою работу. Но говорить об этом сейчас ей было нелегко. Она вышла из операционной, не сказав ни слова. Она думала о том, что сделать сейчас, в сию минуту, для того, чтобы еще надежнее преграждать дорогу несчастьям.

Смерть витала в госпиталях днем и ночью. Поэтому от операционных сестер требовались высочайшая бдительность и настороженность к раневым осложнениям, неустанная готовность к применению всех средств и методов лечения, тщательнейший послеоперационный уход. И в абсолютном большинстве случаев так оно и бывало.

Но время от времени приходилось выслушивать от некоторых хирургов жалобы на своих помощниц.

— Помилуйте, — заявил однажды профессор Александр Вульфович Тафт, — я обнаружил сегодня в сестринском журнале Наташи три расхождения с назначениями в историях болезней!..

Я уже давно убедился, что он сам не умеет плохо работать и не прощает такого никому, подчас распаляясь сверх меры. Однако и Наташа Пономарева, палатная сестра, которую он имел в виду, принадлежала к той же работящей породе. И кроме того, мне вспомнился разговор между ними, случайно услышанный несколько дней назад, во время моего утреннего административного обхода госпиталя.

Эту ночь, как я знал, профессор провел возле палаты, а не в своей комнате. Так он поступал всегда, если состояние раненого внушало ему опасение: засиживался в ординаторской, затем появлялся у больного, потом дремал в кресле, возле столика дежурной сестры, и снова вскакивал к раненому, наконец, несколько часов спал в ординаторской.

И вот Наташа, дежурившая той ночью и наблюдавшая за метаниями профессора, спросила не без иронии:

— Интересно, что вам сегодня снилось?

— Как всегда, — ответил он, взмахнув рукой. — Мне и в детстве, когда всем снятся занятные сны, чудились одни кошмары: или колотят со всех сторон, или машины на меня наскакивают, или с мамой плохо. А сегодня приснилось, что лигатуры соскочили у Николая из 19-й палаты и у Сергея из 14-й. Началось обильное кровотечение, представляете?! И вот, покуда спал, только то и делал, что останавливал кровотечение у одного, потом у другого. Спасибо, Лида помогла, она меня всегда выручает на операциях…

— На меня вы тоже пока как будто не жаловались, — сказала Наташа.

— Что вы, что вы!.. — донеслось до меня, продолжавшего свой обход.

Мне не хотелось напоминать профессору об этом разговоре, несовместимом с его теперешним критическим запалом. Тем более что к нам присоединился ведущий хирург, в чьих взаимоотношениях с ним были свои сложности. Но я воспользовался случаем, благо время позволяло это, чтобы вообще поговорить по-дружески о месте медицинских сестер в госпитальной работе. И тут обнаружилось, что мы в общем едины во мнениях, главным среди которых было глубокое уважение к этим безотказным и знающим дело труженицам.

Как ни загружены были хирургической работой мы трое, учитывая к тому же бездонность административных хлопот, сестрам приходилось никак не легче, на круг даже тяжелей, чем нам. Они должны были наблюдать непрерывно, по меньшей мере в течение суточных дежурств, за каждым раненым, выполнять все врачебные назначения любому из них — давать лекарства, переливать кровь, вводить физиологический раствор, учитывать, удобно ли каждому лежать, сидеть, поправлять постель, если неудобно, иногда поить с ложечки, кормить, как ребенка. Короче говоря, им следовало сочетать лечебные функции с материнскими.

А каких забот требовали от них систематические эвакуации раненых! Кто, как не сестра, знала лучше других о состоянии и настроениях отправляемых в путь; врач решал, она же снаряжала их в дорогу, деля вместе с врачами ответственность за благополучие раненого. Конечно, груз обязанностей, лежавших на обслуживающем персонале фронтовых госпиталей, был значителен. Но в первые годы войны уменьшить его было невозможно.

Вдобавок наши молодые помощницы систематически учились. С ними проводили занятия по основам хирургии и терапии. Их держали в курсе важнейших инструкций и писем Главного военно-санитарного управления. И хотя это сокращало досуг сестер, крайне сжатый и без того, никто не сетовал. Бывая на таких беседах и обсуждениях, проводимых по отделениям, я как бы возвращался в ранние студенческие времена — с таким живым интересом, даже задором девушки слушали докладчиков, засыпали их вопросами, иногда высказывали свое мнение, исходя из собственного опыта.

И кроме всего — постоянная психоэмоциональная нагрузка, точнее, перегрузка, в которой сливались воедино и личные незадачи, и сложности жизни большого коллектива, действующего в условиях войны, и суровая во многом специфика медицинского учреждения для тяжелораненых. Наконец, война оставалась войной не только на передовой, но и в прифронтовом тылу и дальше: среди ее жертв были и сестры, и санитарки.

Все это, разумеется, не могло освобождать дорогих наших помощниц от взыскательной оценки их повседневной работы, строгого спроса за нее. Однако у нас заботились о том, чтобы критические замечания сестрам были справедливы по существу и сдержанны по форме, пронизаны товарищеской доброжелательностью. Не помню случая за все те годы, когда бы мы нарушали это правило, давали в обиду медицинских сестер. Напротив, при любой возможности их патриотический труд отмечался поощрениями, подарками и наградами.

О них трогательно заботились, в меру своих возможностей конечно, и те, кому они помогали вернуться в жизнь.

Однажды у молодой медицинской сестры Вали Перовой случилось несчастье: погибла ее старшая сестра, заменявшая ей мать. Валя узнала об этом из письма друзей.

Но как ни тяжело было горе, она не прекратила работу, хотя подруги и предлагали заменить ее на дежурстве в палате. В положенный час Валя пришла туда. До этого, оставаясь одна, она заливалась слезами. А перед ранеными крепилась изо всех сил, даже старалась улыбаться, как обычно. Однако в тот день раненые почему-то были особенно тихи и мягки по отношению к ней, ни о чем не просили, никто не постанывал, хотя были охочие к тому. И при очередном обходе врача все дружно объявили, что чувствуют себя хорошо, дайте, мол, полежать спокойно.

Когда же врач, сделав лечебные назначения, ушла и Валя направилась было за ней, ее задержал раненый солдат армейской разведки Виктор Стрельников. Он сказал, очевидно, по поручению всех товарищей: «Сестренка, родная, не плачь! Мы поклялись отомстить фашистским гадам за твои слезы и за все горе, причиненное нашему народу. Держись, сестренка!..»

Оказалось, еще накануне, вскоре после того, как Валя узнала о своей потере, ее подруга, дежурившая ночью, рассказала об этом кому-то из раненых. Все они без слов разделили Валину печаль. В. Д. Перова хранит память об этом сердечном сочувствии мужественных защитников Родины.

Неутомимые женские руки, ловкие и нежные, были причастны ко всему, от чего зависело выздоровление недужных воинов, и в том числе к их питанию. Возглавляли госпитальные пищеблоки нередко маститые повара, работавшие до войны в известных ресторанах больших городов и самой Москвы. Таков был, например, шеф-повар эвакогоспиталя № 3829 Николай Андреевич Смирнов. Но и ему приходилось волей-неволей считаться с искусными поварихами, которые вкладывали в приготовление еды для «наших солдатиков» не просто давнее мастерство, но и женскую душу. Это придавало приготавливаемой пище, по общему мнению, какой-то домашний аромат, больше всего радовавший людей, так давно оторванных от дома.

И к тому же старшая диетсестра М. В. Кривоносова, умудрявшаяся всегда помнить сотни фамилий раненых, которым положено лечебное питание, и никогда не путать их меню, легче находила общий язык с простыми поварами, чем с бывшими важными ресторанными шефами. Не случайно мне довелось ненароком увидеть, как к ней явился, так сказать, бить челом Николай Андреевич.

— Беда, Мария Васильевна, — сказал он, разведя руками. — Во время вчерашнего налета была ранена осколком наша Валентина Ивановна…

Речь шла о В. И. Костеровой, поваре первой руки, заместительнице Н. А. Смирнова по руководству пищеблоком.

— Знаю, — ответила Кривоносова с горестью. — Так не повезло бедняге.

— Всем нам не повезло! — воскликнул Смирнов. — Такие золотые руки, как у нее, век искать — не сыщешь. Даже желудочники нахваливали ее суп крестьянский! Я прошу вас, давайте вместе ходатайствовать перед руководством госпиталя о выделении мне временно другой помощницы.

В. И. Костерова и впрямь готовила отменно, разнообразно, и все допытывалась потом у сестер, как прошел очередной обед, кому что было по вкусу, кому — нет, и при появлении в палатах, скажем, узбеков, готовила какое-нибудь тамошнее популярное блюдо, пусть и не в самом точном варианте, без роскошных специй, но все же радовавшее, как весточка из дому. Сестры с удовольствием подключались к этим ее заботам. И теперь не так просто было найти ей замену.

Не дослушав разговора Смирнова с диетсестрой, я на обратном пути, когда Мария Васильевна уже одна колдовала над своими расписаниями, спросил у нее:

— Что, трудно приходится Смирнову?

— И не говорите! Да не он один, все болеют за Валентину Ивановну.

Надо заметить, что во время того воздушного налета, при котором она была тяжело ранена, бомбой разрушило правую сторону пищеблока. Но больные этого не почувствовали, перебоев в горячей пище не было: сначала подключили походную кухню, а через несколько дней вновь заработал на полную силу весь пищеблок. Вылечить повариху было, конечно, куда сложней. К общей радости, она поправилась вскорости.

Сестры, как и хирурги на войне, всегда приходили на помощь раненым. Они сами всегда себя считали здоровыми, им что-то мешало болеть, особенно во время больших потоков раненых. Они допускали иногда ошибки, но не в том, что наиболее важно, страдали из-за них и не повторяли больше этих ошибок. Проникнутые милосердием, они всемерно заботились о том, чтобы помогать всеми силами своим подопечным, доверившим им свое здоровье, свои сокровенные чувства и думы, всю свою жизнь…

Помню, как у опытной, всегда уравновешенной сестры Валентины Васильевны Нестеровой, работавшей в отделении Н. П. Кулеиной, был печальный день. Ее била мелкая дрожь, в глазах стояли слезы, руки безостановочно что-то делали — переставляли бутылочки с лекарствами, перекладывали с места на место шприцы, иглы, пинцеты. Накануне скончался тяжелораненый, который был ее подопечным не одну неделю.

— Успокойся только, пожалуйста, — говорила Лунева.

— Я спокойна. А нервам не прикажешь.

— Ты бы валерьянки выпила, — посоветовала старшая сестра.

— Или горячего чаю, — сказала Лунева. — Попей, лучшее лекарство.

Валентина пожала плечами, потом с горькой досадой сказала:

— Смотришь кругом — одни тяжелораненые, и каждому угрожает смерть. Уничтожить бы ее, проклятую! Чтобы и духа ее не было…

И тут же с жадностью выпила приготовленный чай, утерла ладонью слезы, подождала, чтобы справиться с дрожью, и пошла к своим раненым и больным.

Война все продолжалась…

В 4-й ударной армии

В конце февраля 1944 года меня вызвали к начальнику медицинской службы 1-го Прибалтийского фронта, который объединил часть армий бывшего Калининского фронта. Предстояло решить некоторые кадровые вопросы нашего госпиталя. Когда они были обговорены, начальник отдела кадров санитарного управления вдруг говорит мне:

— За время боев погибло много медиков, и среди них несколько начальников хирургических полевых подвижных госпиталей.

— Чем я могу помочь? — спрашиваю.

— Возьмите на себя один из осиротевших госпиталей. Дело важное, интересное для молодого человека с административным и хирургическим опытом.

Как раз в это время из соседней комнаты вышел полковник И. К. Мысь, начальник военно-санитарного управления 4-й ударной, знакомый мне по конференциям хирургов фронта. Подключившись к разговору, он стал конкретизировать предложение кадровика, отмечая творческие преимущества для хирурга работы в подвижном госпитале, особенно первой линии, по сравнению со стационарным эвакогоспиталем.

Так-то оно так, думаю, в ХППГ[12] дела действительно поживей, погорячей. И главное — нужно… А как же с семьей? Жена с дочкой остались в Калинине, только вот сейчас договорились съехаться в Смоленске… Ну что ж, война есть война: если жизнь этого требует, то будем работать в разных местах.

Тут же меня пригласили к начальнику медицинской службы фронта генерал-лейтенанту А. И. Бурназяну, который подписал приказ о моем назначении и дал соответствующие установки о предстоящих задачах ХППГ № 138.

Возвращался я в Смоленск с председателем комиссии по приемке от меня эвакогоспиталя № 3829. Сдал дела за двое суток, распрощался с товарищами и отбыл к новому месту службы.

Если к ХППГ и можно предъявить какие-либо претензии, то лишь за его сокращенное название, отнюдь не украшающее великий русский язык. И оно тем досаднее, что за своим неблагозвучием скрывало одно из самых динамичных, жизнедеятельных и наиболее значительных, на мой взгляд, лечебных учреждений нашей армии периода Великой Отечественной войны.

Этот госпиталь нового типа больше, чем какой-либо иной, соответствовал характеру современной войны. Он был действительно полевым и подвижным, что позволяло ему наиболее своевременно и быстро по сравнению с другими госпиталями оказывать необходимую помощь раненым. А выигрыш времени для медицинской помощи после ранения порой решает все и уж, во всяком случае, всегда существенно облегчает путь к выздоровлению.

Убедился я в этом на собственном опыте. На протяжении года с небольшим, что я проработал в ХППГ № 138, мы не стояли на одном месте больше десяти дней. Естественно, нам не приходилось разыскивать для себя комфортабельные помещения. В подавляющем большинстве случаев обходились медицинскими палатками. Их было у нас полсотни, различного назначения.

Первой устанавливали палатку приемно-сортировочного отделения, чтобы сразу же принимать раненых. Потом вступал в действие операционно-перевязочный блок, за ним — аптека и портативная рентгеновская аппаратура. Каждая палатка для раненых была рассчитана на 50 мест, а в общей сложности они вмещали 1000 человек, при острой надобности и вдвое больше. В последнюю очередь выстраивали палатки для персонала, состоявшего из 120 человек, и для вещей. Типовая армейская кухня служила пищеблоком, при ней был брезентовый навес, выполнявший функции столовой. Энергетическим центром являлся движок, дававший свет и приводивший в действие медицинскую аппаратуру.

Выбирая место для очередного размещения вблизи населенного пункта, если тот не был излюбленной мишенью вражеской авиации и артиллерии, или чаще в лесу, мы учитывали прежде всего близость водных источников.

Летом наши палатки служили медикам и раненым безотказно. Зимой работать и жить в них приходилось, конечно, значительно труднее. Несколько облегчали положение чугунные печурки, отапливавшиеся деревянными чурками. Морозной порой мы не раз устраивались в больших шалашах, прикрываемых еловыми ветками, а для операционной за несколько часов сооружали сруб. Жарко там не было, но тепла хватало и для хирургического лечения, и для отдыха раненым.

Удобнее всего нашему «полевому подвижному» бывало в селении или, когда уж очень повезет, в маленьком городке. Там мы выбирали для операционно-перевязочного блока самый просторный дом. Чаще всего в таких домах окна и двери отсутствовали, полы и потолки имели повреждения. Зато в них было просторнее. В считанные часы наводили порядок, потолки и стены покрывали чистыми, выглаженными простынями, навешивали мощные электрические лампы, светившие почти круглосуточно, расставляли операционные столы и другие приспособления, необходимые хирургам. Поблизости монтировали рентгеновский аппарат, ставили автоклавы для подготовки стерильного материала, располагали гипсовальную для непрерывной подготовки гипсовых бинтов.

А через несколько дней мы покидали наши обжитые места, как до того палаточные стоянки и лесные базы, оборудовавшиеся с той же тщательностью и необходимыми условиями для работы, — покидали с легкой душой потому, что двигались на запад.

При выборе места в связи с очередной передислокацией нашего полевого подвижного госпиталя мы стремились устраиваться неподалеку от шоссейной или грейдерной дороги, обозначая поворот, ведущий к нам, привычным указателем: хозяйство такого-то. И уж, конечно, тщательно определяли пути к переднему краю, откуда следует ждать раненых, а также пути вывоза их в тыл в случае внезапной необходимости.

Все хозяйство госпиталя вместе с персоналом размещалось на шести грузовиках, приданных нам. Раненых привозили на автомашинах, возвращавшихся после доставки на передовую снарядов, мин, патронов, гранат, и на конных повозках или санях, обслуживавших медсанбаты. Нередко обстановка складывалась так, что легкораненые приходили к нам сами: от поля боя было несколько километров.

Куда бы мы ни передислоцировались, всюду с нами были телефоны полевой связи. Это позволяло командованию во время наступления маневрировать средствами медицинского обеспечения так же, как и средствами боевого обеспечения. Параллельно со штабными документами, фиксирующими дислокацию боевых частей и маневр ими в соответствии с замыслом командования, подготавливались такого же рода документы для войсковых лечебных учреждений. Там среди нескольких ХППГ первой линии фигурировал и ХППГ № 138. Он был развернут, например, в начале Полоцко-Двинской наступательной операции недалеко от Западной Двины, где наносился основной удар по противнику, в период Бауской наступательной операции — близ Биржая, опять же там, где решался успех наступления, стало быть, где предстояли наиболее упорные бои.

Высокая эффективность работы ХППГ № 138 определялась не столько достаточным оснащением, сколько опытными хирургами. Их было немного в госпитале для такой обширной и напряженной работы, но каждый из них владел своим делом в совершенстве, гармонично дополняя друг друга. Разумеется, мои сослуживцы по Смоленску и Калинину тоже были опытные медики. Не берусь взвешивать задним числом, кто кому уступал в чем-то, кто кого превосходил, это просто невозможно сделать да и вовсе ни к чему. При бесконечном разнообразии индивидуальных черт прежних моих товарищей и новых, из 4-й ударной, они были едины в самом существенном — в оказании высококвалифицированной хирургической помощи и беззаветном труде во имя спасения раненых.

Много сил в создание дружного и высококвалифицированного коллектива ХППГ № 138 вложили мои предшественники — майор медицинской службы Лайчинский, подполковник медицинской службы Иванов, как и политработники Крель, Фадеева, ведущие хирурги Ильин, Талмуд. Этот «полевой подвижной» можно с полным правом назвать и работягой и отважным. Чего только не повидал он на крутом пути к победе! Не раз его передовые группы, следуя чуть ли не вплотную за наступающими войсками, развертывали первые госпитальные палатки около населенных пунктов, на противоположных окраинах которых еще продолжались ожесточенные бои. А через несколько часов тут размещался основной состав госпиталя, активно включаясь в организацию хирургической помощи только что поступившим раненым.

Начальник штаба ХППГ № 438 А. Т. Зелинский, многократный участник таких десантов, рассказывал мне о массированных налетах фашистской авиации на населенные пункты, около которых дислоцировался госпиталь, и на самое его расположение. При одном из них в Торопецком районе среди многих пострадавших оказались сотрудники госпиталя старшина Ф. М. Микулинский, получивший проникающее осколочное ранение головы, и медицинская сестра А. Д. Линина с проникающим ранением грудной клетки. Они были тут же оперированы. Когда через неделю их собрались эвакуировать в тыл для дальнейшего лечения, оба они, несмотря на тяжелые ранения, категорически запротестовали: «Здесь работали и будем работать, не уедем отсюда!..» Спустя три недели они и впрямь смогли оказывать помощь вновь поступающим раненым.

— Ни Микулинский, ни Линина к тому времени еще не выздоровели в полной мере, — говорил Анатолий Терентьевич, — но работали, помогая товарищам. Конец горячей военной поры уже брезжил впереди, но до него еще надо было идти и идти…

В начале августа 1944 года получил приказ начальника санитарного управления 4-й ударной армии полковника И. К. Мыся передислоцироваться в район северо-западнее города Даугавпилса. В тот же день часть раненых, лечившихся у нас, отправили на попутных машинах в тыл, а 60 человек, успешно закончивших лечение, — в запасной полк. Вечером подготовились к началу переезда. На четыре полуторки погрузили пять палаток с кольями и необходимым снаряжением, операционно-перевязочное оборудование, лекарства, кровь в ампулах, простыни, полотенца. Рано утром тронулись в путь.

В каждой автомашине находились офицер, две медсестры и три санитара.

Цель была уже близка. Мы подъехали к небольшой речке, притоку Западной Двины, мост через которую оказался взорванным. Неподалеку от него обнаружили брод и перебрались на другой берег. Проехали километр, другой лесом и оказались у опушки. Сверяюсь с картой в моем планшете. Все в порядке. Вдруг слышу выстрелы. Остановил машины, сдали немного назад в лес, отправился с солдатом выяснять обстановку.

К лесу прилегало большое ржаное поле. Вдруг колосья зашевелились и навстречу вышел, пригнувшись, наш лейтенант. Он торопливо замахал рукой, давая понять, чтобы мы остановились и не выводили из леса.

— Здесь перестрелка, товарищ майор! Справа наша рота, слева — фашисты. Выкуриваем… — И кричит погромче: — Остерегайтесь снайперов!

— Где они?

— На деревьях…

Вернулись к своим, посоветовался с майором Несиновым, заместителем начальника ХППГ № 138 по политической части, ехавшим на другой полуторке. Решили расположиться чуть поодаль, на полянке, которая осталась позади, да браться за дело. А трех санитаров и медсестру послали на подмогу роте «выкуривающих».

Через 40 минут они принесли на плащ-палатках двух тяжелораненых и одновременно помогли дойти до нас нескольким раненным в кисти, голени, стопы, предварительно наложив пакеты первой помощи. Наиболее тяжелое ранение, в брюшную полость, было у младшего лейтенанта. Ему требовалась немедленная операция.

К тому времени операционная палатка уже была развернута, поставили операционный стол, инструментальный столик. Вскипятили воду, простерилизовали хирургические инструменты. Раненого положили на стол. Оперировали вдвоем — начальник второго хирургического отделения майор А. Кеворков и я, оба, как положено, в стерильных халатах, резиновых перчатках, масках. Наркоз давала ординатор старший лейтенант медицинской службы О. И. Ступина, самая молодая среди наших врачей. Помогала нам операционная сестра Маша Николаева, быстро и четко подававшая хирургические инструменты и следившая за тем, чтобы каждый инструмент был возвращен ей.

Операция оказалась сложной. Ранение в нижнюю левую часть живота не было сквозным, и нам предстояло отыскать и извлечь пулю. Не прошло и часа, как она лежала в лотке. Операция закончилась благополучно, и мы были уверены, что младший лейтенант поправится и снова вернется в строй.

Его перенесли в послеоперационную палатку, своевременно развернутую под руководством старшей медицинской сестры А. И. Антоновой.

Одновременно была подготовлена палатка для вновь прибывших раненых. Их набралось уже более двадцати.

Мы с Кеворковым, умывшись после операции, настроились на хороший перекур. Но, оглядевшись, быстро расправились со своим «Беломором» и пошли к новичкам.

А тут подъехало еще несколько машин с имуществом и персоналом госпиталя. Вскоре он развернулся полностью, и все пошло в нем привычным, отработанным порядком, словно ему так и положено от природы располагаться под открытым небом, на зеленой поляне близ притока Западной Двины, в нескольких километрах от переднего края.

К вечеру выяснилось, между прочим, что мы опередили медсанбат, которому нужно было находиться ближе нас к переднему краю. Надо отдать должное медсанбатовским стратегам, они не были смущены, а тем более огорчены этим обстоятельством. Напротив, заняв предназначенное им место впереди нас, они благоразумно использовали близость ХППГ № 138 на пользу делу, направив к нам основную часть своих раненых. Так что у нас пошли совсем горячие дни, которые не были лишены некоторых успехов, даже радостей, но приносили с собой подчас и горестные утраты.

До сих пор с чувством боли вспоминаю о трагической гибели 19-летней связистки из нашего госпиталя, ставшей жертвой фашистских налетов. Вражеские бомбардировщики нет-нет да и обрушивали свой смертоносный груз на нас, хотя и видели красные кресты. Осколок одной из бомб, сброшенных на прилегающий к лесу участок ХППГ № 138, ранил девушку в левое предплечье и застрял там. Она сразу же попала в руки врачей, ей ввели противостолбнячную сыворотку, наложили на рану съемную гипсовую шину, установили в палате неослабное медицинское наблюдение.

Советские военные медики добились многого в упорной борьбе против смерти, они умели удалять рассеченные пулеметной очередью сегменты кишечника или желудка, сохраняя жизнь раненым, побеждали шок и приостанавливали кровотечения, недавно считавшиеся гибельными, успешно оперировали на сердце и легких, на суставах и костях. Но еще не все и не всегда им было подвластно. И надо же случиться тому, что ранение Лены принесло с собой одно из таких немногих, наиболее опасных и трудно преодолимых заболеваний — столбняк.

Установив это, наши врачи сделали все, что только могла тогда медицина, для спасения «нашей дочки», как называли ее многие у нас — и медики и раненые. Неоднократно вводилась противостолбнячная сыворотка, дважды было сделано переливание крови. Но продолжительность судорог, сотрясавших сначала ее лицо, а потом все тело, неудержимо нарастала. Противостоять им было невозможно. Вот уже доподлинно — больше дня длился час…

Мы с ведущим хирургом Залманом Теодоровичем Талмудом опять подошли к кровати, на которой лежала Лена. Страшно было смотреть, как пронизывали ее судороги, интервалы между которыми все уменьшались. Чтобы облегчить ее муки, я взял на руки эту небольшую, хрупкую совсем еще девочку, по зову сердца приехавшую на фронт. Но ей уже не нужна была никакая помощь…

Все в госпитале тяжело переживали несчастье, постигшее молоденькую связистку, и мы все еще испытывали бессилие в борьбе с таким страшным врагом, как столбняк, уносившим многие жизни.

Но борьба за жизнь раненых продолжалась, в том числе и в палатках нашего «полевого подвижного». И победы опережали тут поражения, хотя каждая утрата была, конечно, невосполнимой.

В числе тяжелых операций, совершенных в те летние дни в ХППГ № 138, выделялась своей сложностью и, пожалуй, до некоторой степени спорностью резекция коленного сустава майору Андрею Михайловичу Григоренко. Он был доставлен к нам из медсанбата с ранением в правое колено и рекомендацией ампутировать поврежденную ногу. Я присутствовал тогда при приеме раненых, и мне бросилось в глаза, что Григоренко, несмотря на внешнюю ухоженность, производил впечатление тяжелораненого — был бледен, глаза блестели, лицо покрыто мелкими каплями пота. Температура у него оказалась около 40 градусов, пульс был учащенный.

Осмотрев ого, я убедился, что газовая гангрена тут ни при чем. Все же этот раненый чем-то тревожил меня. Пригласил ведущего хирурга З. Т. Талмуда, вместе осмотрели еще раз майора, ознакомились с рентгеновским снимком области ранения. Когда остались наедине, наш ведущий, известный ленинградский хирург, ученик знаменитого Ю. Ю. Джанелидзе, заметил, что рана инфицирована, в полости сустава находится гной, наружный мыщелок бедра поврежден, вдоль бедренной кости значительная трещина.

Исходя из своего опыта, Талмуд считал, что раненому показана ампутация. Он аргументировал это развивающимся сепсисом и тяжелым повреждением бедренной кости. Вынести такой приговор значило сделать человека инвалидом. Однако в сохранении ноги был большой риск. Но где его нет на войне?

Возникало много вопросов, а ответов было мало. И в этот момент я вспомнил подполковника, которого оперировал в 1942 году в эвакогоспитале № 3829, в Калинине, вскоре после показательных операций профессора С. С. Юдина, используя его методы. Общее состояние и характер огнестрельного ранения того раненого были почти аналогичны тем, что и у Григоренко. А ему очень помогла обширная резекция коленного сустава. Через неделю он почувствовал себя хорошо: температура стала нормальной, появился аппетит, начал двигать пальцами стопы, почти полностью исчезли боли. Вскоре был эвакуирован в тыл. Так в чем же дело, почему надо ампутировать ногу нашему майору?!

Когда я все это рассказал ведущему хирургу, он внимательно меня выслушал и сказал:

— Валяйте!

Для меня его одобрение было очень важно, тем более выраженное со студенческой, товарищеской непосредственностью, до того не ощущавшейся в наших отношениях. Прежде всего я был рад, что официально апробировано мое намерение предотвратить инвалидность человека. Кроме того, меня подбодрило одобрение крупного хирурга-ученого. Ну и, понятно, для меня было важно то, что в сложной ситуации я самостоятельно принял такое решение.

После выбора хирургической тактики я подошел к раненому и рассказал, как обстоят дела. Его чувства были понятны. Он сказал, что ему предлагали ампутацию в медсанбате, а он наотрез сказал «нет», решив держаться до последней возможности…

На операции все шло обычно. Подготовлено операционное поле. Сделал тексторовский, полулунный разрез, ниже коленной чашечки. Из полости сустава хлынул гной. Были вскрыты карманы в области жировых тел, удалены осколки наружного мыщелка бедра, спилены и выровнены концы обоих мыщелков и площадка больше-берцовой кости. Перевязаны кровоточащие сосуды и проведен туалет раны. Полость сустава была покрыта сульфидином с помощью юдинского распылителя, наложены три направляющих шва. Приступил к моделированию кокситной гипсовой повязки. Здесь же наладили переливание крови.

Когда раненый очнулся от наркоза, он прежде всего потянулся руками к правой ноге. И как же засияли его ввалившиеся глаза, когда он убедился, что «полный порядок в доме», как сам сказал тут же! Отличное настроение помогло ему в борьбе с сепсисом. Вечером температура продолжала быть высокой. Но общее состояние начало улучшаться. На вторые сутки температура снизилась, появился аппетит, наладился сон. С каждым днем здоровье Андрея Михайловича заметно улучшалось, и на 12-е сутки он был отправлен в тыл.

Четвертый год войны соединения нашего фронта начали в ожесточенных сражениях на подступах к оборонительным рубежам витебской группировки противника. Вскоре они были прорваны. Советские войска устремились вперед. Вдоль дорог все чаще попадались брошенные орудия гитлеровцев, исковерканные черные танки с большими белыми крестами по бокам. А впереди ждали такие же или еще более укрепленные узлы обороны, за которые надеялось зацепиться командование фашистских армий, охранявших пути в Прибалтику и Восточную Пруссию.

Вместе с нашими войсками двигались полковые медицинские пункты, оказывавшие первую помощь. На небольшом удалении от них следовали медицинские учреждения первой линии, и среди них ХППГ № 138. В новых районах боевых действий чаще встречались крупные населенные пункты, мы располагались в более или менее уцелевших зданиях, тотчас заполняя их своими заботами и бесконечными трудами.

Военно-полевая хирургия больше, чем какая бы то ни было иная сфера общей медицины, сопряжена с неожиданностями. Вдруг все может повиснуть на волоске, решает лишь инициатива и смелость хирурга да, конечно, милость случая. В этом еще раз убедила нас одна из операций, проведенных жарким июльским днем после взятия города Краславы.

Врач Т. М. Первенцева, возглавлявшая приемно-сортировочное отделение, сразу же вызвала ведущего хирурга, увидев на медицинской карточке (карточке передового района с красной полосой) раненого Морозова, молодого солдата, три восклицательных знака — сигнал наибольшей опасности. Наш многоопытный ведущий З. Т. Талмуд заподозрил проникающее ранение сердца. А после рентгеновского исследования, сделанного тотчас, счел, что плоский осколок прикрывает в толще мышцы полость левого желудочка сердца. Отсюда следовало, что при неудачном повороте раненого может возникнуть смертельное кровотечение. Стало быть, спасение в одном — в срочной операции.

Это было уже по второй половине дня, начавшегося для нас с рассветом. Талмуд изрядно устал, да и годы давали знать о себе. Пришел он ко мне и говорит:

— Товарищ майор, поступил молодой солдат с ранением сердца, попрошу вас прооперировать его, я буду помогать.

Это было так не похоже на нашего ведущего, всегда бравшего на себя самое трудное, что я, не удержавшись, спросил:

— Как вы себя чувствуете?..

— Неважно. — И добавил: — Прошу вас, пошли оперировать. — Был он бледен, понур.

— Может, отдохнете? Я попрошу Кеворкова…

— Что вы, что вы! Пошли…

Я внимательно посмотрел рентгеновский снимок, мысленно представил себе ход раневого канала. Потом с помощью переносного рентгена мы с Залманом Теодоровичем осмотрели на экране аппарата сердце раненого. Довольно четко было видно, как осколок размером примерно два на полтора сантиметра перемещается вверх и вниз в унисон с сокращением левого желудочка сердца. Сошлись во мнении, что этот осколок находится в толще мышечного массива желудочка, который обеспечивает артериальной кровью весь организм. Обсудили технику проведения операции, подготовили операционное поле, дали наркоз и приступили к осуществлению намеченного плана.

Прежде чем приступить к последовательному изложению хода этой операции, автор просит читателя учесть следующее: все, о чем идет речь ниже, свершилось, естественно, при предельном напряжении всех сил врача и его помощников, на том взлете энергии и чувств во имя спасения человека, когда самое невозможное представляется возможным — и нередко становится им. Так, как произошло и в этом случае.

А шло все в следующем порядке. Когда мы расширили узенький канал, через который осколок прорвался в сердце, и удалили прилегавшее к сердцу ребро, закровоточила внутренняя грудная артерия, поврежденная при ранении. Кровь брызнула мне в лицо, на маску. Мы с Талмудом, работавшим в качестве ассистента, быстро наложили зажимы на верхний и нижний концы этой артерии и перевязали ее. При осмотре раны натолкнулись на какую-то мягкую ткань, издававшую неприятный запах, удалили ее: это был кусочек одежды раненого.

Оставалось главное — вытащить осколок, который нам удалось нащупать. Решили наложить матрацный шов на стенку левого желудочка, затем удалить металл. Но только я его захватил правой рукой с помощью специального инструмента, из сердца ударила струя крови и залила рану. Мгновенно указательным пальцем левой руки я закрыл отверстие в желудочке и почувствовал, что мышца, как жом, охватывает мой палец. Талмуд тут же стал стягивать кетгутовый матрацный шов, а я вытягивал палец из раны. По мере его удаления и одновременного стягивания матрацного шва все меньше и меньше становилась проникающая рана в сердце.

Наконец были наложены дополнительные швы на сердечную мышцу и затем на наружную оболочку сердца. Операционная сестра Мария Николаева начала переливать кровь. В ране был распылен сульфидин. Наложили направляющие швы, вставили стерильную марлевую полоску (турунду), и на этом операция была закончена.

Вечером температура у раненого поднялась значительно выше нормы. Это было естественно. Главное то, что он смотрел на нас, в молодых глазах его светились радость, живой интерес ко всему, что происходило вокруг, в частности и к нам. К ведущему хирургу воротилась его импозантность, он что-то говорил Морозову. Я просто глядел на него, ощущая покой, который сопутствует полному счастью.

Через неделю нашего пациента эвакуировали на самолете в Ташкент для дальнейшего лечения. Да, забыл сказать, что ему шел только 20-й год, он был рослым, широкоплечим парнем на загляденье. В госпитальной сутолоке мы не раз вспоминали о нем, жалея, что не знаем, как его дела.

А несколько месяцев спустя, осенью 1944 года, когда наш «полевой подвижной» ушел далеко от места той операции, меня разыскал конверт из Ташкента. В нем лежала газета на узбекском языке, сложенная вчетверо, с красной карандашной меткой на одной небольшой статье. Набранная крупно, она открывала вторую полосу газеты. Узбекского языка я не знал, пригласил в помощь одного выздоравливающего из тех мест, который оказался учителем.

Статья была озаглавлена «Как я после ранения возвращаюсь на фронт» и подписана: Морозов. Речь шла о том, как в бою был ранен в самое сердце молодой солдат и как в ХППГ № 138 его спасли от смерти начальник госпиталя и ведущий хирург. Затем шли добрые слова о ташкентских врачах и сестрах, которые довели его до полного выздоровления. Кончалась статья так: «Мне спасли жизнь и вернули здоровье, я снова получил счастье бить фашистских извергов».

По мере продвижения советских войск в глубь территории, находившейся долгое время под оккупацией врага, у нас стали появляться раненые партизаны. Одного из них, помнится, привезли в ХППГ № 138 раненным в живот, что уже само по себе плохо. А тут еще прошло немало времени после ранения. Ведущий хирург З. Т. Талмуд вместе со своими помощниками, приложив немалые усилия, вывел все же партизана из состояния шока, пребывание в котором равнозначно тому, что «побывать в гостях у смерти», как говаривали тогда. Затем ему была сделана операция.

Но это его, казалось бы, не спасало: началось воспаление брюшины (перитонит), до недавних пор слывшее неизлечимым. Медики не складывали оружия. Врачи появлялись у его койки и днем и ночью. Применялись все известные методы лечения, чтобы поддерживать в нем еле теплившийся огонек жизни.

За этой упорной борьбой со смертью неотрывно следили не только медики и остальные раненые, но и семья партизана — его жена и двое детей, приехавшие навестить отца и мужа и поселившиеся неподалеку от госпиталя. Чтобы утешить детей, отвлечь внимание от страдающего отца, сестры одаряли их конфетами, а раненые мастерили им незатейливые игрушки. Так прошла первая неделя. А потом состояние партизана стало постепенно улучшаться. Через несколько недель ему разрешили выписаться под наблюдение местного врача. Ликовали дети, опять плакала жена — уже от радости, праздничное настроение было у всех. Врачи говорили полушутя-полувсерьез, что «двух-трех таких поединков с Костлявой будет достаточно, чтобы поставить на ноги добрую половину всех наших лежачих». Не углубляясь в подобные подсчеты, могу все же засвидетельствовать, что оптимистическое воздействие госпитальных побед было действительно внушительно.

Тем временем Красная Армия продолжала неустанно продвигаться вперед по всему огромному фронту в тяжелых боях с фашистскими захватчиками. В результате одного из стремительных и победоносных маневров, проводимых по приказу Верховного Главнокомандования, 4-я ударная оказалась по соседству с Ленинградским фронтом, сомкнулась с ним правым флангом. А у ленинградцев, неподалеку от линии соприкосновения с нашей армией, дислоцировался сортировочный эвакогоспиталь № 1170, и там находился в очередной командировке С. С. Юдин. Прослышав об этом от товарищей из штаба фронта, я поспешил установить точный адрес госпиталя. А обнаружив, что это совсем рядом, неподалеку от Пскова, в нескольких десятках километров от нас, поехал туда на несколько дней с благословения начальства. Эта командировка имела для меня большое познавательное значение.

Интересно и полезно было увидеть вновь, как действует выдающийся хирург у операционного стола. Кстати говоря, он выезжал на разные фронты в качестве старшего инспектора Главного военно-санитарного управления, что обязывало его к проверке состояния дел и инструктажу на местах, но отнюдь не к каждодневной изнурительной работе со скальпелем в руках. Однако его хватало на все. Несмотря на всяческие трудности, он продолжал практически делиться своим опытом с войсковыми хирургами. С. С. Юдин показал новые операции на бедрах и суставах, на органах брюшной полости. Вместе со многими я наблюдал ряд проделанных им хирургических обработок ранений бедер и более сложных операций и снова убедился в том, что это была работа высшего класса, наиболее полно и точно отвечающая смыслу хирургического лечения на войне.

Эвакогоспиталь, в котором находился тогда профессор Юдин, был размещен в палатках, почти таких же, как и наш «полевой подвижной». Большой ученый и талантливый хирург обитал в маленькой палатке, которая отапливалась железной печуркой. Я подумал, что тут ему пришлось, очевидно, отказаться от любимых по утрам скрипичных упражнений, и пожалел об этом. Но на кипучей деятельности его такая потеря никак не отразилась.

Характерно, что ассистировал ему на сей раз не опытный хирург, как в бытность у нас в Калинине, а фронтовой хирург из молодых. То был майор медицинской службы Милий Николаевич Аничков, сын известного ленинградского патологоанатома Николая Николаевича Аничкова.

Стройный, худощавый, быстрый в мыслях и движениях, с тонко очерченным лицом, умным и смелым, он выглядел на первый взгляд почти что юношей. Да он, собственно, не очень далеко ушел от юности, этой золотой поры, и был на несколько лет младше меня. Тем примечательнее было то, что он уже окончил нашу старейшую Военно-медицинскую академию, перебазировавшуюся из блокадного Ленинграда в Самарканд, затем дополнил свои знания, полученные в академии, фронтовым опытом, спасая раненых на поле боя.

Однажды ему довелось отправиться на самолете санитарной авиации, легком и маневренном, но беззащитном У-2, за раненым офицером, выполнявшим специальное задание и застрявшим на партизанской базе в белорусских лесах. Район, где предстояло сделать посадку, был обозначен на карте лишь ориентировочно, и, кем он занят, оставалось не очень ясным почти до конца. К тому же плыли облака, висели туманы. Но вел самолет знаменитый на Ленинградском фронте пилот Федор Титовец, ас-истребитель, который после тяжелого ранения в ноги смог добиться, и то с трудом, допуска лишь к штурвалу У-2. И задание было выполнено, можно сказать, под носом у фашистов.

Вспоминая ныне встречи и беседы, выпавшие на мою долю в завершающий период Великой Отечественной войны, я думаю, что они не случайно пришлись именно на тот период. Даже на переломе войны, не говоря уже о первом ее периоде, нам было просто не до воспоминаний, мы были поглощены стремлением к лучшим временам и помыслам о них. А вот когда исход борьбы определился точно и твердо, хотя и оставалось непреложным, что без тяжелого ратного труда побед нет, тут-то и потянуло оглянуться на пройденное.

В это русло, например, повернулась как-то само собой и наша беседа с новым главным хирургом 1-го Прибалтийского фронта полковником медицинской службы профессором Г. М. Гуревичем. Взглянув на него, я сразу вспомнил, как он заседал в составе комиссии, принимавшей государственные экзамены в Киевском медицинском институте в 1939 году. И как я, грешный, не чуя ног под собой, стоял перед оной комиссией трепеща, хотя трепетать было не к чему, занимался прилично. Но вдаваться в рассуждения по этому поводу не хотелось. Меня интересовало, что скажет полковник медицинской службы Г. М. Гуревич о нашем госпитале, а может, о Сталинграде, где он был главным хирургом фронта в течение всей битвы — от обороны до победы. И вот поздней августовской ночью 1944 года я слушал из уст участника этой битвы рассказ о том, как было все там, на волжской твердыне, как воевали наши герои и как спасали их медики.

То, о чем рассказывал мне тогда Григорий Маркович Гуревич, доктор медицинских наук, профессор, учитель сотен студентов, крупный военный хирург, осталось в моей памяти навсегда. Он рассказывал, что в Сталинградской битве участвовали разные люди, если подойти к их оценке с житейской точки зрения, но действовали они сплоченно как один. Непреклонная воля и стойкость — эти качества характеризовали всех, кто бился за Сталинград, в том числе и наших военных медиков. Они своевременно, в кратчайший срок организовали медико-санитарное обеспечение сражающихся войск и спасли тысячи раненых бойцов и командиров.

Нам в 1944 году приходилось, конечно, несравненно легче, чем сталинградцам, во всех отношениях. Враг под напором советских войск откатывался все дальше на запад по всему фронту.

Хотя превосходство в воздухе давно перешло к советской авиации, что особенно наглядно проявлялось в решающих сражениях, продолжались разбойничьи налеты фашистских самолетов на объекты, где меньше всего было риска столкнуться с нашими истребителями. Налеты эти стали редкими, ограничивались малозначительными в военном отношении целями, но все же причиняли ущерб.

И вот во время одного из таких налетов, который застиг ХППГ № 138 в небольшом населенном пункте, неподалеку от Шяуляя, гитлеровские летчики обстреляли наш госпиталь из крупнокалиберных пулеметов. Я укрылся от огня в проеме двери одного из небольших домов, занятых госпиталем. Гляжу во двор и вижу, как бежит из одного здания в другое наша санитарка — и вдруг падает, ухватившись левой рукой за правое предплечье. Естественно, кинулся к ней. А самолеты несутся по кругу, продолжая обстрел. Нагнулся я к упавшей, чтобы посмотреть, что с ней, вдруг почувствовал сильный укол в ногу, пониже голеностопного сустава сразу сделалось горячо. Тут же помог санитарке подняться. Она, охая, пошла в перевязочную, я заковылял вслед. Там нам сделали все, что было необходимо. Санитарку перевязали. Мне наложили лангетку, как называется съемная гипсовая повязка, удерживающая в неподвижности пострадавшие кости. Несколько недель пришлось ходить в лангетке, с палочкой, работая преимущественно сидя.

Вскоре забыл об этом ранении, однако оно напомнило о себе несколько лет спустя при демобилизации, когда военно-медицинская комиссия обнаружила у меня остеомиелит (воспаление костного мозга), порожденный ранением. Был признан ограниченно годным к несению воинской службы. Утешился тем, что это заболевание не помешало мне пройти до конца Великую Отечественную войну и принять участие в Маньчжурской операции против японских самураев.

На завершающем этапе боев, зимой 1944/45 года, количество раненых в войсках 4-й ударной заметно уменьшилось. В то же время забота о дальнейшем повышении качества их лечения продолжала усиливаться, требования к этому со стороны командования возрастали. И не только требования, но и помощь нам, медикам, забота о раненых. В частности, по указанию командующего фронтом И. Х. Баграмяна на лесных дорогах к переднему краю стали укладывать продольные настилы из бревен взамен поперечных, которые вызывали непомерную тряску автомашин с ранеными, причиняя им боли и порой способствуя осложнениям огнестрельных повреждений. На ряде дорог неудобные настилы были заменены более совершенными.

Среди примет того времени, приносивших медикам дополнительные трудности и в то же время доброе чувство удовлетворения, были своеобразные чрезвычайные происшествия. Как уже отмечалось выше, во всех госпиталях, и в нашем в том числе, были команды выздоравливающих, которые привлекались для выполнения хозяйственных работ, полезных и с медицинской точки зрения, — для рубки дров, подвозки воды, ремонта и изготовления различной мебели для госпитальных помещений и др. После пребывания в этих командах на протяжении нескольких недель, иногда до месяца, полностью излечившись, солдаты направлялись в армейский запасной полк. Но чем дальше, тем чаще этот заведенный порядок нарушался внезапным исчезновением из команд выздоравливающих небольших групп по два — пять, а то и более человек, что обнаруживалось во время вечерней поверки.

Поначалу это воспринималось как подлинное ЧП. Потом мы успокоились. Все до одного «беглеца» возвращались в свои части, с которыми прошли большой боевой путь и в рядах которых получили ранения. Делали они это самовольно, нарушая правила, потому что опасались, как бы их из запасного полка не отправили в другие части. Понятно, что нашим офицерам, выезжавшим в полки для розысков «самовольщиков», приходилось выслушивать их с суровыми лицами, а выслушав, от души желать боевых успехов. В частях же «беглецов» принимали как родных.

Вообще, хочу отметить, взаимопонимание между военными медиками и ранеными воинами на фронтах было максимально возможным. Поэтому не приходилось применять крутые дисциплинарные меры. Как правило, все делалось по совести, в соответствии с нормами и духом советских законов.

К тому времени стало уже обычным, что за несколько часов до отъезда больших групп раненых в тыл для дальнейшего лечения к ним приезжал представитель Военного совета фронта для вручения правительственных наград за доблесть и мужество, проявленные в боях.

Я присутствовал на такой церемонии, когда ее проводил член Военного совета 4-й ударной армии генерал-майор Т. Я. Белик. Все было очень торжественно и в то же время просто, как в кругу большой дружной семьи. Заслуженные защитники отечества не таили своей радости от высоких наград и сердечного удовлетворения тем, что их провожают с такой заботой и душевностью. Нельзя было не разделить их чувств.

А в конце марта 1945 года, в период некоторого затишья на нашем фронте, готовившемся к завершающему наступлению с целью полного разгрома противостоящих сил врага, состоялось награждение работников армейской медицинской службы. Это произошло на фронтовой конференции хирургов после всестороннего обсуждения итогов хирургической работы в отдельных армиях фронта и конкретных задач текущего момента. На конференции выступил командующий 1-м Прибалтийским фронтом генерал-лейтенант И. Х. Баграмян. Командующий обстоятельно суммировал основные черты положения на фронте, в том числе в сфере медицинского обслуживания, и четко определил долг медиков в наступлении. Затем был оглашен Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении группы офицеров медицинского состава и вручены ордена. В числе награжденных был автор этих строк, удостоенный ордена Отечественной войны II степени.

Война близилась к концу. Это мы чувствовали на каждом шагу, ни в какой мере не снижая своей бдительности и тем более усилий в работе.

Прибалтийские фронты, подготовленные для окончательного разгрома Курляндской группировки противника, в конце апреля 1945 года одержали победу без большого количества раненых и убитых. Решающие удары Красной Армии привели к полному краху гитлеровскую военную машину и приблизили конец Великой Отечественной войны.

2 мая 1945 года я получил приказ развернуть госпиталь в 80 километрах от Либавы и принять 1200 пленных немцев, у которых имелись различные ранения. Покуда развертывали медицинские палатки со всем оборудованием и госпитальным имуществом, мы с ведущим хирургом, начальником отделения и двумя солдатами с автоматами отправились в Либаву.

По пути проехали через бывший передний край обороны противника с дзотами, дотами, проволочными заграждениями, с брошенными орудиями и минометами, с подбитыми танками. В Либаве пошли смотреть оставленные гитлеровцами госпитали. Видели раненных в грудную клетку, в крупные суставы, видели массу ампутированных. Многие из них находились в тяжелом состоянии. В палатках стоял гнилостный запах, повязки на раненых промокшие, грязные. Жаль было смотреть на этих изувеченных. Еще более тяжелое впечатление производили перевязочно-операционные блоки. На полу валялись ампутированные ноги и салфетки, пропитанные кровью, гноем. Хирурги были в клеенчатых передниках, без стерильных халатов, как мясники.

Подумалось: куда же делась немецкая хирургия? Где асептика, где принципы хирургической обработки ран? Где взыскательные метры в белых халатах, о которых рассказывали наши институтские учителя? Куда все это делось? Вопросов было много, а ответ один: вот лицо фашизма, вот плоды милитаристской цивилизации.

Возвратились в наш госпиталь. На ближайших подступах к нему стояли и лежали раненые немцы. Колонны пленных под конвоем советских солдат шли на северо-восток. Ко мне пришла делегация немецких врачей с петицией — разрешить им оперировать своих соотечественников. Они объясняли это тем, что врачи, к какому бы лагерю ни принадлежали, — коллеги, люди одной гуманной профессии. Они забыли о том, сколько жизней погубили «гуманисты» фашистской Германии, какие чудовищные зверства на их черной совести.

Необходимая медицинская помощь была оказана раненым немцам советскими врачами, оказана на том же высоком профессиональном уровне, что и раненым и больным воинам Красной Армии.

В ночь с 8 на 9 мая 1945 года я проснулся от громкого голоса диктора Ю. Левитана в радиоприемнике. Война окончилась!.. Великая наша победа свершилась!..

Это было так прекрасно, так неожиданно, хотя и ждали этого мига уже почти четыре года. Я бросился звонить в санитарное управление фронта. Мне подтвердили: мир, мир, мир!..

По тревоге был собран личный состав госпиталя. Перед строем зачитали текст передачи Московского радио, записанный замполитом майором А. И. Несиновым.

Великое счастье полной победы над опаснейшим врагом, общее счастье всех советских людей от мала до велика, счастье, добытое в жесточайшей борьбе, стало фактом.

Глубокие корни

Спустя несколько дней после победы, когда все в ХППГ № 138 вроде бы вернулось в привычную колею, разве что без подвоза новых и новых раненых да без неумолчного артиллерийского гула поодаль, наш ведущий хирург З. Т. Талмуд вдруг объявил мне вечером, поглаживая свой седеющий затылок:

— Знаете, все что-то не верится в это!..

— А тишина вокруг, до самого Берлина… — отозвался я, потягиваясь с упоением. — А променад перед сном, который мы сейчас совершаем, не в разрушенной Паланге, а словно на каком-нибудь фешенебельном курорте…

— Так-то оно так, да память все тянет в прошлое.

И рассказал неторопливо о том, что стряслось в этих самых примерно местах около четырех лет назад.

Тогда наш госпиталь под тем же номером действовал в составе Северо-Западного фронта и двигался вместе с войсками. Фашистская авиация, господствуя в воздухе, не жалела бомб. Во время одной из бомбежек 138-й понес особенно значительный урон: погибли врач Болонкина и фельдшер Остапчук, были ранены врач Хмелевский и фармацевт Столбин, сгорели автобус для раненых, два грузовика… Похоронив павших, персонал госпиталя продолжал свой путь. На следующий день, достигнув поселка Подберезье, предназначенного для дислокации, госпиталь быстро раскинул свои палатки и тотчас приступил к хирургическому лечению людей — воинов и гражданского населения. 26 июля в 16.00, как врезалось в память нашему ведущему, штаб дивизии дал команду о немедленном свертывании госпиталя и перебазирования глубже в тыл, в поселок Холмы. Это означало, как знали все по опыту, резкое ухудшение обстановки на переднем крае.

Меньше чем через час госпитальные автомашины с людьми и хозяйством, вытянувшись колонной, на приличной дистанции друг от друга, запылили по большаку. Лишь большая операционная палатка с грузовиком при ней осталась на старом месте.

Там шла полостная операция, начатая незадолго до тревожного приказа. Ведущий хирург оперировал немолодого бойца, получившего на поле боя проникающее ранение в живот. То было опасное ранение, лечение последствий которого не терпит промедлений. Для хирурга в эти мгновения как бы не существовало ничего на свете, кроме распростертого перед ним беспомощного человека, чья жизнь висела на волоске. Все прошло благополучно. Теперь спасенному требовались покой и неослабное внимание медиков. Но оставаться с ним там, куда приближался враг, было равносильно преднамеренному убийству раненого и самоубийству его спасителей.

Вот и пришлось сразу же после завершения операции, за какие-нибудь 15—20 минут, свернуть в тюки операционное имущество, погрузить в полуторку, уложить раненого, еще не очнувшегося от операционного наркоза, на койку, установленную в кузове, под наблюдение присевших рядом врача и медсестры с медикаментами, — и, как выразился водитель-боец, «дунули вовсю». При этом водитель не забывал старательно объезжать, снижая скорость, все грозившие тряской места. А двое автоматчиков из выздоравливающих, готовые защищать послеоперационную палату на колесах, напряженно вглядывались с высоты кузова то назад, где могли объявиться мотоциклисты врага, то по сторонам, откуда могли ударить черные танки с белыми крестами, то ввысь, где в любую минуту можно было увидеть фашистские самолеты.

Поскольку рассказчик замолчал, вздохнув, я спросил:

— И что же?

— Да обошлось, самолеты промахнули мимо, а атака фашистов была отражена нашими войсками.

— А как оперированный, выдюжил?

— Тоже все было в норме, очнулся уже в госпитальной палате в Холмах, — сказал ведущий хирург, добавив горячо: — Но каков диапазон перемен, подумайте: от полостной операции в зоне боевых действий, стремительного маневра с оперированным на руках, в наркозе — до нынешних наших госпиталей, до всей нашей огромной и стройной системы комплексного лечения раненых, уникальной по размаху и общедоступности!

Контраст между тем, с чего начинали советские медики во время Великой Отечественной войны, и на каком уровне заканчивали, действительно поражает на первый взгляд. Не раз во время наших тогдашних разговоров по этому поводу звучало:

— Прямо сущая фантастика!..

— Чистое чудо!..

У этих земных чудес и фантастических былей имелись, однако, вполне реальные глубокие и крепкие корни. Они, разумеется, не составляли тайны для меня и моих товарищей. Но все же, снова и снова возвращаясь мысленно к событиям военной поры, на всем их протяжении, хотелось поосновательнее и поточней вникнуть в то, что свершило наше поколение для победы и благодаря чему.

Теперь это не представляет особой трудности. Бесчисленные документальные данные, научные исследования, свидетельства выдающихся советских полководцев да и личный опыт многих участников войны, в том числе медиков, проливают в совокупности яркий свет на все стороны титанической деятельности нашего общества в грозовые 1941—1945 годы, включая и медицинскую деятельность.

Чтобы объективно оценить работу наших медиков на полях сражений против немецко-фашистских захватчиков, следует прежде всего принять во внимание — и не забывать! — что то была наиболее жестокая и кровопролитная из войн, к тому же беспримерная по масштабам. Такой она была подготовлена и развязана германским фашизмом, в то время самым агрессивным и изуверским порождением мирового империализма. Справедливая и освободительная для нас, подвергнувшихся коварному разбойничьему нападению, она была насквозь захватнической, истребительной для нацистов и их компаньонов, явных и тайных.

Гитлер не переставал твердить со дня своего прихода к власти, что главная задача вермахта — «захват нового жизненного пространства на Востоке и его беспощадная германизация». Подготавливая практически нападение на СССР, он поучал генералов, и те ему восторженно вторили: «Россия должна быть ликвидирована». Суммируя все планы и декларации лидеров германского фашизма о нападении на нашу страну, западногерманский исследователь К. Рейнгардт заключает, что это нападение Гитлер «хотел вести в рамках расово-идеологической войны на уничтожение» — и вел, пока не потерпел полный крах под ударами Красной Армии.

Но до той поры, пока советский народ не переломил хребет фашистскому зверю, он стремился максимально обезлюживать, обескровливать наши войска и весь народ. Людские потери в стане противника, обычно считавшиеся одним из печальных следствий войны, были для гитлеровцев — как, кстати говоря, и для теперешних поклонников нейтронного оружия — одной из ее главных целей. Не собственно военные соображения, не та или иная ситуация на театрах военных действий диктовали фашистским полководцам и оккупационным чинам бесчисленные акты массового человекоубийства на нашей земле, а прежде всего их человеконенавистничество и неутолимая алчность, маскируемые всяким идеологическим бредом.

Вдобавок развитие боевой техники и совершенствование различных видов оружия умножили их губительную силу. Профессор генерал-лейтенант медицинской службы С. С. Гирголав в одной из своих работ, подвергнув анализу отечественные и зарубежные данные о средствах поражения в минувших войнах, констатировал: «На основании всех этих данных можно установить, что в войну 1941—1945 годов применялись наиболее разрушительные виды оружия по сравнению со всеми предыдущими войнами»[13]. Это привело к увеличению частоты ранений, а также в ряде случаев к отягощению их последствий. В частности, как отмечал в той же работе С. С. Гирголав, «тяжесть ранений в Великой Отечественной войне усугублялась большим числом множественных ранений, не только осколочных, но и пулевых»[14].

Трагическое начало Великой Отечественной войны повлекло за собой немало безвозвратных потерь не только среди бойцов и командиров Красной Армии, но и в рядах военных медиков, что дополнительно осложняло и затрудняло нашу работу. Многие проблемы и трудности были преодолены благодаря организованности и самоотверженности военно-медицинских работников. Люди, находившиеся на передовой и видевшие медиков в самых трудных и опасных ситуациях, и военные руководители, взвешивавшие их работу по конкретным результатам, отдавали должное их отваге, мастерству и деловитости. Вспоминая первый период войны, Маршал Советского Союза А. М. Василевский отметил однажды, что в Ставке Верховного Главнокомандования с похвалой отзывались о хорошей организации военно-медицинской службы: «Мне вспоминается, как в Ставке в свободные минуты нередко возникал разговор об отсутствии тревожных сигналов о лечении и эвакуации раненых, словно их не было. То, что раненые были и не в малом количестве, мы все хорошо знали, и потому такой разговор всегда заканчивался словами одобрения организации медицинского дела»[15].

В начале марта 1942 года М. И. Калинин пригласил к себе начальника Главного военно-санитарного управления генерала и врача Е. И. Смирнова по вопросу, связанному с деятельностью военно-медицинских работников.

Ефим Иванович долго размышлял, о чем может пойти речь, и ни к чему определенному так и не пришел. А оказалось, что Председатель Президиума Верховного Совета СССР не имел никаких претензий к работе наших медиков в целом и их начальнику в частности, — наоборот, оценивал деятельность армейской медицинской службы и ее руководителя весьма высоко. Он хотел упрекнуть Смирнова в другом: почему тот за хорошую, напряженную работу не представляет людей к правительственным наградам?

«Дело прошлое, — вспоминает Ефим Иванович. — Но этот упрек привел меня в замешательство. Ведь не только мы, военные медики, трудимся напряженно, не считаясь со временем. Так работают все советские люди!»

Свои сомнения он высказал Калинину. Михаил Иванович попросил его не думать так и не стесняться говорить хорошее о своих товарищах по работе.

Вскоре, теми же мартовскими днями, состоялось первое награждение военно-медицинских работников за образцовое выполнение заданий правительства[16]. Первое, но далеко не последнее. В общей сложности за время войны было награждено орденами 115 тысяч военно-медицинских работников и более 30 тысяч работников здравоохранения, оказывавших непосредственную помощь раненым воинам. 47 военных медиков за героические подвиги были удостоены звания Героя Советского Союза. 13 награждены полководческими орденами. К концу войны среди наших медиков было 18 полных кавалеров ордена Славы[17]. И за каждым из этих награждений — конкретные дела, исполненные доблести и благородства, самоотверженный высококвалифицированный труд во имя спасения защитников Родины, пострадавших в жестоких боях.

Среди научных исследований, обобщающих итоги деятельности советских военных медиков в боях против фашистской агрессии, 35-томный труд «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Это первое в мире издание такого рода и по размерам, и по глубине теоретической разработки проблем, и по обилию документальных данных, использованных при исследовании. Достаточно сказать, что среди первичных медицинских документов, подвергшихся анализу при подготовке «Опыта», было 150 тысяч историй болезни раненых, переданных после войны из госпиталей на хранение в Военно-медицинский музей. Крупнейшие наши ученые-медики, специалисты разных сфер медицинской науки и врачи-фронтовики, участвовавшие в создании «Опыта», привлекли также — для большей полноты анализа и точности выводов — множество иных материалов документального характера, как отечественных, так и зарубежных. И вот что констатируется в этом труде:

«Медицинские работники Советской страны на всем протяжении Великой Отечественной войны вели напряженную, упорную и самоотверженную борьбу за спасение жизни и восстановление здоровья каждого больного и раненого воина. Их доблестный труд был вознагражден замечательными результатами: процент инвалидности и летальности среди раненых и больных оказался весьма незначительным, а число больных и раненых, возвращенных в строй, — невиданно высоким, беспримерным в истории войн.

Эти достижения советской медицины становятся особенно показательными, если обратиться к санитарным отчетам русской армии за время первой мировой войны 1914—1918 гг. Несмотря на то, что в эту войну возможности возвращения раненых в строй в силу самого характера и тяжести ранений были шире, чем в Великую Отечественную войну, число раненых, возвращенных в строй, в русской армии, колебалось в пределах 40—45%, и во всяком случае не превышало 50%. В Советской же Армии за годы Великой Отечественной войны было возвращено в строй 72,3% раненых».

В «Опытах» отмечается также:

«Непрестанно совершенствуя методы и средства помощи больным и раненым, советские врачи достигли значительных успехов в лечении таких боевых травм, которые врачами армий капиталистических стран рассматривались как безнадежные.

Приводимые в настоящем «Труде» многочисленные фактические материалы, например, характеризующие помощь при ранениях центральной и периферической нервной системы, огнестрельных повреждениях лица, челюстей, глаз, органов грудной и брюшной полости, кровеносных сосудов и др., свидетельствуют об исключительных достижениях советской медицины.

Насколько можно судить по сведениям, опубликованным в иностранной печати, медицинская, в частности хирургическая помощь, которая оказывалась раненым в Советской Армии во время второй мировой войны, при различных повреждениях и заболеваниях, была во всех отношениях более совершенной, чем в армиях капиталистических государств»[18].

В этом, кстати сказать, воочию убедились наши медики, имевшие возможность достаточно ознакомиться с военными госпиталями противника.

— Судя по тому, что мы увидели и узнали после пленения фашистской 6-й армии, — рассказывал мне профессор полковник медицинской службы Г. М. Гуревич, — немецкая военно-полевая хирургия стояла далеко не на высоте современного уровня знаний, во всяком случае гораздо ниже хирургии мирного времени. Сказалась в этом прежде всего фашистская идеология с ее мракобесием и жестокостью. Только она могла благословить широкое применение выжигания ран для излечения раневой инфекции, как практиковалось, например, в госпиталях армии Паулюса. Надежды на исцеление огнем были отвергнуты медициной еще в конце средневековья, но фашисты воскресили их, следуя, очевидно, логике древних: «Если лекарства не помогают, нож поможет, если нож не поможет — огонь поможет, огонь не поможет — смерть поможет». Таков был один из краеугольных принципов организации медицинской помощи раненым в немецко-фашистской армии.

Знакомясь с работой немецких хирургических клиник сразу же после окончания войны, профессор А. А. Вишневский писал в своем дневнике: «Я убедился, что советская хирургия по всем основным направлениям несомненно превосходит немецкую и что все ее достижения действительно были реализованы во время войны. Мы вправе гордиться сделанным, и наша задача лишь в том, чтобы не успокаиваться и двигаться дальше»[19].

Среди многих авторитетных суждений о деятельности наших военных медиков особое внимание привлекают суждения выдающихся советских полководцев, прославившихся в битвах Великой Отечественной войны. Их свидетельства на этот счет в высшей степени весомы прежде всего потому, что военачальники, как никто, были осведомлены о безвозвратных и санитарных, то есть доступных лечению, потерях войск в боях, с одной стороны, и уровне восполнения таких потерь за счет исцеленных раненых — с другой. В то же время они исходили в своих оценках усилий военных медиков, как и всего личного состава войск, с позиций строгой объективности, тщательного учета плюсов и минусов.

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков подчеркивал, что достижение победы над врагом зависит в немалой мере от того, «как поставлено дело лечения раненых и возвращения их в строй»[20]. Наши медики с честью справились с возложенными на них задачами и помогли Красной Армии выполнить ее историческую миссию.

«Медицинские работники под руководством нашей славной Коммунистической партии, — писал Маршал Советского Союза А. М. Василевский, — внесли большой вклад в победу над немецко-фашистскими захватчиками, возвратив в строй более 72% раненых и 90,6% больных… Героические подвиги медицинских работников, сопровождавшиеся напряжением всех сил и воли, их ратный труд, связанный с риском для жизни во имя спасения раненых солдат и офицеров, защищавших честь и свободу Советской Отчизны и освобождавших из-под ига фашистского рабства многие народы Европы, достойны подражания»[21].

Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский, еще будучи генералом, командующим армией, изведал на себе живительную силу нашей медицины: он был тяжело ранен на Западном фронте в марте 1942 года, а уже в начале лета вернулся в строй. Размышляя о медицинской службе много лет спустя, он писал: «Поистине наши медики были тружениками-героями. Они делали все, чтобы скорее поставить раненых на ноги, дать им возможность снова вернуться в строй. Нижайший поклон им за их заботу и доброту!»[22]

Со всей сердечностью отдают должное ратным заслугам медиков, как своим верным и деятельным соратникам, все ветераны Великой Отечественной. Не могу не привести проникновенных слов генерала армии В. В. Курасова об отряде военных медиков, к которому мне выпала честь принадлежать в последний год войны.

«С огромным уважением мы всегда относились к врачам — мастерам своего дела и особенно к хирургам и медицинским сестрам, которые в тяжелых фронтовых условиях, нередко под вражеским обстрелом и бомбежками, часто рискуя своей жизнью, круглосуточно вели энергичную и напряженную борьбу за жизнь каждого раненого», — писал генерал, подчеркивая далее: «Немало трудностей пришлось преодолевать медицинскому составу и в период последующих наступательных действий в 1944 году и на завершающем этапе войны. Однако воспитанный Коммунистической партией Советского Союза медицинский состав 4-й ударной армии стойко переносил лишения фронтовой жизни, упорно искал и умело находил выход из всех тяжелых положений, обеспечивая выполнение основных задач. Своим трудом, чуткостью, большим вниманием и заботой к каждому раненому и больному воину военным медикам удалось вернуть в строй после излечения более 200 000 солдат, сержантов, офицеров и генералов армии»[23].

А сколько было у нас таких армий, с такими вот искусными, самоотверженными медиками!..

К числу основных задач военной медицинской службы принадлежала также санитарно-эпидемическая защита войск. Это было не только первостепенное, но и очень многообразное и сложное дело.

Издревле войны сопровождались эпидемиями или значительными вспышками эпидемических заболеваний. В прежние времена потери от эпидемий в войсках превышали боевые потери. Возможность подобных бедствий реально грозила и нам, особенно в первый период военных действий, когда на восток переместились 1523 промышленных предприятия, миллионы жителей, многие сотни эвакогоспиталей с ранеными и больными и одновременно создавалась для отпора врагу большая действующая армия. В условиях крайней перенаселенности городов и сел в тылу, непомерной перегрузки транспорта, сжатых сроков формирования войск затруднялось осуществление нормальных санитарно-гигиенических мер, расшатывались противоэпидемические заслоны. Опасность распространения эпидемических заболеваний еще более обострилась с началом освобождения оккупированных врагом районов.

За период контрнаступления под Москвой и последующих наступательных операций наших войск по апрель 1942 года медицинская служба Западного фронта, например, обнаружила в районах, откуда были изгнаны фашисты, 2200 очагов сыпного тифа, которого здесь не было с начала двадцатых годов. Он вновь объявился с вторжением фашистских захватчиков, побывавших до этого во многих странах. Судя по «Военному дневнику» начальника генерального штаба сухопутных войск вермахта Ф. Гальдера, ему неоднократно рапортовали о вспышках заболевания сыпняком в подчиненных ему частях. Нищета, скученность, антисанитария, в которые захватчики ввергли сотни тысяч жителей, вот что характеризовало фашистский «новый порядок» на оккупированной территории.

Это обязывало нашу военно-медицинскую службу срочно укреплять и расширять противоэпидемическую защиту войск и населения, ликвидировать очаги инфекционных заболеваний. Были осуществлены всеобъемлющие оздоровительные и профилактические меры в государственном масштабе, тон им задавали военные медики. Их обеспечили не только необходимыми медикаментами, но и разнообразным оборудованием и аппаратурой, чтобы по мере продвижения наших войск вперед защищать их от инфекционных заболеваний, ликвидировать очаги инфекций на освобождаемых территориях. В общей сложности противоэпидемическая работа военной медицинской службы охватывала весь личный состав нашей армии, насчитывавшей временами почти шесть с половиной миллионов человек, и еще больше гражданского населения.

В результате, говоря словами «Опыта советской медицины», «в войсках Советской Армии в период Великой Отечественной войны не было эпидемий, заболеваемость инфекционными болезнями носила спорадический характер; число инфекционных заболеваний как в абсолютных цифрах, так и относительно других заболеваний и ранений было весьма незначительным»[24]. Этот отрадный и многозначительный факт также явился крупным вкладом медиков в великое дело победы.

Но что же, собственно, питало эти неординарные успехи?

Если принять во внимание обилие беспримерных трудностей, выпавших на долю нашей военно-медицинской службы, а также огромный размах ее деятельности, да почти четырехлетнюю длительность Великой Отечественной войны, то прежде всего приходит на ум, что все решали правильная постановка дела, высокая организованность.

Чудеса без чудес

После капитуляции неприятеля мне пришлось принять в свое распоряжение госпитали для солдат и офицеров вермахта близ Мемеля. Они были в ужасном состоянии, как отмечалось выше, — сплошная антисанитария и бесчеловечность. Должен добавить, что, прежде чем можно было приступить к лечению несчастных, брошенных своими врачами и командирами, понадобилось потратить немало сил для расчистки этих авгиевых конюшен. И всем нам, как выяснилось позже, подумалось тогда об одном: не очень-то уж глубоки корни хваленой бюргерской аккуратности и распорядительности, вот до чего довели бездумная исполнительность и раболепное повиновение, веками вбивавшиеся в души немецких солдат, что-то совсем не видны рыцарские доблести, издавна приписывавшиеся прусскому офицерству и его последователям, если дипломированные доктора в крученых серебристых погонах, со всяческими бляхами и бляшками на мундирах, так нагло, при свете дня, надругались над своими соотечественниками, которые стали жертвами войны, затеянной их же фашистским государством, и над собственным профессиональным долгом, человеческим достоинством!..

Многое довелось повидать и пережить советским медикам за годы войны, но только не подобный распад личности, не такое коллективное самоуничтожение. Горячим летом 1941 года на Юго-Западном фронте, где я тогда служил, при отступлении наших войск сама земля, казалось, горела под ногами. А санитары и санинструкторы, рядовые советские парни и девушки, вытаскивали раненых с поля боя, тут же перевязывали и переправляли на медпункты или прямехонько в медсанбаты. И врачи и медсестры по всем правилам антисептики колдовали, что было сил, над пострадавшими, не давали им задерживаться «в гостях у смерти», как тогда говаривали, возвращали побыстрее к жизни.

Как ни усложняли неожиданные обстоятельства работу советских медиков, они в абсолютном большинстве продолжали действовать нормально в любых условиях.

Однажды, в июле 1941 года, когда нашему пункту медицинской помощи пришлось изрядно покочевать со сражающейся частью, мы вдруг обнаружили на очередном биваке, что кончаются медикаменты, бинты. Но только приладились кипятить старые бинты, побывавшие на раненых, да стали прикидывать, куда отправить людей за медикаментами, как из леса выкатился краснокрестный бежевый автобусик — и прямо к нам.

Бегу навстречу. Ведет машину лейтенант средних лет, с медицинскими знаками различия на петлицах.

— Сыворотки есть? — спрашиваю.

— Все имеется, — ответил он.

Лишь после того, как мы вдосталь пополнили свой фармацевтический арсенал, я сообразил, что впервые вижу этого лейтенанта. Оказалось, он из другой дивизии, о которой я не слышал, как и он — о нашей. Их сегодня вывели в тыл, на переформирование. Он узнал об этом в пути, возвращаясь с уцелевшей базы медикаментов. И подумал: зачем же отвозить такое добро в тыл?.. По голосу боя отыскал нас, чтобы затем догонять своих.

Поблагодарить его не успел, лишь крикнул вслед:

— Бывай, друг!..

— Бывай! — ответил он, разворачивая автобусик.

Ему, очевидно, и не требовалась моя благодарность. Судя по всему, для него, как и для всех нас тогда, жизненно необходимо было как можно активнее и плодотворнее участвовать во всенародной борьбе с захватчиками, беря на себя максимум в делах и в ответственности. Такое стремление я живо ощущал почти у всех, с кем привелось работать на войне. Вот это-то и составляло, по логике вещей, нерушимый фундамент нашей организованности, ее, так сказать, первичный элемент.

Но сколько он ни был прочен, ему, конечно, не было дано подменять стержень организованности — руководство. Оно осуществлялось непосредственно Главным военно-санитарным управлением при участии медицинских управлений фронтов и армий. Эта сфера деятельности военно-медицинской службы тоже обладала рядом отличительных черт, несвойственных такого рода службам всех других армий того периода.

Начать хотя бы с того, что руководство нашей службой на войне носило творческий характер, всемерно стимулировало неустанное совершенствование методов и средств лечения раненых и больных воинов, а также форм его организации. Кто-то из медицинских светил, побывавших в нашем госпитале в Смоленске примерно в середине войны, между делом сказал: «Наша военная медицинская служба мало-помалу превращается в крупнейший научно-исследовательский комплекс…» Сказал он это так, что не понять было — то ли в похвалу, то ли в осуждение. А мне подумалось: ну и что ж, со временем наука всюду переплетется с практикой. Но было не до диспутов.

Между тем организация работы наших военных медиков действительно давала определенные основания для такого заключения. Наиболее эффективная система медицинского обеспечения боевых действий войск в современных условиях, лечебно-эвакуационная, разработанная в СССР в преддверии Великой Отечественной войны, была затем, в ходе ее, завершена, усовершенствована, а главное, успешно внедрена и продолжала развиваться. Видные деятели медицины США, Англии и Канады, приезжавшие в СССР в июле 1943 года, не скрывали интереса к нововведениям советских медиков в уходе за ранеными, к нашей системе оказания им не просто специализированной, но и квалифицированной помощи. Нигде более не практиковались эвакуация раненых по назначению и лечение их по специальности, задуманные и освоенные у нас в боевой обстановке.

А как настойчиво и, я бы сказал, вдохновенно стимулировала система управления нашей военно-медицинской службой творческий рост ее основных кадров, в особенности неустанное оттачивание хирургического мастерства! Инспектора ГВСУ, которыми стали в войну многие крупнейшие ученые-медики, получившие высокие воинские звания, до генерал-лейтенантов медицинской службы включительно, периодически появлялись во фронтовых и армейских госпиталях как заботливые наставники. Они сердечно делились с военно-полевыми медиками своими безмерными знаниями и бесценным опытом, гражданской мудростью. Взыскательный контроль за качеством лечения, за каждой хирургической операцией неразрывно сочетался в военных госпиталях с разбором и обсуждением наиболее показательных примеров медицинской работы. И все главные хирурги, начиная с «самого главного» академика Н. Н. Бурденко и его заместителей, не уставали помогать младшим коллегам и словом, и примером, и поучительными образцами хирургического лечения.

Профессор А. В. Тафт, возглавлявший одно из хирургических отделений эвакогоспиталя № 3829 в Калинине, а до войны кафедру в Харьковском мединституте, сказал мне как-то, что в институте ему приходилось меньше заниматься педагогикой, чем в эвакогоспитале. И добавил с оттенком удивления:

— И это, знаете ли, не идет мне во вред! Н-да…

Такая педагогика высокого класса обращалась на пользу всем, и главное — раненым воинам.

Да не только старейшины военных медиков, по существу, вся советская медицина деятельно поддерживала и разжигала творческий дух в своих авангардных военно-полевых отрядах. Не без заботы ГВСУ, конечно, «советские врачи на всем протяжении Великой Отечественной войны, — отмечается в «Опыте советской медицины», — наряду с уже известными и постоянно применяемыми методами и средствами хирургического лечения, широко пользовались разработанными советскими учеными новыми методами диагностики и терапии, в частности новыми методами хирургической помощи при различных боевых травмах и новыми модификациями ранее производившихся оперативных вмешательств. Все эффективные, дававшие благоприятные результаты, новые методы диагностики и терапии немедленно становились достоянием всех лечебных учреждений армии»[25].

Первейшей предпосылкой эффективных действий военно-медицинской службы являлся заблаговременный маневр полевыми медицинскими учреждениями. А он требовал от медицинских начальников быть ежечасно в курсе боевой обстановки, получать сведения о динамике боя, операции. Поэтому приказом наркома обороны от 10 сентября 1942 года командиры всех степеней обязывались систематически и своевременно ориентировать медицинских начальников об изменении боевой обстановки.

Среди того, что способствовало совершению советскими военными медиками чудес без чудес, необходимо назвать демократический характер управления их боевым трудом. В должной мере используя действенность воинских порядков и приказов, наши медицинские начальники всех рангов в то же время делали ставку прежде всего на добрую волю, высокую сознательность подчиненных. Взаимное доверие и уважение было нормой служебных взаимоотношений, что не исключало, понятно, систематического контроля исполнения, являвшегося правилом, и гласного разбора допущенных ошибок, упущений как урока для всех.

В создании такой благоприятной рабочей атмосферы в многочисленных госпиталях и других разнообразных организациях военно-медицинской службы велика была роль ее руководства, тон тут задавало Главное военно-санитарное управление. Мы регулярно получали новейшую медицинскую литературу, инструкции о применении новых средств и методов лечения. А также, хотя и не в точно обозначенные сроки, ибо все зависело от хода дел, поступали к нам на места служебные письма начальника ГВСУ генерал-полковника медицинской службы Е. И. Смирнова, в которых со всей откровенностью, дозволенной военным временем, прямо, точно и неизменно с уважением к читателю трактовались самые насущные и острые вопросы деятельности военных медиков.

Письма Смирнова, обращавшиеся преимущественно к старшему командному составу службы, вплоть до начальников госпиталей, нередко носили полемический характер, в них излагались разные точки зрения по тем или иным назревшим проблемам организации лечебно-эвакуационного процесса. Иногда в этих письмах анализировались конкретные ошибки и недостатки в работе военных медиков, обнаруженные лично автором во время очередной командировки в действующие войска.

Перечитав недавно некоторые из тогдашних служебных писем Е. И. Смирнова, обращенных к более или менее широкому кругу военных медиков и вошедших в его книгу «Война и военная медицина», я убедился, что они и поныне не утратили своей значимости, по крайней мере как человеческий документ, ярко отображающий повседневную работу наших медиков в Великой Отечественной и своеобразный облик многих из тех, кто вершил немаловажные ратные дела.

Уже много лет спустя после войны, ознакомившись с книгой Е. И. Смирнова, которая представляет собой сочетание мемуаров и научных обобщений, я открыл для себя, что глава военно-медицинской службы Красной Армии в годы войны являлся личностью не только яркой, но и весьма символичной для своего высокого поста.

Родившись в рабочей семье в глуши Владимирской губернии, Е. И. Смирнов с ранних детских лет познал труд. Когда ему исполнилось семь лет, он стал работать подносчиком посуды на стекольном заводе. До поступления на рабфак в начале двадцатых годов ему довелось учиться всего около трех месяцев в начальной школе при стекольном заводе. Зато на рабфаке и после него, будучи слушателем Военно-медицинской академии, он наверстал упущенное, учился жадно и целеустремленно, много читал, часто бывал в театрах и музеях, которыми так богат Ленинград, ставший для него вторым отчим домом. В 1929 году он вступил в ряды ВКП(б). Активная общественная работа, в том числе депутатская в Ленсовете, не мешала успешным занятиям в академии.

Е. И. Смирнов был учеником профессора С. П. Федорова, знаменитого хирурга и основоположника брюшной хирургии и урологии в нашей стране. Он вместе с тем не упускал случая слушать и записывать лекции профессора В. А. Оппеля, о котором так отзывался впоследствии: «Меня поражали его эрудиция и талант изумительного педагога и блестящего лектора, щедро одаренного ораторским искусством»[26]. Но это не помешало Смирнову, по мере знакомства с трудами В. А. Оппеля и трудами Н. И. Пирогова, прийти к выводу, что именно Пирогов, а не Оппель, правильно трактовал проблемы военно-медицинского дела. Он укрепился в этом заключении на собственном врачебном опыте, начавшемся со службы младшим полковым врачом и дополненном учебой в Военной академии имени М. В. Фрунзе. А в конце тридцатых годов, став начальником ГВСУ, положил мудрые заветы Пирогова в основу развития всей военно-медицинской службы Красной Армии. Ефим Иванович уже тогда продумывал принципы организации медицинской помощи раненым на Халхин-Голе, вскрыл недостатки военно-полевой хирургии того времени, особенно в советско-финляндской войне. Он подготовил целый ряд инструкций по организации хирургической помощи пострадавшим накануне Великой Отечественной войны.

Жизненный путь Е. И. Смирнова во многом типичен для первого поколения советской интеллигенции. Все, кто работал с Ефимом Ивановичем, сразу чувствовали, что этот знающий дело, энергичный, внимательный к людям руководитель является глубоко убежденным и стойким коммунистом. И это придавало еще больший вес его словам, разумным и нетрафаретным рекомендациям. Все это привлекало к нему симпатии коллег и подчиненных.

Среди его ближайших соратников по руководству военно-медицинской службой было немало виднейших деятелей медицинской науки и практики. Кое-кто из них начинал свой врачебный путь еще в госпиталях для раненых в русско-японской войне, а уж первую мировую войну прошли многие. И все они, конечно, знали, если не по горькому собственному опыту, то по многочисленным публикациям, что до Великой Октябрьской социалистической революции тоже были люди, всемерно стремившиеся улучшить медицинское обеспечение армии и горячо преданные служению раненым и больным, однако их деятельность «протекала в условиях порочной организации медико-санитарной службы, а их усилия, направленные на улучшение лечебно-профилактической помощи в армии, не могли сколько-нибудь заметно изменить положение вещей, так как не встречали сочувствия правительства и командования армии»[27].

Вспоминая прошлое, старейшины нашей военно-медицинской службы испытывали тем большее удовлетворение от работы, доверенной им Советской властью в опаснейший для судеб человечества момент. Н. Н. Бурденко был назначен главным хирургом Красной Армии. Среди его заместителей были С. С. Гирголав и В. Н. Шамов, которые еще молодыми врачами участвовали в первой мировой войне; В. В. Гориневская, С. С. Юдин и ряд других известных хирургов-исследователей стали инспекторами ГВСУ. Главными хирургами фронтов и армий были назначены крупные хирурги, возглавлявшие клиники, руководившие кафедрами в институтах и медицинских академиях, высоко компетентные в военно-полевой медицине, собранные и целеустремленные. Опытные специалисты, врачи с большой буквы, в том числе немало профессоров и доцентов, руководили многими звеньями управления медицинской службой на фронтах, возглавляли хирургическую и терапевтическую деятельность в армиях, в ряде крупнейших госпиталей.

В когорте таких профессоров, с которыми меня и впоследствии сводила жизнь, был и бригврач А. Н. Бакулев. Военно-полевую медицинскую подготовку Александр Николаевич получил еще во время первой мировой войны, работая врачом-практикантом в пехотном полку Западного фронта.

В 1918 году А. Н. Бакулев закончил медицинский факультет Саратовского университета и получил диплом врача. Уже тогда было видно, что молодой медик незаурядный врач. Он приобщился к науке, начал восходить по ее каменистым тропам, вскоре стал ассистентом, а затем доцентом у знаменитого профессора-хирурга Сергея Ивановича Спасокукоцкого.

А. Н. Бакулев был опытным специалистом, добрым, общительным человеком, но очень требовательным хирургом. В течение двух лет до Великой Отечественной войны он заведовал кафедрой госпитальной хирургии 2-го Московского медицинского института и блестяще организовал работу по оказанию хирургической помощи. Особое внимание Бакулев уделял также воспитанию молодых врачей.

При оказании хирургической помощи недужным Александр Николаевич делал все, чтобы уменьшить человеческие страдания, предотвратить смерть и инвалидность и возвратить людей к трудовой деятельности. Такие требования он предъявлял не только к себе, но и к своим помощникам.

Все его сотрудники знали, что профессор Бакулев не ругает врачей, не отчитывает за промахи, — одного его взгляда было достаточно, чтобы не повторить допущенные ошибки.

Началась Великая Отечественная война, и А. Н. Бакулев ушел в действующую армию. Его назначали главным хирургом Резервного фронта. Войска этого фронта участвовали в сдерживании фашистских армий, рвавшихся к Москве, на Западном направлении. В этой обстановке с еще большей силой проявился организаторский талант Бакулева, который в тяжелейших условиях направлял деятельность военных хирургов в оказании медицинской помощи раненым, а в наиболее сложных случаях оперировал сам.

В тяжелой Ельнинской операции 1941 года А. Н. Бакулев сумел организовать лечебно-эвакуационную работу, позволившую с наименьшими потерями вывезти раненых из-под удара врага и спасти им жизнь. За эту боевую операцию Президиум Верховного Совета СССР наградил бригврача А. Н. Бакулева орденом Красной Звезды. После реорганизации Резервного фронта он назначается главным хирургом эвакогоспиталей города Москвы, а затем и главным хирургом лечебно-санитарного управления Кремля. В московских госпиталях под его руководством проводилась большая и напряженная работа.

О высоком статуте деятелей нашей военно-медицинской науки и практики в период войны свидетельствует и тот факт, что они располагали своим почетным и авторитетным форумом. То был ученый совет при начальнике ГВСУ, на который периодически собирались в Москве специалисты-медики со всех фронтов. На пленумах совета выступали с докладами и речами по важнейшим проблемам текущей работы военно-медицинской службы и ее предстоящим делам. Здесь освещались и анализировались самые значительные явления в теории и практике различных сфер медицины, в особенности хирургии, применительно к нуждам медицинского обеспечения боевых действий.

Всем кардинальным мерам организационного и лечебного характера, осуществлявшимся в военно-медицинской службе с целью непрерывного совершенствования ее деятельности, предшествовало обсуждение проекта этих мер на ученом совете. Протоколы его пленумов рассылались по фронтовым и армейским медслужбам, доходили и до нас в госпиталях. Помню, как это помогло нам, например, при освоении некоторых принципов восстановительной хирургии, которой был целиком посвящен один из пленумов совета.

Успехи нашей медицины, в том числе военной, стали возможны не в последнюю очередь благодаря плодотворному сотрудничеству различных поколений наших медиков.

Мне довелось однажды слышать, как профессор Петр Андреевич Куприянов, блестящий мастер хирургического лечения, главный хирург Ленинградского фронта, рассказывал о своих учениках. Обычно сдержанный в проявлении эмоций, он говорил о них с неприкрытой теплотой, за которой ощущалось полное удовлетворение их делами. И на то имелись веские основания.

Об одном из учеников, которых Куприянов упомянул тогда в кругу коллег, я уже рассказал немного, — это был Милий Аничков, ассистировавший профессору С. С. Юдину в госпитале Ленинградского фронта. Со вторым из молодых, которого также увлек хирургический почерк Куприянова, я познакомился лично лишь впоследствии. Но то, что услышал в тот вечер о нем из уст Петра Андреевича, запало в память.

Жил в дружной ленинградской врачебной семье Лисицыных юноша по имени Константин, ставший со временем Константином Михайловичем. Решив продолжать дело отца, он еще до войны поступил в Военно-морскую медицинскую академию. Вскоре после начала войны, будучи слушателем первого курса, он в составе бригады морской пехоты воевал на Ленинградском фронте, защищая свой родной город. Стрелять Константин научился еще в школе, пулеметом овладел в академии. В морской пехоте он был сперва командиром пулеметного взвода, а затем взвода конной разведки. Пошли тяжелые бои за Ленинград. Лисицын выполнял свой солдатский долг. А через несколько месяцев по приказу командования, поскольку стране и фронту нужны были квалифицированные медицинские кадры, ему пришлось сочетать службу с учебой в медицинской академии. Он стал выполнять обязанности санинструктора, затем фельдшера. Уже в 1943 году, проходя медицинскую практику на Балтийском флоте, в дивизионе бронекатеров, обеспечивавших выход подводных лодок в рейды, Лисицын оказывал помощь раненым морякам. И когда осколок снаряда сразил военфельдшера катера, Лисицын заменил его.

Доставляя раненых из дивизиона в госпиталь, Константин стремился к участию в операциях, которые проводили опытные хирурги, и иногда это ему удавалось. Во время одной из таких операций П. А. Куприянов и познакомился с молодым Лисицыным. Это было летом 1943 года. Проверив, что знает и умеет этот рвущийся к хирургии молодой фельдшер, маститый хирург стал привлекать его к сложным операциям. Одновременно ставил перед ним разные задачи из практики хирургической помощи, все усложняя их.

Эта сторона военной жизни Лисицына-младшего шла как бы сама собой, подвластная лишь его все нараставшему стремлению овладеть скальпелем по-настоящему, научиться помогать раненым, как умел это делать его отец, главный хирург Балтийского флота, и как учил его П. А. Куприянов. И не случайно в июле 1944 года для медицинского обеспечения десантной операции по освобождению островов в Выборгском заливе был направлен зауряд-врач К. М. Лисицын. Есть такой ранг зауряд-врач — врач без диплома, с правом лечения, обоснованным, конечно, соответствующими познаниями и опытом. Он отлично справился с поставленной перед ним задачей и был награжден орденом Красной Звезды.

— Да, наша молодежь далеко пойдет, — сказал Петр Андреевич с доброй улыбкой, отражающей одну из основных черт его многогранной, сильной натуры, и обвел вокруг рукой. Среди нас действительно было немало молодых, для которых война стала и суровым экзаменом, и серьезной школой медицинского мастерства, и патриотическим служением Родине. И все мы уверенно смотрели вперед.

За годы фронтовой работы мне пришлось сотрудничать со множеством людей. Среди них были сыны и дочери разных наций и народностей нашей страны: русские, украинцы, белорусы, армяне, евреи, грузины, узбеки, эстонцы, буряты, чуваши и др., не знаю уж точно кто, мы просто не задумывались над этим. Бок о бок трудились бывшие рабочие и дети рабочих, интеллигенты в первом поколении и интеллигенты, прадеды которых были знакомы с Чернышевским, Сеченовым, Мечниковым, дети неграмотных кочевников и рафинированных деятелей искусств. Наконец, среди медиков в большей мере, чем среди других военнослужащих, были представители самых различных поколений, включая старшие.

Это можно сказать, например, о таких заслуженных медиках, ветеранах нашей партии, как М. И. Барсуков, который участвовал в создании первых советских медицинских учреждений сразу же после Великой Октябрьской социалистической революции, о Д. Г. Оппенгейме, который студентом-медиком участвовал в подпольной работе Томской организации большевиков при колчаковской диктатуре и восстании против нее, о В. М. Банщикове, чей путь в науку начался в борьбе коммунистов и комсомольцев против кулацкого засилья в деревне, в боях с контрреволюционными бандами, и о ряде других уважаемых товарищах. Я познакомился с Барсуковым, Оппенгеймом, Банщиковым на войне, не зная об их славном прошлом, и был удивлен, услыхав о нем. Все они отличались необыкновенной скромностью и несли фронтовую службу, несмотря на свой возраст, весьма энергично и успешно.

При всей пестроте и многообразности облика персонала нашей военно-медицинской службы он был непоколебимо един в своей верности патриотическому долгу, в отношении к своей повседневной нелегкой работе на фронте. О причинах такого единства, сыгравшего незаменимую роль в успехах нашей службы, можно рассказывать обстоятельно и долго. И можно сказать обо всем лаконично, первыми словами старой песни, рожденной на заре Советской власти и живущей поныне: «Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой…»

Когда говорят о наших медицинских чудесах без чудес, нередко забывают, что у них имелась помимо идеологической, нравственной и управленческой еще и мощная материальная, хозяйственная основа. Медицинское обеспечение боевых действий наших войск стоило огромных сил и средств. Лишь за первый год войны действующим войскам было отправлено больше комплектов различного медицинского имущества, чем имелось к началу войны. Это тем примечательнее, что летом 1941 года большинству предприятий, выпускающих необходимое медицинское снаряжение, пришлось эвакуироваться. Но Советское государство заботилось о средствах лечения воинов не меньше, чем о производстве оружия и боеприпасов. В самое горячее время Московской битвы было предоставлено 220 вагонов для перевоза из столицы в глубокий тыл шести центральных предприятий медицинской промышленности. Они быстро устроились на новых местах и вскоре превзошли довоенную выработку.

Следует учесть также, что до Советской власти наша страна почти не имела собственных диагностических и лечебных средств. На ее фармацевтическом рынке господствовали крупные западные фирмы, преимущественно германские, и, как отмечается в «Опыте советской медицины», «большую часть медикаментов, медицинской аппаратуры и инструментов приходилось ввозить из-за границы». Нетрудно представить, как бы это обернулось для нашей армии и всего народа, если бы Коммунистическая партия и Советское правительство не позаботились в пору первых пятилеток о создании мощных химико-фармацевтических и медико-инструментальных предприятий, которые освободили нас от импорта всего нужного медицине, «обеспечили потребности населения и лечебных учреждений в медикаментах, предметах ухода за ранеными, хирургическом инструментарии и медицинской аппаратуре»[28].

Конечно, при всем том рачительные медицинские сестры, скажем, в эвакогоспитале № 3829 старшая операционная сестра А. П. Лунева, не пускали в дело без надобности стерильные перевязочные средства, не обращали марлю на хозяйственные нужды. Стирали и стерилизовали бинты и марлевые салфетки после применения. Но это шло не от крайней нужды, а от разумной бережливости. Вообще наши медики своей распорядительностью и инициативой усердно содействовали совершенствованию лечебного процесса и хозяйственной деятельности.

Вспоминается, как профессор Г. М. Гуревич, уже работая на 1-м Прибалтийском фронте, с восхищением рассказывал об отменных гипсовых шинах для раненных в кисть и лучезапястный сустав. Шины эти, предложенные военврачом Сталинградского фронта М. Г. Таборийским и получившие название «сталинградских», избавляли раненых от страданий и ускоряли сращивание костей. А изготовляли их для госпиталей Сталинградского фронта четыре медицинские сестры во главе с военфельдшером Полиной Степанюк. До войны эта женщина была заместителем председателя Ярунского исполкома на Волыни. Уйдя с нашими войсками из родного края как военфельдшер, она спасла в боях многих, отважно и умело работала с первых дней Сталинградской битвы, а когда понадобилось наладить тут же, на фронте, изготовление медицинских шин нового типа, быстро освоила эту технику и, можно сказать, поставила ее на поток: за день самодеятельные мастерицы выпускали до 400 таких шин, о которых крупнейшие специалисты по травматологии говорили, что они «изумительно удобны и изящны». Вскоре с легкой руки Полины Степанюк и ее подруг они получили широкое применение и на других фронтах.

Совершенствовалась, обогащалась во время войны и наша фармацевтика. В частности, увеличилось и расширилось применение сульфидина и стрептоцида в хирургическом лечении, начатое С. С. Юдиным. На последнем этапе боевых действий появился советский пенициллин. Один из его создателей — профессор З. В. Ермольева приезжала на 1-й Прибалтийский фронт в составе большой группы медиков, возглавляемой Н. Н. Бурденко, для всестороннего исследования во фронтовых условиях влияния антибиотиков при огнестрельных ранениях и их последствиях. В состав группы входили также профессора А. П. Авцин, Г. М. Гуревич, А. В. Авцина, И. Г. Руфанов, А. М. Маршак, Н. И. Гращенков. В организационном плане эту исследовательскую работу обеспечивал генерал-лейтенант А. И. Бурназян.

Выступая осенью 1944 года на фронтовой медицинской конференции в Паневежисе с докладом об итогах своей работы над антибиотиками, Зинаида Виссарионовна Ермольева выразила уверенность, что применение пенициллина уменьшит возникновение тяжелых осложнений при ранениях, ускорит заживление ран и костных переломов, снизит смертность. К таким выводам привели исследователей предыдущие изыскания и проверки, в том числе клинические. Опыт наших госпиталей подтвердил это, и я, вспоминая слова Ермольевой, слышанные в Паневежисе, с радостью думал о благотворной силе целеустремленного научного труда. Такого рода творческие работы велись, несмотря на военные невзгоды, во многих наших институтах.

Потребности армейской медицинской службы были многочисленны и разнообразны. В первый период войны ощутилась острая нехватка госпиталей и медсанбатов. Эти потребности возникли потому, что многие имевшиеся прежде медико-санитарные учреждения оказались разрушенными либо утраченными на занятой врагом территории, и потому, что количество раненых далеко превзошло первоначальные расчеты, исходившие из опыта прежних войн, не столь насыщенных огнем и динамичных, как вторая мировая война. И несмотря на то что обстановка отнюдь не благоприятствовала массовому развертыванию больших госпиталей, они были созданы в считанные недели и месяцы. Уже к октябрю 1941 года в распоряжение военно-медицинской службы поступило свыше двух тысяч госпиталей с более чем миллионом коек.

Это чудо без чудес, как помнит читатель историю возникновения эвакогоспиталя № 3420, порождено вполне реалистическими обстоятельствами. За годы Советской власти в нашей стране была создана первая в мире система подлинно народного здравоохранения с множеством разного рода лечебных учреждений. И все они вместе с тысячами домов отдыха и санаториев широко распахнули двери перед военными госпиталями, многие стали их постоянными тыловыми базами. А в значительном по объему труде, связанном с развертыванием новых госпиталей, военным медикам помогали различные общественные организации, в том числе Общество Красного Креста, профсоюзы, а также коллективы промышленных предприятий, учреждений, колхозов, учебных заведений. В памяти медиков-фронтовиков навсегда остались шефы наших госпиталей, ухаживавшие изо дня в день, ночь за ночью за тяжелоранеными после долгих и нелегких рабочих смен.

Для перевозок раненых на разных этапах санитарной эвакуации нужно было множество транспортных средств. Их тоже не хватало тогда. Тем не менее летом 1941 года, когда на железнодорожных путях стало наиболее тесно, поездам с ранеными давали зеленую улицу: знаю по собственному опыту, что одно слово «раненые» открывало сердца и семафоры. И как ни перегружены были прифронтовые пути, по ним без задержки курсировали военно-санитарные поезда, перевозившие раненых в тыловые госпитали. К началу декабря 1941 года таких поездов насчитывалось 286. Наряду с ними перевозили раненых в военно-санитарных летучках, формировавшихся по мере надобности медицинскими службами фронтов и армий. Каждая летучка вмещала 250—300 человек. В пору навигации 1942 года на Волге, Оке, Шексне и Северной Двине раненые вывозились водными путями на санитарно-транспортных судах. В последующие военные навигации число этих судов и их дорог значительно увеличилось, к ним прибавились Днепр, Дунай и другие реки. С течением времени расширялось использование санитарной авиации, располагавшей к концу войны 600 самолетами[29].

Среди многих технических средств, использовавшихся медицинской службой, были и несложные аппараты противоэпидемического назначения, скажем, автодушевые установки, дезинфекционные камеры. Их выпуск в годы войны был значительно увеличен.

Но прежде всего и больше всего военно-медицинской службе нужны были, конечно, квалифицированные медики различных специальностей. В ряде буржуазных государств недостаток врачей остается и поныне больным местом жизни общества. Так было и в нашей стране до революции. Перед первой мировой войной она имела всего-навсего 24 тысячи врачей. Война, развязанная фашистской Германией, потребовала их в десятки раз больше. Страшно подумать, что было бы с миллионами раненых, не реши Советская власть еще в период построения социализма эту извечную проблему человечества.

К моменту нападения фашистских орд у нас было уже около 510 тысяч медицинских работников с законченным средним медицинским образованием. Вместо 15 высших медицинских учебных заведений, существовавших при царизме, в СССР было перед войной 58 медицинских институтов и две военно-медицинские академии[30]. Выдающейся творческой силой, двигающей вперед развитие медицинской мысли и практики, стали 200 медицинских научно-исследовательских институтов, созданных в годы Советской власти, — вместо одного подобного учреждения, имевшегося в России до революции; они имели свыше 20 тысяч научных сотрудников. Наконец, Советская страна обладала огромными потенциальными возможностями для ускоренной подготовки и военно-полевых врачей, преимущественно хирургов, и среднего медицинского персонала, от которого так много зависит всегда, а на войне особенно. Теперь известно, как деловито, плодотворно были реализованы эти возможности, созданные нашим общественным строем: в период Великой Отечественной войны в армии и на флоте несли свою благородную службу свыше 140 тысяч советских врачей и более 500 тысяч фельдшеров и медицинских сестер. Кроме того, раненых обслуживала огромная армия санинструкторов, санитаров и санитарок.

Военно-медицинская служба Красной Армии сумела достойно выполнить свой долг в тяжелейшей из войн, какие знал мир, благодаря множеству различных предпосылок морально-политического и материального характера. Главными из них являются наш общественный строй, детище Великой Октябрьской социалистической революции, марксистско-ленинская идеология и руководящая роль Коммунистической партии.

В дни мира

После разгрома фашистской Германии многие советские солдаты и офицеры приняли участие в войне с милитаристской Японией. И здесь рядом с ними были военные медики. Среди них находился и я. Для нас эта война длилась сравнительно недолго. 2 сентября 1945 года Япония капитулировала. Началась долгожданная демобилизация. Многие военные медики, в том числе и я, поступили в распоряжение Министерства здравоохранения СССР.

К тому времени мне уже сообщили, что дом, в котором жили мы в Шепетовке с женой и дочкой, сгорел, а еще раньше, первым военным летом, захватчики разрушили мой отчий кров в Полонном, неподалеку от Шепетовки, и при этом убили старика отца. Возвращаться туда после всего пережитого было трудно.

Узнав, что я хирург и намерен продолжать лечение раненых, мне предложили отправиться на работу в крымский санаторий Саки, известный лечебными грязями.

— А как с жильем? — осведомился я, со дня на день ожидавший приезда жены с дочкой. Жена демобилизовалась еще летом и работала, не имея своего угла, в одной из деревень Калининской области.

— Все будет в порядке, — успокоили меня. И пояснили: — Конечно, придется малость потюкать молоточком…

Когда мы всей семьей прибыли в Саки и увидели, что собой представлял санаторий, жена только охнула, прижав к себе шестилетнюю дочь. Я успокоил ее, напомнив о наших дружных фронтовых авралах. Санаторные здания были в крайне безотрадном состоянии. Надо было привести их в порядок, и я с удовольствием включился в работу. В привычных восстановительных хлопотах сразу нашел общий язык с новыми сослуживцами.

Несмотря на то что сразу же после войны мы повседневно сталкивались со множеством всяких житейских трудностей, все были полны желания быстрее восстановить разрушенное народное хозяйство и трудились самоотверженно, с полной отдачей сил.

Хорошим примером для нас, бывших фронтовых медиков, по-прежнему оставались «патриархи хирургии», как называли мы в товарищеском кругу выдающихся ученых-медиков Н. Н. Бурденко, С. С. Юдина, А. А. Вишневского, Б. В. Петровского, М. Н. Ахутина и других. Мы знали, как деятельно включились они в послевоенную работу по дальнейшему совершенствованию народного здравоохранения и развитию советской медицины. Они стремились наверстать то, что не успели сделать до войны для практической медицины и ее теории, а также обобщали и систематизировали в своих трудах огромный опыт военной медицины в годы Великой Отечественной войны.

В дни мира, как и во время войны, мы, тогда еще молодые медики, учились у них целеустремленности, совершенствованию профессионального мастерства и старались внести свой вклад в работу по охране здоровья советских людей.

Без отрыва от повседневной врачебной работы я защитил в 1949 году кандидатскую, а в 1964-м — докторскую диссертации. Обе они основывались на конкретном лечебном опыте на войне и преследовали цель способствовать использованию его в практике мирного времени, главным образом при лечении заболеваний суставов и позвоночника. Кроме того, я довольно длительное время разрабатываю актуальные проблемы физической терапии. Мною опубликован ряд монографий и статей на эту тему. В настоящее время руковожу клиническим отделом Центрального института курортологии и физиотерапии Министерства здравоохранения СССР.

А теперь мне хотелось бы рассказать, как сложилась жизнь моих фронтовых друзей в послевоенные годы.

Дорогие сердцу встречи

Разумеется, спасая раненых бойцов, мы часто думали об окончании войны и, когда говорили об этом, начинали строить планы, как будем жить после победы, договаривались о будущих встречах, заранее обменивались адресами.

Но жизнь оказалась сложнее и внесла свои поправки в наши планы. Все разъехались кто куда, у многих переменились адреса, почти у всех появились семейные заботы, требующие времени, словом, виделись мы друг с другом редко, собирались в назначенный день, к сожалению, далеко не все. Однако армейская дружба оказалась не подвластной разрушительному действию времени. Почти никто не упускал из вида своих фронтовых коллег, так или иначе поддерживая связи со многими, и в этом помогала почта. И добрые вести о всяком среди нас — в радость всем. А печаль одного отзывается общей печалью и, если нужно, реальной поддержкой.

Большинство из нас, прошедших войну в рядах военно-медицинской службы, на всю жизнь сохранили верность своей фронтовой медицинской профессии, нелегкой, беспокойной, но очень гуманной.

Поныне трудится, например, в больнице города Шуи Ивановской области одна из лучших медицинских сестер эвакогоспиталя № 3829 Калининского фронта Нина Кудряшева. Быстрая, умелая, сердечно обходительная с тяжелоранеными, она к тому же слыла даже среди подруг первой красавицей госпиталя. Хочется думать, что Нина и в этом отношении осталась на соответствующей высоте. А вот то, что она продолжает работать превосходно как операционная сестра, это известно совершенно точно.

До недавних пор, без малого сорок лет, продолжала свой поистине милосердный труд и Даша Метусова, медицинская сестра из «полевого подвижного», иначе говоря, из ХППГ № 138 1-го Прибалтийского фронта. Приобретенный ею опыт по уходу за ранеными, душевность пригодились и в мирные дни. После войны она работала в одной из больниц Владимирской области. Ее забота и внимание скрашивали многим пребывание здесь и способствовали их выздоровлению.

Насколько мне известно, только две медицинские сестры, знакомые мне по войне, Лида Тупицина и Надя Рушева, сменили потом профессию. Впрочем, это не совсем точно: Лида Тупицина, которая превосходно работала операционной сестрой в эвакогоспитале № 3829 Калининского фронта, осталась верна медицине: воротившись в родное Иваново, она поступила в тамошний медицинский институт, окончила его и уже много лет успешно работает в городской больнице. А вот Надя Рушева, пришедшая на войну сразу после окончания школы и краткосрочных курсов Красного Креста и ставшая отличной медсестрой в ХППГ № 138 на 1-м Прибалтийском фронте, вернувшись домой в Москву, выучилась на квалифицированного техника. В 1981 году мы увиделись с ней на встрече ветеранов 4-й ударной армии, сразу узнали друг друга и опять вспомнили нашу молодость.

В числе моих коллег, военно-полевых хирургов, было немало молодых женщин. Э. П. Шургая, приехав после победы к своим родным в Тбилиси, сразу же горячо взялась за свою любимую работу. Услышав об этом, я подумал: «Все тот же стиль!..» Совсем молоденькая, попавшая на фронт, можно сказать, прямо от экзаменационного стола, она была весьма строга в обращении с коллегами и начальством, оставляя свою сердечность и тепло ярких глаз для тяжелораненых, которых успешно пестовала в одном из самых тяжелых отделений госпиталя — в отделении газовой гангрены. Судя по всему, эта трудная, подвижническая работа приносила ей полное удовлетворение. Вернувшись в мирные дни к хирургии, Эльза Нестеровна по-прежнему, как и на фронте, в своей лечебной практике руководствуется чувством врачебного долга и всю энергию души, все знания и силы отдает людям. И это снискало добрую славу ее имени.

А вот З. В. Савогина, наш знаменитый хирург Савогина из эвакогоспиталя № 3829, научившаяся в первые же послеинститутские месяцы, которые были и первыми месяцами войны, быстро, почти что на лету, правильно устанавливать характер болезни раненых и направлять их в соответствующие госпитальные палаты, освоила в семидесятых годах новую врачебную специальность — стала фтизиатром. К этому ее побудили личные обстоятельства, и она поныне продолжает вести новое дело с тем же умением, запалом и отзывчивостью, что и на далекой теперь войне.

В. А. Золотухина, ординатор хирургического отделения эвакогоспиталя № 3829, демобилизовалась и прибыла в Москву лишь в конце 1946 года. Вспоминая недавно те дни, она рассказывала:

— И все же мне было трудно оставить раненых. Я их любила, вместе с ними страдала и поэтому пошла работать хирургом в госпиталь для инвалидов Великой Отечественной войны. Пожалуй, только там я постигла до конца ужасы войны. Нет слов, разрушенные города и села, заводы, фабрики производят тяжелое впечатление. Но их в конечном счете можно восстановить. А вот возродить разрушенное здоровье, потерянную надежду на нормальную работу и жизнь значительно тяжелей. И особенно тяжело было то, что мы еще мало знали, как устранять дефекты, возникшие в результате ранений и болезней военного времени.

— Но тем не менее… — осторожно заметил я, поскольку уже слышал от нее, что тот госпиталь был ликвидирован через три года ввиду выполнения им своих задач.

— Конечно, мы недаром ели хлеб, — сказала Вера Алексеевна, — помогли почти всем, остальные отправились в клиники того же профиля. Но какие муки они претерпели из-за фашистов!.. И знаете, потому-то я и не могу распроститься с хирургией, она помогает в самом трудном. Потом я была хирургом военного госпиталя, хирургом поликлиники работаю до сих пор.

Конечно, тут можно было бы заметить, что хирургия сама по себе, при всех ее великолепных целительных возможностях, все же не всесильна, есть еще и физическая терапия, и фармакотерапия. Но как было не понять Веру Алексеевну Золотухину с ее неприметным и заслуживающим самого глубокого уважения подвигом всей жизни!..

Первая любовь, говорят, не вянет. Потому, видно, некоторые из моих товарищей по фронтовой хирургии, демобилизовавшись, вернулись к специальностям, полученным еще в институте. Капитан медицинской службы Д. И. Ортенберг, возглавлявшая в годы войны большой госпиталь в Москве, где лечили тяжелораненых с повреждениями конечностей, успешно применяя новейшие достижения восстановительной хирургии, оказывается, за все прошедшее время не могла забыть своих первоначальных пациентов — беспомощных детей, страдавших от различных недугов. И как только ее демобилизовали, снова стала педиатром, главным врачом детского костнотуберкулезного санатория.

— Дети страдают от болезней больше, чем взрослые, они беззащитны духовно, не понимают, что с ними, но зато как мгновенно отзываются на ласку, как чувствуют малейшие проблески выздоровления! — говорила она. А я, слушая ее, вспомнил давний спор, разгоревшийся однажды в нашем товарищеском кругу, еще когда гремели бои под Ржевом, жаркий спор о том, ожесточает война людей или нет, и снова подумал, что большинство из нас были правы, считая, что советских, настоящих людей война не ожесточает, не может ожесточить, напротив, раскрывает истинно человеческие их качества, побуждает к добрым поступкам.

Только недавно отложил в сторону свой скальпель М. Ю. Новиков, подполковник медицинской службы в отставке, заслуженный врач РСФСР, доцент, один из самых старших по возрасту моих фронтовых друзей, с которым мы свели знакомство, будучи соседями по госпиталям в городе Смоленске. Недавно ему исполнилось 80 лет. И какие то были насыщенные деянием годы, с юношеских лет отданные борьбе за здоровье и жизнь людей!

Прежде всего и больше всего вспоминает М. Ю. Новиков случаи серьезного хирургического лечения, когда решалось, быть или не быть человеку:

— Были у меня операции — чудо, когда сам не ожидал, что может ли вообще после хирургического вмешательства такой тяжелобольной выжить — и не просто выжить, а продолжать после этого свою профессиональную деятельность. Я оперировал и на сердце, и на желудке, и на легких. И все, слава богу, кончалось благополучно.

Так работал после войны этот одаренный, душевный московский хирург. Неизменным оставался его замечательный хирургический почерк во время войны, чему я многократно был свидетелем, в том же стиле продолжал он действовать до недавних лет. Право, не грех равняться молодежи по такому характеру.

К сожалению, в большинстве случаев дальнейшая судьба тех, кто лечился в госпиталях, где я работал, оставалась неизвестной, они отправлялись чаще всего завершать лечение в тылу. Но облик многих, если не всех, кого довелось лечить на фронте, — а их были в общей сложности тысячи — все же хранится в глубине памяти, возникая неожиданно то во время разговоров о тех временах, то при ночных воспоминаниях.

Одно время, несколько лет спустя после войны, меня стало огорчать, что вот не могу повидаться ни с кем из своих оперированных или леченых, узнать, как им живется-можется. Хорошо, конечно, повидаться бы. Но главное — мы вспоминаем друг о друге, особенно когда думаем об общей нашей победе, одной на всех, ради которой мы не стояли за ценой и жертвовали всем.

Статистика свидетельствует: усилиями советских медиков было вылечено, возвращено в строй действующих 10 миллионов раненых. По существу, этим было одержано 10 миллионов побед над врагом, стремившимся уничтожить советских людей, над самой смертью.

Поэтому меня всегда трогает и радует в глубине души каждая встреча с людьми, пережившими ранения, увечья, вызволенными из бед медиками и продолжающими творить жизнь, вносить свой посильный вклад в дальнейшее укрепление и украшение нашей великой социалистической Родины. Когда узнаешь из прессы, с экрана телевидения, по радио, что тот или иной товарищ, достигший больших успехов в мирном труде, перенес ранение при защите Родины, это вызывает у меня еще большее уважение к нему, поскольку, я как врач хорошо знаю, сколько страданий, выдержки, мужества таится в коротком слове «ранение». В то же время я вижу за этим словом работу медиков, весь человеколюбивый строй нашего общества и радуюсь успехам советского здравоохранения.

Послесловие

Константин Симонов, начиная свой роман «Живые и мертвые», называл войну «огромным несчастьем». Война, развязанная фашистской Германией против советского народа, была по меньшей мере трижды несчастьем — настолько жесток и вероломен был враг. Никогда не забуду его первых жертв в небольшом поселке неподалеку от Львова. То были грудные дети, женщины, старики, зверски убитые фашистами. Медсестра из нашего пункта медицинской помощи, увидев их растерзанные, изуродованные тела, словно окаменела.

— Как же так?! — вымолвила она наконец, сжав лицо ладонями. — Что же это такое?!

Пожилой местный фельдшер с ненавистью сказал:

— Изверги!

Помню, с каким достоинством и мужеством превозмогали советские воины в те горькие летние дни 1941 года тяготы и невзгоды, выпавшие на их долю. При любом повороте событий наши люди оставались людьми. Несчастья войны не смогли вытравить у них ни сердечного тепла и совести, ни разума. И это нисколько не подорвало их боевых качеств, о чем красноречиво свидетельствует победа советских войск над фашистскими захватчиками.

Естественно, нашим медикам, которым доверено самое дорогое — жизнь людей и охрана их здоровья, особенно близка и дорога гуманистическая устремленность Коммунистической партии и всего советского общества. Это великолепное качество нашего строя, составляющее характерную его черту, во всей полноте проявило себя и в мирное время.

Когда вспоминаешь, как выглядела наша страна после окончания Великой Отечественной войны, как жилось тогда нашему многострадальному, несгибаемому народу-победителю, и сравниваешь нынешние достижения, то кажется, что не 40 лет, а века пронеслись с тех пор, так огромны повсюду преобразования.

На почве, подготовленной всем предыдущим развитием нашего народного здравоохранения, пышно расцвела вся советская медицина. Не случайно исследовательские работы наших медиков на многих важных направлениях науки привлекают все большее внимание зарубежных коллег, все чаще проводятся в СССР крупные международные форумы по наиболее актуальным вопросам медицины и здравоохранения, расширяется круг совместных научных работ наших ученых с учеными многих стран мира.

Одновременно совершенствуется повседневная практика всесторонней медицинской помощи всему населению от мала до велика, год от года увеличиваются материальные возможности этой помощи, растет число различных специализированных клинических центров.

С должным удовлетворением пожиная плоды своего труда, мы высоко чтим память тех, кто сложил голову в борьбе за свободу и независимость социалистической Родины. Для меня это — и мой отец, брат, сестры, и друзья юности, и фронтовые товарищи, и все другие павшие в боях воины, незнакомые, но дорогие, как братья. И так почти у каждого и в каждой советской семье.

Память сердца зовет не только к мысленным встречам с ушедшими навсегда. Она обязывает каждого трудиться в полную силу для укрепления могущества нашей Родины. Она неумолчно призывает всех нас к бдительности, и этот ее призыв звучит последние годы особенно тревожно, требуя усилить борьбу за прочный нерушимый мир на земле, не дать возможности агрессивным кругам империализма толкнуть человечество в пропасть.

Безрассудная гонка вооружений, доведенная администрацией США до небывалых размеров, угрожает человечеству ядерной войной. Вслед за правительствами и народами СССР и других братских социалистических стран на борьбу против этой смертельной опасности поднялись широкие народные массы всей планеты.

Символично, что в этом благородном деле видная роль принадлежит медикам. Довольно большую популярность приобрело за последние годы международное движение «Врачи мира за предотвращение ядерной войны», сопредседателями форума которой избраны два известных кардиолога — американский профессор Б. Лаун и советский академик Е. И. Чазов. Публичные выступления «встревоженных врачей», как окрестили эту организацию на Западе, их открытые письма и другие обращения к виднейшим государственным деятелям разных стран и широкой общественности несут миллионам и миллионам людей правду о ядерной опасности, о тех, кто усиливает эту опасность и пытается шантажировать ею миролюбивые народы.

Нечто подобное, в несоизмеримо меньших масштабах, приходилось делать фронтовым хирургам во время Великой Отечественной войны, спасая от гибели заболевших газовой гангреной. Чтобы предотвратить смерть, было у нас тогда одно средство — открыть путь воздуху во вместилище анаэробных микробов, воздух для них губителен, как свет правды невыносим для поджигателей войны. Такими мерами, принимаемыми своевременно, мы вылечивали людей от газовой гангрены, изгоняли ее призрак в небытие. Ядерную гангрену, судя по развитию событий, ожидает та же участь. Для этого, разумеется, нужно всем, кому дорога наша планета и жизнь на ней, еще больше усилить борьбу за мир, против опасности ядерной войны.

Как справедливо отметил академик Н. Н. Блохин, мы, советские врачи, как и все наши соотечественники, горды ясной и гуманной позицией своего государства в вопросах войны и мира, в деле устранения мирового ядерного пожара. Целиком разделяя эту единственно верную позицию, медики активно поддерживают ее своей повседневной практической работой и общественной деятельностью. Разум человечества должен победить, и он победит!

Фотографии

Автор этой книги. Снимок военных лет.

На поле боя.

Санинструктор с бойцами-конниками.

Вывоз раненых с передовой.

Такие указатели в сложных фронтовых условиях помогали быстрее находить медицинский пункт.

Специалисты эвакогоспиталя № 3420.

Медсестра перевязывает раненого бойца, вернувшегося из разведки.

В госпитальной палате.

Переливание крови тяжелораненому.

Сложная операция под наркозом.

Большая роль в лечении раненых принадлежала также физиотерапии. Кварцевые процедуры.

Первая прогулка после операции.

Командный состав госпиталя в Черкассах.

Вагосимпатическая блокада по методу А. В. Вишневского.

Супруги З. В. Савогина и Д. А. Ювенский.

Главный хирург Красной Армии академик Герой Социалистического Труда Н. Н. Бурденко.

Капитан медицинской службы С. П. Позднякова.

Письмо от матери.

Начальник Главного военно-санитарного управления Красной Армии Е. И. Смирнов.

Батальонный комиссар М. М. Коломиец.

Начальник санитарного управления Калининского фронта А. И. Бурназян.

Портрет В. Н. Шевкуненко.

Бригада С. С. Юдина готовится к операции.

«Давно мы дома не были…».

Восстановлению здоровья раненых помогала трудотерапия. Выздоравливающие за переплетением книг.

Прибытие раненых в госпиталь.

При освобождении города Калинина героически сражались советские танкисты.

Так выглядел только что освобожденный Смоленск.

Наложена гипсовая повязка с окошком.

Скелетное вытяжение бедра.

Все силы — на спасение раненого.

Кульминационный момент сложной операции.

Послеоперационное лечение электропроцедурами.

Колонна автомашин увозит раненых из госпиталя в тыл.

Личный состав эвакогоспиталя № 1502.

Бригврач А. Н. Бакулев.

Медики эвакогоспиталя № 3829.

Занятие полезными делами — залог восстановления здоровья и трудоспособности раненых.

Санинструкторы. В центре А. Рюмина.

Боевые подруги, слева направо: Н. Адлер и М. Высоцкая.

Заместитель начальника госпиталя № 138 по политической части майор А. И. Несинов.

Главный хирург 1-го Прибалтийского фронта Г. М. Гуревич и военный врач Л. И. Чередниченко-Гуревич.

Военфельдшер А. П. Храпач.

Руководство ХППГ № 138.

Доноры ХППГ № 138 Даша Метусова и Валя Кудрякова (слева).

Переливание крови раненым бойцам.

Участники шестого пленума ученого медицинского совета при начальнике ГВСУ.

Главный хирург Ленинградского фронта П. А. Куприянов.

Начальник госпиталя № 1081 Д. Г. Оппенгейм.

Начальник лечебного отдела фронтового эвакопункта № 165 С. Б. Вольфсон.

Начальник фронтового эвакопункта № 165 В. М. Банщиков.

Бывший начальник ХППГ № 138 Г. Г. Иванов (слева) и начальник штаба этого госпиталя А. Т. Зелинский.

Административно-хозяйственный и средний медицинский персонал ХППГ № 138.

Санинструктор Е. Л. Радченко, многократно отдававшая свою кровь раненым.

Военные хирурги — участники симпозиума в Институте хирургии имени А. В. Вишневского АМН СССР.

Бригада специалистов, впервые применившая для лечения раненых советский пенициллин (в центре профессор З. В. Ермольева).

Генерал-лейтенант медицинской службы К. М. Лисицын.

Академик Герой Социалистического Труда Б. В. Петровский (второй слева) беседует с военными медиками.

Группа ведущих военных медиков стран социалистического содружества. 4-й слева генерал-полковник медицинской службы Герой Социалистического Труда А. А. Вишневский.

Примечания

1

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1983, т. 2, с. 190.

2

Шолохов М. А. Собр. соч. М., 1980, т. 7, с. 177.

3

См.: Смирнов Е. И. Война и военная медицина, 1939—1945. М., 1979, с. 157, 160.

4

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 42, с. 346.

5

Смирнов Е. И. Война и военная медицина, с. 145.

6

Смирнов Е. И. Война и военная медицина, с. 194—195.

7

Юдин С. Размышления хирурга. М., 1968, с. 5.

8

Вишневский А. А. Дневник хирурга. М., 1967, с. 85.

9

См.: История второй мировой войны 1939—1945 гг. М., 1975, т. 5, с. 121.

10

Типпельскирх К. История второй мировой войны. М., 1956, с. 241.

11

Имеется в виду военно-врачебная комиссия, определявшая назначение раненых к строевой или нестроевой службе после завершения лечения.

12

Сокращенное название хирургического полевого подвижного госпиталя.

13

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг. М., 1951, т. 1, с. 188.

14

Там же.

15

Смирнов Е. И. Война и военная медицина, с. 7.

16

Там же, с. 273—274.

17

Там же, с. 161.

18

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг., т. 1, с. VIII—X.

19

Вишневский А. А. Дневник хирурга, с. 471.

20

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления, т. 2, с. 87—88.

21

Смирнов Е. И. Война и военная медицина. М., 1979, с. 7.

22

Рокоссовский К. К. Солдатский долг. М., 1968, с. 303—304.

23

Фоломьев Г. Г., Зворыкин И. А., Милонов Б. В. Во имя жизни героев. М., 1973, с. 3—4.

24

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг., т. 1, с. XII.

25

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг., т. 1, с. XI.

26

Смирнов Е. И. Война и военная медицина, с. 26.

27

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг., т. 1, с. X.

28

Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг., т. 1, с. XVI.

29

См.: Смирнов Е. И. Война и военная медицина, с. 216.

30

Там же, с. 117.

Content

Записки военного врача

Предисловие

Время суровых испытаний

На фронтовых путях-дорогах

Рождение нового госпиталя

На новом этапе

В освобожденном Калинине

Врачебный долг и людские характеры

Школа Бурденко

Битва за жизнь

Горячее лето

Приметы нового

Только вперед

По совести

Сестры милосердия

Не смыкая глаз

Как ни трудно…

В 4-й ударной армии

Глубокие корни

Чудеса без чудес

В дни мира

Дорогие сердцу встречи

Послесловие

Фотографии

Примечания