Андрей Буторин

Метро 2033

Хозяин города монстров

Серия «Вселенная метро 2033»

© Д. А. Глуховский, 2017

© А. Р. Буторин, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Чужой?.. Свой?

Объяснительная записка Вадима Чекунова

Так уж сложилась моя жизнь, что приходилось жить и работать в странах, где я всегда выделялся среди местного населения. Не просто телосложением, а буквально всем. Африка и Азия не давали мне шансов затеряться в толпе и сойти за своего. Помимо внешности, были и другие причины. Я сознавал, что всегда буду чужаком, белой вороной, «заморским дьяволом» в этих краях – как бы хорошо я не говорил на местных языках, как бы глубоко не знал историю и культуру этих мест… Так уж устроен мир. Во всяком случае, значительная его часть. Это не вызывало во мне горечи или сожаления, но причиняло душевное неудобство – тебя постоянно разглядывают, бес стеснения обсуждают и ты, скорее всего, воспринимаешься ими не совсем как человек.

Когда вернулся на родину, после долгих лет на чужбине, мне показалось, что дома, наконец, отдохну. Ведь дома все свои. Отоспавшись с дороги, решил прогуляться по городу. Вышел на улицу. Стояла чудесная осень. Раньше не любил ее, но после адского пекла южных стран стал ей наслаждаться. Дождь кончился рано утром. Проглянуло солнце. Желтая краска облетевшей листвы заляпала мокрый асфальт двора. Смуглый человек размашистыми движениями метлы собирал ее в кучу. Пока я созерцал труд дворника, ему на подмогу явилось ещё несколько коллег, один темнее другого. Двор мигом наполнился оживлённым «вар-вар-вар!» и жестикуляцией, которая, как ни странно, не мешала им сгребать листья на носилки. Вот она – ирония судьбы. Столько лет прожить вдали от дома и обнаружить, что иные чужаки уже давно обосновались здесь. Вставил в уши наушники-затычки. Отыскивая в плеере подходящую настроению песню, вышел со двора.

Под цоевскую «Кукушку» направился к метро, отмечая по пути нашествие Азии на некогда типичный московский район. На детской площадке сидели молодые парни. Все, как один, в узких спортивных брюках и остроносых туфлях. Кто на скамейке, кто рядом на корточках. Их степные лица бронзовели от октябрьской прохлады и пива. Чуть поодаль, возле песочницы, стояла пара женщин в платках и длинных пальто. Одна из них что-то рассказывала, другая кивала и улыбалась золотым ртом. Вокруг них, подбрасывая кленовую листву, вперевалку бегали головастые дети. Плосколицые, темноглазые – неотличимые от китайчат, которых я насмотрелся за годы на чужбине.

Будущая смена, новое лицо города. Пока обособленная, она лишь присматривается раскосым оком к новым владениям. Сидит за кассами, стоит за прилавками, снуёт по дворам и стройкам. Изображает японских официантов и самураев в напиханных повсюду «Тануках» и «Япошах».

Усмехнулся – ведь в моих наушниках пел своим характерным речитативом кореец Цой… Я спустился в подземный переход. Там, в зыбком сумраке, продавал мочалки и бусы пухлый щекастый человек кофейно-молочного цвета, с чалмой на голове и воловьим взглядом. Его неотличимый на первый взгляд подельник стоял неподалеку на шухере, высматривая в толпе опасность. Из толчеи прокуренного перехода я выбрался на небольшую площадь возле метро. Возле ротонды метро, неподалёку от цветочных киосков, кружком стояли пузатые кавказцы в кожаных куртках нараспашку. К заполонившим площадь азиатам-рекламщикам добавился чёрный, как сапог, негр-студент с печальными желтоватыми глазами. С опаской взирая на прохожих, он пытался всучить им какие-то буклеты.

Новый Вавилон.

Ощутил себя иностранцем в родном городе. На мгновение стало неуютно и тоскливо. Сумею ли ужиться с новой реальностью? А куда деваться… Тем более, дома, у кроватки с ребенком, ждала жена, привезенная мной из Поднебесной… Я и сам, с семьей, теперь частица этого Вавилона…

В общем, такие вот воспоминания и зарисовка из жизни получились у меня после прочтения «Хозяина города монстров». Нет-нет, совсем не потому, что я под впечатлением книги уподобил приезжих монстрам, а себя возомнил хозяином. Просто каждый из нас воспринимает текст по-своему. Кому-то ближе динамичные экшн-сцены, кому-то важно подметить перемены в героях или оценить полет авторской фантазии… Я больше всего люблю наблюдать за отношениями героев. Сердцу моему ближе оказалась затронутая автором проблема «а сможем ли мы ужиться?»

Кто эти «мы», с кем и как нам предстоит жить, что такое ксенофобия и с чем ее едят, и чем вообще все закончится – на все эти вопросы лишь предстоит найти ответ.

Выражаю признательность моему сыну Денису за бета-ридерство и помощь в предварительной редактуре романа

Куда я, зачем? Можно жить, если знать.

И можно без всякой натуги

Проснуться и встать, – если мог бы я спать,

И петь, если б не было вьюги.

В. С. Высоцкий

Пролог

– Едут, – просипел Авдей. Он хотел сказать это хладнокровно, с пренебрежительным оттенком, но голос предательски дрогнул, губы вдруг онемели, а горло будто стиснуло железным кольцом.

Одетый в серое, в разводах засохшего пота холщовое рубище и грязные, обтрепанные до середины голеней штаны, он стоял со скрещенными на груди руками, прислонившись спиной к почерневшей от времени бревенчатой стене амбара. Рядом торчали воткнутые в землю вилы.

Возле него – кто, как и Авдей, подперев амбар, кто присев на корточки, кто просто стоя, – ждали все одиннадцать дееспособных мужиков деревни Матвеевская. Чуть в сторонке стояли и две бабы – Варька по прозвищу Лешая и рябая Степанида, которую все звали Степахой – для Степаниды она была чересчур шебутной. И та, и другая, словно ружья по команде «на плечо», держали по косе-литовке.

Разумеется, все они – и мужчины, и женщины – были мутантами. Ближе к Великому Устюгу таких называли «дикими», в отличие от живущих в самом городе «цивилизованных» мутантов-морозовцев. Но здесь, возле Лузы, куда не совались каратели храмовников, такого деления не существовало – и сельские, и городские мутанты имели одни и те же права, если не учитывать, конечно, что такого понятия, как «право», в городе Луза не имелось в принципе. Кто сильнее – тот и прав. И на данный момент самым сильным, а значит, и самым правым объявил себя некто Серп – тридцатипятилетний лузянин, подчинивший своей воле большинство городских отморозков. Насчет силы еще можно было поспорить – наверняка и в самой Лузе, и в ее окрестностях было немало народа и посильнее его, но вот по части жестокости он, пожалуй, и впрямь занимал первое место даже среди самых изощренных палачей. Излюбленным орудием пыток у него был простой крестьянский серп, из-за которого, собственно, самопровозглашенный хозяин Лузы и получил свое прозвище. Со своим «тезкой» он никогда не расставался – носил его, как правило, заткнутым за потрескавшийся от времени солдатский ремень с потускневшей бляхой, который, в свою очередь, застегивал поверх чего-нибудь обязательно камуфляжного – будь то летняя или зимняя куртка, а то и – в особо жаркие дни – всего лишь майка. Столь же обязательным в экипировке Серпа был генерал-майорский погон – всегда один, непременно на левом плече. А вот головные уборы «полугенерал» не признавал – ввиду того, скорее всего, что в отличие от большинства жителей, потерявших из-за радиации волосы, имел роскошную черную шевелюру, в которой не просматривалось ни единой серебряной ниточки.

Прибытия Серпа как раз и ждали сельчане. Ждали – как приближения неизбежного зла, оставляющего после себя боль, голод и смерть.

Перевалил за середину сентябрь. Каждый год в эту пору лузяне делали набеги на близлежащие села, куда можно было добраться по дороге, которую дальше, по направлению к Устюгу, давно уже отвоевал у людей лес.

В деревнях только что собрали скудный урожай, который ежегодно и забирал Серп. Поначалу он поступал «по совести», оставляя половину, затем треть, потом четверть селянам, чтобы те не протянули с голоду ноги. Но в прошлом году, обнаглев окончательно, хозяин Лузы отобрал у них всё. Неизвестно, понимал ли он, что поступает так во вред себе же, ведь мертвецы не смогут сеять зерно и сажать картошку, а значит, взять с них в следующий раз будет нечего. Скорее всего, не понимал. По части думанья он вообще не являлся большим умельцем, особенно когда это касалось чего-то, отдаленного по времени более, чем на неделю-другую.

Зато жители Матвеевской и расположенной неподалеку Емельяновской, видя, куда дует ветер, еще пару лет назад стали прятать часть урожая, выкопав в лесу и замаскировав подземные схроны. Правда, зерно и овощи в них частично сгнивали, но оставалось хотя бы что-то. С учетом того, что «милосердно» оставлял Серп, этого едва хватало, чтобы не умереть до лета. Или, по крайней мере, умереть не всем. Но прошлую зиму не пережили многие – из стариков и вовсе остался один на две деревни. И терпение у деревенских мутантов лопнуло. Они решили не отдавать Серпу ничего, биться до последнего за каждое зернышко. Пусть они при этом даже погибнут – какая разница, когда умирать: сейчас или месяцем-другим позже? Терять им было уже нечего.

– Едут, – словно эхо, повторил за Авдеем тощий, долговязый Семён и покрепче сжал в по-птичьему трехпалых ладонях черенок вил.

На дороге показались четыре телеги. Запряженные в каждую по одной худющие лошади труси́ли неспешно, нехотя, словно понимая, что несут с собой беду.

– К Межнице ужо подъезжают, – сглотнул горбатый, с полностью покрытым коростами лицом Степан. – Хошь бы утопли в ей, ироды…

– Утопнут, ага, – буркнул Авдей. – В Межнице и кура утопнет, тока ежели держать головой книзу.

– Эх, надо было хошь што-нить прикопать в лесу, – вздохнул кто-то. – Ни с чем ить сей год останемся…

– Для кого прикопать? – насупился Авдей. – Для мышей с червяками?.. Останется он! Кто тебя оставит-то, дурень? Теперя тока одно – либо мы их, либо они нас. Не дотумкал ишшо?

– А где-ка емельчане-то? – заоглядывался молодой однорукий Лёха. – Прибздели, што ль, кинули нас одних тутока?

Будто услышав парня, из-за амбара вышло семеро мужчин – кто с косой, кто с вилами, а кто и просто с заостренным колом в руках.

– Здоро́во, – кивнул самый крупный из них – бородатый, хоть и лысый, как все остальные. Посмотрел на дорогу, нахмурился. – Аккурат поспели…

Жители Матвеевского приветственно закивали в ответ.

– Поспели, поспели, – сняв с плеча литовку, ворчливо откликнулась Степаха. – Шибко спешили, гляжу. Ишшо бы поваландались – поспели бы, штоб наши косточки прикопать.

– После ваших и до наших бы косточек дотянулись, нас бы ждать не стали, – ответил кто-то еще из вновь прибывших.

– Хорош заупокойную разводить, – выдернул из земли вилы Авдей. – Пущай лузяне по своим панихиду справляют. А ну, собрались все!

Двадцать деревенских мутантов – восемнадцать мужчин и две женщины – выстроились возле амбара, держа наготове нехитрое оружие: вилы, косы и колья. Сказать, что они не боялись, было бы неправдой. Напротив, большинство из них считало, что жить им осталось совсем недолго. Но и то правда – терять им уже было нечего, кроме своих жизней, а умереть быстро куда лучше, чем перед смертью несколько мучительных дней страдать от голода. Уж на подобное-то они насмотрелись.

И всё-таки надежда уцелеть, отбиться от незваных гостей и сохранить урожай теплилась в каждом из этих угрюмых, обезображенных мутацией, почерневших от лишений и тягот людей. Их уродливые лица заметно посветлели, когда четыре подводы въехали в деревню – на каждой телеге сидело всего по двое лузян, и только на первой, включая самого Серпа, их было трое. Считать из селян почти никто не умел, но даже те из них, кто не смог бы назвать количество пальцев у себя на руке, видел, что лузян меньше. Правда, у двоих из них имелись ружья, но даже деревенские жители знали, что в Лузе в последнее время ощущался недостаток не только еды, но и многого другого, в том числе и патронов. Вполне вероятно, что патронов у прибывших бандитов было всего на один-два выстрела, а может, ружья и вовсе взяты просто для острастки. Деревенские не знали, что за пазухой Серп всегда носил пистолет, но что в нем осталось только три патрона, знал вообще лишь он один.

Да и самого-то бандитского главаря видели до этого далеко не все селяне; прежде Серп не принимал участия в подобных вылазках лично, это сейчас ему вдруг захотелось размяться, как он сказал своим подчиненным. На деле же ему попросту стало страшно: едва ли не впервые Серп понял, что есть зимой будет нечего. Разве что пойманную рыбу и добытое охотниками зверье, но заниматься каким-либо отличным от разбоя трудом бандиты отвыкли, а многих жителей из тех, что этим занимались, они поубивали – кого забавы ради, кого потому, что, на их взгляд, те «несправедливо» делились с ними добычей. Озаботиться же тем, чтобы, по крайней мере, набрать и насушить грибов, которых в местных лесах имелось в избытке, почему-то не приходило Серпу в голову вообще.

Потому и сидел он теперь на передней подводе. Когда возница остановил лошадь, не доезжая шагов десяти до сельчан, Серп спрыгнул с телеги и, увидев перед собой насупленные взгляды встречающих и недвусмысленно направленные в его сторону «орудия труда», невольно сунул руку за пазуху. И всё же он не мог до конца осознать, что кто-то осмелился пойти против него. Все прошлые годы подобные «сборы урожая» происходили без каких-либо препятствий – во всяком случае, его люди ни разу ни о чем подобном не докладывали. Поэтому, собственно, он и не стал брать большую группу; восьмерых как раз хватало на четыре подводы: по одному, чтобы править лошадьми, и еще по одному – придерживать мешки и следить, чтобы не растерять по дороге продукты.

«Да ну, на хрен, – подумал Серп. – Просто эти жуки навозные сено косили, а тут мы нагрянули». Он мог бы, наверное, вспомнить о том, что косить в сентябре не станет даже последний деревенский дурачок. Но мысль о сенокосе всё-таки немного притупила нарастающую тревогу. Правда, в эту его теорию плохо укладывались заостренные колья в руках у некоторых сельчан, поэтому вскоре тревога нахлынула с новой силой. А тревожиться хозяин Лузы не любил. Поэтому, оставив всё же на месте пистолет, он вместо него вынул из-за пояса любимый серп и, вертя его рукоять в ладони, сделал пару шагов вперед. Сплюнул, обвел взглядом нестройный ряд деревенских мутантов и процедил, будто вновь плюнул:

– Чё встали, твари? Людей не видели?

– Так и мы не лошади, – мрачно пробурчал на это Авдей. – Говори, кто таков и што вам тут надобно?

– Че-во-о?.. – прищурился Серп и обернулся к своим, четверо из которых уже слезли с телег и подходили к нему. Один из них снял с плеча двустволку. – Не, вы слыхали? Тут кто-то вякает! – Он резко повернулся к Авдею: – У тя чё, язык слишком длинный? – и поднял серп. – Давай сюда, укорочу.

– Иль говори, што нужно, иль езжайте, откуда приехали, – покраснел от напряжения Авдей. На изъеденной язвами лысине прозрачными бусинами выступил пот.

– Я сказал: давай сюда язык, – прошипел Серп, впившись взглядом в селянина. И вдруг завопил так, что вздрогнули даже вставшие за его спиной бандюганы: – А ну, высунул язык, падла!

Двое бандитов, не дожидаясь команды, бросились к Авдею. Один схватился за вилы, которые растерявшийся крестьянин не успел пустить в ход, и выдернул их из его рук. Второй двинул Авдея в челюсть прикладом ружья и пнул сапогом в голень мутанта. Авдей с перекошенным от боли лицом рухнул на колени.

Серп тут же подскочил к селянину и въехал ему коленом в подбородок. Изо рта Авдея вместе с брызгами крови и осколками зубов вырвался крик. Замахнувшись серпом, завопил и главарь бандитов:

– Язык! Я сказал: высунь язык!!!

Авдей инстинктивно пригнул голову. И тут что-то сверкнуло над скрючившимся на коленях мутантом. Его лысина вмиг покраснела от плеснувшей на нее сверху крови, а перед собой Авдей вдруг увидел полные изумления глаза своего мучителя. Тот почему-то смотрел на него снизу, из кроваво блестевшей травы. Авдей глянул вверх. Главарь лузян продолжал возвышаться над ним, только вдруг стал ниже ростом. Как раз ровно на голову, которая и валялась теперь у колен мутанта. А еще через пару мгновений, будто пытаясь вернуть свое, на нее рухнуло и обезглавленное тело.

– Так-то лучше, – глянув исподлобья на окровавленное лезвие своей литовки, проворчала стоявшая позади Авдея Варька Лешая. – Тож язык шибко длинен был… – А потом она, крутанув косой и сверкнув на своих гневным взглядом, истошно завизжала: – Пошто пнями застыли?! Руби-коли лешаков!

Варька первой ринулась на лузян, но грохнувший дуплетом выстрел из двустволки отбросил ее назад, к амбару. Но это уже не могло остановить взорвавшихся единым ревом злобы и ненависти, рванувшихся к врагам деревенских мутантов.

Глава 1

Иван Андреевич Кардаш

Иван Андреевич Кардаш не любил север, ему всегда было здесь холодно, даже летом. Он кутался во что попало, надевая одна на другую разношерстные одежки, ничуть не беспокоясь, что выглядит порой, словно пугало.

Он не любил север с тех пор как себя помнил, с раннего детства, хоть и родился здесь же, в Лузе. Но едва научившись читать, а было это задолго до школы, года в четыре, и прочитав о теплых морях и жарких странах, маленький Ваня твердо решил: как только вырастет – сразу уедет отсюда на юг. Свою мечту он почти осуществил. Правда, сначала уехал хоть и южнее, но не очень далеко – поступил после школы, которую закончил с золотой медалью, на мехмат МГУ. В Москве было не намного теплей, поэтому после окончания университета он не остался, хотя и мог, в столице, а перебрался в Ростов-на-Дону. Помыкавшись по частным фирмочкам, прибился в итоге к такой конторе, которая вскоре стала одной из ведущих не только в области, но и на всем юге России. Иван Андреевич к десятым годам нового века занимал на фирме немалую должность и не только получал удовлетворение от работы, но и имел весьма неплохой доход. И тогда он сделал еще один шаг навстречу своей детской мечте – построил шикарный дом на берегу Черного моря, в местечке Гизель-Дере неподалеку от Туапсе, где и проводил – сначала с женой, а после развода уже один, изредка выпадающие недели отдыха. О жарких странах он больше почему-то не думал, почувствовав, что нашел именно то, что ему по душе и по сердцу. Теперь его мечта окончательно сформировалась: поработать лет до пятидесяти пяти, скопить средств для безбедной, пусть и без особого шика, жизни и перебраться в Гизель-Дере насовсем. Море, солнце, беззаботная нега – больше ничего ему не нужно для счастья.

Но судьба распорядилась по-своему. Умер отец, и Кардаш поехал в Лузу, где не бывал уже добрый десяток лет. А на следующий после похорон день случилась Катастрофа – для Ивана Андреевича не столько всемирная, сколько своя, личная, разбившая в зябкую снежную пыль его почти что сбывшуюся мечту.

Кардаш не впал в депрессию, не спился, не покончил с собой – он, озлобившись на подлую судьбу и очерствев душой, стал жить подобно умному, осторожному волку-одиночке, безжалостно выгрызая себе зубами в жестоком новом мире место под солнцем.

А в Лузе царил полный беспредел – погибнуть от шальной пули, ножа или тупого, безжалостного избиения группой озверевших отморозков было куда проще, чем найти хоть какое-то пропитание. В городе то и дело происходил дележ власти, если можно назвать властью верховодство вожака над дикой стаей. К тому же таких стай и стаек было множество, и каждая считала себя главной. Радиация, пусть и не столь сильная в Лузе, чтобы косить всех подряд, между тем также творила свое черное дело. Наиболее слабые, в основном, пожилые и дети, умерли в первые годы после Катастрофы, выжившие же в подавляющем большинстве превратились от излучения в покрытых язвами и коростами лысых уродов. Рождаемость резко упала, но даже те, кому «повезло» появиться на свет, почти стопроцентно были мутантами – с недостающими или, напротив, лишними конечностями, горбатые, безухие-безглазые; все аномалии сложно описать, фантазия у радиации оказалась неистощимой.

К тридцатым годам население Лузы, состоявшее теперь почти из одних бандитов, уменьшилось настолько, что делиться на «стаи» отморозкам стало практически невозможно. Этим и воспользовался один из наиболее жестоких вожаков – Серп, уничтожив самых строптивых и подмяв своей волей всех остальных. Но действовать в одиночку было опасно и сложно даже ему. Хотя Серп и не отличался гибкостью ума, его всё же хватило, чтобы понять: нужны люди, на которых можно было бы положиться, не держа при этом ствол пистолета возле их виска. «Силовым заместителем» Серпа стал немногим менее жестокий, чем он сам, некто Сургуч, получивший свое прозвище благодаря «изысканному» способу затыкать глотки особо говорливым. Но сила силой, а иногда Серпу позарез требовалась холодная, расчетливая голова – некоторые задачи нахрапом не решались. Такой головой для самопровозглашенного хозяина Лузы и стал Иван Андреевич Кардаш, который не делал ничего серьезного, предварительно не рассчитав и не взвесив. Его советы были незаменимы в наиболее сложных ситуациях. Правда, Серп не всегда прислушивался к ним, всё равно считая самым умным и правильным только себя. Особенно когда дело касалось «внутренних» проблем, которые Серп решал, как правило, с помощью угроз, издевательств и физических расправ, не делая исключения не только для рядовых бандитов, но даже и для своих приближенных. Нет, Кардаш единственный, пожалуй, всё-таки являлся таким исключением: Серп мог его оскорбить и унизить, но силу к Ивану Андреевичу ни разу не применял.

Мало того, осознавая исключительную полезность Кардаша, Серп в порыве внезапной щедрости сделал ему шикарный подарок, разрешив поселиться в одном из немногих каменных (Луза состояла преимущественно из деревянных, одно- и двухэтажных домов), уцелевших от междоусобных войн зданий. Помещение бывшего «Сбербанка» в былые времена казалось весьма импозантным и даже теперь заметно выделялось среди прочих. Достойным себя же Серп счел лишь трехэтажное здание из серого кирпича, которое некогда занимала Лузская районная администрация. Возле себя во «дворце» Серп держал только Сургуча и пару десятков самых отборных боевиков. Основная же масса бандитов жила в еще одном уцелевшем и довольно вместительном кирпичном здании – бывшей средней школе номер два.

Разумеется, Серп не отдал Кардашу здание банка в единоличное пользование. Но, по просьбе Ивана Андреевича, разрешил тому отобрать из общей массы бандитов тридцать человек в качестве своих непосредственных соседей и, так уж получалось, подчиненных. Кардаш подошел к этому отбору весьма серьезно. Он знал, что многие – пожалуй, большинство, мягко выражаясь, не очень любят своего предводителя, скорее, терпят исключительно из-за страха и отсутствия альтернативы. Это и стало первым параметром, по которому он выбирал людей. Вторым, не менее важным, для Ивана Андреевича было наличие у членов своей будущей команды – а именно это и являлось для него на данном этапе основной целью – более-менее развитого ума, умения логически мыслить. Так уж вышло, что отобранные боевики в большинстве своем оказались не особо физически сильными, поэтому Серп отдал их в подчинение Кардашу без малейших возражений.

Иван Андреевич не стал терять времени даром и начал своих людей… учить. Не убивать, не драться, не мастерить арбалеты и стрелять из них (огнестрельного оружия в городе и так-то было немного – вряд ли набралась бы и сотня ружей, – но главным дефицитом в последнее время стали патроны, которые у Серпа были на строжайшем учете). Нет, Кардаш учил подчиненных читать, считать, решать задачи – не только математические, но и логические. Ко всему прочему, он относился к членам своей команды хоть и достаточно строго, но уважительно, не оскорбляя достоинства и уж тем более не применяя физической силы. Нужно ли говорить, что привыкшие к издевательствам и побоям люди уже совсем скоро души не чаяли в Иване Андреевиче, считая его своим настоящим командиром, за которым они готовы были безоговорочно пойти в огонь и воду.

Иван Андреевич Кардаш и впрямь ничего не делал без предварительного строгого расчета. И это относилось не только к заданиям Серпа, но в первую очередь к его собственным как ближайшим, так и более отдаленным по времени, но порой весьма глобальным планам. Одной из особенностей Ивана Андреевича, над которой кто за глаза, а кто и в открытую потешался (кроме, разумеется, тридцати его «учеников»), было то, что он не расставался с самодельным блокнотом, в котором то и дело что-то черкал карандашом. Кстати, именно так – Карандашом – его и звали многие бандиты, хотя «официальным» его прозвищем было Кардан. А вот сам он предпочитал обращаться к людям по имени или по фамилии, во всяком случае, к своим подчиненным – почти всегда так. Если что-то приказывал, в ход шла фамилия, если обращался неформально, называл человека по имени. Никогда не делал он этого лишь при общении с Серпом и Сургучом – не хотел, да и, говоря откровенно, стал уже забывать их настоящие имена, по которым к ним давно никто не обращался. Своих же мог назвать по прозвищу, лишь если его разозлят или просто в состоянии хандры. Интересно получилось с двумя его бойцами, у которых была одна и та же фамилия – Красновский. Прозвища оба, как специально, имели, по мнению Кардаша, совсем уж «неудобоваримые» – Жупень и Писун, – так что он стал называть одного Красновым, а другого Красницким, чтоб никому не обидно было. Ну и, поскольку правил без исключений не бывает, еще с одним его подчиненным всё получилось наоборот: тот имел неприличную с точки зрения Ивана Андреевича фамилию, а вот прозвище заработал шикарное – Оператор. Правда, для большинства бандитов это слово было непривычным, а половине – и вовсе незнакомым, так что прозвище вскоре трансформировалось до обычного Пирата, что в принципе звучало совсем неплохо. Так к нему стал обращаться и Кардаш. Казалось бы, к его глобальным планам это не имело никакого отношения, но с другой стороны – «как вы судно назовете, так оно и поплывет».

Первоочередной же глобальной задачей Иван Андреевич поставил себе ни много ни мало взять в Лузе власть. Обдумывая эту тему, он исчеркал немало страниц, пока его поначалу казавшийся авантюрным план не приобрел вполне реальные очертания. Разумеется, Кардаш понимал, что ни с того ни с сего он объявить себя новым хозяином Лузы не может. То есть, объявить-то объявит, но что за этим тут же неотвратимо последует – яснее ясного. Разве что не предугадать, какую часть его тела первой отрежет серпом настоящий главарь. Поэтому необходимым, но всё-таки не первоочередным пунктом плана было этого главаря убрать. А не первоочередным этот пункт являлся потому, что никто из бандитов Кардаша не поддержит, командиром над собой быть не позволит, и кончится это примерно тем же, что и в случае с живым Серпом – разве что орудие по его устранению окажется другим. Вот потому-то и начал Иван Андреевич с формирования своей, преданной ему до мозга костей команды. Заодно, через нее же, среди остальных бандитов стали сначала потихоньку, почти незаметно, а потом всё более явственно распространяться мысли о том, что Кардаш – человек не только умный, но и справедливый, своих людей защищает, а если наказывает – то за дело и не такими садистскими методами, как Серп. К радости Ивана Андреевича, Серп сам ему помогал, осложняя условия жизни своих подопечных, став еще более раздражительным и жестоким. То покалечит кого-то в порыве ярости, а то и вовсе забьет до смерти. Это уже не говоря о том, чтобы забрать себе у любого из бандитов всё, что ему понравится – такое никто и за ненормальность не считал. Когда Серп стал забирать у них и приглянувшихся ему женщин, соратники восприняли это уже не так спокойно – и всё же, скрипя зубами, терпели: наиграется и вернет. Но когда главарь, выйдя из себя из-за какой-то ерунды – не тем тоном ему женщина ответила, не так посмотрела, – убил сначала одну, а потом и другую «взятую в аренду» наложницу, среди подчиненных прокатилась волна явного, хоть пока и не высказанного напрямую недовольства.

Кардаш понял, что почва для осуществления его плана готова, оставалось дождаться удобного случая, чтобы устранить основную помеху – Серпа – и желательно чужими руками. Конечно, Иван Андреевич рассматривал и вариант насильственного захвата власти. По его расчетам выходило, что напасть на резиденцию Серпа и убить его вполне возможно, подопечные Кардаша пойдут за ним и приказ выполнят. Но всё же основная масса бандитов, а главное, Сургуч и приближенные к Серпу люди, могут из-за такой «наглости» взбунтоваться и разделаться с ним по принципу «око за око». Нет, должен быть такой вариант, чтобы на самого Кардаша не легла даже тень подозрения. Но всё же полагаться на случай Иван Андреевич не любил, поэтому он и решил его подготовить. Пара дней размышлений, десятка три измалеванных непонятными значками, стрелочками и закорючками блокнотных листов – и решение нашлось. Точнее, даже три, в соответствии с тем, как станут развиваться события.

Конечно, разработка этого плана вряд ли была бы возможна, если бы Кардаш как следует не изучил психологию Серпа. Впрочем, особой сложностью она и не отличалась. А сейчас для Ивана Андреевича главными в натуре соперника и вовсе являлись всего три момента: во-первых, Серп зачастую поступал наперекор чужому мнению, особенно непрошенному (к советам Кардаша он чаще всего прислушивался, но лишь когда сам просил их дать), во-вторых, он сильно преувеличивал собственную значимость и считал, что одним своим присутствием внушает всем страх и жажду беспрекословного подчинения. Наконец, в-третьих, он вообще считал себя самым умным и хитрым.

Перевалил за середину сентябрь. Иван Андреевич знал, что со дня на день Серп отправит в ближайшие деревни своих людей за урожаем. Кардашу требовалось сделать свой ход непосредственно перед этим событием; важно было не только не опоздать, но и не совершить задуманное слишком рано – за два-три дня Серп может поменять любое решение.

К счастью, теперь у Ивана Андреевича были среди бандитов свои глаза и уши, и однажды ему доложили, что поездка за данью ожидается следующим утром.

Кардаш тут же направился к Серпу. Здание бывшей районной администрации находилось почти рядом с «дворцом», так что уже через пять минут он поднимался на третий этаж, где располагались апартаменты хозяина Лузы.

Серп только что поужинал и, к радости Ивана Андреевича, пребывал в благодушном настроении, что случалось не так часто, особенно в последнее время.

– Заходи, Карандашик, – развалившись в потертом кожаном кресле, махнул он рукой. – По делу или так, покалякать?

– В принципе, покалякать, – подошел и присел на краешек стула Кардаш. – Но, в общем-то, по делу.

– Давай, выкладывай, не менжуйся. Я добрый сегодня.

– Да я, наверно, зря всё это… – изобразил смущение Иван Андреевич. – Услышал просто, что завтра ребята по деревням поедут.

– С ними хочешь? Свежим воздухом подышать? А не замерзнешь? – гоготнул Серп, зная о нелюбви Кардаша к холоду.

– Да я бы и не замерз, сентябрь-то вон какой стоит, – мотнул тот головой на окно, в которое били багровые лучи заходящего солнца. – Настоящее, как говорится, бабье лето.

– Бабье?.. – с новой порцией смеха выплюнул бандитский главарь. – Так тебе чё, бабу захотелось? Об этом и покалякать решил? Или тебе помощник нужен, сам не справляешься?

– Пока справляюсь. Но речь не об этом.

– А о чем, мать твою?.. – начал вдруг хмуриться Серп. – Ты давай, не темни. Не люблю этого.

Кардашу было весьма кстати, что собеседник начал злиться – так он станет упрямей, – но ему очень не хотелось, чтобы настроение у того испортилось окончательно, тогда разговора может не получиться вовсе. И он поспешил перейти к делу.

– Я по поводу этой поездки. В Матвеевскую и Емельяновскую, как и в прошлом году?

– Ну, туда, – буркнул хозяин Лузы. – А тебе-то какая, на хрен, разница? Чё-то я не допру никак.

– Мысли по этому поводу появились. Вот и пришел поделиться.

– У меня своих хватает.

– И всё-таки выслушай. Ты ведь человек умный, вот и рассудишь, дело я надумал или ерунду. К кому я еще-то пойду? Да и решение всё равно тебе принимать, не мне же.

– Ясен пень, не тебе, – перестал супить брови Серп. – Давай свои мысли, покумекаем.

– Я хотел узнать, – подался к нему Кардаш, – ты опять всё хочешь у деревенских забрать, как и в тот раз?

– А чё, у нас жрачки до хрена, чтобы с этими обезьянами делиться?

– Видишь ли, – замялся Иван Андреевич. – Я насчет этого и сомневаюсь как раз. Может, оставишь им хотя бы… ну, пятую часть, не знаю…

– Не знаешь – и не суйся! – злобно блеснул глазами главарь. – Советчик, мать твою!.. Мои люди пусть, значит, дохнут с голоду, а обезьяны обжираются? Сомневается он! Пошел на хрен отсюда!

– Погоди, Серп, не кипятись, – поднял руки Кардаш. – Я ведь не за деревенских переживаю, а как раз за наших. Вот поедут они, скажут, чтобы дереве… чтобы обезьяны отдали всё, что есть, а те возьмут и взбунтуются. Вот я за что переживаю. Ты уж отправь туда побольше людей на всякий случай, это я тебе и хотел посоветовать.

– А я спрашивал твоих советов? – всё еще сердито, но явно начиная остывать, буркнул Серп. – Переживает он!.. Это хорошо, что переживаешь, только не по делу сейчас. Чтобы мои бойцы каких-то чумазых уродов боялись? Ты за кого их держишь, за щенков сопливых? Да один мой человек десяток обезьян положит голыми руками. Только у нас ведь еще и стволы есть, а у тех что – вилы с граблями? Да они обосрутся от страха, когда наших увидят!.. Не, Карандаш, пургу ты сейчас гонишь. Я хотел пару десятков ребят завтра отправить, а теперь – нет, не стану. Спецом, чтобы тебе показать, пошлю по двое на подводу. И по одному бы отправил, да лошадью править и мешки придерживать одному несподручно. Так что… сколько там?.. четыре телеги, по двое бойцов…

– Восемь… – упавшим голосом подсказал Иван Андреевич. – Эх, мало, Серп, мало! Хотя бы еще по человеку добавь.

– Ни хрена, – осклабился Серп. – Восемь.

– Ну, тогда отправь кого-нибудь поопытнее! – весьма натурально взмолился Кардаш. – Сургуча, например.

– Чего вдруг его?

– Так ведь он у нас самый опытный. И не боится ничего, ему сам черт не брат.

– Сургуч? – недобро прищурился главарь бандитов. – Самый опытный? Самый, мать твою, храбрый?

– Ну да…

– А я, по-твоему, уже так – языком только с такими, как ты, молоть годен?

– Да ты чего, Серп? – округлил глаза Иван Андреевич. – О тебе и речи нет! Ясное дело, что ты всех круче. Только ведь ты, я надеюсь, сам с ребятами не поедешь? Не вздумай, Серп, не надо. Что ни говори, а всё равно это опасно.

– Да мать же твою так!.. – вскочил с кресла хозяин Лузы. – Достал ты меня, Карандаш, своим нытьем! Вот я теперь специально для тебя туда поеду. Иди, поплачь.

Плакать Кардаш не стал. Напротив, возвращаясь к себе, он не смог сдержать довольной улыбки. Всё получилось именно так, как он и рассчитал! Бандитов на подводах будет мало, а значит – велик шанс, что доведенные до крайности деревенские жители осмелятся дать им отпор. Им попросту нечего терять. Охотники рассказывали, что даже заяц перед лицом неминуемой смерти может в отчаянии дать отпор волку – начать колотить того лапами по морде. И ошарашенный таким поведением жертвы хищник случается, что и отступает. Так то заяц, несмышленая зверюшка! А деревенские вовсе не обезьяны, как называет их Серп. Они – люди, а значит, кроме инстинктов у них есть и разум. И сообразить, что защитить себя могут лишь они сами, и что у них хватит на это сил, они должны.

«Они просто обязаны это сделать!» – подумал Иван Андреевич и, не сдержавшись, прошептал:

– Сделайте это, мужики! Обещаю: не пожалеете.

Глава 2

Прерванное обучение

– Гы… лы… а-аа… в-вв… а-а… Чего это? Кол какой-то… – шмыгнул длиннющим мясистым носом вспотевший от напряжения молодой, скособоченный мутант.

Слева и справа от него, заглядывая в книгу, на лавке за столом сидели еще двое учеников – плешивый мужчина лет сорока с бельмом на левом глазу и похожая на старушку горбатая девушка с редкими бесцветными волосами. Тоже, разумеется, мутанты – иные в лесных деревнях не жили.

– Это не кол, – вздохнула сидящая напротив них Саша. – Это цифра один, мы же в прошлый раз с вами проходили…

– А пошто тутока цифра? – подняла разноцветные – один карий, другой светло-серый – глаза девушка. – Это ж книга. Руман.

– Роман, – поправила Саша. – Но в романах тоже могут быть числа – если там что-то подсчитывают, например. А в нашем случае – это номер главы. Глава первая.

– Голова? – хмыкнул плешивый мутант. – Ежели первая, то ишшо и другая будет? Про двухголового, што ль, книжка-то? У нас корова телушку с двумя головами родила – та и дня не протянула, околела. А человек о двух головах – видано ли? Тож не жилец, я тебе говорю.

– Это не голова, – засопела учительница. – Это глава. Книги часто делятся на главы… Ну, на части такие, на куски, чтобы удобнее было читать.

– Не шибко удобно, – снова шмыгнул длинноносый. – Не смекнуть мне-ка…

– Ладно, – обреченно произнесла Саша. – Тогда просто не берите в голову эти главы… Тьфу ты!.. Всё! Забудьте про главы. Читай дальше, Коля… Нет, название главы тогда тоже не надо, вон там читай, где сам текст начинается.

– Тутока? – ткнул мутант пальцем в строчку.

– Да. Или, если ты устал, пусть Варя почитает. Или Тарас.

– Не, я ишшо не шибко устал. Чичас… – Николай, отдуваясь, запыхтел и продолжил чтение: – Сы… ты… о-ой… О… сы… ты… а-а… ны… о-о-оо… вы… и… с… тутока ишшо ентот… как ево… соломенный признак.

– Какой еще признак? – вытянула голову Саша. – Почему соломенный?.. Ах, это! Это же мягкий знак. Почему соломенный-то?.. – девушка уже чуть не плакала.

– Дык… это… Солома тоже мягонькая. Шибко на ней спать дородно.

– Если ты хочешь спать, Коля, – едва сдерживаясь, проговорила Саша, – то иди и спи, я никого силком не держу.

– Не, это я так, я читать стану! – ученик, видимо, и впрямь испугался, что его прогонят, и дальше у него дело пошло куда бойчее: – О… ра… ора… лы… и… орали е… мы… у ему сы… за… ды… и… сзади[1].

– Ну, и что у тебя получилось? – немного успокоилась учительница. – Повтори теперь всё предложение.

– Сзади кто-то гаркает: «Стоять, паскуда!», – вскочил и обернулся за спину носатый Николай.

– Во-первых, там не так написано! – хлопнула по столу ладонью Саша. – А во-вторых, ты-то чего подпрыгнул?

– Сказано же: «Стой!», вот я и… – заморгал мутант. – В книге ж написано, не просто так. Значит, по-правдашнему. Тока сзади-то и нету никого. Убёгли ужо. Схожу-ка, проверю, мало ли…

Николай, подвинув горбатую Варвару, вышел из-за стола и направился к двери, возле которой на колченогом табурете со скучающим видом восседал Глеб.

– Пусть идет? – посмотрел он на жену.

– Пусть… – сквозь сжатые зубы процедила та. – Пусть все идут, урок око-о-оонче-еен!.. – Саша, зарыдав, подбежала к вскочившему Глебу и повисла у него на шее. – Не могу так больше, не могу-уу!.. Ничего у меня не получается!

– Всё у тебя получается, – обнял Сашу мутант и стал поглаживать ей спину. – Просто ты уже устала. Полетели домой.

– У нас еще одна деревня намечена-аа!.. – продолжала рыдать девушка.

– А еще у нас Славик намечен, – легонько встряхнул Глеб супругу. – И это сейчас для тебя главное. А для меня вы оба с ним важнее и главнее всего. Так что давай, успокаивайся, и пошли. А вы, – повернул он голову к двум оставшимся притихшим ученикам, – тоже домой идите. Не слышали, что ли? Урок окончен.

– И когда теперя приходить? – с явной неохотой вышла из-за стола Варвара.

– Услышите, как Стёпик засвистит – тогда и приходите. Знаете же. Точного расписания пока не составить.

– Но вы ишшо прилетите? – заволновалась девушка. – А то, вон, Александра Вячеславовна плачет… Ей нельзя ить – на сносях она.

– А то я не знаю! – буркнул Глеб, но быстро нашелся. – Да, Александра Вячеславовна ждет ребенка, поэтому заранее загадывать ничего не стоит.

– Я при… прилечу! – отстранилась от мужа всхлипывающая Саша. – Я вас… не оставлю. Будем… будем продолжать. Обязательно будем! Вы – хорошие. Это я… расклеилась что-то, устала. Но я отдохну и…

– Пойдем-пойдем, – взял Глеб под руку жену и повел к двери. Перед тем как ее открыть, обернулся и сказал: – Всем до свидания. Читайте пока книгу. Вас трое? Значит, в день по три страницы. Когда вернемся, лично спрошу. Кто не расскажет – в угол поставлю!

Стёпик и Маруся дожидались супругов на краю леса, возле самой реки. Если бы не они, просветительским мечтам Саши вряд ли удалось бы осуществиться – пешком по лесам не находишься. Правда, непосредственно «извозом» занимался только Стёпик, Маруся не то чтобы сбрую надеть, вообще людей к себе близко не подпускала. Шипела, словно масло в раскаленной сковородке, пучила глаза, выпускала когти… Зато от своего крылатого возлюбленного не отставала теперь никогда: куда он – туда и она, будто привязанная. Стёпика это сильно радовало, он аж светился от счастья – глаза, по крайней мере, точно сияли. За нелюдимость Маруси он искренне переживал и горячо оправдывался перед друзьями:

– Она привыкнет! Она уж-же привыкает. Тока у нее иш-шо… енти, как их?.. инс-стинкты ш-шибко с-сильные. Зато я ее человечьему языку учу. Уж-же много с-слов понимает, но ответить не мож-жет, у нее… ентот… речевой аппарат не той с-сис-стемы. Вот с-станет вс-сё понимать, я ей про вас-с рас-скаж-жу, какие вы хорош-шие, и она вас-с пуж-жатьс-ся перес-станет.

Вообще Стёпику приходилось непросто. Одну Сашу, понятное дело, Глеб в лес к «диким» мутантам не отпускал. Да и не одну не отпустил бы тоже. Поэтому, как только закончилась его двухмесячная «отработка» санитаром в лазарете[2], он стал сам летать с женой по лесам. А поскольку весил мутант как две Саши минимум, «птеродактиля» это не радовало. Но Стёпик молча терпел и даже гордился своей нужностью и незаменимостью. Еще ему было приятно показывать Марусе, какой он выносливый и сильный.

Главным неудобством крылатого «транспорта» являлось то, что приземлиться прямо в лесу Стёпик, понятно, не мог. Приходилось искать большие поляны вблизи деревень, но таковые имелись далеко не у каждой. Проще всего было с теми селениями, что располагались невдалеке от реки. Поэтому решили сделать так: выбрали четыре наиболее удобные, возле которых мог сесть Стёпик, и попросили их жителей оповестить всех окрестных соседей, кто желает обучаться грамоте, чтобы те приходили в одну из этих четырех деревень. Посещение двух из них Саша наметила на вторники, двух других – на пятницы. В принципе, девушка готова была «нести просвещение в массы» и ежедневно. Но, во-первых, Глеб не мог тратить на это столько времени, у него хватало дел и в Устюге, во-вторых, было бы не очень прилично полностью лишать Стёпика (а заодно и Марусю) свободы. А в-третьих, желающих учиться набралось совсем не так много, как мечталось Саше, – по три-четыре человека на «учебную деревню», в одной так и вовсе двое.

Еще девушка сильно переживала из-за того, что найти нормальных учебников она не смогла. Книг в Устюге вообще сохранилось мало – всё-таки берегли в основном жизненно важные вещи, а книги для подавляющего большинства нынешнего населения если являлись таковыми, то лишь в качестве растопки. И за минувшие после Катастрофы годы почти всё бумажное сожгли, а что не успели – то само сгнило. Неплохая библиотека имелась у Святой, но та не позволила взять ни одного томика, причем была в этом столь непреклонна, что Саше пришлось отступить.

Вот и было теперь у нее на всё про всё десяток книжек, из которых три оказались любовными романами, еще три – фантастикой, две – из серии «Как стать успешным», одна – учебником для бухгалтеров (Саша в ней сама две трети слов не понимала), а еще одна – пособием для желающих похудеть. Последнюю девушка в деревни, конечно, не понесла; выбросила бы вообще, но поступить таким образом с книгой у нее не поднялась рука.

Еще хуже – то есть, вообще никак – обстояло дело с чистой бумагой, на которой можно писать. Но тут, по крайней мере, можно было обходиться берестой, как делали предки.

Неприятности и не думали заканчиваться. Еще в воздухе, по дороге домой, Саша почувствовала себя плохо. Ее замутило так, что потемнело в глазах. Девушка открыла рот, чтобы попросить Стёпика снизиться, но сказать ничего не успела – ее тут же вырвало.

– Что с тобой? – завозился пристегнутый рядом Глеб. – Отравилась?.. Что ты сегодня ела? Тебя чем-нибудь угощали в деревне?

Услыхав о еде, Саша почувствовала новый рвотный позыв и простонала:

– Не надо… Пусть Стёпик ся… – тут ее снова вывернуло.

– Стёпик, садись! – замолотил по темной чешуе Глеб.

«Птер» выгнул лебединую шею, уставившись желтыми тарелками глаз на мутанта.

– Пош-што с-садитьс-ся-то? Ус-стюг рядом уж-же.

– Садись, тебе говорят! Саше плохо.

Стёпик тут же резко спикировал вниз, отчего желудок девушки, как ей показалось, чуть не вылетел изо рта. Ее бы вырвало снова, но было уже нечем.

– Очумел?! – завопил Глеб.

– Так я ж-жж как с-скорее хотел, – начал оправдываться Стёпик, через пару мгновений приземлившись на пологом речном берегу.

– Ладно, – буркнул Глеб, развязывая сбрую.

Освободившись от ремней, он поспешно отвязал жену, которая была даже не бледной, а зеленоватой, и лишь хватала воздух широко открытым ртом.

Мутант подхватил Сашу на руки и помчался к реке. Бережно опустил на песок, зачерпнул в ладони воды и плеснул ей в лицо. Девушка задышала спокойнее, а потом сморщилась:

– Мокро! Мне за шиворот натекло.

– Ничего, – облегченно выдохнул Глеб. – Вода высохнет. Меня больше беспокоит, что с тобой случилось.

– А ты как думаешь? – приподнялась и села на песок Саша.

– Да я догадываюсь… – заморгал мутант. – От этого еще сильнее волнуюсь.

– Спасибо, что волнуешься. Только в этом случае не надо.

– Почему? Как раз наоборот! Если ты отравилась, то ведь это скажется и на ребенке.

– Я не отравилась, – поднялась на ноги Саша. – Это как раз ребенок сказался на мне.

– Не понимаю… – остался сидеть Глеб. – Объясни.

– Я ведь и сама не знала, – подошла она к мужу и потрепала его жесткую, словно проволока, шевелюру. – Мне твоя мама сказала. То есть, спросила как-то, еще в самом начале, не тянет ли меня, пардон, блевать.

– Погоди!.. – встал с песка мутант. – Я где-то читал или слышал… У беременных бывает такая болезнь… нет, не болезнь даже, а что-то такое, от чего может тошнить. Да?

– Да. Это называется токсикозом, я уже о нем начиталась. Только надеялась, что меня это как-то минует. Обычно-то он почти сразу начинается, как только забеременеешь, а у меня, видишь, – через два месяца. Одно радует: обычно токсикоз этот дурацкий действует лишь в первые три месяца. Если всё нормально.

– Ясно, – вновь подхватил Сашу на руки Глеб. – Теперь будет всё нормально.

– Ты чего? – засмеявшись, стала вырываться девушка. – Поставь меня! У меня уже всё прошло.

– Что прошло? Славик прошел? – строго спросил мутант, направляясь к «птеродактилям». – Всё. Сейчас прилетим домой – и больше никаких полетов.

– Как это?.. – перестала трепыхаться Саша. – Ты что? А как же уроки?

– Никак, – буркнул Глеб. – Обходились они раньше без грамоты, и теперь не пропадут.

– Да как… да как ты такое… можешь… вообще… – стала задыхаться от волнения девушка.

Мутант испугался.

– Нет-нет-нет! – забормотал он, укачивая жену, словно ребенка. – Прости-прости-прости! «Диким» мутантам тоже нужна грамота. Но еще больше тебе нужен покой. Это ведь ради Славика, ты же сама знаешь.

– Хорошо, – вмиг успокоилась Саша. – Мне нужен покой, и летать мне нельзя. Твои слова?

– Мои, – кивнул Глеб.

– «Диким» тоже нужна грамота. Твои слова?

– Мои… – уже менее уверенно, явно ожидая какого-то подвоха, произнес мутант.

– Значит, летать их учить будешь теперь ты.

– Учить их летать?.. – не сразу понял смысл услышанного Глеб. А когда до него дошло, чуть не выронил супругу. Он хотел возмутиться, но вспомнил сначала о Сашином состоянии, потом кое о чем еще, и очень спокойным тоном сказал: – Извини, ничего не получится. Мне ни в коем случае нельзя преподавать.

– Это еще почему? Ты начитан не хуже меня. Ну, может, чуть-чуть похуже. Зато у тебя дисциплина будет железной – побоятся тебя не послушаться.

– Но ведь от этого у них не станет всё сразу лучше получаться. Вспомни, кто сегодня плакал из-за тупос… непонятливости учеников?

– Я, – непонимающе заморгала Саша. – Но ты же плакать не станешь!

– Не стану. Я просто разозлюсь.

– Ой!.. – прижала девушка ладонь ко рту, а затем пробормотала: – Я об этом не подумала… Ты их точно спалишь. Дотла. И что теперь делать?

– Найти кого-то, кто будет делать это вместо тебя.

– Где же такого найти? Мало того, что этот человек должен быть грамотным, так он еще и храбрым должен быть, как не знаю кто.

– Как ты? – не удержался от улыбки Глеб, но тут же снова стал серьезным. – Да уж, храбрость для того, чтобы мотаться по деревням «диких» мутантов, должна быть немаленькой. Не всякий на это решится.

– А из этих немногих далеко не каждый согласится, чтобы его нес по небу зубастый дракон.

– Об этом я совсем забыл, – признался мутант. – Так что, похоже, с учителями у нас ничего не получится. Придется «диким» подождать, пока Славик подрастет.

– Нет, – задумчиво ответила Саша. – Не придется, если…

– Что? – подобрался Глеб.

– Сейчас скажу. Поставь меня только на землю.

Лишь сейчас мутант понял, что уже давно стоит с женой на руках возле деликатно молчащего Стёпика. Он опустил Сашу на ноги и переспросил:

– Не придется, если что?..

– Если их учителями станут они же. В смысле, свои. То есть, нужно хорошенько подучить двух-трех самых способных и сообразительных, а уж потом пусть они ходят по деревням и учат остальных. К своим и доверия больше будет. Я думаю, к нам приходило мало людей просто потому, что нам не доверяли, нас боялись. А так… – Сашины глаза торжествующе заблестели. – Так они все, может, учиться захотят! Здорово я придумала?

– Неплохо, – осторожно кивнул Глеб. – Только ведь, чтобы научить этих учителей, к ним всё равно кому-то придется летать… А мы поняли – людей у нас нет.

– Во-первых, мы не особо и думали, – прищурилась Саша, – может, кто-то и нашелся бы, у меня уже есть кое-какие мыслишки. Но это сейчас не так важно, потому что, во-вторых, эти учителя будут учиться у нас. В смысле, в Устюге.

– Кто же их туда пустит?.. – ошарашенно заморгал мутант.

– Святая, конечно же, – сказала Саша. – Ну, и Дед Мороз, само собой.

– Вполне вероятно, отец-то их пустит, – проговорил Глеб. – А вот насчет мамы я сильно сомневаюсь. Ты ведь еще, наверное, задумала их по книгам из ее библиотеки учить?

– Вот именно! Там есть нужные учебники. Всё пойдет как по маслу!

– Святая ни за что не согласится, – сказал мутант. – Твой план – хороший, но неосуществимый.

– Святую я беру на себя, – мотнула головой девушка.

– Интересно узнать, как?

– У меня начался токсикоз, забыл? Меня и так-то нельзя волновать, а уж теперь!..

– Ну, ты и шантажистка… – восторженно пробормотал Глеб.

– А то!

* * *

Стёпик летал теперь в Устюг без опаски. Ну, почти без опаски, да и то больше переживал за Марусю, а не за себя. После того как утряслись изменения, связанные с летними событиями, обе ветви городской власти пришли к взаимному согласию, что было неудивительно, поскольку всё получилось именно так, как и предполагала Святая. По сути, теперь правила Великим Устюгом только она, Дед Мороз – ее бывший муж и бывший же Подземный Доктор – стал фигурой условной, сугубо декоративной, хотя все формальности выполнялись как следует, и об истинном положении вещей знали немногие. А поскольку в число этих немногих входила, разумеется, и Саша, то она настояла, чтобы Святая и Дед Мороз строго-настрого запретили своим людям причинять какой-либо вред Стёпику и Марусе. Оставался, правда, небольшой риск, что в город мог залететь и чужой «птеродактиль» (ведь различить «птичек» даже вблизи было весьма сложно), но вероятность этого события стремилась к нулю, поэтому Святая не стала спорить с невесткой.

Вот и теперь «птер» с пассажирами и следующая за ними Маруся летели над городом совершенно спокойно, при свете лишь начинающего клониться к вечеру дня. Приземлился Стёпик в сквере возле памятника Ленину, откуда до Успенского собора было рукой подать. Впрочем, такое же расстояние отделяло сквер от Резиденции Деда Мороза, из которой, пока Глеб отстегивался сам и помогал освободиться от ремней Саше, стремительно вылетела человеческая фигурка и не менее стремительно приблизилась к супругам.

Это был Анатолий Денисов, с недавних пор велевший всем называть себя исключительно Пистолетцем. Но примчался он явно не потому, что обрадовался прибытию своих друзей, тем более, что видел их всего день назад. Сейчас Денисов был зол. Он пыхтел, как паровоз, сжимая и разжимая пальцы левой руки, будто душил кого-то мысленно, затем потряс правой, беспалой ладонью и, не здороваясь, начал:

– Это уже не произвол, это явное издевательство! Ладно, она ненавидит нас с Геннадием, но ребенок-то тут при чем?!

Саша машинально прижала руки к животу.

– Какой ребенок?.. – испуганно пискнула она.

– Э! – насупился Глеб. – Ты чего мою жену пугаешь?

– Я?.. Я не пугаю… – стушевался Пистолетец, но бурлившее в нем возмущение взяло верх: – Но я очень зол!

– И всё-таки поясни, о чем идет речь, – сказал мутант.

– И что за ребенок? – добавила Саша.

– И мож-жно нам уж-же лететь? – спросил Стёпик, то и дело поглядывая в небо, где нареза́ла круги Маруся.

– Да, Степан, спасибо, можешь лететь, – кивнул ему Глеб.

– Прилетай послезавтра утром, – сказала Саша.

Стёпик вышел на Советский проспект и, разбежавшись, взлетел. Мутант проводил его взглядом и снова посмотрел на Пистолетца:

– Ну, так что случилось-то? Я правильно понимаю, что это Святая тебя довела?

– А кто еще-то!.. – буркнул Пистолетец.

– А ребенок-то какой? – в третий раз спросила Саша.

– Нюрка, – буркнул Денисов. – Скоро холода, а бассейн для нее не готов. Что ей, всю зиму по ваннам с корытами мыкаться?

– А разве он не готов? – удивился Глеб. – Ты же еще неделю назад говорил, что только облицовка осталась.

– Вот именно! – затряс беспалой ладонью Пистолетец. – Облицовка! А где для нее плитка?

– Что значит – «где»? Я сам видел, как с нашего склада морозовцы коробки с нею носили.

– Носили. Да относились. Больше Святая плитки не дает. И так, говорит, слишком жирно.

– Но ты ведь всё рассчитал, измерил?

– То и обидно, что измерил! Ни одной лишней плиточки не попросил! И ладно бы еще этот бассейн для баловства делался, чтобы Дед Мороз свою бороду там полоскал, так ведь для больного ребенка же! Потому что без воды Нюра просто умрет. А как она будет в этом бассейне жить, если у него стены бетонные, шершавые? Это ведь маленькая девочка, у нее кожа нежная, она же ее обдерет враз!

Глеб тут же вспомнил, как Нюра мечтала о его шкуре[3], и невольно подумал, что та в данном случае как раз пригодилась бы. Но он тут же отбросил глупые мысли и сказал:

– Хорошо, я поговорю с матерью. Сколько еще нужно плитки?

– Двенадцать таких же коробок, – сказал Пистолетец. – Ну, хотя бы десять, поверху бортики можно не облицовывать, мы их досками накроем.

– Доски сгниют, – нахмурился Глеб. – А ты уверен, что на складе еще есть плитка?

– Ребята говорили, там еще коробок тридцать. И это только на виду, кто знает, сколько на самом деле. И вот ты мне скажи: на кой черт Святой плитка?

– Откуда я знаю?! – рыкнул мутант. Затем мотнул головой и положил мохнатую руку на плечо Денисову: – Прости, Пистолетец. Просто всё одно к одному как-то…

– А что еще? – насторожился Денисов.

– Да всё нормально, – кинул Глеб взгляд на жену. – Ты иди, я поговорю со Святой. Прямо сейчас и поговорю. Будет Нюрке плитка.

Впрочем, шли они поначалу вместе. Но вскоре Пистолетец махнул им рукой, перешел проспект и скрылся за дверью Резиденции.

Саша остановилась и посмотрела на мужа.

– Кто первый? – спросила она.

– В каком смысле? – не понял Глеб.

– Кто первый пойдет к Святой?

– Ну… не знаю, – развел руками мутант. – А какая разница?

– Ты что, свою маму не знаешь? Очень она любит, когда ее о чем-то просят? Вот и представь, в каком настроении ее застанет тот, кто пойдет вторым.

– Да уж… – насупился Глеб.

– Ладно, – подумав, сказала Саша. – Иди ты. Всё-таки у тебя более срочное дело. Ребенок не должен страдать.

– А ты когда к ней пойдешь?

– Завтра. Когда она после тебя остынет. Тем более, у меня пока есть чем заняться.

– И чем же? – насторожился мутант.

– Искать гонца в деревни к «диким».

Глава 3

Смена власти

Посыльный по кличке Ржавый ворвался в комнату Кардаша без стука. Здоровенный лысый мужчина, заросший рыжей щетиной по самые брови, напоминал сейчас испуганного ребенка: губы дрожат, под носом мокро, глаза навыкате – вот-вот зарыдает.

– Там!.. Там… – замахал он рукой себе за спину. – Там Колено вернулся и Шкурник! И они… и еще…

– Яснее можешь выражаться? – поморщился Иван Андреевич, у которого екнуло внутри от радостного предчувствия. – Что там с Коленом? Откуда вернулись? Кто тебя вообще прислал? Серп?..

Стоило Кардашу упомянуть главаря, как Ржавый стремительно побледнел, лишь покрытая язвами лысина осталась багрово-сизой.

– Серп… он… – выдавил посыльный, шумно сглотнул и пробормотал: – Голова только…

– Что?.. – поднялся на ноги и подошел к бандиту Иван Андреевич. – Вы что, склад с бухлом отрыли? Чего ты там мямлишь? Кто тебя прислал и что велел передать, ты можешь сказать?

– Могу, – опять сглотнул Ржавый. – Сургуч прислал. Велел сказать, чтобы ты туда быстро… Потому что там…

– …Колено и Шкурник, – перебил его Кардаш. – Это я уже слышал. А вот с каких это пор Сургуч стал мною командовать? Что значит – «быстро»? Когда смогу, тогда и приду. Если захочется. Так ему и передай.

– Так это… Он же теперь главный.

– Кто главный? Сургуч?..

– Я ж говорю: Колено со Шкурником вернулись, – стал приходить в себя и более-менее ясно разговаривать Ржавый. – Только они! И то исколотые-порубленные, выживут ли еще…

– Из Матвеевской вернулись? – «догадался» Кардаш. – Кто их так?.. А остальные где? А Серп? Что ты там молол про голову?

– Да, из Матвеевской, – закивал бандит. – Только они двое выжили. Остальных местные насмерть порубали. Серпа тоже убили. По шее – косой. Наши его голову привезли, я сам видел.

– Вот как? – нахмурился Иван Андреевич, ликуя в душе: «Всё получилось!». – И Сургуч решил, что главный теперь он?

– Так понятно ж! Не ты ведь.

– Ну конечно, куда уж мне-то, – скривил губы Кардаш. – Ладно, ступай. Скажи – сейчас буду.

Стоило за посыльным закрыться двери, как Иван Андреевич, потирая ладони, принялся нарезать круги по комнате.

«Всё получилось! Всё получилось! – мысленно повторял он. – Не подвели деревенские, спасибо им! Теперь главное – мне не сглупить».

* * *

То, что Кардаш наряжался, словно раздрызганный капустный кочан, не только согревало его тело, но и позволяло скрывать под одеждой, кроме блокнота с карандашом, еще и отточенный до бритвенной остроты средних размеров тесак, который он носил не как все, на поясе, а притороченным под мышкой в специально приспособленных ножнах. Но, готовясь заранее к событию, которое сегодня уже началось и обязательно должно было закончиться в его пользу, Иван Андреевич сделал кое-что еще…

Огнестрельного оружия он не любил, да и обрез, пусть его и можно спрятать под одеждой, всё же доставать слишком долго. Не было у Кардаша достаточного опыта и нужной сноровки, чтобы мгновенно с ним управиться, а пистолетные патроны оставались лишь у Серпа. Но Иван Андреевич не зря закончил мехмат, да и голову с руками он имел соответствующие. Поэтому втайне от всех он разработал и смастерил нечто вроде пики, действующей по принципу выкидного ножа. Только пружина в его устройстве была куда мощнее, а двадцатисантиметровое стальное жало пики – длинней большинства лезвий. Силы удара хватало, чтобы пробить насквозь полудюймовый фанерный лист. Крепилось устройство в левом рукаве замызганного, некогда серого, с разлохмаченными полами пальто, которое и надел сейчас поверх двух рубах и растянутого «безразмерного» джемпера Кардаш. Ножны с тесаком он нацепил под пальто тоже. И, разумеется, переложил в его внутренний карман блокнот с карандашом.

Затем он подошел к большому, в полстены, потускневшему, с лохмотьями отслоившейся амальгамы зеркалу и равнодушно посмотрел на свое отражение. Коренастый, а из-за кучи одежек и вовсе выглядевший квадратным, с багровой лысиной, покрытой, словно белесой щетиной, струпьями мужчина смотрел на него с той стороны мутного стекла маленькими, светлыми, близко посаженными к широченному, похожему на бугристую картофелину носу, глазами. Высокий лоб с едва заметными седыми волосками бровей прореза́ли, как грубо вспаханные грядки, многочисленные морщины. Две глубокие неровные складки, тоже будто вырытые лопатой, опускались из-под пористых щек к маленькому, со сморщенными бесцветными губами рту.

Скажи ему кто-нибудь лет тридцать назад, что в пятьдесят с небольшим он будет выглядеть столь омерзительно – утопился бы близ любимого Гизель-Дере в море. Сейчас же собственный облик не вызывал у Кардаша абсолютно никаких эмоций. Тот, прежний Иван для него давным-давно умер. А для древнего трупа он выглядел вполне себе прилично. Жаль лишь, что волос совсем не осталось – голова мерзнет. Иван Андреевич достал из покосившегося серого офисного шкафа черную вязаную шапочку, натянул на лысину и вышел из комнаты.

Он собрал в самом большом помещении – бывшем операционном зале банка – всю свою команду, всю тридцатку единомышленников, за исключением троих: один охранял зал снаружи, еще двое контролировали вход в здание.

Здесь имелись стулья, но никто из бойцов не стал садиться, все чувствовали, что услышат сейчас нечто важное – еще ни разу их командир не объявлял «общий сбор» и никогда еще, пожалуй, он не выглядел настолько собранным и серьезным, несмотря на его нелепое, совсем уж не по погоде одеяние. Впрочем, к этому «пунктику» Кардаша его подчиненные настолько привыкли, что воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Надень тот сейчас, к примеру, обычный костюм или останься в единственной рубахе и брюках – это вызвало бы куда большее удивление.

Иван Андреевич обвел собравшихся взглядом и удовлетворенно кивнул. В зале царила полная тишина. Нельзя сказать, что Кардаш настолько зашугал своих людей, что те боялись в его присутствии пошевелиться. Да, он был со всеми строг, но никогда не опускался до непотребного ора и уж тем более – рукоприкладства. Если и наказывал – то исключительно по делу и соразмерно с тяжестью проступка. А когда было за что похвалить, непременно это делал. Всё это плюс те умения и знания, которыми делился Иван Андреевич с подчиненными, и оказало на них влияние куда более действенное в плане дисциплины и послушания, чем беспредел остальных командиров. Кардашевцы всё это видели, а поскольку Иван Андреевич собрал возле себя изначально не самых глупых людей, то и прекрасно всё понимали. Но теперь они застыли в напряженно-молчаливых позах. Как уже говорилось, люди буквально ощущали витающую в воздухе серьезность момента и жаждали стать сопричастными тому, что собирался поведать Кардаш.

Тот еще раз кивнул, достал блокнот и что-то в нем отметил. Затем поднял взгляд, вновь обвел им присутствующих и тихо, но так, что услышали все, произнес:

– Ну что ж, настал, как говорится, наш час.

Затем он вкратце рассказал о случившемся и, как о чем-то само собой разумеющемся, о своем решении занять место Серпа. А потом сухо, без лишних эмоций и слов, сообщил подчиненным, что им нужно делать. Причем он расписал их действия сразу для нескольких вариантов возможного развития событий и озвучил кодовые слова и фразы, согласно которым бойцам следовало поступать в той или иной ситуации.

– Мы должны сработать четко и слаженно. Иначе мы проиграем. А это, смею вас уверить, означает для всех нас только одно – смерть. Даже не надейтесь, что Сургуч кого-то пощадит, как бы вы его ни умоляли.

Впрочем, он мог бы этого не говорить – характер и методы Сургуча были всем хорошо известны.

А потом Иван Андреевич добавил:

– Если кто-то не желает рисковать, чувствует нерешительность, приказываю тому остаться. В случае моей… нашей неудачи вы, возможно, хотя и не наверняка, заслужите от Сургуча пощады. Если же всё пройдет, как задумано, я никого наказывать не стану. Прошу назваться тех, кто остается.

Взгляды собравшихся бойцов забегали по залу, однако на месте остались все. Кардаш уже убирал в карман блокнот, когда раздался одинокий голос:

– Я остаюсь.

Все разом повернули туда головы, а те, кто стоял рядом с говорившим, шагнули от него в стороны. Иван Андреевич посмотрел на открывшегося его взору «отказника». Это был худой, долговязый боец с круглой, маленькой, полностью лысой, как у большинства, изъязвленной головой, на которой выделялись по-совиному круглые глаза и непропорционально длинный, загибающийся книзу нос. Прозвище Цапл подходило к этому молодому, вряд ли старше двадцати лет парню как нельзя лучше.

– Хорошо, Калачев, – сказал Кардаш и махнул рукой стоявшим поблизости к тому подчиненным: – Гришин, Стащук, связать его и запереть в соседней комнате!

Двое бойцов тут же ринулись исполнять приказ. Иван Андреевич подошел к побледневшему Цаплу, руки которого уже стягивали за спиной его же собственным ремнем, и, глядя в ставшие совсем огромными и круглыми глаза, спокойным тоном произнес:

– Для твоего же блага, Серёжа. Если мы проиграем, у тебя будет какое-никакое алиби.

* * *

К резиденции главаря Иван Андреевич почти летел – его подгонял нешуточный азарт. Откровенно говоря, Кардаш сам не ожидал, что настолько заведется – словно школьник, идущий на первое свидание с девушкой. На подходе к бывшей районной администрации он заставил себя сбавить шаг и к зданию подошел степенно, с лицом, выражавшим пусть и волнение, но всё-таки подобающее ситуации – тревожное, а не восторженно-хищное.

Возле входа в резиденцию стояла взмыленная, поводящая испуганным взглядом лошадь. Телега, в которую она была запряжена, выглядела так, будто на ней резали свиней – даже на землю сквозь щели натекла лужа крови.

Кардаш оглянулся. Его люди, как и было велено, разбившись по двое-трое, неспешно, словно прогуливаясь, выходили на площадь Ленина и вдоль одноименной улицы двигались в его сторону. То, что у каждого за спиной висел арбалет, а у некоторых и ружье – о поголовном вооружении своей команды Кардаш позаботился заранее, – могло бы, наверное, вызвать подозрение у особо проницательного наблюдателя, но вероятность встречи с таковым была минимальной – особой проницательностью среди лузских бандитов мало кто отличался.

В бывший кабинет Серпа Иван Андреевич вошел решительно, без стука, но его появление осталось никем не замеченным, слишком уж там было шумно и людно. В помещении собралось всё «население» бывшей администрации плюс основные бандитские заводилы из школы. Последнее Кардаша задело – получается, сначала о случившемся сообщили им, а о нем вспомнили в последнюю очередь. Впрочем, совсем скоро всё должно было в корне измениться, и заострять внимание на подобных мелочах Иван Андреевич не стал.

Бесцеремонно расталкивая галдящих бандитов, Кардаш стал пробираться к «рабочему месту» главаря. Пару раз его обматерили, кто-то даже ответил чувствительным тычком, но Иван Андреевич не отреагировал и на это, его мысли были нацелены на другое. Он был сейчас подобен сжатой, взведенной пружине спрятанного в левом рукаве его пальто секретного орудия.

Протолкавшись к восседавшему в кресле Серпа Сургучу, Кардаш остановился, сложил на груди руки и, прищурившись, стал рассматривать самопровозглашенного главаря. Сургуч, в отличие от него, даже с обезображенной язвами и коростами головой выглядел подтянуто и моложаво. На вполне симпатичном по нынешним меркам лице выделялись шикарные пышные черные усы – особая гордость Сургуча. А было дело, он даже отрастил угольно-черную бороду до пояса. Однако, став заместителем хозяина Лузы, почему-то с ней сразу расстался и начал бриться, что, впрочем, делал весьма нерегулярно. Как раз сейчас его подбородок и щеки чернели траурной щетиной.

– Чего уставился? – метнул он на Кардаша презрительный взгляд. – Я тебе девка, что ли, на меня пялиться?

– Ты мне никто, – сказал Иван Андреевич. И мотнул головой назад: – Им ты тоже никто. Даже на девку не тянешь. Иди, побрейся.

В комнате сразу повисла тишина. Сам Сургуч тоже молчал – от неожиданной наглости в свой адрес у него буквально отвисла челюсть. Но пришел он в себя быстро. Тут же вскочил и выхватил из-за пояса нож.

– Я тебя, паскуду, сейчас сам побрею, – выбросил он блеснувшее лезвие к горлу Кардаша. – Так же, как Серпа побрили. Хочешь?

Иван Андреевич опустил глаза на застывший в паре сантиметров от его шеи нож.

– Не хочу, – сказал он. – Никому не доверяю столь деликатного дела. Да и не видел я еще, как побрили Серпа – вдруг мне не понравится?

Кто-то из бандитов коротко гоготнул. Сургуч метнул в ту сторону свирепый взгляд, а потом вдруг захохотал и сам, натужно, с надрывом, и его смех тут же подхватили десятки глоток.

Заулыбался и Кардаш. Сургуч тотчас замолчал. Быстро затихли и остальные. Самопровозглашенный главарь отвел нож от горла Ивана Андреевича и ткнул им в сторону одного из бандитов:

– Карапуз, где там то, что от Серпа осталось? Покажи Карандашику, какой он скоро будет красивый.

Вновь кто-то хохотнул, но Сургуч, словно дирижерской палочкой, взмахнул ножом, и смех тут же прервался. Тот, кого звали Карапузом – сгорбленный здоровенный мужчина с руками ниже колен жестом фокусника извлек, точно из воздуха, окровавленную голову бывшего хозяина и, держа ее за длинные слипшиеся волосы – былую гордость Серпа, – протянул Сургучу.

– Хрен ли ты мне ее суешь?! – рыкнул тот. – Ты ему, вон, показывай! А ты, Карандашик, смотри, каким сейчас будешь.

– Таким же лохматым? – снял шапочку и провел по шелудивой лысине Кардаш. – Да нет, вряд ли. А вот ты, Сургуч, объясни мне, почему ты решил, что твоя голова вот эту может заменить?

– Потому что уже заменила! – взревел Сургуч. – Потому что я – это я, а не какая-то говорящая срань! И знаешь, что? Я тебе, паскуда, голову резать не буду, много чести тебя с Серпом равнять. Я тебе язык отрежу, чтобы впредь ты и вякнуть не смог.

Сургуч, разумеется, не мог знать, что подобное желание – отрезать кому-то язык – совсем недавно и привело бывшего главаря к нынешнему состоянию. Наверняка это было просто случайностью. Правда, Иван Андреевич Кардаш не верил в случайности, не зная к тому же, как умер Серп. Будучи абсолютным агностиком, он все же не отрицал глубинного смысла всего происходящего, смысла, неведомого большинству. Совпадение – лишь подсказка судьбы. Последуешь ей – ты на верном пути. Нет – судьба решит за тебя.

И вот эта случайность как раз сыграла Кардашу на руку. Упускать шансы он не любил – слишком уж они редки, чтобы ими разбрасываться, – а потому, как только Сургуч, наставив нож, приблизился к нему вплотную, Иван Андреевич выбросил вперед левую руку, уперевшись кулаком в грудь бандита. Со стороны это выглядело инстинктивным защитным жестом, поэтому никто из окружающих и не подумал, что новому главарю грозит опасность. А когда, громко выкрикнув: «Работаем!», Кардаш выдернул из пробитого сердца Сургуча жало своего оружия, и мертвое тело завалилось набок, защищать было уже некого. Да и вряд ли теперь это у кого-нибудь получилось бы, поскольку в помещение стремительно ворвалось полтора десятка «кардашевцев», которые тут же окружили собравшихся, направив на них арбалеты и ружья.

– Одно движение – и они будут стрелять, – спокойно проговорил Иван Андреевич во внезапно наступившей тишине. – Но мне кажется, что дергаться и ни к чему, не так ли? Надеюсь, никто не против, что это место займу… точнее, уже занял я? – Кардаш нагнулся, вытер об одежду Сургуча стальное жало, и, отведя правой рукой стопорный рычаг устройства, убрал смертельное острие, надавив им в пол. Затем он выпрямился и продолжил: – Поверьте, я куда умнее наших уважаемых покойников – что Серпа, что Сургуча. Нет-нет, я неточно выразился. Сейчас-то любой из вас их умнее. Но я умнее, чем были они. Чем даже они были оба, вместе взятые. И я могу обещать вам, что сначала я буду думать, а уж потом – что-то делать. Причем думать я стану не только о себе, но и обо всех вас. И если вы доверитесь мне, станете мне помогать – выиграют все, это я тоже обещаю. Те же, кто не хочет мне подчиняться – уходите. Но уходите совсем из города, и подальше. Потому что если отступник хоть раз после этого попадется мне на глаза – я его убью.

– Сам сдохни! – завопил вдруг стоявший поблизости Карапуз и рванулся к Ивану Андреевичу, размахивая перед собой ножом.

Подчиненные Кардаша среагировали быстро, но между ними и сгорбленным здоровяком было слишком много народу, чтобы перехватить того сразу. Сам же Иван Андреевич мгновенно сунул за пазуху руку, выхватил тесак и рубанул им столь стремительно, что оказавшийся без правой кисти Карапуз не сразу понял этого, продолжая размахивать фонтанирующим кровью обрубком. Но к нему уже подоспели люди Кардаша и поволокли в сторону.

– Просто добейте его! – крикнул им вслед Иван Андреевич и пояснил остальным как бы даже извиняющимся тоном: – За прямое неподчинение, и уж тем более за попытку мятежа – наказание, как вы понимаете, только одно: смерть. – Он снова нагнулся, вытер об одежду покойного Сургуча уже тесак, убрал его на место и, выпрямившись, произнес командирским голосом: – А теперь слушайте первый приказ! Командирам подразделений срочно привести к зданию резиденции всех своих бойцов. Через полчаса все, включая вас, должны стоять у входа. Затевать что-то вроде сговора с последующим вооруженным нападением не советую: с обеих сторон поляжет много народу – и ради чего? Чтобы потом оставшиеся в живых поубивали друг друга, деля власть над жалкими, неуправляемыми остатками? Мне кажется, лучше это забыть. Но пока вы это до конца не осознали, приказываю сдать оружие. Временно. Всем, признавшим мою власть, оно будет возвращено сегодня же. И еще – вас будет сопровождать несколько заведомо преданных мне людей. Очень надеюсь, что скоро смогу так назвать и всех вас. А теперь – исполняйте! Время пошло.

* * *

Кардаш рассчитал всё очень правильно – события пошли по основному плану, что снимало сразу несколько проблем. Даже выпад Карапуза пришелся как нельзя кстати. Его, разумеется, Иван Андреевич рассчитать заранее не мог, хотя на что-то подобное всё же надеялся – он должен был сразу показать свою безоговорочную, безусловную власть и силу. Бандиты привыкли считать его никчемным деревянным Карандашиком, тем важнее перевернуть им мозги и показать всем и сразу, что на самом деле он – стальной Кардан.

С этого он, кстати, и начал свою речь, стоя на крыльце бывшей районной администрации, когда ровно через полчаса возле нее собрались все бандиты Лузы.

– Меня зовут Кардан, – сказал он. – Я теперь ваш главарь. Вы можете меня не любить, но вы обязаны мне подчиняться. Я уже сказал вашим командирам, повторю сейчас для всех: кто с этим не согласен – убирайтесь из Лузы и больше не попадайтесь мне на глаза. Попадетесь – умрете. За прямое неподчинение моим приказам – тоже смерть. Зато, если станете безоговорочно выполнять мои требования, мы заживем так, как до этого и не мечтали. Я уверен, что каждый из вас способен на многое. Я буду требовать с каждого, но я буду также и считаться с каждым из вас – ведь вы теперь члены моей семьи, и все мы друг за друга в ответе. Вместе мы – сила! Вы не какие-то жалкие мутанты, вы – монстры! Сильные, несокрушимые и беспощадные! А потому я теперь хозяин города монстров!

В ответ Кардан услышал такой восторженный рев, что чуть было не полез за блокнотом, чтобы сделать пометку: «Захват власти – выполнено».

Глава 4

Полезная находка

Проводив взглядом заторопившегося к матери супруга, Саша, напротив, замедлила шаг – ей захотелось еще немного подышать свежим воздухом и хорошенько подумать.

Говоря Глебу о поисках гонца и о том, что у нее имеются на этот счет некоторые мысли, Саша не лукавила. Собственно, идея насчет того, кто бы это мог быть, пришла к ней сразу, потом она лишь мысленно перебирала другие кандидатуры, но никого подходящего так больше и не отыскала. Кто-то был неграмотным, кто-то – недостаточно смелым… Кто-то не мог находиться под открытым небом без защитной одежды и противогаза – а как отправишь такого к «диким» мутантам, у которых никуда не делись воспоминания о точно так же одетых карателях?

И так уж вышло, что смелого (можно сказать, лично проверенного в деле), грамотного и, как недавно оказалось, невосприимчивого к радиации человека, да еще такого, без которого в городе могли несколько дней обойтись, Саша знала лишь одного – юного дозорного Вениамина Карпухина, или попросту Венчика. После событий двухмесячной давности, когда Венчик – тогда еще не дозорный, а просто стажер – показал себя настоящим героем[4], между ним и Сашей с Глебом сложились пусть не дружеские, но уж точно приятельские отношения, и в свободное от дежурства время парень частенько заглядывал к супружеской паре – поговорить, поспорить, узнать что-то новое. К слову, Венчик оказался по-настоящему жадным до знаний, и Саша, получив на то разрешение от Святой (как бы та отказала герою, которому лично вручала именной автомат «за проявленную доблесть»?), приводила парня в библиотеку, где тот сразу забывал обо всем, поскольку книги для него стали главной ценностью на свете.

И как было в нынешней ситуации не вспомнить о таком человеке? К тому же, не успела Саша дойти до входа в Успенский собор, как Венчик сам ее окликнул. Вот уж, что называется, «на ловца и зверь бежит»!

Девушка остановилась, вглядываясь в спешащие к ней по Советскому проспекту, с той стороны, откуда только что пришла и она, две невысокие фигуры. В одной она еще издали признала юного дозорного, а вот кто был вторым, угадать не получилось, поскольку человек был в черном защитном плаще с капюшоном, а лицо его закрывала противогазная маска.

– Здравствуй! – подойдя к Саше, торопливо выпалил Венчик и зачастил: – Мы такое нашли, такое!.. Там обвалилось, а мы залезли, а там… Такие тумбы, а на самом деле – бумага!

– Стоп! – подняла обе руки Саша. – Давай сначала, только медленней и по порядку. Нет, сперва представь меня своему товарищу – извиняюсь, но я не могу понять, кто это.

– Это не товарищ… – покраснел вдруг парень. – То есть, товарищ, еще какой товарищ, но только… – Венчик замялся и смутился еще больше.

– Я – Катя, – протянул Саше руку в перчатке «товарищ». – Мы живем с ним в одной общине. Я тоже дозорный. Правда, еще стажер пока.

– Всё равно, Катюха такая смелая! – вновь прорвало Венчика. – И умная, и вообще…

– Хотя кто-то еще совсем недавно меня дурой называл, – буркнула из-под маски девушка.

– Просто это я дураком был, – виновато опустил голову парень, но тут же вскинул ее и, вытаращив глаза, заговорил, с трудом сдерживаясь, чтобы опять не начать тараторить: – А нашли мы… Там, – махнул он рукой, – недалеко совсем, Красный переулок… Так вот, там есть разрушенное здание. Уже крапивой всё заросло, травой. И вот недавно прошел слух, что один патрульный туда ночью провалился. В общем, там оказался большой подвал, куча каких-то здоровенных железяк, а еще… – тут Венчик понизил голос почти до шепота, – бумага!.. Очень много чистой бумаги! Целые тумбы!

– Бумага?.. – заморгала Саша. – Так это же здорово! Но при чем здесь тумбы?

– Да я не знаю, как это на самом деле называется, – признался парень, – только эта бумага – как огромная лента, и она свернута-свернута-свернута, – закрутил он рукой, – так, что получается как будто круглая тумба. Или бочка. Я даже сначала и подумал, что это бочки – они такие грязные были, трухлявые…

– Трухлявые? – воскликнула Саша. – Значит, бумага испорчена? Только я всё равно не понимаю, как это: бумага свернута в тумбы?

Ей и впрямь было трудно представить такое количество бумаги, которое можно было бы свернуть во что-то, похожее на бочку или тумбу. Самый большой бумажный лист, который она видела – это книжная страница. Но как ты эту страницу ни сворачивай, никакой тумбы, и даже тумбочки, не получится. А ведь не может быть таких гигантских книг, у которых листы могли бы вот так свернуться. Правда, Венчик говорит, что листы чистые. А еще – трухлявые… Вот ведь обидно-то!

Но тут заговорила Катя:

– Бумага не испорчена. То есть, она не вся испорчена, только снаружи. Но ведь эти… тумбы такие толстые – там еще столько бумаги этой!

– Тогда идемте! – решительно повернулась Саша.

– Куда? – недоуменно бросил ей в спину Венчик.

– Как – куда? За бумагой, конечно! Отведите меня в это место.

– Но… – развел руками юноша. – А как мы ее возьмем? Ее ж не поднять – тумбы эти с места не сдвинуть. Даже если уронить и катить – надо сначала пролом больше сделать и расчистить. И потом… мне уже в дозор скоро идти… Давай, я со своими поговорю, соберем ребят побольше – и займемся.

– Нет, – нахмурилась Саша. – Мне быстро надо… Ладно, я, кажется, придумала, кто мне поможет. Красный переулок, говорите?

– Да, там дальше сразу гостиница «Сухона». Ну, что от нее осталось.

– Поняла, – кивнула девушка. – Найду. А теперь у меня к тебе, Вениамин, имеется серьезный разговор. Есть минут десять хотя бы?

– Десять, наверное, есть, – заинтересованно глянул на нее Венчик. – Говори!

И Саша рассказала Венчику о своей задумке насчет учебы учителей, для чего требовалось отобрать кандидатов в деревнях «диких» мутантов. Поскольку времени было в обрез, девушка сообщила пока только самое главное, без подробностей. Упомянула лишь, что добираться придется с помощью «птеродактиля» – вдруг парень высоты боится? Но услышав про это, Венчик аж запрыгал, словно ребенок:

– Это на Стёпике, да?! Я полечу на Стёпике?.. Прямо по небу?..

– На Стёпике, – улыбнулась Саша. – На ком еще-то? Маруся пока под упряжь не дается.

– Эх!.. – помрачнел вдруг Венчик. – Это же много времени потребуется, а мне в дозоры ходить. Не отпустят меня надолго.

– Вот насчет этого можешь точно не волноваться, – успокоила его девушка. – Тут я договорюсь с кем надо, будь уверен.

– А можно, я тоже с ним? – едва слышно произнесла из-под маски Катя. – Я читать и писать умею. И считать. Я тоже смогу отбирать «диких».

– Видишь ли, Катя… – сказала Саша. – Я верю, что ты это сможешь. Но, во-первых, это имело бы смысл, если бы возить людей мог не только Стёпик. А так вы же всё равно будете смотреть одних и тех же. А во-вторых, только не обижайся, но в таком виде, как у тебя, «диким» мутантам лучше не показываться. Так что… – развела она руками.

– Понятно, – буркнула Катя и ткнула Венчика в бок локтем: – Опять ты один, без меня, подвиги совершать будешь!

– Да какой же это подвиг? – вновь засмущался парень и повернулся к Саше: – Ладно, побежали мы, а ты про меня не забудь, никого больше не ищи!

– Не буду, – сказала Саша в спины быстро удаляющейся парочки, а сама пошла к Резиденции Деда Мороза.

* * *

Узнав, к кому именно решила обратиться за помощью девушка, Святая вряд ли подобный поступок одобрила бы, но Саше на это было плевать. Она шла к Пистолетцу, а Пистолетец был ее другом, как бы ни относилась к этому свекровь.

Денисов, который расстался с Глебом и Сашей совсем недавно, был откровенно удивлен ее появлению. Причем радостным это удивление назвать было трудно.

– Отказала? – буркнул он. – А чего сам-то не пришел – стыдно стало: наобещал с три короба…

– Пистолетец, ты о чем? – перебила его Саша. – Кто не пришел? Кто отказал? Кто обещал? Ты здоров?

– О плитке, Глеб, Святая, Глеб, да, – соблюдая очередность поступивших вопросов, ответил Денисов.

– Да?.. – упавшим голосом переспросила Саша и наморщила лоб. – Ты меня, пожалуйста, прости, но с тех пор как я стала беременной, некоторые вещи мне даются с трудом. Что касается лингвистических абстракций, то я и раньше не была в них сильна. Повтори, пожалуйста, еще раз то, что ты хотел до меня донести. Только медленно и конкретно. Лучше с примерами.

– Это ты меня хочешь так успокоить?

– Нет. Так я хочу успокоить себя. И Славика. А то я совсем расстроюсь и забуду, зачем к тебе пришла.

– Так ты пришла не из-за плитки? – ахнул Пистолетец.

– Нет, – сказала Саша и, поманив Денисова пальцем, шепнула ему прямо в ухо: – Из-за бумаги.

– Вместо плитки? – отпрянул Пистолетец. – Это что, издевательство с ее стороны?!

– Стоп! – подняв руки, притопнула девушка. – Не заводи опять эту песню о плитке. Кстати, я вспомнила, что ты имеешь в виду. То, о чем вы спорили с Глебом?

– Вот именно!

– Ну, так у него потом и спрашивай. Я-то тут при чем?

– Прости, – потер беспалой ладонью лоб Пистолетец. – Столько навалилось всего в последнее время – ум за разум заходит! Скоро, наверное, на самом деле стану слова забывать и фразы коверкать, как тогда…[5] Руководящая должность – это совсем не мое.

– Ничего, – поспешила успокоить его Саша. – Я не буду просить тебя руководить. Мне нужна совсем другая помощь.

И девушка рассказала Денисову то, что услышала от Венчика с Катей. С лица Пистолетца тут же исчезла тревога.

– Пойдем, посмотрим, – подхватился он. – Хоть развеюсь немного. Кстати, я догадываюсь, что именно нашли твои юные друзья.

– Догадываешься? – удивилась Саша. – Но как, если ты еще ничего не видел?

– Потому что я знаю, что раньше находилось в Красном переулке возле гостиницы «Сухона».

– И что же там находилось? Фабрика бумажных тумб?

– Нет, – хитровато прищурившись, помотал головой Пистолетец. – Там находилась редакция газеты «Советская мысль», а также городская типография.

– Ты хочешь сказать… – сглотнула Саша, боясь произнести вслух то, что ярким прожектором вспыхнуло в ее голове. – Хочешь сказать, что мы сможем… печатать книги?..

– Вот этого я не говорил, – стал снова серьезным Денисов. – Даже если там сохранились в рабочем состоянии сами печатные станки, в чем я очень сомневаюсь, то где мы найдем того, кто умеет с ними обращаться? Ты, давай-ка, раньше времени воздушных за́мков не строй – сейчас пойдем и посмотрим, что там есть и чего нет.

– Во всяком случае, там есть бумага, – вздохнула Саша. – А это уже очень-очень хорошо.

Здание, которое раньше находилось по адресу: Красный переулок, дом 10, было разрушено полностью. Заросший травой и крапивой покатый холм с торчащими в стороны обломками балок – вот и всё, что от него осталось.

– И как туда попасть? – спросил Пистолетец.

– Я не знаю, – пожала Саша плечами. – Я ведь тебе говорила: туда патрульный провалился. А потом Венчик с Катериной слазали. Меня-то с ними не было, они только рассказали об этом – и всё. Но я не вижу проблем; просто обойдем сейчас вокруг этой груды развалин и увидим, где этот пролом. Делов-то!

– Нет уж, – мотнул головой Денисов. – Не «обойдем», а «обойду». Не хватало еще, чтобы ты провалилась! Тут из-за травы ничего не видно, таких проломов может быть несколько.

– Вот еще! – взбунтовалась девушка. – Я же не полная дура – лезть куда попало! Что я, погулять сюда пришла? Стоять и тебя дожидаться?

– Не стоять, а сидеть. Видишь, вон, кусок деревянной балки в сторонке лежит? Сядешь и подождешь, ничего с тобой не случится. И если ты не полная дура, то должна понимать, что именно так и надо сделать. Не будь ты беременной, я бы сам тут посидел, пока ты по развалинам ползаешь. Но сейчас ты как раз беременная – это я на всякий случай, вдруг забыла. И даже если ты за себя не боишься, то подумай о ребенке. А я сейчас боюсь не только за тебя с ним, но и за себя.

– Не поняла… – проворчала Саша, исподлобья разглядывая Пистолетца. – Если трусишь, так чего пошел? Отправил бы какого-нибудь головореза, который ножку подвернуть не боится.

– Тьфу ты! – начал сердиться Денисов. – Я не трушу. В смысле, не из-за того, что провалюсь. Я боюсь, что если с тобой что-то случится, то подвернутой ножкой у меня дело не кончится. Мои ножки кое-кто просто выдернет. Вместе с ручками.

– Перестань, – буркнула девушка. – Глеб не такой кровожадный, зря ты так. Ну, может, стукнет тебя пару раз.

– Мне и одного раза хватит. Только он даже бить меня не станет. Не успеет.

– Убежишь? – угрюмо усмехнулась Саша.

– Тоже вряд ли успею. Глеб просто сильно рассердится на меня – от меня угольки и останутся.

– Это да. Пожалуй, ты прав. Ладно, иди, давай. И под ноги, в самом деле, хорошенько смотри, а то: подвернутая ножка, оторванные ручки!..

– Про подвернутую ножку ты первая сказала.

– Слушай, не зли меня! Я, конечно, не Глеб, и поджечь тебя не смогу, но стукнуть – это запросто. Иди, а то ведь я и правда сама туда сунусь.

– А ведь такая милая на первый взгляд девушка, – пряча улыбку, помотал головой Пистолетец. Потом, уже серьезно, сказал: – Всё, садись, жди. Я быстро. Найду пролом, загляну, а если там и правда есть что-то ценное, то серьезную ревизию проведу позже. Возьму пару человек, инструменты… – Последние слова Денисов говорил, уже отправляясь в обход развалин.

Саша, вздохнув, прошла к лежавшей на земле балке, смахнула с нее пыль и уселась. Она приготовилась к долгому ожиданию, но усталость после двух перелетов и занятий с «дикими» мутантами, которую она после разговора с Венчиком перестала замечать, накатила на девушку с новой силой, и Саша не заметила, как заснула.

Возглас Пистолетца: «Смотри!» разбудил ее столь неожиданно, что Саша взвизгнула.

– Зачем так пугать-то? – проворчала она, поднявшись.

– Я ведь спокойно подошел, не подкрадывался, – удивился Денисов, но увидев красные заспанные глаза девушки, сразу всё понял. – Прости, бестолочь я. Потащил тебя, а ты на ногах еле держишься.

– Всё нормально, – сказала Саша. – Иначе бы места себе не нашла… Погоди, ты что сказал? Смотри?.. Чего смотреть?

– Вот чего, – протянул ей Пистолетец обрывок какой-то светло-серой ткани.

Девушка недоверчиво взяла его и тут же поняла, что никакая это не ткань, а… бумага! Да, серая, да, неказистая с виду, но самая настоящая бумага.

– Ура! – подпрыгнула Саша. – Ура-ура! Спасибо тебе! Ее там много?

– Более чем, – ответил Денисов, невольно улыбаясь искренней радости девушки. – Точно не считал, но порядка десяти рулонов. Вот таких, – развел он руки.

– Так это же столько тетрадок можно наделать! И книг напечатать!.. Ой, а печатные станки там есть?

Пистолетец перестал улыбаться.

– Там горы металлолома. Пыльного и ржавого. Даже если это станки, точнее, то, что от них осталось – у нас нет мастера, который восстановил бы этот хлам. И потом, работать на них тоже никто не умеет. Да у нас даже типографской краски нет!

Саша нахмурилась, но ее лоб быстро разгладился.

– Ничего, – сказала она. – Станки – это не самое главное. Ты потом их всё-таки глянь, вдруг на самом деле не всё так плохо, как на первый взгляд кажется. А пока мы сами сделаем станок.

– Саша, тебе точно пора отдохнуть, – забеспокоился Денисов. – Иди-ка домой, поешь и ложись спать. А поговорим завтра.

– Спать я пойду, – кивнула девушка. – Даже, наверное, есть не буду – за столом свалюсь. Но ты на меня как на дурочку не смотри. Не знаешь про книгопечатника Гутенберга? Помнишь, у него ведь был совсем примитивный станок: наборная пластина с литерами, а к ней еще одна с листом бумаги прижималась с помощью пресса. Что, никто из твоей гвардии такой примитив не смастерит, если ты покажешь, что нужно делать?

– Где и из чего мы будем отливать литеры? Пули переплавлять?..

– Да не обязательно металлические! – махнула рукой Саша. – Нам и деревянные подойдут. Мы же не «Войну и мир» будем печатать – для начала примитивную азбуку на пару десятков страниц. «Мама мыла раму» и всё такое… Смогут ведь твои морозовцы деревянных буковок нарезать?

– Вряд ли кто из них вообще знает, что такое буквы.

– Так ты им нарисуешь, что нужно вырезать. Только не забудь, что буквы должны быть в зеркальном виде. Ну, и пару прочных дощечек размером с книгу найди. На одной нужно будет пазы прорезать, куда литеры вставлять. Насчет пресса тоже что-нибудь придумаешь, не маленький.

– А краску где возьмем?

– Насколько я помню, – сказала Саша, – Гутенберг использовал какое-то масло, в котором размешивал сажу. Сажи у нас – завались, а насчет масла я подумаю. Поищу в библиотеке Святой книжки на эту тему.

– Но набирать тексты ты сама будешь! – сдался напору девушки Денисов.

– Нет, Деда Мороза попрошу, – ехидно прищурилась Саша.

Когда Саша и Пистолетец шли назад по Советскому проспекту, они еще издали заметили мечущуюся возле Резиденции Деда Мороза фигуру, в которой девушка сразу признала супруга. Глеб тоже увидел их и помчался навстречу.

– Что-то случилось… – нахмурился Пистолетец.

– Случилось, – вздохнула Саша. – Я потерялась. Я ведь его не предупредила, куда пошла.

– Что ж ты так? Теперь и мне влетит.

– Во-первых, я и сама не знала, что пойду. А во-вторых, когда узнала, Глеб уже был у Святой.

– Могла бы подождать!

– Да? – с прищуром глянула Саша на Пистолетца. – А где бы я столько терпения взяла?

– Ну, теперь кое-чего другого огребешь.

– Не огребу. Я беременная.

– Зато я – нет, – проворчал Денисов. – Сейчас он на мне и отыграется.

Пистолетец как в воду глядел.

– Вы где были?! – размахивая руками, еще метров за тридцать завопил Глеб.

– Глебушка, не волнуйся! – крикнула в ответ Саша. – Со мной всё в порядке! А если будешь злиться, я могу сгореть.

– Я не на тебя, я на него буду злиться! – подбежав, ткнул пальцем в Денисова мутант.

– Да, конечно, – пробурчал Пистолетец, – мне-то чего бы не сгореть, невелика потеря.

– И ты еще чем-то недоволен? – возмутился и без того взбудораженный Глеб. – Уволок куда-то мою беременную жену, никому ничего не сказал… Думаешь, если я большой и страшный, то у меня нервы железные?

– Ничего я не думаю, – опустил глаза Денисов. – Только психовать тут не из-за чего. Подумаешь, прогулялись мы немножко. Что, тебе о каждом шаге нужно докладывать?

– Я вижу, что ты ни о чем не думаешь, – продолжал свирепо вращать глазами мутант. – О том, что Александре нужен покой, о том, что мне не всё равно, где она и что с ней… Ты даже о своей плитке, смотрю, больше не думаешь. Это мне она нужна, а не тебе, так? Ну вот, мне она тем более не нужна. – Глеб взял Сашу за руку: – Пошли домой.

– Глебушка, ну не сердись ты на него! – выдернула та ладонь. – Пистолетец не виноват, это я его попросила сходить со мной. Если бы ты знал, что мы нашли!

– Не защищай его! Ладно, ты безответственная, но он-то…

– Какая я?.. – попятилась Саша от мужа. Ее губы задрожали, на глазах заблестели слезы. – Вот, значит, как ты обо мне… А зачем тогда ты на мне женился?..

Всхлипывая, девушка помчалась вперед. Глеб ринулся было за ней, но Пистолетец выставил ногу, и мутант рухнул на асфальт. Зарычав, он тут же вскочил на ноги, испепелил Денисова взглядом – к счастью, на сей раз лишь фигурально – и собрался вновь броситься в погоню, но Пистолетец выкрикнул:

– Остановись, ты, балбесина! Пусть она успокоится. Ты ее сейчас еще сильнее растревожишь.

– Я твоих советов не спрашивал! – рыкнул Глеб, но всё же остался на месте.

– И напрасно. Ты ведешь себя так, как будто беременность – это смертельная болезнь. Ты уже задолбал Саньку своей заботой! Всему же должна быть мера. В конце концов, она – свободный человек, а не твоя собственность. Что переживаешь за нее – это правильно, и я тебя понимаю, но устраивать из-за ерунды шекспировские трагедии… Не по-мужски это, Глеб, поверь мне. И на меня орать тоже не надо, всё-таки я тебя вдвое старше.

– Ладно, прости, – тряхнул головой мутант. – Я и правда чего-то… Но я и в самом деле испугался. Сашка устала сегодня, плохо себя чувствовала… Я заглянул в ее спальню – а там пусто, даже постель не смята. И никто не знает, куда она подевалась, никто ее не видел! Я – к тебе, а там сказали, что вы с ней куда-то уперлись. И тоже никто не знает, куда. Что я должен был думать?

– Уж, во всяком случае, не то, что я повел Саньку с бандитами сражаться или бревна таскать, – с обидой проговорил Денисов.

– Куда вы хоть в самом-то деле ходили?

– На кудыкину гору.

– Да ладно тебе, – пихнул Глеб плечом в плечо Пистолетца. – Я ведь извинился. И плитку тебе, кстати, выбил.

– Что, правда? – округлил глаза Денисов. – Вот уж спасибо – так спасибо! Тогда я побежал за ребятами, а то еще передумает мама твоя…

Пистолетец и впрямь припустил к Резиденции, оставив мутанта в полной растерянности.

– Так куда вы ходили-то? – крикнул он вслед убегающему другу.

– Потом! – отмахнулся тот. – У Саньки спроси, она как раз быстрее и успокоится.

Глава 5

Полезная находка – 2

Можно долго спорить насчет совпадений. Что это – слепая случайность или некий знак, подаваемый нам откуда-то свыше? Иван Андреевич Кардаш (теперь уже Кардан, иного обращения к себе он больше не допускал) верил во второе. Только на сей раз он опять не мог знать про совпадение, и что где-то там в Устюге некий патрульный провалился в подвал разрушенного здания. Ему стало известно лишь, что такое событие произошло здесь, в Лузе.

Осторожный стук в дверь прервал послеобеденные размышления Кардана. Хозяин города монстров поморщился, отложил карандаш, закрыл блокнот и недовольно крикнул:

– Кто там скребется? Заходи, если по делу!

Дверь приоткрылась. В проеме показалась круглая безухая голова со светлым пушком на затылке. Кардан тут же сменил гнев на милость – он уважал за врожденную порядочность и скромность этого невысокого, крепко сбитого парня.

– Заходи, заходи, Андрюша, – позвал Кардан.

Андрей Стащук – боец по прозвищу Крыш (вероятно, из-за того самого пушка-«крыши» – у большинства и этого не имелось) – проскользнул в комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Не топчись ты у двери, – махнул рукой новоявленный главарь, – иди сюда.

Крыш подошел к столу командира.

– Разреши доложить! – вытянулся он в струнку, что с учетом его сложения и роста выглядело весьма комично.

– Да говори ты нормально, Андрей, – скривился, как от зубной боли, Кардан. – Мы же не на параде. Что там у тебя?

– Хмурый в подвал провалился.

– Какой Хмурый, в какой подвал? – еще сильнее сморщился главарь. – Это вы Гришина так называете?

– Да, Серёгу Гришина. Вот он и… того.

– Что – «того»? Умер, что ли? Как его угораздило провалиться? И что за подвал такой, где он?

– Не-не, – замотал безухой головой Стащук. – Хму… Серёга, в смысле, живой. Только ногу вывихнул. А подвал там, у площади, на углу. Рядом тут… Развалины там, крапивой всё заросло. Он туда полез и провалился.

– Андрей, – посуровел Кардан. – Ты – парень, конечно, хороший, но сейчас ты меня начинаешь злить. По-твоему то, что Гришин вывихнул ногу, – это важная причина отрывать меня от дела? И вообще, на кой черт этот Хмурый полез в крапиву? Только не говори, что по большой нужде, иначе я совсем в своих подчиненных разочаруюсь.

– Не, не по сильно большой. У него кепку сдуло.

– Нашел?

– Что нашел?..

– Кепку свою Гришин нашел? – скрипнул зубами Кардан.

– Да, кепку нашел, всё в порядке.

– Спасибо, ты меня успокоил. А теперь – марш отсюда и передай всем, чтобы из-за ерунды ко мне больше никто сунуться не вздумал! Провинившихся буду пороть. Прилюдно. Тебя на первый раз прощаю. Чего стоишь? Сгинь!

– Но ведь там… – побледнел Крыш, так и не сдвинувшись с места. – Там, в подвале, патроны!

– Твою ж мать! – подскочил Кардан. – А вот теперь я тебя точно выпорю!

– За что?.. – покачнулся Стащук. Его ставшие совсем белыми губы задрожали – и, похоже, не столько от страха, сколько от обиды.

– За то, что с этого и надо было начинать! Неужели непонятно? Докладывать нужно по существу, а не начинать с того, кто в каком месте посрать присел!

– Но Серёга не посрать, у него кепку…

– Молча-ать! – завопил Кардан. – Я тебя сейчас пристукну, Стащук! А ну, живо веди меня к тому подвалу!

Кардан взял с собой еще двоих – словно чувствовал, что возвращаться придется с «уловом». Вот только оказался он не совсем таким, на который надеялся хозяин Лузы.

Идти от бывшего «Сбербанка» до площади было всего ничего – и двухсот метров не будет. А когда Андрей Стащук подвел командира к заросшим крапивой развалинам за ближним ее углом и сказал: «Здесь», Кардан недоуменно хмыкнул:

– Так это же «Мальвина»!..

– Кто? – изумленно уставился на него Крыш. Двое других бойцов – Зубило и Валенок – тоже удивленно заморгали.

– Не «кто», а «что». Здесь раньше был магазин электроники «Мальвина». Впрочем, вы это, конечно, помнить не можете.

Сказав это, главарь задумался. Какая могла быть связь между мирным магазином и боеприпасами? С другой стороны, в девяностые годы чего только ни творилось. Бандиты – не эти шелудивые уроды с дубинами и арбалетами, а тогдашние, бесстрашные и наглые, с огнестрельным оружием – вполне могли устроить в подвале именно этого магазина свой арсенал. А почему бы и нет? Может, они именно эту торговую точку, как это называлось тогда, «крышевали». В любом случае, чем гадать – лучше было залезть и посмотреть.

Кардан спросил у Стащука:

– Где именно провалился Гришин?

– Вон там, где крапива примята, – показал Крыш.

– Значит, так, – посмотрел на подчиненных командир. – Найдите какие-нибудь палки или голыми руками эту крапиву дергайте, но через пять минут организуйте мне проход к провалу.

Бойцы бросились выполнять приказ. Стащук и впрямь нашел палку, которой, будто шашкой врага, стал косить жгучие стебли. Зубило же с Валенком сняли куртки и через них рвали крапиву. Уже спустя пару минут вокруг черного зева пролома было чисто.

Кардан подошел к дыре. В нее при желании можно было пролезть – что неудивительно, один человек, пусть и невольно, это уже на себе испытал, – но с риском порвать одежду, а то и ободрать кожу. В любом случае, пыжиться и корячиться при подчиненных, протискиваясь в эту нору, хозяин города не собирался.

– Иванов, – сказал он Зубилу, а потом, чуть помедлив, вспоминая фамилию, Валенку: – Волынцев! Живо за ломами и лопатами! Одна нога здесь, другая там.

Зубило испуганно вздрогнул и торопливо засеменил к банку. Побледневший вмиг Валенок, замешкавшись на пару секунд, вскоре догнал и обогнал напарника.

– Чего это они? – удивленно посмотрел на Стащука Кардан.

– Так… это… – сглотнул парень. – Ты же так их… того…

– Чего – «того»? Ты можешь ясней выражаться? Учу вас, учу, вроде бы самых умных выбрал, а как дела коснется…

– Я могу ясней, – неуверенно пожал плечами Крыш, а потом вдруг вскинул голову и зачастил, будто приговоренный к казни, которому уже нечего терять: – Но мне, по правде говоря, и самому страшно стало. Ладно, Серп, тот-то мог, а от тебя они… мы… такого не ожидали. Мы же и так за тебя, мы всё, что нужно сделаем, себя не пожалеем, а ты!..

Стащук замолчал и опустил голову, словно ожидая, что ее отсечет карающий меч правосудия. Но, во-первых, никакого меча у Кардана не было, а во-вторых, он чувствовал себя в этот момент полным идиотом.

– Что я сделал-то? – воскликнул он. – Андрей, объясни, я, правда, не понимаю! Чего вы от меня не ожидали, чем я вас так напугал?.. Погоди… Вы что, подумали, что я за лопатами ребят послал, чтобы могилы вам вырыть?

– Какие могилы? – поднял голову и быстро-быстро заморгал Стащук. – Зачем?..

– Вот и я не знаю, зачем! – начал злиться Кардан. – А что тогда-то?

– Ты сказал, что ноги им отрубишь. И одну унесешь, а другую здесь оставишь.

– Что?.. – округлил глаза хозяин города, а когда до него дошел смысл услышанного, принялся хохотать, да так, что, покачнувшись, едва не повторил «подвиг» Гришина, с трудом удержавшись на самом краю пролома.

– Ну, вы и дурни, – покачал он головой, вытирая слезы. – Вас еще и пословицам-поговоркам, оказывается, учить нужно.

– Каким… поговоркам?.. – так и продолжал моргать Крыш.

– Русским народным, каким еще-то? «Одна нога здесь, другая там» – это одна из них. И означает она, что нужно пошевеливаться, сходить куда-то быстро.

– И не надо их отрубать?

– Ну, разве что ты очень сильно попросишь.

– Я не попрошу, – искренне пообещал Стащук.

– И этим двум скажи, чтоб не просили, – кивнул Кардан на приближающихся с лопатами и ломами Зубило и Валенка.

Потом главарь дал подчиненным задание расчистить проход в подвал, а сам уселся на травянистый бугорок, достал свой любимый блокнот и стал подводить итоги своего недолгого пока правления. В общем-то, Кардан был доволен тем, что удалось сделать за эти несколько дней. Главное – удалось избежать бунта. Вряд ли бандиты все до одного были согласны с тем, что хозяином города стал именно он, но до открытого неповиновения дело не дошло. Основную роль тут сыграла, конечно, команда его приближенных, которых Кардан грамотно распределил для контроля над происходящим в городе. Ну, а потом он сделал очевиднейшую, казалось бы, вещь, для которой не требовалось чего-то сверхъестественно сложного, но которой не додумался почему-то сделать Серп. Кардан всего лишь отправил людей в лес. Как свободных от караулов бойцов (бандитами даже про себя он их старался теперь не называть), так и немногочисленных гражданских из тех, кто еще мог переставлять ноги. Основной их задачей было собирать грибы и ягоды, а потом их сушить, создавая, таким образом, запас на зиму. Собрал Кардан и немногочисленный отряд охотников, взяв в него таких людей, которые хорошо умели обращаться с арбалетами и хоть как-то знали повадки зверей и птиц. Еще бо́льшую группу он отправил на реку ловить рыбу, благо отыскалось несколько человек, умевших вязать сети. Таким образом, практически без затрат ему более-менее удалось накормить лузян, дав им к тому же надежду, что и зимой зубы на полку класть не придется.

Разумеется, это стало для Кардана серьезным козырем в укреплении собственного авторитета. Люди видели, что он думает не только о себе, но и о них тоже. При этом, не в пример предыдущему лидеру, необузданной жестокости не проявляет, не сыплет направо и налево зуботычинами и оскорблениями, но и спуску провинившимся не дает. А поскольку народная мудрость, утверждающая, что «от добра добра не ищут», была близка практически каждому, то мысли о перевороте, смене власти и тому подобных безобразиях сошли среди кардановских «монстров» почти на нет. И это при том, что он не раскрыл еще перед ними свои главные козыри!.. Впрочем, проход в подвал разрушенного магазина был уже расчищен, и хозяин города, убрав в нагрудный карман блокнот, оставил мысли о дальнейших планах на потом.

Кардан подошел к поджидающим его бойцам, велел Андрею Стащуку зажечь предусмотрительно взятый масляный фонарь и отправил его в пролом первым. Валенку-Волынцеву он приказал следовать за собой, а Зубило-Иванова оставил снаружи возле входа с заданием гнать прочь любого, кто проявит к этому месту излишнее любопытство.

Как уже говорилось, результат посещения подвала оказался совсем иным, чем ожидал Кардан. Причем выяснилось это почти сразу. Не успели еще глаза хозяина города монстров привыкнуть к окружившей его темноте, едва разбавленной колеблющимися отсветами язычка пламени внутри фонаря, как впереди раздался торжествующий крик Крыша:

– Вот они! Вот они, патроны! Целая коробка! Нет, вот еще! И еще!..

Кардан приблизился к склонившемуся над большой разорванной картонной коробкой бойцу.

– Отойди, – сказал он.

Стащук разогнулся и отодвинулся в сторону. Кардан запустил руку в коробку. Пальцы сразу нащупали продолговатые металлические цилиндрики. Сердце главаря забилось в радостном предвкушении: его самые главные планы получили такое вещественное подкрепление, о каком он и не мечтал!.. Но радость быстро сменилась сомнением – в своих пальцах Кардан ощущал именно цилиндр, без намека на заостренную головку пули.

Он быстро вынул исследуемый на ощупь предмет, выхватил из рук Стащука фонарь и поднес цилиндрик к свету. На блестящей поверхности стала видна маркировка: латинские буквы давно забытой фирмы и надпись «ALKALINE Battery Size AA 1,5 V». Кардан матерился редко, но сейчас грязная брань вырвалась изо рта вопреки его воле. Он отшвырнул батарейку в темноту и повернулся к выходу.

– А что?.. – пробормотал стоявший рядом Крыш. – А… почему? Патроны же…

– А потому, – процедил Кардан. – Можешь эти патроны в жопу себе засунуть. Еще лампочки поищи – будешь на горшок с подсветкой ходить!

Сказал – да так и замер на месте. Батарейки хоть и не патроны, но тоже вещь далеко не бесполезная. Конечно, за столько лет они наверняка разрядились, но вдруг да не все и не полностью? В подвале на удивление сухо, груда развалин сверху защищала подвал как от дождей, так и от сильных морозов… Нет-нет, не стоит разбрасываться даже такими подарками судьбы! Наоборот, надо прошерстить весь подвал – вполне возможно, в нем найдется и много других полезных мелочей. С учетом, что в их теперешнем положении мелочей не бывает. Глядишь, если с умом подойти, то и батарейка выстрелит.

Все, что нашлось в закромах бывшей «Мальвины», перенесли в подвал банка. Конечно, многое вряд ли годилось к использованию, особенно с учетом отсутствия в Лузе электричества, но Кардан не мог бросить такое богатство, рассчитывая на то, что его инженерный ум найдет применение хоть чему-нибудь. Важнее всего было выяснить, остались ли «живыми» батарейки – хоть какое-то их количество. К счастью, в магазинном подвале удалось обнаружить несколько приборов, с помощью которых можно было измерять напряжение и силу тока. Кардан отобрал двух сообразительных бойцов, показал, что и как нужно делать, и посадил их проверять батарейки. Откровенно говоря, он не особо рассчитывал на успех, но, видимо, и в самом деле сыграло роль то, что подвал был все эти годы практически герметичным, в нем отсутствовала влага и температура не опускалась слишком низко. В итоге из пары тысяч элементов питания удалось отобрать пару сотен батареек, которые еще держали заряд.

Первой мыслью Кардана было «оживить» с их помощью ноутбук, но он тут же отбросил эту идею: сколько проработает ноут – неделю, две? Ничего полезного с его помощью он всё равно сделать не успеет, а источников питания лишится. А вот использовать батарейки в диктофонах (двадцать штук, все работоспособные) – это было как раз то, что нужно. Можно было подумать: судьба подала очередной знак, наведя их на этот подвал. Ведь Кардан уже приглядел пятерых бойцов, которые должны были выполнить чрезвычайно важное поручение, игравшее практически ключевую роль в развитии его глобальных планов. Он бы отправил их на задание в любом случае, но диктофоны для его выполнения были поистине бесценной находкой – ведь эти пятеро должны были стать своего рода разведчиками, собирать устную информацию, а в этом деле человеческая память могла сработать куда хуже электронной.

* * *

Пятерых намеченных для разведки бойцов Кардан вызвал в свой кабинет, поставив у дверей со стороны коридора двоих патрульных с категорическим приказом никого внутрь не пускать, с какими бы важными известиями ни приходили.

Среди отобранной пятерки был и Сергей Калачев – тот самый Цапл, который отказался идти с Карданом свергать Сургуча. Было, конечно, рискованно использовать этого парня в столь серьезном мероприятии, но, во-первых, хозяину города монстров импонировала его откровенность и смелость (любой ли решится ответить командиру отказом?), а во-вторых, Кардан видел в Цапле именно те черты характера и поведения, которые были очень важны в предстоящем деле.

Когда он велел освободить Калачева и доставить к себе, Цапл и подумать не мог, для чего он понадобился. Как не догадывались об этом и остальные четверо – один такой же, как и Цапл, двадцатилетний парень и трое бойцов постарше – одному было и вовсе за сорок.

Кардан велел вызванным садиться, сам же, напротив, встал из-за стола и принялся прохаживаться перед ними из стороны в сторону.

– Насколько я знаю, – начал он, – все вы неплохо ориентируетесь в лесу.

Бойцы – кто активно, кто с некоторой осторожностью – закивали.

– Это важно, – сказал Кардан, – поскольку в ближайшие дни вам придется побродить по лесам… Нет-нет, – предупредил он сами собой напрашивающиеся у подчиненных предположения, – я вас посылаю вовсе не на охоту и не за грибами-ягодами. Ваша задача будет куда сложней. Вы должны будете подойти как можно ближе к Великому Устюгу, посещая при этом все деревни, которые встретятся вам на пути. При этом ни в коем случае, даже под страхом смерти, вы не должны будете говорить, что вы из Лузы. Нет, вы тоже деревенские мутанты, пришедшие издалека. Можете назвать деревни нашего района, а лучше выдумайте, всё равно проверять никто не пойдет. Вы должны будете войти в доверие к местным и выяснить следующее…

После этого, сделав пометки в блокноте, Кардан вызвал трех человек, бывших при Серпе чем-то вроде личной прислуги. Им он задал весьма странный на их взгляд вопрос:

– Насколько я помню, Серп любил собак и даже содержал на окраине города что-то вроде псарни. Что сейчас с этими животными?

Прислужники бывшего главаря растерянно переглянулись. Кардан это заметил и хлопнул по столу ладонью:

– Говорите как есть! Что бы там ни было, я никого не собираюсь наказывать.

– Так это… – сглотнул один. – Кормить же их нечем было, вот и… – вновь стрельнул он взглядом в остальных.

– Я просил: как есть! – снова ударил Кардан по столу.

– Как есть и есть… – пробормотал еще один прислужник. – Съели их, собачек-то.

– Всех?

– Не, не всех, – замотал головой третий. – Они ж голодные были, злобные, как соба… Ну, короче, всех не словили – больше половины убегли.

– Сколько именно?

– С десяток. Может, чуть поболе.

– Значит, так, – поднялся Кардан. – Всем свободным бойцам передайте приказ: отловить собак и вернуть на псарню. А отвечать за них будете лично вы.

– Так, а кормить-то их чем? – осмелился спросить один из троицы.

– Чем хотите! Хоть от себя куски отрезайте! – прорычал Кардан, но тут же смягчился: – Дам распоряжение охотникам, чтобы часть добычи отдавали вам. Да, еще… Сделайте к псарне пристройку, там других собачек будете держать.

– К-каких – других?..

– Волков. Их для вас охотники наловят. Срочно найдите их и скажите, что я их жду.

– Кого найти? Волков?! – На прислугу Серпа было трудно смотреть без смеха: бледные, с покрытыми каплями пота лицами, они отвесили челюсти и хлопали веками так, будто передавали этим морганием секретные сообщения азбукой Морзе.

– Охотников, болваны! – снова рассердился Кардан. – И живо давайте! Одна нога здесь… Короче говоря, рысью.

Прибывшим вскоре охотникам Кардан повторил то, что уже сказал прислужникам: поймать десятка два волков, отвести их на псарню и передать находящимся там людям. А также – отдавать в дальнейшем этим людям часть добычи для кормления животных. Если добычи будет мало, отдавать ее всю – люди и грибами-ягодами да рыбой обойдутся.

Наконец, Кардан отдал еще одно, не менее странное, чем предыдущие, распоряжение. Он велел запрячь в одну подводу лошадь и подать «экипаж» к зданию бывшего «Сбербанка».

Глава 6

За учителем

Саша и Венчик стояли на берегу Сухоны и поджидали Стёпика. Чуть поодаль прохаживались, озирая окрестности, двое патрульных в защитных костюмах, противогазах и с автоматами – Глеб ни в какую не позволил жене идти без охраны, тем более, что назад ей пришлось бы возвращаться одной.

Святая на сей раз сразу и полностью с ним согласилась, чего нельзя было сказать про ее отношение к Сашиной затее в целом. Не будь невестка беременной, ей бы ни за что не удалось уговорить свекровь. Особенно воспротивилась Святая тому, что «дикие» не просто должны были прибыть в Устюг, но еще и пользоваться ее библиотекой!.. Сцепились женщины крепко, но, как уже говорилось, помогло Саше только ее «особое положение». И всё равно девушке пришлось пойти на компромисс: Святая дала согласие на прибытие лишь одного ученика.

– Один! – выплюнула она, когда Саша, схватившись за живот, стала картинно, откровенно переигрывая, закатывать глазки, в то же время краешком их присматривая, куда бы упасть, чтобы не сильно ушибиться. – Нечего тут богадельню разводить! Научишь одного, а он пусть у себя других учителей готовит, учебники же теперь у тебя есть.

Последнюю фразу предводительница храмовников произнесла с явным сарказмом, но Саша этого, похоже, не уловила. Во-первых, она была несказанно счастлива, что свекровь дала «добро» на обучение хотя бы одного «дикого», а во-вторых, учебники теперь действительно были. Точнее, учебник, зато в количестве двадцати пяти (пока!) копий. И составила этот учебник Саша лично, чем она безумно гордилась.

Конечно, без помощи Пистолетца тут не обошлось – именно он, выполнив обещание, предоставил девушке изготовленный под его руководством морозовцами примитивный «печатный станок» с набором деревянных литер. Краску Саша смешала сама, использовав выклянченное у Святой льняное масло и сажу, которой вокруг было столько, что только руку протяни да черпай. С бумагой теперь также проблем не было, а наре́зать ее ровными блоками помогли те же морозовцы.

Вообще-то напечатали не двадцать пять, а тридцать экземпляров азбуки. Но пять из них Саша передала Деду Морозу – для обучения Нюры и Вовки, ну, и вдруг кто из взрослых морозовцев к учебе потянется. Представлял же собой учебник, в котором и насчитывалась-то лишь пара десятков страниц, элементарную азбуку с несколькими примерами на каждую букву: «А – азбука, анекдот». (Кстати, именно со словами на эту, казалось бы, самую легкую букву, Саша провозилась дольше всего. Не напишешь же «диким» мутантам «автомат» с «арбалетом» – озлобиться могут, да и цензура в виде Святой не пропустит. А всякие там «апельсины» с «ананасами» они и не нюхивали, так что хоть их, хоть «аббатство» и «аберрацию» пиши – для учеников всё одно бесполезно будет.) «Б – береза, букет; В – веревка, ведро» и так далее.

Но больше всего Саша гордилась тем, что после азбуки она поместила в учебник придуманную лично ею сказку. Девушка так увлеклась, ее сочиняя, что насилу остановилась – хорошо, Глеб зашел вовремя, а то бы книжка получилась весом с кирпич.

Называлась же сказка вполне безобидно: «Зайчик». И представляла она собой следующее…

ЗАЙЧИК

Отстал как-то зайчик от стада. Идёт он по лесу и плачет горькими слезами. Только на самом деле слёзки его были не горькими, а кислыми, потому что в зайкиных глазках соляная кислота вырабатывалась. Но самому зайчику кислота не страшна, он ведь толстой чешуёй покрыт.

Идёт зайчик, плачет, а навстречу ему лиса: «Здравствуй, зайчик! Ты зачем природу портишь? Где ты прошёл, вся травка пожелтела да скукожилась! Я бы тебя съела за это, да только я об твою чешую зубы поломаю, и глаза об твои рога выколю. Мутант ты, а не зайчик!»

«Ты сама мутант, лисичка, – говорит ей зайчик. – У тебя и шёрстки-то рыжей почти нигде не осталось, не сразу и углядишь. И глаза ты свои не выколешь, потому что глаз у тебя всего один, да и тот сзади».

«А это не глаз, – говорит ему лиса. – Это так, злых зверей пугать. А настоящие мои глазки так хорошо спрятаны, что тебе не найти – ни за что не догадаешься, что там глаза быть могут».

Беседуют зайчик с лисичкой, а из куста выползает медведь. «Кто тут мутант? – шипит он. – Вы, что ли? А я медведь. Вот я вас!»

Посмотрели заяц с лисой на мишку и ахнули. «Почему ты решил, что ты медведь? – спрашивают. – Где у тебя что от медведя-то? Где у тебя вообще что, для чего туда приделано и как называется?»

Зачирикал тогда мишка смущенно, крылышки поджал и говорит: «Глупые вы, непутёвые! Ничего-то вы не знаете, не понимаете. Это всё потому, что вы неграмотные, читать не умеете. Потому вы и мутанты. Ведь не тот мутант, кто рожицей не вышел, а тот, кто о грамоте не слышал!»

Стыдно стало лисичке с зайчиком. «А где нам грамоте научиться? – говорят. – Помоги нам, странный медведик!»

Пощёлкал медведь клювами, да и отвел лису с зайцем в школу.

Саша уже собиралась подробно раскрыть будущим читателям процесс обучения в лесной школе и поведать о дальнейшей жизни каждого из грамотных зверей (двадцать семь особей, включая зайчика и лисичку), но тут как раз и вмешался Глеб.

Прочитав сказку, он хмыкнул:

– А не слишком это будет заумно для «диких» мутантов?

– Вот и ты туда же! – вскипела Саша. – Для тебя «дикие» тоже не люди, а какие-то безмозглые создания! Что в моей сказке заумного?

Глаза девушки наполнились слезами, и Глеб пошел на попятную:

– Нет-нет, у тебя всё очень правильно и понятно написано! Просто я думал, что для начинающих будет доступнее какой-нибудь более простой текст – что-то вроде «мама мыла раму»…

– Раму ему подавай!.. – смахнув слезы ладонью, буркнула Саша, когда супруг удалился. И дописала к сказке еще одно предложение: «Закончил зайчик школу, нашёл своё стадо и говорит маме: “Я теперь грамотный. А ты раму не мыла!”».

* * *

И теперь все двадцать пять экземпляров азбуки лежали в висящем за плечами Венчика мешке. Поначалу Саша сомневалась, стоит ли именно сейчас отправлять их «диким», ведь уроки теперь продолжатся не скоро. Но, поразмыслив, решила: пусть! Даже если всего пара человек попробует в них что-то прочесть – и то дело. А посмотреть из любопытства желающих наверняка будет куда больше. Вдруг у кого-то это любопытство не угаснет и потом, когда обученный ею «дикий» возобновит в деревнях учебный процесс? Все указания парню она давно уже повторила раз десять: облететь все четыре деревни, где она уже вела уроки, раздать «диким» учебники, а главное – протестировать ее учеников, выбрать на его взгляд лучшего и предложить обучение в Устюге. Правда, Саша, вспоминая всех, с кем ей довелось поработать, и сама-то не смогла бы сказать, кто из учеников лучший. Грамота давалась «диким» туго. Но девушка убеждала себя, что дело здесь не в их ограниченности, а во множестве сопутствующих факторов, ожидаемых и неучтенных обстоятельств. Для начала, она сама не являлась профессиональным преподавателем. А «дикие» мутанты, в первую очередь молодые, в большинстве своем до недавнего времени вообще не имели представления, что такое книги, а то и вовсе за свою жизнь не видели ни одной буквы. То есть, их не просто нужно было научить читать и писать, а для начала объяснить, что это вообще такое. Срабатывал еще и фактор страха – ведь всё новое, как правило, поначалу пугает. Некоторые мутанты, сперва заинтересовавшиеся было ее уроками, перестали на них приходить – то ли учеба показалась им чересчур сложной, то ли они решили, что всё это лишь пустая трата времени, и полученные знания им никогда не пригодятся. Так, кстати, считали многие «дикие»; Саша не раз вспоминала слова, сказанные ей старой «дикой» мутанткой теткой Клавой: «Какой теперь с этого прок? На старости лет книжки читать, которых тоже нету? Зачем старикам грамота? Недолго уже осталось до того, как не станет на свете «диких» мутантов».[6] Еще тетка Клава тогда сказала, что куда лучше было бы, если бы Святая разрешила «диким» не книги читать, а иметь детей. Но и сама мудрая пожилая женщина понимала, и Саша, к огромному сожалению, тоже, что Святая ни за что этот запрет не отменит, хотя в дальних планах девушки этот вопрос всё равно значился. Вот родит Святой внука, та, с ним понянчась, растает, тогда и можно будет подкатить, давя на жалость: дескать, ты с ребеночком тетешкаешься, а других такого счастья лишаешь!.. Но это потом, сейчас по плану была на очереди грамотность. Скрепя сердце, девушка вынуждена была признать, что умение читать и впрямь едва ли пригодится всем «диким». Но она всё равно была убеждена в том, что любой человек просто обязан быть грамотным и уж, во всяком случае, должен иметь возможность таковым стать.

Встряхнув головой, чтобы отогнать грустные мысли, Саша еще раз сказала Венчику:

– Учти, там нет гениев, никто тебе Шекспира цитировать не станет…

Посмотрев на удивленное лицо парня, Саша захлопала ресницами:

– О, боже! С тобой самим еще работать и работать… – тут она вспомнила, что простого дозорного Святая вряд ли пустила бы в свою библиотеку, а больше ознакомиться с творчеством великого классика Венчику было негде, и ей стало ужасно стыдно. – Прости-прости! Это я так, ляпнула, не подумав. Я тебе потом дам почитать. Но это потом. А сейчас я хотела сказать, что ты вряд ли найдешь среди «диких» кого-то, кто бы читал более-менее бегло и смог бы сосчитать что-то, чего больше, чем пальцев на руках. Поэтому…

– Я помню, – вновь не дал ей закончить мысль Венчик. – Ты мне уже говорила, да я и сам это понимаю. Для начала нужно отыскать тех, кто вообще захочет лететь в Устюг, учиться там, а потом вернуться и учить других. А уже из них я должен выбрать одного самого смышленого, пусть пока и не очень грамотного.

– Всё правильно, – закивала Саша. – Только я вот что забыла сказать. Нужно, чтобы это был не старый человек, ведь ему придется много ходить по деревням, да и вообще, силы ему ой как пригодятся, как физические, так и… – тут она вздохнула и договаривать не стала, сказала другое: – А еще – не обязательно, но желательно, чтобы это был мужчина, парень.

– Какая разница? – удивился Венчик. – Девки… женщины, в смысле, разве глупее? Ты, например, умная, – стал загибать он пальцы, – Катюха, Лолка Кудряшова…

– Святая, – улыбнувшись, добавила Саша.

– Да-да, Святая! – встрепенулся парнишка. – Это уж само собой. И почему тогда?

– Почему лучше мужчина? Да хотя бы уже потому, что мужчины, как правило, сильнее женщин. Но главное даже не в этом. Мужчины не очень-то любят подчиняться женщинам, слушаться их. Святую и храмовников сейчас рассматривать не будем, это всё-таки другое, а вот «дикие» мутанты наверняка скорее покорятся молодому и сильному мужчине, чем женщине. Согласен?

– Зачем покоряться-то? – пожал плечами Венчик. – Учиться ведь никто силком не тянет.

– А вот можно как раз слегка и потянуть, – сказала Саша. – И потом, поверь мне, преподавание – это не только бла-бла-бла языком. Иногда, я теперь думаю, и рявкнуть будет полезно, а то и затрещину кому отвесить. Так что… В общем, мужчина предпочтительнее, а там смотри по обстоятельствам.

– Хорошо, – сказал парень, вглядываясь вдаль. – А вон, кажись, и Стёпик с Марусей летят.

Саша приложила ко лбу ладонь козырьком и поглядела туда же. В небе над рекой и впрямь виднелись, увеличиваясь на глазах, два темных пятнышка.

– Вот еще что, – сказала девушка, вновь повернувшись к Венчику. – Если вдруг совсем никого не сможешь отобрать – ну, мало ли… Скажи Стёпику, чтобы летел в Усов Починок – это деревня такая, он знает. Там живет умная и, кстати, грамотная пожилая женщина, тетка Клава…

– Ты же говорила, что старых и женщин не надо!

– А ты не перебивай! – нахмурилась Саша. – Я не договорила еще. Так вот, у тетки Клавы ты сможешь заночевать, если что, это во-первых. Скажешь, что я просила, она не откажет. А во-вторых, и это главное – найди там Лёху; тетке Клаве скажи, она его приведет. И попробуй его уговорить полететь с тобой.

– А что в этом Лёхе такого особенного? – с ноткой ревности в голосе спросил Венчик.

Саша вздохнула. Она вспомнила, как, начиная просветительскую деятельность, первым делом ринулась в Усов Починок, полагая, что уж там-то захотят обучаться грамоте точно – недаром в той деревушке жила и погибла от рук карателей Олюшка-Заюшка, умевшая не только читать, но и сочинять стихи[7]. Но жители деревни встретили ее инициативу на удивление холодно, а Лёха – жених погибшей поэтессы – прямо сказал Саше: «Нашим смерти Олюшки хватило. Теперь тутока што «читать», што «помирать» – одно слово». И как ни старалась девушка объяснить, что теперь за умение читать и писать никто никого казнить не станет – переубедить тамошних жителей ей не удалось. Она попыталась было надавить на чувства самого Лёхи – мол, твоя девушка умела читать, писала такие прекрасные стихи, ты должен научиться читать хотя бы в память о ней!.. На что Лёха угрюмо ответил, что он Олюшкины стихи и так все наизусть помнит, а уж саму невесту и безо всякой грамоты никогда не забудет. И всё-таки Саша чувствовала – надави она чуть сильней, возможно, Лёха и поддался бы. Но ради одного ученика летать в Усов Починок и проводить там занятия было бы чересчур расточительно, и она сдалась. Хотя, кто знает, возможно, овладеть грамотой, чтобы учить других – не обязательно в своей деревне, – Лёха и согласился бы.

Всё это Саша и поведала Венчику. А потом ей пришла в голову такая мысль, что девушка даже ахнула:

– Скажи ему, что если он согласится, я напечатаю книгу с Олюшкиными стихами! Много-много таких книг сделаем, и он будет их раздавать «диким» мутантам и учить их грамоте, чтобы они смогли их прочитать.

Тут Саше стало очень стыдно; получалось, что она покупает согласие несчастного парня, используя его чувства. Но идея была так хороша, что девушка решила: ради столь важного дела она вытерпит муки совести. Пожалела лишь, что не вспомнила об Олиных стихах раньше. Лучше бы она и впрямь использовала именно их в качестве приложения к азбуке вместо своего кислотно-чешуйчатого «Зайчика». И Саша решила, что в любом случае напечатает книгу этих стихов, независимо от того, согласится Лёха стать учителем или нет.

* * *

Когда и как они оторвались от земли, Венчик не запомнил. Он так волновался, что все прочие мысли и чувства словно нырнули в его подсознание и попрятались там по извилинам и закоулкам. Да что там волновался – он просто-напросто сильно боялся. Венчик как зажмурился, едва Стёпик начал разбег, так и не открывал глаз, жалея о том, что затянул ремни сбруи спереди. Нужно было сесть наоборот, вперед спиной, обхватить руками лебединую шею «птеродактиля» и уткнуться лицом в его темную чешую.

И тут ему стало стыдно. Настолько, что из-под закрытых век покатились слезы. Это что же такое?! Ведь он уже не сопливый стажер, он – настоящий дозорный, которого сама Святая за проявленную храбрость наградила именным автоматом, и которому – именно ему, а не кому-то другому – замечательная девушка Саша, Снегурочка поручила столь ответственное дело! Да он ведь и сам так мечтал прокатиться «по небу»! И что теперь? Где его хваленая – а получается, что перехваленная – храбрость? И выходит, зря на него понадеялась Саша, если он трусит, еще даже не добравшись до «диких» мутантов? Как он предстанет перед ними – бледный, потный, с трясущимися коленями? Кто его, такого, станет слушать? Лично он бы не стал.

«Хватит ныть! – мысленно заорал на себя Венчик. – Открыл глаза!»

Он распахнул веки и вытаращил глаза так сильно, как только смог. Правда, встречный ветер заставил его заморгать, но, проморгавшись, выдавив из себя злостью практически весь страх, парень взглянул вверх. Увидев там вполне обычное небо, он тут же опустил взгляд – и восторженно ахнул. Внизу блестела река. Только теперь она выглядела речкой, которую можно было легко перепрыгнуть. Справа с ней соединялась еще одна речка, скорее даже ручей, а слившись, они образовывали речку пошире, перепрыгнуть которую уже можно было только с разгону. Но самое удивительное – на пересечении этих речек стояли домики! Малюсенькие, словно их сложили из щепочек дети. Венчик, не удержавшись, рассмеялся.

– Ш-што? – опустил к нему треугольную голову Стёпик.

– Всё такое маленькое! – повел рукой парень. – И домики игрушечные.

– С-сам ты игруш-шечный. Кузино это.

– Кузино? – перестал смеяться Венчик. Он знал про Кузино, слышал, что это большой поселок. Это как же высоко они летят, что он кажется таким крошечным?

На него вновь стал накатывать страх, но Венчик сжал зубы, тряхнул головой и, отведя взгляд от пугающе маленьких домиков, тем не менее, не стал закрывать глаза. И от пестрой красно-зелено-желтой красоты раскинувшегося под ним осеннего лесного ковра вспыхнувший в сердце парня восторг полностью вытеснил страх. До этого мгновения Венчик и представить не мог, насколько же, оказывается, прекрасен мир.

«И такую красоту кто-то захотел уничтожить?! – резануло по душе острой болью. – Этот кто-то должен быть слепым уродом, мутантом без сердца!» Перехватило дыхание. Парень только что осознал: «Не Катастрофа создала озверевших мутантов. Всё совсем наоборот».

От созерцания проплывающих внизу красот Венчик потерял чувство времени. Он будто находился в сказочном сне, из которого его вырвал вдруг больно ударивший по ушам скрежещущий свист. Парень невольно зажал уши ладонями, но даже сквозь них услыхал, как свист повторился – но более тонкий, почти мелодичный.

Венчик понял, что свистели Стёпик с Марусей – кто же еще? – и только убрал от ушей руки, чтобы спросить «птера», что на них вдруг нашло, как увидел перед собой пылающие восторгом желтые глаза-блюдца.

– Ты с-слыш-шал?! Ты с-слыш-шал?! Марус-ся тож-же с-свис-стит! Это я ее научил!

– А на кой черт? – буркнул Венчик. – Я чуть не оглох.

– Прос-сти, – стушевался Стёпик. – Я забыл, ш-што ты впервой летиш-шь…

– А в чем дело-то? Опасность, что ли, какая?

– Не, не опас-сность. Это мы «диким» с-свис-стим, ш-штоб на урок с-собиралис-сь.

* * *

Впрочем, на сей раз «на урок» собрались немногие, к окраине деревни встретить гостя вышли всего-то два человека, да и те смотрели на него с тревогой и опаской. Саша отыскала одежду, которая не была похожа на одеяния храмовников, и заставила Венчика в нее переодеться, но всё равно, видимо, непривычное городское одеяние отпугивало деревенских жителей, привыкших ждать из города только беду.

– Я вместо Саши, – широко улыбнулся парень. – Меня зовут Венчик… Вениамин.

– Што ишшо за Саша така? – блеснул на него глазами из-под сдвинутых бровей один из мутантов, а второй демонстративно почесал волосатый кулак.

– Ну, Саша… Снегурочка… – растерянно забормотал Венчик и вспомнил вдруг, о чем она его предупреждала: – Ой, извините, Александра Вячеславовна. Она попросила меня провести сегодня с вами занятие. Вот, она и учебники вам велела передать, – стал он снимать с плеч мешок.

– А сама што? – буркнул всё тот же «дикий».

– Сама не смогла. Вы же знаете, у нее ребенок будет, ей уже тяжело к вам добираться.

– А кады родит, придет?

– Конечно, придет! – закивал Венчик. – Ну, а сейчас…

«Дикие» повернулись и потопали к деревне.

– Погодите! Куда же вы? – крикнул им вслед парень. – А как же урок?

– Кады придет, тады и будет, – не оборачиваясь, ответил мутант.

– Если кто-то полетит со мной, она будет учить его в Устюге!..

Ноль эмоций.

– Вы хоть книги возьмите! – помахал Венчик вынутой из мешка азбукой. На эти слова «дикие» тоже не отреагировали. Тогда он пожал плечами, достал еще пару учебников, положил их в траву и снова крикнул: – Я их тут оставлю, заберите! Александра Вячесла… – не договорив, он махнул рукой и поплелся к отдыхающим в сторонке «птеродактилям».

В трех других деревнях его ожидало примерно то же – никто не захотел заниматься с Венчиком, а предложение кому-то одному учиться в Устюге вообще проигнорировали. Парень был на грани истерики: он не оправдал доверия Снегурочки, с треском провалил ее задание. Он не просто не сумел найти достойного кандидата в учителя – с ним вовсе не захотели общаться!

Парню не оставалось ничего иного, как воспользоваться последним советом Саши.

– Стёпик, – едва не плача от осознания собственной никчемности, обратился он к «птеру». – Ты Усов Починок знаешь?

– А то! – встрепенулся «птеродактиль». – У меня там знакомый ж-живет. В ш-шаш-шки играть любит[8]. Ты тож-ж, ш-што ли, хош-шь?..

– В какие еще шашки?! – выпалил, взрываясь, Венчик. – Я тебя по-человечески спрашиваю: отнесешь меня туда?!

– Дык, а я по-каковс-ски отвечаю? – выкатил желтые «блюдца» Стёпик. – Орет иш-шо, иш-шь!.. Залазь, давай, в упряж-жь, командир хренов.

Глава 7

Прощупывание почвы

В деревне Матвеевская поселился страх. Местные жители изо всех сил делали вид, что всё у них в порядке, жизнь идет своим чередом, но страху было плевать на внешнюю показуху – он прочно засел в головах матвейчан и никуда уходить не собирался.

Обезглавленное тело Серпа и трупы остальных лузян закопали позади амбара и забросали могилу навозом – как и не было тут никого. Только ведь каждый знал, что, как ни прячь концы в воду, сделанного назад не вернешь. И почти никто не надеялся, что это им сойдет с рук. Нет, никто из деревенских не жалел о содеянном, всё равно бы с голоду зимой поумирали. Но боялись они не столько самого наказания – самым ужасным было его ожидание.

Поэтому, когда в избу Авдея ворвался долговязый Семён и принялся, словно мельница, крутить длиннющими руками, тот сразу всё понял – еще до того, как гость начал вопить:

– Едут! Едут, Авдеюшка! Хана нам!

– А ну, цыть! – поднялся с лавки Авдей. – Пошто нам хана-то? Тады справились и теперича не пропадем. Беги-ка лучше в Емельяновскую за тамошними, а я покуда наших соберу.

Собственно, собирать никого и не пришлось. «Гостей» из Лузы ожидал не только Авдей – каждый нет-нет да поглядывал на видимый от деревни участок дороги. И вот, как и в прошлый раз, возле амбара стояли вооруженные кольями, вилами и косами матвейчане. Только теперь, не считая убежавшего в соседнюю деревню Семёна и самого Авдея, их было не тринадцать, а девять – в сражении с лузянами, помимо Варьки Лешей, погиб и однорукий Алексей. Емельчане тоже потеряли одного человека.

– Скока их? – прищурившись, бросил Авдей взгляд на дорогу.

– Пока одну телегу тока видели, – сказал горбатый Степан. – Чичас и остальные подоспеют.

Но, к удивлению Авдея и всех остальных, других подвод так и не появилось. А к амбару уже подъезжала запряженная тощей, костлявой лошадкой телега, в которой сидели двое – державший вожжи коренастый безухий парень в засаленной кепке с длинным козырьком и мужчина лет пятидесяти с гаком, одетый, будто капустный кочан, в многочисленные разномастные одежки и в натянутой до самых бровей вязаной черной шапочке.

Когда подвода остановилась, мужчина неспешно слез на землю, осмотрелся и подошел к амбару.

– Кто тут у вас главный? – обвел он собравшихся взглядом.

В этом взгляде, как и в голосе, не было ни презрения, ни злобы. А еще – в нем полностью отсутствовал страх, несмотря на то, что стоявшие перед ним девять мужчин и женщина сжимали в ладонях оружие – пусть примитивное, но ему бы хватило, – а руки самого гостя были пустыми.

Матвейчане переглянулись, и вперед шагнул Авдей.

– Ну, я, – сказал он. – И чо?

– Да нет, ничего, – пожал плечами приезжий. – Просто хочу знать, с кем говорить. А вы все тут?

– А ты со всеми враз говори. И како твое дело, все мы тутока, али нет?

Стоило ему это сказать, как из-за амбара вышли шестеро емельяновских мужиков и Семён.

– Чо тут, Авдей? – забегал вокруг глазами один из них. – Где ишшо кто?

– Слышал? – спросил у приезжего Авдей. – Говори, где другие?

– Какие другие? – сделал тот удивленное лицо. – Вы еще кого-то ждете? Нас с господином Стащуком, – показал он на возницу, – как вы видите, двое.

– А кто ты такой? – крикнул один из емельчан.

– Я-то? Кардан. Хозяин города монстров.

«Заседать» решили в избе Авдея. Кардан попросил, чтобы от каждой деревни присутствовали по два человека – иначе было бы слишком тесно и шумно, а разговор, как он намекнул, предполагался серьезный. От матвейчан, помимо самого Авдея, за грубо сколоченным дощатым столом восседала Степаха – остальные из-за ее бойкого языка и перечить не стали. Были тут и двое угрюмых, кособоких, похожих друг на друга как близнецы жителей деревни Емельяновская; оба представились именем Пётр, так что братьями они всё же вряд ли являлись.

Кардан сел на противоположную лавку. Обвел деревенских взглядом, достал из-за пазухи блокнот, что-то в нем записал и сухо произнес:

– Что ж, начнем, время не ждет.

– Тебя мы тоже не шибко ждали, – мотнула головой Степаха, но на нее тут же зашикали, а потом Авдей, откашлявшись в кулак, сказал:

– Ежели ты за урожаем, то ехай взад.

Остальные одобрительно загудели. Степаха хихикнула.

– Да на кой мне ваш урожай, – отмахнулся Кардан. – Его моим бойцам и на неделю-то вряд ли хватит. Дольше грузить-разгружать. Так ведь?

– Так ли, не так, тока мы его не дадим, – не очень сильно стукнул по столу кулаком один из Петров.

– Я уже сказал, мне вашего урожая не надо. Только сдается мне, что вам его тоже до лета может не хватить.

– А то уж наша забота, – пробурчал второй Пётр.

– Это да, – кивнул Кардан. – Только я хочу вам предложить не с голоду подыхать, а жить нормально – так, как вы еще и не жили.

– К тебе, што ль, идти, бандюками сделаться? – насупился Авдей. – Тока кого грабить-то станем, таких, как мы? Вот уж хрена тебе, – сложил он кукиш.

– Эти бандюки, – скрипнул зубами Кардан, – сами скоро ноги с голоду протянут. Я всем хочу помочь – как им, так и вам. Но если вы со мной говорить не хотите, то можете свои фиги сосать, или еще чего, по желанию.

Он сделал движение, чтобы подняться, но тут вдруг заговорила Степаха. Голос ее был по-бабьи звонким, но звенел он железом.

– Не слушай ты их, дурней, – сказала женщина, глядя прямо в глаза Кардану. – Раздухарились они, как дети малые, оттого, што ты не убивать их пришел, а так, побалакать. Мужик – он ить до смерти ребенок, хошь мамкину сиську сосет, хошь женкину тискает. Ты не им, бестолковым, ты мне-ка скажи, чо ты хошь?

– Да уж от тебя-то, клуши рябой, он ничо, поди, не захочет, – выдавил гаденький смешок один из Петров, за что тут же и получил от Степахи кулаком по носу – только сопли кровавые на стол брызнули. После чего женщина вновь перевела взгляд на Кардана и спокойно сказала:

– Говорю ж – дети. Так пошто ты к нам приехал-то?

– В городе жить хотите? – спросил гость, глядя теперь уже только на Степаху. – Одетыми-обутыми, с крышей над головой, и чтобы еды вдоволь?

– Ты ж сам говорил, што у тя в городе тож с голодухи ноги протягивают! – вскочил, не выдержав, Авдей.

– А я не про свой город, – ответил Кардан, продолжая смотреть на женщину. – Не про Лузу.

– А каки ишшо города тутока? – свела она куцые брови над изрытым оспинами носом.

– Я говорю сейчас о Великом Устюге.

– Сдурел?! – повскакивали на ноги теперь уже и оба Петра, и вместе с хозяином избы замахали руками.

– Ты хоть слыхал, што в том Устюге?! – завопил Авдей.

– Тамока уроды краше нас! – подхватил один Пётр. – Больше нас вдвое, что вверх, что вширь!

– И их тамока столько, – загундосил второй разбитым носом, – што комарья на болоте!

– Они там друг дружку едят, как зверье дикое, – добавил Авдей. – И нас с говном схарчат, коли сунемся. Не, иди ищи других дурней.

– Хорошо, пойду, – теперь уже и впрямь поднялся на ноги Кардан. – Только учтите, второй раз я вам этого предлагать не буду.

– А ну, сели все! – гаркнула Степаха так, что с потолка посыпалась какая-то труха, а на лавки тут же опустились не только деревенские мужики, но и хозяин Лузы. Увидев, что порядок восстановился, женщина тихо, даже ласково, сказала Кардану: – А ты, милок, тож не ерепенься шибко-то. Растолкуй сперва, што да как, а опосля уж мы покумекаем.

– Я хочу захватить в Устюге власть, – просто и буднично, словно речь шла о походе в лес по грибы, сказал Кардан. И от этой будничности, от почти равнодушного тона, несущего в себе куда больше уверенности, чем какой-нибудь похожий на лозунг звучный призыв, находящиеся в избе мутанты сразу прониклись доверием к этому незнакомому им в сущности человеку, которого еще несколько минут назад считали чуть ли не главным своим врагом. И который, почувствовав это, тут же заговорил более эмоционально и властно: – Я знаю, что это не так уж легко, что устюжане просто так не сдадутся. Вот только бояться их не стоит – ничем они от нас не отличаются и друг друга не едят. А то, что их много – это верно. И всё же не бесчисленное множество, насчет комарья – это уже байки. Однако сейчас их наверняка больше, чем моих бойцов. Вот поэтому-то я и пришел к вам.

– А ты што, не видишь, скока нас тутока? – не выдержал Авдей. – Вот уж прибавка твоему войску будет – устюжские сразу в штаны наложат, как нашу Степаху с косой увидят!

Женщина свирепо зыркнула на Авдея, но ничего не сказала, видать, думала примерно так же, а потому снова перевела взгляд на Кардана.

– Я вас пока не в войско записывать пришел, – сказал тот, между тем что-то черкнув в блокноте. – Если уж на то пошло, я даже своим еще об этом плане не говорил, вы первые, кто о нем услышал.

– А пошто тады? – спросила Степаха.

– Я хочу, чтобы вы обошли как можно больше деревень и сел в окрестностях Лузы и узнали, готовы ли их жители поддержать меня, выступить вместе со мной на Устюг и остаться в нем жить.

– Дык… – мотнул головой один из Петров. – Это ж не быстро, ежели всех-то обойти.

– А сильно быстро и не надо. Я планирую операцию на позднюю осень или даже на начало зимы, когда прочно встанет река. Но до этого я должен буду точно знать количество тех, кто согласен пойти со мной.

– Как мы тебе колвишество скажем, коли никто у нас, окромя как по пальцам своим, щитать не умеет? – нахмурился Авдей.

– Будете брать с собой в деревни палки и ставить зарубки – столько, сколько человек согласится. Потом дадите эти палки мне, и я сам всё посчитаю.

В избе повисла тишина, мужики и Степаха задумались. Как раз она наконец и прервала молчание:

– Так што, зарубок-то мы тебе наделаем – чай, не лес рубить.

– Нужно не «наделать», а сделать их ровно столько, сколько будет согласных меня поддержать! – резким тоном поправил ее Кардан. – Если вы решите в угоду мне «приписать» побольше людей – по сути, «мертвых душ», – то сделаете хуже не только мне, но и себе, ведь я потом увижу реальную картину и вас за обман по головке не поглажу. Наоборот, будет лучше и правильнее, если вы не станете отмечать тех, в ком не уверены, кто будет колебаться. Это понятно?

– Чай, не дурни, – пробурчал Авдей. – Зарубим так, как есть.

– Своих тоже не забудьте «сосчитать», может, и у вас не все согласятся.

– Согласятся, куды денутся! Всяко лучше в бою голову сложить, нежели с голоду загнуться.

– Вот и я о том, – поднялся Кардан и направился к выходу. Возле двери остановился и добавил: – Кто-то голову и впрямь положит, войны без жертв не бывает. Но кто в живых останется – не пожалеет, что со мной пошел, это я вам обещаю.

* * *

Да, именно это и было главным планом Кардана – завоевать Великий Устюг, захватить в нем власть. Став «хозяином города монстров», он поднялся всего лишь на первую ступеньку. Теперь нужно было просчитать и продумать всё, чтобы шагнуть действительно высоко. Впрочем, думано-передумано было уже предостаточно. А кое-что из задуманного Кардан уже начал осуществлять. Сейчас вот запустил процесс увеличения численности войска. Чуть раньше – тоже неспроста – приказал своим людям ловить собак и волков.

Нападение на Устюг он запланировал на конец осени – начало зимы, когда прочным льдом покроется река, но снега будет еще не слишком много. Впрочем, снег – это не так страшно, в любом случае для этого будут изготовлены снегоступы. А вот крепкий лед на реке для успешного выполнения плана необходим, поскольку именно по нему и побегут запряженные в легкие сани – на одного человека – собаки с волками. Но и это было лишь частью плана, стратегической задумкой.

Полной, детальной схемы у Кардана еще не было, да и быть не могло, поскольку он пока не владел самым для этого важным – информацией. Поэтому он и не объявил еще своим «монстрам» о том, какое событие ожидает их вскоре. Очень хотелось сказать, аж язык чесался, ведь это так воодушевило бы бойцов, да и его авторитет поднялся бы как никогда. Но Кардан не привык давать обещания, если не был уверен в их исполнении. А сейчас он еще ни в чем уверен не был. Он понятия не имел, что творится в Устюге, какой там расклад, сколько вообще человек может оказать им сопротивление.

До Лузы долетали слухи о возглавляемых жестокой Святой злобных храмовниках – чуть ли не поедающих младенцев подземных чудовищах. И о не менее жестоких, похожих на громадных мохнатых пауков, заполонивших надземную часть города, слугах ужасного Деда Мороза, умеющего превращать людей в лед. Кардан не верил в чудеса и сказки, он прекрасно понимал, что услышанные им байки прошли через длинную цепочку рассказчиков и обросли небылицами, как гнилой пень мхом. Но что-то ведь лежало в их основе! Как минимум, можно было сделать вывод, что в Устюге хозяйничали и противоборствовали две силы – подземные слуги некой Святой и наземные мутанты, подчиненные какому-то Деду Морозу. Впрочем, в превращающего в ледышки людей Деда Мороза Кардан тоже не особо верил – наверняка приврали для красного словца. А про Святую он слышал не раз – забредали в Лузу жители дальних лесных деревень, спасавшиеся от неких карателей, якобы посылаемых для «разборок» как раз этой самой злобной хозяйкой.

Именно Святую и ее храмовников Кардан почему-то и считал главной опасностью, той силой, которая в первую очередь и будет противостоять его войску. Про нее, не сбрасывая, конечно, со счетов и бородатого сказочного старца, ему хотелось узнать как можно больше. Но послать разведчиков непосредственно в Устюг, не зная положения тамошних дел, он не рискнул, слишком велика была опасность провала. На то, что его разведчики вынесут пытки и ни в чем не сознаются, Кардан и надеяться не смел. А сообщать заранее неприятелю о своих планах он ни в коем случае не собирался. Потому и отправил он людей не в сам Устюг, а в окрестные деревни и села. Там он надеялся получить информацию, более приближенную к действительности, чем та, которой он располагал.

Кроме сведений о неприятеле, разведчики должны были выяснить настроения самих деревенских жителей. Кардан полагал, что вряд ли они получали от лесной жизни наслаждение, и наверняка не отказались бы поселиться в городе. Поэтому он велел своим людям, не выдавая даже им своих окончательных планов, оценить расклад: кого в окрестных устюгских лесах больше – сторонников или противников городской власти (если таковая вовсе имеется). Это знание весьма пригодилось бы Кардану в дальнейшем для возможного увеличения своей армии.

* * *

Цапл отделился от других разведчиков почти сразу. Впрочем, сделал он это не по своей воле – четверо остальных попросту не захотели иметь с ним дело, помня, как он отказался идти с Карданом. Цапла это не особо огорчило, по своей натуре он и так был, что называется, сам по себе.

Правда, теперь ему предстояло быть куда осторожнее – если хищник-одиночка не решится напасть на пятерых, то на одного вполне может осмелиться. Утешало то, что теперь, осенью, зверье в лесу, как правило, сытое, что всё-таки уменьшало риск быть съеденным. К тому же, имелся у Цапла и арбалет с десятком коротких тяжелых стрел – так что даже от четырех-пяти мутоволков, вздумай они напасть на него, парень надеялся отбиться.

Но ему повезло, никто на него не напал ни днем, ни даже во время ночевки, которую он устроил себе в густом переплетении ветвей мутировавшей кривой березы, практически не сомкнув, правда, при этом глаз, реагируя на любой шорох.

А еще больше повезло Цаплу на исходе второго дня, когда он уже начал тревожиться, так и не повстречав на своем пути ни единой деревни. Сначала он услышал, как невдалеке хрустнула ветка. Парень прижался к стволу ближайшего дерева – разлапистой, изуродованной радиацией сосны, – снял с плеча арбалет и, стараясь сделать это бесшумно, потянул взводный рычаг. Однако натянувшаяся тетива в момент сцепления с замком щелкнула, и Цапл тут же услышал, как невдалеке, по другую сторону сосны, кто-то тихонечко ойкнул.

Голос был непонятно чьим, то ли мужским, то ли женским, но уж, во всяком случае, человеческим точно, так что парень, держа наготове взведенный арбалет, вышел из-за дерева и позвал:

– Эй! Кто там? Выходи, не трону.

Из-за куста ольшаника метрах в трех впереди показалась худая, тонкая рука. Она отодвинула в сторону ветки, и на Цапла уставились испуганные глаза, которые на морщинистом, темном, не то загорелом, не то просто грязном лице выделялись особенно ярко. Лицо обрамлял грубый серый платок, закрывавший и лоб, и подбородок.

– Выходи, выходи, – опустив арбалет, махнул рукой Цапл.

Ветки дрогнули, закрыв на мгновение лицо, а потом из-за кустов вышла женщина – невысокая, худенькая, одетая в длинное, до земли, серое, как и платок, сшитое из мешковины залатанное платье. Если бы не откровенно немолодое лицо, ее можно было бы принять за девчонку. В одной руке незнакомка держала корзинку, до половины наполненную грибами, другой схватилась за платок, словно пытаясь натянуть его еще сильнее на подбородок.

– Не бойся, – сказал ей парень. – Я дурного не сделаю. Я людей ищу, второй день по лесу плутаю.

– Почему? – робко спросила женщина. Голос у нее и впрямь оказался слишком грубым, почти мужским.

– Почему плутаю-то? А не был здесь никогда раньше. Я ведь издалека сам-то, из Азулова, слыхала когда?

Цапл выдумал название деревни, но сделал это так, чтобы не забыть потом самому: перевернул имя родного города Луза и добавил распространенное для названий сел и деревень окончание «ово». Парень вообще давно вывел для себя правило: если уж приходится врать, то делать это нужно не огульно, а весьма аккуратно, по возможности используя максимум правдивой информации – так потом и вывернуться, если прижмут, проще, и сам в своем вранье не запутаешься.

– Нет, не слыхала, – мотнула головой женщина.

– Да и ладно, – махнул рукой Цапл, отпустил взводным рычагом тетиву и забросил арбалет за плечо. – В Азулове никто боле не живет, так что и знать его незачем. А ты сама-то откуда? Есть тут рядом жилье? Да, звать-то тебя как? Я вот – Се́рьга. Серёга.

– Я – Мария. Можно Маша. Живу в Усовом Починке, рядом тут.

– Как думаешь, примут меня там? Заночевать хотя бы дозволят?

– Так ежели ты, как говоришь, дурного делать не станешь, чего бы и не принять? Решать, конечно, не мне, пусть и другие на тебя посмотрят. А ночевать есть где – на днях тетка Клава померла, изба пока свободная. Но там с Лёхой нужно говорить… В общем, пошли, коли хочешь.

– Я смотрю, – сказал Цапл, шагая по лесной тропинке, на которую они вскоре вышли с Марией, – что ты говоришь шибко правильно, не по-деревенски.

– Так я родом из Устюга, – сухо выдавила женщина, а потом вдруг всхлипнула, плечи ее затряслись, и Цапл, заглянув ей в лицо, увидел, что она плачет.

– Ты чего, Маш?.. – участливо спросил парень, в то же время лихорадочно нащупывая кнопку включения лежащего в кармане диктофона; она из Устюга, вот уж нежданная удача-то!

– Дочка у меня там осталась, – подняла на него яркие, блестящие от слез глаза Мария. – Доченька моя родная, Катюшенька!.. Я ведь там ее родила, в Устюге, я думала, что несмотря на любую беду, мы с моим солнышком всегда будем вместе! А потом…

Она вдруг одним рывком сорвала платок, и Цапл, будучи сам мутантом и каких только уродств не насмотревшийся, всё же невольно вздрогнул. Женщина оказалась не просто лысой – с нее будто по самые брови сорвали скальп, настолько изъязвленной, покрытой багровыми рубцами и гнойными коростами была ее голова. Но это было еще не всё. Словно восполняя потерю, шею Марии закрывала окладистая рыжая борода. Женщина поймала ошарашенный взгляд Цапла, горько усмехнулась, а затем ее будто прорвало, и она поведала ему такую историю, что он лишь мысленно молился: только бы не села в диктофоне батарейка.

В Усовом Починке его приняли настороженно, но Цапл и сам повел себя так же: посматривал на деревенских мужиков с опаской, отвечал односложно – короче говоря, пытался произвести впечатление простого, недалекого, обиженного жизнью еще больше, чем местные. А поскольку и внешне он был стопроцентным мутантом – с маленькой, изъязвленной головой и длиннющим загнутым носом, – то ему быстро поверили. Во всяком случае, гнать пока из деревни не стали и даже предоставили жилье – как и говорила Мария, оставшуюся после смерти некой тетки Клавы избу. Правда, молодой парень Лёха, являвшийся покойной, как понял Цапл, кем-то вроде зятя, угрюмо на него глядя, сказал:

– Пока живи, но ежели чо – турну в шею. И не трожь в избе ничо, я опосля сам приберусь.

– Хорошая была женщина? – осторожно спросил Цапл.

– Не твово ума дело! – огрызнулся Лёха, а потом всё же сказал на удивление теплым голосом: – Шибко хорошая. Таких боле нет. А ить жизнь ее с рожденья наказала – уродство на спине было, будто ишшо одни руки, маленькие тока… И енто ить ишшо до радияции той, будь она неладна!.. Другой бы озлобился, а тетка Клава нет – жила так, што и другим радостно делалось. И дочку родила – таку, што… А-а!.. – махнул вдруг рукой, будто отрубая что-то, парень и, вновь став хмурым, закончил: – Так што смотри мне, в избе штоб не трогал ничо!

А на следующее утро тот же самый Лёха разбудил его, бесцеремонно зайдя в избу и начав трясти за плечо:

– Эй, Серьга, хорош дрыхнуть, а то и смерть свою проспишь! – А когда Цапл раскрыл глаза и сел, спросонья моргая на незваного гостя, добавил: – Учиться хошь? К нам тут хрен один из Устюга прилетел.

– Прилетел?! Из Устюга?!.. – подскочил Цапл, не понимая, на самом ли деле он проснулся, или всё это ему только снится.

Но Лёха понял его реакцию по-своему:

– Да ты не боись, то не каратель! Он от Сашки нашей.

Глава 8

Подходящий кандидат

Венчик летел в Усов Починок с ужасно тяжелым сердцем, будто и впрямь камень за пазухой держал. После Сашиного рассказа о погибшей девушке Ольге ему тошно было от одной только мысли, что он станет использовать эту смерть для собственной выгоды. Ладно, пусть не для собственной – от этого было не намного легче. Правда, он видел, что и самой Саше, когда она это говорила, подобная затея была поперек горла, но ведь они оба полагали, что до нее дело не дойдет, что это лишь так, на крайний случай. Но этот крайний случай настал, и теперь, летя на встречу с Олиным парнем Лёхой, Венчику очень хотелось отвязать ремни, ухнуть вниз и провалиться сквозь землю.

Земля вскоре и в самом деле понеслась навстречу, но провалиться сквозь нее Венчику не довелось – Стёпик приземлился, как всегда, элегантно и мягко. Видя, что парень топчется на месте, «птер» легонько подтолкнул его крылом:

– С-ступай давай, ш-што вс-стал? Мы с-с Марус-сей покуда здес-сь, на полянке погреемс-ся.

Большая поляна, на которую приземлились «птеродактили», была засыпана красной и желтой осенней листвой, на которой весело играли солнечные лучи. Всё это выглядело так по-праздничному красиво, тепло и уютно, что Венчик едва не заплакал от жалости к себе: эти счастливые влюбленные будут тут нежиться под солнышком, а ему предстоит гадости делать!.. И, чтобы и впрямь не расплакаться, он резко повернулся и быстро зашагал по тропе к деревне.

Лёха ему, как и ожидалось, не обрадовался.

– Я ить говорил ей ужо, – проворчал он после того, как Венчик передал ему Сашину просьбу, – што учиться не желаю, и никто у нас тутока енто не хочет. Пошто опять-то за свое? Вот хорошая девка, а всё одно бестолковая!

– Она не бестолковая, – вступился за Сашу Венчик, – просто ей деваться некуда. У нее это мечта всей жизни – сделать вас грамотными. Хотя бы кого-то!.. Ведь не для себя же она старается – для вас! А вы… А вы… – Парень почувствовал, как слезы опять подступили к глазам и горький комок перехватил горло. Не хватало еще тут разрыдаться!.. Собравшись с силами, он процедил сквозь зубы: – Она Олины стихи хочет напечатать, чтобы все их смогли прочитать, а вам и этого не надо.

– Я Олюшкины стиши и так помню, – буркнул Лёха, а потом всё же спросил: – Куды ишшо печатать-то удумала?

– В книгу, куда еще, – тем же тоном пробурчал Венчик. – Только что толку, если эту книгу никто прочитать не сможет? – Тут он достал из мешка два оставшихся учебника и протянул Лёхе. – Вот, это тоже она напечатала. Для вас. Учить по ним вас хотела. На, возьми на память о человеке, который вам добра желал.

Отдав книжки, Венчик развернулся и собрался уже зашагать назад, как услышал вдруг:

– Погодь-ка!..

Парень оглянулся.

– Что еще?

– Што-што!.. Сашке прям вот тока я и нужен? А ежели кто другой?

– Ты же сам говоришь, что никто у вас не хочет учиться.

– Никто и не хочет… Тока вчерась у нас пополнение вышло.

– Что у вас вышло? – не понял Венчик.

– Што надо, – проворчал Лёха. – Значица, так… Стой тутока и жди. Я чичас!

Венчик не успел ничего уточнить, как тот развернулся и быстро зашагал в глубь деревни. Парень огляделся, увидел лежащее неподалеку бревно, подошел к нему и уселся, приготовившись к ожиданию непонятно чего.

Ждать пришлось не так уж долго. Лёха вернулся. Но не один – с ним пришел молодой долговязый мутант с шарообразной, маленькой, покрытой язвами головой. Внимание Венчика привлекли круглые, как у совы, глаза парня и очень длинный, загибающийся книзу нос. Он вообще был похож на большую бескрылую птицу, даже смотрел как-то по-птичьи, почти не моргая, склонив чуть набок голову.

– Вот, – пихнул Лёха круглоглазого в плечо. – Ежели удумает, пущай он летит.

– Тебя как зовут? – спросил Венчик и протянул парню руку. – Меня – Вениамин. Можно Венчик.

– Сергей, – неуверенно пожал его ладонь долговязый. – Можно Цапл.

– Как?.. – едва удержался от смеха Венчик, но, мотнув головой, поспешно сказал: – А! Понял. Я тебя Серёгой буду звать. Идет?

Цапл в ответ кивнул и спросил:

– Лёха говорит, ты из Устюга. Так ли?

– Так. А он сказал, зачем я здесь?

– Всё я ему сказал! – встрял в разговор Лёха. – Што ищешь для Сашки, кого она в Устюге учить станет.

– Так ли? – снова спросил Цапл, уставившись на Венчика немигающим взглядом.

– Так, – кивнул тот. – Только он сказал, зачем это?

– Сам сказывай, – махнул рукой Лёха и даже шагнул в сторону: мол, я тебе товар доставил, а пробу уж ты сам снимай.

Венчик подробно рассказал Цаплу о Сашином замысле, а потом спохватился:

– Погоди… Мне сначала нужно твои способности проверить. Вдруг ты вообще к учебе неспособный.

– Да вроде не дурак, – сказал тот. – Меня бабка в детстве буквам учила, и считать я маленько могу.

– Так это же замечательно! – потер руки Венчик. – Сейчас проверим… Нет, подожди, я о самом-то главном еще не спросил: ты сам-то хочешь в Устюге поучиться, а потом вернуться к ди… в смысле, сюда и ходить по деревням, учить людей?

– Конечно, согласен, – чуть с хрипотцой, явно волнуясь, ответил Цапл. И это волнение было таким непритворным, что Венчик просто расцвел.

– Дай, пожалуйста, учебник, – повернулся он к Лёхе.

– Чаво те дать? – заморгал тот.

– Ну, книжку, что я тебе отдал.

– Так я их в избе оставил. Пошто, думаю, таскать-то – помну ишшо али изгваздаю…

– Принеси, пожалуйста, – попросил Венчик, и когда Лёха, бурча что-то под нос, удалился, сказал Цаплу: – А мы, Серёга, чтобы время зря не терять, давай пока что-нибудь посчитаем.

– Давай, – тряхнул головой тот. – Могу нас посчитать. Ты да я – это раз и два.

– Молодец. А когда Лёха вернется, сколько нас будет?

– Ты да я – так и останемся, ежели ты не уйдешь.

– Нет, я имею в виду не нас с тобой, – замахал руками Венчик, – а сколько тут будет стоять человек вообще?

– Откуда же мне знать? – округлил и без того круглые глаза Цапл. – Вдруг еще кто придет? – Парень неожиданно рассмеялся. – Да шуткую я! Три нас будет.

– Ага, – обрадовался Венчик. – А если еще трое придут?

Цапл призадумался, начал шептать под нос и загибать пальцы, а потом выдал:

– Шесть. Правильно?

– Правильно. С тебя, похоже, толк будет. Сейчас только на буквы тебя проверю еще – вон, Лёха как раз возвращается.

– А покуда он не вернулся, ты мне вот еще что скажи, – тронул Цапл Венчика за рукав. – Лёха говорил, что ты прилетел. Это он тоже шутковал?

– Нет, я и правда прилетел.

– Как это?..

– Ну… – Венчик растерялся. Он совсем не подумал о том, что Серёге тоже сейчас придется лететь. А вдруг он настолько испугается Стёпика, что категорически откажется?.. Нужно было не с проверки знаний начинать, а как раз с этого! Впрочем, какая разница, с чего… И, набрав в грудь воздуха, будто собираясь нырять, он выдохнул: – На драконе. Знаешь, как в сказках? Только этот огнем не плюется и вообще добрый.

Цапл неуверенно засмеялся.

– Смешно, – сказал он. – А если по правде?

– А если по правде, – вздохнул Венчик, будучи уже почти уверенным, что Цапл откажется лететь, – то почти на драконе. Слыхал про птеродактилей?.. Э, да откуда! – махнул он рукой. – В общем, это ящерка такая, только больша-ая, с крыльями. Но думает и говорит, как человек, потому что мозг у нее человеческий. У него, в смысле. Его Стёпик зовут.

– Такого не бывает. Какого рожна ты мне сказки рассказываешь?

– Я тебе эту сказку тож могу рассказать, – сказал подошедший к ним Лёха. – Тока то не сказка, а быль. Я-то на Степане не летал, врать не буду, но с ним самим знаком. Хороший парнишка, добрый. Не боись, он людьми не питается.

– Парнишка? – взмахнул длинными руками Цапл. – С крыльями? Что у вас тут за грибочки растут?..

– Грибочки у нас хорошие: белые, подосиновики. Маслята есть, рыжики. А ты, чем глаза пучить да языком молоть невесть што, шел бы, да и посмотрел на Степана-то. Тутока он, недалече. Да не один, а с Марусей – с подругой евонной. Та, конечно, не шибко говорлива, тока шипеть и может, но крылья и у ёй имеются.

Маруся Цапла добила. Он вдруг поверил парням, поскольку представить, что лесной деревенский мутант можешь такое сочинить, было еще труднее. Его разобрало нешуточное любопытство.

– Где ваши драконы? Идем!

И они пошли. Правда, выйдя вскоре на цветастую поляну, застали там одного лишь нервно расхаживающего взад-вперед, задрав к небу длинную шею, Стёпика. Маруся исчезла.

* * *

Когда Венчик ушел в деревню, Стёпик с Марусей улеглись рядышком на поляне. «Птеродактильша» утробно проворковала, словно мурлычущая гигантская кошка, и положила голову Стёпику на спину. «Птер» от нахлынувшей нежности сам чуть не замурлыкал.

– Эх-х, – выдохнул он. – Могла бы ты говорить – с-совс-сем бас-ско было бы…

Маруся ткнула его головой, и Стёпик потерся лбом об ее лебединую шею:

– Ладно, не с-серчай, это я так… Ты мне вс-сё одно люба. Не знаю вот тока – вс-сё ли ты понимаеш-шь, ш-што я тебе говорю.

– А хошь, скажу тебе-ка? – раздался вдруг скрипучий голос.

Стёпик едва не подпрыгнул – на миг ему показалось, что это заговорила Маруся.

Но это, конечно, была не она. Шагах в пяти от крылатой парочки стояла, опираясь на суковатую клюку, согнутая чуть ли не до самой земли старуха и недобро щурилась из-под редких, спадающих на лоб седых волос на обалдевшего Стёпика единственным зрячим глазом. Она шевельнула покрытым бородавками длинным крючковатым носом и проскрипела:

– Што, петух недоделанный, не узнал мя, што ль?

Злобно зашипела на незваную гостью Маруся, но «птер» ласково шепнул подруге:

– Тиш-ше, тиш-ше, ш-шуткует она, – а старухе ответил уже в полный голос, который, правда, слегка при этом дрожал: – К-как вас-с не узнаеш-шь-то, Матрена Ивановна. Вы пош-што тутока?

– То мне лучше знать, пошто я где, а те незачем. А вот ты мне-ка на вопрос не ответил.

– На какой вопрос-с?.. Хочу ли я, ш-штоб вы с-сказали, понимает ли меня Марус-ся?

– А раззи ж я ишшо какой задавала?

– А вы ш-што, и в с-самом деле про Марус-сю с-сказать мож-жете? – округлил и без того гигантские желтые глаза «птер».

– Чичас вот поговорю с ей – и скажу.

– Да как вы с-с ней поговорите, еж-жели она… – взвился было Стёпик, но вспомнил вдруг, что рассказывали про старую «ведьму»: мол, она со зверями, будто с людьми, разговаривает, все их языки знает; и в нем вспыхнула дикая надежда: – Поговорите, Матрена Ивановна! Пож-жалуйста, поговорите!.. А мож-жет… мож-жет, вы ее по-человечьи говорить научите?..

– Ах, ты!.. – пристукнула вдруг клюкой по земле старуха. – Не петух ты, ошибалась я нашшот тя шибко!

– А-а… кто?..

– Козел безрогий, вот кто. Все вы, мужики, такие – хошь с крыльями, хошь без. Вам бы, окаянным, тока штобы вас понимали, да по-вашему с вами балакали, под вашу дудку плясали! А сам-то пошто ее понять не хошь, по-еенному говорить не научишься?!

– Ох, ты!.. – сел на землю «птер». – А ведь я и в с-самом деле козел… Как я с-сам-то до того не додумалс-ся?..

– А нечем, видать, думать-то, – сказала Матрена Ивановна. – Говорено ж было ужо: мозги-то те куриные Подземный Доктор вставил[9]. А теперича – брысь! Погуляй покеда. А мы с твоей Марусей по-девичьи пошушукаемся, косточки твои перемоем.

– Зачем мои кос-сточки мыть?

– Ну, не хошь – сам мой. Сказано те: брысь!

Старуха замахнулась клюкой, и «птер», хлопая крыльями, запрыгал к дальнему краю поляны. Там он залег, сожалея, что не может слиться цветом с опавшей листвой, и, старательно прислушиваясь, стал наблюдать за действиями Матрены Ивановны.

Горбатая «Баба-Яга» подошла между тем вплотную к Марусе и, поглаживая ее склоненную к земле шею, стала что-то шептать ей на ушко. Разумеется, с такого расстояния, говори старуха даже в голос, Стёпик всё равно ничего бы не услышал. Зато до его слуха долетало шипение подруги, теперь вовсе не злобное, а напротив – умиротворенное, даже будто бы ласковое. Это было удивительно, и у «птера» вновь затеплилась надежда: а вдруг старая «ведьма» и в самом деле понимает Марусю, говорит с ней на одном языке? Вдруг и ему потом расскажет, что думает о нем подруга, чего хочет, о чем мечтает?..

Матрена Ивановна оторвалась от «птеродактильши» и призывно махнула ему клюкой. Стёпик со всей прыти поскакал назад.

– Вот што, – сказала старуха, снимая с плеч холщовый мешок, который «птер» принял вначале за продолжение горба. – Мы чичас с Марусей в Устюг слетаем.

– Ш-што?!.. – плюхнулся на задницу Стёпик и опять стал заикаться: – К-куда вы с-слетаете?.. С-с М-марус-сей?!.. Пош-што?.. К-как?!

– Ка́ком книзу, – проскрипела Матрена Ивановна. – Кверху-то небаско, да и неловко ить.

– Но Марус-ся не возит никого! – жалобно взвыл «птер». – И вообш-ше… на ш-што вам в Ус-стюг-то?

– А на то, што дело у мя тамока имеетси, – соблаговолила наконец-то почти нормально ответить старуха. – Мне-ка птичка в клювике давеча весточку принесла, што Саша на сносях.

– Ну да, на сносях. И ш-што?

– А то, курьи твои мозги, што отец-то у робеночка знашь, поди, кто?

– Дык… это… Глеб. Кто иш-шо-то?

– Вот то-то, што Глеб. А ты того Глеба видал? А Сашоньку? Кабы ты думать-то мог, то, поди, ужо тож переживать за девоньку начал бы. Я вот переживаю. А потому хочу сама посмотреть, што там да как. И помочь, коли што неладно. Уразумел, петушина ошшипанный?

– Но Марус-ся вас-с не понес-сет!

– То она сама те сказала?.. А мне-ка вот другое нашипела.

– Так у нее и упряж-жи нет! А с-свою я дать не могу – мне с-самому с-скоро двоих нес-сти! Вы подож-ждите, я этих отнес-су и за вами вернус-сь.

– На петухах не летаю, – скривила длинный нос «ведьма». – А упряжь я уж как-нить сроблю – чай, лошадей за свою жисть не одну сотню запрягла.

Она и впрямь достала из своего мешка нечто похожее на конскую упряжь, лихо закрепила ее на Марусиной шее, которую «птеродактильша» услужливо опустила на землю, затем, покряхтывая, вскарабкалась на нее и, усевшись верхом, сунула ноги в искусно сделанные петли, а еще одну, побольше, накинула на себя вроде пояса.

Маруся повернула к Стёпику голову и что-то прошипела, обласкав его влюбленным, но будто извиняющимся взглядом.

– Просит те передать, – нехотя скрипнула старуха, – штоб не забижался на ее шибко. И штоб не ждал, вез свою поклажу в Устюг. Она тя сама опосля отышшет.

– Ладно, – обреченно вымолвил Стёпик. – Только ты ос-сторож-жнее там!..

– Это ты мне-ка? – спросила Матрена Ивановна.

– Нет.

– Щасливо тады оставаться.

Старуха похлопала свободной от клюки рукой по шее его подруги, и Маруся, разбежавшись, круто взмыла к небу.

* * *

Говоря откровенно, Цапл испугался. Насчет драконов он Венчику с Лёхой всё же поверил, но когда своими глазами увидел «птеродактиля»… Он и сам не мог объяснить, что почувствовал в тот момент, кроме страха. И лишь то, что парни оставались совершенно спокойными, помешало ему развернуться и задать стрекача. «Они не врали! Они не врали!.. – застучало звонкими молоточками в голове. – Но тогда что, мне и впрямь придется на этом лететь в Устюг?!..»

Будто услышав его слова, Венчик сказал:

– Вот на нем и полетим. Только где же Маруся? Погоди-ка…

Парень зашагал навстречу заметившему их и приближающемуся большими прыжками «птеру». Встретившись, они о чем-то поговорили (да-да, Цапл определенно услышал, как «дракон», шипя и посвистывая, отвечал Венчику, до него долетали обрывки фраз: «ведьма… в Ус-стюг… с-сделала упряж-жь… не с-силой ж-же держ-жать…»), а потом «птеродактиль» остался сидеть на поляне, а парень вернулся и сказал:

– Там с Марусей ерунда какая-то вышла, ну да ладно, не суть. Стёпик готов нас везти. Правда, я твою грамотность так и не проверил… Давай-ка по-быстрому, для порядку.

Венчик открыл книжицу и ткнул пальцем в страницу:

– Это какая буква?

– «А», – сказал Цапл, решив не открывать свои способности полностью, но и полным тупицей не показаться.

– А это – какая?

– «Бэ».

Венчик пролистнул несколько страниц.

– А это?

– «Лэ».

– Вообще-то, «эль», ну да ладно… А прочитать вот это слово можешь?

– Лэ… то бишь, эль… е… сэ… нет, сы…

– «Эс», – поправил Венчик. – Но тут не надо буквы правильно называть, тут их надо слитно читать, чтобы слово получилось.

– Слитно?.. Ну, тогда тут «лес» получился. Правильно?

– Правильно, молодец. А вот это?

– Л-лл… о-оо… па-а… лопа… А вот эту, на грабли похожую, я забыл…

– «Тэ», – подсказал парень. – Она ведь еще на топор немножко похожа, правда? Вот тебе и «тэ», так легче запомнить.

– На топор не шибко похожа. Ну, пусть… – и Цапл продолжил, хотя давно уже прочитал и понял это слово: – Лопа… тэ-э… а-а. Лопата.

– Здорово! – обрадовался Венчик. – Ладно, хватит. Понятно, что толк с тебя будет. Так что идем к Стё… Э, нет, не идем. С оружием в Устюг нельзя. Отдай Лёхе арбалет, он его сохранит.

Цапл только тут до конца осознал, что и впрямь полетит сейчас в Устюг. В сам Устюг, о котором он должен был всего лишь разузнать у лесных мутантов! Кардан даже помыслить не мог, что одному из разведчиков удастся проникнуть в сам город. А ему, Цаплу, это не просто удастся – он даже какое-то время будет там жить! Вот только Кардан-то, когда он не вернется в Лузу вовремя, посчитает его погибшим… И ведь не сделать ничего, не предупредить никак!.. Хотя… Почему не предупредить?.. Можно не только предупредить, но еще и…

– Я Лёхе арбалет не отдам, – сказал он.

– Не отдашь?.. – растерялся Венчик. – Но я же говорю: с ним нельзя в Ус…

– Я Лёхе не отдам, – перебил его Цапл. – Я его Марии оставлю. Той, что меня встретила. У Лёхи, поди, у самого что-то имеется, с чем можно охотиться, а Мария мне при встрече сказала, что если бы у нее был такой арбалет, как у меня, она бы тоже на охоту ходила. Вот пусть пока и ходит.

– Давай, отнесу, – протянул руку явно обиженный таким поворотом Лёха.

– Я сам, – мотнул головой Цапл и посмотрел на Венчика: – Подождешь?

– Ну… – развел тот руками. – Давай уж… Только недолго.

Цапл подошел к избе Марии и в задумчивости остановился. Он вовсе не был уверен, что правильно догадался о планах Кардана. То, что он задумал сейчас, могло оказаться огромной, сто́ящей ему головы ошибкой. Но если он разгадал задумку хозяина правильно, то не сделать этого сейчас было бы уже не просто ошибкой, а самой большой в его жизни глупостью, расплачиваться за которую тоже, скорее всего, пришлось бы своей головой. И он решил рискнуть. Отгоняя последние сомнения, Цапл тряхнул головой и постучался в дверь, а когда Мария ее отворила, сказал:

– Пошли.

– Куда?.. – растерянно заморгала женщина.

– В лес отойдем. Недалеко. Дело есть, поговорить нужно.

– Давай в избе поговорим, – испуганно пробормотала Мария. – Зачем в лес-то?

– Ты что, боишься меня? – нахмурился Цапл. – Если бы я хотел, то еще тогда, при встрече… – Он поморщился и, глядя мутантке в глаза, спросил: – В общем, так… Ты с дочкой встретиться хочешь?

– Катюша?.. – встрепенулась женщина. – Она здесь?!

– Не здесь. Но сейчас от тебя зависит, увидишь ты ее или нет. Маша, дело, и правда, очень серьезное, а времени у нас в обрез.

– Хорошо-хорошо, идем! – выскочила на крыльцо Мария.

Глава 9

Волчара и волки

У этого охотника прозвище было соответствующим – Волчара. Потому что он любил волков. Потому что знал их повадки, чувствовал этих животных, понимал – пожалуй, даже лучше, чем людей. Его бы воля, ушел бы, наверное, жить в волчью стаю, и он почти не сомневался, что волки бы его приняли. Но случилась Катастрофа; непонятная Волчаре невидимая, но беспощадная радиация сотворила с людьми и животными такие злодеяния, какие не пришли бы в голову самому свирепому и жестокому хищнику. Люди и звери умирали в страшных муках сотнями, а те, что выжили, были уже не похожи на себя прежних – стали облезлыми, покрытыми язвами уродами. Но самое ужасное случилось потом: у выживших стало рождаться мутировавшее потомство, с каждым поколением всё меньше похожее на родителей. Это в первую очередь относилось к животным – люди почти перестали рожать, детородные функции у большинства атрофировались.

То же, во что через пару десятков лет превратились звери, уже было мало похоже на своих прародителей. Любимые Волчарой волки в процессе мутаций потеряли хвосты и почти всю шерсть – остатки ее покрывали морщинистые, в сплошных гнойниках и коростах, белесые тела редкими клочками. Зато сами туловища стали длиннее и гибче, лапы – тоже длиннее, да еще и толще; к тому же на передних появилось нечто вроде когтистых, а в остальном почти человеческих пальцев. На морды же этих мутоволков смотреть было и вовсе омерзительно: их лысые черепа очень уж были похожи на лица людей, больных проказой или перенесших жуткие ожоги.

В общем, с мутоволками жить Волчара уже не мечтал, ему и охотиться-то на них не хотелось. Только если раньше он не любил убивать волков из жалости к ним, то теперь – из-за брезгливости и отвращения. Какой бы сильный голод его ни терзал – Волчара вряд ли притронулся бы к мясу этих мерзких отродий.

Но повадки мутоволков мало изменились по сравнению с теми, которыми обладали их красивые предки. Разве что из-за появившихся на передних лапах пальцев зверюги научились лазить по деревьям и, прячась в ветвях, выслеживать сверху добычу. А еще, из-за того, что добычи стало меньше, а шансов погибнуть – куда больше, чем раньше, волки, и без того предпочитавшие жить в стае, вовсе перестали быть одиночками и следовали за вожаком, куда бы он их ни повел – даже, казалось бы, на верную смерть. Потому что отстанешь, или, тем паче, ослушаешься – погибнешь уже наверняка. В случае ослушания тебя свои же соплеменники и сожрут.

Охотнику всё это было известно, поэтому к заданию Кардана он отнесся спокойно – знал, что нужно делать. Перво-наперво он тщательно выстирал одежду и вымылся сам, чтобы максимально устранить чуждые хищникам запахи. Из оружия Волчара взял с собой только охотничий нож – убивать волков он всё равно не собирался, разве что одного, не больше.

Углубившись в лес, он не стал продираться по чаще, а отыскал дорожку – знал, что именно там найдет то, что ему нужно. И впрямь, вскоре на самом видном месте, на бугорке, Волчара увидел кучку волчьего помета – именно так самцы метят территорию. Отломив веточку, охотник расковырял кучку и приметил клочок лосиной шерсти. Это его порадовало: волки недавно хорошо поохотились и не голодны. Хуже было бы обнаружить белый помет – значит, звери глодали кости – или вовсе жидкий стул с косточками ягод.

Волчара отбросил веточку, взял фекалии в руки и тщательно протер ими с обеих сторон ладони, а потом и лицо, после чего нанес неаппетитные пятна на одежду. Теперь учуять исходящий от него запах человека было бы совсем сложно даже волку. Особенно мутоволку, обоняние которого, как знал Волчара, сильно уступало прежнему, волчьему.

Затем охотник поднес ко рту вонючие ладони, сложил их трубочкой и завыл. Ответный вой был очень тихим, на пределе слышимости, но Волчара был уверен, что слух его не подвел: волки его услышали и вскоре примчатся, чтобы расправиться с посягнувшим на их территорию чужаком. Он легко и быстро вскарабкался на мутировавшую, с растущими от самой земли ветвями сосну и приготовился ждать. Но едва он успел устроиться, как услышал вдали шорох кустов, затем – хруст сломанной веточки. Мутоволки не могли прибежать столь быстро, в этом Волчара был уверен, да они бы и не издавали столько шума. Так мог идти либо кто-то большой и уверенный в себе – например, лось или медведь, либо кто-то глупый, не умеющий правильно ходить по лесу. Во втором случае это могло быть или домашнее животное – коза, лошадь, корова – или человек. Коз и коров в окрестностях Лузы давно никто не держал, недальновидный Серп извел их подчистую, а лошади теперь имелись только у Кардана, но Волчара знал, что все они оставались на месте. Медведь или лось были охотнику не страшны – сохатый в принципе не смог бы забраться на дерево, а по отношению к рискнувшему полезть на сосну косолапому Волчара занимал куда более выгодное положение и добраться до себя медведю не позволил бы. Но в любом случае это помешало бы задуманному: подоспевшие волки отвлеклись бы, да к тому же наверняка заметили бы раньше времени и его.

Но нет, звуки издавали не животные, теперь Волчара был в этом уверен, поскольку ему хорошо стали слышны и торопливые шаги, и учащенное дыхание уставшего человека. Вскоре стало понятно также, почему торопится не видимый покуда за деревьями незнакомец – охотник уловил и едва слышный шум приближающейся волчьей стаи.

Новая помеха вызвала у Волчары чувство досады, но он быстро успокоился. А в чем тут особая помеха? Понятно, что волки нападут на бедолагу, растерзают его, насытятся – стало быть, лично для него станут еще безопаснее. А человек – что? Не повезло, бывает. Вряд ли это кто-то из своих – Волчара бы знал, если бы кто-то пошел в это же место, да и двигался незнакомец с противоположной стороны. Скорее всего, кто-то из окрестных деревень выбрался по грибы – по ягоды. Так что и жалеть нечего.

Но всё же охотник решил слезть с дерева; после того как мутоволки разделаются с добычей, они могут и не пойти в его сторону. Лучше приглядеть за ними – возможно, отвлекшись, звери сами помогут ему сделать задуманное.

Спустившись пониже и мягко спрыгнув на землю, Волчара стал перебежками от дерева к дереву приближаться к месту предполагаемого волчьего пиршества. Вскоре он увидел и мелькнувший впереди меж стволами темный силуэт. Охотник приник к земле и быстро переполз к большой замшелой коряге, из-за которой и приготовился наблюдать за дальнейшими событиями.

Сначала он вновь увидел человека. Тот остановился, и Волчара смог рассмотреть его достаточно подробно. Точнее, ее – это определенно была женщина. Невысокая, стройная фигурка в длинном, до пят, холщовом одеянии, голова тоже замотана холстиной. А вот в руках незнакомка держала вовсе не корзину с грибами, а самый что ни на есть настоящий арбалет. Причем такой же, какие использовали «монстры» Кардана. Да что там – большинство этих арбалетов лично Волчара и смастерил, и уж практически все так или иначе побывали в его руках – какие-то ремонтировал, какие-то пристреливал, из каких-то обучал стрелять неопытных бойцов.

Этот факт показался охотнику весьма странным. Теперь он приготовился не просто наблюдать – чутье подсказывало, что очень скоро и ему самому придется действовать. Во всяком случае, Волчара перестал быть равнодушным к судьбе незнакомки. Разумеется, не из чувства внезапно вспыхнувшей жалости. Ему было необходимо узнать, откуда у женщины этот арбалет. Теперь уже не просто чутье, а граничащее с уверенностью предчувствие говорило ему, что выяснить это жизненно необходимо. Мало того, возможно именно сейчас это было даже важнее поимки волков. А еще лучше было бы совместить и то, и другое.

Волчара увидел, как женщина неумело пытается взвести тетиву арбалета. Ему уже стало казаться, что это у нее не получится, но тут он услышал близкое волчье рычанье. Незнакомка его, скорее всего, тоже услышала. Более того – наверняка она уже видела и самих волков. Надвигающаяся смертельная угроза придала ей сил, и она наконец-то справилась с арбалетом. Тут же приложила его к плечу и выстрелила. Один из волков заскулил – жалобно, по-щенячьи. Но рычание стало слышно еще отчетливее. Мутоволки явно готовились к нападению. Женщина трясущимися руками достала новую стрелу, но было понятно, что зарядить арбалет и выстрелить еще раз она уже не успеет.

И тогда, по-волчьи зарычав, выскочил из-за укрытия и бросился вперед Волчара. Выпрыгнув из-за дерева шагах в четырех от женщины, он увидел два десятка устремленных на себя звериных глаз, горящих желтым огнем. Охотник наметанным взглядом сразу выделил вожака и, пригнувшись, будто готовясь к прыжку, двинулся прямо к нему. Нож острым длинным клыком уже блестел в его кулаке.

Когда до мутоволка осталась пара метров, Волчара остановился, чуть присел и, оскалив зубы, гортанно зарычал. И у вожака не выдержали нервы – он прыгнул первым, что и нужно было охотнику. Мужчина тут же упал на спину и выбросил кверху, навстречу летящему хищнику, руку с ножом. Грязно-розовое мерзкое брюхо мутоволка оказалось вспоротым, словно трухлявый мешок. На Волчару повалились блестящие от крови внутренности. Он вывернулся из-под скулящего, судорожно вспахивающего землю когтями вожака и стремительным взглядом окинул стаю. Волки замерли в нерешительности. Но охотник знал, что это ненадолго. Секунда-другая, и они придут в себя; кто-то возьмет на себя роль нового вожака, подаст знак, и волки набросятся на стоящих перед ними людей. А потому нужно было сделать это первым, и сделать так, чтобы у хищников не оставалось сомнений, за кем теперь нужно идти и кого слушаться.

Волчара вновь испустил рычание, переходящее в громкий, победный вой. Новый рык был приказом следовать за собой. Но оставалась еще женщина. Мутоволки определенно желали ее смерти. Но убить ее, не поговорив об арбалете, Волчара не мог. Как не мог и разговаривать с ней при волках. Поэтому он сделал единственное, что показалось ему на тот момент возможным. Подскочив к перепуганной до синюшней бледности незнакомке, он сорвал с нее холщовое подобие платка и… на пару мгновений замер от неожиданности: шею женщины закрывала густая рыжая борода. Впрочем, охотник быстро справился с удивлением, задрал рукой эту бороду кверху и сделал вид, что впивается зубами в ее шею. При этом он шепнул: «Прикинься мертвой», а потом зарычал столь кровожадно, что было непонятно: послушалась бедняжка его совета или на самом деле лишилась от страха чувств. Во всяком случае, ноги ее подкосились, и она повалилась на землю. Поскольку Волчара с ног до головы был испачкан кровью вожака, то в крови оказалась и женщина, что добавляло картине правдоподобности. Волки приблизились, ожидая, вероятно, от нового вожака призыва к началу пиршества. Но тот предостерегающе рыкнул, а потом нагнулся, поднял тело жертвы и перебросил через плечо. А затем уверенно шагнул в сторону Лузы, краем глаза заметив, что волки покорно двинулись следом.

Ему было жаль оставлять арбалет, но с оружием в руках или за спиной он мог бы вызвать в головах своих новых подчиненных ненужные ассоциации и сомнения. Что ж, место он хорошо запомнил – вернется сюда позже и заберет. Он впервые посмотрел на арбалет вблизи и сразу его узнал. Это оружие принадлежало раньше Серёге Калачеву, Цаплу.

* * *

Пристройку к псарне как раз только что доделали – приземистый, колченогий, всё время будто ходящий вприсядку Табурет и молодой, гибкий, безносый и тонкогубый Вьюн как раз собирали инструменты. Завидев приближающуюся процессию, оба побросали всё, что держали в руках, и попятились с явным намерением развернуться и задать стрекача. Но Волчара выкрикнул: «А ну, стоять, а то на вас их спущу!», и псари замерли в нелепых позах, будто в детской игре «Замри».

Охотник, повернувшись к волкам, коротко рыкнул, и те тоже остановились, продолжая буравить предполагаемую добычу желтыми горящими глазами.

Волчара снял с плеча и уложил на землю женщину, которая так при этом и не пошевелилась, подошел к пристройке, снял засов, открыл дверь, заглянул в проем и, утробно зарычав, вошел внутрь. Мутоволки неохотно, с опаской, последовали за ним. Когда последняя зверюга скрылась в пристройке, оттуда снова послышалось издаваемое Волчарой рычание, а вскоре и сам он показался в дверном проеме. Закрыл дверь, набросил засов и спросил у замерших бойцов:

– Где замок?

– Дык это… – сглотнул Табурет. – Чичас принесу!

– Давай, я! – подхватился Вьюн. – Я быстрей принесу.

– Для тебя будет другое поручение, – буркнул охотник и мотнул головой Табурету: неси, мол.

– Какое – другое? – испуганно заморгал Вьюн. – Ежели этих кормить, то я…

– Вот еще, – фыркнул Волчара. – Доверю я тебе их, как же! Ты вот что – дуй бегом к Кардану, скажи ему, чтоб скорей сюда шел.

– Ага! – возмущенно замахал руками парень. – Кто я такой, чтобы Кардану приказывать? Сам-то иди, коли такой храбрый!

– Как я в таком виде к Кардану попрусь? – свирепо зыркнул на Вьюна охотник. – Меня охрана и близко не подпустит.

Выглядел Волчара и впрямь знатно: измазанный дерьмом, перепачканный кровью, воняющий, словно нужник в жаркий день… Правда, за неимением носа, последнее Вьюн прочувствовать не мог, но и остального хватило, чтобы парень закивал:

– Это уж точно, не пустят. Так ты сходи, вымойся да одежку смени, а потом уж и…

– Ты, щенок безносый, еще учить меня будешь, что мне делать?! – взревел охотник. – А ну – марш за Карданом! Если он узнает, что ты его вовремя сюда не позвал – он тебе еще и уши отрежет для комплекту!

Вьюн наконец-то смекнул, что дело, похоже, нешуточное, и помчался за хозяином. А Волчара, снова взвалив на плечи живую ношу, двинул в сторону каморки, в которой обитали псари. Пристроив там женщину на лежанку, он заметил, как подрагивают ее закрытые веки, и буркнул:

– Хорош щуриться! Меня не обдуришь.

Женщина открыла глаза и попыталась сесть.

– Да ты лежи, отдыхай, – махнул на нее рукой охотник. – Ты мне только вот что скажи: откуда у тебя тот арбалет?

– Мне велено всё рассказать Кардану, – ответила та, бесстрашно уставившись на Волчару. – Ты ведь не Кардан?

– Не Кардан. Но кабы не я, ты бы сейчас чертям в аду байки травила. Кардану-то ты рассказать еще успеешь, я послал за ним, но мне надо знать: ты нашла этот арбалет, или…

– Мне его дал один парень, – неохотно сказала женщина.

– Цапл? – подался к ней охотник.

Та кивнула.

– Он живой?

Женщина снова кивнула.

– Тогда ладно. Остальное Кардану расскажешь.

Волчара услышал снаружи шаги, выглянул и, увидев шкандыбающего Табурета, вышел к нему навстречу. Псарь протянул ему замок с торчащей из него связкой ключей. Охотник взял замок и сказал Табурету:

– Я сейчас волков запру и опять в лес пойду, дело там одно осталось. Кардана ждать не стану – чего зря вонять, всё одно то, что нужно, ему эта баба расскажет, – мотнул он головой в сторону каморки.

– Очухалась? – прошептал псарь.

– Да, в норме она. Но ты на всякий случай следи, чтоб не убегла или еще что.

Волчара навесил замок на дверь пристройки для волков, снял и оставил себе один ключ, остальные бросил Табурету, развернулся и зашагал в сторону леса. Терять арбалет ему было всё-таки жалко.

* * *

Кардан метался по кабинету похлеще волка в загоне. Не зря говорится, что ждать и догонять – хуже всего. Ну, догонять ему, положим, было некого, зато подобное ожидание могло бы стоить хозяину города монстров седых волос, имейся они у него вообще. Ведь от того, что доложат посланные к «диким» мутантам разведчики, зависело многое, если не всё. Нападать на Великий Устюг вслепую было бы смерти подобно; Кардан никогда не считал себя фаталистом, не действовал наугад, особенно в таких важных вещах, когда на карту поставлено всё.

У него даже стали возникать мысли, что лучше было бы не посылать в устюгские деревни бойцов, а пойти туда самому. «Хочешь, чтобы было сделано хорошо – сделай это сам». В то же время Кардан понимал, что сам бы он, скорее всего, ничего сделать не смог. Во-первых, вряд ли дошел бы туда невредимым по лесу (впрочем, ничто не мешало взять с собой проводника и охрану). Во-вторых, не смог бы обойти много деревень (но могло повезти уже и в одной-двух). В-третьих, он бы не смог притвориться своим (тем более, с учетом охраны), и деревенские вряд ли стали бы с ним особо откровенничать.

В общем, вот так – в раздрае и полном смятении чувств мерил Кардан нервными шагами кабинет, когда в дверь постучался охранник:

– К тебе там Вьюн просится.

– Какой еще Вьюн? – рыкнул Кардан. – Фамилия? Имя?

– Дык… это… – замялся охранник. – Не знаю я его фамилии. А зовут Васькой вроде.

– И чего этому Ваське надо?

– Лопочет про бабу какую-то…

– Бабу?! – вскипел главарь. – Гони его в шею!

– Слушаюсь!.. Только он… это… про Волчару еще что-то сказал. Орет, мол, на говно исходит. И сам весь в говне и в кровище. И волки еще…

– Стоп! А ну, помолчи! – поднял руки Кардан. – Слишком много информации. Давай сюда этого Ваську!

Через минуту Вьюн (это, кстати, и была его настоящая фамилия), бледнея и вздрагивая, уже стоял перед хозяином, не особо внятно передавая тому наказ Волчары:

– Он того… Волчара-то… Веди, говорит, сюда Кардана!.. Это он говорит, это не я!.. Я говорю: как же я могу, он же – о-го!.. Я говорю: сам веди!.. Нет… сам иди! Это я говорю. А он говорит: я говном воняю. Это он воняет, а не я, и он говорит, что это он… Я-то… это… не чую вонь без носа-то. Вот. Я и пошел…

– А это кто говорит? – оскалился Кардан, вперив в парня не предвещающий ничего хорошего взгляд.

– Чего – «это»?.. – сглотнул Вьюн.

– Вот эту хрень всю, мать твою так! – взревел главарь. – Я с вами что, зря занимался, время тратил, что вы теперь и двух слов связать не можете?!

– Со мной не занимались, – вдохнул Вьюн. – Я при Серпе у Шинкаря был.

– Ладно!.. – отмахнулся Кардан. – Говори четко и ясно, и только то, о чем я буду спрашивать. Понял?

Вьюн кивнул.

Главарь, окончательно взяв себя в руки, спросил:

– Нечаев хочет, чтобы я пришел к псарне? Так?

– Не! То Волчара хочет.

– Он и есть Нечаев! – вновь начал закипать главарь, но вспомнив, что сам он тоже приказал подчиненным называть себя лишь Карданом, решил не по делу к бойцу не цепляться. – А почему он сам ко мне не пришел?

– Так я ж говорю: он в говне весь и в крови, вот и…

– В чьей крови? – перебил его Кардан. – Он ранен?

– Не, он здоров вроде как. А кровь – волков, наверно. Он же волков с собой привел. А может, бабы той кровь… Точно, бабы! Волки-то целы, сами пришли за ним, а бабу он нес. И она тоже в крови была.

– Что за баба?

– Не знаю, не наша – точно. У нее борода еще. Рыжая.

– И что говорит эта бородатая баба?

– Ничего не говорит. Она без памяти была. А может, мертвая… Не, мертвая вряд ли. Волчара… или как его?.. Нечаев ее аккуратно на землю поклал. С мертвой бы так не стал. Да и чего бы он чужую мертвую бабу к нам попер? Волкам скормить разве… А! Мож и впрямь для них? Много волков-то привел, с десяток.

– Ты что-то опять разговорился, – нахмурился Кардан, в голове у которого между тем стала разгораться мысль, сильно отдающая надеждой. В самом деле: зачем бы охотник понес в Лузу мертвую женщину? На корм волкам? Даже если и так, то он бы просто скормил ее им в лесу – десять хищников разделались бы с ней моментально, не пришлось бы зря надрываться. Значит, баба, скорее всего, жива. А зачем бы Нечаев, рискуя заслужить его недовольство, стал посылать за ним бойца? Всяко уж, не волков показать, а скорее всего – именно эту бабу. Опять же, зачем ее просто так показывать? Оттого, что у нее борода имеется? Такую шутку он бы не одобрил, и Нечаев это знает. Стало быть, причина веская. И наверняка эта женщина знает что-то такое, что – и охотник в этом уверен – заинтересует его, Кардана. Заинтересует настолько, что наказывать Нечаева он и не подумает, несмотря на то, что тот, невзирая на субординацию, позвал его к себе.

«Так что надо идти, – подумал Кардан. – Нет, даже бежать, а то вдруг эта бородатая баба кони откинет?»

– За мной! – махнул он преданно моргающему Вьюну и ринулся к двери.

Глава 10

Нежданная гостья

В дверь подземной «квартирки», которую занимали Саша с Глебом, осторожно постучали.

– Да-да! – раздраженно буркнула Саша, которая решила освоить азы вязания и как раз пыталась создать первое свое творение – детский чепчик. Вот только вместо чепчика получался какой-то блин, и девушка стала убеждать себя, что это будет не чепчик, а миленький славный беретик. Ладно, пусть не миленький, пусть просто беретик. Ну, подумаешь, слегка скособоченный! Почти как у десантников – она видела такие на картинках. Только если ее вот так будут отвлекать, то и беретика не получится – выйдет в лучшем случае подставка под сковороду.

В дверь просунулась белобрысая голова охранника:

– Вы велели доложить, если Степан…

Вязание полетело в сторону. Мысли о чепчиках, беретиках и прочих подставках дружно покинули голову.

– Куда они летят? – вскочила Саша.

Вопрос не был праздным. Обычно, чтобы лишний раз не травмировать жителей, Стёпик с Марусей садились на берегу Сухоны, возле пристани. Но иногда, как, например, в прошлый раз, когда Саша почувствовала себя неважно, приземлялись и прямо в городе, поближе к собору.

– Мне передали, что к пристани. И летит один Степан.

– Один?.. – всполошилась Саша. – А что с Марусей?

– Не могу знать.

– Плохо, что не можешь, – проворчала девушка, мысленно обругав себя за это: откуда охранник и впрямь мог что-то знать о Марусе? Впрочем, сейчас всё выяснится. Саша набросила на плечи плащ и спросила: – А где сейчас Глеб, известно?

– Так точно, известно. В Резиденции Деда Мороза. Помогает с водопроводом для бассейна.

– Что, без него там помощников мало? Вечно его где-то носит! Тут жена практически рожает, а он… – Саша прикусила язычок. Да что же это такое? Почему она стала такой ворчуньей? Аж противно! Да еще и на охранника срывается. Тот, небось, уже Глебу не раз посочувствовал – какая тому стервозная дура досталась. И она, пересилив себя, улыбнулась: – Прости, Олег (хорошо хоть, имя парня вспомнила!), мы, беременные, всегда такие, не обращай внимания. Сходи, пожалуйста, в Резиденцию, скажи Глебу, что я Стёпика пошла встречать, а то разворчится опять… Тьфу! В общем, передай, ладно? И отправь ко мне пару патрульных; ведь если уйду одна, на меня тут же нападут три шайки бандитов, две стаи мутоволков, восемь бескрылых коршунов и один крылатый бурундук.

– А… разве бывают бескрылые коршуны?..

– Конечно. Ты не веришь? Спроси у Святой, она расскажет. Может даже показать. Одного, во всяком случае. Одну, в смысле. Но и одной тебе мало не покажется, обещаю.

– Да нет, я верю, – судорожно сглотнул охранник. – Я лучше к Глебу пойду. Можно?

– Нет, блин, нельзя!.. А кому я только что велела это сделать?!

На пристани было прохладно, от реки тянуло сыростью, тоненький плащ пронизывало злым осенним ветром. «Дура, – подумала Саша. – Знала, что к реке идешь, не могла теплее одеться?» Впрочем, то, что она увидела в небе, разом заставило ее позабыть о холоде. «Птеродактиль» находился уже близко, метрах в ста, и шел на снижение. И первое, что бросилось в глаза, поразило Сашу, была посадка «пассажира» – верхом на спине Стёпика!.. Нет, не Стёпика… Девушка протерла глаза. Да нет же, как бы ни были похожи Стёпик и Маруся, но уж Саша-то давно научилась их различать. И это была… да, это определенно была Маруся! И она несла на себе человека! Но такого просто не могло быть, ведь «птеродактильша» вообще к себе людей не подпускала! Да и без Степана она бы ни за что не полетела – уж, во всяком случае, сюда, в Устюг. Хотя, стоп!.. Саша вновь почувствовала холод, только теперь не от осеннего ветра. Этот ледяной холод возник у нее внутри и теперь быстро разливался по телу, покрывая кожу мурашками. Если Маруся прилетела в Устюг одна, то на это могла быть единственная причина: что-то случилось с ее крылатым другом, и она прибыла за помощью! А поскольку не умела говорить по-человечески, ей пришлось взять с собой «языка». Кстати, кто же это? На Венчика «всадник» совсем не похож. Вероятно, это кто-то из «диких»… Значит, с Венчиком тоже что-то случилось? Может, они со Стёпиком упали и разбились? Но Стёпик чувствует себя в небе, словно рыба в воде – чего ему падать? Разве что их… подстрелили!

Девушка испуганно пискнула, но тут же зажала ладонями рот. Не нужно раньше времени разводить панику, это очень вредно для Славика. К тому же Маруся уже садится.

Саша рванула к «птеродактильше» со всех ног, та даже попятилась. Но хриплый, скрипучий голос, очень, кстати, знакомый, осадил ее:

– Тпр-рру! Не балуй! Куды поперла? Чичас в реку свалимся!

Маруся замерла, испуганно вращая желтыми блюдцами глаз. А Саша наконец-то разглядела «седока», и, если бы могла, тоже завращала бы глазами, а так – всего лишь вытаращила:

– Матрена Ивановна!..

– Да уж не ведаю, я ли, нет ли, – проскрипела старуха. – На ентой кобылке шибко уж страшно кататься, себя не помню… – Тут она перевела взгляд на замерших в отдалении патрульных: – А вы што пнями встали, ироды? Пожилой женшчине слезти поможет кто, нет?

– И впрямь, что встали-то, как не родные? – насупилась Саша. – И вы бы еще дальше отошли, а то меня сейчас «птеродактиль» есть станет – вас кровью забрызгает.

Патрульные переглянулись и бросились к Саше. Заслонив ее спинами, они направили на Марусю стволы автоматов.

– Вы что, идиоты?! – взревела девушка. – Это что, специально для меня Святая вас подобрала? Умаялась, поди, – таких найти непросто.

– Так мы… это… – прогундосил один из них сквозь противогазную маску.

– Мы думали, это Степан, – забубнил второй, – а он в перечне благонадежных.

– А я у вас в котором перечне? – проворчала Матрена Ивановна. – Не в расстрельном?.. Ежели так, то скорей приговор сполняйте, а то я ужо всю задницу стерла.

– Так это… – уставились на Сашу патрульные сквозь стекла противогазов. – Она и в самом-то деле кто?

– Конь в пальто, – процедила девушка. – Вам уже было сказано: это пожилая женщина, которой нужно помочь спуститься на землю. Или забирайтесь к ней сами, чтобы документы проверить.

– А вдруг у нее их нет? – прогундел один из патрульных.

– Ага, – сказала Саша. – Как я раньше-то не догадалась? Вы ведь просто трусите к Марусе подойти. Что ж, придется невестке Святой, беременной, кстати, самой идти и ссаживать гостью. Пустяки, что я надорвусь, фигня, что у меня выкидыш случится – вам ведь за это Святая ничего не сделает, правда? Ничего не оторвет, ничего никуда не намотает, ничего ни на что не натянет…

Девушка уверенным шагом направилась к «птеродактильше».

– Не-еет!!! – в один голос завопили патрульные. – Александра Вячеславовна, стойте! Пожалуйста, стойте! Мы сами!

– Ладно, сами так сами, – остановилась Саша.

Но стоило патрульным приблизиться к Марусе, как та, вытянув шею и обнажив частокол зубов, свирепо на них зашипела. Патрульные попятились, жалобно поглядывая на Сашу.

– Твою ж ты кочерыжку! – сказала девушка и подошла к «птеродактильше»: – Маруся, ты чего? Не надо, это хорошие дяденьки. Ну, не особо хорошие, но уж какие есть. Они тебе ничего плохого не сделают. А если сделают, – обернулась она на миг к патрульным, – то тебе их даже кушать не придется, за тебя их охотно другие съедят. Пусть они ссадят Матрену Ивановну, ладно? А ты мне пока скажи: со Стёпиком что-то случилось?

Маруся вдруг так отчаянно-радостно замотала из стороны в сторону головой на длинной шее, что несчастная старушка, которая уже успела отвязаться, тревожно каркая, заскользила по чешуйчатой спине вниз.

– Ловите! – вытянув руки, бросилась к ней Саша.

Никогда еще патрульные не были так близки к испытанию перечисленных девушкой бед. Наверняка они мысленно уже успели прочувствовать, как Святая им что-то отрывает, наматывает и натягивает. А потому сотворили чудо. Вряд ли кому еще в мире удавалось совершить такой прыжок – в полной выкладке, с места, на три с половиной метра[10]. Но у одного из патрульных это получилось (результат второго оказался на полметра хуже). Он поймал Матрену Ивановну, когда голову старушки отделяли от бетона причала сантиметра два, максимум три.

– Поставь меня на ноги, ирод! – проскрипела «ведьма», которую оцепеневший патрульный так и продолжал держать вниз головой, прижав к себе, как нечто самое дорогое в жизни.

– Не могу… – просипел тот из-под противогазной маски.

– Это еще почему? – удивилась слегка успокоившаяся Саша.

– Руки свело.

– Помоги ему, – кивнула девушка второму патрульному, странно раскорячившемуся вполуприсядку после прыжка.

– Ногу свело… – прогундосил тот.

– Твою ж кочерыжку! – сказала Саша, мельком с неприязнью отметив, что к ней откуда-то прицепилось это дурацкое ругательство. – Мне что, и впрямь Святая инвалидную команду подобрала? Вот уж спасибо, свекровушка!

Девушка подошла к первому патрульному и попыталась разжать ему руки. Ничего у нее из этого не вышло.

– Погодь, я сама, – прокряхтела Матрена Ивановна, затем что-то быстро, невнятно зашептала, и руки мужчины внезапно повисли плетьми.

Сама же старушка, ухватившись заранее за его ноги, не упала, а медленно съехала на бетон пристани. Она поднялась, покряхтывая, поводила вокруг взглядом, увидела свою клюку и попросила Сашу ее подать.

Девушка исполнила просьбу, а сама вновь спросила у «птеродактильши»:

– Так Стёпик жив?

Маруся снова затрясла головой, теперь уже сверху вниз, и Матрена Ивановна взмахнула на нее клюкой:

– Будет те мотаться-то! Сшибешь ить чичас в реку кого ни то! – Затем она повернулась к Саше и проскрипела: – Да жив твой дурень крылатый, жив! Обожди, примчится ужо – как он без своей крали-то, долго ить не утерпит.

– А почему он сразу не прилетел? Как вообще Маруся согласилась вас принести? И… зачем?

– Ты тоже угомонись-ка, тараторка! У мя ж не три головы, штоб тебе сразу всё сказывать.

– Так я же волнуюсь! – умоляюще сжала ладони девушка.

– А вот волноваться тебе-ка и негоже чичас. Робеночек ить тож заволнуется. Так што давай-ка вон в ту хибару отойдем да всё и обговорим, обсудим.

«Хибарой» старуха назвала небольшой домик, почти сарай, где несли вахту двое причальных работников – по совместительству и сторожей. Внешне они мало отличались от патрульных – те же защитные плащи, такие же противогазы, вот только автомат у них был один на двоих.

Поначалу работники категорически отказались покидать «хибару», сославшись на инструкцию, на что Саша с деланным удивлением сказала:

– Странно, я почему-то думала, что если по причалу разгуливает крылатый дракон, то инструкция приписывает хотя бы высунуть нос из каморки и посмотреть, не наделает ли чудище каких-нибудь бед на вверенной вам территории. А-аа!.. Вы, наверное, от данного факта сами уже наделали в штаны. Подгузники в служебный комплект не входят? Непременно передам Святой, что нужно пополнить вашу экипировку столь необходимым предметом.

– Нет-нет! – засуетились мужчины, а один из них чуть ли не на колени встал перед Сашей: – Не надо подгузников! Не надо говорить Святой! Мы просто не подумали, что дракон – это не по инструкции, там же про драконов не сказано. Но мы теперь поняли, что «посторонние лица» к драконам тоже относится! Сейчас мы его…

– Э-э! Стоп! – замахала руками девушка. – Не надо из одной крайности в другую кидаться. Маруся… дракониха, в смысле, – не постороннее лицо, это моя гостья. И Матрена Ивановна тоже моя гостья. Но вы ведь инструкцию всё равно свято чтите, вы же люди сознательные, о чем я Святой непременно доложу, так что идите и наблюдайте. Если вдруг что не так – сразу ко мне, не вздумайте в Марусю пульнуть, а то я вам так пульну – никакие подгузники не помогут. Всё понятно? Выполняйте!

Работников из «хибары» как ветром сдуло. Саша, попросив Матрену Ивановну подождать, тоже вышла на причал. Сначала она подошла к Марусе и, погладив «птеродактильшу» по треугольной голове (та ей это позволила, даже не зашипела, надо же!), ласковым голосом попросила посидеть тихо и мирно, дяденек не кусать и в воду не сталкивать. Затем она направилась к растерянным патрульным, которые при ее приближении заметно повеселели.

– А вы чего как неродные? – спросила у них девушка. – Руки-ноги отпустило? Вот и радуйтесь. Никто вас не тронет, стойте, где стоите, и всё.

– Мы должны защищать вас, – сказал один из них.

– Ну, так и защищайте, кто вам мешает? Если враг на меня нападет – флаг вам в руки. Лишь бы снова чего не свело.

– Так, а сейчас-то… Вы ведь там будете, нам не видно, что с вами. Нам рядом нужно быть.

– В этой каморке и двоим-то тесно, – фыркнула Саша, – вас еще там не хватало! Да и от кого меня там защищать – от столетней старухи, которая и ходит-то с трудом? К тому же мы с Матреной Ивановной – подруги. И вообще, нам пошушукаться нужно, по-женски, по-девичьи. Ваши уши там точно лишними будут. Так что у вас задача такая: стоять здесь и больше никого в эту халупу не пускать. Местных работничков – тоже. Кстати, проследите за ними, чтобы они Марусю не обидели. Если что – разрешаю легонько стукнуть. Но не стрелять! Даже в воздух. Напугаете Марусю – я вас сама стукну. Не легонько. Или Глеба попрошу.

Закончив с раздачей указаний и угроз, девушка вернулась к Матрене Ивановне. Старуха успела уже сбросить с единственного в каморке узкого дощатого лежака не первой свежести тряпки и расстелить чистую дерюжку, наверняка принесенную с собой.

– Разболокайся[11] и ложись пузом кверху, – скрипуче проговорила она Саше.

– Зачем разболокаться? – прижала к груди руки девушка.

– Затем, што смотреть тя стану. Пошто я, думаешь, сюды приперлась – на страшилишше ентой покататься, што ль, удумала? Так я из ума-то ишшо не совсем выжила. Давай, не кочевряжься, чай я тя без одежки-то уже видала[12], не убыло ить ничо. И чичас не убудет, не боись.

– Но вы мне так и не рассказали, почему Стёпик с Венчиком не прилетели, и как вас Маруся до себя допустила?

– Прилетит твой Стёпик, сказано ж было! Про Венчика ли, Птенчика никакого не знаю, но ковой-то петух недоделанный ждал из деревни. Как дождется, так и прилетит, не боись.

– А Маруся?

– А што Маруся? Маруся твому Стёпику не чета – у ей ум есть.

– Так она ведь говорить не умеет!

– Это кто ж те сказал, она сама, што ль? Ежели она не по-вашему балакает, то не она дура, коли вы ее понять не можете.

– Ох, я ведь и забыла, что вы со зверями общаться умеете! – прижала ко рту ладони Саша.

– Не зверь она, – сурово проскрипела старуха. – Не чоловек, конешно, но и не зверь. Так што давай-ка енту тему закрывать, а пузо открывать. Погляжу, што там в тебе-ка за чоловек сидит. Али не чоловек, – добавила она едва слышно.

Но Саша услышала и побледнела.

– Не человек?.. Вы думаете, что…

– Ничо я не думаю! – рассердилась Матрена Ивановна. Скорее всего, на себя рассердилась за свой длинный язык, но тут же ласково зашептала: – Не слухай ты дуру старую, мелю, што ни попадя… Пошто там у тя не чоловеку-то быть? Ты ить не со зверушкой какой миловалась, а с мужиком, с мужем законным. Тока ить сама знашь, каков он, муженек твой – страшно́й да мохнатый. А хужее того, што велик шибко. А ну, как и робеночек большенький получится – как ты его рожать-то станешь? То-то и оно.

– Страшной и мохнатый?.. – побелевшими губами прошептала Саша. А потом, сглотнув, проговорила уже громко и внятно: – Ну и пусть он будет с шерсткой, пусть будет на Глеба похож, я его всё равно любить буду. Ведь Глебушку-то я люблю, пусть он другим и кажется страшным. Для меня он – самый красивый на свете!

– Худо ты меня слухала, – помотала головой старуха. – Любить-то ты его всяким станешь, то я и без тебя ведаю – сердечко у тебя шибко мягкое да доброе. Вот тока было бы кого любить, да кому… Тьфу ты, дура старая, опять мелю не знаю што!.. Вопчем, смотреть надобно, кто там у тя растет. И коли великан – мне-ка надоть роды-то принимать. Кады рожать-то?.. Ну, да я сама чичас узнаю. Разболокайся давай, кому говорено!

– В апреле рожать, – испуганно залепетала Саша, стягивая с себя одежду. – Если всё нормально… А как вы у меня роды примете? Мне ведь к вам лететь будет уже нельзя…

– Я тож зареклась уж было летать, и чичас-то думала пехом назад шкандыбать, да што уж… Коли ведьмой да Бабой-Ягой люди кличут, надобно соотвейтьствовать, привыкать. Вдруг да понравится – тады девочку Маруськину возьму на воспитание, им и парня хватит.

– Какую девочку? – опускаясь на лежанку, округлила глаза Саша. – Какого парня? Какой Маруськи?..

– А вон той, – мотнула в сторону двери головой старуха. – Какой ишшо-то?

– Она что, яйца уже снесла?! А кто же их сейчас высиживает?

– Каки ишшо яйца?.. – обалдела Матрена Ивановна. – Она те кура, што ль? Ну да, Степан-то, дуралей, как есть петух… Да тока по натуре, а не по организьму. По организьму оне, как и мы, внутрях деток носят. У Маруси двое ужо в пузе растут – девка да парень. Вот тока когда ей рожать – не уразумела я, всё ж не люди они, так што мож и зимой разродится, а мож, наоборот, к лету.

– А Маруся-то сама знает, что она беременная?

– Как ей не знать-то? Не дура ж безмозглая.

– А… Стёпик?..

– Вот тот и впрямь дурень.

– Ну почему вы так Стёпика не любите? Он хороший. Ну, запутался было немножко, но понял же всё…[13] Но я сейчас не об этом. Он-то в курсе, что скоро папой станет?

– Откель ему знать, бестолковому?.. Ладно, ладно, не стану его боле гнобить, хошь ума в ём и впрямь не палата. Тока давай-ка, девонька, поперву тобой займемся. Ложися и лежи тихохонько, не шолохайся, покуда я дивагнозы ставить буду.

Саша легла на спину, и Матрена Ивановна, что-то неразборчиво пришептывая и приговаривая, стала гладить живот девушки, прикладывать к нему ухо, помазала его чем-то травянисто-пахучим, вновь принялась гладить, легонько надавливая то тут, то там…

Саша уже начала мерзнуть – каморка не отапливалась, а на дворе всё же стоял далеко не июль, – когда старуха, отстранившись от нее, наконец-то сказала с явно прозвучавшим в голосе облегчением:

– Вставай, одевайся.

– Так, а что у меня? – встрепенулась девушка. – Со Славиком всё нормально?

– Ну, рази што ненормально девку мужицким именем звать, а так ничо худого нету. Девка как девка. Шибко великой не вырастет, не боись. Сама родишь.

– Какая девка?! – подскочила Саша. – Что вы такое говорите? Там Славик, я же знаю!

– Енто она те сказала, што она – Славик?.. Ну, так и ты всем врала, что Сашок[14]. В мамку девка пошла, видать.

– А вы не могли ошибиться? – едва не плача, спросила девушка.

– Я ж не дура, чай, ошибаться-то, – явно обиделась старуха. – А вот ты – как есть дура. Тебе радоваться надо, што робеночек здоровый, а ты…

– Ой!.. – села на лежанке Саша. – И правда, чего это я? Может, девочка еще и лучше. Помощницей мне станет, посекретничать будет с кем… Да и Глеб, может, девочке-то еще и больше обрадуется. Вот только я же в честь папы его… ее хотела назвать. А теперь как быть? Хотя… Есть ведь прекрасное русское имя – Ярослава. Ее ведь можно будет, пока она маленькая, Славой звать?

– Да хошь горшком зови, тока в печку не ставь, – всё еще обиженным тоном проскрипела Матрена Ивановна.

– Да вы не сердитесь на меня, – обняла ее Саша, – не сердитесь, пожалуйста! Я ведь и правда дура. Ну, не всегда, но как забеременела, так что-то сразу и поглупела… А вам спасибо большое-пребольшое! Вы такая хорошая, такая славная, лучше вас и нет, наверное, никого. Ну, кроме Глеба. И Ярославы… Я бы ей ваше имя дала, но ведь даже маленькую Матрену будет странно называть Славой, правда?

– Пусти меня, скаженная! – стала вырываться из Сашиных объятий старуха. – У мя ж косточки старые, переломишь все! – А когда девушка, испугавшись, разжала руки, добавила, с трудом пряча улыбку: – Подлиза ты хитрожопая. Ишь, запела как – «хорошая, славная»!.. Ишшо «баская» скажи. Ты мужику свому енто петь будешь да тискать его.

Не успела она это проговорить, как дверь в «хибару» распахнулась, едва не слетев с петель. На пороге стоял взъерошенный, с вытаращенными глазами Глеб.

– Что?! Кто?! Почему?! – завопил он, бросаясь к Саше. – Ты уже рожаешь?!

– Да нет пока, с чего ты взял? – целомудренно прикрыла девушка ладонями груди. – Судя по твоему виду и воплям – это ты рожаешь. Нет?

– А почему ты голая? И почему тут она?!

– А почему такая паника? – передразнила мужа Саша. – Что, нельзя уже Матрене Ивановне в гости прилететь? А то, что я голая, так не с мужиком же! Может, мне жарко стало. Если честно, мне эти твои допросы очень не нравятся. Обидно прям.

– Саша! – едва не снеся потолок, взмахнул руками Глеб. – Это не шутки! Ты беременная, тебе недавно было плохо, я волнуюсь, а тут такое!

– Да какое такое-то? – нахмурилась девушка. – Ладно, если без шуток, то Матрена Ивановна прилетела, чтобы меня осмотреть. Как раз, чтобы ты не волновался. Ну, и я тоже.

– Но мне передали, что прилетели Степан с этим… дозорным. А тут патрульные и еще двое каких-то хмырей целятся из автоматов в Марусю, Степана нигде нет, тебя тоже нигде нет…

– Что?! – забыв о стеснении, подскочила Саша. – Эти паразиты целятся в Марусю? Вот я им сейчас!..

Девушка рванулась к двери, но Глеб успел ее перехватить.

– Ты оденься сначала! Осень на дворе.

– Твою ж кочерыжку! – попыталась вырваться Саша. – Про осень он вспомнил! Скажи лучше, что мужики на дворе. И они там сейчас Марусю убьют!

– Да не убьет ее никто! Это я так сказал, что целятся, для красного словца. Они просто стоят и трясутся, вцепившись в свои автоматы. Почему, кстати, здесь только Маруся? Как она Степана одного-то отпустила?

– Это не она его, а он ее отпустил – Матрену Ивановну Маруся привезла. А ты тоже паразит, как и эти… «Для красного словца!..» А что беременную женщину пугать нельзя, это уже так, мелочи, да? Вот я тебе за это теперь ничего не расскажу, ни для красного словца, ни для зеленого.

– Сань, ну прости, – прижал Глеб к груди мохнатые руки. – Я и правда волновался очень. Сам перепугался, вот и не подумал.

– Ладно, разбирайтеся тутока, голубочки, а я домой полетела, – двинулась к двери Матрена Ивановна. – И, ежели што, – посмотрела она на Сашу, – сразу меня зови. Тока всё у тя ладно будет, не боись шибко-то. Да, и штоб Матреной не удумала называть, не то осерчаю.

– Не стану, Матрена Ивановна, обещаю. И спасибо вам еще раз за всё. До свидания. Счастливого полета!

Когда за старухой закрылась дверь, девушка принялась неторопливо одеваться. И пока она это делала, Глеб стоял с разинутым ртом и моргал так, словно пытался взлететь, надеясь на подъемную силу ресниц. Это ему не удалось, зато он сумел, наконец, выдавить:

– Но почему?.. Почему Матреной?

– Ерунда, – отмахнулась Саша. – Ты же слышал, что я обещала этого не делать. Я придумала другое имя, очень хорошее – Ярослава.

– Но я не понимаю! – взмолился мутант. – С чего ты вообще решила поменять ребенку имя?

Девушка окинула мужа полным искреннего разочарования взглядом.

– А ты догадайся с трех раз.

Глава 11

Размышления и сомнения

После разговора с бородатой Марией хозяин города монстров вернулся к себе, полный противоречивых чувств. Он закрылся в кабинете, велел охране никого к себе не пускать, кроме разведчиков, если кто-то из них вернется, достал блокнот с карандашом и, бродя от стены к стене, принялся размышлять, перечитывая на ходу сделанные ранее заметки и добавляя новые.

Если женщина говорила правду – а в то, что она могла насочинять такое, верилось с трудом, – то дела обстояли куда лучше, чем ожидал до этого Кардан. Первым делом, более-менее стал известен расклад сил. Пока он был не в их пользу, но эта проблема не выглядела нерешаемой. В конце концов, численный перевес не всегда являлся главным козырем в битве, хотя и тут еще Кардан надеялся на улучшения. К тому же, информация Марии о состоянии дел в Устюге не могла быть полностью достоверной. Сама она видела всё очень давно, почти десять лет назад, а то, что теперь долетало до жителей Усова Починка, было слишком уж ненадежным и противоречивым, хотя, если верить той же Марии до конца, и если она поняла всё правильно, там бывала даже невестка самой предводительницы половины населения Устюга… Впрочем, более точная картина сложится, когда вернутся остальные разведчики, а самое главное – когда вернется Цапл. Точнее, если вернется. Но если он всё-таки вернется!.. И если, как понял Кардан, парень догадался о его планах и поведет себя в Устюге правильно… О, тогда на руках у него, Кардана, будут такие козыри, о которых не мечталось даже в самых смелых фантазиях!

А Цапл наверняка понял всё правильно. Или, во всяком случае, почти всё. Мария рассказала, что́ именно попросил ее Цапл надиктовать на диктофон для дочери. Если та помнит мать, а помнить должна, ей ведь было тогда лет шесть или около того, и если Сергей Калачев найдет к ней правильный подход (для начала придется отыскать саму эту Катюшку, но уж с этим-то он явно справится), то девчонка может сослужить им неоценимую службу. Наверняка, не оплошает и сам Цапл – выведает всё, что только сможет, а то и сумеет с кем-то о чем-то договориться. Но это лишь в том случае, если парня не раскусят сразу. По словам Марии, тамошняя предводительница – тоже, кстати, Мария по прозвищу Святая – весьма непростая особа. Лисья хитрость, звериный нюх… Даже не звериный, а, если верить словам женщины, едва ли не ведьмачий – читает людей, как раскрытую книгу. Что ж, для руководителя, для командира – это очень полезные качества. С таким противником будет интересно сразиться. Но Сергей Калачев, сколь бы ни был умен, всё же слишком молод и неопытен, чтобы провести Святую. Желательно, чтобы лично они вообще не встречались, но тут оставалось только уповать на судьбу. С другой стороны, Кардан не раскрывал Цаплу, как и кому-либо еще, своих планов. Так что Святая в лучшем случае вытянет из парня лишь его фантазии и предположения. Впрочем, для умного человека и того, что он знает и предполагает, может оказаться вполне достаточно, чтобы составить более-менее правильную картину. Так что…

Так что да, нужно было рассказать разведчикам всё. Сейчас бы это Цаплу ох как пригодилось! Но кто же знал, что кому-то выпадет такая удача – попасть в сам Устюг, да еще практически к самой верхушке власти, к одной из двух ее ветвей? Ведь куда более вероятным казался вариант, что разведчиков поймают и расколют, а тогда бы Кардан потерял еще один немаловажный козырь – фактор неожиданности. Нет, он всё-таки сделал всё правильно. В том числе и то, что отправил в разведку Калачева – этот парень показался ему сто́ящим сразу. И не напрасно – соображалка у Цапла действительно работала замечательно. Так что, может, и вывернется из цепких лап Святой, а то еще и с достойной добычей вернется. Если, конечно… Тьфу!..

Кардан не на шутку рассердился на себя. В конце-то концов, что он мечется из крайности в крайность, как влюбленная барышня? Надо было рассказать всё – не надо было рассказывать всего; раскроют Калачева – не раскроют Калачева? Любит – не любит, плюнет – поцелует!.. Всё уже сделано, назад не вернешь. И что будет с Цаплом – тоже сейчас не угадать. Так что нужно не кудахтать, не метаться, а успокоиться и ждать.

Одно лишь во всей этой истории показалось Кардану непонятным и странным. Мария сказала, что Цапл собрался лететь в Устюг. Говорила про какого-то ужасного Степана с крыльями. Но в то, что мутация за каких-то пару десятков лет могла зайти столь далеко, чтобы превратить человека в летающее существо, Кардан не верил. Категорически и безапелляционно. Такого не могло быть точно. Но как же тогда? Пару раз, уже давно, рыбаки, спускавшиеся на лодках довольно далеко по Лузе, рассказывали, что видели в небе нечто большое и страшное, похожее на дракона. Но и в драконов Кардан тоже не верил. Откуда бы они тут взялись? Ладно бы в Лузе крокодилы водились, можно бы еще было с большой натяжкой предположить, что мутация вернула им утерянные на каком-то давнем витке эволюции крылья. Но в местных реках не обитало ничего крупнее сомов, а летающий сом – это уже что-то из области детских сказок. Вероятнее всего, рыбаки увидели мутировавшую, с удлиненной шеей птицу, но неверно оценили до нее расстояние, вот и получился дракон. У страха, как известно, глаза велики.

Кардан был почти стопроцентно уверен в этой своей версии. Правда, она всё равно не давала ответа на вопрос: на чем или на ком всё же улетел в Устюг Цапл? Впрочем, как подумал Кардан, ответ мог оказаться до смешного простым. Некто Степан (абсолютно бескрылый), имея лодку, согласился отвезти парня в Устюг, сказав ему при этом что-нибудь вроде: «Долетим, как на крыльях». А Мария это случайно услышала и интерпретировала по-своему, по-бабски. Скорее всего, именно так всё и было. В любом случае Калачев, когда вернется, расскажет. Тем не менее, не помешало бы еще раз выслушать тех рыбаков, что видели «дракона». А если что – отправить еще раз на разведку. Лучше, как говорится, перебдеть.

Марию Кардан, как та ни просилась, назад в Усов Починок не отпустил. Он подозревал, предчувствовал, что эта женщина ему еще пригодится в будущем, так что куда спокойнее и надежней было иметь ее под рукой. Он распорядился найти для Марии пустующее приличное жилье и приказал, чтобы один человек из охраны был постоянно при ней. Саму женщину он успокоил тем, что клятвенно заверил: всё, сказанное Цаплом, правда, и с дочерью они обязательно встретятся.

На следующий день вернулся один из разведчиков – Андрей Егоров, такой же молодой, как и Цапл, парень. Еще через день пришли Игорь Морозов и Николай Шиндер. Максима Шохирева, последнего из отправленной пятерки, не считая Сергея Калачева, Кардан так и не дождался – сгинул где-то в диких лесах, бедолага.

Но и того, что рассказали эти трое, вдобавок к тому, что поведала ранее Мария, оказалось вполне достаточно, чтобы хозяин города монстров представлял сложившуюся ситуацию.

Итак, как уже было известно ранее, Устюгом правили двое – Святая и Дед Мороз. Руководимые Святой храмовники жили в подземельях, поскольку не переносили радиационного излучения, так что на поверхности могли находиться только в защитных костюмах и противогазах, которых одновременно на всех, по мнению Кардана, вряд ли могло хватить, что являлось для его планов жирным плюсом. Минусом же было то, что у храмовников имелось огнестрельное оружие, хотя оставалась надежда, что его тоже не хватало на всех, да и запас патронов наверняка не поражал воображения.

Что касается морозовцев, то картина наблюдалась почти полностью противоположная. Во-первых, они не боялись радиации (поголовно, как и лузяне, являясь мутантами) и, соответственно, жили на поверхности без применения какой-либо специальной защиты. Это было и хорошо, и плохо. Плохо – потому что находились с лузянами в равных условиях. Хорошо – в общем-то, тоже поэтому. Они были такими же – мутантами, уродами, монстрами. И они ненавидели Святую и храмовников. А это значит, что с ними можно будет попытаться договориться; объединиться хотя бы для общей борьбы с храмовниками, а уже потом, победив, разбираться между собой.

Во-вторых – и это, безусловно, радовало, – у морозовцев практически не было огнестрельного оружия. То есть, если придется воевать только с ними – силы будут равными. А в случае, если ему, Кардану, удастся значительно усилить свое войско местными деревенскими и околоустюгскими «дикими» мутантами, то перевес и вовсе может оказаться на его стороне. Плюс – боевой настрой и руководство. Уж своих-то бойцов он настроит, как полагается! А для морозовцев нападение будет неожиданным. Да и, если верить слухам, их предводитель Дед Мороз – как и полагал Кардан – никакой не злобный волшебник, превращающий людей в лед, а вообще ни рыба ни мясо. По одним данным – старый, больной пердун, неспособный самостоятельно сходить на горшок, по другим – какой-то бывший докторишко, тоже больной, вроде как даже слепой, хромой и безрукий.

Так что, говоря откровенно, больше Кардана беспокоила всё-таки Святая, но он надеялся, что справится и с ней, особенно если Цапл оправдает надежды.

Что же касалось усиления собственного войска, то разведчики доложили: «дикие» мутанты практически поголовно ненавидят устюжан – особенно храмовников и Святую; натерпелись страха от карателей. Впрочем, к морозовцам они тоже особой любви не питали – те безжалостно вышвыривали из города любого «дикого», осмелившегося прийти с просьбой принять его к ним. И еще хорошо, если просто вышвыривали – могли «под настроение» и поиздеваться, замучивали, бывало, и до смерти. Так что «покорять Устюг» вместе с лузянами, по прикидкам Кардана, согласятся многие.

* * *

Наступил октябрь – тянуть с объявлением своего плана было нельзя. Но и бездумно спешить Кардану ох как не хотелось! Ведь отменять потом свое решение означало бы – разочаровать обнадеженных людей, потерять их доверие, свой авторитет. Это всё равно, что объявить: «Простите, я не справился, выбирайте другого вожака». Нет, этого Кардан бы не вынес – проткнул бы себе сердце стальным жалом.

Ждать возвращения Цапла было чересчур рискованно – парень мог или не вернуться совсем, или прийти слишком поздно. А из других неизвестных пока факторов оставалось лишь количество согласных поддержать выступление на Устюг жителей окрестных деревень. Возможно, Авдей не успел еще собрать все данные, но, по прикидкам Кардана, процентов семьдесят информации у того уже должно было иметься. Пусть даже пятьдесят – для создания среднестатистической картины этого вполне хватало. Так что предводитель лузян собрался съездить в Матвеевскую, а заодно отвезти туда кое-что – к нему в голову совсем недавно пришла замечательная идея, для воплощения которой он пару дней назад отдал подчиненным приказ собирать по городу автомобильные покрышки – все, которые смогут найти.

Теперь же он велел запрячь шесть подвод – на большее не хватало здоровых лошадей, но и этого было достаточно – и загрузить их под завязку покрышками.

Когда подъезжали к Матвеевской, их встретили настороженные, обеспокоенные сельчане – опять с вилами и косами в руках. Кардан поспешил спрыгнуть с подводы и быстрым шагом направился к ним, размахивая пустыми руками.

– Без паники! – прокричал он еще издали. – Всё в порядке! Мы без оружия!

– А чаво енто? – недоверчиво буркнул Авдей, кивнув на подводы, когда к нему подошел Кардан.

– Не торопись, всё расскажу, – сказал тот. – Главное, ты мне скажи: добыл хоть какие-то сведения?

– Вот стока палок собрал, – показал сельчанин сначала две растопыренные пятерни, потом еще два пальца.

– Неплохо, – кивнул Кардан. – Пошли, покажешь.

Когда они вошли в избу Авдея, мужчина достал и выложил перед гостем на стол двенадцать палок с зарубками. Кардан тут же принялся считать. Десять на первой, восемь на второй, четырнадцать на третьей… Всего получилось сто двадцать восемь зарубок, что его весьма порадовало.

– А сколько еще ожидается палок?

Авдей, молча шевеля губами, принялся загибать пальцы.

– Вот, – вытянул он ладони с семью загнутыми пальцами.

Это обрадовало Кардана еще больше – получалось, что его войско могло увеличиться человек на двести, и это только здесь, не считая «диких» мутантов в устюгских лесах.

– Тогда вот вам какое будет новое задание, – сказал он. – Когда завершите подсчет, отправь кого-нибудь ко мне со всеми палками. Пусть не боится, скажет, что я велел, и его в Лузе не тронут – я отдам распоряжение. А вы готовьтесь к походу на Устюг. Готовьте теплую одежду, снегоступы. Оружие, конечно, вам взять негде, но хотя бы приведите в порядок вилы, косы, наточите их как следует. По возможности снабдим какую-то часть ваших людей арбалетами. Всем не обещаю, но десятков пять-семь постараюсь организовать. Наступление, как я уже говорил, начнем, когда прочно встанет река и выпадет снег. Но точного дня, как ты понимаешь, я сейчас назвать не могу. Поэтому сделаем так… Я привез автомобильные покрышки. Половину из них сложите горками вокруг двух-трех сосен, которые рядом растут. Сами, когда навалит снегу, то есть, примерно через пару месяцев, будьте наготове. Накануне, перед тем как выходить, я пришлю к вам гонца, и вы подожжете покрышки. А до этого снова придется обойти все деревни и сказать, чтобы следили за дымом, и как только увидят – пусть собираются и идут к вам. Тоже, кстати, пусть вилы с косами точат и снегоступы готовят.

– Понятно теперя, – кивнул Авдей. – Тока не всё…

– А что непонятно?

– На што другая половина покрышек ентих?

– А другая вот зачем…

Кардан задумался. Он до сих пор не был на сто процентов уверен, что поступает правильно. Ему очень не хотелось, чтобы весть о его планах долетела до Устюга. А не сделать задуманного – не собрать вовремя дополнительных людей, которые будут очень нужны. Велик ли был риск раскрытия планов из-за того, что он хотел сейчас сделать? Пожалуй, не очень. Во всяком случае, куда меньше, чем вероятность того, что раскусят (или уже раскусили) Сергея Калачева. «Раскусят Калачева, – мысленно хмыкнул Кардан. – Каламбур, однако. Только зубы не сломайте, кусая. Серёга – он калач твердый». В итоге, помолчав с полминуты, хозяин города монстров сказал:

– Другую половину покрышек вам придется отнести в Усов Починок.

– Што ишшо за Починок такой? – нахмурился Авдей.

– Деревня. Вроде вашей. Только находится ближе к Устюгу.

– Ну, не знаю… – помотал головой селянин. – Кому идти-то? Народу мало, а покрышек ентих – вона скока!.. И то – найти ишшо ентот Починок надоть…

– Я вас не тороплю. За месяц управитесь – и хорошо. Можно сначала кого-нибудь налегке отправить, чтобы дорогу разведал. А идти надо еще и затем, чтобы собрать и тамошних людей для нашего большого дела. Нужно им всё рассказать и попросить, чтобы обошли побольше деревень, порасспрашивали народ там. А покрышки будут нужны для того же: мой гонец доберется до Усова Починка, и там запалят покрышки, чтобы дать знак окрестным деревням.

– А не надают нам тамока по шеям, в Починке ентом? – продолжал хмуриться Авдей. – Как знать, им-то енто надо – на Устюг идти?

– Уже узнали. Надо. Всем – не всем, не знаю, но многие хотят. Еще посильнее, чем вы, хотят. Им от устюгских много чего пережить пришлось, так что они уже только чтобы отомстить – и то пойдут. А вам по шеям за что им давать? Вы – такие же, как и они. Наоборот, вы общий язык с ними скорей найдете. И потом, нам ведь на Устюг всё равно через их деревни придется идти. Только если мы их заранее не предупредим – обидеться могут. – Кардан скривил губы в улыбке. – А ждать, пока они решатся да соберутся, будет уже некогда.

– Ну… коли так… – поскреб плешивый затылок Авдей. – Не знаю, правда…

– А знать тут и нечего, – резко прервал его Кардан. – Это приказ. Если вы согласились присоединиться к моему войску, то я командир и для вас. А это значит, что мои приказы должны выполняться безоговорочно и точно. Сейчас еще есть время отказаться. Но только сейчас, дальше неподчинение приказам уже будет караться. И караться жестко. Итак, спрашиваю в последний раз: вы с нами или нет?

– Дык… – мотнул головой селянин. – Говорено ж ужо было! С вами мы, с вами. Одни пропадем.

– Вот и хорошо, что с нами, – смягчил голос хозяин города монстров. – А тебя, Авдей, я тогда назначаю командиром вашего отряда. И спрашивать в первую очередь стану с тебя как с главного. Давай, собирай своих, я им сам тебя в качестве командира представлю.

Судя по расплывшейся в улыбке физиономии Авдея, ему такой расклад явно пришелся по душе. И он, пулей вылетев из избы, помчался собирать народ.

* * *

Вернувшись к себе, Кардан разослал по городу посыльных с приказом объявить всем, включая «гражданских», чтобы немедленно и безоговорочно (за исключением немощных стариков и детей до двенадцати лет) прибывали к зданию бывшей районной администрации.

Он наконец-то решился. Пора было объявить о своем дерзновенном плане всем. А то люди стали уже шушукаться по углам: «Зачем Кардан куда-то разведчиков отправил, откуда не все вернулись; зачем собак да волков велел ловить; зачем покрышки приказал собирать? Не тронулся ли вообще умом командир наш? Не пора ли менять, пока не поздно?..» Ему давно хотелось всё рассказать народу – аж язык чесался. Но сначала нужно было собрать хоть какие-то сведения, иначе, надавав обещаний, а потом их не выполнив, он бы уже стопроцентно лишился власти. Сейчас же данных хватало. Ну, почти хватало… В любом случае решение он уже принял, а значит, люди должны о нем знать. Во-первых, чтобы готовились морально. Во-вторых, предстояла уйма подготовительной работы – от изготовления в большом количестве снегоступов до тренировки – или дрессуры, так даже точнее – волков и собак, чтобы научить их тащить сани, которые тоже, кстати, требовалось еще смастерить.

Кардан, сидя в бывшем кабинете Серпа (вообще он «заседал» тут редко, не по душе ему было это помещение, будто сами стены давили), слушал нарастающий за окном людской гул. Прошел уже час с тех пор, как разбежались по городу посыльные. С учетом размеров Лузы, все уже должны были собраться. Но Кардан решил выждать еще полчаса. Он убеждал себя, что это нужно для стопроцентной уверенности: пришли все. На самом же деле ему стало вдруг страшно.

Что он задумал? Куда он суется? Святая, судя по услышанным рассказам, далеко не дура. И в подчинении у нее не дураки. Плюс – люди они уже опытные, поднаторели в сражениях и стычках с морозовцами, которых тоже не стоит списывать со счетов, и еще как не стоит!.. А что у него? Горстка ничего толком не умеющих бандитов да еще меньшая горстка совсем ничего не умеющих деревенских мужиков. Возможно еще горсточка таких же из устюгских сел. Ни оружия, ни опыта… Ведь их же просто порвут!

«А ну, остановись, падла вонючая! – мысленно заорал сам на себя взъярившийся Кардан. – Ты чего лопочешь?! Ты не считаешь своих подчиненных за людей? На кой хрен ты полез тогда в главари? И не ты ли назвал их монстрами?.. А сам? Себя ты совсем сбрасываешь со счетов? Все твои расчеты, выкладки, планы – это что, шелудивым псом насрано?!.. Ты всё уже рассчитал, всё распланировал, учёл всё, что мог. И ты пришел к выводу, что у тебя может получиться. Да, всего лишь «может», но этому «может» ты дал пятьдесят процентов. А это совсем не мало, с учетом того, что ты сознательно занижал результат, основываясь на самых неблагоприятных прогнозах. Так чего же ты вдруг зассал, как последний щенок? А ну, соберись, тряпка! Всё, пути назад нет, а значит, нужно переть и переть только вперед, как бульдозер, как танк! Вперед, твою мать, хозяин города монстров!»

Он подошел к окну, глянул вниз – и на душе сразу потеплело. Пришли, похоже, действительно все. Вместе с «гражданскими» – человек четыреста. Стукнула в голову досадная мысль, что так и не собрался провести перепись населения, а это бы сейчас пригодилось. Впрочем, время еще есть, так что он это обязательно сделает. А пока…

Кардан повернулся, чтобы выйти из кабинета и спуститься на улицу, но его вдруг посетила другая идея. Он снова встал лицом к окну, опустил защелки и распахнул стеклянные створки настежь. Затем придвинул вплотную к окну стул, взобрался на него и крикнул поверх толпы во всю мощь своих легких:

– Приветствую вас, мои великолепные монстры!

Глава 12

Прибытие ученика

Глеб недоумевал. Он вообще запутался в том, чему только что был свидетелем. Во-первых, вместо Стёпика прилетела Маруся, чего по его представлениям в принципе быть не могло – «птеродактильша» в Устюг одна никогда не летала, да и вообще в последнее время была словно привязана к Степану. А во-вторых, она прилетела не одна, а с пассажиром. Точнее, с пассажиркой. Но это ведь невозможно! Маруся не подпускает к себе людей. А уж чтобы кого-то возить на себе!.. И не просто кого-то, а, страшно подумать, саму Матрену Ивановну – ведьму, Бабу-Ягу! Это уже и в-третьих, и в-четвертых, и в-пятых. Никаких чисел не хватит, чтобы выразить удивление. Потому что вероятность этого события была нулевой. Ну, не могла старая развалина прилететь сюда на «драконихе»! Если бы она в ступе примчалась – и то выглядело бы менее удивительно. Хотя тоже… Что это ей вдруг приспичило? Саша сказала: чтобы ее осмотреть. Но почему вдруг ведьме захотелось осмотреть его супругу? Неужели весть о Сашиной беременности добралась уже и в такую глухомань?.. Хотя… Ведьма – она на то и ведьма, чтобы знать то, чего другие не знают.

Мутант отчетливо вспомнил посещение старухиной «землянки»; то, как Матрена Ивановна сумела извлечь из его памяти (или вообще неизвестно откуда) воспоминания, принадлежавшие не лично ему, а отцу. Он передернул плечами. Да уж… Пожалуй, удивляться тут нечему: взяла да узнала о Сашином состоянии – делов-то!.. А узнав, решила девушку обследовать. Тоже проще простого: вон, какая-то змеюка крылатая без дела мотается – а ну, сюда ее! Оседлала – и вперед.

Погоди-ка!.. Глеб затряс головой. Самое-то главное! Что старухино обследование показало-то? И почему всё-таки Саша решила назвать Славика Ярославой?..

– О-оо!.. – дошло, наконец, до него. Мутант с размаху ударил себя ладонью по лбу. – Славик – девочка?

– Ага, – сказала наблюдавшая за его душевными метаниями супруга. – Догадался всё-таки. Молодец, аж с первого раза. Я думала, и трех не хватит.

– Но как она узнала?!

– Она мне не сказала, как. Просто поставила перед фактом. Ну, перед этим живот гладила, мазала чем-то, шептала.

– Шептала? Ты хочешь сказать, что она со Сла… с Яросла… короче, что она с нашим ребенком разговаривала, и тот ей свой пол сообщил?

– Да какая разница, кто ей чего сообщил и как она что узнала? Главное, что ребенок здоров и развивается нормально.

О том, что девочка не будет огромной и мохнатой, как папа, Саша говорить не стала. Постеснялась. Да и вообще, вдруг Глебу как раз хочется, чтобы ребенок был на него похож? Вроде как все отцы об этом мечтают…

Додумать Саша не успела.

– Возвращаются! – крикнул один из патрульных.

Девушка подняла голову и всмотрелась в хмурое осеннее небо – туда, где только что скрылась темная точка. Теперь эта точка снова была видна; Маруся почему-то летела назад.

Внутри у Саши тревожно екнуло. Девушка сдвинула брови. Первое, что пришло ей в голову: Матрена Ивановна забыла сказать ей что-то важное. Или даже не забыла, а сразу не решилась, но теперь вот передумала, собралась с духом и повернула Марусю.

– Что-то со Славиком… – пробормотала она едва слышно. Но Глеб услыхал, наклонился, тревожно заглянул ей в лицо:

– С каким Славиком?

– У нас что, много Славиков? – раздраженно фыркнула Саша.

– Э-э… – ошеломленно заморгал мутант. – У нас, как я понял, вообще нет Славиков. У нас теперь как бы… Ярослава.

– А Ярослава – не Славик, что ли?

Глеб сглотнул. Спорить с логикой жены он не решился. Но, тем не менее, встревожился:

– А что с ней?

– Я ведь уже сказала: что-то.

– Ты меня, конечно, извини, но хотелось бы подробностей, – обиженно засопел Глеб. – Между прочим, я тоже переживаю. За вас обеих.

– Ладно, прости, – положила Саша на плечо мужу руку. – Ты же знаешь: я беременная и всё такое. Стерва, короче. Но я исправлюсь. Наверное. Потом, когда рожу.

– И всё же, что со Слави… с Ярославой, в смысле?

– Сейчас она скажет, – буркнула Саша, мотнув головой в небо.

Глеб тотчас же перевел туда взгляд.

– По-моему, там не она, а они, – сказал он, нахмурясь.

– Правильно, они, – буркнула девушка. – Матрена Ивановна и Мару… Ой!.. – Она приставила ко лбу козырьком ладонь и прищурилась. – Это не Маруся. Это же Стёпик!

На душе у Саши сразу потеплело, она обняла Глеба и уткнулась ему в грудь лицом.

– Ты чего? – забеспокоился тот. – Тебе плохо?

– Нет, мне очень хорошо, – подняв голову, заглянула в глаза мужу девушка. – Мне так хорошо, что ты у меня есть!

– Мне тоже, – улыбнулся мутант. – Что ты у меня… И что Ярослава.

– Вот и ладненько, – отстранившись от Глеба, спокойно-деловым тоном резюмировала Саша. – А теперь перейдем к делу. Похоже, Венчик нашел мне ученика. Пошли встречать!

Девушка решительно направилась к месту предполагаемой посадки Стёпика. Глеб и оба патрульных последовали за ней.

«Птеродактиль» сделал пару не то приветственных, не то примерочных кругов и, раскинув крылья, спланировал на причал.

– Здрас-сте, – сказал он. – А вот и мы. – И восторженно затараторил: – Видали, да?! Видали?.. Марус-ся, а?.. Какова моя Марус-ся-то!

– Хороша твоя Маруся, – улыбнулась Саша, но тут же вновь стала серьезной: – Кого привез?

– Дык ентих… – мотнул головой «птер». – Человеков. Две ш-штуки.

– Ты еще в килограммах скажи.

– По мне, так каж-жный на с-сотню тянет. Умаялс-ся.

– Ладно, хватит острить. Дело серьезное. Спасибо, что помог.

Между тем Венчик уже освободился от упряжи и помогал развязываться долговязому пучеглазому незнакомцу. Едва оба «пассажира» слезли, Стёпик возбужденно зашипел:

– Так ш-што? Мож-жно мне лететь теперича? Марус-ся-то с-сейчас-с одна, заблудитс-ся иш-шо!..

– Лети-лети, – махнула ему девушка. – Догоняй свою Марусю.

Саша хотела спросить у Стёпика, знает ли он о скором прибавлении в семействе, но в последний момент передумала. А вдруг не знает? И тогда она сюрприз испортит. Да и вообще, неловко как-то. Вдруг парень застесняется?

– Лети, – повторила она вслед готовящемуся к разбегу «птеру». – Пусть у вас всё будет хорошо.

Но Стёпик ее уже не слышал. Разогнавшись в три резких мощных прыжка, он оторвался от досок причала и взмыл свечой в небо.

Венчик, а следом за ним, лишь на пару мгновений замешкавшись, и незнакомый парень-мутант в простой домотканой одежде, подошли к Саше.

– Здравствуй, – сказал юный дозорный. – Вот, выполнил я твое поручение.

– Здравствуй, – ответила Саша, глядя пока только на Венчика. – Молодец, спасибо. Подробности потом расскажешь, а сейчас познакомь нас, – кивнула она на гостя.

– Ага, познакомлю, – замялся Венчик. – Только ты сначала скажи: как там моя Катюха?

От Сашиного внимания не укрылось, как заинтересованно метнулись к дозорному глаза деревенского парня.

– В порядке твоя Катюха, – сказала девушка. – Скоро увидишь ее, сам обо всём расспросишь. Меня сейчас больше твой молодой человек интересует.

– Чего он мой-то? – покраснел Венчик. – Я же для тебя его привез, так что он – твой теперь.

– Но-но!.. – подал голос Глеб.

– Да я ж не в том смысле, – еще сильнее смутился парень и поспешно заговорил: – Это Цапл. То есть, Серёга. Фамилию я забыл… Короче, я нашел его в Усовом Починке. Лёха твой… в смысле, тамошний Лёха лететь наотрез отказался, зато вот его взять посоветовал. Я проверил: считать он более-менее умеет, с буквами знаком. Ну, может, не со всеми…

– Ясно, – прервала его Саша. – Дальше я сама. А ты беги к своей Катюхе, вижу, как топчешься.

– Ага, побегу! – подхватился Венчик и вправду припустил, будто выпущенный на волю жеребец.

– Погоди! – крикнул ему вслед деревенский парень. – Венчик, погоди!

– Чего тебе? – оглянулся, перейдя на торопливый шаг, дозорный.

– Ты меня навещай, ладно? Ты ведь у меня один знакомый тут. Может, подружимся…

– Навещу, – отмахнулся Венчик и вновь побежал к сходу с причала.

– А говоришь-то ты не по-деревенски что-то, – смерив взглядом «ученика», прищурилась Саша. – Как в Починке оказался?

– Случайно набрел, – без тени смущения посмотрел на нее парень. – Моя деревня вымерла, вот и пошел по лесам людей искать.

– А в твоей деревне вот прям так все разговаривали? – продолжала щуриться Саша.

– Не все. Мои родители и дед с бабкой из города в деревню перебрались. Я уже там родился. Потом родители с дедом умерли, меня бабушка воспитывала. Как она со мной говорила, так и я говорю. Она же меня и считать научила, и буквы показывала. Только книг в деревне не было, так что читать толком я не выучился. Но хочу научиться. Потому и согласился лететь.

– А из какого города твои родители? И что за деревня?

– Город – Луза, а деревня – Азулово.

– Что-то не знаю я такой деревни… – Сашины глаза вовсе уже превратились в щелочки. – А в Лузе – где они жили?

– Я не знаю, где они жили. Говорю ж, умерли рано. А бабушка про Лузу не любила вспоминать, там их бандиты чуть не убили, потому и сбежали. А то, что ты про Азулово не слыхала, так ведь сколько их, деревень-то. Все разве знает кто? Да и далеко моя деревня отсюда.

– Отсюда далеко, только вот я сама из Лузы родом, и окрестные деревни все там знаю.

– Так то окрестные. А родители подальше уйти хотели, чтобы бандиты не добрались. Ты, если сама из Лузы, знаешь, небось, что там творилось. Ну, а если я тебе не понравился чем-то, то не допрашивай, словно врага какого, а назад отправь.

– Ишь ты, какой ершистый! – хмыкнула Саша. Впрочем, тут же подумала, что и впрямь перегибает палку. Парень за свою жизнь всякого натерпелся, семью потерял, дома лишился, а она стоит тут, выделывается… Она тряхнула светлой челкой: – Ладно, прости. Я, видишь ли, в положении, потому и характер стал таким… гадким. Самой противно. Давай лучше снова знакомиться, по-нормальному. Меня Сашей зовут, – протянула она руку.

– Александрой Вячеславовной, – хмуро поправил стоявший рядом Глеб.

– Нет, просто Сашей, – сурово зыркнула на мужа девушка. – Если бы у меня целый класс учеников был, тогда да, тогда по имени-отчеству. А с одним-единственным нам в эти игры играть незачем, нам дело нужно делать, важное и срочное. Поэтому лучше, если мы станем друзьями. Правда, Сергей? Или как к тебе обращаться?.. Венчик как-то еще тебя назвал… Цаплей, что ли…

– Сергей, Серёга, Серьга – как тебе удобней, – пожал Сашину руку парень. – А Цаплом меня в деревне называли, за высокий рост, за худобу. Если хочешь, тоже так можешь звать, я не обижусь.

– Нет уж, – замотала головой девушка. – Никаких кличек! Я буду звать тебя Серёжей. Хорошо?

– Плохо! – одновременно с кивком Цапла выпалил Глеб. – Что еще за панибратство? Сама же сказала, что дело будете делать. А тут тебе Серёжа, Сашуля…

– Какая еще Сашуля?! – набросилась на мужа девушка. – Твою ж кочерыжку! Ты чего несешь?! Перед гостем стыдно же! – Саша обернулась к Цаплу: – Не обращайте внимания, Серёжа. Это мой муж, он просто дикий немножко, невоспитанный.

– Это я – дикий?! – завращал глазами Глеб. – Ну, знаешь ли!..

Тут оба супруга одновременно вспомнили, что совершают ужасную ошибку: Глебу стало невообразимо стыдно, что он повысил голос на свою любимую, к тому же беременную, которой совсем нельзя волноваться, а Саша испугалась, что рассерженный муж устроит пожар и спалит ее единственного ученика. Поэтому они одновременно бросились в объятия друг к другу и запричитали:

– Прости!..

– Прости!

– Нет, это ты меня прости…

– Нет, ты, нет, ты…

– Я такой дурень!

– А я еще дурнее…

– Я ведь так люблю тебя!

– И я тебя!..

В конце концов, супруги разжали объятия и повернулись к тактично любующемуся рекой Цаплу.

Глеб кашлянул и протянул парню руку:

– Глеб. И не обижайся, ладно? День просто сегодня тяжелый выдался.

– Ничего, – выдавил улыбку Цапл. – Я не в обиде, всё хорошо. Сергей. Можно Серё…

– Нет уж, – отдернул Глеб руку. – Извини, но я тебя Серёжей звать не стану. Без обид.

– Я хотел сказать: Серёга.

– А для этого мы не такие большие друзья.

– Ты опять?.. – зашипела на мужа Саша.

– Э-э… – помотал головой тот. – Может, давайте пойдем домой? Что мы тут на ветру мерзнем? Да и Сергей, наверное, с дороги голодный, уставший.

– Если честно, я и в самом деле голодный. По дороге чуть Степана не слопал, – широко улыбнулся Цапл, чем поставил окончательную точку в процессе налаживания взаимоотношений.

* * *

Накормить ученика не составило труда, Саша всего лишь попросила, чтобы ужин в их с Глебом комнатку принесли не на двоих, а на троих. С непредвиденной трудностью она столкнулась позже.

Оставив Цапла с Глебом, девушка отправилась к Святой. Свекровь раскладывала пасьянс. Поприветствовав невестку кивком головы, она продолжила свое занятие. Впрочем, вскоре смешала карты и развернулась к Саше:

– У тебя что-то срочное, или так, проведать пришла? Как ты себя, кстати, чувствуешь?

– Хорошо чувствую, – ответила девушка. – И у меня – срочное.

Она хотела еще сказать, что вместо Славика ожидает теперь Ярославу, но передумала, ведь непременно возникнет вопрос, откуда она это узнала, а рассказывать о визите «лесной ведьмы» ей почему-то не хотелось.

– И что же именно? – Святая сгребла карты в кучку, выровняла колоду и принялась ее тасовать.

– Нашелся ученик. Ну, я вам говорила… Будущий учитель для «диких» мутантов. Вы разрешили одного… Помните?

– Почему я должна это забыть? – пожала плечами храмовница и вынула из колоды одну карту. Это оказался валет пик. Святая усмехнулась, вернула карту в колоду и положила ее на стол.

– Да нет, не должны, – дернула в ответ плечами Саша. – Просто вот, он тут. Там, в смысле, у нас с Глебом.

– И?..

– И вот… – развела руками девушка. – Нужно его куда-то пристроить, у нас-то для него места нет.

– Ты предлагаешь поселить его у меня? Потому что у меня места много? – повела рукой предводительница храмовников.

– Нет, конечно, – шумно выдохнула Саша. – Но… где-то же надо его поселить. Может, прямо в библиотеке?

– Еще чего! – вздернула брови Святая. – Сашенька, я тебя, конечно, люблю, и, как ты помнишь, пошла тебе на уступки, разрешив заниматься с одним учеником в моей библиотеке. Но, по-моему, ты переходишь некоторые границы. Нет?

– Так, а что делать-то?

– А почему этот вопрос возник только теперь? Когда ты планировала свою педагогическую акцию, ты об этом не думала?

– Не думала, – буркнула Саша и развернулась. – Я всё поняла. Простите за беспокойство.

– Погоди! – резко поднялась с кресла храмовница и подошла к девушке. – Я понимаю, что ты беременная, но ты эти закидоны оставь. «Я всё поняла. Простите за беспокойство!..» Не надо так со мной. Не люблю. И от кого другого не потерпела бы.

– Ну, а вот что? – взмахнула руками Саша. – Вот что мне делать, если вы так?.. Ну, не подумала я вовремя об этом. Да, я дура. Но ведь не отправлять же теперь парня назад?

– Парня?.. – усмехнулась Святая.

– Ну вот! – вспыхнула девушка. – Теперь еще и это. Я ведь не потому, что он парень… И вообще, я своего мужа люблю!

– Да что ты, что ты, – замахала на нее храмовница. – Не нужно оправдываться, я ведь ничего плохого не имела в виду. Просто подумала, как повезло этому красавчику, что у него будет такая славная учительница.

– Какой он красавчик?! Вы что?! Он – мутант! Тощий, плешивый, с совиными глазами и носом крючком!

– Бедные мутанты, – вздохнула Святая. – Никто-то их не любит…

– Зачем вы?.. Зачем?.. – на Сашиных глазах выступили слезы. – Ведь вы же знаете, что я… что у меня… что у вас…

– Что у меня сын – мутант, он же – твой муж? Знаю. Об этом трудно не помнить. И ладно, всё, хватит! Вытри нос и слушай меня. Своего ученика поселишь где-нибудь подальше отсюда, в дальних туннелях, не хочу, чтобы он у меня под ногами путался. Место уж всяко найдется, умирает людей, к сожалению, больше, чем рождается. И приставь к нему провожатого – одному запрещаю шататься.

– Но… кого?.. Все же делом заняты.

– Так уж и все! – фыркнула Святая. – Возьми любого оттуда, где он поселится. Желательно, чтобы и впрямь был не очень занят. Из молодежи лучше всего. Впрочем, смотри сама.

– Хорошо, – сказала девушка. – Я могу идти?

– Да, конечно, я тебя не держу. Поцелуй за меня Глеба.

Целовать мужа Саша не стала – не потому, что обиделась на свекровь (она бы и без ее просьбы с удовольствием сделала это от себя лично), а потому, что неловко это было делать при госте. Да и вообще она чувствовала себя перед Сергеем виноватой – пригласить пригласила, а живи теперь, парень, где хочешь.

Глеб сразу понял, что супруга расстроена.

– Что? – осторожно спросил он.

– Всё нормально, – выдавила улыбку Саша. – Ты не знаешь, где есть свободное местечко, чтобы Серёжу пристроить? Лучше куда-нибудь подальше, где потише, чтобы он спокойно заниматься мог.

– Ну-у… – почесал в затылке мутант. – Да мест везде, я думаю, хватает… – И повторил почти буквально сказанное Святой: – Умирают у нас куда чаще, чем рождаются.

– А где Венчик живет? – спросил вдруг Цапл.

– В одном из дальних туннелей, – просветлела лицом Саша. – Ты к нему хочешь?

– Лучше бы было со знакомым, конечно. Да и парень он неплохой.

– Тогда идем, я тебя туда отведу.

Идти пришлось, конечно, далековато, и девушка засомневалась, удобно ли будет Сергею таскаться туда-обратно каждый день. С другой стороны, подумала она, человек и так всю жизнь в лесу живет, и не такие расстояния приходится оттопывать. Да и в любом случае – куда деваться-то?

Венчик встретил старого знакомого без особой радости; он и сам бы не смог ответить, что именно ему не нравилось в этом парне, но вот не лежала к нему душа – и всё тут! Но решение принимал всё равно не он, а Семён, который в ответ на Сашину просьбу приютить гостя лишь пожал плечами:

– Места хватит, пусть поживет. Надолго?

– Думаю, на месяц, – сказала девушка. – Может, чуть больше – как дело пойдет.

– Ну, за месяц-другой сильно он нас не объест. Главное, чтобы Святая была в курсе.

– Конечно, она в курсе! – закивала Саша. – Я только что от нее. Правда, она сказала, чтобы ему провожатого назначили. Из тех, кто меньше занят…

Близко посаженные глаза немолодого, худого мужчины сузились в щелочки.

– Ага. Дайте водицы испить, а то так жрать хочется, что аж переночевать негде.

– Ну ладно, простите, – смутилась девушка. – Мы тогда в другое место пойдем.

– Пойдут они, – буркнул мужчина. – А нам потом аукаться будет.

– Да ничего вам не будет! – рассердилась Саша. – Что я, доносчица какая, сразу на вас жаловаться Святой побегу? Не хотите – не надо. Добрых людей и без вас хватит.

– Обиделась? – усмехнулся Семён. – А на обиженных, говорят, воду возят.

– На мне нельзя воду возить, – буркнула девушка, – я беременная. Вы лучше скажите: дадите Сергею провожатого?

– Эй, Игорь! – развернувшись, крикнул в глубь слабо освещенного факелами подземного «зала» Семен. – Подойди-ка, будь добр!

Молодой, приятный на вид мужчина вскоре появился из сумрака.

– Кто у нас из молодежи меньше всего занят? – спросил у него Семён.

– Да так-то все заняты… Разве что Катерина не особо пока, она еще в стажерах ходит.

– Позови-ка ее, придется ей слегка работы добавить.

– Не надо Катюху! – выпрыгнул вперед Венчик. – Давайте, я с ним буду ходить! Тем более, я его знаю, это я его привез.

Венчик и так не симпатизировал Цаплу, но мысль о том, что рядом с парнем будет ежедневно находиться его девушка, привела его практически в ужас. «Вот ведь, привез на свою голову!» – мысленно застонал он.

– Не пойдет, – помотал головой Игорь. – Ты – дозорный. Если ты не станешь в дозоры ходить, значит, кому-то за тебя это делать придется вдобавок к своим обязанностям. Ты и так уже погулял, хватит.

– Но Катюха… – от огорчения потерял голос Венчик и лишь досадливо махнул рукой.

– Вы меня звали? – послышался родной до боли голос.

Катя уже была тут как тут, с любопытством переводя взгляд с одного лица на другое. На Цапле она задержала взгляд дольше всего. И по тому, как она брезгливо поджала губы и сморщила нос, Венчик понял, что гость ей совсем не понравился. На душе у парня сразу стало легче.

Саша принялась разъяснять девушке, какие на нее теперь ложатся обязанности, и всё это время Цапл не сводил с Катерины по-совиному круглых глаз.

Глава 13

«Драконы»

Выступление Кардана перед лузянами имело такой успех, о котором хозяин города монстров не смел и мечтать. Люди вопили так, что звенели стекла – вот-вот разлетятся вдребезги.

«Кардан, ты – лучший!», «Кардан, мы с тобой!», «Устюг – наш!», «Порвем всех!» – вот лишь немногое, что смог разобрать главарь в невообразимой звуковой какофонии. От столь мощного шума у него заболела голова и заныли зубы. Но несмотря на это, Кардан готов был, терпя боль, бесконечно слушать этот гимн своего торжества.

Да, теперь он наконец-то мог безоговорочно торжествовать; теперь он действительно чувствовал себя здесь главным, теперь не только на словах, но и на деле он стал хозяином города монстров. Он нашел и дал этим монстрам то, что стало их желанной целью, а сам он – тот, кто подарил им эту мечту, – превратился почти что в бога, пусть и «местного разлива», на большее он пока не претендовал. Главное, что люди поверили в него, что они были готовы безоговорочно подчиняться любым его приказам.

Это было похоже на волшебство, но Кардан не один год готовился к этой роли, к тому же он худо-бедно знал психологию, в частности – психологию масс, или, попросту, толпы. Это было отчасти похоже на разжигание костра. Во-первых, должны быть надлежащим образом подготовлены – правильно нарублены и высушены – дрова; во-вторых, эти подготовленные дрова требовалось определенным образом сложить; в-третьих – нужен был хороший материал для растопки. И, наконец, в-четвертых, для того чтобы разжечь костер, требовалась хорошая, сильная искра, которая, в свою очередь, должна была упасть в нужное место. Всё это Кардан тщательно подготовил. А сейчас – высек мощную искру, которая стремительно и неотвратимо превратилась в горячее, высокое пламя. Костер запылал. Теперь оставалось не дать ему угаснуть и сделать так, чтобы этот огонь не коптил зря небо, а выполнил возложенную на него великолепным разжигальщиком костров Карданом миссию.

«С таким огнем, – находясь в эйфорическом возбуждении, подумал он, – я растоплю на хрен Деда Мороза вместе с его отморозками, а эту долбаную Святую заставлю светиться – в самом прямом смысле. Я спалю храмовницу прилюдно, на костре, и ее предсмертный визг станет для меня лучшей музыкой из всех, что мне доводилось слышать. Я запишу ее «финальное выступление» на диктофон, чтобы потом еще не раз им насладиться».

На другой день, когда эйфория прошла, Кардан поставил своим монстрам конкретные задачи на ближайшее будущее. Тем, кто хорошо умел работать руками, он приказал, не теряя времени, заняться изготовлением легких одноместных саней, снегоступов, арбалетов. В последнем он больше всего рассчитывал на Волчару, велев тому подобрать самых способных подмастерьев и досконально обучить их этому делу. Приказал он и активизировать дрессировку собак и волков – для начала, научить их возить сани, что также в первую очередь касалось Волчары, поскольку, кроме него, мутоволки вообще никого не слушались. Пока не было снега, Кардан велел изготовить несколько подобных саням повозок на колесах и тренировать животных на них. Всего удалось поймать тридцать две особи – четырнадцать собак и восемнадцать мутоволков. Но хозяин города монстров рассчитывал, что если удастся выдрессировать хотя бы двадцать – двадцать пять особей, это будет уже хорошо. Однако пустым мечтателем он никогда не являлся и прекрасно понимал, что до Устюга вряд ли доберутся все до одной упряжки. А ему было нужно, чтобы к берегу Сухоны прибыло хотя бы около двух десятков. Поэтому приказ Кардана был жестким: все до единой зверюги должны быть обучены. Он пригрозил, что в противном случае сани потащат сами «дрессировщики».

Грибная пора уже кончилась, но всех остальных лузян, включая трудоспособных «гражданских», Кардан разогнал по лесам – охотиться, добирать оставшиеся ягоды, – а рыбаков отправил ловить рыбу. Заготовок должно быть как можно больше. Во-первых, в поход должны идти крепкие, сытые люди, а не качающиеся от голода заморыши. Во-вторых, еды всем должно хватить до прибытия в Устюг, с учетом возможной осады или еще каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.

Кстати, что касается рыбаков…

* * *

Кардану всё не давали покоя «драконы». Поэтому он еще раз вызвал Марию и поговорил на эту тему более обстоятельно и подробно.

Женщина выглядела крайне испуганной; судя по всему, ничего хорошего от главаря лузян она не ждала. Но Кардан не выглядел сердитым, скорее, озабоченным. Он предложил Марии сесть, сам же, наоборот, встал с кресла и принялся расхаживать взад-вперед по кабинету. Затем остановился, достал блокнот, что-то в нем прочитал и поднял глаза на женщину:

– Вот вы в прошлый раз сказали, что Цапл должен был полететь в Устюг с помощью какого-то Степана. И что у этого Степана будто бы имеются крылья. Так?

Мария, сглотнув, кивнула:

– Так.

– Но каким образом у человека могут появиться крылья? Откуда? Я не верю в подобную мутацию. Сам он их себе приделал, что ли? Эдакий Икар постапокалипсиса! – Кардан хмыкнул, крутанул поднятой ладонью и, взяв ближайший стул, уселся напротив женщины.

– Так он же не человек, Стёпик-то, – обескураженно заморгала Мария.

– Не человек? А кто же тогда? Горный орел? Так нет у нас тут гор. С Кавказа его, что ли, задуло?

– Нет, он же не птица, – замотала головой женщина. – Он… я даже не знаю, как и назвать… На древних этих похож… я на картинке в детстве видела… Как их там?.. На ящериц смахивают, большие только. И с крыльями, как у летучих мышек. Ну, и шея – длиннющая такая, прям змеюка.

– Ты мне птеродактиля сейчас описываешь, что ли? – от закипающего возмущения перешел на «ты» Кардан. – Думаешь, я таких картинок не видел? За дурака меня держишь?

– Нет-нет, зачем? – побледнела Мария. – Вы спросили, вот я и…

– Я просил описывать не картинки, а то, что ты видела сама. Ты своими глазами этого Стасика видела?

– Стёпика, – поправила женщина. – Да, видела. Близко не подходила, страшно, а так видела. Черный, большущий, что три коровы в ряд. А то и больше, ежели шею с хвостом вытянуть. Но страшнее всего глазища – как тарелки. Желтые, и будто светятся.

– Чушь какая-то! – снова вскочил на ноги Кардан. – Три коровы! Да еще и с крыльями! Может, он еще огнем из пасти пыхает?

– Того не видела, врать не стану.

– Это хорошо, что ты врать не любишь. А то бы набрехала еще, что эта хвостатая корова – говорящая.

– Стёпик не корова, это я так, для сравнения. А вот, что он разговаривает – так это так и есть. Невнятно, правда, шипит сильно.

– Всё, хватит! – замахал руками главарь. – Иди отсюда! – И крикнул в сторону двери: – Эй, охрана, уведите эту сказочницу.

Когда Мария ушла, Кардан вновь стал мерить шагами комнату. Поначалу он испытывал лишь раздражение. Говорящий птеродактиль! В такую чушь даже дети не поверили бы, а бородатая дура пыталась впарить ему это!

Но, прошагав минут пять, хозяин города монстров поостыл, и в его голове зашевелилось сомнение. Во-первых, женщина не была дурой. Наоборот, она казалась куда умнее обычных деревенских баб. Что неудивительно, поскольку родилась она и жила большую часть времени в городе. Во-вторых, действительно, такую несуразную сказку можно было выдумать лишь для неразумного дитяти, который во что угодно поверит. Вряд ли Мария пыталась надурить его, Кардана, столь нелепыми россказнями. Это уж было чересчур для обмана. Причем и выглядела рассказчица вполне естественно – чтобы так сыграть, требовался большой талант. А уж актрисой Мария точно не являлась. В цирке бы еще смогла народ своей бородой посмешить, но не более.

И что это значит? В близлежащих окрестностях обитает популяция разумных, говорящих по-русски птеродактилей?.. Да чушь же это! Бред сивой кобылы! Ну, а что в таком случае?..

Вот тогда-то он и позвал к себе рыбаков. Велел прийти самым опытным, желательно из тех, кто, по слухам, имел счастье видеть «драконов».

Вскоре охрана впустила к нему двоих – маленького, верткого, словно уклейка, с отвисшей, как у рыбы, губой Валерия Степанова по прозвищу Герасим и тоже невысокого, но будто бы приплюснутого, а оттого кривоногого и раздавшегося вширь пожилого Андрея Герасимова по кличке Карась. Поначалу Кардан путал их клички, ведь Герасим к Герасимову напрашивалось само собой, а похожему на рыбу Степанову сам бог велел быть Карасем. Впрочем, нынешний главарь лузян, как уже говорилось, не любил обращаться к подчиненным по прозвищам, так что в этом плане от ошибок он был застрахован.

– Кто из вас видел «драконов»? – с ходу начал главарь, едва рыбаки робко вошли в кабинет.

Мужчины испуганно заморгали, переглянулись и, опасаясь встречаться взглядами с хозяином, уставились в пол.

– Не слышу! – стукнул кулаком по столу Кардан. – Я вас не в молчанку играть вызвал! Говорите, как есть. Я вас за это наказывать не собираюсь, а вот за вранье и за сокрытие данных – точно накажу.

– Дык… это… – вздохнул Карась, – Герасим и видел.

– А ты, что ли, нет? – взвился Валерка Степанов.

– Я – что? – снова вздохнул пожилой рыбак. – У меня глаза не те уже, видел какое-то пятнышко… Может, то ворона летела.

– Какая ворона? – замахал руками Герасим. – Там же хвост был прямой, длинный, и шея, как у журавля!

– Вот, журавль, поди, и был, – сказал Карась.

– Черный? С прямым хвостом?

– Издали-то все они черные. А хвост мог и примерещиться…

– Я тебе что, на голову больной, чтобы мне мерещилось? Да и ты, Карась хитромордый, не заливай, что не всё разглядел. Пятнышко! Когда надо, ты прыщ на жопе за версту углядишь.

– На твоей, что ли? Сдалась мне твоя жопа…

– А ну, молчать! – уже со всей силы лупанул по столу Кардан. – Еще одно слово не по делу – и ваши языки пойдут наживкой для рыб! Причем ловить сами будете.

Рыбаки тут же примолкли и даже перестали моргать. Дышать, кажется, тоже.

– Значит, так, – поднялся из-за стола Кардан. – Сейчас вы ответите мне четко и по сути. Когда и где вы видели это странное существо?

Карась с Герасимом принялись отчаянно переглядываться, откровенно боясь раскрыть рты.

– Снова молчанка?! – вскипел Кардан. – Я велел отвечать!

– Позатем летом! – выпалил Герасим.

– Возле Палемы! – гаркнул Карась.

– Я велел четко, а не громко, – поморщился главарь. – Значит, позапрошлым летом? А прошлым?

– Прошлым мы редко рыбачили, – сказал Герасим.

– И рядышком тут, далеко не плавали, – добавил Карась.

– Всё ясно, – вновь опустился в кресло хозяин города монстров. – А теперь слушайте внимательно. Вот какая перед вами задача: возьмете самую лучшую лодку и поплывете туда, где видели «дракона». Будете смотреть в оба. И, если увидите в небе хоть что-то необычное, уж постарайтесь и рассмотрите это внимательно. Определите размер, а также пронаблюдайте, куда именно этот объект полетел. Причем учтите: мне нужна только правда, какой бы она ни была. Не вздумайте ничего сочинять! Узнаю – в самом деле языки отрежу. Но и замалчивать ничего не смейте, каким бы бредом вам увиденное ни показалось. Увидите летающую корову – так и доложите мне: по небу летела корова пегой масти с обломанным рогом и поливала нас по матушке, на чем свет стоит.

Рыбаки несмело захихикали.

– Я не шучу, – свирепо зыркнул на них Кардан. – Хоть корова, хоть черт лысый – доложите так, как было.

– А ежели ничего не увидим? – спросил Герасим.

– Значит, так мне и скажете. Только не вздумайте отсидеться в кустах. Одними языками тогда не отделаетесь. До Палемы доплывите в любом случае. Если ничего не увидите – спуститесь еще ниже.

– А как потом назад-то? – буркнул Карась. – Столько грести против течения…

– Ничего страшного. Пусть вас утешает мысль, что мертвые не потеют, а вы живые пока. В конце концов, возьмите веревку, сколько-то по берегу пройдете, лодку по воде потянете. Мне вас учить, что ли?

– А если местные прицепятся?

– Вы меня достали! Как дети, в самом-то деле!.. Скажете, увлеклись, течением унесло. Вы же не убивать их прибыли. Между прочим, это даже очень в тему, если вы местных встретите. Заодно узнаете у них, согласны ли они идти с нами на Устюг. Если подружитесь, договоритесь – это нам только на пользу. Кстати, оружия не берите, чтобы не создать ненужного инцидента. А вот снасти не забудьте – пусть и впрямь со стороны кажется, что вы рыбу ловите. Да и наловите чего – тоже хорошо. Теперь всё ясно?

Рыбаки закивали.

– Тогда – исполнять! Как вернетесь – срочно ко мне с докладом!

Карась и Герасим явились на следующий день – качающиеся от усталости, грязные, мокрые. В руках у Карася был заляпанный глиной холщовый мешок, от которого разило так, что Кардан зажал нос.

– Вы что, совсем охренели?! – гундосо заорал он. – Дохлой рыбы насобирали? Вон отсюда! Приведите себя в порядок, а уже потом приходите. – И крикнул в сторону двери: – Стащук! Ты какого хрена ко мне помойку запустил?

В дверном проеме показалась круглая голова Крыша:

– Они сказали – срочно… Мол, вы так велели. А в мешке, говорят, доказательство.

– Какое еще доказательство? – продолжая зажимать нос, посмотрел на рыбаков Кардан.

– Так это… дракон же! – замахал, словно крыльями, руками Герасим.

– Дракон?.. Что еще за бред?!

– Мы нашли дохлого дракона, – торопливо заговорил Карась. – И живых видели. А это – его голова, – тряхнул он мешком.

Кардан, забыв о вони, вскочил с кресла и быстро подошел к рыбакам.

– Показывай!

Карась развязал мешок и открыл горловину. Изнутри пахну́ло таким смрадом, что главарь невольно отшатнулся. Но всё же, поборов отвращение и вновь зажав нос, прогундосил:

– Вываливай на пол! – затем спохватился и велел второму рыбаку: – Степанов! Снимай куртку, пусть Герасимов на нее ваш трофей выложит. Ничего, постираешь после, она у тебя всё равно грязная, – заметив, как поморщился мужчина, добавил он.

То, что он увидел потом, вновь заставило его забыть о вони. Мало того, он опустился на корточки и дотронулся рукой до находки рыбаков, словно не веря глазам.

А удивляться было чему. Перед ним действительно лежала голова – точнее, покрытый лоскутами гнилой черной кожи череп. Он был похож на крокодилий – с вытянутыми зубастыми челюстями – и довольно большой, не менее полуметра. На месте одного глаза зияла огромная, в два кулака, дыра, второй же – тошнотворно белесый, с желтоватым оттенком, перечеркнутый вертикальной щелью зрачка, оставался на месте, и казалось, что чудовище наблюдает за происходящим из потустороннего мира, где ему, по мнению Кардана, и было место.

– Убери в мешок, – хриплым голосом велел хозяин города монстров Карасю. И снова крикнул Стащуку: – Андрей! Кто там у нас из охотников черепа вываривает? Пусть этот в порядок приведут. Только чтоб не испортили и не потеряли, а то их головы на замену пойдут.

Крыш прошел в кабинет, морщась и воротя в сторону нос, забрал у мужчин «добычу» и скрылся за дверью.

Рыбакам же Кардан сказал:

– А вы начинайте, рассказывайте: что? где? когда?.. Нет, погодите! Герасимов, что ты там сказал насчет живых «драконов»? Или я ослышался?

– Сказал, – кивнул Карась. – Сначала мы этого нашли, а пока с ним возились, и живых увидали. Далеко, правда, они летели, но это точно были «драконы», такие же, как этот. Даже мои слепые зенки разглядели.

– Точно-точно! – закивал и Герасим. – Один чуть поболе, но и другой не кроха. Покружили над лесом, а потом улетели.

– Где вы их видели? – подобрался Кардан.

– Ну, мы этого уже за Ильинским нашли, на самом берегу; видать, течением прибило. Сначала думали – корова дохлая, зверьем обглоданная. Месяца два как, а то и три. Но шибко уж большая для коровы…

– И крылья, крылья! – замахал руками Герасим. – Огромущие, кожаные, вот точь-в-точь нетопырь, только в мульон раз больше!

– Да, крылья-то нас сразу и надоумили, кого мы нашли, – поддержал Карась. – Сгнили, правда, тоже, но всё равно понятно. А еще хвост – как с плавником на конце…

– Ладно, с этим ясно, – нетерпеливо перебил Кардан. – Где вы других видели, я вас спрашиваю? Живые которые.

– А живые еще дальше были, туда, вниз по реке, – махнул мужчина рукой.

– Там, где Усов Починок?

– А кто его знает, где тот Починок… – начал Герасим, но прервался, испуганно заморгал и даже вытянулся в струнку: – Извиняйте!.. Я это… того… Мы ведь по реке только – туда-сюда, да и то раньше ниже Ильинского не спускались…

– Герасим дело говорит, – вступился за товарища Карась. – Мы в чужие места и так-то не любим соваться, а уж на берег выходить, да еще возле не наших деревень… Зачем нам это?

– Ладно, ладно, – отмахнулся Кардан. – Я это так… Можете идти отдыхать.

А когда рыбаки ушли, хозяин города монстров выхватил из-за пазухи блокнот, нашел в нем что-то и стал быстрым шагом, словно боясь куда-то опоздать, метаться по кабинету.

– Стёпик, значит, – бормотал он при этом под нос. – Так ты у нас, выходит, и впрямь существуешь? Да еще и не один… Хреново это, братец, очень хреново. Что же ты так?

Глава 14

Сплошные вопросы

Саша заметила недовольную реакцию Венчика, и ей даже стало немного жаль парня. В конце концов, ей самой тоже не особо бы понравилось, если бы ее Глеба каждый день прогуливала какая-нибудь краля. Но с другой стороны, ходьбу по мрачным, слабо освещенным туннелям прогуливанием можно было назвать лишь с большой натяжкой, к тому же внешность Сергея Калачева мало располагала к романтическим отношениям. Правда, это на ее, Сашин, взгляд. Кто знает, что по этому поводу считает Катерина. Но ведь ее Венчик куда симпатичнее – да что там, во много раз красивее! – несчастного лесного мутанта. И вообще, если любовь настоящая, то ее ничем не разрушишь. Тем более, сейчас не та ситуация, чтобы такие мелочи в статус проблемы возводить. Ничего, поревнует Венчик немного – не помрет. А если Катя – девушка умная и дорожит его чувствами, то найдет нужные слова, чтобы успокоить любимого. Ну, и не только слова, разумеется. Ее саму-то, кстати, тоже ведь Глеб чуть к этому Цаплу не приревновал, но ничего же, всё обошлось, никто, как говорится, не умер.

В итоге Саша решительно отбросила мешающие делу мысли и сказала Сергею:

– Значит, так: устраивайся пока, отдыхай, а завтра начнем занятия, тянуть незачем. – Девушка повернулась к Катерине: – Приведешь его сразу после завтрака в библиотеку, я буду там ждать, не задерживайтесь.

Откровенно говоря, она бы повела туда парня прямо сейчас – очень уж хотелось проверить, на что тот годен, да и сам процесс обучения ей не терпелось начать. Но Саша понимала, что Цаплу нужно прийти в себя, передохнуть – какой из него сейчас ученик после такой кучи стрессов: тут тебе и полет на «драконе», и впервые увиденный Устюг, и люди, которых привык считать врагами, и подземелья… Так что девушка, кивнув всем на прощание, взяла Глеба под руку и отправилась домой. Если уж на то пошло, отдых ей тоже сейчас требовался – впечатлений за день хватило.

Цапл старался вести себя по возможности незаметнее и в то же время был со всеми приветлив, хотя первым ни с кем в разговоры не вступал. Недовольство Венчика он, конечно же, тоже уловил, поэтому на Катю старался не смотреть, а если их взгляды всё-таки пересекались, принимал отстраненно-равнодушный вид. Самому же Венчику при случае даже бросил:

– Жаль, что тебя ко мне провожатым не назначили, я на это надеялся.

Венчик буркнул в ответ что-то неразборчивое и отошел, не став развивать тему.

А назавтра, когда Катерина повела Цапла туннелями к библиотеке, он, дождавшись, когда поблизости не будет людей, спросил девушку:

– Твою мать Марией зовут?

Катя вздрогнула и остановилась.

– Да… Но откуда ты знаешь?

– Я с ней вчера виделся. Она просила передать тебе привет и обнять тебя.

При последних словах Цапл криво усмехнулся, и Катерина попятилась.

– Нет-нет! Это неправда… – зашептала девушка. – Мамы больше нет, она умерла…

– Да не бойся ты так, не стану я тебя обнимать. Не просила она об этом. А вот привет передала. И что увидеться с тобой очень хочет, сказала.

– Где ты мог ее видеть? Где?! – перешла с шепота на крик Катя. – Она давно умерла! Ты всё врешь! Все вы, «дикие», такие! Правду про вас говорят, что вы…

– Твоя мать тоже теперь «дикая», – схватил девушку за руку и крепко ее стиснул Цапл. – И не надо так орать, сейчас сюда люди сбегутся, меня вышвырнут, а ты так ничего и не узнаешь.

– Отпусти, больно! – сморщилась Катерина, а когда парень ослабил хватку, продолжила, но уже тише: – Всё, что ты говоришь про маму, вранье. Она мертва, я это точно знаю. Но я не понимаю, зачем тебе это нужно – врать мне?

Сергей Калачев опустил свободную ладонь в карман, чтобы достать диктофон и дать девчонке прослушать запись, где ее мать всё рассказала о себе и где просила дочку во всём его слушаться. Но батарейка была старой и могла в любой момент разрядиться, а кто знает, какие важные разговоры он может еще тут записать. К тому же у него взыграло и чувство собственного достоинства. Неужто он сам не сумеет уговорить эту соплюху? Она и так, вон, уже во всё готова поверить, стоит лишь чуток поднажать.

– Хорошо, – отпустил руку девушки Цапл. – Я, конечно, могу ошибаться, и на самом деле ты – другая Катя, не та, которой просила передать привет бородатая Мария.

Катерина вздрогнула. Даже в полутемном туннеле было заметно, как сильно она побледнела.

– Бородатая… – одеревеневшими губами проговорила девушка. – Но этого не может… Как ты узнал? Зачем ты так со мной?

– Как я с тобой? Я с тобой как раз нормально: привет тебе от мамы передал, встретиться вам помочь хочу. А ты заладила: врешь, не может быть!.. Ну и ладно тогда, закончим на этом разговор. Веди меня в библиотеку, а то Александра скоро нас хватится.

Цапл и правда развернулся, чтобы шагать дальше, но Катерина резко схватила его за плечо.

– Нет-нет, погоди! Постой, я просто не могу… не могу так сразу поверить… Я ведь всё помню. Мне было шесть лет, но я хорошо помню, как маму повели… ну, ты понимаешь.

– Не понимаю. А скорее, ты не понимаешь. Ее ведь не убивать повели, а просто вышвырнуть из города. Хочешь, расскажу, как всё было? По крайней мере, как мне это твоя мать рассказала?

– Конечно, хочу!

– Только давай всё же потихоньку пойдем, а то ведь и правда нас хватятся. Я по пути буду рассказывать, а что не успею – потом расскажу, нам ведь не один день с тобой туда-сюда мотаться.

– Я всё хочу! Всё сразу! Я не вытерплю до следующего раза!

– А вот терпению тебе придется научиться, – свел блеклые куцые брови Цапл. – Никто и никогда не должен узнать, о чем мы с тобой будем говорить. Никто и никогда! Поняла? Иначе твоя мать точно погибнет. Я уж молчу про нас с тобой.

– Я буду, как рыба! Я лучше язык себе откушу, чем хоть словечко кому-то!

– А Венчику? – с прищуром посмотрел на нее парень.

– Венчику… тоже?.. – сглотнув, прошептала Катя.

– Ты что, дура? – взвился Цапл. – Я сказал: «Никто и никогда не должен узнать!» А ты уже женишку своему намылилась всё разболтать! А еще кому? Подругам, соседям, первым встречным?.. Они же свои, им можно!.. Нет, ничего я тебе рассказывать не буду. Ненадежный ты человек. А мне жизнь дорога. Проживет твоя мамочка без тебя, а ты без нее, как и раньше жили.

Он снова отвернулся от Катерины. А та опять вцепилась ему в локоть, да так сильно, что Цапл зашипел от боли:

– Ты точно дура! Больно же!.. Всё, идем, разговор окончен.

– Не-еет! – зарыдала девушка. Она упала на колени и протянула к парню трясущиеся руки: – Что хочешь, со мной делай, хоть прямо тут отымей, только расскажи про маму! Я и правда дура, но теперь поняла, всё-всё поняла, и никому-никому ничего не скажу! А Венчик мне не жених, мы просто так… общаемся… Но если хочешь, я к нему вообще не подойду больше! Хочешь, я теперь твоей буду?

– Не хочу, – с презрением процедил Цапл. – Еще заражусь от тебя дуростью. И ты вообще понимаешь, что говоришь? Если мы с тобой… как там, в сказке?.. красавица и чудовище, начнем шуры-муры крутить, то нас быстро раскусят, поймут, что здесь что-то не так. Поэтому, если ты всё же хочешь что-то узнать, то при людях я для тебя – никто, навязанная обуза. Специально морду вороти, делай вид, что тебя от меня тошнит. А вот с Венчиком своим как раз побольше общайся. Милуйся-целуйся, чтобы у него и мыслей никаких насчет тебя и меня не возникло. И у подруг твоих, и вообще у всех. Учти, если я пойму, что кто-то узнал про наши «беседы», я тебя сразу задушу. Или череп камнем раскрою – как удобнее будет. Я не шучу. Мне убивать не раз приходилось, для меня это – раз плюнуть. И поднимайся, давай, трахать я тебя всё равно не стану, даже если тебе очень хочется.

Катерина медленно поднялась с колен. Ноги у нее подрагивали, и она вновь протянула к Цаплу руку, но затем лишь, чтобы опереться, не упасть. Однако парень шагнул в сторону:

– Ко мне не прикасайся!

– Меня ноги не держат…

– За стенку держись. И давай, приходи в себя! Мы уже столько времени потратили, что сейчас точно за нами придут. А тогда…

– Нет-нет, я в порядке! – выпрямилась Катя, хоть и развела для равновесия руки. – Я всё поняла, я успокоилась и готова тебя слушать.

– А всё, не до слушаний теперь, – криво осклабился Цапл. – Теперь давай бегом в библиотеку. А разговоры разговаривать на обратном пути начнем. Если хорошо себя вести станешь.

Катерина едва вновь не разрыдалась, теперь уже от досады. Однако она уже поняла, что спорить с этим страшным парнем – только себе вредить. «Придется и впрямь учиться терпению», – подумала она и сказала вслух, ровно и строго:

– Я буду вести себя так, как ты скажешь. И делать то, что ты велишь.

– Тогда бежим! – мотнул головой Цапл.

И они побежали.

* * *

Венчик понимал, что ревновать – это очень плохо, но поделать ничего не мог, как ни старался. И всё-таки он как-то пытался себя оправдать, убеждая, что не особо в том виноват. Ревность – она как болезнь, как натертая мозоль: хоть ты шипи на себя, хоть обзывай самыми грязными словами, хоть даже головой об стену бейся – пока не вылечишься, ничего не поможет. Но как от этой дурацкой ревности вылечиться? Если к мозоли подорожник привязать можно да обувку поменять, то здесь-то что привяжешь и что поменяешь?.. Разве что этого носатого Цапла куда привязать, а еще лучше – поменять. Нет, менять не надо! Лучше бы, чтобы он вообще тут не появлялся. Но самое-то обидное, что именно он, Венчик, эту «мозоль» себе на беду и привез.

Едва Катя с Цаплом скрылись в туннеле, внутри у парня заныло так сильно, что даже дышать стало тяжело. Будто эта гадская ревность не только в его мозгу сидела, а расползлась по всему телу и принялась хозяйничать: то сердце ледяными пальцами сожмет, то горло сдавит, то кожу сперва жаром, а потом сразу холодом обдаст…

Венчику было гадко, противно, он уже ненавидел себя за то, в чем, как он только что убеждал себя, не было его вины. И всё-таки он сделал то, за что возненавидел себя еще больше, теперь уже зная, что поступает действительно мерзко и подло, – он пошел по туннелю вслед за любимой и «диким» гостем. Конечно, «оправдание» этому поступку тут же нашлось: нужно убедиться, что Цапл не сделает с Катей чего-нибудь плохого. А то кто их, «диких», знает – при людях вроде бы тоже ведет себя как человек, но вот остался наедине с беззащитной девушкой – вдруг его дикарская сущность наружу и вылезет? Побьет Катерину, изнасилует, а потом и вовсе прикончит!.. Может, он для того и вызвался в Устюг лететь, чтобы ненавистным храмовникам отомстить – хоть на одном отыграться, злобу выместить!

Парень так завел себя, так ярко представил эту картину, что и сам уже начал верить в жестокий замысел Сергея Калачева. Он припустил вперед, почти побежал, но вскоре, одумавшись, перешел на более спокойный шаг – стоило соблюдать осторожность, в этой части туннелей, как правило, было безлюдно, и его топот и шумное дыхание Цапл мог услышать издалека.

А вскоре он сам услыхал впереди голоса преследуемых. Слов он пока не мог разобрать, но голоса точно принадлежали Сергею и Катерине. Причем Цапл явно был чем-то раздражен, а вот Катя… Ее голосок звучал жалобно, просяще, почти заискивающе. Неужто и правда этот «дикий» творит с ней что-то ужасное?!.. Нет, тогда бы девушка плакала, кричала, звала на помощь. А тут вроде как она просит Цапла что-то сделать, а тот отказывается.

Стараясь дышать потише и ступать беззвучно, Венчик прибавил шагу. Голоса становились всё отчетливее и громче, словно Цапл и Катя стояли на месте. Юный дозорный снова притормозил – теперь он уже вполне мог разобрать, что говорили парень и девушка.

– Нет-нет, я в порядке! – воскликнула Катя, и Венчик, облегченно выдохнув, тут же с испугом зажал рот ладонями. А Катерина продолжала: – Я всё поняла, я успокоилась и готова тебя слушать.

– А всё, не до слушаний теперь, – ответил ей Цапл очень не понравившимся Венчику тоном. – Теперь давай бегом в библиотеку. А разговоры разговаривать на обратном пути начнем. Если хорошо себя вести станешь.

Венчик был почти уверен, что Катя сейчас осадит наглеца, поставит его на место, однако девушка очень спокойно сказала:

– Я буду вести себя так, как ты скажешь. И делать то, что ты велишь.

– Тогда бежим!

Впереди и впрямь раздался удаляющийся топот ног, а юный дозорный, будто пришибленный, застыл на месте. Что же это такое? Что он только что слышал? Катя, его любимая Катя, готова делать всё, что ей прикажет «дикий» выскочка, которого она и знать до вчерашнего дня не знала!.. Но почему?! Что могло произойти за каких-то десять-пятнадцать минут?..

Венчик понял, что для начала ему нужно успокоиться. Во всяком случае, жизни любимой ничто не угрожало. Когда мысли в голове перестали судорожно метаться, парень решил задать им нужное направление. Итак, Катерина обещала Цаплу вести себя так, как он велит, и делать то, что он скажет. Но перед этим она сказала, что готова его слушать. Не слушаться, а именно слушать. То есть, она хотела, чтобы «дикий» пришелец ей что-то сказал. Точнее, рассказал, поскольку Цапл на ее просьбу ответил, что разговоры они будут вести на обратном пути из библиотеки.

Но что, что такого мог знать этот долговязый и лупоглазый дикарь, из-за чего Катя готова стать ему чуть ли не рабыней?! Чушь какая-то!..

Однако, как ни обескуражен был Венчик, в то же время он был и очень встревожен. Чутье подсказывало ему, что всё далеко не столь безобидно, как могло бы показаться. На это указывал хотя бы тон, которым разговаривал с Катей Цапл – презрительный, грубый, дерзкий. «Дикий» явно чувствовал себя хозяином положения, что никак не увязывалось с его ролью благодарного гостя.

И что же теперь делать? Вернуться к себе и доложить обо всём Игорю, или даже Семёну? А может, лучше сразу бежать к Глебу и рассказать всё ему?.. Но что он скажет? Что из ревности преследовал Катю с гостем и подслушивал их разговоры? Вот уж стыда не оберешься!.. Но даже если наплевать на стыд – дело-то может оказаться серьезным, – что именно он слышал? Что Катя просила Цапла о чем-то ей рассказать, а тот обещал это сделать позже? Может, ей стало интересно, как «дикие» парни за тамошними девками ухаживают!.. Глупая, конечно, мысль, ну, а вдруг? Или если не это, то что-то подобное. Как они там у себя целуются, или как…

Тьфу! Венчик почувствовал, что он стремительно краснеет, аж в кончиках ушей запульсировало. Как он мог подумать такое о Кате?!.. А с другой стороны, почему бы и нет? Девчонки – они же такие; им какие только глупости послушать не интересно! А тут – чужой человек. И любопытно, и порасспрашивать не так стыдно – всё равно скоро к себе вернется, и не увидит она больше его никогда. Кстати, может, поэтому Цапл и разговаривал с Катей таким дерзким тоном – тоже, небось, стыдно на дурацкие вопросы отвечать, вот он грубостью смущение и скрывал…

А если это действительно так, то в какое же глупое положение попадет сам Венчик! Мало того, что его свои засмеют, так и Катя его точно никогда не простит – ни за свой позор, ни за то, что следил за ней, подслушивал.

Нет! Идти докладывать кому бы то ни было сейчас нельзя. Выход один: дождаться, пока Калачев с Катериной будут возвращаться назад, и уже точно узнать, о чем они будут говорить. Да, сильнее уважать себя за такое он, Венчик, точно не станет, но уж коли начал это позорное дело, подумал он, то хотя бы доведи его до конца.

* * *

Саша уже начала волноваться, когда в библиотеке появились запыхавшиеся Катерина и Цапл. Девушка окинула их подозрительным взглядом и спросила с прищуром:

– Вы чем это по дороге занимались? Красные, дышите, как паровозы… Мне-то, конечно, всё равно, чем, это пусть Вениамина беспокоит, но мне не всё равно, когда на мои уроки опаздывают. Чтоб это было в последний раз. Ясно?

Катерина вовсе заалела, как маков цвет, и попыталась что-то выдавить, но ее опередил Цапл.

– Ясно, – сказал парень, глядя прямо в глаза учительнице. – Но не всё. Насчет опоздания ты права, мы виноваты, заболтались по дороге, пришлось бегом время нагонять.

– А чего тогда не ясно?

– Кто такие паровозы?

– Не «кто», а «что», – улыбнулась Саша.

– Ты сказала, что они дышат. Значит, кто.

– Я не говорила, что паровозы дышат. Я сказала, что это вы дышите, как паровозы. В смысле, пыхтите так же, как они. А вообще, я паровозы только на картинках в книгах видела и читала, что они издают такие звуки – что-то вроде «пых-пых-пых!» Впрочем, это к делу не относится, а времени у нас и так уже меньше положенного осталось. Так что давайте ближе к теме. То есть, давай. А ты, Катя, погуляй, наверное, пока…

– А можно, я тут посижу? – прошептала девушка. – Я в уголочке, тихонько, мешать не буду. Очень уж здесь красиво.

– Ну, посиди, – пожала плечами Саша. – Заодно и грамоту со счетом повторишь. Только книги не трогай, а то Святая узнает – убьет.

– Так, что я должна узнать? – послышалось вдруг от двери. – Давно никого не убивала, аж руки чешутся.

Цапл невольно вздрогнул и обернулся. В библиотеку вошла высокая, с гордой осанкой женщина. На ней было длинное черное платье, из-под черного платка выбилась золотая, с серебряными нитями седины прядь. Несмотря на отнюдь не юный возраст, женщина была очень красивой; синие, как закаленный металл, глаза притягивали к себе, словно магнит. Парень не мог отвести от нее взгляда. Впрочем, ему было невдомек, что причиной тому являлось не только его желание любоваться статной красавицей, но и воля самой Святой – а это, конечно же, была она. Храмовнице нужно было узнать о госте как можно больше, для чего она и воспользовалась своими ментальными способностями, в очередной раз жалея о том, что читать людские мысли напрямую ей, увы, не под силу.

Серёге Калачеву повезло в том, что ранее он о данной «мутации» Святой ничего не слыхал. И уж особенной удачей было, что до него не успели дойти байки о том, что для предводительницы храмовников сознание любого человека – всё равно, что открытая книга. Иначе он, вольно или невольно, но выдал бы себя обязательно – начал бы нервничать, метаться, пытаясь скрыть опасные мысли, а то и вовсе, в надежде на милость, пал бы ниц под этим стальным «всевидящим» взглядом и во всём бы признался сам.

Но он ничего этого не знал, а потому продолжал искренне восхищаться красотой стоявшей перед ним женщины. Разумеется, он сразу догадался, кто именно изучает его синим холодным взглядом, и, даже будучи зачарованным им, скорее машинально, чем сознательно, нажал на кнопку записи лежащего в кармане диктофона. Но всё-таки одна мысль промелькнула: «Как хорошо, что я не стал сажать ради той дурехи батарейку!»

– Так значит, это и есть будущий просветитель наших «диких» друзей? – продолжая смотреть на Цапла, спросила Святая.

Саша решила, что вопрос задан ей, и с вызовом ответила:

– Да, это он. Сергей Калачев из Усова Починка. Только ведь ты не считаешь их друзьями, так зачем…

– Во-первых, что именно я считаю, знаю только я, – перебила ее храмовница. – А во-вторых, я думала, что у Сергея Калачева имеется собственный язык, иначе ему трудновато будет нести знания в массы.

Неожиданно для себя Цапл открыл рот и высунул язык.

– Ого! – округлила глаза Святая. – Может, ты и пользоваться им умеешь?

– Умею, – сиплым голосом ответил он. Прокашлялся и повторил уже четко: – Умею. Никто пока не жаловался.

– Да ты шалун, – усмехнулась храмовница, усаживаясь в одно из кресел. – И не трус. Терпеть не могу трусов. Или это ты от страха такой храбрый?

– Ничего не боятся лишь дураки. Но сейчас мне не страшно. Я ведь книги не трогал.

– Какие книги?.. – приподняла брови Святая.

– Александра Вячеславовна сказала, что вы убиваете тех, кто трогает в этой библиотеке книги без вашего позволения.

Предводительница храмовников раскатисто захохотала. Отсмеявшись, вновь вперила в Цапла холодный изучающий взгляд.

– Ты к тому же и остряк. Умный, смелый, с чувством юмора. А еще – замечательный выдумщик. Сергей Калачев из Усова Починка! К нам на гастроли. Спешите видеть!.. А почему не сразу из Вологды, или хотя бы из Череповца? Даже если они в радиоактивных руинах, это выглядело бы более правдиво. Ты хотя бы имеешь представление, Сергей Калачев, как говорят в Усовом Починке? Как ведут себя, завидев перед собой не мутанта?

– Имею, – сказал Цапл. – Я только вчера оттуда. Меня доставил сюда на говорящем драконе Вениамин, дозорный, можете спросить у него.

– Значит, до нас ты гастролировал в Починке, – скривила губы Святая. – Только и всего. А вот откуда ты на самом деле…

– Он из-под Лузы! – выкрикнула бледная, с трясущимися губами, Саша. – Из деревни… я не помню название… Вот почему ты никогда никому не веришь?!

– Саша, прекрати истерику! – резко повернулась к ней храмовница. – Тебе нельзя волноваться, ты же знаешь. Но и я не могу впустить в свой дом человека, который говорит неправду.

– Он говорит правду!

– Хорошо, не всю правду. Или подгоняет под так называемую правду то, что ему выгодно.

– Но почему ты…

– Саша, остынь, я очень тебя прошу. А потом хорошо поразмысли и ответь: в каких таких деревнях, особенно в наше время, пусть даже под Лузой, могут так говорить, так смотреть, так думать?

– Можно, я отвечу? – спросил Цапл и, не дожидаясь разрешения, продолжил: – В таких деревнях, куда перебрались люди из города. Образованные, умные люди. Такие, как моя бабушка, которая меня воспитала и передала мне то, что смогла, что успела.

– Чего же это они из города в глушь перебрались? К нам в Устюг, наоборот, все, кому не лень, рвутся.

– Потому, что в Лузе зверствуют бандиты. Особенно они ненавидят… нормальных людей, не мутантов. Сейчас там, наверное, таких и не осталось.

– То есть, ты хочешь сказать, что твои родители не были мутантами? И они пошли из подземных укрытий на верную смерть в лес, под открытое небо?

– Да нет в Лузе никаких подземных укрытий! – выпалил Цапл и осекся, ведь он сейчас по сути выдал себя. Откуда ему знать, что в Лузе есть, а чего нет. Святая вполне могла обратить внимание на эту нестыковку. И парень поспешил исправить оплошность: – Мне бабушка рассказывала, что они в обычном доме жили. И все остальные – тоже.

– Удивительно! – всплеснула руками храмовница. – Какой чудесный город! Можно жить без укрытий, несмотря на радиацию. А вдруг и у нас можно?.. – состроила она глуповато-растерянную физиономию. – А я-то, дура, своих под землей держу… Может, мне пойти, крикнуть: «Храмовники! Выходите наружу! Наверху можно жить, радиация нам не страшна!»

– Не знаю, – пожал плечами Цапл. – От радиации и в Лузе умирали. И мутантов там всё равно было куда больше. Но, может, кто-то мог переносить излучение, оставаясь нормальным. Может быть, и у вас такие есть. Но кричать «Выходите!» всё же, я думаю, не стоит. Мои родители ведь всё-таки рано умерли. Наверняка из-за радиации. А я вот таким стал…

– Ладно, не дави на жалость, а то сейчас расплачусь. Лучше скажи, как и зачем в Усовом Починке оказался? И почему именно тебя Карпухин сюда привез? Признайся честно: сам напросился? И если да, то опять же: зачем? Только не надо мне заливать про сознательность, желание нести свет образования в массы и прочую дребедень.

– Это не дребедень! – подскочила Саша. – Ты же сама знаешь, что не дребедень! Иначе зачем бы Глеба всему учила?

– Ну, ты сравнила! – фыркнула Святая. – Каких-то «диких» мутантов и…

– И мутанта, который не дикий как раз потому, что образованный! – выпалила, перебив свекровь, девушка.

– Саша, – сверкнула на нее взглядом предводительница храмовников. – Еще одно твое «выступление» – и твоя учительская карьера закончится. Впрочем, я думаю, она и так уже закончилась. Твой «ученик» явно не может правдиво ответить на мои вопросы.

– Могу, – стараясь держаться как можно спокойнее, сказал Цапл. – Тем более, врать мне совсем ни к чему – я ведь не жить в Устюге напрашиваюсь.

– Еще не хватало! – скривилась храмовница. – Хорошо, даю тебе последний шанс. Ответь на мои вопросы, и если убедишь меня – пусть Саша тебя учит. Хотя, как я погляжу, ты и так чересчур умный.

Насчет последнего замечания Калачев благоразумно промолчал, а на ранее заданные вопросы стал отвечать коротко и без эмоций:

– В Починке я оказался случайно. В моей деревне никого не осталось, и я пошел искать людей. Наобум. У меня был арбалет, по дороге охотился и защищался от зверья. Так и вышел к этой деревне. Познакомился с местным парнем, Лёхой. Тут как раз прилетел Вениамин и стал уговаривать Лёху лететь с ним в Устюг на обучение. Тот не хотел. А потом предложил мне: мол, если полетишь, то когда вернешься, разрешим тебе остаться жить у нас. Мне не очень-то хотелось снова бродить по лесу, и я согласился. Вы можете это у Вениамина спросить. А еще – как я мог что-то дурное замыслить, если понятия не имел, что в этот Починок дракон прилетит? Я бы его за три версты обошел, если бы знал про дракона: тому-то арбалет – только пёрышки почесать.

– У Стёпика нет пёры… – начала было Саша, но тут же зажала рот обеими ладонями.

А Святая задумалась. Она молчала довольно долго, затем подняла глаза на Цапла и сухо произнесла:

– У Карпухина я всё, разумеется, спрошу. Но знать о прилете Степана ты и правда не мог. Ладно, пока учись. Сроку даю две недели, не больше. И назад полетишь с провожатым, который за тобой присмотрит. Да с тем же Карпухиным и полетишь.

– А можно, со мной? – подала голос молчавшая до сих пор Катерина.

Глава 15

Гордости вопреки

Венчик ждал. Он затаился у самого входа в одно из служебных ответвлений основного туннеля и весь превратился в слух. Ему по-прежнему было противно и гадко от того, что он делает. Но всё обернется настоящим кошмаром, если он прослушает приближение Катюхи и Цапла, не успеет отойти в глубь ответвления, и эта парочка его заметит. Как он будет оправдываться, что говорить? Да ничего и не придется говорить, всё и так станет понятно. Во всяком случае, Катюхе. Она-то знает, где он должен находиться. У него сегодня ночное дежурство, а значит, сейчас ему положено спать. Нет, в уставе это, конечно, не прописано, но невыспавшийся дозорный – это ослабление внимания, утрата осторожности. То есть, в итоге, риск как для него самого, так и для всех тех, кого он призван охранять. Конечно, после того как Подземный Доктор стал Дедом Морозом, главная опасность в виде шастающих по туннелям жертв его экспериментов исчезла[15], но бандиты никуда не делись, и выход через туннели к Сухоне продолжал существовать – следовательно, для дозорных работа всё равно осталась. Три недели назад пришлось ловить трех «диких» мутантов, умудрившихся незамеченными пройти по реке до этого входа на весельной лодке. Правда, нападать те ни на кого не собирались, даже в туннель идти не планировали, – хотели лишь дождаться у входа в пещеру ночи, чтобы затем поверху пробраться в город. Но от скуки решили заглянуть в туннель и заблудились. Ладно, этот случай скорее комический – на перепуганные рожи мутантов без смеха смотреть было невозможно, – но ведь и бандиты месяц назад в туннели наведывались. Обошлось без жертв с обеих сторон и даже без крови – нарушители сбежали, едва завидев дозорного с «калашом», – но ведь, не охраняй никто туннель, наверняка пострадали бы мирные люди. Так что дозорный всегда должен быть начеку – здоровый и бодрый. А если он будет на ходу спа-а-ать…

Венчик громко зевнул, мысленно себя за это обматерил и тут же услышал голоса. Он отступил назад шагов на десять и, хотя служебное ответвление не освещалось, присел, а затем даже распластался на земле. Вдруг его идиотский зевок услышали и заглянут сюда? И хорошо, если просто заглянут, а не решатся проверить как следует.

Но парню повезло, Цапл с Катей были чересчур увлечены разговором и прошли мимо отворотки. Венчик поднялся на ноги и, выйдя из ответвления, последовал за ними, держась на безопасном расстоянии, благо голоса, даже приглушенные, под сводами туннеля звучали вполне отчетливо.

По тону Цапла было понятно, что тот отчитывает Катюху.

– И что бы ты, интересно, ей ответила, если бы Сашка тебя не выручила? Так и сказала бы: «Да, я втрескалась в этого дикаря по уши, и теперь всегда хочу быть с ним»?.. Что молчишь? Отвечай! Только не вздумай врать, иначе никогда не увидишь своей мамочки!

– Ну… – послышался дрожащий Катин голос. – Вообще-то я так и хотела сказать… То есть, про то, что всегда хочу быть, не хотела. Меня бы ведь тогда не отпустили…

– Дура! Ну какая же ты дура! На кой ты вообще вылезла? «А можно мне с ним полететь?..» – пропищал Цапл, явно передразнивая девушку. – Ты что, всё испортить захотела? Святая-то, в отличие от тебя, не дура. Так бы она и поверила в твою внезапную любовь к уроду! Не скажи Сашка, что ты на драконе мечтаешь полетать…

– Но я же маму хочу увидеть! – перебила его Катюха. – Как же я с ней встречусь, если не полечу с тобой? Ведь ты же обещал!

– Во-первых, я тебе пока ничего не обещал – встречу с матерью тебе еще нужно заработать. А во-вторых, я не говорил, что повезу тебя к ней.

– Но как же тогда?

– Не твое дело. Да теперь уже и неважно. И заруби себе на носу: еще раз проявишь инициативу – мамочку свою только во сне увидишь.

– Но… – всхлипнула Катя.

– Опять перебиваешь? Ты можешь заткнуться и выслушать, что я скажу? Что тебе нужно будет делать, чтобы с мамкой повидаться? Потому что даже если ты напросилась со мной лететь, это еще не значит, что полетишь. Я найду способ, как от тебя отделаться. Да ты мне сама же его и подсказала! Просто-напросто пожалуюсь Святой, что ты меня своей любовью задолбала, и что возвращаться сюда не собираешься. Поэтому, если и впрямь хочешь со мной в Починок лететь, то выполнишь всё, что я скажу. И только то, что я скажу. Поняла?

– Поняла. Но ты мне про маму расскажешь? Как она отсюда выбралась, как живой осталась?

– Нет.

– Но ты ведь обещал!

– А ты опять за свое?! Я тебе сказал помалкивать и выполнять то, что я прикажу. И нечего меня попрекать: «Обещал! Обещал!..» Я ничего не обещал, а только собирался рассказать. Но ты меня жуть как разозлила, поэтому в наказание я ничего тебе рассказывать не буду. И вообще, я думал, что ваша встреча произойдет не скоро, а коли ты с ней через две недели увидишься, на кой хрен я тебе буду это рассказывать? Сама расскажет. Конечно, если ты и дальше дурочку валять не станешь, и я тебя с собой возьму.

– Не стану… – проговорила Катя столь тихо, что Венчик едва ее услышал. – Говори, что нужно делать.

– Вот так-то лучше. Значит, так… Скажи-ка, эти, над которыми Дед Мороз стоит… как их?..

– Морозовцы?

– Да, морозовцы. Они все против Святой настроены? Ненавидят ее, и всё такое…

– Ненавидят? Ну, не знаю… До того как Подземный Доктор стал Дедом Морозом, ненавидели, да. И вообще всех храмовников. Как и те – их. А теперь как-то спокойнее стало. Но, наверное, остались и те, кто до сих пор ненавидит. Может, даже и все, просто притворяются, что успокоились. Нельзя же двадцать лет быть врагами, а потом – раз, и помириться по-настоящему.

– В общем, меня твои домыслы не интересуют. Мне нужно, чтобы ты нашла морозовца, который действительно ненавидит Святую и храмовников. Желательно, не последнюю шестерку, от которой ничего не зависит, и которую никто слушать не станет, а кого-то более-менее важного. И ты должна устроить мне с ним встречу. Разумеется, тайную.

– Но зачем?

– Что?.. – Венчик услышал, как впереди стих шорох шагов. От этого звук голоса Цапла стал совсем отчетливым, будто парень стоял рядом. – Я не понял, что ты спросила? «Зачем»?.. А ну, пошла вон, шавка безмозглая! Вон пошла, чтобы я тебя больше не видел!

Послышались Катины рыдания. Венчик едва сдержался, чтобы не ринуться вперед и не наброситься с кулаками на Цапла. Его душила такая злость, такая обида, что перехватило дыхание. Наверное, это и спасло его, задержало на пару мгновений, не позволило наделать глупостей, потому что чужак вновь заговорил.

– Рыдаешь? Не уходишь?.. Ты хотя бы поняла, за что я тебя прогоняю?

– Поня… ла… Всё поня… ла. Не го… ни меня! – сквозь всхлипывания выдавила Катерина.

– И что же ты поняла? Если ответишь правильно – прощу. Но это уже будет точно в последний раз. И прекрати реветь! Услышит кто, прибежит «на помощь» – и всё тогда!.. Дыши глубже! Ну!..

Катюха громко задышала. Сначала дыхание то и дело прерывалось всхлипами, но вот девушка стала дышать глубоко и ровно, а потом, почти совсем успокоившись, заговорила:

– Мне не нужно было тебя спрашивать, зачем. Мне вообще не нужно тебя ни о чем никогда спрашивать. Только делать, что ты говоришь, и всё.

– Верно. Неужели и впрямь наконец-то дошло?

– Да, дошло. Больше я тебя не расстрою.

– А то, о чем я тебя просил, сделаешь? Устроишь мне встречу с морозовцем?

– Устрою. Хоть к самому Деду Морозу пойду, но устрою.

– Я вот тебе пойду! Нет, зря я на тебя понадеялся…

– Не зря! Не зря! – закричала Катюха так, что по туннелю прокатилось эхо. Цапл сердито зашипел, и девушка понизила голос. – Это я так, глупость сболтнула. Я найду такого морозовца, который тебе обязательно понравится.

– Мне не нужно, чтобы он мне понравился, я с ним любовь крутить не собираюсь. Мне нужно, чтобы он, по крайней мере, не был идиотом, и чтобы у своих имел хоть какой-то вес. Или чтобы мог потом поговорить с тем, кто вес имеет. Надеюсь, ты понимаешь, что под весом я не размер брюха имею в виду?

– Понимаю. Конечно, понимаю.

– Тогда идем. На сегодня разговоры закончены. Только не тяни с моим поручением. Но и на рожон не лезь, будь осторожнее.

– Хорошо, ты не волнуйся.

– А я и не волнуюсь. Да, и вот еще… Если проговоришься кому о наших делах, я не просто тебя с собой не возьму. Я твою мамку убью. И на сей раз я это действительно тебе обещаю.

Катюха снова всхлипнула. Но только один раз. А потом шаги странной парочки стали удаляться.

– Ах ты, гад! – прошипел Венчик. – Обещает он!.. Да тебя самого тут же Святая прикончит, как только узнает…

Дозорный замолчал, оглушенный только сейчас дошедшей до него мыслью. Сергей Калачев – шпион! Он хочет о чем-то договориться с морозовцами. Причем именно с теми, что ненавидят Святую и храмовников. Значит, его подослал тот, кто хочет с помощью морозовцев… свергнуть Святую!.. Но кто это может быть?! И как этот гад, мутант лупоглазый, мог знать, что он, Венчик, прилетит в Усов Починок и привезет его в Устюг? Даже он сам до последнего не знал, что будет в Починке!

Парень в отчаянии застонал. Ведь это он, он самолично притащил в Устюг шпиона! Ну что ж, сам напортачил, сам теперь и выдавливай эту гниду.

Юный дозорный решительно направился вслед за ушедшими. Но, сделав несколько шагов, остановился. Хорошо, он сейчас придет, набьет гаду морду, скажет всем, что тот – шпион. Возможно, кто-то ему и поверит. И то вряд ли. Ведь какие он сможет привести доказательства? Подслушал разговор в туннеле? Кто это подтвердит? Катюха точно будет отпираться, ведь тогда она лишится возможности увидеть мать… С Катиной матерью Венчику вообще ничего было не ясно, но по крайней мере он понял, что та когда-то сбежала из Устюга в Усов Починок. Сбежала из-за нападок Святой – значит, у Катюхи шансов обратиться к ней за помощью нет. Поэтому она будет держаться за Цапла зубами и ни за что его не выдаст. И что подумают остальные, услышав обвинения Венчика? В лучшем случае – что ему это приснилось (как раз ведь спать должен был, вот и прикорнул где-то в туннелях), а в худшем – что он приревновал девушку к чужаку.

Парня ошпарила новая мысль. Ведь даже если предположить, что ему всё же поверят, то из этого тоже ничего хорошего не выйдет! На шпиона тут же набросятся, сгоряча могут и убить… Но даже если не убьют, а отведут к Святой, где гарантии, что он тут же всё выложит? Может, он предпочтет смерть под пытками, но не выдаст того, кто его сюда подослал? И тогда все они окажутся перед угрозой неведомой опасности! Так что же делать?

Венчик опять застонал, даже слеза по щеке скатилась, – уже не столько из-за осознания своей вины, как от охватившего его чувства беспомощности. Ему ничего не сделать самому! Ни-че-го! «Ты опять обосрался, дозорный! – кольнуло его в самое сердце. – Да и какой ты дозорный? Так – бесполезный слюнтяй, которому в игрушки играть, да крутого перца из себя корчить! А как до настоящего дела дошло – только ныть да слезы пускать можешь!»

Погоди-ка… В голове парня забрезжил огонек надежды. Да, сам он ничего сделать не может. Но ведь ничто не мешает ему обратиться за помощью к тому, кто сумеет. Пускай даже это и позорно, но сейчас не тот случай, чтобы лелеять свою гордость. Да и какая там гордость! Чем гордиться-то?.. Ладно, в лысый пень эту гордость. Но к кому идти за помощью? Кто ему поверит и действительно сможет что-то придумать?.. Игорь и Семён? Нет, как ни уважал юный дозорный своих командиров, но понимал, что и поверят они ему вряд ли, а если и поверят, то ничего путного не придумают, да и не станут, им это по уставу не положено. А что положено? Правильно, доложить Святой. Дальнейшее мы уже рассматривали…

Кто еще? Саша?.. Та ему, скорее всего, поверит. Но, во-первых, ее сейчас расстраивать нельзя, а во-вторых, она тоже вряд ли будет что-то сама придумывать, а сразу побежит за помощью к мужу.

Венчик саданул себя кулаком по лбу – так, что в голове зашумело. Идиот! Придурок малахольный! А сам-то ты к Глебу пойти не можешь, что ли?!

На душе у парня стало так легко, что, кажется, подпрыгни – так и останешься висеть под потолком. Глеб! Конечно же, Глеб! Он – умный, он и поверит во всё, и обязательно придумает, что делать дальше.

Развернувшись, Венчик помчался назад так быстро, что аж в ушах засвистело.

* * *

Глеб поверил дозорному сразу.

– Недаром этот Серёжа мне не понравился! – ударил он мохнатым кулачищем по столу. Потом, нахмурившись, глянул на Венчика. – Кто-нибудь еще об этом знает?

– Нет, только я. Теперь и ты. Ну, Катюха еще… – опустил голову парень.

– Только нюни не распускай! – прикрикнул мутант. – О Катюхе твоей – разговор особый. Ты ведь понимаешь, что она ему помогать не из-за любви решилась? То есть, как раз из-за любви, но не к нему, а к матери. А любовь к матери, это… – Тут Глеб рыкнул вдруг, снова хрястнул по столу, но закончил вполне мирным тоном: – За это ее судить не стоит. Во всяком случае, точно не нам.

– И что теперь? – поднял голову Венчик.

– Тебе – молчать. Ну, ты сам понимаешь. А я буду думать.

– Мне потом расскажешь?

– Посмотрим по обстоятельствам. Всё вряд ли расскажу. Не обижайся, не потому, что не доверяю. Но когда имеешь дело с хитрым врагом, и сам не всегда поймешь, как в его ловушке окажешься. А когда ничего не знаешь… Эй, ты чего опять головой поник? Дозорный ты или девица красная? Ты свою часть дела уже выполнил. Сделал всё хорошо и правильно.

– Ага, правильно… Шпиона привез.

– Ты же не знал тогда, что он – шпион. И знать не мог. А когда узнал, поступил так, как надо. Мог ведь дров наломать, но ума хватило именно ко мне прийти.

– А ты правда что-нибудь придумаешь?

– Придумаю, – кивнул косматой головой Глеб. – И если потребуется твое участие, тоже к делу привлеку.

Венчик заметно приободрился.

– А сейчас-то мне что делать, кроме того, что молчать? Продолжать следить за ними?

– Нет, слежку я теперь беру на себя. Ну, не на себя лично, а… Да что ты опять скис?! Неужели не понимаешь, что если этот Цапл пучеглазый тебя засечет, то может всё дело накрыться? Или для тебя ущемленная гордость дороже здравого смысла?

Дозорный вспыхнул. Опять эта гордость! Тьфу на нее! Никакая эта не гордость, а детские обиды в одном месте играют. Пора бы и в самом деле взрослым уже становиться.

– Я всё понял, Глеб, – посмотрел он прямо в черные глаза мутанта. – Можешь на меня положиться. А ты давай, действуй. Но если я вдруг понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Венчик коротко кивнул, развернулся и вышел.

– Ишь ты, – усмехнулся Глеб, – и впрямь гордый. Толк с него будет. Да и уже есть, чего там. А от меня будет в этом деле толк, или я только перед парнишкой хорохориться годен? – Мутант обхватил лохматую голову ручищами и пробормотал: – Серёжа, значит? Ну-ну.

Он так и сидел – замерев, держа в широченных ладонях голову, словно боясь расплескать кипевшие в ней мысли, – когда в комнату влетела Саша.

– Ты представляешь, – замахала руками жена, – какой он оказался умный!

– Кто? – всё еще витая в размышлениях, машинально спросил Глеб.

– Серёжа, кто еще-то?

– Серёжа?!.. – подскочил мутант. – Где он?!

– Ты чего? – попятилась Саша. – Ты опять? Твоя дурацкая ревность меня уже достала. Хорошо, пусть будет Сергей. Теперь ты успокоишься? Между прочим, для Славика…

– Прости-прости-прости! – подскочил к супруге и бережно сгреб ее в охапку Глеб. – Я просто задумался, а ты меня напугала.

– Я тебя напугала? – заморгала, отстраняясь от мужа, девушка. – Я что, стала такой страшной?.. Но я ведь не виновата, что беременность… – Саша зашмыгала носом. – Что беременные… когда они беременные… Что они становятся некраси-и-ивы-ыми-и!.. – в голос зарыдала она.

– Что ты? Что ты? – запричитал Глеб, снова обнимая жену. – Ты красивая, ты очень красивая! Беременная ты еще красивее, чем раньше!

– То есть, раньше я была уродиной?! – вмиг перестав плакать, оттолкнула его Саша. – Может, мне теперь всё время беременной ходить?

– Да нет же! – всплеснул руками мутант. – Ты прекрасна всегда, в любом виде! Ты – самая красивая на свете! Ты лучше всех. И я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – буркнула девушка. – Но всё равно не понимаю, чего ты так испугался.

– Э-ээ… Ты сказала: «Серёжа». Я подумал, он здесь.

– Даже если бы так. Что в нем такого страшного? Ну, не красавец, конечно. Зато подумать только, какой он умный! Почти все буквы знает… Нет, то есть, знал почти все – сегодня я его остальным научила. За один день! Представляешь? А считает он…

– Погоди, – перебил Глеб жену. – А кроме букв и цифр, он еще что-нибудь говорил?

– Конечно, говорил. Он же не этот… не компьютер.

– И что именно он говорил?

– Опять ты за свое? В любви мне не признавался, не бойся. Кстати, там такая забавная вещь вышла… Ты ведь знаешь Катерину? Ну, девчонку, в стажерах у дозорных которая… Ее еще в провожатые Сергею назначили… Ой, ну это же при тебе было!

– Да знаю я ее, знаю. Что за вещь-то вышла?

– Твоя мама на занятия пришла…

– Действительно, забавно. Подучиться решила?

– Не ерничай, пожалуйста. Она пришла поглядеть на Сергея и поговорить с ним. Похоже, он ей не особо понравился.

Глеб невольно хмыкнул.

– Чего ты хмыкаешь? – набросилась на него Саша. – Между прочим, вместо месяца она ему только две недели разрешила заниматься.

– Это хорошо, – вырвалось у мутанта.

– Ты неисправим!.. Но дело не в этом. Святая сказала, чтобы, когда он полетит назад, в Починок, его кто-то обязательно сопровождал. И вызвалась… Катерина! Сама вызвалась, представляешь?

– А вот это плохо.

– Не понимаю, что в этом плохого. Какая разница?.. Но дело в том, что твоя мама спросила у нее, почему она хочет лететь с Сергеем – не влюбилась ли, дескать? И вот я прям почувствовала, что Катя так и ответит ей: да, мол, влюбилась!.. Я еле-еле успела брякнуть, что Катерина на Стёпике мечтает полетать. Можешь себе представить? Эта девчонка – красивая ведь, между прочим – и влюбилась в такого уро… ну, сам понимаешь. Вот чудеса-то, правда?

– Любовь зла, полюбишь и козла, – пробурчал мутант, а потом спросил: – А он – что?

– Серёжа-то? Он, по-моему, расстроился. Рассердился даже. Но это только я заметила. И вот я не могу понять: как можно не радоваться, если тебя любят? Особенно, если ты…

– Урод? Мутант?.. Я радуюсь.

– Я тебя сейчас стукну! При чем здесь ты?! Ты никакой не урод, ты для меня самый красивый на свете! Я сейчас про Сергея и Катерину.

– Так ведь любить не прикажешь. Пусть эта Катерина хоть красавица-раскрасавица, но если чувства нет, то… Погоди-ка, а ты ничего не путаешь? Они ведь с Вениамином нашим вроде как… ну, любят друг друга?

– Вот и мне за Венчика обидно. Узнает – расстроится.

– Венчик сильный, справится. Уж ты мне поверь.

– Будем надеяться. А девчонку всё равно жалко. Безответная любовь – это ведь так тяжко…

– Тебе-то откуда знать? – прищурился Глеб.

– Из книг, откуда еще-то?! – всё-таки ударила его кулаком в грудь Саша.

Глава 16

Игра Пистолетца

Анатолий Денисов вошел в бассейн прямо из здания Резиденции. Внешнего входа решили не делать, как из соображений безопасности, так и с целью экономии тепла. Небольшая котельная, которую построили специально для обогрева бассейна, и так только-только справлялась со своими обязанностями, а тут еще начнут зимой двери открывать – нет уж, нет уж! Нюрка и так, вон – в чем душа держится? – не хватало ей еще простудиться или воспаление легких получить! Вернее, одного легкого, единственного, да и то покалеченного. Для девочки это – верная смерть. Или, в самом лучшем случае – постоянная жизнь под водой.

Пистолетец даже окон поначалу не хотел делать – тоже ведь утечка тепла, – но Нюра запротестовала, даже заплакала:

– Што мне теперича, в потемках жить?

– Почему же в потемках? – ответил Денисов. – Мы сюда электричество проведем, лампочки повесим.

– А я солнышка хочу, – всхлипнула Нюрка.

И Пистолетец подумал: а ведь и впрямь, чего только девочка не натерпелась, чего не лишилась, а теперь еще и солнце у нее отобрать?.. И он сделал окна. Небольшие и всего два, но сделал.

Теперь он стоял и любовался, как в искрящейся от падающих через окно лучей осеннего солнца воде плещется маленькая русалочка – Нюрка. В сшитом для нее Сашей зеленом купальнике, с развевающимися густыми и длинными, цвета темного золота, волосами, она и впрямь была похожа на русалку. Не хватало только хвоста. Точнее, он у Нюры имелся – маленький, с ладонь величиной, – но девочка так его стеснялась, что Саша приспособила сзади на купальнике нечто вроде кармана, где «русалка» свой хвостик и прятала.

Нюра стремительно пересекла под водой бассейн, повернула назад, разогнавшись, вынырнула, точно дельфин, и заметила Пистолетца. Она подплыла к облицованному плиткой бортику – расщедрилась всё-таки, спасибо Глебу, Святая на плитку, – подтянувшись на локтях, высунулась из воды и скривила мордочку:

– Чаво пришел? Учиться идти, што ли, сызнова?

– Учиться, Нюра. Ты же сама знаешь.

– Не хочу.

– Ну, милая, если бы мы делали только то, что нам хочется…

– Вот бы тогда жизнь баская была! – засверкала улыбкой девочка.

– Да нет, не думаю.

– Пошто?

– А вот это будет тебе домашним заданием, – подмигнул Пистолетец. – На досуге хорошенько подумай, что будет, если каждый станет делать лишь то, что ему хочется. А завтра на уроке нам с Вовой расскажешь. И давай, идем скорей, Вова уже скучает.

– Скучает он, – фыркнула, выбираясь на бортик, Нюра. – Истосковался весь! Шел бы сюда, да плавал со мной. Пошто он так воду не любит?

– Ты же знаешь, где жил Вова[16]. Он столько воды сразу и представить себе не мог. Давай, беги переодеваться – и быстро на урок.

Занятия с Вовой и Нюрой Пистолетец проводил в своей комнате. Места там было не особо много, шиковать Денисов не привык, но троим – одна из которых, Нюрка, совсем ребенок – вполне хватало. Нужно сказать, эти уроки приносили вполне ощутимые плоды. Вовка очень быстро научился разговаривать, как и положено подростку его возраста. А теперь мог и прочесть несколько слов – букв пока успели выучить не больше десятка – и сосчитать до десяти, частенько, правда, сбиваясь. У Нюры успехи были почти такими же, но Денисов видел, что на самом деле девочка очень способная и давно могла бы обогнать Вовку. Только вот учиться она явно не любила. Впрочем, иногда Пистолетец ловил себя на мысли, что девочка просто хитрит, не хочет, чтобы Вова считал себя глупее ее. Что ж, если так – весьма похвально. Хорошим человеком вырастет. Если вообще вырастет…

Размышления Денисова прервал скрип открывшейся двери. Сначала он подумал, что пришла переодевшаяся Нюра, но в комнату стремительно вошел, почти ворвался Глеб.

Глянул на Пистолетца, на сидящего за столом Вовку, снова перевел взгляд на Денисова и спросил:

– Занимаетесь?

– Пока нет, – сказал Пистолетец. – Нюру ждем. Как только придет – так и начнем. А ты чего тут?

– Я-то?.. – замялся мутант. Снова глянул на Вовку и выдохнул: – Поговорить нужно.

– Так говори, пока урок не начался.

– Ты уж прости, но урок сегодня лучше отменить.

– Что-то случилось? – насторожился Денисов.

– Да как тебе сказать… Пока, в общем-то, нет, но может.

– Так говори, не тяни!

– Не при нем, – мотнул Глеб головой на парнишку. – Пусть уйдет. Говорю же, урок на сегодня отменяется.

– Вообще-то это мне решать, – начал Пистолетец, но мутант так сверкнул на него взглядом, что он махнул рукой и сказал ученику: – Вова, сегодня мы заниматься не будем. Найди Нюру, скажи ей тоже. Только пусть не сразу в воду лезет, минут двадцать еще хотя бы воздухом подышит.

Вовка состроил печальную рожицу, но Денисов видел, как заблестели глаза парня – учился тот хоть и прилежно, но без особой радости.

Когда ученик выскочил за дверь, Глеб плотно прикрыл ее, прошел к топчану, служащему Пистолетцу кроватью, сел и негромко спросил:

– Ты играть еще не разучился?

– Во что играть? – не понял Денисов.

– Скорее, в кого. Понмишь того велочека, что за мной в лесу узявался?[17]

– Помню, конечно, – нахмурился Пистолетец. – Но сейчас-то это зачем понадобилось? Святая пьесу о наших подвигах решила поставить?

– Да нет, я о другом. Ты можешь притвориться, сыграть, будто ты… Короче, слушай…

И Глеб рассказал другу всё, что ему стало известно о Сергее Калачеве, в том числе и о его поручении дозорной Катерине найти обладающего какой-никакой властью морозовца, чтобы провести с тем какие-то переговоры.

– Причем ему нужен такой человек, который бы искренне не любил Святую, был настроен против нее и храмовников. Мне кажется, тут не нужно быть гением сыска, чтобы понять: этот парень сюда кем-то заслан. И этот кто-то собирается с помощью морозовцев или круто насолить Святой, или, что скорее, устроить захват власти.

– И кто же этот «кто-то»? – хмыкнул Денисов. – Еще один Подземный Доктор выкопался?

– А вот это тебе и предстоит узнать. Но вряд ли он «выкопался» здесь, в Устюге. Я ведь говорил, что Цапл этот из Усова Починка прилетел.

– Кто-то из «диких»? Да ну, глупости. Если у кого-то и засвербело в одном месте, наполеоновские амбиции проснулись, то где он столько людей наберет, чтобы на Устюг осмелиться двинуть? Да и не верю я в доморощенных наполеонов из леса.

– Пистолетец, я тоже так думаю. Но проверить-то надо. Мало ли? Что тебе стоит подыграть этому «засланцу»? Встретишься, прикинешься ярым противником Святой, узнаешь, что ему надо.

– Ну, тут мне даже особо и прикидываться-то не нужно, – снова усмехнулся Пистолетец. – Только как я с ним встречусь?

– Я же говорю, к тебе должна будет прийти Катерина и договориться о встрече.

– Откуда она узнает, что прийти нужно именно ко мне?

– Это уже моя забота, – сказал Глеб. – Но ты в принципе согласен на такой спектакль?

– Да сыграю уж, чего там. Жаль только, зрителей не будет.

* * *

Катерина была близка к панике. Пообещать-то она Цаплу пообещала, но где найти такого морозовца, который захотел бы общаться с чужаком из леса, она понятия не имела. А тут еще сам Цапл по пути на очередное занятие злобно шипел на нее за бездействие, грозясь, что не возьмет ее с собой в Починок. Впору было в открытую ломиться в Резиденцию Деда Мороза и умолять первого попавшегося пойти на встречу с Цаплом. Девушка готова была даже отдаться за это, хотя ее сжигали ужас и стыд от одной лишь подобной мысли.

На уроке у Саши она забилась в угол и продолжала накручивать себя, не слыша ни слова из того, о чем говорили ученик с учительницей. Даже как в библиотеку вошел Глеб, не заметила. Лишь когда мутант заговорил – громким, раскатистым басом, – поняла, что в учебный процесс кто-то вмешался, и невольно стала слушать, что именно говорит Глеб.

А тот настойчиво объяснял супруге:

– Да пойми же ты, они ее уже наре́зали!

– Но я не просила, – растерянно отвечала Саша. – Зачем мне сейчас столько бумаги?

– А я откуда знаю? Ты, наверное, всё-таки попросила, да забыла. Может, чтобы для него вон, – кивнул мутант в сторону Цапла, – учебников напечатать. Ему же скоро возвращаться, а как он «диких» обучать будет без учебников?

– Ну… вообще-то да… Да, это было бы неплохо. Только я точно ничего не просила. Я бы не забыла – что я, беспамятная какая? Или ты думаешь, если я бере…

– Саша! – насупился Глеб. – Мы тут не одни. И я ничего такого не думаю. Но к Пистолетцу всё равно нужно сходить и забрать бумагу. Иначе в следующий раз, когда действительно попросишь наре́зать, он может и не согласиться.

– А чего он ее тогда сам не принес?

– Главный помощник Деда Мороза? Сюда? В «логово» Святой?..

– Да, я что-то не подумала… Ну, тогда ты принеси.

– Мне сейчас никак, – чиркнул ребром ладони по горлу мутант. – Убегаю, срочное дело.

– Так может, мне тогда самой принести? – подбоченилась, выпятив пузо, Саша. – А что, я запросто. Ярослава поможет.

– Саша, не шути так! – погрозил жене Глеб. – Неужели некого послать? Вон, у тебя девушка сидит. Как ее?.. Катя, да? – уперся в Катерину мутант черным взглядом. Та робко кивнула. – Вот пусть Катюша и сходит. Она ведь всё равно тут без дела сидит.

– Заставлять девушку таскать тяжести? Тебе не стыдно?

– Да какие там тяжести? Кило пять, не больше. Ну, шесть, может. Она же не белошвейка какая-нибудь, а дозорная.

И тут до Катерины дошло. Ее хотят отправить в Резиденцию Деда Мороза! Да не к кому-нибудь, а к самому Пистолетцу! Второму после самого Деда по значимости среди морозовцев! К тому же, как всем известно, явно не питающему к Святой добрых чувств. Вот он, счастливый случай! Только бы не упустить его, только бы не упустить!..

Катерина подскочила, едва не опрокинув стол.

– Я схожу! Я схожу! – закричала она. – Я сильная, я хоть десять килограмм принесу, хоть двадцать. Сколько надо, столько и принесу!

Девушка была чересчур возбуждена, чтобы заметить брошенный на нее Цаплом понимающий, одобрительный взгляд.

А вот Саша ее порыв не одобрила.

– Это просто позор! Девушка потащит тяжести, когда у нас мужчин полным-полно. Глеб, сходи к Святой, пусть даст кого-нибудь. Скажи, что я очень просила.

– Я же говорю, мне неког… – начал мутант, но Катерина подбежала к Саше и схватила ее за руки:

– Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста! Мне так скучно здесь сидеть! Так хочется прогуляться! А еще я писать хочу как раз!.. – Катерина уже сама не понимала, что несет, главное для нее сейчас было – не упустить свой шанс.

– Понесешь такую тяжесть – еще и какать захочешь, – пробурчала Саша, но видно было, что она уже готова сдаться. – Скучно ей здесь!.. Ну, иди тогда, если скучно. Только, если надорвешься…

– Я не надорвусь! Я мигом! Куда идти? – бросила Катя нетерпеливый взгляд на Глеба.

И только тогда ее словно ушатом холодной воды окатило. Как же она пойдет без защитного костюма и противогаза?! Катерина готова была разреветься. Но тут же решила: ну и пусть! Ничего с ней за полчаса и без костюма не сделается. А даже если и сделается, пусть у нее хоть борода, как у мамы, вырастет – она просто останется в Усовом Починке вместе с ней, да и всё.

О том, что радиация может просто убить ее, Катя даже не подумала. Но Глеб, как оказалось, предусмотрел и это.

– Между этим местом и Резиденцией есть… – начал он. Затем скосил взгляд на Цапла и сказал: – Идем за мной, я покажу, куда идти. – И, словно подслушав мысли Катерины, добавил: – Насчет радиации можешь не волноваться, там безопасно.

Катерина вернулась довольно быстро – с пачкой нарезанной бумаги, которую положила на Сашин стол – и прошмыгнула в свой излюбленный угол.

– Спасибо, – сказала Саша и, приглядевшись к девушке, добавила: – А чего ты такая бледная? Надорвалась всё-таки? Говорила же я тебе!

– Нет-нет, – поспешно ответила Катя. – Всё хорошо. Она же легкая.

Саша перевела взгляд на бумагу. Пачка и в самом деле была довольно тонкой и не тянула не только на пять кило, как сказал Глеб, но вряд ли и на килограмм. Девушке это показалось немного странным, но для той партии учебников, что она собралась отпечатать для Цапла, этого хватало с избытком, поэтому она не стала заморачиваться по пустякам. А вот бледность Катерины ее всё-таки беспокоила.

– Ты не заболела? – спросила она у Кати. Та замотала головой, и тут в Сашину голову пришла новая догадка: – А! Ты, наверное, Пистолетца испугалась? Он тебе ничего такого не наговорил?.. – покрутила она ладонью.

– Какого… такого?.. – сглотнула Катерина и, кажется, побледнела еще больше.

– Блин, точно ведь что-то ляпнул, – нахмурилась Саша и пробормотала под нос: – Ну, Пистолетец, держись! Я тебе покажу, как девчонок пугать. – А Кате сказала: – Успокойся, всё хорошо. Отдыхай. Еще раз спасибо за помощь.

Катерина кивнула и, поймав вопросительный взгляд Цапла, кивнула еще раз.

* * *

Стоило им после занятий войти в туннель, парень буквально набросился на нее:

– Что? Что?! Вы договорились?!

Но ответить Катерина не успела. От темной стены туннеля отделилась фигура человека, одетого во всё черное, и знакомый уже девушке голос произнес:

– Договорились. Чего ты от меня хотел?

Цапл невольно вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Пусть она сначала уйдет, – сказал он и приказал Кате: – Иди вперед. Подождешь меня возле вашего стойбища. Но без меня туда не суйся!

Девушка кивнула и зашагала вперед по туннелю.

– Круто ты с ней, – усмехнулся человек в черном. – А теперь давай, выкладывай, зачем меня звал.

– А ты точно тот, кто мне нужен? – присмотрелся к нему Цапл. В неверном свете редких тусклых лампочек, освещавших туннель, трудно было разглядеть подробности. Но парень видел, что хотя стоявший перед ним человек был немолод, тщедушен и плешив, однако никаких уродств, присущих мутантам, у него не наблюдалось. – Не похож ты что-то на морозовца. Ты даже не мутант.

– Не мутант? А этого тебе мало? – протянул мужчина руки. На левой у него было шесть пальцев, на правой они отсутствовали вовсе. – И уж если я – не морозовец!.. Выше меня только сам Дед Мороз. Может, мне его позвать?

– Не надо. Тебя как звать? Пистолетец, да?

– А зачем меня звать? Я и так уже здесь. Или говори, что тебе надо, или я пошел, у меня дел много.

– Мне надо… – споткнулся Цапл, но быстро взял себя в руки и заговорил уверенней, не забыв при этом включить диктофон: – Для начала мне нужно знать, как ты относишься к Святой… Как большинство морозовцев к ней относятся?

– Я к Святой никак не отношусь! – презрительно выплюнул Пистолетец. – Морозовцы тоже. Потому мы и морозовцы, а не храмовники.

– А вы хотели бы ее свергнуть?

– Слушай, ты!.. – процедил сквозь зубы Денисов. – Вали отсюда, пока цел! Свергатель хренов.

– Погоди, дослушай! – подался к нему парень. – Ее ведь не я свергать собираюсь! Есть человек… есть люди, много людей, которые хотят прийти в Устюг и жить здесь. Но для этого нужно уничтожить Святую и ее банду.

– Банду? – хохотнул Пистолетец. – А уничтожать ее придет миролюбивый ансамбль песни и пляски? – Тут Денисов посуровел и снова принялся цедить сквозь зубы: – Хотите прийти в Устюг и жить тут? Так этого многие хотят. Мы тоже хотим здесь жить. Иди-ка ты на хрен вместе со своим человеком!

– Так вы и будете здесь жить! – молитвенно сложил руки Цапл. – Мы вас не тронем! Наоборот, мы хотим, чтобы вы помогли нам свалить Святую и уничтожить храмовников!

– Но ведь ты сам сказал, что вас много. Зачем вам мы?

– Много, но не очень… И потом, если вы не будете сражаться вместе с нами, то можете захотеть воевать против нас.

– Я уже этого хочу! Меня просто оторопь берет: приходит какой-то сопляк из леса и требует, чтобы мы поперли на Святую с горсткой каких-то диких засранцев! Похоже, у тебя мутация в первую очередь мозг затронула. Если там вообще было, что трогать.

– Мы не из леса, – Сергей Калачев тоже стиснул зубы, да так, что они скрипнули. – Мы такие же городские, как и ты.

– Еще хлеще! – взмахнул руками Пистолетец. – Где вы тут, под каким забором прячетесь? И сколько вас, много-то, – трое, четверо, или, может, сразу шесть? Мне уже страшно. Побегу-ка и я прятаться!

Денисов и впрямь развернулся, но Цапл в отчаянии схватил его за плечо.

– А ну, убрал руку! – рыкнул Денисов. – Отшибу ведь обе. Вали, пока цел!

– Нас не трое, нас куда больше, – машинально спрятав за спину руки, торопливо заговорил парень. – И мы не из Устюга. Мы из Лузы. Отправиться сюда хочет ее хозяин, Кардан.

И Цапл рассказал Пистолетцу всё: как то, что знал сам, так и то, о чем только догадывался. Правда, он и это преподал так, словно сам хозяин города монстров уполномочил его передать свои слова морозовцам.

Денисов задумался. Сказанное парнем не было похоже на пустую болтовню. Глеб оказался прав, попросив его поучаствовать в спектакле. Что ж, теперь надо сыграть правильно.

– Допустим, ты сейчас сказал правду, – произнес он, сдвинув куцые брови. – Если это так, и если ваш Кардан и впрямь заявится сюда с более-менее приемлемым войском, то мы готовы вас поддержать. В обмен, разумеется, на то, что и нам что-то перепадет из «трофеев». И с условием, что правление этого вашего хозяина будет касаться только вас, а мы, как и сейчас, останемся независимыми. В противном случае, это я тебе точно обещаю, житья мы вам в Устюге не дадим.

– Так конечно, конечно же! – обрадованно закивал Калачев.

– Цыть! – резко бросил Пистолетец. – Я сказал: допустим. Но как мне узнать, что ты мне уши не полощешь? Есть у тебя какое-нибудь послание от вашего хозяина Лузы – пусть не с гербовой печатью, но хоть бы и с крестиком вместо подписи? Может, тебе в твоем Починке скучно стало – а я там был, дыра дырой, – вот ты и придумал сказочку про Лузу, про Коленвала своего…

– Про Кардана, – поправил Цапл.

– Да хоть про Коробку Передач! Насвистел мне – да и всё.

– Нет. И ты мог бы понять, если был в Усовом Починке, что там разговаривают немного по-другому. Как бы я смог, живя там, обучиться городской речи?

– Хорошо, это очко в твою пользу. Но всё остальное? Вот пошел ты из своей Лузы за грибами, заблудился, вышел к деревушке какой-то, а тут – бац! – парень из Устюга на воздушном транспорте: кто со мной? А ты: отчего бы не прокатиться, а заодно и время весело провести?

Сергей Калачев о чем-то задумался. А потом тряхнул своей птичьей головой:

– Ладно!.. Пусть это и не такое уж серьезное доказательство, но… Ты вот Катьку видел. А я еще и мамку ее видел, в Починке этом. И она послание для дочки надиктовала, где сказала ей и про мои планы… Тогда получается, что я врать еще в Починке начал, всё заранее связал-увязал гладенько.

– Куда надиктовала? – распахнул глаза Пистолетец.

– Вот сюда, – достал Цапл диктофон, мысленно молясь, чтобы батарейка села как можно раньше, ведь про его планы в записи почти ничего не было.

Звук был тихим, шипящим, хриплым. Но сомнений в том, что говорит женщина, у Денисова не возникло.

«Катя! Катюша! Милая моя, любимая, хорошая! Это я, твоя мама! Я жива! Правда, жива. Ты ведь уже не маленькая была, помнишь, как меня увели… Ах, ты же того, что раньше было, не знаешь. Мы с твоим папой не сразу к храмовникам попали, долго на поверхности мотались. Нахватались радиации… Но мы и не думали о ней тогда, кто же знал… И поначалу, когда у Святой поселились, всё хорошо было. А потом папа сильно заболел и очень быстро умер. А я волдырями да коростами стала покрываться… Но это не самое страшное, их под одеждой да платком спрятать можно. А потом у меня… борода расти стала. Я сбривала, конечно, но не всегда найдешь, чем, да и гладко без крема и мыла не получалось. Заметили, в общем, Святой доложили. А ведь та мутантов и так возле себя не терпит, ну, а я еще и скрывала это, обманывала ее, значит… Тебе уже шесть тогда было, ты ведь помнишь, как меня схватили? Подумала, наверное, что убивать повели? Я тоже так подумала. А в Святой материнская жалость, видать, взыграла… я-то и не знала тогда, что у нее тоже ребеночек есть… В общем, не убила она меня, а велела из Устюга выкинуть. Вот и мыкалась я по лесам, пока на добрых людей не набрела. Так что живая я! А теперь вот Сергей к нам пришел и сказал, что мы с тобой скоро свидеться сможем. Так что ты слушай его, Сергея-то, делай всё, что он скажет, и тогда…»

Запись оборвалась.

– И что «тогда»? – посмотрел на Цапла Пистолетец.

– Батарейка села, – пожал плечами тот.

– Это я понял. Только я из этой записи, кроме печальной истории о судьбе несчастной матери, ничего не услышал.

– Я же не виноват! И она же начала про меня говорить: что я пришел, сказал, что скоро они будут вместе… А как они могут быть вместе – разве что Мария эта… ее Марией зовут… в Устюг вернется. А вернуться она может только вместе с нами, с лузянами во главе с Карданом, и увидеться с дочерью сможет, лишь когда мы Святую скинем.

– Ладно, – махнул беспалой рукой Пистолетец. – Считай, что я тебе поверил. Хотя мне ведь терять нечего. Не придет никакой Маховик или там Глушитель с Карбюратором – и ладно. Но ребят я на всякий случай подготовлю, так своему Бензобаку и передай. И пусть он помнит, что обманывать морозовцев нехорошо, обидятся сильно. А ведь это же грех – калек обижать, – пошевелил он перед самым носом у Цапла шестью пальцами, которые сжал затем в кулак.

Глава 17

Изменение маршрута

«Совещание» Пистолетца и Глеба было не особо долгим. Денисов всё рассказал другу. Тот мотнул лохматой головой:

– Ты ему поверил?

– Понимаешь, в чем дело, – поморщился Пистолетец. – В это трудно поверить, но мой нюх подсказывает: что-то тут и правда есть. Скорее всего, в Лузе и в самом деле какой-то выскочка посчитал себя пупом земли и решил, что ему теперь море по колено, что он может с горсткой бандюганов припереться в Устюг, и перед ним тут все сразу ниц падут, сапоги ему целовать станут.

– А этот Цапл вообще – из Лузы? Не обычный деревенский фантазер?

– Не деревенский он, в том-то и дело. Мелет по-городскому, язык не хуже нашего подвешен. Да еще диктофон у него, причем работающий. Нет, он из города, точно. И кроме Лузы, варианты в общем-то и не просматриваются. Думаю, лучше будет ему поверить. Если всё это окажется туфтой, мы ничего не потеряем. Ну, а вдруг нет?

– И что будем делать, Святой расскажем? И отцу? Деду Морозу, в смысле.

– Не стал бы я Святой рассказывать, – немного подумав, ответил Денисов. – Не удержится она, начнет парня с пристрастием допрашивать. Чем это закончится – понятно. Признается он или нет, а назад она его не отпустит.

– И что?

– А то, что если это всё правда, то Кардан этот лузский, не дождавшись своего «засланца», поймет, что того раскусили. Вряд ли из-за этого он откажется от своих планов, но станет осторожнее. А так ему Цапл доложит, что заручился поддержкой морозовцев, и он будет действовать более решительно и прямо. Я, конечно, не пророк, но, по-моему, это логично.

– Хорошо. А как ты с Дедом Морозом станешь этот вопрос решать? Он ведь может всё матери рассказать. А может и… – Глеб нахмурился и замолчал.

– Ты думаешь, он может этим воспользоваться? Захочет взять реванш?

– Почему бы и нет?

– Без моей поддержки он вряд ли справится. А что я ему в этом помогать не стану, он прекрасно знает. Если только совсем с катушек не съедет и в самом деле не захочет рискнуть. Но тогда ему меня убирать придется.

– Тогда ему и меня убирать придется, – рыкнул мутант. – Но я его сам тогда уберу!

– То есть, получается, ему тоже говорить не стоит, – подытожил Пистолетец. – Во всяком случае, пока. А я тем временем начну настроения своих прощупывать. Есть несколько человек, которым я доверяю. С них и начну. А в конечном итоге нужно будет формировать отряд, который по прибытии этой автозапчасти из Лузы, вместо того, чтобы ему помогать, поступит совсем наоборот. В общем, тут мне еще придется хорошенько мозгами поработать, чтобы всё как надо организовать.

– Значит, шишкам нашим ничего не говорим, а сами потихоньку готовимся? – уточнил Глеб.

– Думаю, так будет лучше.

– Наверное, да, – вздохнул мутант. – Не знаю только, как быть с Сашей. Рассказывать это ей в ее положении я точно не хочу. А если не рассказать, а она потом узнает, что я всё знал и промолчал, то… сам понимаешь.

– Ничего, – криво усмехнулся Пистолетец. – У тебя шкура толстая, авось уцелеешь. Но я бы тоже не стал ей ничего рассказывать. Здоровье ребенка, да и самой Саши, дороже, чем пара клочков выдранной у тебя шерсти.

– Я еще за Катерину волнуюсь, – признался Глеб. – Нельзя ее с этим Серёжей отпускать. Он ведь ее прикончит, чтобы ненужного свидетеля убрать. И оружие ей давать нельзя, разве что нож, – если местные человека в противогазе, защитном костюме да еще с автоматом увидят, не станут разбираться, девчушка это сопливая или каратель. Нет, надо менять ее на кого-то другого. Пусть опять Венчик летит.

– У меня те же опасения, – наморщил лоб Пистолетец. – Но если сейчас устраивать замену, то, во-первых, Цапл насторожится – может понять, что я его дурю, а во-вторых, сама девчонка завоет – она ведь с матерью мечтает увидеться. Возьмет, да с отчаянья и досады растреплет все.

– То есть, мы возьмем и вот так, практически ребенка, отправим наедине с явным врагом на заклание? Пусть лучше умрет, зато ничего не расскажет? – ноздри Глеба стали раздуваться от злости.

– Давай-давай, подожги меня, – невольно попятился Денисов. – Только сначала поясни мне, что такое «наедине»?

– Не придуривайся! Снова прошлое вспомнил? Наедине – это значит вдвоем: он и она. Хищник и жертва.

– Образно, – сказал Пистолетец. – Но считать ты, смотрю, совсем разучился. Плохой, видать, из меня учитель.

– Говорю же, не придуривайся! – сверкнул глазами мутант. – И не выводи меня из себя – знаешь же, что я не могу свой пирокинез контролировать.

– Хорошо, – абсолютно серьезно произнес Денисов. – Успокойся и послушай, чего, а точнее, кого ты не учел. Цапл и Катерина полетят на…

– На Стёпике! – схватился за голову Глеб. – Ну я и бестолочь! Прости меня, Пистолетец.

– Да, на Стёпике, – продолжал тот. – Мне с ним вряд ли удастся поговорить, а ты ведь можешь, не вызывая подозрений, с ним встретиться и убедительно попросить позаботиться о девчонке.

– Конечно, могу. Главное, чтобы она не решила остаться с матерью в Усовом Починке.

– Пусть он и об этом побеспокоится. Да и нельзя ей там оставаться, даже без учета лузянина. Не будет же она постоянно ходить в защите и противогазе. А без них – большая вероятность, что Катерина или погибнет, или серьезно заболеет. Судя по ее отцу с матерью, иммунитет у нее вряд ли имеется.

– Я всё понял, – кивнул мутант. – Стёпик теперь примерно раз в неделю прилетает, скоро как раз должен быть. Проведу с ним беседу.

– Только ты построже, без сюсюканий. Степан, хоть внешне и не маленький, но по сути, всё равно еще пацан, ветер в голове. И про Цапла ему ничего не говори.

– Ну, я-то уж точно не маленький, – буркнул на это Глеб.

* * *

Провожали Цапла и Катерину Саша с Глебом. Но Стёпик неделю уже был в таком состоянии, что даже если бы на берегу стояли сейчас, обнявшись, Святая с Дедом Морозом, то он, наверное, этого и не заметил бы. Или порадовался бы за прекрасную счастливую парочку. А всё потому, что сам он был на седьмом небе от счастья. Как раз ровно неделю назад, после того как Глеб за что-то обещал свернуть ему шею и оборвать крылья, он узнал, что Маруся беременна! Сначала заметил, что она как бы раздалась вширь, а потом… А потом еще одна чудесная, замечательная вещь случилась: сначала Маруся закивала, а потом вдруг как-то странно выдула: «Ф-фа!» и снова закивала. До него не сразу дошло, что его подруга сказала «да» по-человечески! Неважно, как у нее это получилось, главное, что она заговорила! Да и он помаленьку, спасибо Матрене Ивановне с ее подсказкой, стал Марусин язык осваивать. Так что скоро они запросто общаться станут, а уж ему есть, что своей любимой сказать! Особенно теперь, когда она его детей вынашивает. Да-да, не ребенка, а детей – Маруся ведь еще и две черточки на земле процарапала во время того «разговора»!..

Но Цапл и Катерина уже привязались ремнями к его закрепленной у основания шеи упряжи-переноске, и Стёпику пришлось оторваться от счастливых воспоминаний и мыслей, тем более Глеб, подойдя к нему якобы дружески похлопать по затылку (в голове после этого слегка загудело), шепнул: «Катерина!»

Сначала Стёпик ничего не понял – и так-то от бешеной радости голова плохо соображала, а тут еще по ней такой лапищей настучали. Но тут же вспомнил, за что неделю назад Глеб обещал ему свернуть шею, открутить голову, оторвать крылья, прищемить хвост (и не только), а также совершить с ним прочие болезненные, а то и вовсе несовместимые с жизнью непотребства. Мохнатый мутант собирался всё это сделать, если с девушкой что-то случится. Короче говоря, Стёпик должен привезти ее назад живой и здоровой. Вот. Кажется, всё. Или что-то еще? Вроде бы еще слушаться ее, а не этого носатого, лупоглазого парня, который и впрямь на цаплю похож. Да, точно, слушаться Катерину, оберегать ее, привезти назад. Ну что ж, это мы запросто!.. О, Глеб ей на пояс свой нож прицепил. Ну, это он зря. Неужто ему, Степану, не доверяет? Если вдруг он от чего-то девчонку спасти не сумеет, то ножичек этот ей уж точно не поможет. Но он сумеет! Он со всеми опасностями справится, ведь у него теперь сил будто втрое больше стало. Да и какие могут быть опасности? Ему надо будет сесть неподалеку от Усова Починка – не впервой! – и дожидаться вместе с Катериной, пока Цапл этот в деревню сходит и матушку к девчонке приведет. Потом подождать, сколько она скажет, да назад ее привезти. Делов-то!.. А то сразу: шею, голову, хвост… Вот чего зря грозиться? У человека радость, а ему… Нет, тогда он сам еще про свою радость не знал, а то бы, небось, Глеба обнимать кинулся. А тот мог бы это неправильно понять и точно бы ему шею свернул – у этакого медведища сил бы, пожалуй, хватило.

Так, за размышлениями, радостными и не очень воспоминаниями и радужными мечтами о скором отцовстве Стёпик и не заметил, как долетел до нужного места. Он приземлился и опустил шею пониже, чтобы пассажирам легче было выбираться из упряжи. Катерина сразу потянулась к ремням, но Цапл вдруг остановил ее:

– Не трожь!

– Чего это? – удивилась девушка. – Я что, привязанной буду с мамой разговаривать?

– Твоей мамы здесь нет, – сказал парень.

– Что?! Ты меня обманул?!..

Девушка так задергалась в упряжи, что Стёпик заволновался – как бы она не поранилась. До него пока еще не дошла сама суть происходящего – в голове до сих пор витали совсем иные мысли. Но теперь, когда явно началось что-то не то, он сосредоточился и стал внимательно слушать, что отвечает переставшей, к счастью, брыкаться Катерине Цапл.

– Да, обманул. Но только в том, что твоя мама сейчас в Починке. Она здесь была, но потом ушла в Лузу.

– В Лузу?.. Но зачем?!

– Неважно, зачем. Но она сейчас там.

– А для чего было врать? Почему ты сразу не сказал про Лузу?

Парень поднял глаза на голову Стёпика, потом склонился к девушке и зашептал:

– Не надо при нем об этом. На то были причины.

Слух у «птера» был куда лучше человеческого, поэтому он всё услышал, но виду не подал. Хотя вся эта история с Лузой ему откровенно не нравилась. Особенно не нравилось то, что Цапл оказался вруном. Сейчас надурит девчонке голову, а та неизвестно что начнет делать – возможно, опасное для себя. Надо ссадить этого лупоглазого и возвращаться с Катериной в Устюг.

Стёпик набрал уже в легкие воздуха, чтобы велеть Цаплу сваливать, но разговор между парнем и девушкой продолжился.

– А ты знаешь, где именно мама может быть в Лузе?

– Догадываюсь.

– Тогда летим в Лузу!

Парень мотнул головой вверх:

– Это ты не мне, а ему говори.

Катерина тоже задрала голову и сказала:

– Степан, отвези нас в Лузу.

– Мне такого приказа не было, – замотал головой «птер».

– Ну, так теперь есть, – процедил парень.

– С-сейчас-с тебя здес-сь не с-станет! – прошипел Стёпик и, разинув зубастую пасть, наклонил голову к Цаплу.

– Но-но! – задергался тот. – Не шали!

– А я и не ш-шалю. Мне с-сказано за ней с-смотреть, а нас-счет тебя ничего говорено не было. Захочу – с-сож-жру.

Для Цапла это была лишь вторая в жизни встреча с говорящими драконами, их повадок, привычек и характера он не знал, а потому откровенно испугался – Стёпик это сразу почувствовал. Но тут опять заговорила Катерина:

– Ну, Стёпик, ну, миленький! Отвези нас, пожалуйста, в Лузу! Там же моя мама! Мама, понимаешь? Мы с ней десять лет не виделись!

Сквозь очки противогаза стало видно, как из глаз девушки потекли слезы. Стёпика и так тронули ее слова, а тут еще это… Он задумался. С одной стороны, ему велели слетать лишь до Усова Починка и обратно. С другой – сказали, чтобы он подождал, пока Катерина поговорит с матерью. Опять же, Глеб приказал во всем слушаться Катерину…

– Хорош-шо, – сказал Стёпик. – Летим. Тока в с-саму Лузу я не с-сунусь – подс-стрелят. С-сядем где-нибудь рядыш-шком. Опос-сля этот вруниш-шка с-сходит за твоей матуш-шкой и приведет ее к тебе. Годитс-ся?

– Да-да! – захлопала в ладоши Катерина. – Спасибо тебе, Стёпичек! – Затем оглянулась на Цапла: – Так ведь можно, да?

– Именно так как раз и правильно, Степан – молодец, – произнес парень с откровенной лестью в голосе, «птеру» аж приторно сделалось. – Я даже знаю место, где можно сесть, чтобы никто не увидел, и оттуда до твоей мамы совсем недалеко.

– Но с-смотри, – вновь склонил к Цаплу разинутую пасть Стёпик. – Еж-жели ш-што не так – я тебе с-сразу голову откус-сываю.

– П-понял, – кивнул тот.

* * *

Цапл несся к бывшему зданию «Сбербанка», не чуя под собой ног. Как же всё удачно вышло! И в Устюге побывал – пусть не везде удалось нос сунуть, но кое-что видел, а главное – с морозовцами контакт установил. И домой пехом топать не пришлось, а заодно еще и девчонку – какого-никакого языка – доставил. Да еще и дракона этого говорящего… Непонятно, что с ним Кардан будет делать, но, как говорят, в хозяйстве всё пригодится. И вообще, это уже проблемы Кардана. Пусть хоть верхом на нем катается, хоть зажарит да съест.

И встретил его хозяин города монстров, действительно, радостно. Даже потянулся было, словно хотел обнять. Но не обнял, лишь пожал руку и похлопал по плечу.

– Заждался я тебя, Серёжа, заждался, – сказал Кардан с доброй, почти отеческой улыбкой. – Вижу, что устал, но потом отдохнешь, а сейчас – садись, рассказывай. Всё, и очень подробно.

Он вынул из-за пазухи неизменный блокнот и приготовил карандаш, чтобы делать пометки.

– Я расскажу, – выпалил Цапл и махнул рукой на окно. – Только там сейчас такое!..

Когда он рассказал, что неподалеку в лесу сидит и дожидается его говорящий дракон, Кардан не поверил и даже рассердился:

– Ты что, умом тронулся от потрясений? А я-то так на тебя рассчитывал!

– Да нет же, там правда дракон! Ну, не дракон, птеродактиль, может… Его Степаном зовут, он разговаривать умеет. Он ведь нас сюда с Катькой и принес.

– С какой еще Катькой? – раздраженно буркнул хозяин, от дополнений Цапла только сильнее уверовавший в помутнение его рассудка. – Иди, отдыхай, ты явно утомился. Хорошо, если не насовсем…

– Подожди! – взмолился Калачев. – Сюда ведь женщина приходила? Бородатая, Марией зовут?

– Ну, допустим… – всё так же раздраженно и хмуро начал Кардан, но тут его лицо прояснилось: – Постой-ка, так ведь она сказала, что ты ее сюда и направил! И что в Устюг полетел… Неужели в самом деле на драконе?

– Да, – кивнул расцветший Цапл. – А Катька – это ее дочь. Я на ее желании увидеться с матерью и сыграл, она нам помогла очень.

– Да хрен с ней, с Катькой! – отмахнулся Кардан, сунул за пазуху блокнот и бросился к двери. – Идем, нужно срочно собрать охотников, чтобы придумали, как твоего дракона поймать.

В итоге пришлось звать не только охотников, но и рыбаков. Те принесли сети, в которые и предполагалось ловить «дракона».

– Одной будет мало, – сказал Цапл. – Порвет одним махом.

– А сколько надо-то? – спросил кто-то.

– Мне кажется, и пять лишними не будут.

– Пять тяжеловато нам будет накидывать, да и запутаемся в них сами.

– Мне кажется, лучше всего так, – прищурился, соображая, парень. – На каждую сеть нужно по четыре человека. Сетей пять – значит, всего двадцать. Вас тут чуть меньше, значит, нужно еще бойцов взять… Я выйду к птеродактилю первым, а вы его сзади обойдете и выстроитесь по порядку – сетка за сеткой. Я стану его отвлекать, а вы потихоньку подкрадывайтесь. Как только будете готовы – сразу набрасывайте на него первую сеть и держите. Тут же, не зевая, сверху – третью, четвертую и пятую. Веревки прочные есть? Вот, ими его и свяжете, вместе с сетями. Только потом сети прорезать придется – для лап, чтобы он сам идти мог, потому что нести его будет тяжко.

– Вот еще, сети резать, – проворчал кто-то.

Кардан, который, разумеется, тоже присутствовал на «совещании», сверкнул глазами на недовольного:

– Не хочешь сети – тебя порежем. А потом всё-таки сети. – Затем он огляделся и обратился к охотникам: – Вы на сетки не становитесь, я рыбакам в помощь бойцов дам. А вы будьте наготове с заряженными арбалетами. Даже пару ружей возьмите. Встаньте вокруг и наблюдайте. Если дракон всё-таки вырвется и попытается взлететь – стреляйте по крыльям. Только по крыльям, не вздумайте его убить! Но желательно обойтись без этого – он мне летающим нужен.

– А куда мы его посадим? – опомнился Цапл. – Он ни в какой из домов точно не поместится.

– А в гараж? – спросил Кардан. – Полно ведь старых пустых гаражей.

– В один гараж – вряд ли, – почесал голову Калачев. – А вот если у рядом стоящих гаражей стенки выломать, у четырех хотя бы… Только надо смотреть, чтобы и крыши были бетонные, а то если из досок, да еще гнилых – проломит как нечего делать.

– Сейчас отдам распоряжение, – кивнул хозяин города монстров. – И бойцов на сети подгоню. А вы – за сетями, веревками, оружием – и марш за драконом!

Но всё получилось совсем не так, как планировалось. И главную ошибку совершил Цапл, пообещав Катерине привести мать, но даже не подумав сделать это. Вернее, подумав, но как раз наоборот: зачем ее приводить, если, во-первых, поговорить они там всё равно не успеют, а во-вторых, при захвате Степана лишний человек будет только путаться под ногами.

А еще, едва Сергей Калачев вышел к окраине леса, где среди кустов и деревьев скрывались, дожидаясь его, девушка и «птеродактиль», как его бросило в пот – холодный и липкий. Кусты! Деревья! Как рыбаки смогут набросить сети?!.. Но отступать было уже поздно, Степан с Катериной его заметили.

– А где мама? – выбежала к нему навстречу девушка. – Ты что, опять наврал?!

– Если бы наврал, то не вернулся бы, – буркнул Цапл. – Приболела твоя мама, ногу подвернула, не дойти ей сюда.

– Тогда веди меня к ней! – притопнула Катерина.

– Эй-эй-эй! – выполз из-за деревьев Степан, и у парня будто камень с плеч свалился: здесь кусты хоть и мешали, но всё же не так, как деревья. – Ш-што иш-шо за «веди»? Никуда ты не пойдеш-шь! Назад с-сейчас-с полетим, а врун этот пус-сть тутока ос-стаетс-ся!

И тут девушка сделала то, чего Цапл от нее меньше всего ожидал. Она выдернула из-за пояса нож, приставила лезвие к собственному горлу, схватила парня за руку и крикнула:

– Стёпик, не приближайся, иначе я себя зарежу! Сергей, побежали! Веди меня к маме!

Она так рванула замешкавшегося от неожиданности Цапла, что тот, споткнувшись, упал. Катерина рухнула на него. Высвобождаясь из-под нее, Калачев услышал мужской крик: «Первая сеть пошла!», затем – злобное рычание, неразборчивые вопли, матюки, клацанье зубов, треск рвущихся нитей… И вдруг – раз! – тяжесть с его тела исчезла, Катерину будто ветром сдуло. Цапл тут же вскочил на ноги и не сразу понял, что же вокруг творится. Степана среди кустов не было. Зато там барахтались в обрывках рыбацких сетей человек шесть или семь, причем у одного из них вместо правой руки торчал фонтанирующий кровью обрубок. Еще дальше тоже слышались крики, и парень сумел разглядеть меж деревьев несколько удаляющихся спин.

Всё это заняло секунды три-четыре, не больше, но Цаплу показалось, что время замедлило ход и стало вязким, как смола – даже для вдоха потребовалось приложить немало усилий. Но вдруг по ушам хлестко ударило, и наваждение прошло, всё приняло обычную скорость. Вот только какой именно звук привел его в чувство, Калачев сначала не понял. Лишь когда хлопнуло еще раз, и послышались крики: «Стреляйте! Стреляйте! Уходит!», Цапл догадался, что это стреляют из ружей. По кому именно, он знал и так; быстро поднял голову и увидел, как, зажав в передних лапах извивающуюся червем фигурку в защитном костюме, припадая на одно крыло, пытается набрать высоту «птеродактиль». Запела арбалетная тетива, свистнула стрела, еще, еще одна…

«Дракон» на мгновение будто завис в воздухе, а затем его продырявленные крылья сложились вверх, словно у севшей на цветок бабочки, и он беззвучно рухнул где-то между деревьями.

Глава 18

Терзание и наказание

Спустя неделю Венчик снова сидел напротив Глеба. Юного дозорного трясло, волосы были взъерошены, в глазах стояли слезы.

– Где она? Глеб! Где она?..

– Не знаю, – ответил насупленный и тоже весь какой-то взъерошенный мутант. – Ищем.

– Да где вы ищете? Как вы ищете? Почему меня не берете на поиски?!

– А ты – поисковик? Может, ты здешние леса вдоль-поперек излазил? Или ты в принципе специалист по выживанию в лесу?

Венчик, опустив голову, засопел.

– Ладно, не обижайся, – потрепал его по плечу Глеб. – Но если ты – ни то, ни другое и ни третье, то помощи от тебя будет мало. Скорее, наоборот – ты будешь создавать лишние проблемы. В итоге еще и тебя искать придется.

– Ты сказал, что вы ищете. Как вы ищете? Кто этим занимается?

– В первую очередь, уже через день, между прочим, был отправлен катер в Усов Починок.

– Кем отправлен?

– Да какая разница, кем! – буркнул мутант, вспомнив, какую истерику устроила Саша, когда Стёпик с Катериной не вернулись ни в тот же день, ни на следующий. Причем ее возмущение было направлено на него: почему он сидит и ничего не делает? Пришлось идти к матери, выпрашивать катер и самому ехать в Починок. Там он никого не нашел, а старый знакомый Лёха сказал, что как только Цапл улетел в Устюг, пропала и мать Катерины – бородатая Мария. Стёпика и Цапла в деревне больше не видели, хотя некоторые уверяли, что кружащего в воздухе «птера» не раз всё-таки наблюдали. По мнению Лёхи, это был не Стёпик, а Маруся – он их умел различать, и как раз именно Марусю тоже пару раз видел в небе неподалеку от Усова Починка. В итоге Глеб вздохнул и признался: – В общем, я сам туда ездил. Стёпик с Катей в Починок не возвращались.

– А еще кто ищет?

– Еще группа бывших карателей, спускаясь по реке на катере, прочесывает прибрежные леса, ходит по деревням «диких» мутантов, спрашивает, не видел ли кто чего.

– Карателей?! – подскочил Венчик. – Почему карателей? Их же «дикие» боятся и ничего не скажут, даже если и видели!

– Думаю, как раз, наоборот – из-за страха всё расскажут. Но не это главное, а то, что каратели прекрасно те места знают. И не переживай так, я сам принимал участие в отборе – туда нормальные парни поехали, не злыдни.

– Нормальные каратели?..

– Хватит! Да, они, выполняя приказы командиров, а по большому счету – Святой, совершали вещи, которые нам с тобой не нравятся и даже кажутся ужасными. Но поверь, далеко не всем карателям нравилось то, что они делали. Хорошие люди есть везде, даже, казалось бы, там, где ничего человеческого остаться не могло. Но сейчас не время для подобных дискуссий. Просто поверь мне: поиском занимаются именно те, кто больше всего для этого годен. Плюс еще Маруся.

– А что Маруся? – изумленно заморгал юный дозорный.

– Маруся тоже ищет, – улыбнулся Глеб и рассказал парню о своем возвращении из Усова Починка…

* * *

Сначала он из-за шума мотора ничего не слышал, да и вверх не смотрел, невольно думая о пропавших. Но потом его накрыла тень, а в реке по обе стороны от катера отразились распахнутые крылья. Тут-то, еще не подняв головы, Глеб расслышал доносившееся сверху шипение:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и!

Он глянул вверх. Над ним, всего в каких-то трех метрах, не выше, летела Маруся. Она, изгибая шею, наклоняла к нему зубастую треугольную голову и шипела, шипела, шипела:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-ыы!..

Глебу было не то чтобы страшно, но уж точно неприятно. Он невольно прибавил «газу», но «птеродактильша» и не думала отставать от катера.

Мутант испытал настоящее облегчение, когда причалил к пирсу. А там его уже дожидалась Саша. Двое охранников стояли чуть поодаль, не спуская глаз с кружащей над причалом Маруси. Оба с автоматами на изготовку, но не нацеленными, правда, на «птершу».

Как только Глеб выбрался из катера, к нему подскочила супруга. Видимо, она всё прочла по его взгляду, поскольку сразу же заметно поникла, но всё-таки спросила:

– Ничего?

Мутант помотал головой.

А Маруся всё нареза́ла над ними круги, продолжая шипеть:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-ыы!

– Она вот так за мной, считай, почти от Починка летела. Летит и шипит, летит и шипит!

Саша наморщила лоб и сказала:

– А ведь я, кажется, знаю, что именно она шипит. С-стио-опи-ик!.. Так ведь, Марусечка? – подняла она голову к «птеродактильше».

– Ф-фа-а! – выдала та и села рядом с девушкой.

Автоматчики сразу напряглись, но Саша сделала успокаивающий жест и, подойдя к Марусе, осторожно провела ладонью по ее шее:

– Хорошая ты моя! За Стёпика переживаешь?

– Ф-фа… – тихо и жалобно выдохнула Маруся.

– Ты уже по-нашему говорить пытаешься, умничка какая…

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! – почти вплотную приблизила голову к лицу девушки «птерша».

Саша увидела, как из огромных желтых глаз-блюдец покатились слезы. Ей очень хотелось прижаться к этой голове, погладить ее, но, переведя на миг взгляд на мужа, она увидела, как тот в ужасе сжался, будто готовясь к прыжку. Его можно было понять: «птеродактильша» с людьми практически не общалась – как она себя поведет? А тут жена беременная!.. Кстати, Маруся тоже беременная! И Саша, хоть и не рискнула прижаться, всё же погладила огромную треугольную голову:

– Не плачь, Марусенька, не плачь! Стёпика ищут. Но ты должна не только о нем думать, в тебе – сразу два его продолжения. Им очень нужна мамина забота. Даже сейчас, правда. Ты плачешь – и они тоже плачут, ты переживаешь – и они беспокоится. А для таких малышей это вредно, даже опасно. Так что возьми себя в руки… ну, то есть, во что там у тебя… и будь сильной. Ради деток. А Стёпика если продолжишь искать – будь осторожнее, над селениями не летай. Люди бывают разные, но, как правило, непонятного все боятся. Ну, а со страху могут и выстрелить… Хотя, что я тебя учу? Ты это всё уже проходила. Только помни, что сейчас ты не одна, а те, кого тебе нужно беречь, как раз снизу.

Маруся часто-часто закивала, потом сама прижалась треугольной мордой к Сашиной груди – но совсем ненадолго, будто ей стало неловко, – а затем, разбежавшись, грузно начала подниматься в небо.

– Тебе бы не летать, – вздохнула Саша, – тебе бы сейчас в теплом гнездышке полеживать под бочком у мужа. Эх, Стёпик-Стёпик, и куда же ты подевался?

Глеб между тем вполне себе догадывался, куда мог деваться крылатый «юноша». Но Саше тогда он этого говорить не стал, решив для начала всё обсудить с Пистолетцем.

Когда они встретились с другом, Глеб всё ему подробно рассказал, а потом, не удержавшись, бросил:

– Вот видишь!

– Что «видишь»? – хмуро переспросил Денисов. – Что Катерина не вернулась? По-моему, сейчас ситуация немножко другая. Мы думали, что она может остаться с матерью в Починке, но ты сам говоришь, что их со Стёпиком там даже и не было.

– Если там уже не было и матери Катерины… – задумчиво начал Глеб.

– То им тогда и незачем было лететь в Усов Починок, – закончил за него Пистолетец.

– Да, но если они об этом знали.

– Ты говоришь, она ушла сразу после того, как Цапл улетел в Устюг. Я не верю в такие совпадения. Скорее всего, именно Цапл ее и отправил. Догадываешься, куда?

– В Лузу, куда еще? Чтобы рассказала тамошнему главарю о подвернувшейся удаче. Они ведь поначалу и не мечтали, что в Устюг получится попасть.

– Именно. Но Катерине он об этом сразу не сказал: боялся, видимо, что или сболтнет случайно, или побоится в Лузу лететь. А когда уже полетели – деваться той было некуда.

– Постой, как это – некуда? – замотал головой мутант. – Стёпику ведь было дано четкое указание: лететь в Усов Починок. Не мог он послушаться Цапла!

– Зато мог послушаться Катерину. Если Цапл ей сказал по дороге правду о матери, то девчонка могла попросить Стёпика, чтобы тот летел в Лузу.

– Не знаю, – нахмурился Глеб. – Стёпик – не дурак, чтобы в логово бандитов лететь, его же там сразу подстрелят! Да и Катерину я ему строго-настрого велел охранять и беречь.

– А вот тут я тебе могу предложить сразу несколько вариантов, хочешь? Например, Цапл мог угрожать Стёпику убить девчонку, если тот не полетит, куда велено.

– Чем убить? У Цапла ничего с собой не было, кроме книжек. А вот Кате я как раз нож на пояс прицепил.

– Который лузянин мог легко сорвать и приставить девчонке к горлу, – махнул беспалой рукой Пистолетец. – Вот тебе один вариант. Или второй: именно сама Катерина приставила этот нож себе к горлу, чтобы заставить Степана лететь к матери. Достаточно вариантов, или еще предложить?

– Достаточно, – отмахнулся Глеб. – Тогда, получается, это я виноват, что нож ей с собой дал…

– Ну вот, начинается! Я же тебе говорю, что вариантов много, в том числе и без участия ножа. В конце концов, доверчивому Стёпику можно такого наплести, что он сам ринется хоть к черту на рога, будучи в полной уверенности, что спасает мир, а не только девчонку.

– Хорошо, – согласился мутант. – Ладно. Но почему они не вернулись? Цаплу нужно было домой, это понятно. Он хитростью или угрозами этого добился. А Катя? А Стёпик?

– Ты же сам говорил про логово бандитов, – негромко напомнил Пистолетец.

– Ты думаешь, что их…

– Погоди! Думать мы можем о чем и сколько угодно, но что с ними случилось на самом деле – узнать пока не можем.

– Значит, нужно туда… – подыскивая слова, замахал Глеб руками.

– Что? Плыть? Бежать? Снаряжать боевой отряд?

– Да хотя бы и отряд! Я сейчас пойду к матери…

– И она тебя к другой матери направит. Во-первых, вряд ли в это поверит – где доказательства? А во-вторых, если поверит, то еще хуже. Она и тебе устроит разнос за то, что не сообщил ей обо всём раньше, и дозорному твоему – тому-то вообще может круто достаться. А посылать в Лузу людей почти на верную смерть ради какой-то соплюхи и ящерицы с крыльями она всё равно не станет.

– А может, если она всё же поверит… Пусть мне даже достанется от нее, Вениамина я не подставлю… Так вот, если она поверит в это, можно будет убедить ее нанести по Лузе удар первыми. Всеми силами!

Пистолетец сокрушенно помотал головой:

– Глеб, прости, но ты ужасно наивен. Какими «всеми силами»? Сколько храмовников может отправиться так далеко? Сколько всего в наличии защитных костюмов? Где взять столько плавсредств, чтобы разом перебросить к Лузе большую группу людей? Или им по лесам почти сотню верст брести?.. И потом, что – она Устюг нам оставит?

– Ну, так вы же тоже… – сник Глеб. – Тем более, и без защитных костюмов…

– Что «мы тоже»? Ты в состоянии представить такую картину – приходит Святая к Деду Морозу и заявляет: «Тут наш сынуля предлагает в войнушку поиграть, на Лузу общими силами напасть. Ты ему что, мозг всё-таки вынуть успел?»[18]

– Прекращай! – рыкнул мутант.

– Тогда и ты прекращай. И не вздумай никому про Лузу говорить, иначе только хуже всем сделаешь, а спасти никого не спасешь.

– Так что же теперь – пусть Стёпик с Катей погибают?!

– Глеб, ну ты ведь уже большой мальчик. Скорее всего, они уже погибли. Если они и впрямь полетели в Лузу.

– А куда же еще? В Вологду? – огрызнулся Глеб.

– Как вариант. Очень, правда, маловероятный. А еще они могли заблудиться, Стёпика могли подстрелить те же «дикие» мутанты, да просто вдруг плохо ему могло стать, и они плюхнулись в какое-нибудь болото!.. А помнишь еще версию, откуда в здешних краях вдруг взялись птеродактили?.. Дескать, Катастрофа могла вызвать физические аномалии в виде переходов между параллельными мирами. Отчего бы не предположить, что эта версия верна, и Стёпик со своими пассажирами случайно влетел в такой переход?

– Это уже не вариант, а сказка. Я в сказки не верю, ты же сам сказал, что я – большой мальчик.

– Ты знаешь, мой юный друг, если бы мне четверть века назад сказали, что я буду служить Деду Морозу, учить грамоте русалку, летать на говорящем драконе – то я бы тоже назвал это сказкой, причем стопроцентно невозможной в моей жизни.

– Ну да… – процедил Глеб. – Ты еще забыл добавить: «и дружить с чудовищем».

* * *

Когда Венчик услышал про Марусю, он буквально разинул рот.

– Так она и правда разумная?.. Но ей же мозги не пересаживали!

– А тебе пересаживали? – не удержался от улыбки Глеб. – Тем не менее, ты ведь себя к разумным относишь.

– Я к тому, что она же не человек, – смутился парень.

– Судя по тому, что наделал человек, – зло прищурился мутант, – он уж точно не разумное создание.

В глазах у Венчика мелькнули искорки.

– Эх!.. – начал юный дозорный, но тут же примолк, искоса глянув на Глеба.

– Договаривай, – строго сказал тот. – И не врать! Если наделаешь глупостей, я тебя…

– Да ничего я не наделаю! – вспыхнул Венчик. – И вообще, я уже не маленький.

– Ага, ты огромный, – кивнул мутант. – Мне рядом с тобой аж сидеть страшно. Так что давай, не пугай малыша, и всё, что тебе в голову пришло, расскажи.

– Мне пришли в голову глупости, – процедил Венчик. – Я подумал, что если Маруся – разумная, то с ней можно было бы договориться.

– О чем?.. – полезли на лоб глаза у Глеба.

– О совместном поиске. Чтобы она разрешила надеть на себя упряжь.

– Это и правда глупости. Во-первых, несмотря на разумность, упряжь на себя она надеть не позволит. Во-вторых, она и без помощников хорошо видит, зачем ей таскать на себе лишнюю тяжесть? Тем более, и это самое главное, Маруся – беременная, поэтому летать на ней было бы… мягко говоря, не очень красиво и порядочно.

– Но ведь это и ради ее Стёпика тоже!

– А детей она носит чьих – дятла? Даже если Степан погиб, останется его продол…

– Что?! – вскочил Венчик. – Нет! Не смей так говорить! Они не погибли!

– Я и не говорил – «они», – слегка даже растерялся Глеб. – Могли подстрелить только Стёпика. Или, скажем, ему с сердцем плохо стало, и он свалился в болото, а Катерина твоя жива-живехонька и бредет себе по лесу к дому…

Лучше бы он этого не говорил! Юный дозорный вскрикнул, метнулся к двери, и за ней быстро затих топот его ног.

– Тьфу! – сплюнул мутант. – Вот я, похоже, точно неразумный! Ведь как пить дать наделает парень глупостей. Где его теперь ловить?

Впрочем, Глеб всё же надеялся – пусть и не столько на разумность Венчика, сколько на его сознательность дозорного. Да и патрулирование города никто не отменял, так что мысли мутанта с парнишки вскоре опять переключились на дилемму: сообщать о грядущем нападении на город матери или, как советует Пистолетец, не делать этого. Главным сдерживающим фактором в этом вопросе для Глеба было то, что нападение было всего лишь возможным, а не стопроцентно неизбежным. Даже пятидесяти процентов он на это не давал, двадцать-тридцать – самое большее. И процентов десять из этих возможных – на то, что нападение будет представлять реальную опасность. Скорее всего, если кто и доберется до Устюга, то это будет горстка оборванных бандюганов с топорами и кольями – хорошо, если с одним-двумя ружьями да десятком патронов к ним. Подобные бандиты и так, вон, периодически проверяют дозорных с патрульными «на вшивость». Сам с ними, было дело, сталкивался[19].

А раз так, то к матери с этим идти смешно и, действительно, глупо. И себя подставит, и того же Венчика придется «из-под огня» выводить. Да и вообще, как поведет себя Святая в данной ситуации, непредсказуемо.

Ну, а если всё же сбудутся самые маловероятные варианты? Если лузяне действительно нападут, и сил у них будет достаточно?.. Что ж, тогда придется сознаваться и за всё держать ответ. Но к такому варианту они с Пистолетцем ведь тоже готовятся. Главным образом, конечно, Пистолетец, проводя подготовительную работу среди морозовцев. Но и Глеб стал, как бы между делом, помаленьку «курировать» силовые структуры храмовников. То внеплановую проверку затеет, то на физподготовку внимание обратит. Святая, вроде бы, ничего дурного в этом не заподозрила – наоборот, как-то даже похвалила. Небось, подумала: чем от скуки маяться, пусть хоть этим займется – всем на пользу пойдет.

Глеб собирался постепенно наращивать частоту таких проверок, а затем хотел серьезно взяться за подготовку бойцов патрульной службы, инспекционно-карательного отряда, подземных дозорных. Причем тянуть с этим было нельзя, ведь неизвестно, когда могут напасть лузяне. Впрочем, сейчас не нападут, это точно. Во всяком случае, сделать это неожиданно, пока ведутся поиски Степана и Катерины, у них не получится. Да и потом… Глеб не понимал, как можно напасть неожиданно без большого количества лодок, катеров, а лучше всего – крупных судов вроде сгоревшей «Москвы»[20]. Даже если «войско» подойдет к Устюгу лесом, то ему всё равно придется форсировать реку, а сделать это быстро и незаметно – ну никак не удастся! Поэтому мутант всё больше стал склоняться к мысли, что если нападение когда и состоится, то не раньше, чем замерзнет река. Причем капитально замерзнет – так, чтобы бандиты не провалились всей своей «армией» под лед, на смех устюжанам и на радость рыбам. А это значит – в конце ноября, или, скорее, в декабре, не раньше. Так что время для подготовки пока имеется. Пистолетец, кстати, с этими его рассуждения и выводами согласился.

* * *

А вот насчет Венчика Глеб успокоился зря. Парень всё-таки учудил: ночью прокрался на причал и угнал катер. Точнее – пытался угнать, даже мотор завести не успел, а скорее всего, даже и не знал, как это делается. Его схватили патрульные, привели к своему начальнику Заумяну, а тот сразу отправил нарушителя в каземат. Главным преступлением посчитали даже не попытку угона катера – что само по себе тянуло на приличное наказание, – а то, что Вениамин Карпухин самовольно покинул службу (пусть и не в момент непосредственно дежурства), что не без оснований считалось дезертирством. За это уже могли и казнить.

Глеб встретился с нарушителем в каземате.

– Что ты натворил, идиот?! Ты же обещал не делать глупостей!

– Спасать любимую – это не глупость, – процедил из-за решетки Венчик.

– Смотря как спасать! Так, как собрался сделать это ты – в темноте, с катера, которым ты даже не умеешь управлять – это не просто глупость, это идиотизм высшей пробы! С таким же успехом, только ничего не нарушая, ты мог бы ее у себя в туннелях искать.

– Я надеялся, что мотор завести легко, что я разберусь… А ночью бы я искать не стал, только уехал бы, чтобы с утра найти Марусю. А уже вместе с ней…

– Ты дважды идиот, трижды, ты полный придурок! – заорал мутант. – Насчет Маруси мы же всё с тобой обговорили!..

В камере вспыхнула лавка. Надзиратели успели ее потушить прежде, чем пострадал заключенный. Но Глеб понимал: Венчику чертовски повезло, что загорелась только лавка. Поэтому он поспешил уйти, пока злость на юного глупца не довершила начатого.

Глеб вместе с Сашей ходили к Святой просить за Венчика, но та лишь пожала плечами:

– А я тут при чем? Он преступил закон, причем дважды. Не по неосторожности, не случайно, а по злому умыслу. Если я прикажу отпустить его, а других за подобное продолжат наказывать – что это будет? Вы же оба – отчаянные сторонники справедливости. Почему же сейчас просите эту справедливость нарушить?

– Пусть его хотя бы не казнят! – взмолилась Саша.

– Пусть зачтут его прежние заслуги, – подхватил мутант. – Ведь ты же его сама награждала, помнишь?

– Я всё помню, – сухо отрезала Святая. Помолчав, бросила: – Хорошо, на казнь я согласия не дам. Но свободы ему не видать долго.

Глава 19

Выступление

Зима в этот раз будто и не думала начинаться. До середины ноября даже заморозков не случилось. Потом подморозило, заледенели лужи, подернуло бахромой инея траву, ветки кустов и деревьев. Но снега всё не было, да и мороза постоянного – чтобы взялась как следует река – тоже. И лишь в начале декабря выпал первый снег, да и тот через два дня растаял.

На душе у Авдея было неспокойно. «Ишь, – думал он, – даже зима не хочет нам помогать. Так может, не дело Кардан удумал? Или, может, пущай сам в тот Устюг идет, а нам лучше остаться?.. Да тока поздно ужо трепыхаться. Говорено ж Карданом ишшо тады было: всё, коль согласились, теперя я – ваш командир, и кто против пойдет – тот огребет по полной. Так шта… Хошь – не хошь, а идти с ним придется. Ну, а зима всё одно настанет, никуды не денется».

Настоящая зима наступила лишь за десять дней до нового года – и река встала, и выпавший снег больше не таял. Авдей стал ждать посыльного из Лузы. Встанет у изгороди – и смотрит на дорогу, пока не замерзнет. Погреется в избе – и опять смотреть-поджидать. Всё равно ничего больше не делается, да и что делать, когда через день-другой воевать идти, а назад всё равно не вернуться. Победят – значит, в Устюге жить станут, ну, а коли убьют… Нет, смерти Авдей не боялся – она и так постоянно рядом вертелась, привык. Но вот жалко будет умирать, когда какая-то надежда на лучшую жизнь появилась. Да и деревенские ему поверили – он ведь теперь у них за главного…

Эх, он за главного, а гонца всё же проглядел. Только сунулся в избу погреться, как скрипнула дверь, и в проем сунулась рябая мордаха Степаниды:

– Идем, идем! Резину жечь велено!

– Кем велено? – скривился от досады Авдей.

– Знамо кем – Карданом. Чичас тока мужичина от ево пробегал. С ружжом, на лыжах.

Авдей вышел во двор. От дороги через деревню в сторону леса тянулся двойной след от лыж – широкий и ровный. Первое говорило о том, что лыжи, скорее всего, были настоящие, охотничьи – если и не покупные, со старых времен, то сделаны умелыми руками. По второму же признаку можно было судить, что прошел тут такой человек, который на лыжах стоит далеко не первый раз – вероятнее всего, как раз охотник. А теперь вот – посыльный. В Матвеевской задерживаться не стал, побежал дальше, в Усов Починок.

Авдей пошел за деревню и зажег сложенные вокруг двух сосен покрышки. Огонь занимался долго, но когда разгорелся – зачадил так, что и в самой Лузе наверняка было видно.

Стал подтягиваться народ. Когда большинство собралось, Авдей сказал:

– Идите, готовьтесь помаленьку. Может, завтра, может, через день выступаем. Люди из соседних деревень приходить начнут – селите в свои избы. И ничо не жалейте – скоро всё у нас общим станет.

* * *

Кардан и вовсе измаялся в ожидании этой проклятой зимы. Для военного похода было уже давно всё приготовлено, а вот – приходилось ждать. И каждый такой день, проведенный впустую, действовал на нервы, раздражал и, что хуже всего, порождал сомнения. Хозяин города монстров начинал порой думать, подобно деревенскому мутанту Авдею: «Может, сама природа дает мне знак, что я не дело затеял?» Но это были всего лишь мимолетные мысли, навеянные тоской ожидания. Даже если бы Кардан действительно вдруг передумал и решил отменить операцию, у него бы ничего не вышло. Его «монстры» были уже настроены на войну, видели себя празднующими победу в сказочных хоромах неведомого и манящего Великого Устюга. Так что они пошли бы туда всё равно, даже без своего хозяина. Точнее, с хозяином, но с другим – свято место пусто не бывает. Ведь его самого тут же скинули бы, а скорее всего, просто прикончили бы, заикнись он о том, что поход отменяется, и никакого Устюга не будет.

Но зима всё-таки пришла, пусть и позднее обычного. Кардан собрал командиров подразделений в резиденции – так выглядело более официально, да и жили многие из них там же. Из «своих» привел Стащука и Калачева – к первому, особенно в последнее время, настолько привык, что без него ощущал почти физическую нехватку чего-то важного, едва ли не руки; наличие же второго всем было понятно без объяснений.

– Я отправил посыльного, – достав и положив перед собой блокнот, начал Кардан без предисловий. – Завтра он будет в Усовом Починке. Жители местных деревень тоже должны подтянуться к Матвеевской. Так что и нам, я считаю, следует выходить завтра, тянуть незачем. А сегодня хочу пустить вперед «топтунов».

– Кто такие? – спросил Олег Зыплин по прозвищу Деловой, который и впрямь частенько задавал вопросы, а то и наоборот, предлагал некоторые решения, что называется, по делу. – Раньше ты о них не говорил.

– Не говорил, – кивнул предводитель. – Потому что придумал это только сегодня, когда ушел посыльный. – Он открыл блокнот и провел на чистом листе извилистую линию. – Это река. Кое-где мы пойдем и по ней, но в основном наш путь будет пролегать по лесам, где уже весьма много снега. – Кардан начертил ломаную линию. – Да, у нас будут снегоступы. Но идти на них по снегу – не особо удобно, а с учетом того, что большинство их наденут в первый раз, скорость нашего движения будет невысокой. И тогда, отправляя посыльного, я подумал, что у нас ведь не один он – охотник. А они умеют хорошо ходить и на лыжах, и на снегоступах. Но нам лыжня не нужна, поэтому, если десятка полтора охотников, встав в три шеренги, отправятся на снегоступах по нужному маршруту сегодня, то они проторят нам в снегу хорошую, широкую тропу. Тогда завтра мы сможем отправиться в путь без снегоступов. В смысле, не надевая их, – с собой-то мы их возьмем в любом случае.

– Хорошая идея, – сказал Деловой. – Я не пойму только одного: почему ты не хочешь проделать весь путь по реке? Ведь идти по ней куда проще, чем по лесу.

– Может, и проще, – прищурился Кардан. – Но в полтора раза дольше. Где карта?

Карту, которую еще осенью склеили из двух – с частями Вологодской и Кировской областей, – разложили на столе. Хозяин города монстров провел по ней от Лузы до Устюга по синей нити рек – Лузы и Юга – тупым концом карандаша.

– Так – девяносто кэмэ, – сказал он, а потом провел, срезая по прямой, от Лузы до Усова Починка и далее – до Устюга. – А так – шестьдесят. Есть разница? Затем, в лесу менее холодно, на реке всё же место открытое. Еще – на реке опасней. Нас много, лед где-то может оказаться тонким… Даже если не утонем, то вымокнем, нужно будет делать длительную остановку для просушки, часть людей заболеет… В общем – нет, река только для саночников. И смотрите: я велю им стартовать через три дня! То есть, мы через три с половиной дня должны стоять наготове возле Устюга, и, как только проедут саночники и начнут выполнять свою часть задачи, мы нападем на город.

– Три с половиной? – подал кто-то голос. – Успеем ли?

– Мы обязаны успеть. И я ведь только что показывал: нам нужно пройти всего шестьдесят километров. По двадцать за день, даже чуть меньше, чем по двадцать. С учетом того, что нам протопчут дорожку, это даже смешно. Предновогодняя прогулка.

Больше никто не возражал. Тогда Кардан вынес резюме:

– Начинайте подготовку. Завтра на рассвете выступаем.

Когда подчиненные вышли, он уселся, как был, в верхней одежде, за стол и задумался. Ему казалось странным, что теперь, когда долгожданное событие практически наступило, когда он должен испытывать если не эйфорию, то как минимум, воодушевление и радость, он не испытывает ничего. Внутри было странно пусто – будто из него вынули душу. «Что со мной? – равнодушно подумал Кардан. – Устал? Перегорел? Испугался?» Нет, страха он не ощущал, это точно. Равно как и всего остального. Видимо, нервное и физическое напряжение последних недель и впрямь «пережгло» чувства. Такое бывает, он помнил это еще по прежней жизни. Ты чего-то с нетерпением ждешь – например, того же отпуска, – мечтаешь, предвкушаешь ощущение счастья, а когда долгожданный день наступает, ожидаемых чувств нет и в помине. Предвкушение праздника оказывалось куда слаще самого праздника. Так и теперь. Только разница еще острее – видимо, потому, что и событие куда глобальнее всех прочих, которые ему доводилось переживать ранее.

С одной стороны, такое «бесчувствие» было даже на руку. Волнение, пусть даже и радостное, – это всё равно помеха, источник ошибок, бо́льшая вероятность что-то забыть, не учесть. Но с другой – было всё же обидно: так долго ждал, готовился, а теперь будто всё это совсем и не нужно.

Кардан открыл верхний ящик стола. Раньше стол принадлежал Серпу, а поскольку Кардан в этом помещении бывал редко, то и содержимое ящиков до сих пор не трогал. Единственное, что когда-то сделал – бросил сюда пистолет предшественника, заляпанный его же кровью. Этот «макаров» он сейчас и достал, брезгливо повертел в руках, приставил ствол к виску…

«Может, и впрямь? – вяло подумал Кардан. – Бах! – и нет больше ни сомнений, ни сожалений. Ничего больше нет, какая прелесть!» Ему и правда очень вдруг захотелось нажать на спусковой крючок, и это желание – пусть разрушительное по сути – заполнило внутреннюю пустоту, что, в свою очередь, пробудило другие желания и чувства. К горлу хозяина города монстров подкатил ком горечи. Кардан прокашлялся, отнял от виска пистолет и, словно что-то постыдное и мерзкое, быстро сунул обратно в ящик стола. Он уже стал его задвигать назад, как вдруг взгляд зацепился за матерчатый зеленый прямоугольник с большой желтой звездой. Это был генерал-майорский погон. Серп всегда носил такой на левом плече. Этот же выглядел совсем новеньким, будучи, по всей видимости, его ни разу не надеванной парой.

Кардан достал погон и приложил его к левому плечу. «А что? – подумал он. – Операция предстоит военная, почему бы и мне не стать хотя бы наполовину генералом? Только не так… – Он переложил погон с левого плеча на правое. – Серп носил его там, но я же – не Серп. И на правом плече даже по смыслу больше подходит, ведь дело-то наше правое».

* * *

День, когда войско Кардана отправилось в поход, выдался ясным. Это показалось хозяину города монстров хорошим предзнаменованием. Настроение у бойцов было приподнятым, построились быстро, с явным нетерпением скорее тронуться в путь. Кардану такой настрой подчиненных определенно понравился, вдохнул, наконец, и в него что-то похожее на радость. А самое главное – в нем ожила надежда на успех.

Перед этим он еще раз встретился с «саночниками» – теми, кто должен был отправиться в Устюг по реке на волчьих и собачьих упряжках. Главным среди них, конечно же, был Волчара, который настолько вжился в роль вожака стаи, что и впрямь стал похож на волка – хмурым, исподлобья, взглядом, смахивающей на оскал улыбкой, и, разумеется, запахом. Он специально не мылся в последнее время, чтобы волки, принявшие его за вожака, не засомневались, учуяв, что он стал пахнуть иначе.

Выдрессировать удалось пятнадцать мутоволков и двенадцать собак. Один волк – странно, что всего один, – сбежал, еще два оказались чересчур агрессивными, не поддающимися дрессировке. Их агрессия, кстати, стала причиной жестокой драки с собаками во время совместной тренировки. В итоге две собаки погибли, а волков-зачинщиков пришлось пристрелить. Но Кардан, который рассчитывал самое большее на двадцать пять упряжек, был доволен результатом. Хуже обстояло дело с самими саночниками – людьми. Двенадцать человек для собачьих упряжек нашлись быстро и довольно легко наладили «взаимоотношения» со своими подопечными – собаками. С мутоволками же, помимо самого Волчары, мало кто добровольно хотел иметь дело. Но даже бо́льшая часть охотников (обычным бойцам к волкам и близко подходить не стоило), которые на это решились, не смогла совладать с дикими хищниками – те напрочь отказывались им подчиняться. В результате вместе с Волчарой набралось всего шесть человек, сумевших ездить на волчьих упряжках. В девять же саней усадили чучела, чтобы создать ощущение массы. Хотя какая там масса! Кардан прекрасно понимал, что даже все двадцать семь санных повозок – а на деле до Устюга наверняка доедет на пять-шесть единиц меньше, – с их свирепыми запряжными и вооруженными «каюрами» не станут для устюжан реальной опасностью. Но им отводилась другая роль: они должны были отвлечь защитников города, оттянуть на себя если не все, то хотя бы часть сил, в то время как Кардан атакует с основным войском. Ради того, чтобы саночники произвели более-менее серьезное впечатление хотя бы поначалу, Кардан отдал им половину имеющегося в наличии огнестрельного оружия – десять ружей. Сначала собирался вооружить ими всех «каюров», но подумал, что и основной «армии» не помешает устрашающий эффект. Всерьез же на ружья рассчитывать не приходилось в любом случае: патронов было не просто мало – кот наплакал.

– Стартуйте ровно через три дня, – в который уже раз сказал предводитель Волчаре. – Доберетесь сюда, – ткнул он в карту, где между Карасовым и Кузиным река Юг делала крутой изгиб вправо, – смотрите на берег, мы разожжем костер. Если костра не будет – дальше не суйтесь! Ждите, сколько сможете. Но я почти уверен, что мы к этому времени тоже туда доберемся. А уж в Устюге – сами знаете: создайте как можно больше шума и видимости вашей опасности.

– Нас убьют? – спросил вдруг Волчара.

Будучи далеко не глупым человеком, он наверняка думал об этом и раньше, но спросить решился почему-то только теперь. Врать Кардану не хотелось. Тем более, раз уж человек и так всё понимает. И он сказал:

– Думаю, да. Вам просто нечем будет отбиваться. Но если кто-то сумеет убежать – я того наказывать не стану. Ваша задача – не умереть и даже не убивать, хотя, разумеется, если получится уничтожить хотя бы одного-двух устюжан, это уже замечательно. Ваша цель – отвлечь на себя неприятеля. Чем больше, тем лучше; чем дольше, тем круче. И если кто-то из вас после этого выживет – честь ему и хвала. Погибшим, конечно же, тоже. Но о смерти ты всё-таки лучше остальным не говори.

Шли колонной по три. По крайней мере, именно так вышли из Лузы. Дальше уже никакой «стройности» не было, да Кардан ее и не требовал. Тем более, вскоре придется идти по лесу, а как там придерживаться правильного строя? Да и зачем – не на параде же. Главное, чтобы двигались быстро.

Сам он колонну не возглавлял, да у него и мысли такой не было. Впереди должны идти те, кто знает дорогу, и кто в принципе умеет ходить по лесу – пусть они и задают темп. Правда, пока дорогу знать не нужно – вот она, проделанная «топтунами» тропа, – но мало ли, что будет дальше. Начнется снегопад, метель – всё равно придется ориентироваться самим. Конечно, этот момент Кардан тоже постарался учесть. Он велел «топтунам» дойти до Усова Починка, там заночевать и смотреть по погоде. Если пойдет снег или начнется ветер, они должны пойти назад, навстречу основной колонне, чтобы расчистить перед ней новую тропу. А если погода не подкачает, пусть движутся дальше, по направлению к Устюгу.

Если бы не генерал-майорский погон, пришитый на правое плечо давно потерявшего изначальный цвет – черный? коричневый? синий? – изъеденного молью зимнего пальто с куцыми ошметками некогда мехового воротника, посторонний человек никогда бы не признал Кардана за предводителя этого войска. Как всегда, в извечном страхе перед стужей, он оделся, подобно капустному кочану. Две рубахи, жилет, пара свитеров – ворот одного из которых, грязно-зеленого, до подбородка закрывает горло, вдобавок к серому – то ли грязному, то ли таковому «от природы» шерстяному шарфу, неряшливо выбивающемуся из-под пальто. На голове, поверх вязаной, натянутой до самых бровей шапочки – невероятно замызганная и засаленная солдатская шапка-ушанка, еще один военный атрибут в одеянии хозяина города монстров, если не считать таковыми также и серые валенки, носимые в былые времена как военными, так и гражданскими. Но валенки почти не видны под натянутыми на их голенища толстыми ватными штанами черного цвета.

Выглядел предводитель, что и говорить, комично. Но вряд ли нашелся бы смельчак, решившийся посмеяться над его нелепым нарядом. А уж самому Кардану на свой внешний вид было тем более наплевать. Тепло – и ладно. Это самое главное. Плюс то, что скрывается под одеждой: небольшой, но исключительно острый тесак, притороченный под пальто в специально приспособленных ножнах, и двадцатисантиметровая выкидная пика в левом рукаве.

Впрочем, что говорить про одежду. Все были одеты, во что попало, во что нашлось. Лишь на паре-тройке десятков человек – в основном, это были командиры подразделений – красовались более-менее приличные зимние куртки, на некоторых даже камуфляжные. А самым популярным «нарядом» среди бойцов были ватники – как правило, латаные-перелатаные, а то и вовсе в дырах, с торчащими из них клочьями набивки. В ходу были и суконные рабочие спецовки. Но виднелись кое на ком также и «цивильные» куртки – засаленные драные пуховики, что-то вроде «алясок». И каждый, помимо оружия – в основном, арбалетов, – нес еще за плечами мешок с провизией. Все, кроме Кардана. Оружие, как уже говорилось, у него имелось свое, а насчет еды и питья командующему «армией» и вовсе не имело смысла забивать голову, любой боец будет рад поделиться. Впрочем, был еще один человек, не имевший при себе ни ружья или арбалета, ни даже котомки с продуктами. Рыбак Валерий Степанов по прозвищу Герасим нес за плечами мешок. Но выглядел тот больше, чем у всех остальных. Да и лежали в нем не репа с сушеными грибами, а выскобленный до белизны череп «птеродактиля». Кардан решил, что это будет у его войска чем-то вроде знамени. Как только они подойдут к Устюгу, Герасим вырубит жердь подлинней, закрепит на ней череп и понесет его впереди на устрашение врагам. Так что оружием Степанов пользоваться всё равно не сможет, а кормить его было приказано всем, к кому бы «черепоносец» не обратился.

Имелась в войске и еще некая троица, что вместо припасов несла другой, особый груз. Кардан возлагал на него большие надежды, хоть и не был уверен, что из этой задумки что-либо получится. А потому, чтобы зря не терзаться, до времени выбросил из головы все мысли на эту тему.

* * *

И опять эта Степаха, чтоб ее, оказалась глазастее! Авдей, как и в тот раз, только в избу погреться зашел – а тут и она следом:

– Идут! Идут! Тьма-тьмущая народищу!

Авдей шапку натянул, латаный ватник застегнул на все пуговицы (опять же, спасибо Степахе – и залатала, и пуговицы пришила, пусть и вырезанные из деревяшек) – как-никак, он тут за главного! – и вышел во двор. Из других изб Матвеевской тоже выходили – и свои, и пришлые. Застегивались, подпоясывались, мешки на плечи вешали…

Пахло горелой резиной. За сутки-то матвейчане к этой вони привыкли, но когда из дому выходишь – шибает в нос. А две черные кучи, вокруг которых проталины – большими закопченными пятнами, всё еще понемногу дымятся, добавляют вонючего аромату. Авдей шмыгнул носом, сплюнул, из-под приставленной ко лбу ладони посмотрел на дорогу.

Лузяне близко уже подошли, только он никак Кардана разглядеть не мог. Степаха, которая стояла рядом, будто услышала:

– Чо-то я главаря ихнего не вижу…

– Не ихнего, а нашего ужо теперича, – поправил мужчина.

– Нашего тож не видать, – хмыкнула Степанида. – А, не!.. Вон, вон, гляди! Тамока, в пальте длинном.

– Где-ка?.. – присмотрелся Авдей. Наконец, тоже увидел, крякнул, двинул навстречу.

Степаха пошла было за ним, но селянин шикнул:

– Домой иди, собирайся!

– Чо мне собираться-то? Репа сложена, коса наточена… – но осталась, не пошла дальше.

Авдей сделал три-четыре шага и тоже встал. Чего идти, когда они сами – тут уже. Толкаться только. Подождал, пока Кардан с ним поравняется, шапку снял, поклонился.

– Это еще что такое? – остановился напротив хозяин Лузы.

– Где-ка? – заоглядывался Авдей. – Ты про народ, али про што ишшо?

– Я про тебя. Что это за поклоны?

– Так ты ж теперича наш командир… – повел руками селянин.

– Командир, а не барин. Надевай шапку и больше так не делай. А насчет народу… Все подошли, нет? Можешь хотя бы примерно прикинуть?

– Пошто примерно? – выпятил грудь Авдей. – Мы всех, кто пришел, с зарубками сверили. Вот стока недостало, – показал он три пальца.

– С зарубками? – удивился Кардан. – Вы же мне их отдали!

– Себе тоже нарубили. Аккурат на такое вот дело.

– Ну, это вы молодцы! Твоя идея?

– Вместе мы, – забегал глазами мужчина, – со Степанидой.

– Так… – поднял глаза к небу предводитель. Полез было за пазуху за блокнотом, но передумал. – Всего зарубок, помнится, было сто девяносто восемь. Минус три – значит, сто девяносто пять. Очень даже неплохо. А что с теми тремя, стоит их ждать?

– Мужики сказывают, померли те. Кто в лесу замерз, кто так просто. Так што, думаю, можно ужо и не ждать особо.

– Ну, как скажешь, – усмехнулся Кардан. – А раз можно не ждать, строй свой полк, полковник, да двинули.

– Кто я? – не понял Авдей.

– Полковник! – хохотнул предводитель. – Я, видишь, полугенерал, – указал он подбородком на погон, – ну, а ты будешь целый полковник. Так теперь и буду тебя звать.

Авдей гордо вскинул голову и побежал собирать «полк».

Глава 20

Отказники

Лёха проснулся от стука в дверь. Соскочив с лежанки, он глянул в окно: еще не совсем и рассвело, кого в такую рань принесло?

В дверь снова нетерпеливо замолотили, послышался голос приятеля Лёхи – Бориса:

– Эй, открывай, давай! Ты там што – спишь, што ли?

– Нет, я тут в шашки играю, – пробурчал, отпирая дверь, парень.

– Ты б не шутковал так, – хохотнул, зайдя в избу, Борис. – А то Павлу скажу, дык он от тебя не отстанет. Игнатий-то давно не захаживал, и Павел теперича сам не свой – в шашки играть не с кем[21].

– Ты сам-то пошто не спишь и другим не даешь? – зевнул Лёха.

– Невесту тебе привел.

– Каку ишшо невесту? – нахмурился парень. – Ты так тоже не шуткуй.

– Ладно, ладно! – отведя взгляд, замахал руками Борис. – Тока я тебе скажу так: то, што Олюшку свою помнишь[22], оно шибко баско, но ты-то ишшо живой покуда, так шта…

– Хорош ужо! – прикрикнул Лёха. – Ты меня пошто разбудил? Проповеди читать?

– Да вон, пришла тут, – мотнул головой на дверь Борис. – Варька из Смолинской…

– И чо? – сердито сдвинул брови парень. Варвару из деревни Смолинская Выставка он, разумеется, знал. Да и как тут кого знать не будешь – деревни в трех верстах друг от друга стоят. Только никаких общих дел у них с этой девушкой не было и быть не могло. Не иначе как Борька, гад, их и впрямь сосватать решил!.. Но не в такую же рань! Нет, тут что-то не то… И он добавил: – Ко мне, што ль, пришла-то?

– Ну, как бы не совсем штоб к тебе прям… Тока она про учебу долдонит всё, про Сашку. А ить к тебе последний раз храмовник тот сопливый по учебе прилетал. Так шта я к тебе Варьку и привел. Хошь – говори с ей, хошь – назад гони, мое дело маленькое. – Тут Борис перешел на шепот: – Тока я бы всё ж таки на твоем месте гнать не стал, а…

– Щас я тебя погоню! – замахнулся на приятеля Лёха.

– Всё, всё, ухожу! – поднял тот руки и попятился к двери. Открыв ее, крикнул наружу: – Где ты есть-то? Заходь, давай! – а сам, подмигнув Лёхе, вышел.

Вскоре в дверь опять постучали, но уже тихонечко, робко.

– Заходь! – крикнул парень, приводя в порядок лежанку.

На нее он и уселся, показав вошедшей девушке на лавку возле стола. Маленькая, горбатая, закутанная в несусветное тряпье, а оттого похожая на старушку Варвара прошла туда, примостилась на краешек и подняла взгляд своих разных глаз – карего и светло-серого – на Лёху. Вот что-что, а глаза у нее были точно не старушечьи. Ясные, живые, умные и, несмотря на разный цвет, всё равно красивые. А оттого, что разные, даже какие-то колдовские, манящие…

Лёха тряхнул головой, кашлянул и проскрипел незнакомым для себя голосом:

– Здорово, што ль.

– И тебе не хворать, – шмыгнула носом Варя. – Ты печку топить собираешься?

– Со вчерашнего ишшо не остыла, – буркнул Лёха. – Тебе-ка холодно, што ль?

– Не шибко холодно, но я бы чай попила. Всё ж таки я по морозу гуляла.

«Никто тебя не просил гулять», – подумал парень. Но ему понравилось, что девушка не стала мямлить, а прямо сказала, чего хочет. И он принялся растапливать печь.

И лишь когда они сели пить чай – из листьев брусники, кипрея и земляники, – Варвара сказала, зачем она пришла в Усов Починок.

– Не знаешь, пошто никто нас боле учить не прилетает? – спросила она, отхлебнув из большой деревянной кружки горячего, ароматного напитка.

Лёха, севший от девушки далеко – рукой не достать, тоже сделал глоток чая и сказал:

– Сама Александра теперь не может – на сносях, знаешь, поди? А вот было дело по осени – прислала она одного, штоб тот кого из наших привез в Устюг. Научиться штоб, как других опосля учить. Меня звала-то, да не мое это, не шибко мне-ка хотелося. А тут как раз пришлый один к нам приблудился. Вот я его и отправил. Тока што-то не прибыл взад-то. Видать, непутевый оказался. Тока вот ишшо што… Я ить и Степана боле не видал после того разу. Мож, разбилися они по дороге, потому и нет никого?

– А я ить тож Степана по осени тока и видела… – прищурила левый, карий глаз Варя. – Но не в ту сторону он летел, не в Устюг. От вас летел как раз. Двоих вез. Один – будто из наших, одет так же, а другой… – девушка нервно сглотнула и перешла на шепот: – Другой – каратель!

– Каратель? – заморгал Лёха. – Да ну!.. Не повез бы Степан карателя. Да ишшо и с нашим заодно. Погодь, а наш – это не тот пришлый, кого я в Устюг учиться направил? Каков из себя?

– Высо́ко ужо летели, не углядеть мне-ка было. Но одежа, как у нас – мешковина. А другой – точно каратель: в черном, как они, на роже – маска резиновая.

– Странно всё это, – нахмурился парень.

– Я ишшо вот што думала-то, – хоть и не шепотом, но снова тихо заговорила Варвара. – Ты ить слыхал, что деется-то? Лузяне на Устюг войной идут, и наши с имя́ собираются… Што, если в Устюге про то прознали? Вот и не шлют к нам боле никого, осерчали.

– И што, думаешь, каратель тот в Лузу полетел, пристращать тамошних?

– Откель мне знать? Тока ить один не пристращает. Но ты мне другое скажи: ты тож на Устюг пойдешь с лузянами?

– Не по мне это, – насупился Лёха.

– Вот и я печалюся, – вздохнула девушка. – Там ить тож люди хорошие, в Устюге-то. Александра Вячеславовна, муж ее, Глеб… Ты не ходи, Лёшенька, не ходи! – Варя придвинулась вдруг к парню и погладила его по руке.

– Не пойду, – хриплым, ставшим вдруг непослушным голосом ответил Лёха. – Мне и тутока хорошо.

– Хорошо?!.. – распахнулась вдруг дверь. За ней, играя желваками, стоял Борис. – А то, што они наших убивали да мучили, тож хорошо? И што Олюшку твою убили – хорошо?

– Ты што, стоял там, нас слушал?! – подскочил Лёха.

– Слушал! – прищурился мужчина. – Тока я думал послушать, как вы про любовь защебечете, а вы, эвон!.. Мы все в Устюг хотим, ждем лузян не дождемся! Не терпится показать гадам ентим устюжским, што чуйствуешь, когда тебя и родичей твоих убивают! А вы… Ладно Варька, ее бы и так с собой не взяли, соплюху скрюченную. А ты-то, ты? Не ждал я от тебя такой подлости.

– Это я не ждал от тебя подлости! – выбежал из-за стола парень. Он схватил стоявший возле печки ухват и замахнулся на Бориса: – Иди хошь прям чичас в Устюг, а когда Сашку с Глебом убивать станешь – гляди, от радости в портки не наложи! А про меня теперя забудь! И Варвару так боле называть не смей, урод плешивый!

– Ага! – загоготал Борис. – Спелися всё ж таки, смиловалися! Тока ты ее, когда заваливать станешь – на двор выведи, да ямку под горб выкопай, а то укачаетесь.

– Чичас ты укачаешься! – вдарил Лёха по бывшему другу ухватом.

Но тот оказался ловчее – не только сумел увернуться, но и выдернул из рук парня «оружие». А потом опустил с размаха черенок на его голову. Лёха медленно осел на пол. На Бориса с визгом кинулась Варя, но тот ударом кулака сбил ее с ног. Девушка рухнула рядом с Лёхой, да так и осталась лежать, лишившись чувств.

– Милуйтесь пока, голубки, – пробурчал Борис и вышел из избы, но вскоре вернулся с Петром и Павлом. Кивнул на бесчувственных Лёху и Варю: – Надо, штоб охолонули маленько, а то наделают дел. Давайте их ко мне в сарай, а там посмотрим.

Но «смотреть» было некогда – именно в этот день пришел гонец из Лузы и велел зажигать покрышки. А потом Борис подумал, что запер «бунтарей» очень даже вовремя.

* * *

Лёха очнулся от холода. А еще у него болела голова, затекли связанные руки и ноги, и хотелось пить. Он почувствовал неприятный запах гари и поморщился.

– Резину жгут, – услышал парень рядом с собой девичий голос.

– Ты чо, тоже тут? – спросил он, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. – Где это мы?

– Дружок твой в сарайке нас запер, – откликнулась Варвара. – Петьку да Пашку созвал, они нас сюды и сунули. Я к тому времени оклемалась ужо, тока виду не подала.

– Никакой он мне не дружок, – процедил Лёха. – Гад он!.. А ты про резину-то пошто сказала?

– Так ты нос сморщил, я и сразумела, что ты вонючку енту учуял.

– Как ты узнала про нос? Темнотища же!

– А я одним глазом, коричневый который, в темноте вижу, – хвастливо заявила девушка.

– Хорошо тебе… – тут Лёха вспомнил про резину и ахнул: – Так што, кто-то был ужо из Лузы-то, коль зажгли енти… крышки?

– Видать, был. Я ить тоже тутока с тобой валялася, как мне знать-то?

– Скоро, значит, лузяне придут, да вместе с нашими в Устюг двинут. А коли про нас забудут, то мы тутока околеем.

– В сарае – не в могиле, выкарабкаемся как-нибудь. А штоб теплее было – ты ко мне прижмись.

– Вот удумала ишшо!

– Ничо не удумала, дурень! – обиделась Варя. – Енто у тебя в башке думки непотребные. Тока мерзнуть и мне-ка не шибко хочется, так што давай, прижимайся, и не балаболь попусту.

В сарае они просидели три дня. Или около того, время в голове у Лёхи перепуталось. Хоть глаза и привыкли к темноте – та была всё же не полной, в щели днем пробивался свет, – но парень часто засыпал и не мог понять, длится еще тот же день, или уже наступил следующий.

Борис о них не забыл. Даже принес тряпья – укутаться от холода. И пару раз покормил горячей похлебкой. При этом даже будто пытался извиниться. Сваливая, правда, всё на Лёху.

– Ты сам, – говорил он, – виноват. Пошто на меня кинулся? То, што я в Устюг хочу пойти? Так не тока я – все туда хотят. Окромя тебя да ее, вон. И мне-ка шибко обидно за енто! Нас устюжане за людей не щитают, а вы их жалеете. Тьфу!

– Не все же устюжане такие, – сказала Варя, сам-то Лёха с приятелем-предателем, как он его про себя теперь называл, разговаривать не собирался. – Александра Вячеславовна нас, вон, учила. Она добрая, хорошая. И муж у ей добрый, хошь и страшно́й шибко.

– Александра, Сашка-то – она не с Устюга, а с Лузы, – проворчал Борис. – Тамока теперича из-за мужа-то и живет. А Глеб ее – добрый, как же! Енто он с ей добрый. А мы ему тож никто, пустое место. Сказывают, сам нож карателю дал, штобы тот девочку из Слободки зарезал[23].

– А ты больше слушай, што сказывают! – не выдержал всё-таки Лёха. – Наслушался, теперя и нас, вон, зарезать готов.

– Пошто напраслину-то несешь? Ты сам на меня с ухватом кинулся! – запричитал Борис, и по тону его голоса было ясно, что он всё же чувствует свою вину и пытается оправдаться. – И она тоже налетела! Што мне-ка было – стоять, смотреть? Вот я и успокоил вас слегка, и закрыл, штоб охолонули.

– Охолонули ужо, – буркнул Лёха, – зуб на зуб не попадает. Выпускай, давай! Не тронем боле, не боись, шибко надо…

– Я бы выпустил, – зашептал вдруг Борис, – тока ить лузяне вот-вот будут. Мы-то с имя́ сами пойдем, а вы как? При них-то станете упираться, так они вас тут и оприходуют. Так шта сидите покеда, да притулитесь, как мышки, штоб вас не слыхать было. А я, когда уходить стану, дверь-то в сарай отопру. Обождете чуток, да и выберетесь. И живите себе, как хотите. Тока уж в Устюг к нам потом не проситесь!

А вскоре в Усовом Починке сделалось шумно, этого от Лёхи с Варварой стены сарая не скрыли. Не нужно было и гадать, что случилось – понятно, пришли лузяне. За день-два до этого тоже шумели, но не так – то из соседних деревень на призывный дым собирались местные.

Лёха уже почти простил Бориса, приятеля-предателя. Ведь тот как бы и впрямь спас их от того, чтобы насильно идти воевать в Устюг. Да и, если подумать, у Бориса было за что не любить устюжан – от карателей и его родня пострадала. А то, что подслушивал – так и на самом деле ведь не по злобе: думал, что Лёха с Варей шашни начнет крутить, вот и хотел послушать, а потом позубоскалить. Только вот зря он Варю обозвал некрасиво, за это и впрямь ему стоило двинуть. Не ухватом, конечно, кулаком. Тут уж и правда он, Лёха, сам виноват. С чем полез, тем и получил. Всё по совести, если так-то.

Но, как оказалось, не спас их Борис от лузян. Может, и не сам он про них рассказал, а Петр или Павел, а то и вовсе никто не говорил – просто запертый сарай попался чужакам на глаза. Только дверь однажды открылась, и Лёху с Варварой вытащили наружу незнакомые люди.

Их привели в избу, где раньше жила тетка Клава. Там восседал за столом угрюмый мужчина в черной вязаной шапочке – еще одна, большая ушанка, лежала перед ним – и темном пальто с облезлым воротником. На одном плече у чужака была прилеплена какая-то ровная зеленая тряпка с желтой звездой посередине.

Он достал из-за пазухи что-то вроде небольшой тетрадки, открыл ее, полистал, ткнул в листок карандашом и поднял на парня с девушкой глаза:

– Говорят, вы знаете главарей храмовников?

* * *

Кардан был разочарован. В Усовом Починке, до которого они добрались лихо, без проблем, их ожидали всего шестьдесят восемь «диких» мутантов. Семьдесят, если считать двух отказников. Почти в три раза меньше, чем примкнуло к его войску людей из окрестностей Лузы. И вдвое меньше, чем рассчитывал он сам. Да, объяснение этому можно было найти: не все поверили странным чужакам, не слишком далеко разлетелась весть, а самое главное – в этих людях, в отличие от тех, из-под Лузы, всё еще жил страх перед устюжанами, перед карателями, которые совсем недавно наводили здесь свои жестокие порядки. Объяснения были, но Кардану от этого не делалось легче.

Впрочем, нужно было мириться с таким раскладом, поскольку изменить уже ничего было нельзя. Распустить всех по домам и вернуться в Лузу? Вот уж нет! Да и не дадут ему вернуться, он уже думал на эту тему, как и сами по домам уже не пойдут – всё равно двинут вперед, с ним или без него. Да и, в конце-то концов, семь десятков необученных дикарей, которых он недосчитался, всё равно не сделали бы погоды. Разве что бо́льшее войско создало бы дополнительный психологический эффект, а основной боевой силой как были, так и остались бы лузяне – натренированные, особенно в последнее время; наученные стрелять из арбалетов; более-менее хорошо одетые и накормленные по сравнению с местными мутантами.

Так что нужно было двигаться дальше, туда, где следовало дождаться саночников. А потом – очертя голову, ринуться в бой и сражаться, не жалея сил, до последнего, поскольку на кон поставлено всё, и тут уж, как говорится, пан или пропал. Или грудь в крестах, или голова в кустах.

Но теперь, исходя из текущих, не особо радужных реалий, следовало по максимуму использовать все возможные козыри, в том числе и те два, на которые Кардан не особо надеялся. А именно: обещанную поддержку морозовцев и ту техническую хитрость, применить которую пришло ему в голову после того, как вернувшийся из Устюга Цапл предоставил диктофонную запись.

Сначала Кардан посчитал ее бесполезной – Сергей Калачев и так рассказал всё куда подробнее и в большем объеме, чем было в записи. Даже разговор со Святой его не впечатлил – обычная трескотня, выпендреж властной бабы, ничего по-настоящему ценного. Но когда он прокрутил эту запись вторично, в голове будто что-то щелкнуло, когда услышал высказывание Святой: «Какой чудесный город! Можно жить без укрытий, несмотря на радиацию. А вдруг и у нас можно?.. А я-то, дура, своих под землей держу… Может, мне пойти, крикнуть: “Храмовники! Выходите наружу! Наверху можно жить, радиация нам не страшна!”»

Кардан вернулся чуть назад. Ага, вот это: «Храмовники! Выходите наружу! Наверху можно жить, радиация нам не страшна!» Как было бы здорово, если бы это услышали скрывающиеся от радиации в подземельях Великого Устюга люди! Причем услышали до нападения на них его войска. Представить только: как минимум половину врагов, пусть даже треть, подкосили бы не его стрелы и пули, а невидимое, смертоносное для многих немутантов излучение. А остальных – дезориентированных, испуганных – добили бы они с морозовцами. А потом, глядишь, и с самими морозовцами бы разобрались.

Но как дать прослушать эту запись храмовникам? Если бы имелась аппаратура: усилитель, колонки, а самое главное – электроэнергия!.. Хотя кто сказал, что их нет? В подвале «Мальвины» тогда много чего нашлось, и он дал своим бойцам приказ перенести оттуда всё более-менее целое, просто сам потом, кроме диктофонов и батареек, ничем не заинтересовался. А ведь там должны быть и усилители, и колонки, последние он даже точно помнил…

В итоге всё действительно нашлось. Инженерные навыки Кардана пригодились, чтобы соединить диктофон с усилителем, а последний – с колонками. Впрочем, в прежние времена с этим справился бы и обычный, более-менее дружный с электроникой школьник. Но главной проблемой оставалось питание. Поначалу вспыхнула идея насчет автомобильных аккумуляторов, но в первых двух десятках найденных напрочь разрушились, осыпались пластины, а потом Кардан перестал искать – вспомнил, что заряжать аккумуляторы всё равно будет нечем. Других идей, кроме как использовать батарейки, не было. В конце концов, он мог пожертвовать ими всеми – не для чего их было беречь, да долго и не убережешь всё равно, и так уже все полудохлые. Но если правильно подключить сразу все – на несколько секунд работы усилителя на полную мощность их должно было хватить. А сколько секунд звучат те три фразы Святой? Пять-шесть, не больше. Должно хватить батареек. Нет, обязательно хватит!

Итак, чтобы использовать эти два козыря, нужно было, во-первых, встретиться с Пистолетцем – вот уж точно погоняло, а не прозвище! – и сказать, чтобы морозовцы были наготове, а во-вторых, установить вблизи от Успенского собора звуковоспроизводящую конструкцию и включить ее. Кстати, неплохо бы сделать это перед самым наступлением саночников – будет дополнительная паника, оружие с собой вряд ли все возьмут… Тут бы как раз и морозовцы оказались не лишними – снимали бы этих храмовников тепленькими! А тут бы и войско подоспело – аккурат к шапочному разбору. Может, особо и стрелять не пришлось бы. Разве что по морозовцам. Но это надо будет на месте смотреть, по раскладу.

А сейчас… Кто понесет оборудование? Кто пойдет к Пистолетцу?..

Первым Кардану на ум пришел, конечно, Сергей Калачев. Он как раз и с морозовцем встречался, и местоположение собора знает. Но, во-первых, он не унесет один всё оборудование, во-вторых, ему бы сначала пришлось тащиться с оборудованием в Резиденцию, что неудобно и глупо, а оставлять его где-то – ненадежно и опасно… И, наконец, в-третьих, если Цапла поймают, то ему стопроцентно хана. Поэтому нужны двое: один идет к Пистолетцу, второй занимается аппаратурой. Собственно, а чего тут думать? Катерина-то вместе с матерью здесь, ничего с ней особо не сделалось – только язвами малехо покрылась, да половины волос лишилась, ну так не померла же! Вот пусть она аппаратурой и займется, а Калачев к морозовцам идет. Нет, стоп! Девчонка оборудование не дотащит. Да и не женское это дело – техника, напутает еще что-нибудь, не так подключит – и кирдык плану!.. Что ж, пусть она идет в морозовскую Резиденцию, ее ведь Пистолетец тоже знает. А Сергей… Нет, один он всё равно аппаратуру не дотащит!.. Дать в подмогу своих людей?.. А если их всё же поймают? Так-то, если схватят Калачева и Катерину, они могут выдать такую, скажем, легенду: когда улетели осенью, дракон не долетел, упал, умер. Они тоже покалечились, руки-ноги там, типа, сломали, доползли до какой-то деревушки, там их выходили, а теперь вот назад пешком возвращаются… А с собой что? А это… да вот, по дороге нашли, решили взять, показать, вдруг что-то полезное. Главное при этом – запись успеть уничтожить, ну так диктофон и каблуком незаметно раздавить можно. Поверят в такое? Должны, почему нет. А вот если с ними будут чужаки-мутанты, несущие эту аппаратуру, тут уже байками не отделаешься. И где же выход?!..

А выход нашелся неожиданно. Прямо-таки «рояль в кустах», а точнее – в лесном сарае. Стоило Кардану схватиться за голову от отчаяния, как к нему пришел с докладом Андрей Стащук, который рассказал о найденных в запертом сарае местных парне и девушке. Самое интересное, как доложил предводителю верный Крыш, что, по словам местных жителей, эти двое отказались идти воевать с устюжанами. И уж вовсе невероятной была причина их отказа. Оказывается, они лично знали… сына и невестку Святой и не хотели причинять им зла.

У Кардана от радости даже голос пропал.

– Ко мне их!.. – просипел он, стягивая шапку-ушанку. – Срочно!

Когда в избу, где остановился главнокомандующий, ввели обычного на вид – обросшего бородой, покрытого коростами и язвами – молодого мутанта и горбатую девушку с редкими волосами и разного цвета глазами, он уже пришел в себя и начальственно восседал за столом, приготовив карандаш с блокнотом. Поднял взгляд на вошедших и спросил:

– Говорят, вы знаете главарей храмовников?

Глава 21

Маруся

После гибели Мирона[24] Игнатий долго не мог вернуться в Слободку. Стоило подумать, как он будет там без своего «шитого братца» – так на душе тошно становилось, хоть вой. Вот и осел почти на месяц в Усовом Починке – сдружился с тамошним Павлом. Не то чтобы по настоящему сдружился, нет, до дружбы там далеко было, не принимала душа Павла в друзья, – но время с ним проводить было можно, в те же шашки играть. И всё-таки ближе к осени Игнатия потянуло домой. Да и по Стёпику он соскучился – тоже ведь, почитай, брат. С ним-то он, кстати, в Слободку и вернулся, когда «птер» залетел по каким-то делам в Починок.

Сначала Игнатий не знал, что ему делать с «землянкой» Мирона. Вообще-то их жилища были не совсем землянками, на несколько бревен они всё же поднимались над землей. Но это было еще и хуже – обычная землянка не так бы бросалась в глаза. А тут… Разобрать, сровнять с землей руки не поднимались. Будто предает он память о Мироне. Вот и ходил, кося глаза в сторону, только ведь взгляд-то нет-нет, да и сам куда не надо потянется.

Спас положение Стёпик. К этому времени он всё чаще стал появляться на пару со своей подругой Марусей, которую Игнатий, говоря откровенно, поначалу побаивался, но потом ничего, попривык, благо что ближе к ночи «птеродактильша» куда-то улетала, и спать можно было без опаски. И вот как-то раз Стёпик, тоже отводя глаза в сторону, попросил Игнатия помочь расширить его, Стёпика, землянку. У него она, кстати, была настоящей, без бревенчатых стен, и даже бревна перекрытия они в свое время забросали землей, а по ней – мхом. И вход сделали так, чтобы откидывался, а закрытый чтоб тоже в глаза не бросался. Нужно сказать, что и располагались эти три жилища – Игнатия, Мирона и Стёпика – не в самой деревне, а подальше, за ее околицей, уже в лесу, где специально для этого вырубили небольшую поляну, поскольку не хотелось пугать жителей таким соседством. Конечно, теперь-то уже все к «птеру» привыкли, но то, что он живет от них поодаль, большинству всё-таки нравилось.

Так вот, попросил Стёпик расширить землянку.

– Пошто? – спросил Игнатий. – Вырос, што ль, не умещщаисся?

– Нет… – на всякий случай оглядел себя «птеродактиль». – Не вырос-с. Такой ж-же покеда.

– Тады не разумею я, с какой печали мне-ка с лопатой горбатиться.

– Пож-жалуйста! Я тебя ш-шибко прош-шу! – взмолился Стёпик. – Я тебе помогать с-стану, лапами землю рыть. Тока мне аккуратно не с-сделать. И крыш-шу не перелож-жить.

– Так ты мне скажи, на кой тебе это сдалося? – начал сердиться мужчина.

– Это мне с-сдалос-ся, потому ш-шта… – «Птер» глубоко вдохнул, поковырял кончиком хвоста в ухе, почесал когтем грудь и бока, а потом шумно и сильно, так, что в десяти шагах от него прилегла трава, выдохнул: – Это не мне.

– Как не тебе? А кому ж тады? – И тут вдруг Игнатий всё понял. Понял – и испугался. – Не-не, погодь-ка! Это ты для Маруси своей, што ль?.. А ты меня спросил, хочу я жить рядом с ёй? Она ить тока шипеть горазда, не поймешь, што у ёй на уме. Мож, она меня схарчить удумает! Мне-ка это надо?

– Ш-што ты мелеш-шь-то?! – вздернул голову «птер». – На кой Марус-се тебя куш-шать? С-с ума с-сош-шел, ш-што ль?

– На кой, говоришь? А ты забыл, как сам-то таким стал? И пошто у меня ноги разные? Не потому ли, што такая вот (Игнатию очень хотелось сказать «эта вот», но он всё же сдержался) птичка нами полакомиться захотела?

Стёпик завертелся на месте, будто гоняющийся за своим хвостом котенок. Потом остановился и сказал:

– Игнатий. Я тебе обещ-щаю. Марус-ся тебя не тронет. Ты мне вериш-шь?

– Тебе – да, тока…

– Подож-жди! – взмолился Стёпик. – Ес-сли мне вериш-шь, то помоги, прош-шу! Я ж-ж не прос-сто так это… Я ведь вс-сурьес-с!.. Люблю я Марус-сю-то. И она меня.

– Ишь ты, как! – почесал плешивую голову мужчина. А больше ничего и сказать не смог, слов не нашлось.

Короче говоря, помог он «птеру» расширить землянку, для чего пришлось снести жилище Мирона – и теперь Игнатий сделал это с легкой душой и чистой совестью, для дела ведь.

А вскоре к Стёпику перебралась Маруся. Первое время Игнатию было не по себе от такого соседства. А потом ничего, привык. Человек – он ко многому привыкает. Особенно, когда им закусывать не планируют.

Вот и жили они – не тужили, пока не пропал Стёпик. Маруся места себе не находила – металась, всё время куда-то летала… И шипела, завидев Игнатия. Поначалу он не понимал, пугался. Даже грешным делом подумал, что «змеюка крылатая» от горя взбесилась и на него рано или поздно набросится; так что собирался уже сматывать из Слободки удочки – хоть в тот же Усов Починок, к Павлу. Но как-то заметил во время очередного шипения на Марусиных глазах слезы. Да и шипение-то, если прислушаться, не просто так шипение, а будто бы «змеюка» сказать ему что-то хочет:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-ыы!..

– Ох, ты! – хлопнул себя по лбу Игнатий, до которого наконец-то дошло, что говорит – да-да, именно говорит ему! – Маруся. – Стёпик! Ох, вон оно как! То-то, я слышал, он всё тебе што-то долдонил, долдонил, а опосля ты ему шипела, шипела. Выходит, вы друг дружку по-своему говорить учили!

– Ф-фа! – закивала «птерша», а потом снова жалобно: – Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-ыы!..

– Ну, будут тебе, будет, – пробурчал Игнатий, у которого тоже вдруг защипало в глазах. – Вернется Степан, не маленький. А што долго нету – так оно всяко бывает… Оттого, што ты убиваться станешь, скорее он не найдется.

Маруся и впрямь стала всё реже летать на поиски. Сначала Игнатий думал, что «змеюка» просто стала успокаиваться, привыкать к гибели (сам-то он был почти уверен, что Стёпик погиб – иначе давно бы уж если не прилетел, то приполз) любимого, но потом, приглядевшись к ней как-то раз попристальней, понял, что Маруся беременна.

Теперь уже он стал о ней заботиться всерьез. Охотился каждый день, оттопывая с луком и дротиком по лесу с десяток верст – хоть и тяжеловато было ему ходить, ноги-то разные, – ставил силки, рыбачил… Делал, что мог, как когда-то для Стёпика. Маруся и стала ему уже почти такой же своей, как пропавший «брат». Он и разговаривал теперь с ней, как с равной, зная, что она его понимает. Да и в ответном шипении «змеюки», а точнее, уже «зме́юшки», всё чаще стал улавливать смысл. Вот только чем дальше, тем больше стало страшить Игнатия осознание того, что рано или поздно настанет время Марусе рожать. И что тогда?.. Он в этом деле точно не помощник. Да какое там! Он просто без чувств свалится, когда это начнется… И сбежать нельзя – потом хоть в петлю, коли беда случится со «змеюшкой» или с детенышем. Бабку Ляксевну звать? Будь Маруся женщиной, позвал бы и не думал, хоть за такое и смерть всем им грозила – детей-то иметь «диким» запрещено. Но к «крылатой змеюке» Ляксевна не пойдет, хоть ножом режь!

«Эх, вот бы точно знать, кады она рожать станет!» – в отчаянии думал Игнатий, хоть и сам не понимал, как бы ему помогло такое знание. Впрочем, помощь всё же пришла. И оттуда, откуда он ее совсем не ждал. Нет, он думал, конечно, и о старой «Бабе-Яге» Матрене Ивановне, но если Ляксевну он звать не хотел, зная, что та точно откажется, то насчет Матрены Ивановны был абсолютно уверен: не просто откажется, а еще и ему за такое предложение что-нибудь сделает. Его самого, например, в змея превратит, только не в крылатого, а в ползучего. Наверное, врут, что она такое может, а поди проверь!

Поэтому, когда Матрена Ивановна заявилась сама, Игнатий просто обалдел.

– Што? – уставилась на него единственным зрячим глазом «Баба-Яга». – Баская шибко – рот-то разел?

– Дык нет… – сглотнул мужчина. – Не баская… То ись, енто, как ево…

– Гляди, не лопни от натуги. Сама знаю, што не баская. Тока и ты не красавец писаный, так шта мы с тобой ровня.

– А пошто ты тутока? – нашел в себе силы задать главный вопрос Игнатий.

– Да уж не на тя любоваться, – проворчала старуха. И буркнула: – К Марусе я. Роды примать. Знашь, поди, што на сносях она?

– Да как не знать! – радостно запричитал разноногий мутант. – Я уж не знал, куды и бечь, кого о помощи просить!

– А ко мне пошто не побег? Испужалси?..

– Дык… как-то оно… Не думал, што ты…

– Опять задыкал!.. Ладно те, уймись. Не думал он. Ишшо было бы чем…

– А как ты узнала-то? Может, Степан нашелся?.. – затаил дыхание Игнатий.

– Не нашелси, – пробурчала Матрена Ивановна. – Тока я давно про то ведала. Я ить ей ужо и обследованье проводила!.. – Старуха тихо и часто захихикала. – Што, не сказывала она про то?

Игнатий не знал, как и реагировать на слова старой ведьмы: то ли тоже захихикать, то ли промолчать, то ли сказать что-то отвлекающее… Остановился на последнем.

– Што-то снегу нонеча шибко долго нету…

– Завтра нападет, – сказала «Баба-Яга». – А чичас к Марусе пошли, помогать мне станешь.

Снегопад и впрямь начался под утро, когда измученный Игнатий, обалдевший от всего, что ему пришлось пережить и увидеть, помогая Матрене Ивановне, завалился в свою «землянку» и рухнул на лежанку ничком. Проваливаясь в сон, он успел подумать: «Пущай Снежком и Снежкой будут, коли так…»[25]

Детеныши – мальчик и девочка – родились у Маруси здоровыми и крепенькими, но были почему-то абсолютно белого цвета. Всегда ли так бывает у новорожденных «драконов», или эти двое были какими-то особенными, не знал, разумеется, никто, даже Матрена Ивановна.

* * *

Кардан после ночевки в Усовом Починке повел свое войско к Устюгу в приподнятом настроении. То, как всё гладко вышло с неожиданными помощниками-мутантами, показалось ему добрым знаком. Немного подпортил было картину один местный болтун, но потом, успокоившись, даже посмеялись со Стащуком и Цаплом над ним.

После того как хозяин города монстров обнаружил, что двое отказников, парень с горбатой девчонкой, лично знали сына и невестку Святой, все нестыковки с отправкой «лазутчиков» в Устюг уладились почти сами собой. Теперь Кардан уже точно решил, что к Пистолетцу отправится Катерина, а устанавливать и включать аппаратуру будет Цапл. Понесет же колонки с усилителем этот парень… как его там?.. Лёха. Сначала он хотел отправить и горбатую Варвару тоже, но, глянув на нее повнимательнее, понял: такая худышка-замухрышка загнется уже через полкилометра. Ничего, справятся и без нее. Сначала ведь их будет трое, так что усилитель понесет Цапл, а Лёха с Катериной – по колонке. И Резиденция Деда Мороза, как говорят, совсем рядом с собором Святой, так что Катерина почти до места и дотащит. Или не дотащит? Девчонка тоже выглядит не очень. Фильтр противогаза быстро перестал действовать, да и в защитном костюме она всё время быть не могла. Поэтому за месяцы, проведенные в Лузе, она сполна почувствовала на себе действие радиации: повыпадали волосы, лицо и тело покрылись язвочками – пусть пока и не в том масштабе, что у «настоящих» мутантов. Девушка сдала и сама по себе: похудела, осунулась… Нет, рисковать всё же не стоило. Но кто тогда понесет вторую колонку? Можно, конечно, обойтись одной, но одна – это и меньшая в два раза громкость, и, самое главное, вдвое меньшая надежность.

Задумавшись, Кардан, как обычно, принялся черкать карандашом в блокноте. Тут-то и пришла к нему нужная мысль. Ведь откуда Лёха с Варварой знали родственников Святой? Да потому, что невестка главной храмовницы проводила в здешний деревнях какой-то ликбез. Но ведь это значило, что кто-то еще из местных «диких» мог посещать эти уроки, а значит, тоже лично общался с этой самой Александрой, которая, кстати, если верить слухам, перебралась в Устюг из Лузы. Маловероятно, конечно, но если это так, побеседовать с ней будет весьма интересно. А пока…

Кардан вызвал к себе Стащука и велел опросить всех «диких»: кто из них ходил на уроки к невестке Святой.

– Только ты так спрашивай, – добавил он, – чтобы они не боялись признаться. Чтобы поняли: за это их не накажут.

И вскоре Андрей Стащук привел такого человека. Им оказался молодой кособокий мутант по имени Николай. У него был настолько длинный и мясистый нос, что казалось: парень прилепил к лицу что-то вроде баклажана, для смеху. Вот только «баклажан» всё время подтекал, и Николай им нещадно шмыгал.

– Дык енто, как ево… – заморгал мутант, повторно услышав вопрос. – Сказывал я ужо ентому, – кивнул он на Стащука.

– А теперь мне скажи, – терпеливо произнес Кардан.

– А што сказывать? – шмыгнул носом парень. – Што я Александру Вячеславовну знаю и мужа еённого – тож? Али токо про Александру? Али про мужа тож?

– Учила она тебя, говоришь? – скрипнул зубами хозяин города монстров.

– Дык да, учила. Про енто тож сказывать?

– «Про енто» можешь не сказывать.

– Пошто?..

– По то, что хреново она тебя учила! – всё-таки вдарил Кардан кулаком по столу.

Это, как ни странно, возымело некоторое действие. По крайней мере, Николай больше не нес ереси. То есть, он вообще больше ничего не говорил – стоял, бледный, и только кивал так, что нос его дергался.

А Кардан отдавал приказы ему, а еще – длинному, лупоглазому, похожему на птицу незнакомому парню, молодой, тоже незнакомой девахе, местному Лёхе, да еще Варьке – девчонке из его родной деревни, Смолинской Выставки.

– Всем всё понятно? – закончив речь, обвел их взглядом предводитель. – Сейчас вас накормят – и пойдете, чтобы в Устюг попасть ночью. И вот еще что… Если не сделаете того, что велено – вот она, – ткнул он в Варьку пальцем, – будет убита. А еще будет убита, – перевел он взгляд на молодую деваху, – твоя мама. – Деваха вздрогнула и побледнела, а главарь уже смотрел на лупоглазого парня: – А на тебя, Серёжа, я просто в очередной раз надеюсь. Не подведи, ладно?

– Не подведу, – кивнул тот.

– И за этими приглядывай. А если остановят, говори, как обсуждали: «дракон» упал, мы с Катериной разбились, нас долго выхаживали деревенские, а теперь идем назад к Александре и Глебу, а с нами – их ученики… В общем, знаешь. Самим «ученикам» старайся меньше давать рот открывать, особенно этому, – мотнул он головой на Николая, сверкнув взглядом: – Ты понял, болтун? Будешь трепаться – язык отрежу. Или лучше прямо сейчас это сделать?

– Не надо, – попятился Николай. – Пусть он в роту́ пока лежит. Я всё одно молчать буду. Шибко-шибко буду молчать. Тока… а как я с Александрой Вячеславовной здоровкаться стану? Мужу-то ее, Глебу, я и молчком руку пожму, я с ёй-то мне што теперича делать?

– Снять штаны и бегать! – взревел предводитель.

– И што, тады Александра Вячеславовна станет думать, што я так с ею здоровкаюсь? – засомневался парень. – Вот што-то я чую, што как бы и нет. Как бы она может и не скумекать об ентом… А пуще всего я боюся, что ентого не скумекает муж ее, Глеб. Как бы он мне-ка тады чего другого не пожал, а то и вовсе не оторвал.

– О-о!.. – схватился за голову Кардан. – Я всё-таки отрежу ему язык. Нет, я его оторву! С корнем вырву – и ему же скормлю!

– Без языка – что с него толку? – пришел на выручку начавшему оседать на пол Николаю пучеглазый парень. – Пусть мелет. Может, даже и к лучшему: запудрит патрулю мозги так, что нас быстрей пропустят, лишь бы его не слушать.

Кардан какое-то время молчал, переваривая услышанное, а потом, неожиданно для себя, заливисто грохнул. Захохотал и верный Стащук, а вскоре, сначала несмело, а потом уже и не сдерживаясь, подключился к смеющимся Цапл.

В общем, утром хозяин города монстров вывел свое войско в приподнятом настроении. И до места встречи с саночниками, до которого было менее двадцати километров, дошли споро, часов за шесть, так что прибыли как раз в обеденное время. Разожгли, как и договаривались, сигнальный костер для саночников: небольшой, под берегом. Из Устюга его заметить не должны были, далековато, да и нет прямой видимости. Кроме специально приставленного человека – поддерживать огонь, – никому больше Кардан подходить к костру не разрешил, чтобы ненароком не заслонили, когда будет нужно. Да и нечего у костра рассиживаться, расслаблятся – в бой идти скоро! Но перекусить не просто разрешил, а даже приказал, и опять по той же причине – скоро наступать, а для этого нужны силы. Оставалось надеяться, что саночники не заставят себя долго ждать.

Но еще до их прибытия случилось нечто, что всё-таки сильно подпортило настроение хозяину города монстров. Когда бойцы перекусили, Кардан велел всем быть наготове. А чтобы не терять времени даром, приказал еще раз проверить оружие, амуницию – всё должно быть в полном порядке. Подозвал он и рыбака Валерия Степанова по прозвищу Герасим.

– Руби жердь, – сказал он ему, – и крепи череп. Дальше пойдешь с ним впереди отряда.

Степанов быстро справился с поручением, благо лес был за спиной, и найти подходящее деревце не составило труда. Срубив и ошкурив жердь, Герасим припасенными заранее веревками прочно привязал к ее более тонкому концу череп «птеродактиля». Поднял, проверяя, как всё будет выглядеть. Находившиеся рядом бойцы одобрительно загудели. Послышались возгласы:

– О! Теперь мы точно всех порвем!..

– Мы – монстры из Лузы!..

– Устюжане в портки наложат!..

– Герасим, не боись, мы тебя прикроем!..

– Герасиму теперь чего бояться? Он теперь и сам – дракон!

Не надо было им про дракона. Накаркали. Все смотрели на Степанова, а потому проглядели приближение со стороны леса черного пятнышка в небе. Глаза подняли, когда их сверху накрыла тень. Это был «дракон» – настоящий, живой! И он взревел так, что у всех заложило уши. А потому, наверное, не вдруг и отреагировали – не сразу услышали крики предводителя:

– Стреляйте, мать вашу! Стреляйте! Стреляйте!..

А когда опомнились и принялись стрелять, «птеродактиль» был уже высоко. Он летел в сторону Устюга, унося в когтях символ бесстрашного войска – драконий череп.

Кардан подскочил к Герасиму с таким перекошенным лицом, что рыбак его не сразу узнал. А когда до него дошло, кто перед ним, – приготовился к смерти. Даже глаза закрыл. А его «рыбья» губа отвисла еще больше, обнажив редкие черные зубы.

Предводитель выдернул у него из рук пустую жердь и принялся охаживать ею бедолагу – по спине, бокам, опустил ее с размаху на голову… Тут жердь вырвалась из ладоней Кардана, упала в снег, и хозяин города монстров продолжил избивать Степанова кулаками. К счастью для последнего, драчун из предводителя был неважный, но рыбак мимикой и стонами изо всех сил показывал, насколько ему больно. При этом он так и не открыл глаз, и Кардан, влепив ему кулаком по носу – наконец-то и впрямь болезненно, – заорал:

– Ты чего жмуришься?! Чего жмуришься, а?.. Сейчас ведь навсегда зажмуришься, падла!

Предводитель сунул руку за пазуху и выдернул из ножен свой знаменитый тесак. Герасим как раз открыл глаза и, увидев занесенное над ним широкое блестящее лезвие, упал на колени:

– Не надо! Прошу! Пощади!.. Мне никак… Мне было никак!..

– Что тебе было никак?! – продолжал орать Кардан, размахивая тесаком. – Ты не мог просто опустить свою палку?! Ты должен был охранять этот долбаный череп сильнее, чем свой! А коли не смог – твой пойдет на замену…

С этими словами хозяин города монстров широко размахнулся и рубанул Герасиму по шее. Отрубить рыбаку голову он этим ударом не смог, но фонтанирующая из глубокой раны кровь вмиг окрасила снег слева от Степанова алым. Постояв на коленях еще пару секунд, тело мужчины завалилось вперед.

Пошел снег, будто небеса, ужаснувшись этой картине, поспешили накрыть ее белой простыней, а скорее, саваном.

Кардан, тоже забрызганный кровью, вытер тесак об одежду покойника, но убирать не стал – обернулся к стоящим сзади, замершим ледяными статуями людям:

– Кто следующий?! Кто мне скажет, что это было, и кто объяснит, почему оно улетело, а не валяется тут, истыканное стрелами? На хрена мне такие бойцы, которые не пошевелятся, даже когда им насрут на голову?!..

Предводитель в полной тишине – такой, что, кажется, стал слышен шорох падающих с неба снежинок – оттянул полу, воткнул тесак в ножны и застегнул пальто.

– Я буду казнить каждого, кто струсит или будет щелкать клювом, увидев врага. А сейчас я еще раз спрашиваю: что это было? Кто там ходил на разведку вместе с этим? – кивнул он на припорошенный свежим снегом труп.

Вперед вышел другой рыбак – тот самый Карась, что привез осенью вместе с Герасимом злополучный череп. Пожилой мутант для чего-то снял шапку, обнажив лысую, покрытую коростами голову, словно приготовившись к тому, что и ее сейчас «снимут».

– Не серчай, Кардан, – скрипучим, простуженным голосом обратился он к предводителю. – Тока ведь мы тебе говорили с Валеркой… – Карась на мгновенье запнулся, дернув взглядом на труп. – Мы говорили, что видели двух «драконов». Один, что поболе – видать, Степан был. А что поменьше – вот, она, думаю, и прилетала сейчас.

– Она? – двинул бровями Кардан. – Ты что, даже сиськи разглядеть успел?

– Нет… Только думаю, что парой-то они не зря летали.

– Мы с Тамарой ходим парой, – сказал предводитель. – Санитары мы с Тамарой. – Потом сплюнул и крикнул: – На реку не забываем смотреть! Если пропустим саночников, я вам такую санитарию устрою! Кровью умоетесь.

Рыбак вжал голову в плечи, но продолжал стоять.

– А ты чего застыл?! – рявкнул на него Кардан.

– Герасима прикопать бы. А то звери… Можно?

Хозяин города монстров набрал в грудь воздуха, но, против ожидания, орать не стал. Выдохнул, сплюнул и махнул рукой:

– Делай. Возьми кого-нибудь в помощь, скажи, что я велел. Но если до отхода не успеете – ваши проблемы.

Карась благодарно кивнул и повернулся уже, чтобы уйти, но Кардан вдруг бросил ему в спину:

– А почему он – Герасим? Тебе бы так зваться-то.

– Так он поначалу меня так и звал, – обернулся Герасимов. – Мне не нравилось, не откликался я. А потом мы рыбачили как-то, и к нам волчонок подбежал, кроха совсем. Валерка его хвать за шкирку – и в воду сунул. Держал так, пока тот дергаться не перестал. Вот я и скажи: «Это ты Герасим-то, а не я». Он, правда, не понял, к чему это, книжек не читывал, а прозвище прижилось.

– Туда ему и дорога, значит, – поморщился предводитель. – Иди, копай!

Глава 22

Роковые слова

К Устюгу группа «диверсантов» подошла, как и было задумано, ночью. Катерина надела противогаз. Смысла в нем как в средстве защиты теперь, разумеется, не было, но так оставалась бо́льшая вероятность при встрече с патрулем сойти за свою. Хотя, если совсем уж честно, девушка надела его скорее из-за желания скрыть свои язвы. Она не представляла, что будет делать, если столкнется с Венчиком… Нет-нет, с ним она повстречаться не должна, ведь ее цель – Резиденция Деда Мороза, встреча с Пистолетцем. Иначе… Иначе Кардан убьет маму, в этом не стоит сомневаться. Правда, перед уходом, когда она выпросила у предводителя лузян пять минут на прощание с ней – на всякий случай, ведь кто знает, что будет, – мама сказала: «Делай, что должно, не думай обо мне; я всё равно уже свое отжила, а ты должна жить, а не мучиться». Что имела в виду мама под этим «делай, что должно»? То, что приказал Кардан, или то, что велит сердце? Скорее, второе, ведь мучиться она будет, если продолжит оставаться, по сути, рабыней «хозяина города монстров». Да и предав своих, более счастливой она точно не станет. Но тогда умрет мама, а разве от этого она, Катерина, не будет мучиться? Будет, да еще как! Но мама не зря намекнула, что она свое отжила. Ее и без того подкошенное радиацией здоровье в плену у Кардана еще более пошатнулось. Мама напоминала собою тень, привидение. Страшное, бородатое, с ввалившимися, окруженными чернотой глазами. Сколько ей осталось: полгода, пару месяцев, а может, недель?.. Не лучше ли будет для самой мамы, чтобы эта полужизнь-полусуществование поскорее закончилась?.. «Делай, что должно». И что же ей делать? Наверное, и правда стоит пойти к Святой, рассказать ей обо всём, предупредить… Только вот этот крючконосый лупоглазый гад всё время за ней приглядывает, будто слышит ее мысли! А ведь это из-за него она стала такой – уродливой, с облезлыми волосами… Так хочется придушить его, сдавить горло, чтобы эти птичьи глаза насовсем выскочили из орбит!

* * *

Мысли Лёхи в целом походили на Катины. Он думал о том, как предупредить Сашу и Глеба о грозящей им опасности. О других устюжанах он не думал. Он даже ловил себя на мысли, что, в общем-то, Борис был прав: жители Великого Устюга заслужили войну. За то, как насылали на них отряды карателей, убивающих за малейшую провинность; за то, что в принципе – что храмовники, что морозовцы – относились к «диким» мутантам как к грязи, не считая их за людей; наконец, за погибшую Олюшку-Заюшку… Но Саша и Глеб были хорошими. Они искренне желали «диким» добра. В общем-то, и тот парнишка, Венчик, что прилетал последний раз, тоже показался неплохим человеком. Может, были и еще хорошие? Наверняка были. А вот были ли хорошие среди тех, кто пришел с этим страшным, жестоким Карданом? Скорее всего, вряд ли. Ведь устюжане не делали им никакого зла, а они всё равно мечтают их убить.

И что теперь делать? Если он пойдет к Саше и Глебу, то Кардан убьет Варвару… Вспомнив о девушке, Лёха почувствовал внутри приятное тепло. Что же это? Неужто влюбился?.. А как же Олюшка? Хотя… Олюшки больше нет. Скорее всего, она бы и сама хотела, чтобы Лёха был счастлив. Конечно, хотела бы. Ведь Олюшка была доброй и славной. Они даже чем-то похожи с Варей. Наверное, как раз этой своей добротой, которой так мало вокруг. И если Варвару тоже убьют, то в этом будет его прямая вина. Сможет ли он пережить такое?.. Но если он не предупредит устюжан, то погибнет куда больше людей – плохих и хороших. И даже тогда неясно, что станет с Варварой. Вряд ли Кардан просто так отпустит на волю тех, кто против него. Нет, надо идти к Саше и Глебу. Они – умные, они что-нибудь придумают! Тогда никто не погибнет, кроме, может быть, самых плохих, вроде Кардана или этого Цапла, которого сам же Лёха когда-то и приютил, да и в Устюг его послал, тупица безмозглая! А теперь, вон, тот идет, оглядывается на него – как бы не сбежал. Или опасается, как бы на него не накинулся?.. А ведь придется с ним что-то делать, просто так он никого никуда не отпустит.

Непонятно еще с этой девчонкой, которая идет впереди. Она из Устюга, храмовница. Но хорошая или плохая – не ясно. Хотя Кардан ей тоже пригрозил наказанием за непослушание. Смертью матери. Значит, девушка против лузян. Если как-то ей намекнуть, что он надумал… Пусть не поможет, но хоть не мешает. И остается еще Николай из Смолинской Выставки. Парень простой, глуповатый даже. Но ведь вызвался зачем-то идти с лузянами на Устюг. Может, и впрямь только по дурости? Ведь Сашу с Глебом он тоже должен уважать, они его учили, относились, как к человеку… Надо с ним поговорить, пока Цапл и девчонка, Катерина, чуть вперед оторвались.

– Николай, – поравнявшись с выставчанином, тихо сказал, не поворачивая головы, Лёха. – Ты пошто в войско к лузянам пошел?

– Дык… это… Все пошли, вот и я пошел, – удивленно глянул на него парень.

– Ты тише говори и не крути головой, – зашипел Лёха. – Не надо, штобы Цапл слышал.

– А чо?

– А то. Слушай, ведь это плохо – людей убивать.

– У-уу! Шибко не баско.

– А ведь лузяне идут в Устюг, штоб убивать. Ты не уразумел это, што ли? И Александру убьют, и Глеба. Ишшо и тебя самого заставят это сделать.

– Я не стану! – замотал головой Николай. – Пошто мне-ка их убивать?

– Тихо ты!.. – вновь зашипел Лёха. – И коли ты никого убивать не хошь, то надо Глебу с Сашкой сказать, што лузяне идут.

– А как?..

– Вот и я пока што не знаю, как. Но коли я придумаю, то ты мне тока не мешай, ладно? А ишшо, мож, и помочь придется, Цапла как-то надо бы…

– Убить?..

– Ты ж не хошь убивать! Да и я – не шибко. Потому – отвлечь хотя бы. Кады на место придем, ты, коли я закашляю, ему молоть што-нить начни.

– Што молоть-то?

– Да хошь што, тока не про меня, не про то, што я удумал.

– А што ты удумал?

– Да ништо пока!

– А про што мне-ка тады молоть-то нельзя?

– Тьфу на тебя! Про меня ничо нельзя! Про погоду мели; про то, што в лесу растет, да кто там бегает; про то, какой ты шибко умный, читать умеешь…

– Эй, вы там! – обернулся Цапл. – Чего разгалделись? Мы в город уже вошли, патрули тут. Вякнет еще кто – в зуб дам.

А Лёхе больше и не нужно было галдеть. Вот только бы еще с Катериной словечком перемолвиться. Но это было пока невозможно.

* * *

Про патрулей Цапл сказал – и будто накаркал. Невдалеке послышались приглушенные голоса двух человек. Вышла из-за облаков на четверть ущербная луна, стало почти светло. Во всяком случае, достаточно, чтобы увидеть идущих по улице четырех человек. Калачев отчаянно замахал рукой своим спутникам, а потом ткнул в полуразваленный – без крыши и одной стены – бревенчатый дом. Затем он подкрался к этим развалинам и скрылся за одной из уцелевших стен. Лёха с Николаем последовали за ним. Катерина тоже сделала в ту сторону пару шагов, а потом остановилась.

Ее посетила на первый взгляд дикая, но, по сути, если подумать, очень простая и логичная мысль: вот они, патрульные, храмовники, совсем рядом. Что, если не прятаться от них, а наоборот – крикнуть, позвать. Сказать, кто они такие и зачем пришли в Устюг… Нет, патрульным не обязательно знать все подробности. Нужно им просто сказать: вон там сидит гад, который тайком пробрался в Устюг и задумал против Святой… Нет, лучше и этого не говорить, а то еще сгоряча пристрелят. Нужно просто крикнуть, а потом поднять руки и, когда подойдут патрульные, кивнуть на развалины, сказать, что там еще трое, а затем велеть отвести ее к Святой с важными – и очень секретными! – известиями…

Со стороны разрушенного дома послышалось тихое злобное шипение – заволновался, гаденыш! Чуть погодя оттуда прилетел камешек и зашуршал возле ног Катерины. А девушка уже почти решилась сдаться патрулю. Она набрала в грудь воздуха, чтобы крикнуть, как вдруг услышала: «Карпухин…» Тот, кто произнес фамилию Венчика, был уже совсем близко, и Катя отступила в сторону, зашла за другую стену бревенчатой развалины. Она сделала это скорее машинально, просто ей захотелось сначала дослушать, что скажут о ее друге патрульные, а выйти к ним она успеет и позже.

– В каземате до сих пор? – совсем уже близко послышался голос второго патрульного.

– Ну да, где ему еще быть-то? – ответил первый.

– Да вроде слышал, казнить его собираются.

Катерина вздрогнула и перестала дышать. Ногти ее впились в промерзшие бревна, но ни боли, ни холода девушка не чувствовала, вся превратившись в слух.

– Да казнили бы уже, если б собирались.

– А это уж одной Святой ведомо, когда собраться. Только я и так удивлялся, что за такое Веньку этого сразу к смерти не приговорили. Всё-таки на службу плюнуть, катер угнать – это тебе не что-нибудь, а, считай, измена и дезертирство. Тут, вон, Шурка Лебедев на построение проспал – так месяц в каземате куковал. Опоздал-то всего на пять минут… А тут – сбежал! Плюс кража. Да не сапог каких-нибудь, а катера!

– Эх, жалко его… Молодой, зеленый. Он же не изменщик никакой, и сбегать насовсем не собирался. Он всё по крале своей убивался, пропала которая… Знаешь ведь – тоже из дозорных – Катька…

– Вот и доубивался. Теперь самого убьют. Святой по хрен любовь-морковь всякая. Виноват – отвечай. Да и правильно. А то пожалеешь одного – потом все начнут бегать: кто кралю спасать, кто репу сажать… Не, всё с этим Карпухиным правильно.

– Да правильно-то пра… только… тож… бывает…

Голоса удалились, слов разобрать стало невозможно. Но Катерине хватило и того, что она уже услышала.

Венчика собираются казнить! Венчика, который пошел на такое, чтобы найти ее!.. Но ведь он и правда никого не предал, не мог он никого предать, он не такой! И если всё это натворил, то лишь по глупости, по горячке, из-за… любви к ней… А Святая… Нет в ней ничего святого, если она мальчишку – хорошего, честного, доброго – убить собирается!.. Но что же делать? Как спасти Венчика?!..

Ответ пришел быстро. И снова он был простым и логичным. Нужно сделать то, для чего ее сюда и прислали: связаться с Пистолетцем, сказать, что скоро в Устюге будет войско Кардана, и чтобы морозовцы ему помогли разобраться со Святой и храмовниками. Только так можно будет спасти Венчика. Только так… Это – единственный шанс. И пусть сдохнет злобная сучка – Святая!

Подождав еще немного, Катерина прошла за ту стену, где прятались мужчины.

– Ну, чего застряли? – зло прошептала она. – Идемте скорей, нас не спать сюда послали.

* * *

Кардан пристально всматривался в даль – туда, где видна была излучина заснеженного русла Юга.

– Где же они, черти? – пробормотал он, когда сзади подбежал Сергей Гришин.

– Там… Там дед какой-то приперся.

– Какой еще дед? – развернулся Кардан. – Не Дед Мороз, я надеюсь?

– Нет, просто дед. Старый, борода длиннющая… На лыжах пришел, запыхался весь, не помер бы.

– Да и хрен с ним, если помрет, – снова уставился на реку предводитель. – Гоните его прочь, не до него сейчас.

– Так он… это… Хочу, говорит, познакомиться с хозяином города монстров.

– Вот как? – вновь повернулся Кардан к Гришину. – Ладно, давайте его сюда, пусть знакомится.

Ему и правда стало весьма интересно. Кто это вдруг захотел его увидеть? Как узнал, что идти нужно сюда? К тому же – старый дед. Не в войско же он вступить собрался?

Между тем бойцы Валенок и Зубило подвели к нему одетого в латаный-перелатаный, но всё же явно еще фабричного пошива тулуп согбенного старца. Впрочем, «подвели» – не совсем правильно. Мужчины его только сопровождали, шел старик сам, переставляя с видимым трудом широкие, тоже определенно фабричного производства – даже зеленая краска кое-где осталась – охотничьи лыжи. В руках он держал крепкую суковатую палку. Тулуп незнакомца был распахнут, и Кардан смог полюбоваться шикарной длиннющей седой бородой – и впрямь, как у настоящего, из сказок, Деда Мороза.

– Ну? – бросил он старцу.

– Будь здоров, хозяин, – хоть и запыхавшись, но четким, вовсе даже не старческим голосом сказал дед. – Я – Прокопий. А тебя как звать-величать?

– А тебе зачем? – буркнул Кардан и махнул прислушивающимся к разговору бойцам: – Гришин, Иванов, Волынцев, а вам что, заняться нечем?

Мужчин как ветром сдуло, и старик усмехнулся в бороду:

– Крут ты, Кардан, ишь, как людей вышколил – боятся, слушаются.

– Твое-то какое дело? – начал злиться предводитель. – И какого хрена придуриваешься? Спрашивал, как звать, а сам и без того знаешь.

– То прозвище, кличка, – помотал головой Прокопий. – А я у тебя имя спрашиваю.

– Тебе его знать ни к чему. Да и нет у меня больше имени. Кардан – так меня зовут. А вот ты мне скажи: на кой хрен сюда приперся?

– Хотел увидеть тебя, познакомиться. Но коли знакомиться не желаешь – так тому и быть. Тады просто спрошу: зачем на Устюг идешь? Ты ж – хозяин города монстров, а ить в Устюге-то люди. Хорошие ли, плохие – тока люди, не монстры. Совладаешь ли с имя́?

– Да какое твое дело?! – вскипел Кардан. – Кто ты вообще такой?

– Человек. Много пожил, много видывал. И много, и многих. И мне вот завсегда интересно было: пошто человек вот именно так делает, а не эдак? И пущай бы тока сам по себе, а вот когда за других что-то решает, чужими жизнями играет…

– Я никем не играю, заткнись, старик! Или тебя заткнуть?

– Ну, заткнешь – и чо? Вопрос-то мой всё одно останется.

– Какой еще вопрос, о чем ты? Иди-ка ты отсюда, пока я еще добрый!

– Ты не добрый. И дело затеял недоброе. А теперича вижу – и бестолковое. Людей положишь, сам ляжешь, а Устюг тебе не взять.

– Хорошо, – перестав вдруг злиться, нахохлился Кардан. – Если ты такой умный, скажи, почему?

– Для началу ты на мой вопрос ответь: зачем на Устюг идешь?

– Ты мне умнее казался. Зачем на города с войском ходят? Чтобы захватить. И я не собираюсь, как ты говоришь, совладать с устюжанами. Мы их просто убьем. А потом станем жить в их городе.

– Тебе их не убить. Они в своем городе, ты правильно сказал. А свое так просто не отдают. Тем паче – они, которые сражаться умеют. Но я-то ить даже не про то… Ладно, убьешь их – возьмешь такой грех на душу, – а потом-то что? Жить в их городе… Непонятно мне. А что в своем-то не жилось? Или, как раньше говаривали, хорошо там, где нас нет?.. Тока ить не в месте дело-то, а в людях. А коли у тебя не люди, а монстры, так и Устюг городом монстров сделается. Что поменяется-то? Мож, менять-то надо не города, а людей… То бишь, то, что у них в головах. Из монстров опять людей делать. Нет? О том не думал, хозяин? Вижу, не думал. Потому как начинать-то бы с себя надо, а ты не знаешь, как. Да и знать, поди, уже не хочешь.

– Ты всё сказал, дед?.. – засопел Кардан.

– А нету боле смыслу говорить тебе что-то, – вздохнул Прокопий. – Главное, что я бы сказал: поворачивай назад, не губи народ, коли уж себя не жалко. Так не повернешь же.

– Не поверну. И знаешь, что я сейчас сделаю? Я тебя погублю. Спросишь, зачем? Отвечу: тулуп мне твой понравился. И лыжи. Видишь, отсутствием логики я не страдаю.

Старик не успел ничего на это ответить, повсюду вдруг закричали:

– Едут!

– Вон они, вон!..

– Саночники!..

Кардан круто развернулся и увидел, как из-за поворота излучины показались упряжки: видны были уже три, появилась четвертая, пятая…

– Повезло тебе, дед, – повернул он голову. – Убирайся отсюда, пока я не передумал! И вот что скажу: из ума ты выжил, мелешь всякую срань. А у меня всё получится. Не веришь? Погляди – уже получается! – Кардан увидел Стащука, подозвал его жестом. – Андрей, проводи этого чокнутого, чтобы наши не тронули.

Сам он пошел ближе к реке, куда уже стягивались бойцы его войска. И тут его торкнуло.

– Погоди!.. – остановился Кардан. – А как он узнал, что идти нужно сюда?..

– Прокопий-то? – махнул рукой туда, где за деревьями уже скрылся старец, один из местных «вольнонаемных». – Так он всё завсегда знает.

– Так прямо и всё? И не ошибся ни разу?

– Не слыхал о таком.

– А ты что, тоже всё знаешь, всё слышал?! – схватил вдруг его за грудки предводитель.

– Нет… я… – замахал руками «дикий» мутант. – Сам я не слыхивал! Я-то не из деревеньки, это Прокопий оттудова… Я тока говорю, што мужики тамошние сказывают.

– А у вас что мужики, что бабы, – отпустил бойца Кардан. – Языки, как помело.

* * *

Глеб мчался к реке, неся на руках Сашу, иначе она бы мчалась сама, а делать это в ее состоянии он жене позволить не мог. Причиной же спешки было то, что супругам доложили: над рекой возле причала мечется «птеродактиль».

Мутант сначала подумал, что это вернулся Степан, но Саша, уже набрасывая на плечи телогрейку, выкрикнула:

– Нет-нет, это Маруся! Стёпик бы там метаться не стал, он бы в центр прилетел, а Маруся боится. Бежим скорее, пока она не улетела!

Они успели. Маруся, увидев знакомые лица, круто спикировала к ним и принялась кружить над головами, со стоном выкрикивая:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и! Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-а-аа у-ф-фи-и-и-ыы!

– Что?.. – нахмурилась Саша.

– Опять о своем Стёпике убивается, – развел руками Глеб.

– Да нет, тут что-то не то. Она что-то сказать хочет. Она ведь не просто его имя выкрикивает… Погоди, как ты сказал? Убивается?.. Слушай, по-моему, она кричит, что…

Тут «птеродактильша» как раз вновь простонала:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-а-аа у-ф-фи-и-и-ыы! У-ф-фи-иии-и-ыы!..

– Она говорит, что его… убили?.. – проговорил мутант.

– Мне кажется, да. Погоди-ка… – Саша, сложив рупором ладони, крикнула: – Маруся! Ты говоришь, что Стёпика убили?!

– Ф-фа-а! Ф-фа-а! – замотала головой «птеродактильша», и на Сашину щеку упала большая горячая капля.

– Не плачь, Маруся! Маруся, не плачь! Ты ведь не можешь знать точно… Или… или ты видела?..

– Ф-фа-а-аа! – снова выдала «птерша», продолжая низко кружиться. – Ф-фа-а-аа!

Она вытянула лапы, и лишь теперь девушка заметила в когтях у Маруси что-то белое, треугольно-продолговатое, похожее на…

– Ой! – пискнула Саша. – Глебушка, у нее там что, череп?

– Очень похоже, – отозвался Глеб. – Мне не разглядеть, но, по-моему, для лошадиного слишком большой. Ты думаешь, это Степана?

– А кого еще? Маруся не дура, чтобы с лошадиным спутать. Да и там ведь, наверное, и остальные кости были… Эх, Стёпик, Стёпик… – Тут девушка тряхнула головой и вновь глянула вверх. – Ты вот что… – забормотала она, чувствуя, будто все слова разом вылетели из головы. – Тебе нельзя так в твоем положе… Ой!.. Маруся… Ты что, уже родила?

– Ф-фа-а-аа!.. – опять «сказала» Маруся, но ее тон уже был другим, не таким горестным.

– Вот хорошо-то…

– Погоди! – поднял руку Глеб. – Я что-то слышу. Что-то… Мне кажется, это мать. Но… Странно…

Саша прислушалась. Со стороны Успенского собора и впрямь доносился голос Святой. Только он был каким-то неестественным, словно кричали в пустую кастрюлю.

– Ты уж прости, Марусечка, но нам, пожалуй, нужно туда, – перебросившись с мужем тревожными взглядами, сказала девушка. – И возвращайся к деткам, как там они одни? Теперь тебе о них нужно думать. – Она шмыгнула носом и опять посмотрела на Глеба: – Бежим назад. Чует мое сердце, там что-то неладное.

Мутант опять подхватил жену на руки и бросился назад. И чем ближе подбегали они к бывшему Соборному дворищу, где находились развалины соборов Прокопия Устюжского, Иоанна Устюжского, церквей Алексия и Богоявления Господня, Архиерейского подворья, а также, наиболее сохранившийся, и сам Успенский собор, тем явственнее слышались странно звучавшие фразы Святой:

– Храмовники! Выходите наружу! Наверху можно жить, радиация нам не страшна!

Короткая пауза – и снова:

– Храмовники! Выходите наружу!

Пауза.

– Наверху можно жить, радиация нам не страшна!

После короткого молчания – опять то же самое:

– Храмовники! Выходите наружу! Наверху можно жить, радиация нам не страшна!

– Храмовники! Выходите наружу!

– Наверху можно жить, радиация нам не страшна!..

Голос по мере их приближения делался всё громче, пока не стал оглушительным. Саша, обнимавшая Глеба за плечи, приблизила губы к его уху и прокричала:

– Что это?! Как она может так громко? И она что, сошла с ума?

– Я не знаю! – крикнул в ответ мутант. – Сейчас спросим у нее самой!

Но спрашивать было не у кого… Мало того, когда Глеб подбежал ко входу в Успенский собор, голос стал слышен сразу с двух сторон, да еще отражался от уцелевших стен многочисленным эхом, так что понять, откуда говорит мать, было невозможно. Как невозможной казалась и эта ужасная громкость. Глеб знал, что раньше существовали устройства для усиления звука. Так то – раньше! Теперь-то их нет. Да если и были бы – мать что, и впрямь сошла с ума, призывая людей к такому?..

Между тем, храмовники уже толпились возле собора, растерянно озирались, пытаясь, как и Глеб, отыскать взглядом Святую. И люди всё прибывали и прибывали. А призывный голос вдруг стал затихать и неожиданно оборвался на середине слова.

В голове у мутанта щелкнуло. Постоянные повторы одних и тех же фраз, неестественная громкость, странное затухание и резкий обрыв… Как ни маловероятно, но это точно какое-то устройство, причем не только усиливающее звук, но и воспроизводящее его запись! Ведь были и такие, Глеб вспомнил рассказы старших; да он и сам имел дело с тем же ноутбуком, где тоже были записи – и не только звука, но и изображений.

Впрочем, теперь не это было главным. Самое страшное, что люди продолжали выходить на улицу без противогазов и защитных костюмов. Саша, с которой он поделился догадкой про запись, едва спустившись с его рук на землю, тут же бросилась к людям с криком:

– Назад! Все назад! Это неправда, радиация опасна!

Глеб, на мгновение замешкавшись, тоже побежал за ней. Мимоходом он зацепил взглядом две странные фигуры, испуганно прижавшиеся к стене. Это были явные мутанты, причем, судя по грубой, плохо скроенной и сшитой одежде, определенно не морозовцы. Правда, Глеб вдруг подумал, что он их точно где-то видел. Вот и один из них тоже будто узнал его – радостно вскинулся, подался вперед…

Но ни узнать, чего хочет от него эта смутно знакомая личность, ни догнать Сашу мутант не успел. Откуда-то вдруг выскочил патрульный и завопил:

– На нас напали! Все, кто может – к реке!

И тут наступил хаос.

Глава 23

Хаос

Волчара окинул свой отряд хладнокровным и, в общем-то, уже равнодушным взглядом. К неизбежной смерти он внутренне давно приготовился, а вот к выполнению задания… Что у него осталось? Девять «собачников» – у двоих сломались сани, один вместе с собакой и санями угодил в полынью, затянуло под лед. Из шести управляемых людьми волчьих упряжек вместе с той, что вел он, дошли всего две – одни сани развалились, два мутоволка посреди пути «взбунтовались», стали кидаться на «каюров», пришлось их прикончить. Из девяти «чучельных» упряжек осталось всего три – шесть не управляемых никем волков перегрызли веревки и разбежались. Итого – пятнадцать вместо двадцати семи стартовавших. И вместо двадцати пяти, как рассчитывал Кардан.

Ну так что ж, пятнадцать – это тоже не ничего. Устюг – вот он. Назад всё равно дороги нет, Кардан не пощадит, да и что теперь – скрываться всю жизнь по лесам? Нет уж, лучше умереть красиво.

– Ружья готовь! – обернувшись, крикнул Волчара. – А теперь погнали! Вперед! Никуда не сворачивать! Стрелять по моей команде!

Пятнадцать упряжек помчались к берегу. «Каюры» улюлюкали и свистели, Волчара, как и мутоволки с собаками, скалил зубы. А потом заорал:

– По Устюгу – огонь!

* * *

Андрей Тюльканов бежал вперед, к реке, во главе своего инспекционно-карательного отряда. Несмотря на то, что на город кто-то напал, а скорее, как раз поэтому, всё внутри у него пело. Наконец-то они оказались нужными! И не просто для помощи кому-то – именно они встретят опасность первыми! Ведь бойцы совсем потеряли боевой дух. Инспекционно-карательный отряд! Что они в последние месяцы инспектировали? Кого карали?.. Святая как отменила поход на «диких» мутантов, так и молчит до сих пор. А ведь обещала, говорила: «Я не собираюсь оставлять убийство наших людей безнаказанным»[26]. И что?.. Ну да ладно, сейчас мы покажем, что не зря получаем пайки.

Андрей первым выбежал на лед Сухоны. И если сани, запряженные то ли волками, то ли собаками, он видел еще издали, то теперь ему бросилось в глаза, что в летящей прямо на него упряжке сидит не человек, а набитое соломой чучело!..

Впрочем, удивлялся он недолго и сделать выводы не успел. Заряд крупной дроби, выпущенный из соседних саней – уж точно управляемых не чучелом – снес ему половину черепа.

* * *

По ведущему к казематам скудно освещенному туннелю со всех ног бежал патрульный. Достигнув цели, он какое-то время стоял, жадно глотая воздух, а потом хрипло выдавил стоявшему с автоматом охраннику:

– На нас напали!.. Выпускай всех… И сам – тоже…

– Кого выпускать? – вцепился в «калаш» охранник. – Преступников? Ты охренел, Полтораченко?

– Тебе же сказано: на нас напали! Каждый человек на счету! Шевелись, это приказ самой Святой!

– А Заумян в курсе?..

– Это ты охренел, а не я! А кто меня сюда послал?! Открывай камеры, а то сам туда сядешь!

Охранник зашевелился. Достал связку ключей, бросился к одной камере, отпер ее, перебежал к другой… Заключенных было всего двое – Тимофей Полетаев[27] и Вениамин Карпухин. Обоим грозила смертная казнь, почему охранник и засомневался поначалу. Но коли на Устюг кто-то напал, то и впрямь каждый человек дорог.

– Эй, вы, там! – прокричал патрульный в окутавший казематы полумрак. – Выходите и живо к Кудрявцеву, он скажет, что делать.

Полетаев недоуменно тряхнул светлыми вихрами, открыл уже рот, но опередил его Венчик:

– Кто такой Кудрявцев?

– Ты откуда упал, салажонок? Теперь всеми силовиками храмовников командует сын Святой Глеб Кудрявцев.

Венчик просветлел лицом. Тимофей, наоборот, насупился.

* * *

Цапл сделал свое дело. Получилось на славу, он сам не ожидал такого эффекта. А вот что делать дальше? Нет, так-то понятно, что: дожидаться Кардана и громить вместе с ним храмовников – вон они как повыскакивали, будто муравьи из муравейника, в котором веткой пошурудили. Вот только пока ждешь – тебя самого пошурудят, с такой-то мутантской рожей. Кстати, а где морозовские мутанты? Им бы сейчас в самый раз начинать действовать, брать храмовников тепленькими! Что там Катька, к своим сбежать удумала?..

Цапл решил пойти к Пистолетцу сам. В любом случае болтаться возле храмовников было опасно. Он отлепился от стены и, делая вид, что поправляет шапку, чтобы прикрыть ладонями приметное лицо, двинулся в сторону Резиденции Деда Мороза.

– Ты куды? – заволновался и дернулся было следом Николай, но Цапл раздраженно бросил:

– На кудыкину гору. Стойте, где стоите, целее будете.

Убедившись, что оба «диких» мутанта остались на месте, он быстро перешел Советский проспект и почти дошел до входа в Резиденцию, как вдруг двери распахнулись, и из здания вышли Пистолетец и Катерина. По идее, они-то и были нужны парню, но сработал инстинкт, Цапл отпрянул за угол. Почему он так сделал, он и сам не понял. Собрался уже выйти, но услышал обрывок разговора мужчины с девушкой и остался на месте.

– Вы куда? – спросила Катерина. – Разве ваши бойцы не здесь? Пора атаковать!

– Кого атаковать? Твоих друзей? Людей, с которыми ты жила все эти годы? Ты так их ненавидишь?

Вот тут-то Цапл, почуяв неладное, и затаился, продолжая слушать. К счастью, Пистолетец и Катерина на какое-то время остановились.

– Я ненавижу Святую! – крикнула девчонка. – Она хочет убить моего… парня. А вы… вы же обещали поддержку Кардану. Он сейчас придет, выводите людей!

– Кардану? Что я мог обещать какой-то железяке? Ты что-то путаешь, девочка. А насчет твоего парня… Это вон его собираются убить? Вон, гляди, на той стороне.

– Венчик! – раздался девичий вопль, и Цапл не удержался, выглянул из-за угла.

Он успел увидеть, как прямо на середине проспекта бросились в объятия друг друга Вениамин и Катерина, а потом шестипалая ладонь легла ему на шею, дернула, вывернула, скрутила… От неожиданности он упал на колени, и это позволило ему освободиться от захвата, благо вторая рука Пистолетца была беспалой и лишь скользнула по нему, не имея возможности ухватиться. А Цапл уже выхватил нож и, пятясь, принялся махать им перед собой.

– Обманул, гнида? – процедил он, с ненавистью глядя на морозовца. – Думаешь, это вам поможет? Кардан и без вас справится. Только он и вас теперь – к ногтю! Всех передавит. А я пошел его встречать. Скоро увидимся!

Отступив еще, парень развернулся, чтобы бежать, но тут в его спину что-то больно ударило, а потом раздался крик Катерины:

– Стой, сволочь, стой! Это из-за тебя я уродиной стала! Венчик, это из-за него я такая!..

Он оглянулся. Девчонка подняла еще один камень и, размахнувшись, помчалась к нему. Цапл пригнулся, выставил нож, а второй рукой прикрыл голову.

– Катя, стой! – закричал ей вслед Карпухин. – У него нож!

Дозорный догнал ее в тот момент, когда девчонка швырнула в Цапла камень. На этот раз не попала и взвыла от досады и злобы. Вениамин схватил ее, но Катерина вырвалась и снова помчалась вперед:

– Пусть нож! Мне уже всё равно! Не хочу жить уродиной! Но я успею ему глаза выцарапать!

Пистолетец тоже бросился к девчонке, но она рванула вдруг так, что ни он, ни Карпухин к ней уже не поспевали. Вот она всё ближе, ближе… Цапл занес руку с ножом. Вот осталась пара шагов. Лезвие пошло вниз… А потом резкая боль пронзила горло. Он схватился за него, выронив свой нож, и нащупал скользкую от крови рукоятку другого. Уже оседая на покрытый снегом асфальт, затягивающимся кровавой пеленой взглядом Цапл успел разглядеть застывшего с резко вытянутой вперед рукой Венчика.

* * *

– Вперед! Вперед, мои монстры! – кричал Кардан, взбираясь на заснеженный берег Сухоны. Вот он, Устюг, вот, уже перед ним! Обратной дороги нет, только вперед!

Адреналин бурлил в крови. Кардану больше не было страшно, все сомнения остались там, далеко… Да и чего ему бояться с такими отчаянными головорезами? Что там говорил старый хрыч? «Тебе их не убить»? «Они в своем городе»?..

– Не-еет!!! Теперь это мой город!!! – завопил Кардан, рванув вперед и вверх. Берег тут был не таким и высоким, до верха оставалась уже всего-то пара шагов, как вдруг прямо перед ним бухнулось что-то большое, длинное, темное, отскочило и понеслось на него, застилая свет. Последним, что он увидел, было блеснувшее солнцем море в любимом Гизель-Дере.

Пятиметровое сосновое бревно, размозжив Кардану голову, прыгая, покатилось вниз, подминая собой вопящих «монстров».

Маруся, спикировав и убедившись, что хоть как-то смогла отомстить за любимого, не дожидаясь, пока люди опомнятся и начнут по ней стрелять, быстро набрала высоту и полетела домой, к детям.

Кроме Кардана, погиб всего один человек – его верный «ординарец» Андрей Стащук по прозвищу Крыш. Еще двоим бревно сломало ноги, одному – уже в самом низу, на излете – выбило зубы, остальные пятеро или шестеро отделались ушибами.

Но главное, осознав, что они в принципе оказались обезглавленными, бойцы остановились, так и не взобравшись наверх. Сзади подпирали, но едва туда доносилось: «Кардан убит», как движение постепенно замирало, пока не прекратилось совсем. Людская масса темной змейкой, а скорее – головастиком с утолщением впереди растянулась вдоль берега в том месте, где Сухона готовилась к встрече с Северной Двиной. А вот к чему теперь готовиться им, бывшие монстры не знали.

И тут вдруг закутанная в тряпье тетка с косой в руках набросилась на замершего рядом с ней, так же непотребно одетого мужчину:

– Авдей! И што теперя?.. Взад, што ль, попремся? А ты забыл, што тебя Кардан полковником назначил? Он помер, значит, ты теперя генерал! Вот и командуй, веди нас вперед! А я тебе подсоблю, не боись. Лучше тутока сдохну, чем взад гнить возвернуся!

И она, схватив оторопевшего Авдея за руку, потащила его по берегу вверх. Взобравшись, не отпуская своего «генерала», заорала, размахивая косой:

– Эй, вы! Што застыли, как стату́и?! Вот ваш командир теперича! Авдей его имя! Он да я, Степанида, вас теперя в бой поведем! Слыхали? Уразумели? Тады вперед! На Устюг!!!

– На Устюг!.. Вперед! На Устюг!.. – сначала робко, а потом всё громче, смелее, охотнее подхватывали оживающие «монстры».

– На Устюг!!! Вперед!!! – И вот уже смешанная масса лузян и деревенских мутантов поперла по берегу вверх, перевалила за край, полилась беснующейся рекой в город.

* * *

Ушли не все. Не считая погибших Кардана, Крыша и двоих с переломанными ногами – их из чувства жалости добили, всё равно ведь замерзнут – под берегом, зарывшись в снег, остались двое. Это были братья Макар и Назар из села Кузнецово под Лузой. Воевать им за время похода и так-то уже расхотелось, а тут еще в командиры, ну-ка, выбились Авдей и Степаха из Матвеевской, которых они хорошо знали и выше себя совсем не считали. Ну, и совсем уж решил их сомнения тот факт, что войско даже не подумало хоть как-то позаботиться о бывшем предводителе и его ординарце, даже снегом не присыпали. Между тем, одежка у Кардана и Стащука по сравнению с Макаровой и Назаровой была поистине царской. Да и сколько там ее, один лишь хозяин города монстров одевался – что тебе кочан капустный!

Братья, озираясь – не остался ли кто еще, – подобрались сначала к трупу предводителя. Макар расстегнул пальто Кардана и сразу увидел тесак в ножнах. Вынул его, покрутил в руках и остался доволен. В отличие от брата, который завопил:

– Э-ээ! Пошто это ты-то ево схватил?! Мне-ка тож нравится!

– А ты глянь, што там ишшо у ево есть. Мож, пистолет спрятан! – сказал Макар и сам испугался: а вдруг и правда? Вот он тогда лоханулся-то!..

Назар встал на колени и принялся рыться за пазухой у мертвеца. Вынул карандаш, повертел в руках, отбросил в сторону. Достал блокнот, даже не стал открывать, швырнул в снег. Ничего больше не нашел и поспешно выпалил:

– Тады пальто мое!

Не дожидаясь, пока брат станет это оспаривать, он потянул пальто за левый рукав. Раздался громкий щелчок. Назар повалился на грудь трупа и замер.

– Эй! Ты чо придуриваешься? – фыркнул Макар. – Што, всево ево забрать хошь? Хрен те в харю!

Брат лежал неподвижно. Кроме того, Макар вдруг заметил, что, несмотря на мороз, отсутствует пар от дыхания.

– А ну, не дури! – испуганно крикнул он, пытаясь перевернуть Назара.

Но сделать это не получалось, казалось, что труп держит его за грудки левой рукой. Макар от ужаса покрылся потом, но всё же продолжал дергать брата. Наконец тот повалился на спину, а рука Кардана упала рядом. И лишь теперь Макар увидел, почему он не сразу смог перевернуть Назара. Из левого рукава пальто мертвого предводителя торчало окровавленное жало больше ладони длиной. Он перевел взгляд на брата; грудь того, как раз там, где сердце, была залита кровью.

Издав вопль, Макар вскочил на ноги. Что же это?! Даже мертвый, Кардан смертью наказывает за непослушание!.. Нет-нет, он всё понял, брат расплатился за них обоих!

Макар взлетел на берег столь быстро, будто Кардан дал ему пинка. Размахивая тесаком, он бросился вслед уходящему войску:

– Стойте! Подождите меня!

Он пробежал мимо сидящей в снегу бородатой женщины, но даже не стал останавливаться, наоборот, припустил еще сильнее. Ведь он не какая-то баба, он – мужик, он – герой!

– Подождите меня! Я тоже на У-у-устюг!!!

Налетевший ветерок зашелестел листочками лежащего в сугробе блокнота. Схемы, наброски, рисунки, какие-то записи… Вот опять стало тихо. Блокнот остался распахнут там, где его в последний раз касался карандаш хозяина. На странице было всего четыре строчки:

Зачем это надо?

Не знаю. Наградой

И смерть хороша

Мудака Кардаша.

* * *

Порыв беснующегося войска оказался настолько силен, что первые заслоны храмовников, встретившиеся лишь через полкилометра от берега, были сметены подобно соломенным куклам. Правда, они представляли собой небольшие, по три-четыре человека, разрозненные группы, успевшие добежать сюда от центра города, но зато вооруженные автоматами. Пострелять они, конечно, успели, и когда наступающий поток унесся дальше, на окровавленном снегу остались трупы не только храмовников, но и пары-тройки десятков кардановцев, или, точнее, уже авдеевцев, а если совсем уже правильно, то как бы даже степаховцев.

Чем ближе к центру, тем заслоны устюжан становились плотнее, но войско захватчиков, хоть и утратив скорость, а также всё больше редея, продолжало движение.

Защитники города не могли противостоять этой полной дикой энергии массе. Они гибли десятками, вскоре счет перевалил и за сотню. И гибли пока одни только храмовники. Пистолетец сумел убедить с полсотни морозовцев встать вместе с ними на защиту Устюга. Остальные или были категорически против того, чтобы помогать людям Святой, или, и таких было большинство, пребывали в нерешительности, чего-то выжидали. Но и тех, кто согласился сражаться, Пистолетец пока не отправлял навстречу врагу. Во-первых, у них было всего пять автоматов на всех плюс пистолет у Пистолетца (забирая его из сейфа Деда Мороза, он невольно отметил получившийся каламбур). Но у наступающих, по словам Катерины, тоже почти не было огнестрельного оружия, так что «во-первых» было так себе аргументом. А вот во-вторых… Во-вторых, Пистолетец нутром чуял, что враг дойдет досюда, до Соборного дворища, до Резиденции Деда Мороза. И, возможно, а скорее всего, даже наверняка, защитников к тому времени останется немного, и его люди ох как в этот момент пригодятся. Да и у них самих будет дополнительный стимул стать последней преградой на пути врага. Как говорится, «ни шагу назад, за спиной…» – ну, и далее по контексту.

И вот тут опьяненные смертоносным и, как уже всем им казалось, победным продвижением по Устюгу завоеватели допустили большой промах. Они стали поджигать деревянные дома. Для чего? Зачем? Смысла в этом не было совершенно никакого, скорее наоборот – им тоже стал мешать дым. Но самое главное, чего поджигатели не предвидели, да, наверное, по незнанию местных реалий и предвидеть не могли (а тот, кто, возможно, смог бы это просчитать, считал сейчас мертвым взглядом облака в небе), – что в домах на поверхности города жили мутанты, морозовцы. Это и стало последней каплей для еще сомневающихся, и заставило даже почти всех изначальных противников встать на сторону защитников города.

Не беда, что у них не было огнестрельного оружия – главным их оружием стала ненависть. С кольями, железными прутьями, а то и просто с голыми руками они поперли навстречу врагу, и чаши весов впервые за время битвы заколебались, выровнялись, но явного перевеса за устюжанами так всё еще и не получалось.

* * *

Катерина сидела за развалинами стены неподалеку от входа в Успенский собор. Пробегавший мимо взъерошенный Глеб крикнул ей, что все безоружные должны спрятаться внутри, но девушка мотнула головой и показала мутанту зажатый в руке булыжник: вот, мол, мое оружие. Прятаться она не собиралась. Ее переполняла жажда мщения – распирало изнутри так, что трудно было дышать. Катерина мечтала: вот появится из-за угла ненавистный Кардан – и она ему влепит камнем между глаз. Влепит так, что там третий глаз появится. И пусть ее потом убивают лузяне, казнят устюжане – ей уже всё равно. Потому что мамы наверняка больше нет, да и ей самой жить уродиной, без Венчика, не хочется.

Тут-то Венчик из-за угла и выпрыгнул. От неожиданности девушка чуть не залепила в него камнем.

– Эй-эй! – пригнулся парень. – Осторожней, это я. На вот, держи!

Венчик протянул Катерине автомат. В другой руке он тоже держал «калаш». От парня пахло дымом.

– Откуда это? – невольно вырвалось у Кати.

– Сбегал к горящим районам. Там много наших… убитых. Я собрал, сколько смог унести. Еще три Глебу отдал.

– Еще пойдешь?

– Нет. Эти сволочи близко уже. Будем тут отбиваться. Ты как?

– А ты не видишь, как я? Да? Не видишь?! – закричала Катерина. – Чего ты уселся тут? Пожалел уродину? Проваливай отсюда!

– Никуда я не пойду, – спокойно ответил Венчик. – Здесь место удобное, проспект хорошо просматривается, много с тобой гадов положим. И никакая ты не уродина. Для меня ты вообще лучше всех. Была и есть. И будешь.

Катерина прижалась лбом к груди парня, обняла его свободной от автомата рукой и разрыдалась. Венчик терпеливо ждал, пока успокоится любимая, не забывая при этом держать в поле зрения Советский проспект.

Отплакавшись, Катя подняла автомат, пристроила его поудобней на камнях и сказала глухо, едва слышно:

– Они маму убьют… Уже, наверное, убили. А сейчас мы́ будем их убивать.

* * *

Битва на пятачке между Резиденцией и Успенским собором была длительной и жестокой. Нападающих осталось мало, но и они подбирали автоматы убитых храмовников, поэтому пули свистели с обеих сторон. На последнем рубеже Глеб с Пистолетцем собрали все оставшиеся силы, распределив их так, что неприятель не мог беспрепятственно подойти ни с одной стороны. Но еще одну группу бойцов, остатки инспекционно-карательного отряда, Глеб отправил в обход, с задачей ударить по врагу с тыла. Для этого каждому из них он приказал выдать на два магазина патронов. Собственно, это были последние боеприпасы. Но для чего их теперь было хранить? В случае поражения они уже точно не пригодятся.

Стрельба становилась всё реже и реже с обеих сторон – и там, и там заканчивались патроны. Глеб, на лету обсудив ситуацию с Денисовым, приказал храмовникам не стрелять вообще. Теперь совсем редкими, одиночными выстрелами давали о себе знать только морозовцы. Мутант ждал, когда ударит по неприятелю с тыла посланный отряд, чтобы встретить последним огнем бегущие сюда вражеские остатки. Если только их собственных остатков хватит на это. Должно хватить. Если даже их численно меньше, их всё равно больше – хотя бы уже потому, что они защищают свой дом, потому, что им отступать некуда.

Подумав так, Глеб почувствовал внутри странную горечь. А для него самого – дом ли это? Или это только кажется домом, потому что там, сзади, внизу дожидается его победного возвращения любимая жена? А еще где-то там его мать, но от этой мысли ему ни жарко, ни холодно. Кстати, где она в самом-то деле? С самого момента нападения он ее ни разу не видел.

Стоило ему вспомнить о Святой, как она тут же и появилась. Вышла, как ни в чем не бывало, прямая, строгая, в черном своем «монашеском» платье с наброшенной на него короткой телогрейкой, в черном платке. Окинула все вокруг синеоким взглядом, сразу его увидела, подошла, остановилась в паре метров.

– Как наши дела? – спросила Святая почти равнодушно.

– Наши?.. – скрипнул зубами Глеб. – По разному, знаешь ли. А твои как?

– Да, я знаю, что ты хочешь сказать! – выставила мать, словно защищаясь, ладони. – Но меня выбил из колеи этот… мой голос. А потом… Потом я просто испугалась. Я не только руководитель, я еще и женщина. Могу я испугаться?

– Как женщина можешь, – пожал плечами мутант. – Как руководитель… как предводитель половины населения города, думаю, нет. Впрочем, не мне тебя судить. И ты бы пригнулась или подошла ко мне ближе, а то торчишь, как мишень.

– А я больше не боюсь.

– И с чего вдруг ты осмелела?

– С того, что вижу: настоящий предводитель – не я. Вот он, передо мной…

– Хватит! – резко оборвал ее Глеб. – Я делаю всё это не для того, чтобы выбиться в дамки! Сказать по-честному, я даже не Устюг защищаю.

– Сашку?.. – прищурилась Святая.

– Да, Сашу, мою жену. И мою неродившуюся дочь. А на всех меня просто не хватит.

Вдалеке затрещали выстрелы. А потом на проспект стали выбегать авдеевцы. Стреляли единицы, да и то редко, патронов больше не было. Как давно уже не было и стрел к арбалетам. Это бесполезное оружие многие повыкидывали, вооружившись палками и камнями, отчего, пыльные, черные от копоти, стали похожи на первобытных дикарей. Среди всех выделялась – с косой наперевес – грозная, непоколебимая в своей решимости идти до конца Степанида.

Глеб крикнул: «Огонь!», и храмовники стали стрелять. Лузяне и примкнувшие к ним деревенские мутанты падали, словно трава под косой. А Степаха, словно как раз потому, что и она держала в руках косу, оставалась невредимой, хоть и шла впереди.

И тут раздался крик Святой:

– Стойте!!! Прекратите стрелять!

Вряд ли из-за звуков стрельбы ее услышали многие. Но храмовница выбежала вдруг вперед и повернулась к своим, раскинув руки:

– Не стреляйте!

Стрельба понемногу затихла. Вполне возможно, еще и потому, что просто кончились патроны. А Святая, вскинув голову и не опуская рук, начала вещать:

– Не надо больше стрелять! Мы – люди, а не варвары. Видите, они уже не могут нам ответить. Так давайте же будем милосердными!

Глеб, услышав такое из уст матери, только хрюкнул. А Святая, развернувшись к замершим в смертном ожидании лузянам, простерла руки уже к ним:

– Всё кончено! Идите домой. Я вас прощаю!

– Ну, прямо Христос в юбке, – проворчал Глеб, но увидев, что мать двинулась к врагам, закричал: – Стой!..

Он бы всё равно не успел. Слишком уж быстро и решительно рванулась к Святой Степанида. Резкий взмах косой, ало блеснувшее в лучах закатного солнца, будто в предвкушении крови, лезвие…

Удар пришелся бы точно в шею. Как там очутился Денисов, Глеб просмотрел. Раскинувший руки Пистолетец будто вырос перед храмовницей, упал на нее спиной, толкая назад. Еще бы два-три сантиметра, но…

Кончик лезвия вошел ему в висок. На сей раз он спас Святую по-честному, не играя[28].

Эпилог

Из бывшего войска Кардана уцелели всего сто девяносто три человека, в том числе и Авдей, который после нелепой гибели предводителя номинально вроде бы стал «главнокомандующим». Но вот именно, что «номинально», именно, что «вроде бы», поскольку реально всеми командовала Степаха. Только в живых она, конечно, не осталась. Уже через пару мгновений после того, как ее коса пронзила голову Пистолетца, тело женщины оказалось нашпиговано свинцом.

Насчет того, что делать с пленными, спорили долго. Сменившая после покушения внезапную доброту на привычную жестокость Святая была за смертную казнь. Причем предлагала утопить вражескую когорту в полынье, чтобы не тратить на них не только патроны, которых и так практически не осталось, но даже веревки. К тому же это было бы проще и быстрей. Дед Мороз, которого тоже по настоянию Глеба позвали на совещание, высказался в духе прошлых идей Святой: простить, дескать, всех и отпустить домой с миром. Сам же Глеб был, разумеется, категорически против казни, но и отпускать пленных просто так ему казалось неправильным. Всё-таки не двадцать человек, а почти двести. Причем люди разные, и уж точно не все настолько раскаявшиеся и благородные, чтобы послушно отправиться по домам. К тому же до этого дома еще топать и топать. Слишком велик был по мнению Глеба риск, что большинство освобожденных пленников собьются в группы и начнут пакостить в Устюге – грабить, убивать… А скорее всего, основательно пополнят бандитскую группировку, с которой пока худо-бедно удавалось справляться. И теперь, с учетом собственных потерь и отсутствия патронов, такой прирост может оказаться критическим.

– И что же ты предлагаешь, нянчиться с ними? – процедила мать. – В няньки сам пойдешь или Сашу отправишь – пусть тренируется?

– Нет, – скрипнув зубами, с трудом удержался от колкости мутант. – Я предлагаю проводить их до дома.

Что интересно, эта идея пришла к нему только что, и за собой она потащила другую мысль, которую Глеб тут же отбросил как сумасбродную.

– Проводить? – даже привстала Святая. – Возьмем каждого за ручку и с песнями потопаем в Лузу? А запевалой, наверное, ты будешь? – И она пропела, весьма, между прочим, чисто и звонко:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Маме нагадить мне хочется очень!..[29]

Сумасбродная мысль Глеба теперь только окрепла. Но он снова ответил матери очень спокойно:

– Мне не хочется тебе гадить. Но и убивать людей мне тоже больше не хочется. Даже опосредованно, дав сейчас на это согласие. А проводить пленных – да, я готов. Но мне нужны будут человек десять сопровождающих. На всякий случай – вооруженных, пусть даже арбалетами.

– А еще что тебе нужно? Вертолет и миллион долларов мелкими купюрами?

– Маш, ну зачем ты так? – подал голос Дед Мороз. – Людей, если что, могу дать и я. Их, я думаю, еще и лучше воспримут.

– Да делайте вы, что хотите! – вскочила и направилась к выходу Святая. Перед дверями остановилась и бросила: – Но чтобы этих подонков в моем городе не было!

* * *

Так уж совпало, что именно в этот вечер Саша сказала вдруг мужу:

– Глебушка, я домой хочу!..

– А где ты сейчас? – не сразу понял Глеб.

– Сейчас я в гостях у твоей мамы. Ну, вот не чувствую я себя здесь дома, ты уж прости…

– Погоди, погоди, – придвинулся к жене мутант. – А домой – это куда, в Лузу?..

– Ну да, я же оттуда. А что, смотри: там же больше нет отморозков. Те, что остались – вот они, тут. Сколько их – двести, ты говорил?

– Сто девяносто три, – машинально поправил Глеб.

– Вот. А из них – половина деревенских, самих лузян – меньше сотни. Давай их с собой возьмем? Вряд ли они нам что-то сделают, не захотят снова с Устюгом ссориться. К тому же, мы можем и здешних мутантов с собой позвать, у кого дома сожгли или кому примирение с храмовниками не понравилось.

Нужно сказать, что после совместных боевых действий, особенно после гибели Пистолетца, ставшей своего рода символом единства морозовцев и храмовников, Святая с Дедом Морозом решили прекратить внутреннюю вражду. Да и глупо было бы ее продолжать – не было больше поводов для взаимной ненависти, а что-то придумывать, строить новые интриги предводительнице храмовников больше не хотелось. Она и правда сильно изменилась после недавних событий – стала еще более замкнутой, ушла в себя, будто устала от всего.

Но Глеб сейчас о матери не думал. Его давешняя, казавшаяся сумасбродной мысль таковой быть перестала. Он пристально посмотрел на супругу и тихо сказал:

– Саша, а ведь я тоже об этом сегодня думал.

– О мутантах?

– Нет. О том, чтобы нам с тобой перебраться жить в Лузу.

Саша, завизжав, бросилась Глебу на шею и принялась его целовать:

– Глебушка, Глебушка! Хороший мой, славный! Когда идем? А как же мама?

– Мама точно останется здесь, – усмехнулся мутант. – А пойдем скоро. Как раз сегодня это обсуждали с отцом и с матерью. Решили отвести домой пленных. Отец предложил дать для сопровождения морозовцев. А ты сейчас вообще здорово подсказала. Нужно бросить среди них клич: кто согласен – перебирайтесь в Лузу насовсем. С теми и идти. А тебя я в санях повезу; укутаем тебя хорошенько, я сам в сани впрягусь и отвезу тебя домой, до самого крылечка.

– Люблю тебя, – улыбнулась Саша.

– Я тоже тебя люблю.

* * *

Конечно же, Святой идея переселения Глеба и Саши не понравилась. Она устроила настоящую истерику, пытаясь выяснить, за что ее так ненавидит сын, почему он настраивает против нее невестку и какое они имеют право лишать ее возможности видеться с внуком.

Саша слушала ее, вжавшись в кресло и забывая временами дышать. Глеб же, дождавшись, когда мать подустанет и возьмет паузу, сказал, как он делал в последнее время при разговорах с ней, уверенно, но спокойно:

– Во-первых, не с внуком, а с внучкой. Во-вторых, никто тебя ничего не лишает. Приезжай в гости хоть… я не знаю… ну, раз в полгода. Летом можешь и чаще, на катере-то вообще быстро. В-третьих, Сашу я против тебя не настраиваю. Это она меня всё время пилит за то, что я тебя… Ладно, в общем, она тебя любит, но ей очень хочется домой. А в-четвертых… Кто бы говорил про мое отношение к тебе, но только не ты. Напомнить, что ты сделала со мной летом?[30] А теперь я сам хочу уйти. Твое желание, наконец, сбудется, в чем проблема-то?

– Ты теперь всю жизнь будешь меня этим попрекать? – засопела, раздувая ноздри, Святая.

– Если ты будешь заставлять меня это делать, как сейчас. Но в любом случае забуду вряд ли.

– Хорошо. Где вы там будете жить, ты подумал? Как Саша будет рожать? И как вы там будете с маленьким?.. Кстати, почему ты решил, что это будет девочка?

– Жить мы будем, где захотим, город-то почти пустой. Уж с этим, думаю, проблем точно не возникнет. Рожать Саша будет так же, как это делали миллиарды раз до нее.

– Мы Матрену Ивановну позовем, – пискнула Саша.

– Мы Матрену Ивановну позовем, – повторил за женой Глеб. – Кстати, это она и сказала про девочку. А жить мы там с маленькой будем очень хорошо и счастливо. Я всё для этого сделаю, уж поверь мне.

В итоге Святая сдалась. Да и что ей оставалось делать? Только она была категорически против того, чтобы Сашу вез Глеб.

– Ты не лошадь, у тебя может не хватить сил. И что, Саша будет замерзать посреди леса? Я попрошу, чтобы твой отец дал конную упряжку. У него есть, я знаю.

– Лошади с большими санями могут не проехать по лесу…

– Значит, поедете по реке. Я дам пару надежных людей для охраны. А эти, о которых ты так печешься, пойдут с морозовцами по лесу. Думаю, обойдутся они без твоих песен.

На том и порешили.

* * *

Конечно, Дед Мороз, он же бывший Подземный Доктор, на всё согласился: и дать лошадей с санями, и позволить желающим того морозовцам сменить место жительства, тем более что большому числу людей теперь и впрямь было негде жить, а зима – не самое лучшее время, чтобы отстраиваться. Да и противники мирного сосуществования с храмовниками тоже нашлись. В итоге переселиться в Лузу захотело семьдесят шесть человек, включая несколько женщин, поскольку были там и семейные пары, некоторые даже с детьми.

А были такие, кто попросил убежища у Деда Мороза. Первой такой «ласточкой» стала Катерина. Она и так-то возненавидела Святую за то, что та арестовала и собиралась казнить Венчика, а теперь и сама предводительница храмовников не захотела видеть среди своих «чистых» подчиненных обезображенную радиацией почти мутантку.

Собственно, таких «почти мутантов» среди храмовников вскоре обещало появиться немало – по крайней мере, три десятка из тех, кто выбежал без защиты наружу, клюнув на поддельный призыв Святой, уже слегло с признаками лучевой болезни. Однако как минимум у половины никаких симптомов пока не было. Бывший Подземный Доктор, узнав об этом факте, пообещал вспомнить былое и провести некоторые тесты, ведь он когда-то со своими людьми уже сталкивался с подобной проблемой[31].

На упомянутую же новоявленную морозовку Катерину вскоре обрушились две новости – как водится, хорошая и плохая. Хорошей была та, что нашлась ее мама, бородатая мутантка Мария. Ее, обессиленную, обнаружил патруль на пепелище одного из окраинных сгоревших домов, куда замерзающая Мария, уже почти в беспамятстве, кое-как сумела доползти. Теперь она понемногу приходила в себя, и разлучать их с дочерью больше никто не собирался. А вот вторая новость ударила девушку, словно обухом по лбу: Святая вновь арестовала Венчика, объясняя это тем, что свобода ему была предоставлена только на время военных действий, и за свои преступления он по-прежнему должен ответить. Гневные протесты Глеба, убеждавшего мать, что юный дозорный своей храбростью и самоотверженностью сполна искупил свои проступки, не возымели действия. Святая, что называется, уперлась. И на помощь, с подачи Глеба и Саши, снова пришел Дед Мороз. Он сыграл тонко, сетуя на то, что с гибелью спасшего жизнь Святой Денисова практически потерял правую руку. При этом он потрясал изуродованной трехпалой рукой перед носом бывшей жены, что явно придавало его речи драматизма.

– Я уж молчу про то, что бойцы остались без командира, из меня-то вояка, сама знаешь, как из говна – пуля, прости уж за образность. Но бойцы, ладно, не маленькие, выберут кого-нибудь. Нет, второго Пистолетца им, конечно, не найти, но…

– Не тяни, переходи ко второму пункту, – скривилась Святая.

– А второй пункт такой, что дети остались без учителя! Хорошо, я возьму на себя занятия по химии, биологии, основам медицины, но это позже, через пару лет – сейчас детей нужно обучать элементарной грамоте, привить любовь к чтению, к настоящей литературе, дать основы той же истории…

– Понимаю, куда ты клонишь, но у тебя, похоже, проблемы с памятью: Саша уходит жить в Лузу.

– А кто говорил про Сашу? Я знаю по крайней мере одного человека, которого точно бы одобрил покойный Пистолетец. Ты ведь не хочешь предать его память?

– Гена, ты сволочь! Это запрещенный прием! Хотя я всё равно не понимаю…

– Тем более. Видишь, тебе всё равно. А мне – нет. И еще одному человеку, который, между прочим, страдает, и которого, я думаю, тот, первый человек, тоже привлек бы к благородному делу просвещения…

– Заткнись! Тебя уже заносит. И я уже всё поняла. Хочешь забрать героя-дозорного? А что мне за это будет, кроме одобрения покойного Пистолетца?

– Ну, не знаю… Давай, я тебя поцелую.

– Вот только этого, пожалуйста, не надо! – замахала руками Святая.

– Тогда не поцелую. По рукам?

– Не замечала я раньше в тебе такой хитрожопости…

– Так ведь сколько лет-то прошло. А жизнь – лучший учитель. Тем более, такая, – тут Дед Мороз спохватился: – Но это для взрослых! А детям нужен настоящий учитель. Так сказать, во плоти.

Таким образом, Венчик наконец-то воссоединился со своей любимой. И он ее на самом деле любил, несмотря на появившиеся «внешние дефекты». Он их, казалось, вовсе не замечал. А Катерина, поняв окончательно, что этот парень и есть ее судьба, была настолько счастлива, что в глубине души согласилась: потеря красоты – вполне приемлемая плата за такое.

А еще, болтая как-то с любимым обо всём – обо всём, она упомянула Стёпика. Мол, как он тоскует по своей Марусе, скорей бы его освободили…

– Погоди!.. – ахнул Венчик. – Но ведь Стёпика убили! Мне рассказывали, как она прилетала сюда с его черепом, плакала…

– Да нет же, он жив! Я лично с ним прощалась, когда мы… когда лузяне пошли сюда. Он ведь хотел меня спасти – тогда, осенью, но ему перебили крылья. Собирались его в гаражах держать, но он туда не помещался. Тогда отстроили для него сараище и заперли. Кардан ждал, что Стёпик успеет выздороветь. Он, видимо, мечтал прилететь на нем в Устюг. Но с такой кормежкой, как там, наш «дракон» только похудел, а крылья так до конца и не зажили.

– Мне надо обязательно рассказать об этом Глебу, пусть поторопятся!

* * *

И Глеб поторопился. Правда, как он ни старался уложиться в один день, на сборы и утряску различных дел и вопросов всё равно ушло два. Зато на предоставленной Дедом Морозом двуконной упряжке они долетели до Лузы за семь часов (управились бы и быстрее, но лошадям, в отличие от того же катера, требовался отдых).

Когда показались первые здания, укутанная в «сто одежек» Саша высунула нос из-под пухового платка (прощальный подарок свекрови) и, подмигнув, сказала:

– Вот и твои владения, хозяин города монстров!

– Кто я? – не понял Глеб.

– Ну, как же… Кардан же называл себя хозяином города монстров. Теперь его нет, значит, это ты. Кто еще-то руководить всеми будет?

– Да я не против руководства. Только я буду именно руководителем, а не хозяином, – вот еще! И потом, где тут монстры? Ты их видишь?

Они как раз въехали в город и ехали уже по его улицам.

– Не вижу, – вздохнула Саша. – Я пока тут вообще никого не вижу. Но название было красивым. Как в книжке!

– Мы жизнь тут должны сделать красивой. Это главное.

– Тоже верно, – согласилась жена. – А еще главное – Ярославу родить. И воспитать ее хорошим человеком.

Спорить с этим Глеб даже не собирался.

– А знаешь, это так символично, – немного помолчав, сказала Саша, – начинать новую жизнь с нового года. Почти как с чистого листа.

– Погоди-ка, я совсем забыл… Ведь Новый год уже…

– Этой ночью. Может, мы зря в такой день от Деда Мороза уехали?

– Ничего, – обнял жену Глеб. – Зато Снегурочка здесь.

* * *

Стёпик, увидев их в распахнутом дверном проеме «сараища», подскочил, но, закачавшись, снова прилег. Он и правда стал очень худым, словно гигантская вобла. Но желтые его глаза-блюдца пылали, как два маленьких солнца.

– Пош-што так долго-то? Ж-жду вас-с тутока, ж-жду, умаялс-ся вес-сь!.. – тут «птеродактиль» стал очень серьезным и тихо спросил: – А Марус-ся?..

Непонятно, как и откуда она узнала… Даже если кто-то успел за это время вернуться из Устюга в Слободку, что сомнительно само по себе, то долететь до Лузы мигом у нее бы всё равно не вышло. И тем не менее, она была здесь!

Маруся пикировала вниз с начинающего темнеть, подмигивающего первыми звездами предновогоднего неба. И по пустынным улицам бывшего города монстров разносилось ликующее:

– Ш-ши-и-о-о-ф-фи-и-ыы!!!

Февраль – август 2017 г.

г. Мончегорск – п. Лазаревское

Мои дорогие читатели!

Закончился третий роман о мутанте Глебе, закрывающий собой и всю его историю. Не буду на сей раз вас долго мучить, поскольку, оставляя свои мысли в конце первых двух книг, я всё уже, в принципе, сказал. И о ксенофобии, и о том, что не бывает абсолютно белого и черного цветов, и о многом другом. Как поется в старой песне группы «Воскресение»:

О несчастных и счастливых, о добре и зле,

О лютой ненависти и святой любви.

Я думаю, вы поняли и то, что я хотел сказать конкретной историей «хозяина города монстров» – Ивана Андреевича Кардаша по кличке Кардан. Кто понял, дальше может не читать. А тем, кто не понял, слегка намекну.

Если человек счастлив, если он на своем месте, ему не нужно самоутверждаться, совершать бессмысленных, нелепых поступков. И совсем уже глупо придумывать цель ради цели, просто чтобы куда-то идти, даже если в глубине души знаешь, что этот путь – в никуда.

Пусть же ваши пути всегда ведут к настоящим, правильным целям! Будьте в этой жизни всегда на своем месте. И, конечно же, обязательно оставайтесь счастливыми!

Искренне ваш,

Андрей Буторин

Примечания

1

Николай читает роман автора «Метро 2033: Север». – Здесь и далее – прим. автора.

2

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

3

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

4

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

5

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

6

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

7

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

8

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

9

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

10

На 3,48 метра такой прыжок (разумеется, без выкладки) совершил в 1904 году американский спортсмен Рей Юри, установив при этом мировой и олимпийский рекорды.

11

Разболокаться – раздеваться. (Местный диалект)

12

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

13

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

14

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

15

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

16

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

17

Пистолетец, выдавая себя за другого человека, коверкал слова. – См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

18

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

19

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

20

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

21

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

22

См. романы автора «Мутант» и «Подземный Доктор».

23

Искаженное преподнесение события, описанного в романе автора «Мутант».

24

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

25

Привет от автора Снежке из его трилогии «Полуостров надежды».

26

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

27

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

28

То, как было дело в первый раз, описано в романе автора «Мутант».

29

Вторая строка песни советских пионеров «Взвейтесь кострами, синие ночи» (1922, музыка С. Дёшкина, слова А. Жарова) в оригинале звучит так: «Мы – пионеры, дети рабочих».

30

См. роман автора «Метро 2033: Мутант».

31

См. роман автора «Метро 2033: Подземный Доктор».

Content

Андрей Буторин
Метро 2033
Хозяин города монстров

Чужой?.. Свой? Объяснительная записка Вадима Чекунова

Пролог

Глава 1 Иван Андреевич Кардаш

Глава 2 Прерванное обучение

Глава 3 Смена власти

Глава 4 Полезная находка

Глава 5 Полезная находка – 2

Глава 6 За учителем

Глава 7 Прощупывание почвы

Глава 8 Подходящий кандидат

Глава 9 Волчара и волки

Глава 10 Нежданная гостья

Глава 11 Размышления и сомнения

Глава 12 Прибытие ученика

Глава 13 «Драконы»

Глава 14 Сплошные вопросы

Глава 15 Гордости вопреки

Глава 16 Игра Пистолетца

Глава 17 Изменение маршрута

Глава 18 Терзание и наказание

Глава 19 Выступление

Глава 20 Отказники

Глава 21 Маруся

Глава 22 Роковые слова

Глава 23 Хаос

Эпилог

Мои дорогие читатели!

Примечания